Нина Георге

Книга снов

Я посвящаю этот роман своей матери, Ютте Марианне Георге по прозвищу Юшка, более сорока восьми лет любимой Джо Широкоплечим.

Невероятная женщина, великолепная художница и с детских лет моя подруга, которая с радостью сопровождала меня в путешествиях по всем воображаемым мирам.

Мама, мы разделяем с тобой любовь к нашим отцам, к Парижу и к миру, который чуть-чуть отстоит от реальности.

НИНА ГЕОРГЕ, декабрь 2015 г.

Возможно, все мы лишь истории, которые сейчас кто-то читает.

Nina George

THE BOOK OF DREAMS

Copyright © 2016 by Nina George

Originally published as DAS TRAUMBUCH in 2016 by Droemer Knaur

All rights reserved

© А. В. Баренкова, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

День 1-й

ГЕНРИ

Я спрыгиваю.

Падение длится всего несколько секунд, но я успеваю услышать гул автомобильных моторов на Хаммерсмитском мосту – час пик; успеваю вдохнуть все запахи города, уходящей весны, росы на листьях. Затем удар, холодная вода смыкается над моей головой. Я плыву, плыву быстрее, плыву с отливным течением. Море, находящееся в пятидесяти километрах отсюда, засасывает реку. Мое тело все еще помнит океанские приливы, такое чувство, будто я никогда не уезжал от моря, хотя в последний раз плавал в водах Атлантики двадцать пять лет назад.

Вот я хватаю девочку.

Река тянет малышку за собой, хочет овладеть ею, растворить ее тело, сорвать улыбку с ее губ, забрать надежду, оставив один лишь страх, отобрать будущее у ее жизни.

Она тонет в глиняно-бурой воде.

Я ныряю, подтягиваю ее за волосы к себе. Мне удается поймать ее за худенькое, выскальзывающее из рук плечико. Хватаюсь крепче, перевожу дух от напряжения, захлебываясь водой, она соленая и ледяная.

Темза обнимает меня.

Личико со светлыми, как зимнее море, глазами приближается ко мне. Одной рукой девочка зажимает нос, как будто прыгнула с бортика бассейна в теплую хлорированную воду. А ведь она упала за борт. За борт одного из тех прогулочных кораблей, что катают туристов по Темзе от «Лондонского ока», гигантского колеса обозрения, расположенного недалеко от Биг-Бена, до Гринвича и обратно. Девочка встала на перила, забралась на предпоследнюю перекладину и подставила мордашку лучам майского солнца. Когда волна подбросила корабль, ее перекинуло вперед, через перила. Девочка даже не вскрикнула. Лишь безграничное любопытство светилось в ее взгляде.

Мы видели, как она падает. Целующаяся на Хаммерсмитском мосту парочка, нищий в поношенном смокинге и я. Нищий поднялся со своего «рабочего места» – картонки, брошенной на солнце у зеленых перил подвесного, на цепях, моста.

Он пробормотал: «О боже!» Парочка уставилась на меня. Все трое не пошевелились. Они только смотрели на меня.

И вот я перелез через зеленые кованые перила моста. Дождался, когда подо мной всплывет маленький кулек.

И спрыгнул.

Вот она смотрит на меня с таким доверием и надеждой, которых человек, подобный мне, не заслуживает. Малышка вынуждена рассчитывать только на меня.

Я приподнимаю худенькое, выскальзывающее из рук тельце. Девочка пинает меня ногами в грудь, в голову, в лицо.

Я захлебываюсь, дышу водой.

И все же мне удается вынырнуть на поверхность, и мир вновь наполняется звуками, майский ветерок ласкает мокрое лицо, волны брызжут мне в глаза. Я поворачиваюсь на спину и укладываюсь в зыбкую водную колыбель, устраиваю девочку на своей груди так, что она может свободно дышать и видеть голубое небо. Итак, Темза подхватывает нас, несет мимо кирпичных фасадов и деревянных лодок у илистого берега.

Девочка жадно хватает воздух ртом, кашляет. Ей, наверное, годика четыре или пять, я плохо разбираюсь в детях, даже в собственном ребенке. Сэмюэле. Сэме.

Ему тринадцать, и он ждет меня.

До сих пор. До сих пор ждет меня. А я так и не объявился.

Я принимаюсь напевать мелодию «La Mer»[1]. Знаменитую величественную песню о красоте моря, строчки на французском сами всплывают в памяти, хотя я не говорил на языке своей родины с восемнадцати лет. И вот теперь этот язык возвращается ко мне.

Я пою и ощущаю, как сердце девочки начинает биться все спокойнее и спокойнее, чувствую, как работают ее маленькие легкие, чувствую ее доверие сквозь тонкий слой воды и страха. Я держу ее и, лежа на спине, гребу одной рукой в направлении берега и небольшого причала. Моя одежда отяжелела от воды. Я по-лягушачьи толкаюсь ногами и орудую рукой, как однорукий бандит.

– Все будет хорошо, – шепчу я.

И Эдди в моей голове отвечает, четко, словно она произносит это прямо мне в ухо: «Генри, ты не умеешь врать. Это одна из самых сильных твоих сторон».

Эдди – лучшее, что так и не случилось в моей жизни.

Плечом я утыкаюсь в плавучую глыбу причала. Недалеко от нас лестница.

Я обхватываю девчушку и поднимаю ее.

Придерживая ее крошечные ножки, я подталкиваю малышку выше, еще выше, ей удается схватиться за что-то, и вот я больше не чувствую ее ног.

Следом и я выбираюсь из реки, беру на руки измученного ребенка, который изо всех сил старается не плакать, и бегу мимо желтых, красных и серых кирпичных домов, обратно на Хаммерсмитский мост. Девочка обеими руками обхватила меня за шею и уткнулась лицом в плечо. Она почти совсем ничего не весит и все же заметно тяжелеет, пока я бегу и думаю о том, что сейчас мне и правда нужно поторопиться, чтобы успеть к Сэму. Мне нужно к нему. Нужно. Мой сын ждет меня в школе.

Парочка все еще стоит на Хаммерсмитском мосту, прильнув друг к другу. Дамочка уставилась на меня своими огромными, блестящими от алкоголя глазами, она напоминает мне Эмми Уайнхаус – у нее такие же черные стрелки и осиное гнездо на голове. Парень не перестает повторять: «Не может быть, старик, не может быть, ты и правда вытащил ее, этого просто не может быть». На меня обращен объектив его мобильника.

– Вы только снимали или все-таки додумались позвать на помощь? – рычу я на него.

Я опускаю девочку на землю. Она не хочет отпускать меня, цепляется за шею, ее пальчики хватаются за мои мокрые волосы, соскальзывают.

Вдруг на меня наваливается слабость, и я теряю равновесие. Не могу больше держаться на ногах и валюсь на дорогу.

Девочка кричит.

Что-то большое и теплое за моим плечом. Замечаю искаженное ужасом лицо за лобовым стеклом, вижу черный, блестящий на солнце капот, который отбрасывает в сторону всю нижнюю часть моего тела.

Потом я вижу собственную тень на асфальте, которая с сумасшедшей скоростью летит мне навстречу.

Раздается звук, похожий на треск яичной скорлупы при ударе по краю фарфоровой чашки.

Боль в голове непомерная – хуже, чем резкий глубокий укол, как бывает, если враз проглотить слишком много мороженого.

Внезапно все вокруг смолкает. Я исчезаю, врастаю в землю. Погружаюсь все глубже и все быстрее, словно падаю в какой-то черный омут, скрытый под асфальтом, прямо подо мной.

Из мрачной глубины воронки что-то всматривается в меня, будто ожидая. Надо мной раскинулось небо. Оно удаляется от меня, поднимается все выше и выше.

Я вижу лицо девочки, склоненное надо мной, ее странно знакомые глаза цвета зимнего моря, которые смотрят на меня с грустью, пока я просачиваюсь в камень. Море, плещущееся в ее глазах, сливается с водами надо мной. Затем я сливаюсь с этим морем, вода заполняет меня.

Мужчины и женщины толпятся вокруг этого моря, они почти полностью закрывают от меня голубое небо.

Я слышу, о чем они думают.

Женщина за рулем до последнего старалась увернуться.

Это все свет встречных машин, он ослепил ее. Все из-за света. Она просто не заметила его.

Я думала, это пьяный, когда он рухнул на проезжую часть.

Он еще жив?

Я узнаю нищего в поношенном смокинге, который расталкивает окружившую меня толпу, и на мгновение снова замечаю небо, такое бесконечно прекрасное.

Я закрываю глаза. Немного отдохну, а потом встану и пойду дальше, приду почти вовремя. Когда будут оглашать присутствующих в День отца и сына, то до нас, до Сэма и до меня, дойдут не сразу. У него фамилия матери, он почти в самом конце списка.

Дорогой папа,

мы не знаем друг друга, и мне кажется, это нужно исправить. Если ты тоже так считаешь, приходи 18 мая на День отца и сына в школу Колет-Корт. Это школа для мальчиков, отделение школы Святого Павла, в районе Барнс, прямо на берегу Темзы. Я буду ждать тебя на улице.

Сэмюэль Ноам Валентинер

Сэм, я скоро буду. Только передохну немного.

Кто-то снова открывает мне глаза. Край моря виднеется далеко, очень далеко, далеко надо мной, и какой-то мужчина, склонившись над поглотившей меня морской воронкой, что-то кричит. На нем медицинская униформа и солнечные очки в золотой оправе. От него пахнет куревом.

Вижу свое отражение в стеклах его очков, окаймленных золотом, – свое отражение и то, как пустеет мой взгляд, как он стекленеет. Я читаю мысли санитара.

«Старик, – думает он, заглядывая в воронку, – не надо, старик, не умирай. Пожалуйста. Не умирай».

Высокий протяжный звук подводит прямую черту под моей жизнью.

Не сейчас!

Не сейчас! Еще слишком рано!

Еще слишком…

Слишком…

Протяжный звук оборачивается барабанным боем.

Я спрыгиваю.

День 15-й

СЭМ

14:35. Сэмюэль Ноам Валентинер.

Пациент: Генри М. Скиннер.

Я писал это уже четырнадцать раз.

Но каждый день приходится записываться снова, и каждый день миссис Уолкер протягивает мне черную планшетку с бланком, на котором я печатными буквами фиксирую время, свое имя и имя пациента, к которому пришел.

Строчкой выше стоит Эд Томлин. Эд Томлин тоже навещает моего отца, всегда за несколько часов до меня, пока я в школе. Кто это?

– Я уже был здесь вчера, – говорю я миссис Уолкер.

– Знаю, милый.

Женщина в приемном покое Веллингтонской больницы лжет. Она не узнает меня. Ложь имеет свое звучание, она белее по сравнению с обычным голосом. На бейдже над ее левой грудью красуется ее имя, напечатанное большими буквами: ШЕЙЛА УОЛКЕР. Она называет меня «милый», потому что не знает моего имени. Англичане – они такие, ненавидят говорить друг другу правду в лицо, считают это грубостью.

Шейлу Уолкер тяготят тени прошлых лет, я это вижу, потому что вижу подобное при взгляде на большинство людей. У одних этот груз велик, у других – меньше, у детей его вовсе нет. Если человека мучают тени прошлого, то это значит, что он родом из таких стран, как Сирия или Афганистан, и тени прошлого растут с ним.

Миссис Уолкер часто приходилось грустить. И теперь она не замечает настоящего, потому что все еще думает о прошлом. Именно поэтому я для нее всего лишь какой-то парень в школьной форме, с жутким ломающимся голосом. Она смотрит на меня и видит, возможно, пляж и свою пустую руку, которую больше некому держать.

А ведь я был тут и вчера, и позавчера. И позапозавчера. И одиннадцать дней назад. Я прогуливаю то один, то другой урок, до обеда, после обеда, сегодня это французский у мадам Люпьон. Скотт сказал, что нужно распределить мои пропуски между всеми предметами, чтобы они не так сильно бросались в глаза.

Скотт Макмиллан – настоящий специалист. По прогулам, по поиску всякой всячины в «Гугле», по разным вещам, которыми больше никто не занимается. И помимо всего прочего, по шахматам, рисованию и коллекционированию выговоров. В общем, во всем.

Ему тринадцать, его IQ 152 балла, он может подделать любой незнакомый почерк, и у него богатый отец, который его ненавидит. Мой IQ составляет всего 148 баллов, поэтому он «гений», а я «почти гений», или, как выразился бы Скотт: «Moi – le Brainman[2], а toi, mon ami[3], специалист-всезнайка». У Скотта le Brainman сейчас французский период, который начался после того, как он освоил китайский и какой-то щелкающий африканский язык.

Мне тоже тринадцать, я синестетик, «синни-идиот обыкновенный», как кое-кто называет меня в школе, и мой отец уже две недели лежит в искусственной коме. Это своего рода длительный наркоз, с тем лишь исключением, что в мозгу у него маленькие аспираторы-отсосы, которые должны снижать давление, еще один аппарат дышит за него, и еще один охлаждает его кровь, и еще один за него ест и ходит в туалет. Сегодня его должны разбудить.

В школе никто не знает, что мой отец в коме, – никто, кроме Скотта. Это потому, что никто не знает, что Стив, муж моей матери, не мой отец. Никто, кроме Скотта. А он как-то сказал мне: «Старик, ты и глазом не успеешь моргнуть, как превратишься в самого интересного парня школы, пусть и на одну лишь золотую неделю. Подумай хорошенько, хочешь ли ты отказаться от такого шанса. Это ведь звездный час в жизни любого парня: вмиг стать самым загадочным типом в школе. Стоит попробовать хотя бы из-за девчонок». В действительности он так не считает. Да и девчонок в нашей школе нет.

Скотт и я – единственные тринадцатилетние из Колет-Корт, которых приняли в Менсу[4]. Скотт называет это сообщество людей с высоким коэффициентом интеллекта «сборищем слабоматиков». Мама говорит, что мне стоит гордиться собой, ведь я один из всего двух несовершеннолетних среди девятисот «молодых интеллектуалов» в Англии, но гордиться по чужой указке – все равно что жевать наждачную бумагу.

Если мама узнает, что я тут…

Возможно, она отдаст меня на усыновление. Возможно, никогда больше не заговорит со мной. Возможно, отправит в интернат. Не знаю.

– Спасибо, милый. – Голос Шейлы Уолкер обретает привычный цвет, когда она забирает планшетку с бланком со стойки и вносит мое имя в компьютер. Ее длинные ногти решительно стучат по клавиатуре в зеленом тоне.

– Тебе на второй, Сэмюэль Ноам Валентинер, – произносит она так, будто я этого не знаю.

На втором этаже отделение интенсивной терапии для пациентов, которые живут в тишине и одиночестве. Потому они сюда и поступают. В Веллингтонскую больницу, отделение неврологии. В Лондонский центр по изучению мозга. Что-то вроде НАСА среди неврологических отделений.

Шейла Уолкер протягивает мне план формата А4, абсолютно такой же, как вчера и позавчера. Она уверенно обводит красным маркером то место на плане, где мы находимся, и то место, куда мне нужно попасть, и показывает самый короткий путь из точки А в точку В.

– Лучше всего тебе сразу поехать на том лифте до второго этажа, Сэмюэль Ноам.

Миссис Уолкер с таким же успехом могла бы работать в лондонской подземке.

– Кенсингтон – направо, прободение кишечника – прямо, морг – у автоматов с напитками, налево. Хорошего дня вам, мистер Сэмюэль Ноам Валентинер.

– Вам того же, мэм, – отвечаю я, но она уже и думать обо мне забыла.

В первый день со мной все же пришла мама. В ожидании лифта она сказала:

– Мы ничем не обязаны твоему отцу, понимаешь? Ничем. Мы пришли лишь затем…

– Я понимаю, – перебил я ее. – Ты не хочешь его видеть. Ты дала себе обещание.

– Как так? – спросила она через какое-то время раздраженно. – Как это ты все всегда понимаешь, Сэм? Ты еще слишком юн для подобных вещей! – Она протягивает мне план. – Извини, но все, что связано с твоим отцом, просто сводит меня с ума. Это какой-то кошмар, Сэм.

Ей не понравилось, что я втайне от нее спросил отца, не придет ли он в Колет-Корт на День отца и сына. «Проси не проси – его все равно не будет», – сказала она.

В тот момент ее голос переполнил меня, он походил на аромат розмарина в дождливую погоду, такой печальный, приглушенный. Я чувствовал, как она любит меня в эту секунду, я понял это по тому, что вдруг смог дышать, дышать по-настоящему, словно на вершине самой высокой в мире горы. Влажный комок, который я обычно чувствую в груди, исчез.

Порой моя любовь к маме ощущается так сильно, что я желаю своей смерти, ведь тогда она наконец-то смогла бы стать счастливой. Тогда у нее были бы только муж Стив и мой маленький братишка Малкольм. Они стали бы настоящей семьей, в которой есть отец, мать и ребенок, а не такой, в которой имеется отец, мать, ребенок и еще какой-то тип, который никогда не смотрит другим в глаза, читает слишком много научной фантастики и рожден от человека, которого она терпеть не может.

– Послушай, давай я побуду у него, сколько захочу, но один. Подождешь меня в кафе? – предложил я.

Она обняла меня. Я чувствовал, как сильно ей хотелось бы согласиться и как сильно она этого стыдилась.

Моя мама не всегда была такой. Давным-давно она работала фотографом и ездила на войну. Тогда она ничего не боялась, ничего и никого. Но потом что-то случилось – я у нее случился, стал ее несчастным случаем, – и все изменилось. Сейчас она старается идти по жизни как можно неприметнее, будто хочет избежать внимания к себе со стороны несчастья.

– Ну пожалуйста, – прошу я. – Мне уже почти четырнадцать. Я уже не ребенок, maman[5].

В конце концов мама пошла в кафе, а я один отправился на второй этаж, к человеку, который является моим отцом, потому что однажды ночью, которую мама называет «неприятным моментом», она переспала с ним. Она никогда не рассказывала мне, где и почему это произошло.

Шейла Уолкер не смотрит мне вслед, когда я иду к лифту и поднимаюсь на второй этаж. В первую очередь мне нужно надеть халат поверх школьной формы, продезинфицировать руки до локтей и натянуть овальную белую маску, закрывающую рот и нос.

Отделение интенсивной терапии Центра по изучению головного мозга похоже на большой, хорошо освещенный склад. Вдоль трех длинных стен – А, В и С – стоят кровати, и на потолке установлены крепления для шторок, чтобы можно было каждую кровать отделить голубыми шторками. Посередине зала возвышается платформа, на ней стол с компьютерными мониторами, за ними сидят врачи, они смотрят в мониторы или звонят по телефону. У каждого пациента свой санитар или своя сестра. Все смахивает на склад людей, к тому же пациенты в коме вместо имен обозначены буквами и цифрами: «А3 – снижение глюкозы», «В9 – возбужден». Они перестали быть реальными.

Мой отец среди этих нереальностей числится под номером С7.

В первый день его череп был побрит справа и украшен оранжево-красным йодным пятном. Широкие белые лейкопластыри удерживали на лице трубки дыхательного аппарата, кожа казалась синей, и зеленой, и фиолетовой. Цвета ночи, силы, сна. Когда я зашел в палату первый раз, я будто проглотил комок из вязкого, текучего бетона, который с каждым вздохом все затвердевал в животе. Этот бетонный шар с тех пор я так в животе и таскаю.

Я уже говорил, что я синни-идиот. Воспринимаю мир иначе, чем другие. Я вижу звуки, голоса и музыку цветными. Метро в Лондоне звучит серо-синим цветом, как седельная сумка с множеством ножей. Голос у моей мамы мягкий, тонкая пелена над замерзшим озером, он фиолетовый. У моего голоса сейчас вообще нет цвета. Когда мне страшно, он становится светло-желтым. Когда я разговариваю, он светло-голубой, как ползунки. Он ломается, и я предпочел бы молчать до тех пор, пока это не закончится.

Голоса людей, которые знают, кто они и на что способны, имеют зеленый цвет. Темно-зеленые голоса, величественные и спокойные, как старый мудрый лес.

Я и числа вижу цветными. Восьмерка – зеленая, четверка – желтая, пятерка – синяя. Буквы – настоящие личности. «Р» агрессивная, «с» коварная, а «к» – скрытая расистка. «Ц» всегда готова помочь, а «ф» – настоящая дива. «Г» сильная и честная.

Заходя в помещение, я чувствую, какие эмоции здесь чаще всего испытывают. Если тени сгущаются так плотно, как над миссис Уолкер, я ощущаю, как тяжело на сердце у человека. У меня просто не получается смотреть людям в глаза. В них столько всего, и многого я не могу понять. Порой мне страшно: я вижу, когда они умрут. Такое со мной случалось, например, когда я смотрел в глаза кастеляну Колет-Корт или нашей соседке, миссис Логан.

Раньше синестезию называли патологическим состоянием. Патологической застенчивостью, патологической чувствительностью, а для семьи все это – настоящее испытание. Такие дети постоянно орут, чуть что – плачут и вообще ведут себя странно.

Взрослыми они зачастую оказываются в пограничных состояниях или превращаются в полных шизофреников, страдают депрессиями, многие кончают жизнь самоубийством, потому что не могут больше выносить этот мир и то, как они его видят. Гиперчувствительные плаксы.

Если бы против этого имелась таблетка, я проглотил бы ее не задумываясь.

Когда я в первый раз проходил по залу нереальных, мне показалось, что их души источают свойственные им цвета. Вот так я вижу мир и с удовольствием отрекся бы от этой способности.

И вот я увидел этого мужчину на койке С7 и почувствовал… Совсем ничего.

Это было странно.

Такого со мной еще не случалось.

Но это правда: незнакомый мужчина лежал спиной на алюминиевой каталке, неподвижно. Вокруг него плотно сгустились тени. Лунные цвета. Глаза его были закрыты, и он ничего не источал.

Это «ничего» на какой-то странный, прохладный манер успокоило меня. Я осторожно присел на край койки.

По-прежнему ничего.

Мне стало легче. Если я ничего не чувствую, значит должен перестать скучать по отцу и мне не придется постоянно думать о нем, искать его везде и всюду. Значит, не нужно будет приходить сюда снова. Значит, мама будет довольна.

Но тут я увидел скубиду.

Скубиду изменил все.

Мой отец носил на запястье правой руки плетеный браслетик. Он был темно-синий, светло-голубой и оранжевый.

Я сделал его два года назад и подарил ему. По почте. Мама сказала, что он все равно никогда на наденет его. Сразу выбросит в мусорку.

Я поверил ей, как обычно, пусть даже и надеялся на противоположное. В конце концов поверил, что мой отец – именно тот человек, которого она всегда описывала. Грубый, эгоистичный, беспечный. Но вот он носит мой браслет. Носит дурацкий пластиковый детский браслетик в трех моих любимых цветах – ночи, моря и летнего утра.

Он его носит.

Не знаю, как долго я там просидел, пялясь на резиновый браслетик, эту дешевую поделку, которая все изменила. Знаю лишь, что глава отделения доктор Фосс – «Зови меня просто Фосси, дружок!» – подошел ко мне, положил руку мне на плечо и сказал британским гнусавым говором, что отцу повезло. Его череп пробит, но мозг уже не страдает от отека и кора больших полушарий едва ли повреждена.

Совершенно случайно мимо проходил Бог, который прорычал: «Валентинер, не верь ни единому слову мишки Фосси. Мы еще разок-другой прооперируем твоего отца, а потом посмотрим, насколько напортачили».

Бога зовут доктор Джон Сол, у него светлые волосы, широкие, как у гребца, плечи и бакенбарды, поэтому он похож на викинга; он глава НАСА, то есть Лондонского центра по изучению мозга. Когда он входит в зал отделения интенсивной терапии, где лежат нереальные, все санитары и все врачи женского пола смотрят на него, затаив дыхание. Его окутывает, словно невидимый плащ, серебристая прохлада. Все они верят, что он творит чудеса. Между собой называют его Богом, потому что он знает все. Даже то, что его прозвали Богом. А доктор Фосс, который носит зеленые вельветовые брюки, носки цвета карри, фиолетовые рубашки в мелкую клеточку и клубные подтяжки, – это его Дух Святой, он стрижется как Джон Клиз[6], каждый день после обеда пьет чай по полчаса и играет в викторину на своем смартфоне с обложкой в шотландскую клетку.

Вечером, после первого визита в больницу, я общался по скайпу со Скоттом, пока моя мама и ее муж Стив тихонько занимались сексом. Мой братишка Малкольм боялся, что ему снова приснится кошмар, и хотел во что бы то ни стало остаться у меня в комнате. Когда он уснул, это было, словно его душа скользнула в темноту по длинной-длинной лестнице. Я слышал ее шаги. Но по сравнению с моим отцом он был близко, совсем близко от поверхности, так что его можно было ощущать. Я рассказал Скотту о том, что отец «ушел». Скотт сидел на толчке. На вилле у Макмиллансов туалетов больше, чем комнат в таунхаусе моей матушки Марифранс. Мы живем в районе Патни. Скотт – в Вестминстере. Патни – это часы «Своч». Вестминстер – «Ролекс».

Мы загуглили «черепно-мозговая травма», «искусственная кома» и «кора головного мозга». Вернее, даже так: Скотт гуглил, а я пялился в темноту и вслушивался в его стремительное топтание по клавишам и глубокое дыхание Малкольма. Я думал о Скуби-Ду. И о том, что не могу почувствовать отца сквозь плотный ковер наркотических средств.

– Ого, у Михаэля Шумахера тоже была искусственная кома и черепно-мозговая травма, – зачитал Скотт. – Если люди сразу не умирают от этого, то…

– Заткнись.

Если не произносить вслух, то ничего и не произойдет. Нельзя такому произойти. Не сейчас. Не так.

– Ясное дело, ты не хочешь ничего слушать. Но ты должен. Или хочешь, чтобы тебе в лицо врали? Они всегда нам врут, во-первых, потому, что мы дети, и, во-вторых, потому, что мы уже не дети. – Скотт перевел дыхание. – Итак, слушай – говорит Brainman. В коре головного мозга хранятся все сведения о личности человека. Если они повреждены, всё – ты овощ. Или полный псих. Возможно, твой отец очнется и станет психом, ни с того ни с сего начнет буйствовать. Или убьет себя. Или тебя. Или будет считать себя кем-то другим. Некоторые возвращаются с того света и начинают вытворять всякую всячину.

– Всякую всячину?

– Да, видят ауру, там, говорят по-тибетски или подслушивают чужие мысли.

Я ему не сказал, что тоже обладаю по крайней мере двумя способностями из трех.

Скотт снова что-то вбил в «Гугл», бормоча себе под нос:

– Ага, ты должен дать ему руку. Если он ее сожмет, значит он все еще тут.

Малкольм со вздохом повернулся в своей кроватке. Его-то я чувствовал очень хорошо, хотя он спал и видел сны. А вот отец… Он где-то по ту сторону снов.

– А где же ему еще быть? – спросил я Скотта.

– В отъезде, – пробормотал он вместо ответа. – Я как раз наткнулся на форум людей, которые были в коме, видели Бога и все такое.

– Все такое? Кого же еще, интересно? Элвиса?

Мы засмеялись, потом в скайпо-туалете Скотта загорелся свет, и он сказал: «Вот черт, отец!» – и отключился. Я остался сидеть в темноте за своим письменным столом.

Если он сожмет твою руку, значит он все еще тут.

Нужно выяснить, тут ли еще мой отец. Нужно.

Когда у матери с ее мужем закончился половой акт, она пошла в комнату Малкольма, чтобы пожелать ему спокойной ночи, как делала каждый вечер. Не нашла его и постучала ко мне, отнесла спящего братишку в кровать и потом снова зашла ко мне.

– Сэм, я не подпишу тебе разрешение на неограниченное посещение. Я не хочу, чтобы ты постоянно ходил в больницу. Тебе нужно сосредоточиться на экзаменах, слышишь? Это сейчас самое важное. Если через две-три недели тебе захочется еще раз зайти к отцу, хорошо, мы обсудим это.

Мама платит без малого девятнадцать тысяч фунтов в год, чтобы я учился в Колет-Корт. Я виноват в том, что у нее мало денег, и в том, что она несчастлива. Но я думал только о Скуби-Ду и сказал: «Хорошо».

– Твой отец никогда не беспокоился о тебе. Совершенно не обязательно и тебе сейчас беспокоиться о нем. Может, это звучит жестоко, Сэм, но я говорю так, чтобы защитить тебя, понимаешь? Иначе ты еще больше разочаруешься.

– Хорошо, – повторил я.

А что еще можно было ей ответить? Я наконец-то знал, где мой отец. На койке под номером С7. Знал, что он носит мой браслет. Она ошиблась в нем.

Или все же ошибался я?

Как бы там ни было, я знал, что непременно пойду к нему снова.

Чтобы сжать ему руку. И сжимать ее до тех пор, пока однажды он не пожмет мою в ответ.

Но я не рассказал маме о своих планах, в первый раз утаил от нее нечто действительно важное.

И не в последний.

На второй день Скотт притащил в школу целую пачку распечаток о травмах головного мозга.

– Почти все бредят, когда выходят из искусственной комы, – объяснил он мне во время большой перемены, которую мы проводили не в школьной столовой, а за актовым залом, на тщательно ухоженной площадке для хоккея на траве, принадлежавшей гимназии Святого Павла. Когда закончатся экзамены и мы будем в числе лучших, то тоже станем гимназистами-паулинерами. Все они делают хорошую карьеру, по крайней мере так утверждают их матери. И все парни уже с шестнадцати лет прекрасно знают, что они будут изучать и чем хотят заниматься до конца дней своих.

Нет на свете ничего, что в данный момент интересовало бы меня меньше этого.

– Бред – это полная жесть. Галлюцинации и кошмары, перестаешь понимать, кто ты такой, кто эти люди, которые тебя окружают. Твой отец вполне может принять тебя за орка. Или синни-идиота какого-то.

– Да лизни мне…

– Прямо здесь? Что о нас подумают, mon ami?

Я промолчал. Впервые меня не рассмешила шутка Скотта. Он внимательно посмотрел на меня поверх своих новых, похожих на прямоугольные стеклоблоки очков, которые он с недавних пор начал носить. Добровольно. Чтобы выглядеть как ботаник.

– Ты же знаешь, все это ради девчонок.

Которых в Колет-Корт нет.

– Когда снова пойдешь к нему, Сэм?

Я пожал плечами.

– Мама не хочет.

Скотт теребил три волосинки на подбородке, которые он тщетно пытался превратить в бороду.

– Она бесится оттого, что он тебе нравится, mon copain?[7] Ревность. Мой папаша тоже ревнует. Его бесит, что мама меня любит. Типичная проблема всех без исключения отцов при появлении первенца, – напыщенно произнес Скотт.

То, что он хочет изучать психологию, Скотт знает уже с девяти лет и регулярно ходит к психотерапевту недалеко от церкви Святого Иоанна, на гербе которой красуется единорог. Основные темы его занятий – психозы и соматика. Сейчас он разглядывал группу старших паулинеров, которым разрешали не носить форму, им позволялось надевать, что они хотели, главное, чтобы в костюме присутствовали пиджак, выглаженная рубашка, галстук, а брюки должны прикрывать лодыжки. Они задержались в дверях.

– А где произошел несчастный случай, Валентинер?

– На Хаммерсмитском мосту, – ответил я, – вчера рано утром.

И когда мы вот так остановились, то мне, высокоодаренному идиоту, наконец кое-что стало ясно. Гениям всегда требуется чуть больше времени, чтобы осознать простые вещи, мы жалкие и абсолютно несовместимые с реальностью создания.

– Merde[8], Валентинер. Это же в двух шагах отсюда. В двух, черт побери, шагах! Все это приключилось с твоим отцом, когда…

Скотт замолчал.

Да. И это значило…

Мой отец направлялся ко мне.

Он бы пришел.

Он бы пришел!

Счастье вспыхнуло внутри ослепительно ярко, но сияло лишь до тех пор, пока вина, словно гром среди ясного неба, не обрушилась на мою голову тяжелым камнем. И снова, и снова.

Не отправь я тот мейл, он никогда не оказался бы на мосту. Не попроси я его прийти, сейчас он не лежал бы в больнице, полумертвый. Если бы я…

– Валентинер, – обратился ко мне Скотт.

Я не смог ему ответить.

– Валентинер! Что бы ты там сейчас себе ни думал, сначала посмотри на это, а потом думай снова!

Скотт протянул мне свой смартфон. Он примерно в пятьдесят три раза дороже моего, и на нем проигрывался ролик с YouTube, снятый дрожащей рукой на мобильник, – Скотт только что просмотрел его. И не только он, а еще два с половиной миллиона человек. Назывался ролик «A Real Hero» – «Настоящий герой».

Мужчина плыл по Темзе. Снимавший приблизил картинку, и стало видно, как этот человек нырнул и спустя некоторое время появился на поверхности с каким-то мокрым свертком в руках. Только когда мужчина добрался до берега, стало ясно, что он вытащил девочку. Он донес ребенка до Хаммерсмитского моста. Камера дернулась, когда мужчина подошел ближе и сказал: «Вы только снимали или все-таки додумались позвать на помощь?»

Четырьмя секундами позже мужчину сбивает машина.

Ролик обрывается.

Тот мужчина – мой отец.

– Твой отец – крутой чувак, – сухо прокомментировал Скотт. – Тебе нужно сказать ему об этом как-нибудь.

Свет, счастье, которые так внезапно пронзили мое сердце, наполнив его теплотой и симпатией, померкли после слов Скотта.

Горячее желание рассказать вот этому живому отцу все, о чем я думал, рассказать ему о том, кто я, обернулось отчаянием, когда я подумал о неподвижно лежащем человеке, в которого он превратился. Неподвижном и отстраненном от этого мира.

Я медленно вытащил разрешение, которое мама не хотела подписывать, и показал Скотту фото ее кредитки, обратную сторону которой, с подписью, я тайком сфотографировал утром. Просто на всякий случай. Я не собирался использовать ее.

До этого самого момента. До этого ролика.

– Получится?

– Пф, – фыркнул Скотт, забрал у меня мобильник, разрешение и вытащил ручку.

Итак, сегодня утром я натер глаза песком и разыграл перед учительницей французского, мадам Люпьон, приступ аллергии. Потом с дико красными, чешущимися и слезящимися глазами я отправился в Веллингтонскую больницу.

В метро на меня никто не обратил внимания. В лондонской подземке не принято разговаривать, и никто здесь ни на кого не смотрит. Все ведут себя так, будто едут в полном одиночестве, даже если их лицом впечатывают в подмышку рядом стоящего человека. Воздух там, в принципе, в семьдесят три раза хуже, чем на поверхности.

Шейла Уолкер тоже не обратила ни малейшего внимания на мои глаза. Они горят.

Доктор Сол как раз приклеивает бумажку на стену комнаты ожидания в интенсивной терапии. На ней написано: «Это неврологическая клиника, а не клуб по интересам, поэтому пейте чай тихо и не разговаривайте».

Я стараюсь проскользнуть мимо Бога незамеченным.

– Стоять, Валентинер. Что с глазами? – громко спрашивает он не оборачиваясь. Он аккуратно закрепляет последний уголок объявления. У него сильные руки и пальцы никогда не дрожат.

– У меня, это, аллергия, сэр.

– Неужели? У меня тоже. На обманщиков, Валентинер.

– Может быть, это из-за… песка? – предположил я осторожно и на всякий случай добавил подобострастное «сэр».

Бог обернулся ко мне. Один глаз у него голубой, а другой – зеленый. Правый голубой – холодный, левый зеленый – теплый. Глазами этого викинга с золотистой бородой смотрят на меня два разных человека.

– Песок, значит. Понятно. У тебя такой вид, будто ты спал, уткнувшись лицом в ящик с песком. Ослепнуть хочешь? Нет? Слышал что-нибудь о нейронавигации?

– Нет, сэр, – мямлю я в ответ.

– Тогда пойдем, – бурчит он и ведет меня за собой, в демонстрационный зал этажом выше, где стоит магнитно-резонансный томограф. Позволь представить – Монстр, – говорит доктор Сол. – Функциональный магнитно-резонансный томограф, измеряет активность головного мозга. Чертова махина обошлась нам в два миллиона фунтов и считается английским телепатом. Она такая хитрая, что мы ее почти не понимаем.

Он указывает мне на стул и командует:

– Садись! Запрокинь голову и смотри вверх!

Потом закапывает мне в глаза какие-то капли, которые уменьшают жжение.

Я вдруг совершенно четко осознаю, что Бог очень часто чувствует себя одиноким. Доктор Сол гасит свет и включает проектор. Вся стена в один миг начинает пестреть снимками головного мозга. Темнота явно идет на пользу моим глазам.

Доктор Сол медленно, почти лаская, проводит рукой по изображениям на стене.

– Вот тут невероятная аневризма, которую мы устраним. Мы войдем через бедренную артерию и будем продвигаться до самой аневризмы. А теперь посмотри-ка сюда – основательная гемангиобластома, устроилась тут, как горошина в стручке.

Его голос меняется, когда он проводит пальцами по контурам головного мозга, которые проецируются на стену. От черного – к светло-зеленому и розовому. Бог любит мозги.

– Тебе доводилось заглядывать кому-нибудь в душу, Валентинер?

Он переключается на микроскопический снимок головного мозга.

– Это оба полушария, ракурс со стороны спинного мозга и шейного отдела, представь, что ты начинаешь с затылка, поднимаешься по тоннелю мозгового ствола до самого конца и заглядываешь сквозь мозжечок в центр головного мозга. В центр всего человеческого.

Он увеличивает картинку до тех пор, пока она не занимает всю стену. Похоже на собор. Вены – несущие арки, извилины – высокие арочные своды. Картина прекрасна. Прекрасна и очень необычна.

– Храм мыслей, – шепчу я.

Бог смотрит на меня своими двуцветными глазами. Смотрит так, будто до этих слов я был для него из нереальных, придатком С7. А теперь вот стал настоящим.

Взгляд его холодного глаза теплеет.

Потом он медленно кивает.

– Точно, Сэмюэль, – повторяет он тихо. – Мозг – это храм мыслей.

Он резко включает свет и снова становится белокурым викингом с бычьим лбом и могучими плечами.

– Хорошо. Ты, верно, задаешься вопросом, умрет ли твой отец, да?

Бог и правда ничего не боится, даже задавать такие страшные вопросы.

Он берет маркер и ставит большую жирную точку на белой доске.

– Это бодрствование, ясно? – Он пишет «бодр» на черной точке, а вокруг нее рисует пять концентрических кругов. Снаружи, на внешней стороне последнего круга он пишет «смерть» – сверху, снизу и по сторонам.

В зонах, постепенно расходящихся от точки бодрствования, он пишет «измененное состояние сознания», «сон», «потеря сознания», «кома», «смерть мозга».

Маркер скрипит по доске.

– На краю смерти есть разные формы жизни, – объясняет Бог. Он указывает на зону под названием «кома», берет маркер красного цвета и добавляет три пункта. – Глубокая кома, умеренная и легкая. А вот тут, Сэм, ближе к центру, – Сол заштриховал области сна и потери сознания, – тут гораздо ближе к бодрствованию, именно в этих областях сейчас твой отец. Понимаешь? Ближе к жизни, чем к смерти. Уловил?

Я кивнул. Заметил ли Бог, что он описывает потерю сознания и кому, будто это места, а не состояния?

Доктор Сол небрежно бросает маркеры на стол.

– Маленький совет, – рычит он, когда мы выходим, – в следующий раз вместо песка бери зубную пасту.

Пока я возвращаюсь к лифту, чтобы спуститься на второй этаж, я не перестаю думать о том, что расскажу сегодня отцу. Может быть, о модели Сола. Об этом мире кругов.

Интересно, видят ли сны люди, которые уже за зоной сна? И отличается ли искусственная кома, вызванная лекарствами, от настоящей? Понимает ли человек в коме, что он в коме? Когда я сплю, я не знаю, что сплю. Может быть, кома – это разновидность жизни без осознания, что ты не живешь? Как в фильме «Матрица»?

В последние несколько дней у меня порой появлялось ощущение, что я чувствую своего отца. В нем возникало беспокойство. Словно он – и об этих мыслях я ни за что не расскажу Скотту – бредет в лабиринте из тьмы и страха и пытается найти дорогу назад, в реальность. Сейчас я понимаю, что, возможно, так и есть. Если бодрствование, сон и кома – это не состояния, а места, то мой отец где-то между этими пространствами.

Или мирами. Зонами, которые все темнее по мере продвижения к смерти.

Пока я жду лифт, представляю себе эти миры как огромные подземные темницы.

Они располагаются друг над другом, как диски, и становятся все непостижимее по мере удаления от точки бодрствования. Никто не знает, как все выглядит у самых пределов. Возможно, совсем иначе. Возможно, кома – никакая не зона тьмы. Возможно, в коме все выглядит так же, как в жизни, в зоне бодрствования? Где я сижу и жду, когда отец сожмет мне руку. Чтобы он хоть раз приблизился к точке бодрствования, пройдя через все лабиринты, пространства и сумраки. По лестницам и коридорам, которые внезапно откроются перед ним в тумане медикаментозных грез и снов и за доли секунды выведут на поверхность, минуя все промежуточные зоны между бодрствованием и смертью.

Если он сожмет мою руку, значит он все еще тут.

– Я тут, Сэм, тут… даже если я где-то в другом месте. Я возвращаюсь.

Но он до сих пор так и не пожал мою руку. Ни после первой операции, ни после второй, когда они залатали его разорвавшуюся селезенку и вставили спицы в сломанную руку, ни спустя десять дней.

Может, сегодня?

ЭДДИ

– У вас сегодня раздраженный вид, миссис Томлин.

– Я не раздражена, доктор Фосс.

– Конечно-конечно. Простите.

– Я в ярости невероятной. Чувствуете разницу?

– Само собой разумеется, миссис Томлин. – Доктор Фосс продолжает источать любезность, словно дворецкий, угощающий чаем. И тем не менее я слышу, как становлюсь все громче. Внутри меня все кричит от страха, я будто подстреленный зверь.

– Вы хоть что-то делаете? Или просто оставили его помирать, ведь иначе он выльется вам в копеечку?

Я вижу лицо доктора Фосса в зеркале, он всегда стоит позади. В помещении с кафельным полом и ярким освещением, где я ежедневно на протяжении четырнадцати дней надеваю и снимаю стерильный халат, дезинфицирую руки до локтей и натягиваю овальную белую маску, закрывающую рот и нос. Доктор Фосс едва заметно сжимает губы и опускает глаза. Я задела его.

Слава богу. В каком-то смысле я благодарна за то, что в английских больницах еще остались люди, которых можно задеть. У тех, кого можно задеть, есть чувства, а у кого есть чувства, тот умеет сочувствовать.

– Простите. Обычно я не такая. Надеюсь…

Доктор Фосс улыбается из любезности, повторяет «конечно-конечно» и помогает мне завязать сине-зеленый халат для посетителей. Судя по тому, как он стоит, ходит и выполняет свою работу, он мог бы стать высокообразованным камердинером королевы или благородным, хорошо воспитанным шпионом. Он из той редкой породы джентльменов, которые во время кораблекрушения будут, не теряя мужества, стоять на палубе тонущего судна до тех пор, пока женщины и дети не окажутся в полной безопасности.

Он даже по-джентльменски поправил мне на затылке резинку от защитной повязки. Осторожно, словно я вот-вот взорвусь.

Локтем нажимаю на дозатор на кафельной стене и растираю дезинфицирующий гель по рукам. Они дрожат. Загорелые руки, вымазанные чернилами, дрожат, словно крылья.

– Будьте снисходительны к себе, – говорит он мягко.

Ну конечно, именно этого мне и не хватает. Никогда не бываю к себе снисходительной. По большей части я себя даже не люблю. Я еще раз с силой нажимаю на дозатор, лишь бы не смотреть на Фосса.

– Каждому пациенту нужен человек, который верит в него. Верьте в мистера Скиннера, миссис Томлин! Если у него будет веский повод проснуться, то…

Я хочу спросить Фосса, из какой подборки пожеланий взял он эту банальщину. Хочу выпалить ему в лицо, что я для мистера Скиннера не являюсь веским поводом, во всяком случае достаточно веским. Два года назад Генри красноречиво дал мне это понять, когда закончились наши отношения, длившиеся без малого три года, в которых все шло наперекосяк, которые постоянно ставились на паузу, когда я порой месяцами не видела его. Он дал мне понять, что я не та женщина, рядом с которой он хотел быть до конца своих дней.

Тогда я впервые сказала Генри: «Я люблю тебя, мне нужен только ты, сейчас и навеки, в этой жизни и во всех последующих».

А он ответил: «А я тебя нет».

И свет померк.

Я только-только перестала стыдиться.

Только-только перестала скучать по нему.

Только-только обуздала эту тоску, для которой нет слов, нет логического объяснения.

Только-только начала рассматривать возможность другой жизни, с другим мужчиной! И вот Генри насильно катапультируется назад, в мои дни, мои ночи, мысли и чувства.

Когда я услышала, как полицейский произносит его имя: «Вам знаком Генри Мало Скиннер?» – в моей голове тут же всплыли три воспоминания.

Тепло его гладкой кожи, тяжесть его тела.

Ночь на пляже, зеленые метеориты в небе, и как мы рассказывали друг другу о нашем детстве.

И выражение его лица, когда он уходил.

То, что Генри отметил меня в своем телефоне и на вклеенной в заграничный паспорт бумажке как контактное лицо «в экстренных случаях» и даже составил на мое имя «распоряжение пациента»[9], стало для меня такой же неожиданностью, как и звонок из полиции, раздавшийся пятнадцать дней назад. Двое служащих – стеснительный толстяк и беспокойная рыжая дама – были несколько сбиты с толку, когда я объяснила им, что не являюсь ни спутницей жизни Генри, ни его невестой, ни даже кузиной. И что видела его последний раз около двух лет назад. Второго января 2014 года, примерно без четверти девять.

– Я люблю тебя, мне нужен только ты, сейчас и навеки, в этой жизни и во всех последующих.

– А я тебя нет.

После этой фразы я дала ему пощечину и выставила вон.

– Убирайся! – кричала я, но в действительности хотела сказать: «Останься!» – Убирайся! – орала я, но внутри умоляла: «Люби меня!» – Убирайся, будь ты проклят! – в действительности значило: «Уходи, пока я не унизилась еще больше!»

Он ушел.

Никогда не забуду выражение его лица, когда он, стоя у порога, еще раз обернулся, будто не мог осознать факт своего ухода и, вдруг обнаружив себя по ту сторону нашего времени, спрашивал себя, каким образом перешагнул границу.

Помню отчаяние в его глазах.

Я чуть не сказала: «Останься!» и «Не важно все это, ты не обязан любить меня!».

Я думала именно так. Моя любовь была больше, чем желание быть любимой. Еще горше, чем отсутствие взаимности, оказалось то, что ему не нужна моя любовь.

Не имею ни малейшего понятия, нормально ли это.

Два года я тосковала по Генри каждый божий день, потом встретила Уайлдера Гласса, который меня обожает и хочет быть со мной. Я уже не та женщина, которая так сильно любила Генри М. Скиннера, что хотела прожить с ним эту жизнь и все последующие. Нет. То старое «я» – всего-навсего сброшенная оболочка, при воспоминании о которой у меня от стыда бегут мурашки по коже.

И вот я здесь. Женщина, которую он не желал, но назначил своим опекуном.

Я нужна в «экстренных случаях». Для смерти. Не для жизни.

Что это значит?

Уайлдер не знает, что я уже две недели хожу в Веллингтонскую больницу. То я будто бы на чтениях или в литературных агентствах, то встречаюсь с подающими надежду авторами. Фантастами, утопистами – как у издателя, у меня много работы, Уайлдер ни о чем не спрашивает и никогда не ревнует. Уайлдер Дэвид Стивен Птоломей Гласс обладает безукоризненным стилем, прекрасным воспитанием, тонким умом и слишком завидной репутацией в литературных кругах, чтобы к кому-то ревновать.

Я ненавижу врать и все же вру на автомате, как будто даже и речи быть не может о том, чтобы рассказать правду.

И какую, собственно, правду?

Дело в достаточном количестве воображения.

Да и как объяснить спутнику жизни, почему это ты вдруг начинаешь заботиться о своем бывшем, о котором прежде никогда не упоминала?

Одно только это – прежде никогда не упоминала – вызвало бы подозрение у любого другого мужчины. У Уайлдера Гласса, возможно, и нет.

Не знаю, почему я здесь. Но и бросить все как есть не могу. Мне стоило бы гораздо больших усилий отказаться, поэтому я предпочитаю мучиться и делать то, что требуется.

Здесь повсюду таблички и предписания.

В комнате, где облачаются в халаты, висят дурацкие правила, без которых большинство посетителей, вероятно, с плачем и криками хлестали бы своих неподвижно лежащих родственников по щекам в попытке добиться ответной реакции.

1. В присутствии пациентов ведите себя спокойно, дружелюбно и почтительно.

2. Избегайте слишком резких движений, не топайте.

3. Мы не говорим о пациентах, мы говорим с ними.

4. Приближайтесь всегда медленно и так, чтобы пациент мог почувствовать ваше присутствие и не испугался, когда вы его коснетесь или заговорите с ним.

Так не общаются друг с другом даже супруги.

За две недели Генри ни разу не пошевелился. У него не дрогнуло веко, он не издал ни одного звука – не подал ни единого признака жизни. Застыл внутри невидимой ледяной глыбы из наркотических и болеутоляющих средств, холодный благодаря машинам, которые сбивают жар. Каждые восемь часов ему измеряют уровень глубины седации. Минус пять по шкале Ричмонда значит, что до него не достучаться. При минус трех он карабкался бы в сторону пробуждения. При минус единице он вышел бы из комы. Я все представляю, как он бредет через черное ничто к минус одному.

– Готовы, миссис Томлин? – Голос Фосса тоже звучит тихо и почтительно. Вероятно, для него все люди – пациенты, которые так или иначе чем-то больны.

– Да, – отвечаю я.

На самом деле – нет. Мне страшно. Страх, словно разрастающаяся лиана, обвивает мое сердце, желудок, голову и хочет заставить меня сбежать на край света, спрятаться в темном уголке.

Доктор Фосс смотрит на меня глазами, полными понимания, он как огромный медведь Балу. А его босс, доктор Сол, – огромный засранец.

Он не слишком воодушевлен тем, что я буду присутствовать при попытке вывести Генри из комы.

– Вы боитесь, Томлин. – Доктор Сол называет меня Томлин, будто я новобранец, а он – инструктор по строевой подготовке. – Ваш страх мешает мне работать и передается мистеру Скиннеру.

Доктор Фосс молниеносно поясняет:

– Доктор Сол не это имеет в виду, миссис Томлин.

Доктор Сол резко обрывает его:

– Никогда больше не смейте утверждать, что я не имел в виду то, что сказал! Никогда. Это уязвляет мой ум, который я – в отличие от вас – не развращаю лестью. Страх родственников для каждого, кто тут находится, токсичен, это яд.

Тем не менее я присутствую. То ли новобранец, то ли источник страха.

Я глубоко дышу и пытаюсь каждый раз выдохнуть свой страх куда-нибудь подальше, за край света. Об этом способе мне рассказал один автор, роман которого я опубликовала. Речь шла о боевом искусстве, о вытеснении воспоминаний.

Выдохнуть прочь. Возможно, доктор Сол прав и моя паника – это яд. Возможно, и нет. Не хочу рисковать, поэтому перестаю бояться, гоню страх прочь, прочь, прочь.

– Вы действительно готовы, миссис Томлин? – спрашивает доктор Фосс.

Я киваю, и это снова ложь. Выдыхай, Эдди.

Вообще, я уже пятнадцать дней не могу понять, что тут делаю, просто прихожу, и все.

Мы идем мимо блоков А и В, мимо палат, в каждой палате – единственная кровать, в каждой кровати – еще одна судьба. Пошевелился палец, дрогнуло веко – борьба за собственную жизнь ведется безмолвно, глубоко под поверхностью.

Я где-то читала, что искусственная кома – это состояние, равноудаленное от жизни и смерти.

Неужели Генри уже думает на языке мертвых?

Отсек Генри – С7. Я обхожу кровать и беру его за руку.

Доктор Фосс поправляет галстук, затем аккуратно ослабляет у Генри охлаждающие манжеты.

– Мозгу не нравится так долго бездействовать. В этом он похож на машину. Та тоже не становится лучше от простоя. Машинам нужно, чтобы их использовали, тогда они исправно функционируют.

Доктор Сол возвышается у изголовья Генри, как раскидистое светлое дерево, держа в руках снимок головного мозга, он смотрит на врача-ординатора и раздраженно закатывает глаза от утомления.

– Фосси, прекратите использовать эти мертвые метафоры в моем присутствии. Мозг – это не машина, иначе мы хоть что-то понимали бы. Мозг как дрожжевое тесто, которое мы месим до тех пор, пока нам не придет в голову что-нибудь другое. Что бы сейчас ни произошло, мы не можем ничего сказать заранее. Ясно?

Я знаю, что доктор Сол прав, но мне бы хотелось, чтобы не он оказался правым.

Доктор Фосс улыбается мне, его улыбка говорит: ладно-ладно, это его мнение, но он лучше всех.

Лиана страха проникает во все мышцы одновременно. Сжимает живот, плечи, шею. Каждая жилка дрожит от напряжения, и я задерживаю дыхание, словно хочу задержать время, словно хочу заставить это проклятое время остановиться, чтобы худшее не могло произойти.

Время небрежно отбрасывает меня на десять лет назад.

– Не дай мне умереть в больнице, – шепчет мне отец, когда санитары заносят его на носилках в машину «скорой помощи» после инфаркта, который застал его за кухонным столом во время ужина в одиночестве. Стейк с кровью, горчица, свежие листья кресс-салата. На буфете стояла еще горгонзола, предназначенная на десерт, один кусочек с вишневым мармеладом.

Отец все чаще ел на кухне один, моя мать уже давно к нему охладела, но не находила в себе сил оставить его теперь, в семьдесят лет. Отец все еще любил ее, любил все это время, все пятьдесят лет их брака, даже двери и стены, разделявшие их в этом доме, он тоже любил, потому что знал – она за ними. За стенами, за текстильными обоями и вязким молчанием. Но ему хватало и этого, и от той нежности, с какой он устремлял взгляд на стены, за которыми где-то находилась она, у меня каждый раз сжималось сердце.

И вот, когда прибыли санитары и я добралась домой после его полного паники звонка, заставшего меня у дверей издательства – «Эдди, девочка моя, кажется, со мной что-то нехорошее», – добралась, чтобы взять его за руку, такую сильную, грубую руку, которая со временем становилась все более сухой; всю дорогу, пока его несли от кухонного стола до широко распахнутых дверей «скорой помощи», он просил меня не дать ему умереть в больнице.

Я обещала.

Я мчалась на мотоцикле следом за воющей машиной «скорой помощи» до самой больницы, вбежала за санитарами в алюминиевые двери приемного покоя в зеленой кафельной плитке. Я проигнорировала попытки не допустить меня в узкий коридорчик, полный горя, переутомления и человеческой боли, предпринятые врачом, который, вооружившись электрошоком и честолюбием, пытался запустить сердце отца. Я не обращала на него внимания, когда он старался объяснить мне, что в конце жизни другие правила, что речь теперь не о любви, а об адреналине и кислороде, что я мешаю.

Я осталась.

Несмотря на то что больше всего хотела бы с криком выбежать оттуда.

Я осталась с отцом, когда ему разрезали штаны и рубашку, когда устанавливали канюли и катетеры, когда ему задавали вопросы и все реже смотрели в лицо. Отработанные до полного автоматизма действия – служба экстренной помощи в пятницу вечером похожа на пересыльный лагерь: пьяные с порезами от стекла, избитые женщины, одинокие старушки, бесцеремонные полицейские с их шуточками, один или два родственника, которые потерянно бродят в этом чаду цинизма, возбуждения и суеты, словно случайно закатившиеся шарики от пинбола. И посреди этого ада мой отец на жестких носилках и тонкой зеленовато-голубой простыни, он смущенно извиняется перед каждым, кто осматривает его: «…простите, что отвлекаю, у вас наверняка есть много более важных дел». Словно инфаркт – это какая-то неловкая ситуация, в которую он случайно угодил.

В какой-то момент нас надолго покинули одних в том пространстве зеленого кафеля.

Что, если б он тогда умер? Как я должна была уберечь его от смерти?

Он устало улыбнулся. Его лицо выглядело таким чужим. В пути от дома до больницы оно стало старческим. Отец взял меня за руку. Я положила вторую руку сверху, а он накрыл своей рукой мою – четыре руки одна на другой, в то время как его нестабильный пульс чертил на мониторе ребристые горы.

Я не знала, что это было прощание.

Такие же пищащие красные светодиодные горы, как у моего отца, монитор рисует и сейчас, описывая жизненные показатели Генри, отчаянную борьбу его сердца. Мониторы с показателями сердечной деятельности, дыхания, давления, пульсоксиметр, аппарат искусственной вентиляции легких, который звучит как корабельный двигатель – влажно дребезжит, электроэнцефалограф. На белую стену спроецированы снимки компьютерной томографии его пробитого черепа.

– Если самостоятельное дыхание восстановится еще до того, как мы вытащим канюли из трахеи, то можете сходить за кофейком, Томлин.

– А вы за манерами, – отвечаю я.

Доктор Сол поднял брови.

– Начинаем, – командует он.

СЭМ

Я захожу в лифт, в котором уже стоят два врача.

Первый нажимает на кнопку третьего этажа, второй – пятого.

Я не решаюсь протиснуться между ними и нажать на второй. Мне неловко оттого, что я не могу решиться, но у меня правда не получается. Скотт сказал бы сейчас, что я из тех, кто сознательно пойдет в неверном направлении, чтобы не обидеть давших такой совет.

Именно так.

– Что, в овощное отделение? – спрашивает третий этаж у пятого.

– Ну да, получил тут одного вегетативного, мозговая активность слабее, чем в банке горошка.

– Сегодня вечером идем играть в сквош?

– Само собой, в восемь.

Третий этаж выходит, овощной остается и начинает тихонько что-то насвистывать.

– После тебя, – говорит врач, когда лифт останавливается на пятом этаже, в овощном отделении.

– Спасибо, сэр, – бормочу я в ответ.

Да, Валентинер, держишься прям супер. Черт.

С тихим гудением двухстворчатая дверь открывается перед нами. Войду снова в лифт, думаю я, когда врач потеряет меня из вида, и на второй этаж, как вдруг из дверей отделения выходит медсестра.

– Можешь войти, молодой человек.

– Большое спасибо, мэм.

Черт, черт, ЧЕРТ!

Я слишком далеко зашел, чтобы теперь признаваться, насколько капитально ошибся этажом.

Итак, твердым шагом иду по широкому коридору, а медсестра – за мной! Отделение выглядит совсем иначе, чем приемный покой. Пол застелен ковром, здесь прохладно и очень, очень спокойно. Ничего от напряженной атмосферы интенсивной терапии с ее световыми сигналами и сиренами, с постоянной готовностью дать решительный отпор старухе с косой, как только она приблизится, – с помощью инъекции или хирургического вмешательства. А это отделение выглядит как верхний этаж заброшенного дома.

Но что, если медсестра пойдет за мной до конца коридора? Что тогда я скажу ей? «Опля, ошибся зданием, вообще-то, я по поводу аппендицита».

На дверях висят фотографии – лица, смеющиеся, милые люди. Под каждым портретом – только имя.

На первой двери: Леонард. На фото водитель экскаватора, в рабочей спецовке и шарфе фаната «Манчестер юнайтед». За дверью раздается тихий плач.

Дверь номер два: Элизабет. На всех фото она с тортом. За ее дверью я слышу мужской голос: «Теперь выдохнем, я поверну запястье влево, вот так, гораздо свободнее, как будто вы сбиваете топленые сливки… для ваших булочек…»

Через две-три двери, после Аманды, Уильяма и Ямаширо, до меня доходит принцип.

Это фотографии людей, которые живут за этими дверями.

Овощи.

Только сейчас они совершенно точно выглядят не так, как на фото.

«Даже овощи глубокой заморозки выглядят не так, как на фото с упаковки, mon ami». Скотт озвучивает в моей голове то, о чем я не решаюсь думать.

Медсестра все еще идет за мной. Я продолжаю брести по коридору и просто готов биться головой о стену, потому что ничего другого придумать не могу.

Я уже у последней двери. Она не закрыта.

На табличке написано «Мэдлин».

Из палаты доносится тихая фортепианная музыка. Нежные звуки здесь так неуместны, что я спрашиваю себя, не сон ли это, долгий плохой сон, в котором я жду своего отца у школы, а он не приходит, потому что мертв.

Я останавливаюсь и закрываю глаза, ведь именно так просыпаются во сне – надо просто крепко зажмуриться.

Когда ничего не происходит, я поднимаю руки вверх. Кто во сне смотрит на свои руки, тоже просыпается.

Все без изменений. Должно быть, это все же реальность. Когда я опускаю руки, то вижу, что коридор опустел. Остались только я, музыка и приоткрытая дверь.

Внезапно происходят три вещи одновременно.

Я осознаю, что две недели подряд постоянно мерз, а сейчас перестал. Будто музыка, как теплый ветерок, отогрела меня.

Свет мерцает.

Время как будто истончается. Кажется, что одного-единственного крошечного движения достаточно, чтобы целиком и полностью изменить мою жизнь: я достигаю конца коридора и прежняя моя жизнь заканчивается.

Сейчас я вернусь, войду в лифт и доеду до второго этажа. Точно. Да, именно это я сейчас и сделаю.

Нет. Ничего подобного. Я по-прежнему стою, и чувство, будто я обнаружил нечто, чего не искал, только усугубляется.

Вместо того чтобы вернуться к лифту, я как будто со стороны наблюдаю, как моя ладонь сама по себе опускается на ручку двери последней палаты и приоткрывает ее.

Низкая белая полка с книгами, на ней голубой чайник с красными тюльпанами. На окне занавески. На стенах картины, фотографии, пейзажи, чьи-то портреты, сверху – вид гор, подводные фото.

А в кровати, на самом краю, спрятав ноги под ночной рубашкой, которая доходит до самых щиколоток, сидит светловолосая девочка, сидит, окруженная музыкой.

Девочка смотрит прямо мне в лицо.

Она не мигает. Просто смотрит на меня.

И я совершенно забываю, что нельзя смотреть ей в глаза.

Перед ней спиной ко мне стоит невысокая женщина в форме медсестры, у нее рыжие кудри. Она причесывает волосы девочки.

«… и вечером, когда на траву ложится роса, обе мои толстушки выходят из своего диванного логова травку полизать и кошачьими своими глазами наблюдают, как звезды дышат».

Кажется, на ночной рубашке были единороги, но, возможно, и утки, тут я не уверен. Девочка смотрит на меня, и что-то во взгляде ее голубых глаз проникает в меня и проходит насквозь. Возможно, устремляясь к тем местам, которые видны, только если умеешь смотреть сквозь людей.

Музыка струится по стенам вверх, собирается под потолком и обрушивается на меня сплошным потоком.

– А ты знала, Мэдди, что звезды дышат?

На какое-то мгновение мне показалось, что я уловил слабое движение в стеклянном взгляде Мэдлин, устремленном на меня. Будто на дне глубокого озера какая-то рыбка метнулась из одного укрытия в другое. Нет-нет, не озеро. В ее взгляде – ветер, ветер музыки, а то, что двигалось, было вороном, который отталкивается от земли и расправляет крылья.

В глазах Мэдлин темно от воронов.

И я проваливаюсь в это воронье небо.

– Мир прекрасен, – продолжает свой рассказ медсестра, – если ты сияешь звездой на небосклоне и сверху смотришь на всех нас. На кошечек в траве, на девочек, которые спят с открытыми глазами, и на мальчиков, которые остановились в дверях, раскрыв рот.

Сестра поворачивается ко мне. У нее лицо гномика с морщинками от смеха, которые тянутся от уголков глаз до уголков губ. На бейджике, прикрепленном к ее темно-фиолетовой блузке, написано «Марион».

Сестра Марион спрашивает:

– Привет. Ты хочешь навестить Мэдди?

И что делаю я, специалист-всезнайка?

Я захлопываю дверь и убегаю, но часть меня продолжает стоять в дверях, потому что в конце коридора лежит девочка, которая может видеть другие миры сквозь меня, как будто я хрустальный, а действительность – лишь стеклянный шар, в котором она парит.

Мой топот разносится по коридору.

Мэдлин. Ее зовут Мэдлин.

Я чувствую такую радость и такую горечь, которых еще не испытывал ни разу в жизни.

ЭДДИ

Они работают, как механики «Формулы-1». Доктор Фосс чуть приподнимает изголовье кровати, слегка касается ватной палочкой век Генри, доктор Сол стучит по его коленным чашечкам, медсестра расправляет вокруг койки синие шторки, анестезиолог выводит из шейной вены катетер от капельницы с седативными.

Я знаю, что такого «пробуждения», как в кино, не будет. Он не откроет глаза и не скажет: «Привет, Эд. Тут есть приличное виски?»

Первыми проснутся его рефлексы. Произвольное дыхание. Моргание. Глотание.

Затем боль. Боль просочится во все клеточки его существа. Пока не изольется в страх, подобно реке, впадающей в море.

Днями он будет погружен в туман галлюцинаций, хотя доктор Фосс и утверждает, что в Веллингтонской больнице применяются наиболее щадящие седативные и успокоительные средства, они вызывают меньше видений. Слабое утешение. Всего два кошмара вместо трех.

Я верю доктору Солу, который сказал: «Мы знаем о Луне больше, чем о своей собственной голове. И это факт. Мы понятия не имеем, что творится в мозгу, когда высвобождается интерлейкин-2, который затопляет мозг при тяжелых воспалительных процессах. Мы также не знаем, какие безобидные – на наш взгляд – внешние раздражители могут повергнуть мистера Скиннера в панику, вызвать кошмары или превратить доктора Фосса в поющий кусок тыквенного пирога».

Доктор Фосс недовольно добавляет:

– И все же мы исходим из того, что мистер Скиннер не видит снов. Наркоз полностью уничтожает такую возможность.

– Мы? Я – нет. Или вы до сих пор водите с собой невидимого друга, Фосси? – уточняет доктор Сол.

Лиана страха разрастается. Каждый сам себе архив, и вот из внутренних ящиков, папок и сейфов памяти выбираются наружу демоны.

Десять лет назад в приемном покое я пережила самый большой ужас в своей жизни. Он родился там, мой страх. Он рос во мне, как чужеродное растение, быстро, жадно опутывая мои органы и постепенно сдавливая их все сильнее и сильнее.

Меня охватила жуткая паника, я боялась, что отец умрет, вот так просто возьмет и умрет посреди жизни.

Его глаза в ту ночь светились, как фьорды в самую короткую и светлую летнюю ночь. Я сидела с ним до тех пор, пока его не забрали в отделение интенсивной терапии и не поставили первый из трех стентов[10].

Позже не нашлось ни одного врача, который, как в сериалах о «скорой помощи», представился бы мне и сказал: «Миссис Томлин, не переживайте, мы позаботимся о вашем отце, и через четыре недели он снова сможет подстригать свой газон».

Не было никого компетентного, одни только суетящиеся, нетерпеливые медсестры и санитары, ни одного врача, никого, кто взял бы на себя ответственность за пациента.

Я сидела с отцом. Как-то он спросил: «Твоя мама придет?» И я солгала ему и ответила: «Да, завтра».

Она так и не пришла к нему ни разу за его последние три дня.

Через три дня отец умер на больничном полу, упав по пути из туалета.

Его последними словами, если верить соседу по палате, были: «Я наконец-то снова хорошо спал».

А потом он рухнул на пол и «корчился в судорогах», как выражалась мама позднее. «Эдвинна, он корчился в судорогах, не было никакого смысла вытаскивать его с того света второй раз, понимаешь? Мозг не получал кислорода, он не был бы уже прежним, стал бы как грудничок или того хуже». И я ненавидела ее за то облегчение, которое чувствовалось в ее голосе, за изумление тоже, но в первую очередь за облегчение. За ее раздражение, то горячее раздражение, которое она не могла скрыть при виде моих слез.

Я была в своем издательстве «Реалити крэш», где мне нужно было забрать рукопись, которую я как раз редактировала, невероятная книга, она должна была стать хитом, и мне не терпелось рассказать о ней отцу. Я издаю фантастику. Не путать с фэнтези! Никаких эльфов, орков и вампиров. Я издаю утопии и дистопии. Истории о параллельных реальностях, о других планетах, о мирах, в которых нет мужчин или взрослых. Обо всем, что могло бы существовать бок о бок с нашей реальностью и являть собой научно обоснованную форму непривычного.

Тем вечером я ненадолго оставила его одного в той больнице, где пахло так же, как здесь, – антисептиком и страхом. Из окна нам был виден канал и золотые крыши Лондона. На набережной люди играли со своими собаками.

Один из санитаров сказал нам тогда, что дела не так уже плохи, что отца подлатают. Врачи такие юные, они никогда не смотрели в глаза и наслаждались, когда полы белого халата разлетались влево и вправо от быстрой ходьбы по коридору, – они никогда с нами не разговаривали.

Очевидно, подлатать отца оказалось не так просто, как все думали.

Спустя два часа его уже не было с нами.

Рукопись в одной руке, мотоциклетный шлем – в другой, так я и стояла в палате отца, но его кровать была пуста, и тут сразу же нашелся его лечащий доктор.

Он отвел меня к отцу, его глаза уже не были похожи на фьорды, они выглядели как пустые голубоватые шары, а тело еще сохранило чуть-чуть тепла; я села рядом с ним в пустой комнате для прощаний, взяла его остывшую руку и стала читать книгу вслух.

Я не знала, что еще делать.

Медсестра пришла сообщить мне, что уходит домой. Я продолжала читать ему. Пришла другая медсестра, сказала, что началась ее смена. Потом она появилась вновь и доложила, что уходит домой.

Я всю ночь и целый день просидела около отца, который ушел. Я шептала: «Спокойной ночи, Луна. Спокойной ночи, комната. Спокойной ночи, папа». И в утренние часы отец как будто стоял позади меня, он положил руки мне на плечи и сказал: «Теперь ты всегда знаешь, где я».

Самое страшное, что могло произойти, произошло.

Мой лучший друг умер.

Мое детство умерло.

Больше никто не любил меня.

– Не питайте напрасных надежд, – говорит доктор Джон Сол, – после такой аварии вероятность того, что человек выйдет из комы структурированно мыслящим, мизерна. Если быть точнее, меньше девяти процентов. Вы меня понимаете, миссис Томлин?

– Нет, я же всего лишь бедная глупая женщина.

Доктор Сол смерил меня взглядом. Я таращусь в ответ.

Хочу, чтобы Генри вернулся прежним. Тем мужчиной, который неожиданно появляется у меня на кухне в любое время суток: утром, ночью или днем, заявляется в мой лофт этажом выше издательства, смотрит на меня умоляюще и тихо говорит: «Привет, Эдди. Я устал. Можно прилечь у тебя?»

У меня он мог спать. Порой по три дня кряду. И даже спящий он оставался для меня точкой притяжения, центром, вокруг которого все вращалось, средоточием всего: вокруг него вертелись недели, дни, чувства, оживавшие только в его присутствии.

Я ненормальная, раз до сих пор люблю Генри, хоть и без былой страсти. Она приутихла, ровно настолько, чтобы причинять мне боль, но не сжигать дотла.

Писк пульсоксиметра и сердечного монитора становится вдруг резче.

– Что случилось? – спрашиваю я у доктора Фосса, который морщит лоб. – Так и должно быть?

Никто мне не отвечает.

Его сердце стучит, бешено колотится, оно – нет, это не сбивчивые электронные удары предательского сердца Генри, это…

Голубые шторки раздвигаются, появляется веснушчатое лицо мальчишки с широко распахнутыми глазами, подросток, неуклюжий, слишком быстро вытянувшийся, в темно-синих брюках, светло-голубой спортивной рубашке и темно-синем школьном пиджаке, торчащем из-под сине-зеленого халата для посетителей.

Мальчишка, задыхаясь, бросается на кровать.

У меня сжимается сердце – его лицо над маской взрослеет за два удара сердца. Отчаянный стон вырывается у него из груди: «Папа?»

Постойте. Папа?

У Генри М. Скиннера есть сын?

СЭМ

Кажется, вокруг отца тысяча человек.

Он кажется спящим таким глубоким сном, что сердце стучит лишь один раз в час.

Они сняли с него тонкое голубое покрывало. Теперь отец как будто в футболке из собственной кожи, белой, как сода, только руки – загорелые дочерна. К груди приклеены электроды, похожие на странные глаза, длинные синие ресницы которых соединены с разными аппаратами.

На ум приходят Скотт и Михаэль Шумахер и то, что можно исчезнуть посреди собственной жизни, даже не умирая.

– Папа?

Мой голос звучит, как желтая четверка. Слабая и тихонькая, ненавижу ее.

– Сэм. Хорошо, что ты здесь. Это обрадует твоего отца, – говорит доктор Фосс.

Я машинально тянусь к руке отца, как делал на протяжении последних четырнадцати дней. Но прежде чем я успеваю прикоснуться к нему, он поднимает руку, я отстраняюсь и натыкаюсь на мишку Фосси.

Мой отец стонет, его рука совершает какое-то движение в воздухе и падает. Тело приподнимается и изгибается, я невольно представляю себе садовый шланг.

Доктор Фосс отталкивает меня в сторону.

Передо мной вырастает стена спин.

За ней я чувствую своего отца: кажется, будто он пробивается через все эти круги, мчится сквозь все сферы жизни. Кому, сон, измененное состояние сознания – прямо к центру, к бодрствованию, и будто за ним по пятам следует мрак, такой плотный, что уже окутывает его и тащит назад.

Я ощущаю его так ясно, как никогда прежде.

– Папа!

– Желудочковая тахикардия, – говорит кто-то, – пульса нет.

Руки вокруг тянутся к шприцам, канюлям, зондам, трубкам.

– Дефибрилляция, триста шестьдесят.

В этот момент голубые глаза электродов на груди отца дополняются еще одним красным глазом.

– Доктор Сол? Мерцание желудочков!

– Спокойствие, ребятки, спокойствие. Уровень глюкозы?

– Три, два, один.

Гудение, звук удара, похожий на столкновение двух машин.

Мрак рассеивается, будто черный дым.

Вот теперь мой отец с нами. По-настоящему и полностью С НАМИ!

Маяки. Бомбы. Молочник – эти картины мелькают передо мной. Не знаю, откуда они берутся. Хотя нет. Вру. Знаю. Но не могу понять. Я вижу тени, окружающие отца, его мужество и отчаяние. И картины, которые переполняют его.

– Массаж сердца: тридцать компрессий, два вдоха.

Две руки, одна на другой, давят на грудную клетку отца. Звук ломающегося спагетти.

– Остановка сердца.

Вот – брешь между халатами.

У отца открыты глаза! Он видит меня. Он смотрит на меня!

– Папа, – шепчу я.

Ему стоит невероятных усилий смотреть на меня.

Взгляд отца становится тверже, да, кажется, он просыпается. Он возвращается, возвращается!

Он смотрит на меня, в его глазах один-единственный вопрос.

– Спокойствие, спокойствие. Средняя гипотермия. Время, пожалуйста.

– Пять секунд, доктор Сол.

Оглушающий звук, высокий и резкий.

– Адреналин.

– Семь.

– Уведите мальчишку.

– Восемь, девять…

Так тихо, тихо. До крика…

Он смотрит на меня, но его присутствие все менее ощутимо, оно растворяется, и отец выглядит таким грустным, таким бесконечно грустным и…

– Готовим антиаритмическое средство, амиодарон, и быстро. Уже одиннадцать, я не хочу, чтобы он тут умер, понятно?! И пожалуйста, уведите парня, он все время кричит!

– Идем!

Кто-то берет меня за руку, чей-то голос, спокойный, темный и уверенный, как темно-зеленая восьмерка, произносит: «Сэм, он не умрет, этого не случится, слышишь? Он не умрет – не сумеет, разучился много лет назад. Сэм! Пойдем! Идем со мной!»

Резкий звук, который все сгущался и стал моим собственным криком, делится на слова: «Нет! Нет! Нет!» – превращается в ярость, злость на отца и ненависть ко всем врачам, которые всё делают не так, всё!

Потом ощущение падения, падения, падения.

И вот эта незнакомая женщина со светлыми глазами, как у волчицы, она просто рядом, и она подхватывает меня до того, как я разобьюсь.

ГЕНРИ

Я падаю.

Потом вижу собственную тень на асфальте, которая невероятно быстро идет мне навстречу.

Треск яичной скорлупы при ударе о край фарфоровой чашки.

Я падаю, падаю уже в тысячный раз. Что-то смотрит на меня, пока я падаю. Кажется, оно внимательно рассматривает меня, открывается мне, как пасть, огромная, распахнутая пасть. И вот море разверзается и поглощает меня.

Но потом меня выталкивает на поверхность.

Меня вытаскивают из черного омута, будто рыбу, пойманную на удочку, рыбацкий крючок прочно засел в моем сердце и тащит меня наружу.

Я с трудом поднимаюсь из пучины к яркому свету…

– Адреналин.

– Семь.

– Уведите мальчишку!

…чтобы потерять равновесие. Я поднимаю руки, но кажется, рук у меня нет. Я хочу отцепить крючок и тут вижу мальчика, который смотрит на меня, его взгляд держит меня.

– Папа, – говорит он.

– Восемь, девять, десять, – доносится чей-то голос.

Над этим крик.

Вижу люминесцентные трубки за пульсирующими лампочками.

Вижу халаты и трубки, слышу звуки приборов и чувствую твердую поверхность каталки.

Я… здесь!

Пожалуйста, хочу я сказать, я здесь!

Никто не замечает меня.

Только мой сын.

Кто-то держит меня за руку, и я узнаю форму пальцев, мягкость кожи, упругость плоти под ней. Я знаю эту руку, это рука… Эдди!

Держи меня, Эдди! Я не хочу умирать, прошу тебя, не отпускай меня!

Потом я вижу себя самого.

Я вижу себя в отражении металлической штанги, на которой висят две капельницы. Вижу свое лицо, оно перекошено, голова разбита. Вижу, как мой взгляд стекленеет, становится безучастным и жестким, и я ухожу в себя, исчезаю в глубине.

Эдди! Держи меня! Не отпускай!

Она крепко держит меня, я хочу подтянуться обратно, к ее руке, в палату, в жизнь, но у меня нет сил.

Потом происходит нечто непостижимое.

Ее рука отпускает меня!

И я падаю в бездонное.

И надо мной, далеко-далеко наверху, что-то смыкается. Огромная пластина, похожая на тонированное оконное стекло, в то время как я все тону и тону, теряюсь в себе самом. Эта преграда покрывает все, море затягивается темным, прочным, непроницаемым слоем льда или стекла, который отрезает меня от мира.

Кажется, она все выше и выше, а я скольжу все дальше вглубь, исчезают цвета, звуки, запахи.

Безмолвное отсутствие всего живого в этом… антимире.

Эдди не любит меня больше.

Она не любит меня больше, плачет мое сердце, которое уже не бьется.

ЭДДИ

Доктор Сол выставил нас.

– Отведите их в часовню! – велел он.

Вот мы и сидим тут, в самом спокойном больничном помещении. Здесь тихо, как на морском дне.

Мальчик съежился в моих руках, глаза закрыты, большие пальцы теребят указательные, он без устали повторяет это движение и что-то шепчет.

Я держу его – такое чувство, будто его голова и мои руки созданы друг для друга.

Хочу сказать ему, что его отец сжал мне руку перед тем, как я отпустила его, чтобы подхватить его сына.

Сейчас скажу ему об этом. Сейчас.

Его зовут Сэм. Он сын Генри.

У Генри есть сын.

Я держу его, сына Генри, из жизни, о которой я ничего не знаю. Меня переполняет ощущение чуда, такое же чувство возникает, когда я беру на руки новорожденных деток друзей или коллег из издательства. Ощущение чуда оттого, что появилась такая маленькая, полная сил жизнь. В подобные моменты всегда понимаешь, что хоть это существо и крохотное, но абсолютно полноценное.

Сэм что-то шепчет, снова и снова, и наконец я разбираю, о чем он просит: «Вернись!»

Я присоединяюсь, сначала беззвучно, потом тоже начинаю шептать:

– Вернись!

Мы просим, пока наши слова не начинают звучать в унисон, мы обращаемся к нашим отцам:

– Вернись! Вернись!

ЭДДИ

Я закрываю глаза и прижимаю мальчишку к себе еще крепче.

«Папа, – думаю я, – помоги мне!»

В этот раз я не подавляю ощущения, будто его руки лежат у меня на плечах. Как той ночью, когда он ушел из этого мира.

Когда он умер. Называй вещи своими именами, Эдвинна. Это смерть! А не уход. Уход подразумевает возможность вернуться, а он не вернется. Его нет. И не будет. До конца твоей жизни. И что бы тебе там ни почудилось, исходи из того, что это не может быть правдой! Его нет. И это навсегда.

И в одну секунду возвращается боль, оттого что я никогда больше не услышу отца по-настоящему, разве что в собственных воспоминаниях. А воспоминания об отце, о его голосе, запахе, звуке его шагов по асфальту подобны угасающим звездам.

Из груди Сэма вырываются рыдания.

Я ощущаю на плечах руки отца. Слышу его голос из темноты.

– Эдди, солнышко, ну-ну, тихо, иди сюда! Иди ко мне и послушай. Слышишь меня?

Он всегда так говорил, когда я просыпалась посреди ночи, корчась от страха. А потом что-то пел. Пел все, что вспоминалось: иногда какой-нибудь стих, попавший ему на глаза в книге, забытой на маяке (одном из тех, за которыми он следил по долгу службы), иногда он просто напевал что взбредет в голову, мелодии без слов, из одних звуков.

Он обнимал меня с такой нежностью, с какой в ладонях отогревают до смерти напуганную пичугу, а я, прильнув к его груди, прислушивалась к звукам, которые лились в этот мир, рядом с биением его сердца.

– Просто не нужно задумываться, – объяснил он однажды, когда я спросила, как это у него выходит – петь утешительные песни без слов, песни, которые никогда не были и не будут записаны.

– Отключи голову, следуй за картинками, возникающими в сознании, и воспроизводи голосом. Не ищи слов, способных вместить боль и слезы… Найди себе место и пропой его.

ГЕНРИ

– Скоро будем на месте, – произносит отец успокаивающе.

Он сидит позади меня. Мы всегда так сидели: отец греб, а я держал между ног ловушки для омаров.

Ируаз, свирепое море, сейчас спокойно, оно блестит с тем полупрозрачным, синевато-металлическим отливом, который свойственен Атлантике лишь перед самым закатом. Я чувствую лучи солнца на спине, такие теплые и ясные, как прямо сейчас в этой комнате…

Прямо сейчас? Как это прямо сейчас? В какой еще комнате?

Мост. Запах смолы. Чувство падения, все ниже и ниже; и пластина из стекла надо мной. Рука, которая отпускает меня, когда я тону. Страшные воспоминания уходят и развеиваются, как дым. Должно быть, я задремал и видел сон. Такое случается иногда, пока мы катаемся на синей лодочке. Зимой она стоит на ребре за садовой стеной Тай Керка, дома Мало недалеко от Мелона, стоит и ждет, когда в безветренные зимние дни Папи Мало или мой отец Иван законопатят ее. Все остальное время она на воде.

Я чувствую теплый свет на моих руках, ногах, повсюду на коже, сонливость и невероятную благодать. Такое ощущение, будто какая-то тень со вздохом соскальзывает от меня в воду и тихо удаляется.

Все легко и мирно. Как в первый день каникул, когда предстоящие два месяца без занятий кажутся невероятно долгими, бесконечными, как высокое голубое небо.

Я оборачиваюсь к отцу, он улыбается мне, и я снова гляжу вперед.

Очень тихо.

Где же ветер? Где плеск волн о песок или камни? Почему небо так неподвижно?

Все это обман.

И тут я понимаю, чего недостает. Привычного абриса берега. И островов. И еще маяков. Они исчезли.

Этого не может быть. Ни одно море так густо не усеяно маяками, возвышающимися прямо из воды, на островках и огромных гранитных валунах, как суровое море Ируаз у западного побережья Бретани, там, где воды пролива Ла-Манш сталкиваются с атлантическими волнами Кельтского моря.

Но где же маяки? Жюман, Пьер-Нуар, Ля Фор?

Где острова, Молен и Уэсан, за которыми, как гласят древние легенды, начинается бесконечность?

– Скоро будем на месте, – объясняет отец.

Я поворачиваюсь к нему, он курит сигарету без фильтра, курит, как обычно, зажав ее между большим и указательным пальцем, однако запах дыма на удивление слаб. Лицо отца – лицо моря. Абсолютно спокойное, привычный взгляд устремлен вдаль и видит бескрайние просторы, которые ночью кажутся беспросветными и бесконечными, а днем представляются огромным, движущимся, дышащим существом.

На отце рыбацкий свитер в сине-белую полоску с тремя кнопками на левом плече, застиранные джинсы и никаких носков. Иван Ле Гофф с апреля по октябрь всегда носит обувь на босу ногу.

Без носков он был и в тот день, когда умер.

Больше тридцати лет назад.

Я вскочил, так что лодка начинает качаться, отступил от отца подальше, за скамейку.

Мой отец утонул в возрасте сорока двух лет.

Когда мне было тринадцать.

Он мертв!

– Ты умер, – шепчу я. – Я был с тобой, когда все случилось.

Мой отец ничего не отвечает, он гребет дальше. Голубая лодочка бесшумно скользит по мертвой зыби.

Я же был с ним.

Мы вышли в море, чтобы проверить ловушки, шли вдоль буйков. Был разгар сезона ловли омаров.

Потом отец сел спиной к открытому морю. Обычно он так не делал. Это первое правило бретонских рыбаков: «Никогда не поворачивайся спиной к женщине!» – к женщине, то есть к владычице моря, самой непредсказуемой даме на свете.

Но отец смотрел в направлении берега. Я старался удерживать лодку в равновесии и думал, что бы такое соврать отцу и деду. Вскользь, чтобы сработало. Я ведь еще ни разу не врал им.

– Вот хорошее место, Генри, придержи лодку! – крикнул отец и схватился за скользкий канат, закрепленный на буйке, на другом конце которого над дном морским болталась ловушка.

Я собирался сказать, что поеду на велосипеде в Посподе на Фест-ноз, а вместо этого хотел встретиться с Сиони. Она обещала мне поцелуй.

– Что у нас тут? – спросил отец и дернул за канат. Лодка покачнулась. Он все еще стоял спиной к морю.

Над нами, злобно крича, пролетела чайка, а потом вдруг замолчала.

Когда морские птицы замолкают, ничего хорошего ждать не приходится. Я взглянул вверх на чайку.

Потом увидел волну.

Она была большой. Очень большой.

– Папа! – крикнул я.

Но волна уже настигла нас, нависла над нашими головами, серая клокочущая стена, в центре которой зияла чернота. Затем волна обрушилась на лодку, как удар молота, а потом…

На какой-то момент в мозгу возникает боль, глубокая, белая. Я падаю на скамейку и обхватываю голову руками. Слышен пронзительный звук, похожий на вой пилы, потом боль исчезает.

А с ней и память о том, что происходило дальше.

Я погружаю руки в воду, чтобы охладить их, хочу приложить их к вискам и прояснить сознание. Когда я наклоняюсь за борт и мои пальцы разбивают зеркальную поверхность воды, то замечаю нечто, чему не хочу верить.

Моментально отдергиваю руку.

Этого не может быть!

– Не обращай на них внимания! – говорит отец.

На них?

Они и правда там? На глубине, немые, плывущие с открытыми глазами, удерживаемые невидимыми нитями, уходящими в глубину?

Ируаз на такой глубине мне неведом? У любого моря есть дно. Но то, что я только что видел, парило над бесконечной непроницаемой бездной, по дну которой тянулись облака.

– Мы на месте, – говорит отец.

Лодка мягко причаливает к острову. Он, наверное, метров сто в ширину и двести в длину. Поросшие травой холмики и блестящий на солнце золотой гранит покрывают островок, вдоль берега – мелкопесчаный пляж. На берегу висящая на петлях каркаса голубая деревянная дверь. Она полуоткрыта.

И еще как две капли воды похожа на дверь дома в Тай Керке.

Тай Керк.

Блины моего дедушки Мало, испеченные над камином, смазанные бретонским маслом с морской солью и посыпанные сахаром, прямо с раскаленной сковороды. Тихая, блаженная истома перед огнем в осенний вечер. Шаги по хрустящему снегу, по заиндевевшим лугам. Звезды на фиолетовом небе.

Тай Керк. Единственное место, где все было хорошо.

Смерть отца. Моя вина.

Улыбка Эдди. Сплетение наших рук за чтением.

Момент, когда я разрушаю ее, мою Эдди, когда сжигаю ее любящее сердце.

Большие пальцы Сэма, зажатые в кулачки. Момент, когда я впервые увидел своего ребенка, которого больше никогда не увижу.

Отец выпрыгивает из лодки, убирает весла на дно.

– Идем! – кричит он. – Скоро все будет готово. Скоро будешь дома.

Он идет к двери, поворачивается ко мне и ждет.

Я послушно следую за ним.

Обнимет он меня? Обнимет наконец-то снова?

Там, за дверью, прекрасное место, я это знаю.

Там ничто никогда не закончится. Там нам будет принадлежать все счастье мира. Сейчас я пройду через эту дверь, и она закроется за мной. Я наконец снова буду с отцом. И дедом. Двумя точками опоры, на которых покоится мой мир. Мои альфа и омега, мое дыхание и биение сердца, мои луна и море. Мои день и ночь.

«Возвращайся!» – раздается в моей голове шепот на два голоса.

Я не обращаю внимания на этот призыв.

Иду быстрее. За дверью Тай Керк, дом Мало, он между звездами и морем. Ночами, когда разбушевавшийся Ируаз обрушивал на скалы водные массы, а волны поднимались все выше и выше, двухсотлетний гранитный дом стонал и скрипел, как корабль в бурном море.

Но всегда все выдерживал. Всегда.

Отец улыбается и проходит в дверь.

Мало, мой дедуля, наверняка будет сидеть за маленьким деревянным столиком у камина и читать стихи, время от времени цитируя их, или Пруста. Отец Иван непременно будет что-то мастерить в другом углу комнаты: рамы для картин из обломков, подобранных на берегу, или лампу, ширму из бретонских питейных чаш, подставку из узловатого корня орешника. Отец будет язвительно комментировать дедушкины цитаты или молчать, целиком и полностью отдавшись процессу перевоплощения одной вещи в другую. В этом он всегда был хорош, в преобразовании вещей. Мой отец разбирается в вещах.

В людях – никогда.

Дверь открывается для меня. За ней все будет кончено. Все тяготы. Муки. Уйдет любая боль. Грусть. Любые утраты, унижения. Все страхи. Все…

Улыбка Эдди.

То, как она смотрит на меня, когда думает, что я еще сплю и не замечаю ее взгляда.

Эдди. Любовь моей непрожитой жизни. Мать моих нерожденных детей.

– Генри? – спрашивает отец дружески, его голова вновь появилась в проеме голубой двери. – Идешь?

«Вернись!» – шепчет мягкий ветерок, который вдруг становится ощутимым. Он дует откуда-то с моря, не имеющего берегов, с моря, под серой стекловидной поверхностью которого вертикально парят фигуры с открытыми глазами, и кажется, будто они спят и им снятся сны и они не замечают, где находятся.

Вернуться? Куда вернуться?

Я стою. Прислушиваюсь.

Сэм. Его большой пальчик зажат в кулачке, когда он спит.

Порыв ветра приоткрывает дверь чуть шире, совсем чуть-чуть. Не огонь ли в камине там мелькает? Не дедушка ли Мало там читает вполголоса бретонскую сказку, marvailhoù, старую оккультную историю о пространстве между мирами?

Возможно, сейчас он как раз читает мою историю, возможно, все мы лишь истории, которые сейчас кто-то читает и, возможно, тем самым не дает нам окончательно угаснуть.

Тут у меня мелькает воспоминание о некоем монахе, который постоянно читал где-то в горах между Австрией и Италией, он читал каждый день с утра до вечера, желая поддержать жизнь в людях из его историй.

Отец с тревогой смотрит на меня.

– Генри, пожалуйста. Нехорошо так долго медлить. Дверь не будет открыта вечно.

Что же теперь, что меня так держит?

– Генри, прошу тебя. Так не пойдет. Ты не должен застрять между.

Между? Что это значит? Где это, между?

Отец смотрит на меня, как прежде, будто хочет сказать: «Ты разве все пропустил? Разве не слушал Мало, когда он рассказывал тебе о сущности моря?

Владычице моря известны все берега, и она охраняет умерших, которые садятся в лодки и отправляются в плавание с острова Сен и плывут, пока не найдут те острова, которые не отмечены ни на одной карте мира. Владычица моря – возлюбленная времени. Они произвели на свет смерть, грезы и людей – все это их создания».

– При переходах можно запросто потеряться. Давай, Генри! Прошу тебя. Не дай мне тебя снова потерять.

Ему потерять меня? Как так? Это я потерял его.

Неожиданно дверь с силой захлопывается, вновь медленно приотворяется и со стуком закрывается опять, открывается и закрывается, снова и снова. Удары ужасно громкие. Они грозят, они убеждают: «Лучше поторопись!»

Когда дверь открывается, это как просьба. Соблазн. Сладкое притяжение, приглашение забиться в самый отрадный, согретый солнцем уголок Тай Керка, в тихую гавань безопасности и уверенности, сдобренную отцовским бормотанием, тихим смехом Мало над своей книгой, сопением во сне собаки, мурлыканьем кошки, треском огня в камине. Все будет хорошо. Навсегда.

И все же я не двигаюсь с места. Не знаю, откуда у меня берутся силы противостоять этому искушению.

Отец смотрит на меня, говорит с любовью: «Эх, Генри, ведь все закончилось. Посмотри!»

Он делает какой-то жест рукой в моем направлении. И в один миг меня накрывает волна переживаний, таких интенсивных, что они проникают в каждую клеточку моего тела. Волна такая всеобъемлющая и большая, что она захлестывает меня, я наполняюсь картинами, чувствами и знаниями.

И тут я прозреваю. Теперь я все вижу.

Я вижу, о чем больше всего сожалеешь, когда умираешь и истекают твои последние секунды, когда уже ничего, абсолютно ничего нельзя наверстать.

Я вижу это, и все так логично.

Как глупо человечество, что оно об этом забывает, снова и снова, от одной смерти к другой и от одной жизни к другой! Я тоже все забыл. Более того: всегда, когда мне выпадал шанс пробиться к центру своей жизни, я отступал.

– Твое время истекло, Генри. Отпусти себя!

Конечно. Именно этого и заслужило мое существование – отпустить и забыть, ведь это была не жизнь.

Что бы я отдал за то, чтобы не медлить, когда нужно было прыгнуть, не убегать, когда нужно было остаться, и не молчать, когда нужно было сказать!

Нечто во мне самом поразило меня.

Медленно, шаг за шагом, я отступаю к маленькой синей лодочке.

Отец стоит неподвижно на берегу, руки бессильно опущены, в его значительном, спокойном морском лице – безграничная печаль.

– Генри! Нельзя просто так вернуться. Ты потеряешься между. Между всем, понимаешь?

Не знаю, что он имеет в виду, говоря «между всем». Я не чувствую под ногами песок, я вообще ничего больше не чувствую. Даже когда толкаю лодку в море, кажется, будто я делаю это не усилием мышц, а лодка движется просто по моему желанию.

Отец опускается на песок. Его взгляд неотрывно устремлен на меня. Он заламывает руки в отчаянии.

Я нерешительно сажусь в лодку и беру весла.

Море хочет выбить их из рук, я хватаюсь за них крепче.

– Будь осторожен! Не выходи из лодки и избегай бурь! – кричит отец мне вслед. – А если угодишь в воду ночью, то…

Слов теперь не разобрать, ведь море умирающих уже подхватило меня и плавно понесло прочь.

Я делаю несколько гребков веслами, они дрожат, сопротивляются, но, когда, несмотря на рокочущие пенящиеся волны, я начинаю работать ими все энергичнее, весла начинают слушаться.

Не знаю, кому молиться, чтобы мне позволили вернуться. Пусть даже на секунду, только чтобы открыть глаза и увидеть Эдди. Хочу, чтобы лицо Эдди стало последним, что я увижу в своей жизни, прежде чем закрою глаза навсегда. И Сэма, хочу ему сказать, что я бы пришел. Я бы обязательно пришел.

Остров с открытой дверью – он уже исчезает в мерцающей синеве за горизонтом.

Я оборачиваюсь и вижу рифы, их гранитные глыбы, как черные кулаки, возвышаются над волнами. На одном из отдаленных валунов, похожем на кита, видна ссутулившаяся фигурка. Кажется, это девочка с длинными светлыми волосами, она просто сидит и смотрит на море.

– Привет! – кричу я.

Девочка даже не глядит в мою сторону.

Я не вижу берега. Нигде.

В направлении, откуда я плыву, одно лишь небо, голубое и ласковое, но за спиной у меня сгущается тьма, образуя мрачные нагромождения облаков. Гремит гром, и чем дольше я всматриваюсь, тем с большей уверенностью могу сказать: там волны обо что-то разбиваются.

Там! Я приставляю руку ко лбу, затеняя глаза. Точно, вон там!

Невидимые скалы, на них волны вздымаются в молочно-белой пене, отступают на дно и скалы, и исчезают, и снова бросаются на незримую преграду.

Море бушует.

Все скалистое побережье, стеклянный вал. А там…

Туман?

Я берусь за весла.

Нужно забрать девочку, подумалось мне, но когда я смотрю на утес-кит, там уже никого нет.

Под носом синей лодки чувствуется усиливающееся движение воды. Течение меняет направление. Отлив.

Рокот воды нарастает, как будто море превращается в один гигантский водопад и обрушивается с высоты тысячи метров в грохочущую черную бездну.

Я разворачиваю синюю лодку.

Волны, вздымающиеся, словно горы, будто многоэтажные дома, на границе они изнуряются, ломаются и спадают. Теперь я вижу нечто вроде норы или трубы, о которую разбиваются волны, она не из стекла, но наполнена туманом и тьмой.

У моего страха привкус крови.

Зимой на побережье Ируаза казалось, будто море – серо-голубое, тяжелое, подвижное – хотело прыгнуть на землю с разбегу, пробежать над гонимой ветром рябью лугов и забрать людей из их теплых постелей.

С такой же силой бросаются волны и на эту трубу из ночной тьмы и струящегося тумана. Мне даже кажется, что я вижу, как туда затягивает звезды, будто оттуда показываются кроны деревьев и вершины гор, тени городов, но так быстро, что я не могу ни в чем быть уверен. Труба простирается направо и налево до линии горизонта, и нигде не видно земли. На всем ее протяжении волны бьются об эту стену и откатываются назад белой пеной. Даже небо в нее затянуло, оно выглядит гнойно-желтым, серовато-дымным и токсичным.

Лодка вздымается и опускается, опасно накреняется то влево, то вправо. Пена переливается через борта.

Я наклоняюсь вперед, заглядываю в водоворот, который образуется прямо перед стеной. Что защищает эта граница, разделяющая море умирающих?

Это место, где жизнь заканчивается или начинается?

Что там, за этой стеной…

…или в ней?

Подо мной, как водопад, открывается водоворот.

Он начинает засасывать мою лодку на глубину, в направлении трубы. И все, о чем я способен думать в этот момент, – это: «Да! Я хочу знать. Хочу знать, что там».

Всего один миг лодка балансирует на гребне последней волны и, качнувшись, срывается вниз.

Такое чувство, что меня разорвало на части. Голова, руки, позвоночник.

Пожалуйста! Пожалуйста! ПОЖАЛУЙСТА!

Надо мной вдруг вздымается прохлада, потом на меня яростно обрушивается тень, огромная плоская водяная рука надежно и крепко обхватывает меня и вколачивает в море, в трубу. Я падаю, несусь с потоком, огни, цвета и голоса обволакивают меня, я тону, растворяюсь, падаю, все быстрее, падаю и…

СЭМ

Я слышу, как бьется ее сердце, прямо у меня под ухом. Чувствую ее духи, ощущаю кончики ее пальцев, которые едва касаются моих волос, так нежно, будто моя голова – из тонкого стекла. Я слышу, как похрустывает ее паника, как теснится в ней надежда. А за всем этим что-то еще.

Тепло. Хорошо. Это позволяет мне дышать.

Слышу ее дыхание, а потом – моя душа у ее сердца – слышу, как ее дыхание превращается в звук.

Звук становится мелодией, превращается в ветер, но звучит иначе, чем фортепиано у Мэдлин. Это ветер, который долгое время рыскал над землей и потом немного поднялся, стал громче и, продолжая поиски, заскользил по прохладному, посеребренному инеем ледяному покрову далекой, широкой застывшей реки. Он превращается в согревающий солнечный луч, который поймал проблеск тишины и остановился на неподвижной ледяной скульптуре, в центре которой бьется сердце. Мое сердце.

Пение Эдди согревает лед до тех пор, пока звук не достигает моего сердца. И теплый ветер несет меня над горами и черными лесами, назад, туда, где все ясно и хорошо.

Еще два удара сердца – и дверь в церковь открывается.

Доктор Сол подходит к нам, садится на пол, прислоняется к стене и закрывает глаза.

Эдди прекращает петь.

– Сэмюэль, – говорит доктор Сол, и я знаю, что, когда Бог называет меня так, это плохой знак…

День 17-й

ЭДДИ

На столе у Сола снимки головного мозга, электроэнцефалограмма и какая-то очень мудреная бумага с кучей столбцов и пометок, он раскладывает перед нами эти документы, чтобы Сэм и я могли все подробно рассмотреть. Я читаю: Инсбрукская шкала и Эдинбургская шкала; еще читаю, что по шкале комы Глазго у Генри шесть баллов. Рядом написано: «Кома от умеренной до глубокой». Если бы у него было три балла, то его мозг уже умер бы. А если бы пятнадцать, то он стал бы тем мужчиной, которого я когда-то знала.

Я смотрю на Сэма. Он выглядит суровым и чересчур взрослым. Руки спрятаны под столом: он теребит ноготь большого пальца – это единственное движение в его неподвижном облике.

– После восьмиминутной остановки сердца мистер Скиннер впал в кому. Сама по себе кома не является болезнью, это защитная реакция мозга. Человек погружается в самого себя и отделяется от мира, который наградил его болью и страхом.

Перед моим внутренним взором предстает картина: Генри, подняв руки в обороняющемся жесте, отступает из собственной жизни. То есть по сути кома является логическим продолжением его жизненной позиции: прочь отсюда!

Не хочу так думать. Но я так зла на него. Я сейчас и правда с превеликим удовольствием что-нибудь разбила бы. Не знаю, справлюсь ли одна. Мне хочется позвонить Уайлдеру, попросить его прийти. Но Уайлдер не знает, что я здесь, не знает даже о том, что в моей жизни когда-то был Генри. И снова появился, непонятным извращенным способом.

Ничего не меняется. Ничего, черт побери, не меняется: Генри – человек, которого никогда нет рядом, но и забыть о себе он не дает.

Доктор Сол достает лист бумаги и начинает рисовать круги.

– Я уже показывал эту модель Сэмюэлю. – Он указывает пальцем на центральную точку, у которой написано «бодрствование». Вокруг точки один за другим расположены круги – измененное состояние сознания, сон и грезы, потеря сознания, кома и смерть. Доктор Сол ставит крестик сначала в круге потери сознания – «Здесь он был», потом в круге смерти – «И тут тоже». Последний крестик доктор Сол ставит в круге комы. На мой взгляд, слишком близко к границе, к границе со смертью. Крестик почти на стыке.

– Это пространства. Не состояния, – шепчет Сэм.

Я задаю вопрос, который первым удается выхватить из спутанного клубка мыслей, бешено проносящихся у меня в голове:

– Он вернется оттуда?

Доктор Сол лишь секунду медлит с ответом.

Лишь секунду. За это время сердце взрослого человека в покое совершает один удар, свет преодолевает 299 тысяч 792 километра, и осознание приходит к человеку, даже если он этого не желает.

Но как же тяжко перенести эту секунду страха!

Почему Сол медлит? Хочет обмануть нас? Нет. Мне Сол не нравится, но он не лжец.

Доктор Сол отвечает медленно и осторожно:

– Мы этого не знаем.

И все же. Он не говорит «да».

Но и «нет» тоже не говорит.

– Сейчас он почти мертв? – спрашивает Сэм с хрипотцой подростка, у которого ломается голос, и показывает на одинокий маленький крестик у самого края концентрических кругов.

Доктор Сол кивает.

– Да, Сэм. Но он продолжает жить. Только по-иному. Понимаешь? Кома – это тоже жизнь. Но на свой манер, это пограничное состояние. Критическое, да, но все же это жизнь, и не менее важная, чем та, что ведешь ты, или я, или миссис Томлин. Поэтому тут мы говорим, что человек живет в коме, а не лежит в коме.

– Но два дня – это… это же не начало… навсегда?

Доктор Сол снова очень долго молчит после моего вопроса, чересчур долго.

Пожалуйста, скажи, что есть шанс, что Генри проснется сегодня ночью. Или утром. Или когда-нибудь.

Ко мне вернулась боль, боль оттого, что больше никогда не услышу голос своего отца, живой, а не только звучащий в моем воображении. В воспоминаниях. Воспоминания похожи на звезды, которые медленно гаснут.

У меня разрывается сердце от одной лишь мысли о Сэме. Он еще слишком юн, чтобы потерять отца, так и не узнав его. Эту тоску ничто не излечит. Я бы хотела взять его за руку, но он стойко держится сам по себе. В этом он немного напоминает своего отца.

Я снова задержала дыхание, и мое непроизвольное «пфф» было воспринято доктором Солом как выражение скепсиса.

– Кома – это одно из наименее исследованных явлений, миссис Томлин. Мы не знаем о коме почти ничего и опираемся только на данные статистики, которые не дают ответа на вопросы «почему» и «как». Цифры говорят: два дня в большинстве случаев начало того, что будет длиться вечно. Но не всегда.

– Ему страшно? – спрашивает Сэм. Он уже расковырял свой большой палец до крови. Теперь кусает губы.

– Мы не знаем ничего и о чувствах человека, находящегося в коме, Сэмюэль. Следует исходить из того, что он что-то чувствует, об этом свидетельствуют и снимки. – Доктор Сол указывает на лежащие перед ним распечатки. – Некоторые из моих коллег полагают, что мозг воспринимает в коме все слова, картины и чувства, которые он воспринимает и бодрствуя, в состоянии глубокого расслабления. Есть группа ученых, которые убеждены, что лимбический мозг и мозг рептилии перенимают функцию управления и обеспечивают своего рода «заместительное сознание». Есть еще так называемые инженеры. Они считают, что все, что мы чувствуем и думаем, – любовь, ненависть, заботы, музыка «Роллинг стоунз» – это всего-навсего результат электронной болтовни наших синапсов, а идея души – детская сказочка. Для них кома – это отсутствие электричества в сети.

Сэм снова прикасается к крестику. Его указательный палец дрожит.

– А оттуда он уже может видеть мертвых? – шепчет он и легонько постукивает по крестику.

На этот раз доктор Сол не раздумывает ни секунды.

– Нет, – отвечает он, – твоей отец, Сэм, пережил клиническую смерть. Часто бывает, что пациенты, которые вернулись к жизни, рассказывают, что якобы видели, что нас ожидает по ту сторону. Все подобные рассказы схожи, они о туннелях из света, о чувстве парения, о голосах родственников, которые нас всегда ждут, о расслабленности. Но… – доктор Сол прищуривается, – мы можем очень хорошо объяснить бо́льшую часть ощущений и переживаний. Отказ зрения при физической недееспособности объясняет свет в конце тоннеля. Чувство, будто летаешь или паришь над собой, – это типичный признак того, что отдел мозга, отвечающий за равновесие и баланс, дает сбои. Отделение от собственного тела также происходит из-за…

– Думаю, мы вас поняли, – перебиваю я его.

Сэм изо всех сил вцепился в свой стул, пока доктор Сол изливал на нас потоки академических знаний. Сэмюэлю не знания сейчас нужны. Ему нужно нечто иное. Может быть, надежда. А из академических знаний надежду не слепишь.

– Вы верите своей статистике, а все остальное просто отметаете.

– Я ничему не верю, миссис Томлин. Ни статистике, ни экспертам, и если вас это успокоит – я не верю даже в то, что все знаю.

– Да, это успокоило меня в наивысшей степени.

Он пожимает плечами.

– А чего вы ожидали? Что-то об ощущении близкой смерти? Ангелы, Бог, перерождение? Покидают ли коматозники свое тело, чтобы путешествовать сквозь пространство и время? Что мне вам сказать? Я невролог! Мы не знаем, видит Генри М. Скиннер кого-то в данный момент или не видит, где он и что чувствует. У нас есть только снимки, которые даже не позволяют понять, в состоянии ли он нас видеть, чувствовать или обонять.

Сэм громко сглатывает комок в горле. Украдкой взглянув на него, я вижу, что его глаза блестят от слез, которые он пытается сдержать. Я кладу на его подлокотник руку ладонью вверх, но мне хотелось бы обнять его крепко-крепко.

– Но, – шепчет он хрипло, – я-то могу его чувствовать.

– Ты хотел бы его чувствовать, Сэм, но это невозможно, – говорит доктор Сол, и голос его, кажется, полон сочувствия.

Тут слезы прорываются из глаз мальчика, он срывается на крик:

– Возможно!

– Сэм, самообман не поможет.

Сэм закрывает лицо руками. И в этот момент я действительно ненавижу доктора Сола за отсутствие такта, что он не смог уберечь мальчишку хотя бы от этой боли.

– Вы невыносимый сукин сын, доктор Сол, – говорю я.

– Может статься, что вы абсолютно правы, миссис Томлин. Моя жена утверждала то же самое незадолго до того, как прислала документы на развод. И сообщила мне об этом по электронной почте, чтобы лишний раз не беседовать лично.

Он раскладывает документы на белом столе.

Тем не менее я вижу, что его тронули беззвучные слезы Сэма. Плечи мальчика вздрагивают – больше ничто не нарушает тишину и спокойствие комнаты.

Вот он, момент разделенного одиночества. Доктор Сол влюблен в свою работу. Сэму не хватает отца. А я… я не заметила, как ожесточили меня эти два с половиной года без Генри.

Я подхожу к Сэму и встаю на колени перед ним, обнимаю беднягу. Он плачет и вцепляется в меня, и в этот момент я понимаю: что бы ни случилось, я должна держаться.

Через какое-то время Сэм перестает плакать, шепчет: «Все хорошо, мне уже лучше», – и я возвращаюсь на место.

Доктор Сол показывает мне и Сэму, который сейчас сидит на краешке стула, «Распоряжение пациента», подписанное Генри более двух лет назад.

Смотрю на дату: он сделал это почти сразу после того, как я призналась ему в любви. А он меня отверг.

И тем не менее он возлагает на меня ответственность за себя? О чем вообще думал этот идиот?

В документе один-единственный крошечный изъян – отсутствует моя подпись.

– Если Генри Скиннер задержится в состоянии комы, ему понадобится реабилитация. И прежде всего эмоциональная стабильность. И не на два-три дня. На недели, месяцы. Возможно, на всю жизнь, какой бы долгой или короткой она ни оказалась.

Доктор Сол наклоняется к нам, и я замечаю огонь в его двухцветных глазах.

– Сэм, тебе тринадцать. Ты мне нравишься, ты умнее многих из тех, кого я знаю. И поэтому я не буду врать тебе или обращаться с тобой как с глупой овцой и нести чушь об ангелах и Иисусе в конце тоннеля. – Теперь доктор Сол обратился ко мне: – Но я не буду требовать от Сэма того, что буду требовать от вас, миссис Томлин.

Он тычет пальцем в документы.

– Быть на волосок от смерти – это значит погрязнуть в бюрократии, в бесконечной череде унизительных бюрократических процедур. Если вы подпишете этот документ, то возьмете на себя ответственность за отца Сэмюэля. Вам это под силу, Томлин? Под силу взять на себя такую ответственность? За жизнь другого человека? За его смерть?

Доктор Сол откидывается назад. Его кожаное кресло скрипит.

«Черт побери! – хотела бы я бросить Генри в лицо. – Я тут вынуждена сидеть и отвечать на вопросы этого кретина: желаю я отвечать за твою жизнь или нет! И как ты все это устроил, Генри?»

– Подумайте хорошенько, хотите ли вы этого и сможете ли потянуть такую ответственность. По силам ли вам быть всегда рядом с Генри Скиннером. Говорить с ним, перемещать его, помогать ему, где бы он ни был. Если угодно – жить с ним. Интенсивнее, чем когда-либо и с кем-либо жили. Каждый день. В течение совершенно неопределенного времени.

Навсегда, значит. Навеки, в этой жизни и во всех последующих.

Я хочу что-то сказать, но доктор Сол не дает мне, он поднимает ладонь, смахивающую на мозолистую ладонь плотника, и продолжает:

– Нет-нет! Не надо отвечать прямо сейчас, миссис Томлин. Не сегодня. Ваш сегодняшний ответ я не стал бы принимать всерьез. Вы сейчас в состоянии, близком к шоку, пьяны от переполняющих вас эмоций и адреналина, вас прямо-таки распирает от желания показать мне что-то или доказать. И знаете, это хорошо! Значит, вы боец, которого не так-то легко сломить. С вами трудно, вы действуете мне на нервы, но на вас можно положиться.

Он подталкивает ко мне договор, который я должна буду заключить с больницей, исполняя волю Генри. Мой взгляд пожирает буквы.

Реабилитационное место в Веллингтонской больнице стоит полмиллиона фунтов. В год. Страховка Генри как журналиста покрывает два года лечения.

Значит, два года – это средний срок, который британское государство дает человеку, чтобы оправиться от смерти. После этого у меня поутихло желание разгромить что-то, например филигранную коллекцию нефритовых раков, черепашек и морских коньков, которую доктор Сол выставил на полках перед обширным собранием книг.

Я читаю отрывок из документа: «Назначенный пациентом законный представитель имеет право…» И потом читаю его еще раз медленнее.

У меня будет право решать все вопросы, связанные с лечением и любыми процедурами. У меня будет право отключить системы искусственного поддержания жизни. У меня будет право позволить Генри умереть.

– Подумайте сутки, а лучше трое. Пообщайтесь с кем-то, кто в состоянии сказать вам, что вы творите несуразное, мочитесь, так сказать, против ветра и слишком много на себя берете. Имеется у вас такой человек?

– Да, – отвечаю я. – Такие люди у меня имеются. У вас тоже?

Доктор Сол едва улыбается.

– Очень мало. Вы вообще его любите?

– Что, простите?

– Любовь, – повторяет доктор Сол. – Вы любите Генри Скиннера?

– Это что, обязательное условие?

Доктор Сол медленно качает головой.

– Нет. Просто любовь все усложняет.

Я была бы не в своем уме, если б все еще продолжала любить его. Я была не нужна Генри для жизни, но чтобы управиться со смертью, я, значит, самое то. Люблю? Я не настолько чокнутая. Нет.

Нужно выпить виски.

– Заботиться о человеке, находящемся в коме, – это как вступать в брак с тем, кто никогда не скажет, что любит вас, – говорит доктор Сол уже спокойнее, – а вы, несмотря на это, должны отдавать ему все свое расположение и силы. Всю любовь, если вы ее испытываете. И никакого хеппи-энда. Вы проведете большую часть вашей жизни с тем, кого никогда не будет рядом.

Вот так, да?

Ничего особенного.

С Генри-то я к такому привыкла.

Доктор Сол откидывается на спинку своего кресла. Я скатываю в трубочку документы о назначении меня ответственным лицом за жизнь Генри и неподписанный договор, скатываю плотно и туго.

Вот где я оказалась, и все, что я планировала делать еще три недели назад, потеряло силу. Генри врывается в мои будни разрушительной торпедой. Выхода нет. Сэм смотрит на меня, в его взгляде все: надежда, страх, доверие и сосредоточенная решительность. Он уставился на меня так, будто взглядом может заставить меня принять решение.

Нет-нет… Так не пойдет. Я не хочу больше подсаживаться на этот наркотик. Ведь я была наркоманкой. Я любила Генри именно как наркоманка. Как одержимая. Во мне просыпается дикий зверь, которого я изморила голодом, чтобы приручить. Но он проснулся.

«Ну давай же, – рычит он, – давай попрыгаем!»

Все эти ночи! Их будут сотни.

Все эти слезы! Их будут сотни тысяч.

Бесконечно убегать от мужчин, чей силуэт или походка напоминает Генри, от мужчин, которые используют его туалетную воду, которых тоже зовут Генри, или от тех, что любят певиц Заз и Эми Вайнхаус и Боба Марли.

Столько моментов, когда я не хотела, но думала о нем.

Покинутая страна воспоминаний.

Мой любимый зверь объявляет все эти страдания несущественными.

«Ну давай же, – рычит он, – давай любить!»

Нет.

НЕТ!

СЭМ

– Я иду к твоему отцу. Пойдем вместе? – спрашивает меня Эдди.

Ее голос дрожит где-то между красной яростью и изголодавшейся тоской, прозрачно-голубой, одновременно по щеке катится светло-серебристая слеза. Она поспешно стирает ее тыльной стороной ладони, отчего на лице и на пальцах остается черная полоска. По другой щеке уже катится вторая слеза. Из этих светлых глаз сейчас струится зимнее море. Ее пение до сих пор не стихло, оно продолжает звучать у меня в голове. Я представляю, что и отцу она могла вот так что-то напевать.

Мой отец. И она.

Кажется, она знает все, а я – ничего. Я хочу задать ей тысячу вопросов, но в действительности – один-единственный: говорил ли он ей когда-нибудь обо мне?

Когда он умирал, то посмотрел на меня, и я узнал его раз и навсегда. Я увидел годы, омраченные тенью, увидел где-то глубоко-глубоко теплоту и доброту и почувствовал, что он меня знает.

Мы воссоединились.

Может быть, я все это придумал. Раньше я воображал себе невидимых друзей.

Ну как раньше – всего несколько месяцев назад. «Рациональность не относится к сильным сторонам твоего мозга, mon ami», – сказал бы Скотт.

– Нет, я не пойду, мне… – Я подыскиваю отговорку. Все смешалось в голове. Все во мне горит и кровоточит, но вместе с тем немеет и цепенеет, будто в кабинете доктора Сола одновременно шел снег и палило солнце.

Осознание того, что Эдди сейчас уйдет, причиняет боль.

То, что она, возможно, любит моего отца, тоже причиняет боль.

То, что она, возможно, не любит его, – тоже, но по-другому.

Слезы омыли глаза Эдди.

– Хорошо. Пусть так. Мы вряд ли понадобимся в интенсивной терапии. Твоя мама заберет тебя?

– Да, конечно, – вру я.

И Эдди отвечает:

– Хорошо. Мне было бы не по себе, если бы ты сейчас остался один. Правда, Сэмюэль.

Она смотрит на меня. Тяжело смотреть в эти глаза и врать.

– Ты мог бы поехать со мной в издательство, а потом я отвезла бы тебя домой. Читаешь фантастику?

– Фэнтези? – переспрашиваю я и мотаю головой.

– Не фэнтези. Фантастика. Расширенная реальность, так сказать. Фэнтези – это истории, где присутствует сверхъестественное, например эльфы, вампиры или орки, Фалькор, Гэндальф, гаргульи, ведьмы. Фантастика ближе к реальности. – Она говорит, и ее голос постепенно из красного становится зеленым. – Фантасты рассказывают о том, что теоретически могло бы произойти, о разрывах пространственно-временного континуума, о путешествиях во времени. Назад в будущее и все в этом духе. Фантастика – это reality crash, столкновение реальностей. Так называется и мое издательство. Итак, ты читаешь фантастику?

Я киваю. И вслушиваюсь в ее слова. Издательство. Домой. Фантастика. Столкновение реальностей. Речь о совершенно ином мире, и этот мир просто врезается в мой. Мы как две книги на одной полке во время пожара – обложки плавятся, и наши буквы перемешиваются. Не имею ни малейшего представления, что скажет Скотт по этому поводу. Может быть: «Марти Макфлай[11] встречает Элизабет Беннет?»[12]

Подъехал просторный больничный лифт, двери разъехались, и Эдди одной ногой ступает внутрь. Останавливается.

Если я поеду с ней, она захочет дождаться приезда моей мамы. Но мама не приедет. Потому что не знает, что я тут. И не должна узнать. По крайней мере, пока.

Двери начинают закрываться, Эдди придерживает их локтем, лифт снова открывается.

– Сэм. А почему твоя мама не пришла сегодня с тобой?

– Ей… ей нужно было к зубному с моим братом Малкольмом. – Мой голос такой пронзительно-белый, каким только может быть голос лгуна. – Ему страшно одному, а мне, ну, я…

– А тебе не страшно.

Я киваю. Пожалуйста, пусть прямо сейчас разверзнется пол и я провалюсь на этом самом месте.

– Я… Мне нужно еще раз помыть руки, – мямлю я.

Эдди задумчиво смотрит на меня. Потом наконец заходит в лифт. Пока двери медленно закрываются, Эдди поднимает правую руку. Разводит пальцы в разные стороны: указательный и средний – в одну, безымянный и мизинец – в другую. Вулканский салют мистера Спока[13].

Я машинально отвечаю на ее приветствие, и, когда она исчезает в лифте, я все еще стою с поднятой рукой, как последний трекки[14], забытый в Дромедарской туманности, и лишь спустя, кажется, тысячу лет начинаю жать на кнопку, чтобы снова вызвать лифт.

Она сидит, склонившись над книгой, в которой спокойно делает какие-то пометки ручкой. Она еще не заметила меня, и я мог бы уйти. Вероятно, так было бы лучше всего, но как сказал бы Скотт le Brainman: «Ты не можешь игнорировать, что существуют другие жизни, которые ты мог бы прожить. Их разделяют лишь полминуты и школьный выговор».

Она поднимает голову, когда я осторожно стучу в окошко сестринской.

– Эй, привет! Привет, юный незнакомец.

– Здравствуйте, миссис… – Я быстро читаю имя, оно вышито прописными буквами на кармане темно-фиолетового сестринского халата.

– Здравствуйте, сестра Марион.

Она кладет закладку в книгу и захлопывает ее. На корешке написано: Мэдлин Зайдлер.

– А тебя как зовут?

– Сэмюэль Валентинер, сестра Марион.

– Итак. Валентинер? Не думаю, что у нас тут наверху имеется Валентинер, которого ты хотел бы повидать… Или…

Я мотаю головой.

– Чем в таком случае я могу тебе помочь, Сэмюэль Валентинер?

– Я… я хотел бы спросить, как дела у Мэдди. – И в тот момент, когда я произношу ее имя, какой-то абсолютно незнакомый мне жар разливается по щекам. – И извиниться за то, что подслушивал. На днях. Прошу прощения.

Жар разливается по всему телу: по щекам, по шее, доходит до самых кончиков волос и, кажется, даже до пяток.

Как Скотт называет пубертатный период? «Предположительно самое неприятное для мужчин время. Заканчивается примерно в семьдесят».

Сестра Марион не торопится. Она откидывается на спинку практичного синего стула на колесиках, кладет руки одна на другую, смотрит на меня и в конце концов, кажется по прошествии доброй сотни часов, спрашивает:

– И почему ты интересуешься делами Мэдди?

Почему-почему? Потому что я два дня и две ночи непрерывно думал о своем отце и о Мэдлин, думал непрерывно, даже во сне, в этом я уверен. Я думал ее именем, дышал им.

– Иначе не получается, – наконец отвечаю я.

Сестра Марион снова смотрит на меня – и в этот момент в ее взгляде я вижу двух женщин, молодую и повзрослевшую, – она смотрит на меня так, будто взрослая говорит молоденькой то, что в конце концов Марион озвучивает с улыбкой: «Жизнь – трудный подъем в гору, верно?»

Я толком не знаю, поэтому помалкиваю, и тут сестра Марион поднимается со стула и говорит:

– Пойдем спросим Мэдди, не хочет ли она сама сообщить тебе, как у нее дела.

Сестра едва ли выше меня ростом, и, когда она идет по коридору до самой последней комнаты, ее рыжие кудри раскачиваются прямо передо мной.

– Вообще-то, я заведую этим отделением. Если я не на месте, то у меня либо ночная смена, либо я просматриваю интересные случаи в интенсивной терапии.

Я не успеваю испугаться, потому что сестра Марион уже стучит в последнюю дверь, приоткрывает ее и тихонько произносит:

– Привет, Мэдди, у тебя гость. Молодой человек, который приходил два дня назад, снова тут. Его зовут Сэмюэль. Можно нам войти?

Мэдди отвечает:

– Конечно, мы как раз разогреваемся.

Само собой разумеется, это говорит не Мэдди, а женщина, одетая в белые брюки и синюю рубашку с вышитым на ней именем – Лиз. Она делала что-то очень странное с Мэдди, которая в этот момент лежит боком на мате, на полу и смотрит на меня снизу вверх.

Женщина держит стопу Мэдди в руке, бережно массирует и поворачивает ее, сгибает и разгибает в сопровождении классической музыки.

– Снова Чайковский, Мэдди? – спрашивает сестра Марион.

– Привет, я Лиз, физиотерапевт Мэдди, – говорит Лиз и протягивает мне в знак приветствия мизинец левой руки, одновременно разворачивая стопу Мэдди во всех мыслимых направлениях, и потом начинает сгибать ногу в колене.

«Привет, Мэдлин», – хочу я сказать, но чувствую, что в горле застрял невидимый черствый сухарь, который не дает мне произнести ни слова. Мой язык, рот и голос совершенно утратили связь друг с другом в тот момент, когда я увидел Мэдди. Ее лицо. Щеки. Запястья. Все такое хрупкое и прекрасное.

Вот катетер, который исчезает под ночной рубашкой Мэдди и ее спортивными штанами, два проводка тянутся к указательному пальцу. На прикроватном столике стоят глазные капли. На столике у двери – другие лекарства в капельницах. У койки – аппараты. Содержание кислорода в крови и пульс под контролем. Постоянно.

Мэдди кормят через зонд, который исчезает в районе ключицы. Из горла торчит трубка. К ней подключен аппарат искусственной вентиляции легких.

И все же, глядя на Мэдди, я вижу ровно столько, сколько видит любой, не синни-идиот. Я не вижу, кто она.

Все в ней подобно льду, застывшему на безмолвной реке. Мэдди целиком и полностью помещена во что-то вроде электрически заряженного плавательного пузыря изо льда.

Она смотрит на меня, но не видит.

Хоть в этом мы с ней похожи.

– Лиз, это Сэмюэль. Он хотел спросить у Мэдди, как у нее сегодня дела.

Нет, больше всего мне сейчас хочется провалиться сквозь землю.

– Мы как раз танцуем, но скоро завершим первый акт. После этого у Мэдди урок английского и эрготерапия, распорядок довольно плотный.

Лиз делает все очень осторожно, очень аккуратно, и все же мне страшно. Страшно, что Мэдди больно.

Но лицо Мэдди остается неподвижным, ее взгляд устремлен в бесконечную даль, по ту сторону реальности.

Я пытаюсь сильнее сосредоточиться на ней.

Сестра Марион берет со столика у окна планшетку. Сегодня в вазе оранжевые тюльпаны. Лиз массирует ступни и голени Мэдди, но лицо девочки остается неподвижным.

Рыжеволосая медсестра садится на колени, осторожно касается пальцев Мэдди, кладет ей мягкий мяч в одну руку, потом в другую и все время делает какие-то пометки в своем листе.

«Не так быстро, – думаю я, – это же напугает ее». Но вот сестра Марион берет перо и проводит им Мэдди по руке от запястья до локтя.

Мне становится щекотно при одном взгляде на это.

«Ладони», – думаю я. Нужно прикоснуться к ее ладоням.

Стоило мне подумать, как что-то в ней появилось.

Что-то. Очень далеко.

– Я зайду попозже для тактильных тестов. Как дела у Мэдди с танцами? – спрашивает Марион, и мне кажется, будто этот вопрос – некий их секретный код.

Лиз, физиотерапевт, стоит на коленях возле Мэдди и едва заметно качает головой. Мэдди, конечно, не может видеть это движение, а я могу.

– Никаких синергизмов, – произносит Лиз одними губами.

Я смотрю на Мэдди, ее руки и ноги двигаются, как у марионетки, и на этот раз ничто не шевелится под зеркальной гладью ее взгляда.

С Мэдди все не так, как с отцом. Ее как будто не нужно и искать, так хорошо она затаилась, но, в отличие от отца, где-то не так далеко и глубоко. Она рядом и, как девочка, спрятавшаяся в шкафу, надеется, что никто ее не отыщет.

Мне не следует спрашивать, как у нее дела.

Нехорошо. Совсем нехорошо. Мэдди совершенно одна, где бы она ни была.

Я смотрю ей в глаза и стараюсь изо всех сил почувствовать ее или сказать ей, что мне известно, каково ей.

Одновременно рождается сомнение. Может быть, я все это только выдумал.

– Можно мне прийти завтра, Мэдлин? – спрашиваю я через какое-то время.

Поскольку она сразу не отказывает мне, я расцениваю ее молчание как «ну ладно».

– Сэм, я провожу тебя к лифту, – говорит Марион приветливо и спокойно, но за дружелюбием таится раздражение, я слышу его гул.

Что я такого сделал?

Я вообще что-то сделал?

Мы еще не успели дойти до сестринской, как сестра Марион зашипела на меня:

– Сэмюэль Валентинер, если ты думаешь, что здесь можно пережить кое-что волнующее, время от времени навещая девочку в коме, может быть даже делая тайком фотки, чтобы похваляться в школе перед дружками, пока тебе не наскучит, то тебе нельзя возвращаться сюда никогда, я повторяю – никогда. Все ясно?

Я молча киваю и чувствую, как мои щеки снова заполыхали.

– Вот и хорошо. Я рада. А то в последние годы это доходило не до всех, кто поднимался к нам на пятый прогуляться по «овощным» палатам. Если тебе все ясно, то мне не придется беседовать с твоим отцом и указывать ему на то, что сынок потешается над беспомощными детьми и…

– Мой отец лежит на втором этаже, так что далеко идти вам не придется.

Марион делает глубокий выдох, ненадолго прикрывает глаза, будто приходя в себя. Ее гнев растворяется, как шипучая таблетка.

– Извини, Сэмюэль. Мне очень, очень жаль.

Она смотрит на меня, и в ее голубых глазах теплота. Но и многочисленные вопросы.

– Мы тут не сдаемся так просто, Сэм, – произносит она серьезно.

– Так можно мне снова прийти? – спрашиваю я, прежде чем она продолжит разговор о моем отце, ведь для меня это как прогулка босиком по битому стеклу. – У родителей Мэдди я тоже спрошу разрешения.

Марион потирает переносицу.

– Ах, милый, – отвечает она устало, – если бы все было так просто. – Она снова глубоко вздыхает. – Мэдлин особенная.

– Знаю, – говорю я.

– Нет, не знаешь. Ты ничего не знаешь, Джон Сноу[15]. – Марион улыбается и открывает книгу, в которой до этого делала свои записи. Она протягивает мне газетную вырезку. Потом продолжает: – Мэдлин Зайдлер, одиннадцать лет. С семи танцует в оксфордской балетной труппе Элизабет Паркер, у нее шестнадцать призов и стипендия в Королевской академии балета в Лондоне. Она танцевала для двух видеоклипов французской певицы Заз, которые набрали миллион просмотров на YouTube. Она может делать кувырок назад, прогнувшись, и задерживать дыхание под водой на две минуты. Но…

Про «но» я читаю в статье.

Во время семейного отпуска в Корнуолле семь месяцев назад машина Зайдлеров выехала на встречную полосу из-за лопнувшего колеса и столкнулась с грузовиком, перевозившим четырех скаковых лошадей. Три лошади и почти все пассажиры погибли. Мать Мэдди Пэм, отец Мэдди Ник, брат Мэдди Себастьян, бабушка Мэдди Катерина, тетя Мэдди Соня и дядя Мэдди Найджел.

Все, кроме Мэдди и кобылы по имени Драматика.

«Вся семья погибла – выжила только Мэдди», – гласит заголовок.

– У Мэдлин совершенно никого нет, Сэмюэль. Не нашлось ни одного родственника. Нет даже крестного, кузины или какой-нибудь незамужней богатой крикливой тетушки с огромными сережками. Государство Великобритания стало опекуном Мэдди.

«Королева, значит», – думаю я, потому что все остальные мысли причиняют боль.

– Поначалу к Мэдди приходила ее старая учительница танцев, Элизабет Паркер, она два-три раза приезжала из Оксфорда, показала Лиз и другим физиотерапевтам нашей больницы, какие движения могут поддержать физическое состояние Мэдди. Она смотрела с нами видео с участием Мэдди, мы записали, что Мэдди любит, а что – нет. – Сестра Марион подняла книгу. – А потом… Потом миссис Паркер упала на незакрепленной тротуарной плите, сломала бедро, и теперь не приходит никто.

– И королева тоже, – бормочу я. Сестра Марион измученно смотрит на меня.

– Через двадцать дней у Мэдлин день рождения. Ей исполнится двенадцать. Это ее первый день рождения без семьи, вне дома, с чужими людьми.

Голос сестры Марион дрожит, в нем столько сострадания. Он как большой слиток теплого солнечного золота. Очень редкий цвет.

– Понимаешь, Сэм? У нее никого нет. И если ты с ней подружишься, то…

– То буду за нее в ответе.

Голубые глаза Марион блестят.

– Да, – говорит она. – Именно так, Сэмюэль. Справишься ты? Хочешь этого? Ты действительно хочешь взять на себя ответственность за того, кого не знаешь?

Об этом Бог спрашивал недавно Эдди.

Только сейчас я понимаю, что она должна была чувствовать. Кажется, будто воздух стал тяжелым и все, что еще недавно было важным, потеряло всякое значение.

Пять минут спустя я стою у койки С7. Не знаю ни как, ни почему я сюда пришел, ни даже того, что мне нужно от отца. Наверное, рассказать ему о Мэдди. Об Эдди. Обо всем. О том, что я ничего не знаю, что я – как Джон Сноу.

«Валентинер, он в коме. Пойми уже это!» – слышу я голос Скотта в своей голове.

Но с кем еще мне об этом говорить?

Мне на ум не приходит ни один человек, с кем я мог бы обсудить тот факт, что не хочу оставлять в одиночестве незнакомую девочку, лежащую в конце коридора.

Ни один, кроме него.

И еще… Эдди. Она хорошо разбирается в теме столкновения реальностей, reality crash.

Но если я расскажу ей историю Мэдди, то вынужден буду сказать и о своей маме, и обо всем остальном, поэтому… поэтому я здесь, надел шуршащий халат, натянул дурацкую маску, в которой звучу как Дарт Вейдер, страдающий насморком. Все потому, что отец посмотрел на меня и в его глазах было нечто меня зацепившее, что уже никогда меня не отпустит.

Сейчас выражение его лица нейтральное. Его морщинки больше ни о чем не говорят. Ни следа смеха, боли, мысли.

И тело его уже давно стало покинутым домом. Наклонившимся. С налетом заброшенности.

Я ищу его. Только что, у Мэдди, я кое-что отыскал, хотя и очень далекое. Одиночество. Ожидание.

Я вспоминаю круги Бога. Мой отец на краю жизни. Я пытаюсь его найти.

– Привет, папа, – говорю я тихо.

Когда люди больны, очень-очень больны, забывается, какие они на самом деле. У нас в классе был мальчик Тимоти, у него нашли какой-то редкий вид рака, и через год он умер. И каждый, кто его вспоминал, говорил только о том, каким мальчик был храбрым, как будто болезнь – это работа на полную ставку. Никто не говорил о том, что Тимоти, помимо всего прочего, лучше всех умел прыгать бомбочкой или что он однажды смог снять с дерева испуганного котенка.

И вот я пытаюсь представить своего отца не только больным. Почти мертвым.

Где-то там внутри живет мужчина, который спас маленькую девочку. Уж он-то точно знал бы, как мне поступить.

Бог подходит к кровати. Я теряю концентрацию.

– Валентинер.

Мы вместе смотрим на моего отца, я нащупываю его руку и слегка пожимаю ее.

Он не отвечает на мое пожатие.

– Он не с нами, – шепчу я.

– Нет. Его душа покинула свой дом. – Доктор Сол звучит иначе, чем обычно, будто сам он только что очнулся от глубокого сна.

– Она сможет снова его отыскать?

– Если будем хорошо за ним смотреть, то да.

Я наклоняюсь, осторожно целую отца через маску в неподвижную щеку и тихо-тихо, так, чтобы Бог ничего не услышал, шепчу отцу на ухо:

– Я буду присматривать за домом Мэдди. И за твоим. И отыщу тебя.

Когда я выхожу из Веллингтонской больницы на улицу, где течение жизни кардинально отличается от того, что происходит на втором и пятом этаже клиники, мне требуется какое-то время, чтобы узнать облаченную в кожаную куртку женщину.

Она облокотилась на мощный мотоцикл и смотрит на меня не так уж неприветливо.

– Эй, Сэм, – произносит Эдди. – Твоя мама и не собиралась забирать тебя, верно? Потому что и не разрешала приходить сюда?

– Разрешала, – лепечу я в ответ.

Эдди протягивает мне второй шлем. Он немного великоват.

– Ты врешь так же ужасно плохо, как и я. Запрыгивай, поедем, – говорит она.

ЭДДИ

Серые улицы Лондона утекают под нами – реки раскаленного на солнце асфальта. Мои ноги, внутренности, плечи чувствуют ускорение. Знакомые запахи города проносятся мимо, пахнет едой, везде всегда пахнет пончиками и картошкой фри, жареным рисом, и горячими супами, и хрустящими вафлями. На Западе нет другого такого города, как Лондон, где бы всегда пахло свеженакрытым столом.

Я еду на пятисотой модели «БМВ» медленнее обычного, но мальчишка прижимается к моей спине. У меня на борту драгоценный груз – сын мужчины, который был для меня солнцем и луной, дыханием и сном, страстью и нежностью. Моим самым большим поражением. Моей большой любовью.

Мы едем в час пик по «Кольцу страха», городской скоростной магистрали. Она идет вокруг острова под названием Лондон с населением в 8,6 миллиона человек, и атолл посредине не знает покоя.

Сэм держит равновесие и не показывает страха. Это нелепо, но на какой-то миг дикая радость переполняет меня. Чтобы мне выпал шанс познакомиться с этим ребенком, должна была произойти катастрофа.

«Случайности, – говорил мой отец, – случайности – это удивительные события, смысл которых раскрывается только в самом конце. Они позволяют изменить твою жизнь, и ты можешь принять предложение или отклонить его.

Мать ненавидела эту позицию. Совпадения ее пугали. Для отца они служили источником радости, любопытства жить.

Я была у Генри без Сэма, Фосси неохотно впустил меня.

– Всего на минутку!

Как же быстро пролетает крошечная минутка.

Генри выглядел таким опустошенным. Я сказала ему то, что хотела сказать более двух лет назад. И не сказала. А сейчас я малодушно прошептала все неподвижному телу. Все ту же молитву:

– Не уходи!

Мы постоянно искали руки друг друга. При ходьбе, в разговоре, за едой. Или когда читали, перед каждым лежала книга, и в то же время кончиками пальцев мы поддерживали контакт. Я до сих пор чувствую указательный палец Генри на своем, его поглаживания. Если книга захватывала его – он делал это быстрее, если не очень – то медленнее.

Его рука меня любила. Его рука, его взгляд, его смех, его тело. Они любили меня. Когда он сказал, что не любит, у меня было такое чувство, будто он застрелил меня. Просто вытащил оружие, пока мы держались за руки, и выстрелил мне прямо в сердце.

Мы с Сэмом заворачиваем на улицу Коламбия-роуд в Ист-Энде. Я высаживаю его у кафе «Кампания», находящемся в доме около старого магазина тюльпанов, который на двух верхних этажах приютил меня и мое издательство, подо мной – рекламное агентство и парикмахерскую; Сэм слезает с мотоцикла и озирается по сторонам, широко открыв свои большие мальчишечьи глаза.

Его лицо раскраснелось от езды, глаза блестят, и сейчас он кажется еще младше, чем прежде. Когда он вышел из Веллингтонской больницы, то выглядел как серьезный старичок маленького роста в синем костюме, задумчивый и невероятно решительный, готовый изо всех сил противостоять и неукротимой жизни, и еще более неодолимой смерти.

Сейчас он снова похож на школьника в форме и с рюкзаком за спиной, каким, собственно, и является.

– Бывал ты уже в Ист-Энде?

Он качает головой и впитывает мир широко раскрытыми глазами. В выходные Коламбия-роуд превращается в цветочный рынок Лондона. Это одна из тех немногих улиц, где Лондон выглядит так, как выглядел до того, как превратился в типичную пешеходную зону с модными магазинами. Тут расположены более восьмидесяти маленьких магазинчиков, которыми управляют сами владельцы. Каждый фасад и навес – своего цвета. В солнечные дни улица кажется самым длинным в мире кафе.

Порой я забываю, что жизнь на других улицах Лондона не так пестро и нефильтрованно презентует себя. А наоборот, кажется вылизанной и упорядоченной.

Сэм, в своей форме Колет-Корт, которая подчеркивает его принадлежность к разряду людей, стремящихся к успеху, делает первые шаги в этом мире. Он напоминает мне очень чуткого котенка, который, попав в незнакомое место, ко всему прислушивается, принюхивается, тычется во все своими усиками и осторожно движется вперед на мягких лапках.

Я беру шлем под мышку и захожу в кафе, чтобы заказать Сэму и себе свежего чая оолонг и булочки. Сотрудники моего издательства каждый день покупают тут напитки, я обеспечила им абонемент на кофе и чай в качестве небольшой компенсации за скромность гонораров, которые я выплачиваю.

В кафе «Кампания» у Бенито и Эммы я встречалась с десятками писателей, мы сидели за кухонным столом или давным-давно списанной и тщательно отполированной школьной партой, перед нами стояли цветочные горшки с зеленью. Авторы рассказывали мне о своих мирах. В надежде, что я издам их рукописи и сделаю из них настоящих писателей, которые могут полностью посвятить жизнь искусству повествования.

Будь моя воля, я помогла бы всем.

Все, кого я приглашала на подобные встречи после первого беглого прочтения рукописи, умели более или менее искусно рассказать о том, чего не вмещают слова, – это чистая магия литературы. Мы читаем некую историю, и после прочтения что-то меняется. Что именно, мы не знаем; почему так происходит, благодаря какой фразе – тоже неизвестно. И тем не менее мир вокруг нас преображается и навсегда перестает быть прежним. Порой лишь спустя годы мы замечаем, что та или иная книга стала трещиной в нашей реальности, и через эту брешь мы, ни о чем не подозревая, выбираемся из ничтожности и малодушия.

Эмма готовит для меня поднос, и, когда Сэм робко подходит, как обычно приклеив взгляд к полу, она протягивает ему руку и говорит:

– Привет, я Эмма. А ты кто такой будешь, симпатичный спутник моей любимой издательницы?

Сэм краснеет и бормочет свое имя.

Он стоит всего в нескольких метрах от того столика, за которым мы всегда сидели с Генри, от столика со старым школьным глобусом. Мы садились там, когда Генри возвращался из поездок к поразительнейшим людям на свете, а у меня дома не хватало продуктов для завтрака на двоих.

Он брал ключ из тайника в стене и поднимался ко мне в лофт, пока я спала, – он часто прилетал ранними рейсами. Когда я открывала глаза, он сидел у кровати, прислонившись к стене, и смотрел на меня.

Я провела множество одиноких вечеров в надежде на то, что утром, когда проснусь, он окажется у моей кровати.

– Сэм?

Он поворачивается ко мне, и на долю секунды я вижу в его мальчишеском лице черты молодого Генри. Тоска по Генри, по его теплому телу, его коже, запаху, голосу разрывает мне сердце.

Мы садимся друг напротив друга за столик с глобусом. Я поворачиваю его, он обтянут бумагой, а изображения континентов стилизованы в оттенках сепии наподобие старых карт.

Я наугад останавливаю глобус. Южный Судан. Указываю пальцем на крошечное синее пятнышко чернил.

– Тут был твой отец, – говорю я тихо.

Вращаю маленький глобус дальше.

– И тут. – Канада, Скалистые горы. – И тут. – Кабул. Колумбия, Огненная Земля, Москва, Дамаск, Тибет, Монголия. На глобусе в кафе «Кампания» Генри показывал мне, где был. Он отмечал это место точкой.

Сэм провел по ней указательным пальцем.

– У меня дома есть все его репортажи и портретные зарисовки, – говорит он тихо. Его взгляд совершенно ясен, совершенно прозрачен. – В Монголии он научился ездить верхом. В Канаде встретил профессора, который покинул свою семью, чтобы жить отшельником. А в Дамаске он отыскал бывшего воспитателя арабских принцев.

Сэм снова проводит пальцем по отметкам на глобусе.

– Как у него получается быть таким? – спрашивает он тихо.

Говорит «получается», не «получалось».

Я вглядываюсь в отметки, и мне вспоминается каждый момент, когда Генри ставил их ручкой. Он никогда не делал этого с помпой, никогда не выпендривался: «Посмотри-ка, где я только не был». Он делал это честно, добросовестно, будто этот маленький глобус был единственным свидетельством, которое документировало его поиски.

То, что это были поиски, приходит мне в голову только сейчас.

Генри по всему миру искал самого себя.

– Он умел, – начинаю я, запинаюсь и поправляю себя: – Он умеет слушать, как никто другой. Когда твой отец кого-то слушает, то в этот момент для него будто нет никого важнее рассказчика. Он может разговорить любого. Словно рядом с ним ты начинаешь гораздо лучше видеть самого себя. Будто одно лишь его присутствие заставляет проговорить действительно важные для тебя вещи. И то, что ты никогда раньше не произносил, потому что боялся насмешек. Или что кто-то закатит глаза. Или потому, что сам еще ничего не понимал. Благодаря Генри людям удается показать, кто они на самом деле.

На меня накатывают воспоминания. Генри, его манера рассказывать, его голос, воспроизводящий поющие звуки его родины, но при этом он не обращает на акцент никакого внимания, дабы не подчеркивать, что он француз, который лишь сменил свое имя с Ле Гофф на Скиннер.

– Твой отец бретонец, или, точнее, сбежавший с родины бретонец, который оставил все в прошлом: родной язык, умершего отца, умершего деда, могилы матери и бабки. Каким одиноким может быть человек, я поняла, лишь встретив твоего отца: не иметь никого, кто знал тебя еще до того, как ты сам начал себя осознавать, никого, кто любил бы тебя только за то, что ты есть. Ты отрезан от мира, когда у тебя есть только ты.

Он великолепно владел английским, но о себе или своих чувствах никогда не говорил. Кто знает, быть может, потому, что ни на каком языке, кроме родного, мы не можем выразить нашу суть?

Я вспоминаю наш последний разговор. Мы вели его здесь, и Генри пил не только чай, но и виски. Морщинки вокруг его глаз углубились. Вечный скиталец, он убегал от себя и одновременно искал себя. Ему никогда не удавалось сбежать, он всегда выслеживал себя.

Я замечаю, что действительно необычные люди никогда не догадываются о том, насколько они необычные.

– Я пишу о наркобаронах в Мьянме, для которых реальность – это бедность, богатство и наркозависимость. Я встречаю женщину, которая сдает живот в аренду бездетным парам и делит всех на виноватых и невиноватых: пара не виновата в своей бездетности, а она сама зато может загладить вину, которая, по ее мнению, досталась ей из прошлой жизни. Я беседую с одиннадцатилетним гениальным пианистом, который уже сейчас виртуознее Колтрейна[16] и Чинкотти[17]. Его зовут Джек. Джек говорит, что если ты что-то любишь, то нужно практиковаться, а если ты чему-то уже научился, то тренируешься дальше. Иначе зачем человеку такая долгая жизнь? И это говорит маленький парнишка, который, несмотря на свой возраст, понимает в жизни побольше всех остальных.

Об этом рассказывал Генри в последний раз. Он приехал в Лондон, переполненный нетерпением и отчаянием, а я была готова в любой момент сорваться и прокричать: «Черт побери! Что все это значит? Давай будем вместе. Люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, люблю таким, какой ты есть. Давай будем вместе в этой жизни и во всех последующих, ты никогда не надоешь мне».

И что же? Он рассказывает о множестве людей. И никогда – о своем сыне Сэмюэле.

Я вращаю глобус. Он делает несколько оборотов, и вот будто машина времени перебрасывает меня на два года назад.

– Я пишу и путешествую, пью и пытаюсь избегать ночи. Сумерки – это линия фронта. В Исландии я встретил Этьена. Этьен перебрался в Исландию из Канады, он морской картограф и видит мир таким, каким его никогда не увидит большинство людей: как голубую планету, находящуюся преимущественно в жидком, а не твердом состоянии. Эта «нетвердость» и есть подлинная реальность, – сказал Генри и провел пальцем по контурам континентов на этом великолепном глобусе. – То, что мы уже исследовали, по площади гораздо меньше непознанного. Другими словами, мы видим мир, но не знаем его. Реальность больше нас.

И именно эту фразу я сейчас повторяю Сэму.

Он медленно кивает, в его глазах я читаю вопрос: а я? Обо мне он говорил?

– Чай готов! – кричит Эмма.

Сэм приносит поднос, пока я отвожу мотоцикл на задний дворик. Потом мы поднимаемся на лифте издательства, который в былые времена служил грузовым подъемником для магазина тюльпанов. Внутри он изукрашен изображениями листьев тюльпанов, цветов и луковиц. Лифт останавливается на четвертом этаже, где работают Рольф, Андреа и Поппи. Оттуда металлическая винтовая лестница ведет наверх, в мою квартиру.

Рядом с каждым столом, заваленным бумагами, стоит либо диван (Рольф), либо несколько кресел (Поппи), либо деревянная скамейка с вышитыми подушками (Андреа). Рольф любит окружать себя восточной мебелью, и рядом с его световым столом стоит еще стол из ателье, где иногда он собственноручно создает акварели для наших обложек или изготавливает эстампы на ручном прессе. Поппи собирает вокруг себя все, что связано с готикой, а Андреа обкладывает себя книгами и хранит рукописи в аккуратно подписанных контейнерах из оргстекла.

В центре располагается «колокол» – так мы называем большой производственный стол, где мы вчетвером работаем над одной книгой, как только дело доходит до важнейших этапов перед публикацией. Текст на суперобложке, рекламный текст, подготовка к печати. Тут же сидит Блю, наш корректор, которая приступает к работе только тогда, когда для нее готовы гранки. Распечатки рукописи в формате А4, в которых она отыскивает орфографические ошибки. Она поглощает страницу за страницей, слушая в огромных наушниках «Металлику» или Гектора Берлиоза.

Сэм медленно проходит вперед, снова как принюхивающийся ко всему котенок, и наконец останавливается перед «стеной славы».

Вдоль самой длинной стены расставлены все книги, которые выпустило наше издательство за последние двадцать лет. Оригинальные издания, переводы, специальные издания, переиздания, лицензионные книги карманного формата.

На его лице появляется выражение восторженного почтения. Я ловлю себя на том, что слегка смущаюсь от гордости.

– Мы издаем исключительно фантастику. Мы небольшое издательство, но узкоспециализированное. Две из самых успешных наших книг – «Кот Шрёдингера» и «Дом с тысячей дверей». Я основала издательство, когда мне исполнилось двадцать три. Я была сумасшедшей фанаткой Майкла Муркока.

Сэм смотрит на меня и шепчет:

– «Хроники Корнелиуса»!

Я отвечаю:

– И «Кочевники во времени»!

Сэм парирует, называя следующую книгу Муркока:

– «Вечные чемпионы», вечные герои!

– Я обожала их, вечных героев, они…

– …поддерживают баланс во Вселенной и заботятся о том, чтобы параллельные миры не пересекались.

Мы смотрим друг на друга счастливые и удивленные, и я ощущаю себя на какое-то мгновение снова тринадцатилетней девчонкой, книжной занудой, которая имеет пристрастие к темам, к которым ее ровесники долго еще не подступятся. Они читали любовные романы, а я читала стимпанк[18], они увлекались популярными журналами «Hit!» и «Bravo», я – книгами о сверхсветовой скорости и теориях времени Урсулы Ле Гуин. Именно от нее я позаимствовала свой жизненный девиз: «Правда – дело силы воображения».

Я была довольно одинока в своем экзотическом хобби и охотно переехала бы в другую страну ради встречи с таким начитанным подростком, как Сэм.

Мы поднимаем наши кружки с подноса и осторожно чокаемся ими.

Он оборачивается, услышав приближающуюся мелодию лакированных туфель на высоких каблуках, и вот перед ним – настоящее видение.

– Солнце мое, это ты? Ты еще ничего не сказала по макету обложки юбилейного издания «Тысячи дверей».

Поппи поправляет свою черную блестящую челку в стиле Бетти Пейдж[19]. Моя пиарщица и маркетолог – настоящая рокабилли-красотка с претензией на девушку с обложки. Сегодня на ней черное платье в белый горошек и с красной тесемкой, чулки со швом и лакированные туфли-лодочки на ремешке.

– Поппи, это Сэмюэль Ноам. Сэм, это Поппи. Сэм увлекается фантастикой.

– Это хорошо. Других я все равно не выношу, – изрекает секретное оружие моего издательства и протягивает Сэму изящную ручку в черных кружевных митенках.

Я не говорю Сэму, что Поппи умеет абсолютно все. Баловать писателей и создавать рекламу, очаровывать прессу и даже после семи бокалов джин-тоника «Хендрикс» писать восхитительные посты в «Твиттере». Это же Поппи, которую я знаю с момента основания издательства, то есть уже двадцать лет, и с которой я, как и с Рольфом, графическим дизайнером, и Андреа, главным редактором, разделяю страсть к изгибам реальностей.

В издательской сфере стала легендой татуировка на спине Поппи: это открытая книга, в которую она записывает любимые фразы. Для многих писателей гораздо ценнее быть увековеченными на спине Поппи, чем получить премию Букера.

Она протягивает мне распечатку. Мы переиздаем «Дом тысячи дверей» спустя десять лет.

– И о чем там речь? – спрашивает Сэм.

– Это история о множестве миров, – отвечает Андреа, которая только что выбралась из своего угла, заставленного рукописями в контейнерах из оргстекла. – Один молодой робкий адвокат по уголовным делам обнаруживает в своем бюро дверь, которую прежде никогда не видел. Он проходит сквозь нее и снова оказывается в собственном бюро, вот только детали его жизни немного меняются. Он…

– …состоит в отношениях с женой своего шефа, – вклинивается в разговор Рольф, от внимания которого не ускользнуло скопище людей у «стены славы», – невероятно капризной дивой, ну и что в такой ситуации делать чуваку?

– Когда он сбегает, то не замечает, что выходит в потайную дверь второго бюро, – продолжает рассказывать Андреа.

– И в поисках лучшей жизни он безнадежно теряется среди тысячи дверей и бесконечного числа вариаций своей жизни, – завершает Поппи краткий пересказ.

Я не говорю Сэму, что это та самая книга, чью сырую рукопись я читала своему мертвому отцу десять лет назад. Когда несла вахту у его тела. Я знаю текст почти наизусть и каждый раз, когда перечитываю, вспоминаю тишину палаты. Какой пустой стала жизнь без него. Думаю, лишь спустя четыре года я снова смогла улыбаться и не плакать.

– Что скажешь насчет обложки? – спрашиваю я Сэма.

Он отставляет свою кружку, берет книгу с невероятной серьезностью и рассматривает ее.

Обложка классическая. Голубая дверь парит над морем, которое при ближайшем рассмотрении состоит из дверей. Обложки – те же лица. Не каждому нравятся и не всегда передают сложный характер книги.

Мне бы хотелось найти дверь, через которую можно было бы пройти, чтобы найти ту жизнь, в которой Генри и я никогда бы не встретились.

Или были бы парой.

У нас была бы маленькая дочка.

Он не впал бы в кому.

Сэм смотрит на меня и говорит:

– Обложка девчачья, а история для парней. Мне она показалась интересной, но картинка дурацкая.

Андреа стонет: «О боже!» Рольф замечает: «Я знал!» А Поппи обнимает Сэма за плечи и предлагает:

– Скажи-ка, Сэмюэль Ноам, а ты не мог бы и впредь присутствовать при обсуждении обложек? Думаю, свежий взгляд настоящего читателя прочистил бы нам всем мозги. Что скажешь?

Сэм смущенно смотрит на нее, и вправду – смотрит прямо в глаза, еле слышно выдыхает: «Хорошо!» – и кажется, будто он сейчас лопнет от счастья.

Я же говорила: Поппи может все. Даже делать из несчастных мальчишек молодых мужчин, очень счастливых мужчин, пусть и на минуту.

– Мне кажется, это хорошая мысль, Сэм, – вставляет Рольф, – и если ты знаешь еще кого-то, кто читает фантастику и…

– Мой друг Скотт!

«Как же ты мне нравишься, парень, – думаю я. – Ты хочешь поделиться, а не наслаждаться в одиночку». Сэм покорил мое сердце.

Его взгляд падает на большие часы, которые висят на стене рядом со стилизованной телефонной будкой из сериала «Доктор Кто» в углу нашей чайной.

– Мне пора, – говорит он подавленно. – ГИ встречается у «Запретной планеты», а потом у Кистера Джонса.

– ГИ? – переспрашиваю я. Что такое «Запретная планета», мы все знаем – это самый большой и серьезный книжный магазин фантастики и прочей зауми, для таких изданий, как наши.

– Группа по интересам, – быстро отвечает Поппи. А потом обращается к Сэму: – Так ты, значит, в Менсе? Вот это да! Сколько же тебе? Пятнадцать?

– Мне тринадцать, почти четырнадцать, – говорит Сэм и при этом все больше и больше приободряется. Поппи и ее колдовской порошок.

– Значит, у Кистера? – говорит Рольф. – Привет ему. За ним должок – выпивка за его счет и рукопись.

– С каких это пор мы издаем Кистера Джонса? – осведомляюсь я. Вряд ли он нам по карману.

– С тех пор, как он проспорил мне. Без подробностей. Это джентльменское соглашение.

– Нам позволено знать хотя бы, о чем книга, или это останется тайной до отправки в печать? – подкалываю я Рольфа.

– Рабочее название – «Линия перехода». Речь там идет о людях, которых вводят в состояние искусственной комы, чтобы путешествовать сквозь время в сны умерших.

Мне не нужно смотреть на Сэма, чтобы почувствовать, что детская легкость, которая прорвалась в его жизнь за последний час, вмиг улетучилась от слов Рольфа.

Такова боль, она реагирует на определенные слова, как дрессированный зверь на команды. Кома – это то слово, от которого я и Сэм теряем самообладание и наш страх прыгает через горящий обруч.

– Я отвезу тебя к «Запретной планете», – бормочу я.

Поппи укоризненно бьет Рольфа по руке, а Андреа говорит:

– Хорошо, тогда я поищу другую обложку для «Тысячи дверей».

Сэм позволил проводить его лишь до метро. Хрупкая близость между нами дала трещину. Мы стоим у самого эскалатора, и на нас дует воздух подземки – типичный запах дизеля и большой толпы людей, соединяющийся с жаром машин.

Когда мы прощаемся, он заглядывает мне в глаза.

– Каждую среду у нас встречи ГИ от Менсы, – шепчет Сэм. – Мы всегда встречаемся у «Запретной планеты» и потом идем к Кистеру Джонсу, и потом туда приходит моя мама. Она думает, что я целый день провел со Скоттом. Она не хочет, чтобы я навещал отца, ведь до несчастного случая я его ни разу не видел. Спасибо за чай. И пока.

И вот я стою, обдумывая его путаные объяснения, а он бегом спускается по эскалатору.

– Эй! – кричу я ему вдогонку. – Приводи в следующий раз Скотта!

Тут он поворачивается ко мне лицом и поднимает руку в вулканском салюте.

Я бы очень хотела иметь ребенка от Генри.

От Генри я хотела бы иметь все, что угодно.

За окном уже темно, когда я понимаю, что слишком устала, чтобы и дальше пить виски «Талискер». Его легкий аромат – эфир для ампутации – оглушил меня. В моей голове кружатся – правда, все медленнее и медленнее – одни и те же вопросы.

Хочу ли я? Смогу ли? Сумею ли так заботиться о Генри, как того требует доктор Сол?

Могу ли требовать от Уайлдера принять это решение?

Могу ли требовать от себя принять это решение?

Могу ли требовать от себя оставить Генри одного?

Получится ли у меня вернуть его к жизни?

И что будет, если однажды я разозлюсь? Если захочу отомстить? Если захочу его убить?

И почему, черт побери, Сэм никогда не видел своего отца?

Доктор Сол посоветовал мне поспрашивать у других, не слишком ли много я на себя беру. «Не мочусь ли против ветра?»

Да, но единственный человек, который знал меня достаточно хорошо, знал вдоль и поперек, мертв. И тем не менее я спрашиваю его, безответно вопрошаю у отца: что же делать? Получится ли у меня? Нужно ли мне это?

Мой отец инспектировал маяки. Он объезжал не только маяки Корнуолла, но и маяки по ту сторону Ла-Манша, от Шербура до Сен-Матьё, почти до Брестской бухты. Там море усыпано маяками.

Он на слух улавливал, когда в баллонах недостаточно воздуха для поддержания кольцевого огня, определял по завываниям ветра, врывающегося в башню и открытые окна, надвигается ли шторм. И он ни разу не взошел на маяк без должного оснащения. Особенно в зимние месяцы, когда казалось, что пробираешься внутри хрупкого пальца, который упрямо выдается из вспучивающейся водной массы, а волны вокруг него накатывают и пенятся, превращаясь в ошейник бешенства и брызг.

Отец советовал мне, перед тем как подниматься на маяк, никогда не смотреть на лестницу целиком, а только на первую ступеньку. И дальше идти ступенька за ступенькой.

– Так ты привыкаешь к вызовам, которые поначалу кажутся больше тебя самой. Так у тебя все может получиться.

«Уменьшай мир, будь точнее, не думай о всей долгой ночи, которая впереди, только о следующей минуте» – так он говорил.

– Ты должна пройти дорогу до конца, чтобы суметь увидеть ее целиком, Эдвинна.

Я обхватываю руками подушку и утыкаюсь в нее лицом. Лишь спустя вечность я наконец засыпаю, и тут появляется Генри и целует мой живот. Я чувствую его губы, его дыхание, чувствую, как он целует мою грудь, шею, как его губы ищут мои, потом он целует мои закрытые веки. Так делал только Генри, больше никто.

Когда я открываю глаза, чтобы взглянуть на него и рассказать, что мне привиделся страшный сон, ужасно длинный, отвратительный, в котором я прогнала его и он после дурацкой аварии впал в кому, то не вижу рядом никого.

Мои веки, они прохладные, потому что ветер через открытые окна осушил едва ощутимую влагу на тонкой коже, как будто ее и правда кто-то поцеловал, по-настоящему.

Мне сорок три. Генри давно отверг меня. Я ничего ему не должна. Тем более не должна жертвовать своей жизнью ради него! Нет, я не чувствую ни вины, ни готовности жертвовать, я понимаю, что, какое бы решение ни приняла, оно будет неверным. Оно будет направлено либо против Уайлдера, либо против Генри.

Либо против меня.

СЭМ

Каждый вечер перед сном мама принимает душ. Она втирает в кожу молочко для тела с запахом печенья, которое заказывает из Парижа, и сидит в трусиках и бюстгальтере на кухне, пока молочко полностью не впитается. В это время она читает один из тех романов, что оформляют в пастельных тонах и продают в супермаркетах по две штуки.

Каждый новый роман она начинает читать с последней страницы, чтобы узнать, счастливый ли у него конец, иначе не стоит и браться за «эту глупую книжицу». При этом она пьет французское игристое. Во время этой процедуры никто не должен тревожить мою мать Марифранс: ни я, ни Стив, это позволялось только Малкольму, пока он был маленьким, но сейчас даже он не мешает маме.

А ведь я знаю, зачем она это делает. Это единственные моменты, когда она чувствует себя по-настоящему защищенной, когда ей известно, что все будет хорошо. Моя мать ни в чем не нуждается так сильно, как в хорошем исходе. Она слишком долго пробыла в местах, где никогда не будет безопасно, никогда. Ей известны все круги ада.

Я выхожу через заднюю дверь в сад и сижу там в темноте. Я смотрю на дом – на кубик, в котором мы живем. Обычный маленький домик в Патни[20], где свет в ванной включается, если дернуть за шнурок. Моя мать купила дом из песчаника и клинкерного кирпича из-за так называемого сада, который представляет собой газон и вечнозеленую изгородь. Сквозь окна, в которых горит свет, я вижу maman в кухне и Стива перед телевизором. Идет футбол.

Незначительная, безопасная жизнь в домике-кубике.

Я играю в игру «Если бы отец был рядом». Все происходит так: я закрываю глаза и представляю. Все, что я смогу вообразить достаточно четко, станет правдой, когда я открою глаза.

И вот у нас огромная библиотека, забитая книгами. У нас есть собака, которую зовут Пушок или Тявка. У меня черная остроконечная шляпа, как у сэра Терри Пратчетта[21], а мой отец на Международный день полотенца цитирует Дугласа Адамса[22] и целый день щеголяет в полосатом купальном халате. Отец показывает мне, как самостоятельно выбраться с минного поля с помощью палочек для еды и баллончика с краской.

К нам могла бы приезжать Эдди на мотоцикле.

И Мэдди тоже у нас в гостях.

Я не открываю глаза и представляю, как Эдди слезает со своего «БМВ» и заходит в дом. Мой отец… он…

Целует ее?

А что Мэдди?

Мэдди подходит ко мне, закрывая глаза ладонями, будто играя в жмурки сама с собой. Но она точно знает, куда идти. Затем она становится передо мной. Совсем рядом.

А потом очень медленно отводит ладони от глаз и смотрит на меня.

Когда я открываю глаза, то единственными книгами в нашем доме по-прежнему остаются книги в моей комнате и романы матери из супермаркета. Стив все так же смотрит футбол, Малкольм играет в приставку.

«Виртуоз шлифовальной машины», – как-то сказал Скотт о Стиве. Он укладчик полов, работает в строительстве.

Неплохой парень.

Хотя и называет меня постоянно спортсменом, как будто не в состоянии запомнить мое имя.

Скотт всегда называет его Стив-спортсмен.

Я считаю до пяти, сглатываю комок в горле снова и снова, считаю еще раз и заставляю себя вернуться в дом.

– Сэм, ты уже сделал уроки? – спрашивает мама громко. Ее бокал пуст.

«Когда я должен был успеть, – хочу я ответить ей. – Когда?»

Иду без ответа в свою комнату.

Спустя какое-то время она возникает в дверях, халат накинут на плечи. От нее пахнет омлетом и немного алкоголем.

– Ты выучил слова, заданные по французскому?

– Хм.

– Экзамены начинаются через три недели.

– И что?

– Ты же знаешь, как важны результаты этих экзаменов, Сэм?

– Знаю, maman.

Такой вот диалог мы ведем каждый день. Об этом говорили и давеча в машине, когда она забрала меня от Кистера Джонса. Мама ужасно боится, что я начну жить не по плану.

– Сэм, эти экзамены действительно важны, если ты хочешь чего-то добиться в жизни, получить перспективную профессию.

– А разве Стив сдал экзамены?

Она делает резкий вдох.

Сам не знаю, зачем я это сказал. Это несправедливо с моей стороны, она не виновата в том, что я предпочел бы оказаться где угодно, лишь бы не здесь, в этом домике-кубике, со Стивом, который называет меня спортсменом.

– Сэмюэль, я знаю, что сегодня днем ты прогулял школу.

– Не прогуливал я.

– Где же ты был? – напирает мама.

– Да так, гулял, – мямлю я. – Был… в «Запретной планете». Вышла новая книга Пратчетта.

– Сэмюэль, – говорит мама, – ты прогулял школу. В «Запретной планете» тебя не было, я звонила туда. Тебя там все знают. Итак, еще раз: где ты был?

Мама почувствовала бы себя преданной, если б я сказал ей правду. Если б все выложил: мол, ходил в больницу, как и все последние семнадцать дней. Так происходит всегда. Когда я выказывал желание общаться с отцом, мама чувствовала себя уязвленной и потом днями напролет не разговаривала со мной. Именно поэтому я продолжаю врать и говорю:

– Мы со Скоттом курили.

Скотт помер бы со смеху сейчас. Единственный раз, когда я затянулся его сигаретой, мне пришлось полчаса отлеживаться, так сильно у меня кружилась голова.

Обличительные тирады, которые она обрушивает на меня, уж всяко лучше, чем печальное, разочарованное молчание, которое немедленно последовало бы, если б я признался, что навещал отца в больнице. Ее гнев выливается в строгий запрет на покупку этой фантастической макулатуры, лишением карманных денег и телевизора.

В дверях мама еще раз оборачивается.

– Сэм, не угробь свою жизнь!

Она закрывает за собой дверь, а я сижу, сдерживая желание прокричать ей вслед: все не так, как ты думаешь! Отец спас ребенка и носит мой браслет, он чуть не умер, а теперь лежит в коме. А еще в больнице есть девочка Мэдди, которая тоже вошла в мою жизнь, и теперь я не хочу с ней расставаться. Моя жизнь не может быть загроблена так же, как ее! Мэдди никогда не будет сдавать никакие экзамены, и жизни у нее не будет никогда.

Но я молча сижу за столом и прижимаю кулаки к столешнице.

У мамы и без того много проблем. Я вижу тени ее души с тех пор, как появился на свет. Не нужно причинять ей дополнительную боль. Порой мне очень хочется защитить ее, сказать ей, что люблю ее, но я не знаю, как это сделать.

Я слышу, как Стив переключается с канала на канал, слышу, как мама зовет его спать. И через какое-то время из их комнаты до меня доносится ритмичное поскрипывание. Его издает изголовье кровати, которое трется об обои, когда Стив спит с матерью.

Каждый раз все длится ровно девять минут. После этого раздается шум смываемой в туалете воды.

Малкольм приходит ко мне в комнату и забирается в мою кровать, он еще не знает, из-за чего случаются такие звуки.

Он смотрит на меня и потом тихо говорит:

– От тебя совсем не пахнет дымом, Сэмми.

Я отвечаю не сразу. Малкольм «на другой стороне». В счастливой семье. Конечно, это все ерунда. Но каждый раз, глядя на него, мне думается, что я лишний четвертый элемент в их семье. И в то же время я знаю: я сделаю что угодно для своего брата. Он один из немногих, кто не хочет понимать, почему люди лгут или поступают подло.

Малкольм снова садится в моей кровати.

– Ты ведь не курил, Сэмми. Так где же ты был?

Где я был? Хороший вопрос. Мою жизнь взломали, хакнули. И отформатировали. Превратили в ту, которую я должен вести «на самом деле». С отцом, у которого не было больше никакой семьи.

А что, если все совершенно иначе?

Если не жизнь взломали, а просто весь мир безумен? Может, я как тот адвокат, который проходит сквозь потайную дверь в своем бюро и исследует различные варианты своей жизни до тех пор, пока уже не может понять, какая жизнь настоящая?

Я прекращаю следовать за своими мыслями по этому лабиринту. Считаю до пятисот, брат тем временем засыпает, а я пытаюсь выяснить, в реальности я или нет. С этой целью я достаю из шкафа две коробки из-под лыжных ботинок, в которых спрятаны две тяжелые папки.

Я открываю первую и просматриваю заголовки сброшюрованных газетных статей.

Затерявшиеся в Европе: забытые дети Балканской войны.

Девочка с бомбой в рюкзаке.

Выигранная война: как журналисты подвергаются цензуре армии США.

Вырванные из лап повстанцев: репортеры – главные переговорщики.

И все в таком духе: репортажи о войне, эссе, фотографии.

До моего появления на свет тринадцать лет назад отец писал военные репортажи, и я собрал их почти все. Распечатал из Интернета, вырезал из газет, из старых журналов, которые нашел на блошином рынке или на eBay. Из школы я писал в редакции газет и просил выслать мне архивные копии его статей.

Во второй папке хранится портрет из «Тайм Атлантик»[23] за 2002 год. Лицо отца красуется на обложке, в фирменной красной рамке журнала. Под портретом заголовок: «Человек без страха».

Отец смотрит прямо в камеру. По его голубым глазам кажется, будто он всматривается во что-то вдали. Кожа на лице очень загорелая, потрескавшаяся, на угловатом подбородке пробивается седая щетина. Левую бровь посередине рассекает шрам, там волосы больше не растут. Это след от ножа, объяснил отец в интервью. Нож принадлежал какому-то пьяному солдату в Вулковаре, входившему в уличный патруль. Отец простоял перед ним на коленях два часа, дал себя обоссать и покалечить, только потом ему было позволено продолжить путь. Он прятал в кузове сербского парнишку-сироту и тайком провез его через границу.

Я как-то рассказал об этом Скотту. Он долго молчал. Потом произошло нечто странное: в глазах у Скотта стояли слезы.

– Твой отец, он настоящий, mon ami. Не пытается казаться важнее, чем есть на самом деле. Не участвует во всем этом балагане: у меня есть это, я делаю то, могу себе позволить такие часы. Твой отец, тупой ты специалист-всезнайка, – человек, который живет по-настоящему.

Журнал «Тайм» признал Генри М. Скиннера «человеком года» среди военных журналистов, которые каждый час рискуют собственной жизнью, чтобы рассказывать о темных сторонах жизни.

Когда я родился, отец перестал писать о войне.

Мама говорит, что это никак не связано со мной, но почему нет? Она не читала его интервью в «Тайм Атлантик», а я читал. Я знаю его наизусть. И то место, где отец говорит: «У военного репортера не должно быть семьи».

Я листаю дальше. Вот репортаж о детях-солдатах в Южном Судане. На фото виден мужчина, обмякший на переднем сиденье джипа. На заднем плане на корточках сидит отец, рядом с ним мальчишка с автоматом в руках. На переднем плане – раздробленные бусы из ракушек.

Это фото сделала моя мама. Когда еще не так боялась быть живой.

Я все посчитал. Все сходится.

Все могло произойти именно там, в Африке.

Мама никогда не рассказывает о том, как встретила отца и что случилось потом. Как и о том, почему переехала сюда из Парижа, когда мне было четыре года.

Малкольм сонно вопрошает из кровати:

– Что ты там такое читаешь?

Я беру папку, сажусь на край кровати и показываю ему обложку «Тайм» с портретом отца.

– Это Дэниел Крейг? – спрашивает Малкольм.

– Почти угадал, – отвечаю я. Мой отец и правда немного похож на Дэниела Крейга, честный одинокий человек, который, похоже, не умеет смеяться. Только волосы у него потемнее.

– А что он делает?

– Спит. Прямо как ты сейчас.

Малкольм послушно захлопывает глаза и вскоре снова засыпает.

Когда в полутьме, между сном и явью, буквы начинают расплываться у меня перед глазами, я аккуратно укладываю папки обратно в коробки из-под лыжных ботинок и задвигаю в самый дальний угол шкафа.

Писать о мире, чтобы понять его. Писать о людях, чтобы сделать их видимыми. Писать о собственных мыслях, чтобы не сойти с ума. В прошлом году я купил блокнот для записей. Но так к нему и не притронулся. И вот он словно спрашивает меня: ну как, есть что рассказать?

Я осторожно перекатываю Малкольма поближе к стене и ложусь на освободившееся узенькое пространство рядом с ним.

Какой была бы жизнь, если бы мама и папа остались вместе?

Я представляю, что тогда он был бы еще жив.

Не знаю, как вписывается в эту картину Эдди, но, возможно, и ей нашлось бы какое-нибудь место.

При попытке свести в единую картину всех – отца, маму, Малкольма, Мэдди и Эдди – я засыпаю, и мне снится Мэдди, ее лицо плывет под тяжелым ледяным одеялом, она смотрит на меня сквозь лед, а под ней бушует темное море. Оно разверзается, и я проваливаюсь в сон, который видел еще до того, как пошел в школу, педиатр называл его pavor nocturnus, ночным ужасом, а детский психолог – стрессовой реакцией на пережитый страх.

Но ничего из того, что я вижу во сне, мне не доводилось переживать.

Из длинного черного тоннеля доносится звук приближающегося поезда, и мне страшно, мне невыносимо страшно, потому что внизу, на рельсах, кто-то лежит и сейчас его переедут. Я вижу этот сон снова и снова и, когда поезд выезжает и его фары освещают мое лицо, просыпаюсь в ночи – сердце колотится, стук его громко отдается в ушах.

День 20-й

ГЕНРИ

Я вываливаюсь из движущегося джипа и накрываю собой тело Марифранс, прижимаю ее голову руками. Она кричит подо мной, а песок такой горячий, что обжигает колени даже через брюки.

Джип проезжает еще несколько метров и врезается в стену. Нельсон, наш водитель, подался вперед и мешком висит на руле.

Двое мертвых ооновских солдат в голубых касках, подставляя лицо южносуданскому солнцу, лежат на пожелтелой траве на обочине города Вау провинции Бахр-эль-Газаль.

Парнишка с автоматом, дрожа всем телом, выбирается из прикрытой картонкой ямы, в которой прятался и из которой выстрелил в Нельсона.

Марифранс теперь жалобно поскуливает.

Стрелок – еще совсем ребенок, ему, вероятно, лет тринадцать, но глаза его стары, как у самой смерти. Он боится так же сильно, как и я.

Мальчишка присаживается на корточки, небрежно держит автомат перед собой, закрывает глаза.

– Не уходи, не уходи, не уходи! – кричит Марифранс, почувствовав, что давление моего тела ослабло.

Я встаю и медленно приближаюсь к мальчишке, вытянув руки вперед ладонями вверх, парень даже не смотрит на меня, но позволяет осторожно забрать из его рук оружие. Я опустошаю магазин и бросаю в сторону. Потом сажусь на корточки рядом с парнишкой.

Он раскачивается вперед-назад, вперед-назад, а вокруг нас тишина. Судан парализован страхом и жарой; мне тридцать один, и я уже довольно повидал войн на своем веку. Я видел много таких вот состарившихся детей, слишком много. На прошлой неделе ЮНИСЕФ эвакуировало из страны две с половиной тысячи подростков, остальные сидят в детских лагерях, наспех разбитых в саванне. Их нужно разоружить, выдать новые паспорта, создать новые личности. Они перестанут носить имена по названию дня недели, в который они появились на свет. Но разве дело лишь в именах? Ведь ты ничто без людей, с которыми живешь.

В детском лагере мы собирались поговорить с разоруженными несовершеннолетними солдатами, которые не умели ни читать, ни писать, зато умели целиться, спускать курок и находить мины. В этой стране не действуют законы в нашем понимании, есть лишь один закон – оружие.

Марифранс, съежившись в комок, прячется за джипом, из которого я вытолкнул ее, когда раздались первые выстрелы. Мы не нравимся друг другу. Но наши редакции, лондонская и парижская, прикомандировали нас друг к другу.

В какой-то момент я замечаю, как она дотягивается до своей зеленой сумки с фотоаппаратом и тащит ее к себе по песчаной пыльной земле. Марифранс лежит на боку и воздвигает преграду между собой и ужасом происходящего вокруг посредством фотоаппарата. Она фотографирует Нельсона, голубые каски и меня, как я сижу на корточках перед ребенком-киллером и кладу руку на его дрожащие плечи.

В какой-то момент мне начинает казаться, что я уже видел все происходящее. Видел себя на фото, которое Марифранс снимает прямо сейчас. Окровавленные бусы Нельсона из ракушек, ребенка-солдата и себя на заднем плане.

От жары все плывет перед глазами, и ощущение дежавю, уверенность в том, что я уже переживал эти мгновения и точно знаю, как выглядит фото Марифранс, исчезает.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

Он смотрит на меня, тихо говорит «Бой» и отворачивается.

Я сижу на корточках рядом с ним, пока призраки окружают нас, а Марифранс фотографирует. Больше никого нет на этой улице, такое чувство, будто мы последние люди в этом уголке Африки или даже во всем мире. Мухи и козы, выпотрошенные тележки, пластиковые бутылки, мусор – больше ничего.

Бой говорит, что когда-то отец называл его Аколем, но отец мертв, мать тоже, как и младшая сестра, старшая еще жива. Она готовит для командиров. Ночью ей позволено спать в бараках руководителей, сам он сворачивается в комок под пластиковым навесом между двумя стволами сухих деревьев.

Я спрашиваю его, знает ли он, что ЮНИСЕФ помогает таким детям, как он.

– А с ней что? – спрашивает он. – Что будет с ней?

Он боится, что ополченцы, которые обучили его, продадут сестру в Италию, если он больше не будет стрелять.

Думаю, тут я бессилен. Я больше не могу так. Я пытался снова и снова ухватить эту реальность и открыть ее тем, кто знает о войне лишь из телевизионных передач.

Все отворачиваются. Всегда отворачиваются, когда видят слишком много подробностей этой реальности.

И я понимаю почему.

Я отпускаю Аколя, и теперь у меня автомат без боеприпасов, Марифранс, которая словно окаменела, и двухчасовой пеший переход назад к лагерю. Марифранс отказывается снять тяжелый бронежилет с надписью «Пресса», чтобы я нес его, но благодарна, что я забрал ее зеленую сумку с фотоаппаратом.

Нас охватывает страх, он гонит нас прочь из этого слишком уж реального мира. Единственное, что нас объединяет в мире войны, не знающем закона, – это страх, словно тяжелая болезнь, от которой мы никогда не излечимся.

Ночью в палатке для прессы, в походной кровати с дополнительным одеялом из верблюжьей шерсти и двумя тонкими свечами Марифранс отказывается спать одна.

– Я хочу еще раз любить, прежде чем умру, – говорит она.

– Сейчас ты не умрешь, – возражаю я.

– Ты что, высокомерный мерзавец, не хочешь меня?

Не знаю, что такого важного люди находят в любви, когда, объятые страхом смерти, вспоминают именно о ней. Мне ближе надежный бронежилет и виски.

Когда я сообщаю об этом Марифранс, она начинает бить меня. Бьет по лицу и по груди до тех пор, пока я не хватаю ее за запястья и не прижимаю к себе. Марифранс плачет. Она смотрит на меня с такой нуждой и ненавистью, что я все же целую ее.

Такой вот момент.

Что?

Какой такой момент?

Эта мысль улетучивается, как только Марифранс отвечает на мой поцелуй. Она целует меня, и у меня такое чувство, будто с каждым поцелуем ей легче дышать. Я отвечаю ей, обнимаю, глажу по спине, и от моих прикосновений ее плечи расслабляются. Прикасаюсь губами к ее уху и что-то шепчу, целую ее шею. Как раз в тот момент, когда я хочу остановиться, так как она уже перестала плакать, ее руки обнимают меня и она притягивает меня к себе.

– Переспи со мной, – шепчет она.

И вот ее прикосновения прорывают мое одиночество и говорят мне, что и она одинока, и я не хочу снова обидеть или унизить ее, меня вдруг тоже охватывает непреодолимое желание жить, поэтому я и поддаюсь.

Я чувствую, как расслабляется ее тело, как она уступает мне, как теряется в своем желании. Я прогоняю поцелуями ее страх, тихо двигаюсь в ней, что-то напеваю, пою какую-то песню, прижавшись к ее щеке. «Somewhere over the Rainbow»[24].

Она освобождается.

Когда я чувствую эту нежность, это влекущее, манящее, сладкое наслаждение, которому отдается ее лоно, мне удается разглядеть истинную Марифранс. Я ей очень близок, невыразимо близок.

– Останься! – говорит она, когда чувствует, что я готов покинуть ее. Она прижимает мои ягодицы своими горячими руками. Есть что-то отрадное в том, чтобы лежать вот так.

Я чувствую, что все же должен выйти из нее, прежде чем окончательно забудусь. Это рефлекс, мы беззащитны, во всех смыслах: наши израненные души обнажены, мы молоды и…

– Кончай! – шепчет она. – Кончай! В меня.

Чуть дольше, чем нужно. Всего чуть-чуть.

В этот раз, думаю я, в этот раз надо поступить иначе.

Потом мысли теряются.

Я кончаю в нее, и у меня такое чувство, будто я сделал выдох, долгий, глубокий и освобождающий.

– Как же я тебя ненавижу, – стонет Марифранс в отчаянии и обнимает меня, и я понимаю, что мы никогда не любили друг друга и не будем любить.

Когда я ненадолго забываюсь глубоким сном, насколько это возможно в жаре, в настороженной атмосфере лагеря, прижимаясь к спине Марифранс, мне снится, что у нас сын. Он спрашивает меня, приду ли я к нему в школу на День отца и сына. Он меня еще ни разу не видел. Я обещаю ему прийти. И умираю, тону в реке, которая на вкус похожа на море.

Я ничего не рассказываю Марифранс об этом нелепом сне. Или об ощущении дежавю. О странном чувстве, будто я на перепутье. Будто я уже когда-то лежал в этой походной кровати, уже делал выбор, целовать Марифранс или нет. Кончать в нее или нет.

Через день мы летим через Каир в Париж. Марифранс засыпает у меня на плече, когда мы пролетаем над Средиземным морем; проснувшись, она чувствует неловкость и до конца полета прижимается к запотевшему иллюминатору.

Когда мы стоим друг напротив друга в аэропорту Шарля де Голля, в серовато-голубом свете, среди улетающих в отпуск, людей в костюмах, носильщиков и стюардесс «Эйр Франс» в коротеньких юбках-карандашах, я спрашиваю ее:

– Ты хочешь снова увидеться?

Марифранс пожимает плечами. Это могло бы значить: не знаю. Или: спроси еще раз.

Я не очень-то много знаю о ней. Ей двадцать семь, она не любит детей, ей нравится живопись, она никогда не пьет розовое вино.

– Ни к чему, – отвечает Марифранс, растягивая слова. Она убирает прядь волос за ухо и смотрит на меня своими большими, по-девичьи неуверенными глазами.

Я думаю об убийце, которого когда-то звали Аколем и который теперь потерял свою личность и превратился просто в мальчика-боя.

Думаю, что есть женщины, которые говорят «нет», желая, чтобы их уговорили. Потому что они не хотят быть теми, кто сказал «да» и проиграл.

Думаю о пути, который открывается только тогда, когда ступаешь на него. Как в фильме «Индиана Джонс».

Я перевешиваю тяжелую сумку на другое плечо. Чувствую, как во мне просыпается желание сбежать, развернуться и уйти. Быстро. Эта часть меня не желает ступать на путь, который открывается посреди толпы прибывающих и убывающих, заполняющей длинные коридоры аэропорта. Эта часть меня хочет одного – просто вернуться в Лондон, постирать белье, сходить в паб, напиться до потери чувств, потом месяц спать и снова сорваться куда-нибудь. Только не оставаться.

Так было всегда. Как только я проводил ночь с женщиной, то уже готовился бежать.

Я представляю, как просто все сложится, если мы больше никогда не увидимся. Облегчение и стыд в первый час будут сменять друг друга. Это простительно, большинство журналистов спят друг с другом в командировках.

Но Марифранс могла забеременеть. Нашим сыном. Возможно, она сделает аборт, потому что я трусливо брошусь на следующий рейс «Бритиш эйрвейз», где джин льется рекой, вместо того чтобы остаться с ней и завести семью.

Должно быть, я сошел с ума!

– Ну что ж, – говорит Марифранс и наклоняется, чтобы взять сумку с фотоаппаратом и походный рюкзак.

Сейчас, думаю я. Давай, Генри! Сделай все иначе. В этот раз поступи иначе.

Снова «в этот раз».

– Удачи, – бормочет она и слегка подается вперед – обязательные bisous[25].

Легкий поцелуй в левую щеку, в правую.

Уйти?

Остаться?

Меня охватывает любопытство: какие совершенно новые возможности открылись бы передо мной, останься я в Париже с Марифранс, вместо того чтобы вернуться в Лондон или в Кабул. Внутренний толчок: ну же, давай! Проснись же наконец!

И…

Несмотря ни на что.

Не знаю, откуда взялось это «несмотря ни на что». Оно где-то рядом с «в этот раз».

Третий bisou, и я говорю Марифранс:

– Я бы очень хотел побыть с тобой еще.

Произношу эти слова и уже в этот момент понимаю, что это неправда.

Отгоняю страх. Это точно нормально, так чувствуют себя все мужчины, которые остаются в первый раз.

Она обнимает меня крепко, шепчет, не отпуская:

– Я все еще ненавижу тебя, но уже не так сильно.

Я пропускаю свой рейс на Лондон, не лечу в Кабул, а остаюсь в Париже.

Три месяца спустя Марифранс показывает мне фотографию с первого ультразвука.

– Я хочу оставить ребенка, но ты мне не нужен, – говорит она.

– Конечно не нужен, ты постоянно это твердишь, а я тем не менее остаюсь, потому что тебе не верю.

Она обхватывает меня обеими руками и отвечает «ты прав», но никогда не говорит, что любит меня, она не может, и я тоже.

Теперь я знаю Марифранс достаточно хорошо, чтобы понять, что она проверяет мои чувства к ней. Постоянно. Ей нужны доказательства того, что я хочу ее.

Она отсылает меня каждый раз, чтобы я мог вернуться. У нас почти любовь, но все же мы оба знаем, что не любим друг друга.

Той ночью свершилось чудо.

Наш сын, Сэмюэль Ноам, сын страха.

Что до́лжно было с этим чудом делать, как не оставаться рядом? Мы и оставались.

Марифранс поставила лишь одно условие: «Когда ребенок родится, не ходи больше на войну. Я не хочу, чтобы он боялся за тебя».

Я держу свое обещание.

Три с половиной года я убеждаю Марифранс, что останусь с ней, хотя она твердит, что не желает этого. Она получает премию за ту фотографию с бусами Нельсона из ракушек, я – полставки в «Ле Монд». На войну я больше не езжу.

Сэмюэль чувствительный ребенок. Марифранс порой впадает в отчаяние, когда этот кроха-воробей вдруг отказывается продолжать путь или поднимает крик, если нужно зайти в незнакомое помещение. И все же она неутомима, встает по ночам, когда ребенок просыпается от ночных кошмаров, показывает на тени и жмется в самый дальний уголок своей кроватки. Она носит его на руках, утешает, но не знает того, что знаю о кошмарах я. Вскоре я перебираюсь в комнату Сэмюэля. Марифранс ревнует, но все же благодарна, что мне легко дается забота о нашем сыне. Ее благодарность оборачивается нежностью, и у нас то и дело случаются прекрасные моменты. Мне Сэм никогда не в тягость. Он долго не может научиться правильно говорить, а когда говорит, то выходит нечто странное, так считают воспитатели в детском саду, логопед тоже обеспокоен, только я не вижу в этом никакой невнятицы, его речь немного напоминает тибетский. Кажется, будто во сне он учит слова, которые очень логично объясняют вещи из его ночных странствий. Вот только тут, в реальности, этот язык не понимают.

Марифранс спит со своим шефом. Его жена рассказывает мне об этом, она даже предлагает нам завести интрижку – «чтобы соблюсти равновесие, mon cher»[26]. Но я думаю о Сэме и о том, что он очень сильно реагирует, когда чувствует усилия матери скрыть от нас обоих то, что ее одновременно и радует, и огорчает. Да, Сэм чувствует свою мать и сочувствует ей; возможно, это тоже причина, почему я не таю зла на Марифранс: сын учит меня сопереживать. Когда Марифранс кажется неприступной, он не упорствует, а отвечает ей любовью. Подходит на своих пухлых ножках и забирается на стул, чтобы погладить ее по щеке. Иногда у меня возникает чувство, что он подхватывает ее чувства, как насморк.

Я не соглашаюсь на интрижку с женой шефа Марифранс.

Какое-то время я наблюдаю за Марифранс. За тем, какие отговорки она придумывает. Как лжет о том, где задерживается по вечерам. Она, как и многие женщины, совершает ошибку – спит со мной чаще, чем прежде. Будто каждый законный час, проведенный со мной, компенсирует запретные часы, проведенные с ним. Ее противоречивость трогает меня. Порой мне хочется пристыдить ее, но в конце концов я желаю лишь, чтобы мы хоть раз были честны друг с другом.

В большинстве случаев я отказываюсь от секса с ней, и она чувствует облегчение и одновременно тревогу, недоверие.

– С кем же ты спишь, если не спишь со мной? – спрашивает она месяца три или четыре спустя после нашей последней близости.

– А ты? – задаю ей встречный вопрос. – Все еще с Клодом?

Она шепчет: «Ненавижу тебя», и я даже понимаю почему. Мы ненавидим тех, кому наше предательство не причиняет боли. Но мне и правда не больно. Для меня это не имеет большого значения, я даже надеюсь, что она любит его, ей было бы полезно любить.

Она страдает оттого, что я не люблю ее, но чудо, произошедшее с нами, все еще имеет силу. Чудо рождения ребенка, пусть даже Сэм оказался для нее более чуждым, чем для меня.

Полагаю, если бы ее шеф Клод завтрашним утром развелся со своей женой Шанталь, Марифранс уже вечером перебралась бы к нему. Но Шанталь не облегчает своему мужу жизнь, как я – Марифранс.

Я бесконечно люблю Сэма, он чудо нелюбви между мной и Марифранс, и порой, когда Марифранс приходит домой уставшая и расслабленная и от нее пахнет белым вином, туалетной водой Клода, стиральным порошком, каким ароматизируют кровать в отеле, в которую они ложились, я тихо встаю и вместо всего этого смотрю на спящего Сэма.

Вот, значит, смысл жизни.

Я в первый раз понимаю мужчин, которые не уходят из семьи, даже если уже не желают своих жен. А все потому, что есть эти маленькие люди. Эти крошечные создания без фальши и лукавства. Любить которых так легко и неисцелимо.

Восприимчивость Сэма к миру столь высока, что пока он не может противопоставить ей ничего, кроме крика, сна или бегства.

Я наблюдаю, как он поворачивает свою маленькую головку, когда слышит приятные для себя голоса или звуки. И отворачивается, когда распознает в голосах что-то, что ему не нравится. Например, ложь, ее он слышит, преувеличения тоже, и печаль. Их он не переносит. Из-за них плачет.

Когда я с Сэмом, мне кажется, что я лучше вижу мир.

Он реагирует на помещения и общественные места. По многим улицам мы не можем гулять, а однажды с ним случилась истерика у дверей какого-то здания. Позднее я выяснил, что на пороге того дома при ограблении был убит человек.

Мой маленький сейсмограф невидимой реальности. Сэм воспринимает меня и все, что его окружает, каким-то странным, первобытным чутьем. Он способен видеть незримое пятое измерение реальности, скрытое от современных людей, живущих в цифровом мире.

Пятая реальность. Так говорил один специалист по паранормальным явлениям, который в прежней жизни был физиком и биологом, а в нынешней исследовал иррациональное.

– Это между небом и землей. Вам же известны странные совпадения. Кто-то умирает, и рождается ребенок, вы думаете о друге, которого видели в последний раз лет тридцать назад, и вот звонит телефон, и он – на другом конце провода. Странные чувства, которые охватывают вас в древних сооружениях или когда вы проезжаете по местности, где когда-то велась война. Над побережьем Нормандии до сих пор висит кровавая тень. Вы там бывали?

Да, бывал. С Мало и Иваном, и это правда: там небо серее, трава более жухлая, старые, столетние каменные дома наводят тоску и печаль. Земля там побеждена.

Тогда я списывал все на себя и свои знания о тысячах убитых, а не на то, что сама земля все еще помнит.

Кровавые тени.

Тот парапсихолог объяснил мне, что люди не воспринимают многие вещи разумом, своими ограниченными, хорошо выдрессированными чувствами. Потому что или не могут сделать этого физически и духовно, или потому что не хотят. Вот и все.

– Дети, собаки и кошки видят и чувствуют то, что мы отрицаем. Повзрослеть не значит поумнеть. Зачастую это значит поглупеть.

А Сэм может не только чувствовать, но и видеть. Его чувства обладают в тысячу раз большим количеством каналов зрительного и слухового восприятия, чем у меня. И предположительно, у всех остальных людей на Земле.

Однажды случилось нечто странное. Сэм показал на угол и сказал: «Папи! Папи!» Так я называл его деда.

Мало. Или Ивана. Смотря по обстоятельствам.

Я ничего не замечал, а Сэм заливался смехом. Неужели он видел моего отца? Моего деда? Видят ли дети мертвых?

Когда однажды в мае я пытаюсь научить Сэма считать и по-разному представляю ему цифру четыре – четыре пальца, четыре ботиночка, четыре травинки, – он вдруг громко и четко произносит: «Желтый».

– Нет, Сэм. Четыре, а не желтый.

Он качает своей маленькой головкой, нажимает на мои пальцы и бодро повторяет: «Желтый».

Сэм смотрит на ряд цифр, которые я написал на песке длинной палкой в парке у озера Басин-де-ла-Виллет, неподалеку от игроков в бочче.

Он показывает на восьмерку и говорит: «Зёный», его слово для «зеленый», показывает на пятерку и говорит: «Сини». Шестерка красная, а семерка – светло-зеленая, тройка – сине-желтая, двойка – серо-красная, единицу он терпеть не может.

– Ага. А сколько будет желтый плюс желтый?

– Зёный, – отвечает он тут же и показывает на восьмерку.

Он любит восьмерку, любит все темно-зеленое.

Мы целый день играем в «цифры и цвета», и к вечеру я понимаю, что мой сын воспринимает в цвете не только цифры. По цветовому и цифровому принципу он организует и звуки, и человеческие качества, такие как дружелюбие, сила или подлость. Звук подъезжающего поезда метро – «бе одицать», что значило «белый, одиннадцать», стук собственного сердца, если закрыть уши ладонями, – «сини, тли! Папа, тли, сини». И я понял, что эмоции, которые Сэм видит в людях, также соотносятся с цветами. И вещи. Но он не может объяснить, какие именно. Он показывает на тени и на лужи, и мне кажется, что можно посвятить всю жизнь изучению этого языка.

Когда мы идем по площади Бастилии, он сидит у меня на руках, весь бледный и притихший. Я чувствую, как солнце печет спину.

– На улице красно и бело, – говорит Сэм, конечно не совсем так определенно, он больше указывает на стены и колонны, которым точно около двухсот или трехсот лет, и произносит: «Омо, громко». И его мудрые, взрослые глазки наполняются слезами.

В этот день я наконец начинаю его понимать вполне. Его восприимчивость выше, чем у других. Его переполняют впечатления, которых нормальные люди даже не замечают. Он синестетик. Я решаюсь рассказать все Марифранс как можно спокойнее. Это дар, но чтобы выдержать его, от Сэма потребуется много мужества и сил. Это «усиленное» восприятие мира.

Я нахожу с ним дорогу домой, углы, площади и оконные карнизы которой мне кажутся более или менее незапятнанными насилием, убийствами, восстаниями, отчаянием или самосудом. По пути покупаю Сэму большую порцию карамельного мороженого с солоноватыми сливками. Такое мороженое я ел дома, на Ируазе, в Бретани, в департаменте Финистер.

Пока он лакомится мороженым, я обещаю нам обоим сделать все, чтобы помочь ему вынести это усиленное восприятие мира.

Меня переполняет такая нежность к сыну, что я вынужден прикусить внутреннюю сторону щеки. Больно, но так я хотя бы не разревусь от охвативших меня чувств.

Малыш смотрит на меня и говорит: «Папа, омо?»

Я киваю. Папа омо. Но это хорошее омо.

Больше я не собираюсь рассказывать все Марифранс.

Мы ждем поезда метро, Сэм и я, и, когда этот «белый, одиннадцать» нарастает, к нам приближается пьяный печальный аккордеонист.

Он спотыкается о свисающий кожаный ремень своего инструмента и толкает меня плечом. Я теряю равновесие, рука Сэма выскальзывает из моей.

Я лечу на рельсы прямо под колеса подъезжающего поезда, я падаю…

Не сейчас! Пожалуйста, не сейчас! Еще слишком…

День 25-й

ГЕНРИ

…я вываливаюсь из движущегося джипа и накрываю собой тело Марифранс, прижимаю ее голову руками. Джип проезжает еще несколько метров и врезается в стену. Нельсон, наш водитель, подался вперед и мешком висит на руле. Он умирает на обочине города Вау провинции Бахр-эль-Газаль.

Парнишка с автоматом еще совсем юн, ему, вероятно, лет тринадцать, но глаза его стары, как у самой смерти. Я видел много таких вот состарившихся, усталых детей, слишком много. Мы смотрим друг на друга, и он опускает свои старческие, полные боли глаза, автомат выскальзывает из худеньких рук. Словно он устал, бесконечно устал от одного и того же – убивать, убивать, убивать. Это настоящий ад – переживать одно и то же снова и снова, каждый час повторять все ошибки, все эти «ничего не поделаешь».

Марифранс, съежившись в комок, прячется за джипом. В какой-то момент я замечаю, как она дотягивается до своей зеленой сумки с фотоаппаратом. Настоящий профи, думаю я, даже сейчас.

От жары все плывет перед глазами, и на долю секунды мне кажется, что я знаю, как будет выглядеть фото.

В следующее мгновение я уже знаю, что через неделю Марифранс будет сидеть перед своим редактором, просматривая слайды и первые оттиски снимков. Их тела соприкоснутся и о чем-то договорятся. По завершении этих переговоров, спустя несколько недель и взглядов, они, нагие, обовьют друг друга, тяжело дыша. Кто-то заплачет, годы спустя.

Все это проносится перед моим взором в мгновение ока. Глаза слезятся, голова гудит, меня мучает жажда. Неутолимая жажда.

Один из врачей, к которому меня отправил мой шеф-редактор Грегори, сказал, что у меня не осталось в мозгу места. Он переполнен картинами, полнометражными фильмами и разнообразными травмирующими переживаниями, которые я впитал за эти годы, словно человек-промокашка. И ни разу не проработал, «например, в рамках терапии, мистер Скиннер».

Какая же терапия способна вытащить из головы войну?

Я сажусь на корточки перед парнишкой, тени вокруг нас, а Марифранс фотографирует. Дитя, несущее смерть, говорит, что отец звал его Аколем, но отец мертв, мать тоже, как и младшая сестра, старшая еще жива, в комендатуре, пока.

– Нахия, – произношу я шепотом, он кивает, и я только потом соображаю, что Аколь имени сестры не называл.

Откуда же я его знаю?

Что со мной? Что тут творится?

Наверное, у меня малярия, я брежу. Я умру. Умру.

Умру?

Действительность опрокидывается. Мальчик и Нахия и кровь Нельсона, которая капает на сиденье, на его порванные бусы из ракушек, Марифранс, которая однажды будет спать со своим шефом.

Я умираю, и в этом есть горечь, потому что я так много еще не сделал, так бесконечно много.

Аколь вскакивает и бежит прочь, он убегает, автомат остается лежать.

Мы возвращаемся в лагерь пешком. Марифранс отдает мне свой бронежилет с надписью «Пресса», сумку с фотоаппаратом несет сама.

– Я больше не могу, – говорит она в какой-то момент. – Думаю, я никогда больше не смогу фотографировать людей.

Ночью в лагере, сидя на походной кровати, между двумя тоненькими свечами, я делаю глоток виски и передаю бутылку Марифранс. Я все подливаю ей снова и снова, будто в бутылке молоко, необходимое, чтобы уснуть.

– Я хочу еще раз любить, прежде чем умру, – говорит она в какой-то момент. Согласные звучат уже не так четко.

– Непременно будешь, – отвечаю я и думаю о ее начальнике Клоде, которого не знаю.

– Ты что, высокомерный мерзавец, не хочешь меня?

Она ждет моего ответа. Из-за виски все тело отяжелело. Иначе я бы уже давно обнимал Марифранс. Я слышу, как кричит ее одиночество и просит. Под маской ярости я вижу нежность и доброту. Я должен взять себя в руки, не утешать ее. Потому что это не желание, а только сострадание.

– Не знаю, что такого важного люди находят в любви, когда, объятые страхом смерти, вспоминают именно о ней. Мне ближе надежный бронежилет и виски.

Марифранс дернулась, будто хочет дать мне пощечину. Но она тоже слишком измотана, так что ее рука описывает в холодном воздухе презрительный жест, падает и замирает.

– Ну хоть поцелуй меня, – лепечет она еле слышно.

Я наклоняюсь к ней. Ее рот подобен плоду. Марифранс красивая женщина, и она отчаянно жаждет того же, чего и я, – жизни.

Такая жажда жизни.

Я мог пить жизнь прямо с ее губ!

Такой вот момент.

Что?

Что за момент?

Мысль исчезает, когда я натягиваю одеяло из верблюжьей шерсти повыше и укрываю им Марифранс. Ночью в Вау очень холодно. Желание поцеловать ее проходит.

Во мне зреет смутное сожаление, что я не переспал с ней. Но вместе с тем и облегчение.

Через день мы летим в Париж и расстаемся в транзитной зоне. Во мне снова поднимается неясная тоска, когда я смотрю вслед Марифранс, вижу, как она идет по светлым, большим травертиновым плиткам терминала и останавливается у ленты с багажом. Погрузившись в собственные мысли, она гладит себя по плоскому животу.

Во мне зреет недовольство, пустота, кажется, будто меня обманули, лишили чего-то прекрасного, светлого. Не могу понять, откуда этот приступ меланхолии. Грешу на перепад погоды. И на Вау.

Вспоминаю Нельсона. Солдаты забрали его тело и передали семье.

Как быстро может оборваться жизнь. Как странны пути, ведущие к смерти или к жизни! Сумма микроскопических решений, крошечных движений – и вот жизнь складывается уже совершенно иначе, чем могла бы сложиться еще час или день назад.

А что я?

Может, стоило поцеловать Марифранс? Переспать с ней? Стало бы это тем решением, которое отдалило бы меня от смерти или, наоборот, приблизило к ней?

Хочу отмахнуться от этих мыслей, но они прочно засели в моей голове – кровососущие пиявки страха.

Преодолевать жизнь. От одного события к другому. Делать все правильно, вот только откуда нам знать, что правильно, а что нет?

Я еще раз оборачиваюсь в сторону Марифранс, но что мне от нее надо? Она даже не особенно мне нравится, она сама жестокость, ставшая результатом уязвленного эго. Эта жестокость пробуждает агрессивный эрос. И чувство, что ее надо утешить, будто это сделает из нее хорошего человека.

И все же… Ощущение того, что наши жизни соприкоснулись на мгновение, усиливается. Будто была еще какая-то дверь, через которую я мог пройти. И будто я что-то упустил, потому что эту дверь захлопнул.

Я иду в бар отеля «Хилтон», напиваюсь и поднимаюсь на борт следующего самолета до Кабула, исключительно из ярости и упрямства, переполненный отвратительным чувством, словно растратил свою жизнь впустую.

Я засыпаю. Сны мои агрессивны и спутаны. Мне снится, что я неподвижно лежу на больничной койке, немой, глухой, никто не смотрит мне в лицо, и я кричу, не открывая рта.

Когда я ненадолго просыпаюсь, то прислоняюсь лбом к прохладному иллюминатору. Меня мучает жажда. Голова болит. И шея. Как только я снова закрываю глаза, едва погружаясь в дрему, то снова вижу себя в больнице и незнакомые лица наклоняются ко мне, но не видят меня.

Одно из лиц принадлежит женщине со светлыми глазами. Кажется, я ее откуда-то знаю, но потом она исчезает, и появляется стойкое ощущение, что я схожу с ума.

Мой главный редактор Грегори десять лет назад дал мне совет, своего рода спасательный жилет для психики: «Нужно знать, кто ты. Иначе пропадешь на войне. Ты вот знаешь, кто ты? Есть у тебя мантра или девиз? Какой у тебя заголовок, Генри Скиннер? Что напоминает тебе о том, кто ты есть?»

Я до сих пор думаю над его словами.

Я знаю жену Грега Монику. Она на каждый день рождения приносила ему в редакцию нью-йоркский творожный пирог с земляничным соусом, и Грегори серьезно и гордо делил его на всех. И осекал спокойным, ледяным взглядом всякого прожженного-циничного-зазнавшегося и презиравшего любое проявление чувств журналюгу, который пытался отпустить шуточку по этому поводу. Он говорил: «Семья – это спасение. Каждому мужчине нужна семья, которая спасает его душу».

У меня нет семьи.

Такое чувство, будто травмы моих предков передались мне и именно они направляют меня.

Матери у меня нет, она умерла почти сразу после моего рождения, бабушки тоже, она одна вышла в море в бурю и пропала без вести. Долгие годы спустя Мало все еще выходил на утес и ждал ее возвращения.

Еще Грег говорил мне: «Генри, уйди вовремя из профессии! После всех этих военных командировок тебе нужно обзавестись семьей. Но не между ними. Ты не должен требовать от жены и детей, чтобы они замирали от страха каждый раз, когда ты со своей каской, бронежилетом и загранпаспортом выходишь из дома. Подожди, пока война тебе не приестся, а потом рискни жить по-настоящему. Найди ту, которая полюбит тебя и смирится с тем, что ты не спишь по ночам, так как в твоей голове идет война. Но не затягивай, крайний срок – тридцать пять лет, в этом возрасте войну нужно отпустить. Только в этом случае у тебя остается шанс, что и война отпустит тебя».

Но как создавать семью, если не решаешься даже поцеловать женщину, не говоря уж о том, чтобы остаться с ней?

Когда самолет приземляется, голова раскалывается от боли.

По пути из немецкого военного аэропорта в американский лагерь в Кабуле пью воду из походной фляги. Я уже не раз бывал в измученном городе – так афганцы называли Кабул. Говорят, если слишком часто там бывать, то однажды останешься навсегда.

Я вспоминаю торговца чаем, в мой последний визит он пришел в лагерь голландцев и взял меня с собой в кабульский дом опиума, чтобы представить мне так называемого экстремиста, который встал на путь исправления. Мы пили. Курили опиум. И хотя в глинобитных домах афганцев нет ни туалетов, ни окон, зато в каждом обязательно имеется шкаф с «калашниковым», а за домом – маковый сад.

Может, с этого стоит начать заново. Опиум. Свобода. И никаких снов, никогда, мне опостылели сны. Всю свою жизнь я вижу сны и устал, так устал.

– Вы слишком рано! – орет на меня комендант американского лагеря. – Мы ожидали вас только через три дня!

– В этом недостаток свободной прессы, – отвечаю ему. Я понимаю его недовольство. Они могут присматривать только за определенным количеством репортеров. Присматривать в обоих смыслах. Американцы с большим удовольствием работали бы только с журналистами, которых можно контролировать, с теми, кто входит в состав их подразделений. «Наши» репортеры не могут оставаться независимыми.

Я отправляюсь на грузовике с мулами прямо в Кабул, минуя коменданта. Грег присылает на почту сообщение о том, что «Тайм Атлантик» хочет задать мне несколько вопросов после возвращения из Кабула.

Опаляющая жара Афганистана отличается от жары в Судане. Сухая, отдающая огнем, выхлопными газами, сладким чаем и карри. Я иду по пыльной глинистой земле мимо палаток, предлагающих нут в серых мешках. На большинстве надпись – «Почта Германии», это старые почтовые мешки бундесвера.

Пахнет бараниной, которую жарят на открытом огне и приправляют персидскими специями. Торговцы предлагают, громко крича, товары из корзин, навьюченных на ослов: инжир, финики или дыни. В открытых торговых рядах среди шелковых платков, старых нарядов европейского образца и всякого электронного хлама сидят продавцы и травят анекдоты, обсуждают заголовки газеты «Анис». По базару неспешно прохаживаются женщины в голубых бурках до пят или в черных нихабах, в прорези которых видны одни глаза, но большинство носит модные дупатты, шарфы, которые оставляют лицо открытым и заставляют думать скорее о Грейс Келли в модном головном уборе, чем о браке по принуждению.

Меня мучит жажда.

Я вижу солдат с автоматами, безногих попрошаек на низеньких тележках. Вижу бумажных змеев в голубом мерцающем воздухе прямо над башней мечети. На солнце блестят осколки стекол, привязанные к нитям, – ими нужно как можно быстрее перерезать нить, удерживающую змея соперника. На горизонте виднеются белоснежные вершины Гиндукуша. Белоснежные, как традиционная одежда двух проходящих мимо мужчин – на них широкие шаровары и свободные рубашки до колен.

Я ищу информатора, с которым общался в прошлый раз. Пробиваюсь сквозь толпу, мимо толстых менял денег, мимо верблюжьих голов, сваленных в тачки, продавцы которых ласково заманивают покупателей. Мимо овечьих кишок, которые сереют на солнце и вокруг которых роятся черные жужжащие облака мух.

Я покупаю мятный чай и пью его маленькими жадными глотками. Во рту все расслабляется.

Откуда вдруг появился этот малый, я не знаю. Он вырастает прямо передо мной, качает головой и, подняв руки вверх, начинает меня в чем-то убеждать.

«Что?» – хочу я спросить его, подыскиваю подходящие персидские слова, переспрашиваю на диалекте дари, который перенял от солдат:

– Чего ты хочешь?

Он показывает на свою фляжку. Да, я тоже хочу пить. Всегда, так как жажда отступает лишь ненадолго.

Но как смотрит этот мальчик на меня!

Неспокойно. Гипнотически. В глазах огонь.

Как свечи, что горели рядом с матрасом на полу в Вау в ту ночь, когда я переспал с Марифранс.

Я оборачиваюсь. Неужели за мной следят?

Я же не спал с Марифранс! Да, я представлял, как все могло быть, в самолете, прежде чем заснуть. Но не спал с ней.

Меня мутит. Жара. Алкоголь. Жажда.

Парнишка трясет меня за руку. Ему всего-то лет восемь, и выглядит он как чайный мальчик в одном из правящих домов Кабула. Слуги, рассыльные, мальчики на все случаи жизни.

Подразумевается – на все без исключений.

Если б это был мой сын, я застрелил бы его хозяев! Ярость поднимается во мне как-то внезапно и иррационально.

Волосы у парнишки подстрижены не так коротко, как обычно стригут мальчишек, изучающих Коран. Его волосы длиннее, они скорее темно-рыжие, торчат из-под расшитой шапочки фиолетового цвета. Глаза – два светло-зеленых камушка на изможденном, но все же красивом лице. Мальчик хватает меня за руку.

– Ибрагим, – говорит он. – Я Ибрагим, мне нужно привести тебя.

Я следую за ним. Так проще, когда тебя ведут, и с каждым шагом я чувствую все большую легкость. Будто начинаю парить.

Мне не следовало позволять мальчику вести себя. Стоило взять его за руку, но что-то подсказывало мне, что иначе нельзя. Больше нельзя. Отныне нельзя.

Я не поцеловал ее. Вот и началась эта жизнь, совершенно иная жизнь. Если бы я поцеловал ее, то был бы сейчас в Париже.

Я отмахиваюсь от нелепых мыслей.

Наверное, я что-то подцепил в Африке. Лихорадка Денге? У меня галлюцинации. Нужно потом добыть лекарства у штабного врача.

Мы пробираемся мимо базарных лавчонок, прилавков, тележек, клеток с птицами. Цвета и запахи смешиваются. Такое чувство, будто мы скользим по бесконечному вращающемуся туннелю. Мимоходом я замечаю розовый рюкзак.

В голове раздается низкий женский голос, который громко произносит:

– Не уходи!

Не могу ничего поделать. Теряюсь и ничего не могу поделать.

Вскоре после этой нелепой мысли я слышу запах горелого кабеля и паленых волос, кто-то кричит:

– Адреналин!

Сердце сжимается, становится камнем, от боли перехватывает дыхание.

И потом этот громкий хлопок. Взрыв мощной бомбы, всего в нескольких метрах от меня. Что-то розовое взлетело на воздух.

Меня отбрасывает назад, с силой ударяюсь о каменную стену, в голове – боль и темнота.

Руку Ибрагима вырывает из моей руки.

Мир погружается во тьму, ночь сгущается со всех сторон: снизу, сверху, а за этой чернотой – тени, которые толпятся вокруг меня, пытаются дотянуться, уколоть, схватить за шею…

Какой-то мальчик кричит, я слышу, он выкрикивает: «Папа! Папа!» И его голос захлестывает паника.

Потом темнота отступает, и я слышу только Ибрагима, который все кричит, кричит не переставая и вдруг умолкает.

Торговец верблюжьими головами беспомощно смотрит на свою отсутствующую ногу. Неподалеку лежит фиолетовая вязаная шапочка, повсюду лоскуты шелка и куски дынь.

Из кровавого пыльного облака выходит мой отец.

Спокойно подходит ко мне. На нем застиранные джинсы и бретонский рыбацкий свитер в полоску, как в тот самый день, когда мы оба вышли в море, а вернулся лишь я один. Он опускается на колени и тихо-тихо говорит: «Эх, Генри. Ты все еще где-то между, между всеми временами и дорогами».

Около меня пролетает обрывок газеты, я успеваю прочитать заголовок: «Девочка с бомбой в рюкзаке».

Под статьей мое имя.

Я ничего не понимаю.

Ибрагим лежит неподвижно. Из его глаз течет кровь.

Мне очень жаль, хочу я сказать отцу, очень жаль, я не знаю, где верная дорога, и у меня не хватает смелости, сил.

Реальность дает трещину.

В открывшуюся брешь я вижу женщин и мужчин в голубых халатах, они наклоняются надо мной, я вижу мальчика за их спинами, он смотрит на меня.

Вот оно. То самое, но оно так велико, что его не удержать.

Это «между».

Больница.

Девочка в том потоке и эта женщина.

К ней. К ней, все время к ней.

Чтобы сказать ей что-то, что-то очень важное.

Этот мир гаснет.

Я погружаюсь в тишину по ту сторону ничто, я падаю и…

День 27-й

СЭМ

– Что ты там смотришь, mon ami? Балет? – спрашивает Скотт.

Я не успеваю свернуть видео на YouTube и выключаю экран смартфона.

– Возможно, – вру я.

– Возможно? Или это видео, которое отец всегда выключает, когда мама стучит в дверь его кабинета?

– Понятия не имею, что там твой отец выключает.

– Mon ami, тебе не понравилось бы. – Голос Скотта становится светло-желтым. Этот цвет не соответствует его поведению. Сейчас он косит под дворового задиру: пояс, усеянный заклепками, поверх школьной формы и прочее. Ботаником он был вчера.

За хоккейным полем Скотт опускается на траву, коротко подстриженную, как ковровый ворс, и достает пачку «Лаки страйк». Сигареты – его постоянный способ злить отца. В прошлом месяце он хотел заняться синхронным плаванием, до этого выучился вязать и плести кружева. Отец ненавидит его.

Он прикуривает и затягивается, но дым выпускает изо рта быстро. Потом Скотт ложится на траву и курит медленнее. Он пытается выдувать кольца. Я знаю, что от сигарет у него кружится голова, но также мне ясно, что он в этом никогда не признается.

– Придешь сегодня днем в «Запретную планету», mon ami? У нас особая субботняя встреча.

Мотаю головой.

Скотт выдувает бесформенный дымовой шар.

– Значит, снова к овощам?

– Угу.

За последние четыре недели я пропускал не только занятия, но и большинство встреч группы по интересам и все время торчал в Веллингтонской больнице.

– Твоя мама и вправду ни о чем не догадывается?

Я пожимаю плечами.

– Так о чем там ролик?

– Я придумал, что еще можно сказать твоему отцу: ты станешь новым Билли Элиотом[27]. В балетной пачке.

– С моими-то прокуренными легкими? Mon ami, кому нужен копченый лебедь?

Я не говорю Скотту, что на видео, которое я смотрел, танцует девочка, которая с открытыми глазами видит все миры, кроме этого.

На видео она танцует, танцует, и смеется, и дурачится, она самая красивая и потрясающая девчонка на свете. Она может в танце рассказывать истории, все выразить своим телом, ее взгляд и движения рисуют чувства, леса, воздушный смех. Когда камера приближает ее голубые глаза, они смотрят на меня. Они светятся, эти глаза – солнечные искры на поверхности моря. Глаза – светлый июльский день.

На YouTube есть интервью. Я просмотрел его раз, наверное, сто, и при этом что-то в моей груди росло, а потом сжималось.

– Эй, mon ami! Что скажешь?

Я даже не понял, что Скотт меня о чем-то спрашивал.

– Ты хоть к Кистеру Джонсу придешь потом? – спрашивает он снова. – Он хочет устроить сегодня чтения. Пригласил нескольких коллег: Джоанну, Дэйва. Будет читать из своего еще не опубликованного романа «Линия перехода».

Вместо ответа я показываю Скотту видео.

– Ого, так, значит, это она, – говорит он, помолчав.

Скотт смотрит на меня – во рту зажат окурок – и театрально поднимает бровь.

– Ты что думал, что le Brainman не сообразит, что происходит? Ты ведь даже на литературе смотрел эти ролики. Итак, кто она, когда вы снова увидитесь и чем я заслужил такое отношение? Ты ведь мне ее даже не представил! Боишься, что она немедленно влюбится в Brainman?

Я рассказываю ему о Мэдди все или почти все.

Я умалчиваю о том, что делаю, когда выхожу из ее комнаты.

Каждый раз я быстро оборачиваюсь. Чтобы подловить ее: может, она заострит на чем-то свой взгляд, сфокусируется и тайком ухмыльнется мне в спину.

И всякий раз я недостаточно быстр.

– Ты ничего не замечаешь, Валентинер? – спрашивает Скотт, помолчав.

– А должен?

– Жизнь добра к тебе.

– Добра? Ты называешь это добром?

– Да, дурень. Так и есть. Послушай. Жизнь, которую ты сейчас ведешь, возможно, самая живая, ни у кого из нас такой нет. Возможно, это не самая простая или удобная жизнь, в которой ты в меру ешь, высыпаешься и не забываешь зарядить свой телефон. Твоя жизнь настоящая, в ней ты полностью можешь проявить, кто и что ты есть. Как еще человек может полностью раскрыться, если не через кризис?

Он зажмуривается и тихо говорит:

– Боже милостивый, зачем же я так блестяще высказался?

Он криво ухмыляется, и я понимаю, что он прав. Во всем. Я знаю, что из нас двоих он – лучший, он талантливее и одареннее, у него больше проницательности и смелости.

– Ты сейчас выглядишь так, будто собираешься обнять меня или сделать что-то еще более гадкое. Предупреждаю, я этого не выношу, – говорит он, напустив на себя суровость, и я киваю, выдаю что-то вроде: «Обнять? Размечтался!» И рассказываю ему об издательстве и о том, что ему нужно познакомиться с Поппи.

Школьный звонок звенит в первый раз.

Мы встаем и внимательно смотрим друг на друга. Мы частенько вели разговоры, подобные этому. И все же в этот раз что-то иначе. Мы.

Словно мы навсегда изменились за то время, пока сидели на теплом газоне за хоккейной площадкой. Будто что-то произошло и мы перестали быть детьми, будто впервые осознали, кем можем стать.

– В один прекрасный день, mon ami, – говорит Скотт. – В один прекрасный день мы оглянемся назад и спросим себя, что случилось с теми ребятами. Давай дадим друг другу обещание: если кто-то из нас превратится в говнюка, кусок желе, застрявший в собственной крохотной клетке, то второй вытащит его из этого дерьма. Договорились? Останови меня, если я начну превращаться в своего отца. Вытащи меня, если я женюсь не на той женщине. Вытащи меня, если я перестану быть Brainman.

Я киваю, он говорит:

– Нет, пожалуйста, только без объятий!

Я пихаю его в плечо, и мы все же обнимаемся.

Затем Скотт вручает мне пачку новых объяснительных записок, которые он снабдил поддельной подписью моей мамы. Я бегу в главный корпус, кладу один листок в ящик школьного секретаря и смываюсь оттуда.

Через сорок пять минут я уже поднимаюсь на лифте на пятый этаж Веллингтонской больницы. Проходя мимо сестринской, я слышу, как какая-то женщина, которой я прежде никогда тут не видел, произносит имя Мэдлин. Я останавливаюсь и делаю вид, что завязываю шнурки.

– Любой психогенный отказ, как у Мэдлин, по сути – протест. Необходимо отыскать тот чувственный канал, по которому вы могли бы отправить послание и она приняла бы его. Дело идет лучше, если кто-то любит пациента. Любовь и желание быть любимым – самые сильные стимулы, наравне со страхом и ненавистью.

Бог смотрит на женщину и потом оборачивается, будто почувствовав мое присутствие. Думаю, он тоже синни.

– Валентинер, – говорит он. – Позволь представить тебе Анжелу. Она… эмпатийный терапевт.

Вообще-то, выглядит она мило. Даже несмотря на то, что Бог, предположительно, весьма охотно выставил бы ее из больницы. Врачи со всей страны, а иногда даже из США или Франции еженедельно совершают паломничества к Мэдлин.

Мэдди считается «интересным случаем», так как повреждения ее мозга не обязательно ведут к вегетативному состоянию – так это называется, или еще «состояние минимального бодрствования». Бог объяснил мне разницу на примере диаграммы с дисками. Вокруг «бодрствования» есть зоны, весьма близкие к поверхности жизни. Но между этими местами и реальным миром будто проложено стекло или непроницаемая фольга. Человек все слышит, порой даже чувствует, но ничего не понимает и не может ничего выразить.

Потом он вырезал круги и положил один на другой. Мэдди находится и в «измененном состоянии сознания», и в «коме» одновременно, чего, по сути, не может быть. Она перескакивает из одного состояния в другое, не входя в состояния «сон» или «потеря сознания». Ее открытые глаза говорят о том, что часть ее «тут», но бо́льшая часть – где-то в другом месте. И между нею и мной не стекло, не фольга, а толстый пласт льда и одиночества.

– Сестра Марион считает, что Мэдди больше по душе видеть тебя, чем всех этих «остолопов» – она имеет в виду «столпов науки», – которые постоянно обивают порог палаты Мэдлин, чтобы воочию увидеть этот «экстраординарный случай» и избавить девочку от нынешнего «состояния».

Марион убеждена, что если эксперты видят в Мэдди только «состояние», то они ни на что не годятся.

– Сэм, дорогой, когда врачи считают, что их никто не слышит, они говорят о людях, как об автомобилях. Но Мэдди нужны не заумные остолопы, которые опубликуют очередную тщеславную статью с ее фото в высокоумном медицинском журнале. – Она показывает мне книгу, которую составила о Мэдди. – Мэдди нужны вещи, которые приносят радость. Эти драгоценные мелочи имеют значение и в коме, они удерживают человека ближе к «сознанию».

По злому стечению обстоятельств не осталось никого, кто мог бы рассказать, что любит Мэдди. Нравится ей сериал «Девочки Гилмор»?[28] Или книги из серии «Дневник слабака»?[29] Нравится ей Тэйлор Свифт или Барток? Литература или рисование, море или горы? Кошки или собаки? Спагетти или суши? Когда кто-то болтает не переставая или наоборот?

Сестра Марион называет отделение ухода за больными в коме «нижней ступенью небес».

И вот на этой ступени сидят Бог и эмпатийный терапевт. Она как раз рассказывает о чем-то вроде «внутренних часов» и «дневных циклов», но Бог на секунду перебивает ее и сообщает мне:

– Тебе пока нельзя к Мэдди, сейчас к ней пойдет Анжела.

– Можно мне тогда ее книгу? – спрашиваю я.

Доктор Сол находит ее для меня.

Марион ведет записи обо всех «на нижней ступени». Она показывала мне эти книги, которые составляет вместе с родственниками, обслуживающим медперсоналом и врачами. Предпочтения в еде, хобби, повседневные ритуалы, любимые словечки. Младшие медработники начинают вести записи еще в отделении интенсивной терапии, а потом они путешествуют дальше вместе с пациентами.

В книге Мэдди сведений немного. Ее бывшая преподавательница балета, миссис Паркер, мало знала о своей подопечной. И дело тут не в равнодушии, а в понятной сосредоточенности на главном – на танце, плюс на все наложилась обусловленная возрастом забывчивость.

Мэдди не любит:

– Моцарта.

Мэдди любит:

– русских композиторов,

– все голубого цвета и в горошек,

– запах пустой сцены, когда софиты еще не включены, – об этом она однажды рассказала миссис Паркер.

И:

– Джейн Остин.

Предположительно.

«Гордость и предубеждение» – эту книгу нашли в рюкзаке Мэдди после несчастного случая. Я читаю роман в ожидании ухода эмпатологички и не совсем понимаю, о чем тут речь. Похоже, правда, в конце все поженятся.

На форзаце имеется экслибрис – это книга из библиотеки в Оксфорде, где жила Мэдди. Срок возврата давно истек.

Вдруг меня бросает в жар.

Может, я могу вернуть книжку. И не исключено, что библиотекарь сможет мне что-нибудь рассказать о Мэдди!

Но как попасть в Оксфорд? На поезде? Да, на поезде. Но как исчезнуть на целый день так, чтобы мама об этом не узнала?

Ненавижу свой возраст. В тринадцать лет ты никто.

Я прячу роман в рюкзак.

Продолжаю листать книгу Мэдлин.

Сестра Марион, Лиз, врачи – все понемногу пишут тут каждый день. О тестах, которые проводят с ней. О мире. О погоде – конечно, ни один британец не может чувствовать себя живым без дискуссий о метеорологической обстановке.

А иногда там пишут и такие вещи: «У Кейт Миддлтон аллергия на лошадей» или «Дональд Трамп хочет стать президентом». О звуках на отделении, об уголке кровати, о ритме аппарата искусственного дыхания. Обо всем, что однажды поможет Мэдди понять, что было, пока ее не было.

Я достаю карандаш из школьного рюкзака и пишу под сегодняшней датой: «Сэмюэль Ноам Валентинер (13) снова приходил».

Больше мне ничего не приходит в голову, и я думаю, что если она однажды прочтет эту запись, то спросит меня: «Что это значит? „Снова приходил“? Любая надпись на стене школьного туалета и то оригинальнее».

Так что я предпринимаю еще попытку.

«В Древнем Египте была традиция, согласно которой владельцы кошек сбривали им брови после смерти. Хоронили кошек с мумиями мышей. До нас не дошли сведения о том, сбривали ли мышам брови тоже».

Так, уже получше. Теперь, наверное, еще немного о ней.

«Твои глаза почти всегда открыты. Иногда они закрыты, но никто не знает, спишь ты или нет. Ты там, где тебя никто не должен найти. Я буду сбривать брови до конца своих дней, если ты больше не очнешься».

Я хотел написать «умрешь», но не стал, потому что никогда не знаешь, кого Вселенная сейчас слушает, а кого недопонимает. Сердце мое колотится, когда я ставлю точку.

Так и слышу, как Скотт говорит: «Целая жизнь – это довольно долгий срок, mon ami. Это что-то новенькое – давать извращенные обещания совершенно незнакомым девчонкам?»

Врачиха, считывающая чувства, все не уходила.

Тихо и безропотно покидаю я пятый этаж и спускаюсь по пожарной лестнице на второй, к отцу.

Интересно, Эдди у него? Эдди, которая всегда приносит мне книги или просто оставляет их в палате. Эдди, которая приходит то в кожаном комбинезоне, то в вечернем платье и которую я видел несколько дней назад в Интернете с Уайлдером Глассом, известным писателем.

Они держались за руки, стоя на каком-то красном ковре, на Глассе был смокинг, а на ней – платье, в котором вечером она в больнице мыла отцу ноги.

Но сейчас папа один. Аппарат искусственного дыхания дышит за него, и его лицо неподвижно. Я киваю санитару, который заходит в палату каждые пятнадцать минут, он русский, зовут Дмитрий. Когда он поворачивает отца, кажется, что он его даже легонько приподнимает. Дмитрий рассказал мне обо всех приборах, которые составили около отца. Он окружен катетерами, записывающими аппаратами, какими-то машинами. Создается такое впечатление, что все они питаются от него. Еще Дмитрий рассказал мне о врачах. Есть те, что контролируют только глубину искусственной комы, это анестезиологи. Он называет их газовиками. Другие отвечают за мочу, кровь и все остальное, Дмитрий зовет их, естественно, сантехниками. Есть еще те, которые следят за мозгом, как, например, Бог или доктор Фосс, и те, которые смотрят за кровообращением.

Я не спрашиваю, кто отвечает за чувства. И так знаю.

Никто.

Никто не уполномочен приглядывать за уровнем страха. Или мужества. Или одиночества.

Я стараюсь не думать о том, что за последнее время узнал о коме. Некоторым везет, и спустя две недели они, минуя отделение для «овощей», поступают на реабилитацию. Семь процентов, то есть семь человек из ста, или семь десятых их десяти.

Пятнадцать процентов попадают сразу в отделение глубокой заморозки, как тут называют патологоанатомическое отделение.

А остальные живут в коме и в ней остаются.

Если точно, то сорок тысяч человек в одной только Англии. В год.

Те, кто просыпается, помнят все, что им рассказывали в этом состоянии.

– Salut[30], папа, – говорю я. С тех пор как я узнал, что он бретонец, а значит, оба моих родителя из Франции, я стараюсь меньше прогуливать французский. Отыскиваю в рюкзаке книгу, которую хочу почитать ему. Потом подвигаю стул на колесиках, наклоняюсь прямо к отцу и шепчу ему в ухо, чтобы голос не срывался:

– Salut. Сейчас четырнадцатое июня две тысячи пятнадцатого года. Это Сэм. Твой сын. Мне тринадцать лет. Почти четырнадцать. Тебя зовут Генри М. Скиннер. М – в честь Мало, а Скиннер – не знаю, в честь кого. Я мало о тебе знаю. Когда-то тебя звали Ле Гоффом. Тебе сорок пять, ты военный репортер. Был им. До моего рождения. Четыре недели назад с тобой произошел несчастный случай. Уже двенадцать дней ты лежишь в коме, и у тебя была остановка сердца. Сейчас ты в Веллингтонской больнице, это довольно дорого, а главного здесь все называют Богом. На улице тепло, девчонки вплетают в волосы красные пряди. У Скотта сейчас второй бунтарский период. Он не бросил курить. Но все еще хочет изучать психологию. А я был в издательстве у Эдди. Сейчас я хочу тебе кое-что прочитать. А именно «Песнь льда и пламени», часть первую.

Мой отец далеко, так далеко. Я вижу его, вижу черную боль, которая его окружает. Она окутывает его, как легкий туман. И все же я продолжаю говорить с ним.

– Сейчас время чаепития. Ты получишь что-то вкусное через свой зонд, возможно взбитый сэндвич с огурчиком и электролиты с молоком. А я перекушу бутербродом, который брал в школу. Ну да: я снова прогулял. Если тебя это сердит, предлагаю очнуться и сказать мне об этом лично.

Я приглядываюсь к отцу. Изменились его черты? Он кажется измученным… и каким-то неопределенным. Да.

– Ну да ладно. Мама, скорее всего, смотрит на прогулы иначе. Ее зовут Марифранс. Она фотограф, и вы однажды переспали. Но потом что-то случилось. Вы не остались вместе. Думаю, ты даже не присутствовал при моем рождении. Она рассказала мне о том, что Стив не мой отец, только перед поступлением в школу. Но он нормальный. Полы настилает. Вот такие дела. Я почитаю тебе немного, не против?

Потом я открываю книгу и начинаю громко читать.

День 30-й

ГЕНРИ

Я падаю и ударяюсь о землю. Она твердая и холодная. Свечи уже догорели.

Марифранс столкнула меня с походной кровати, на которой мы лежали вдвоем. Я обнимал ее, нагую, а она во сне повернулась на другой бок и столкнула меня.

Картины убийства все еще не выходят из головы, сердце стучит как бешеное. Психика военных репортеров – это двигатель на грани перегрева, еле-еле залатанный.

Я наблюдаю за Марифранс. Мы не обольщали друг друга, мы поглотили друг друга из одной лишь жажды жизни.

Стоило все-таки сходить к врачу, о котором мне все время твердил Грегори. До сих пор я избегал врачебных консультаций, но теперь не могу спокойно спать по ночам. И днем на меня порой обрушиваются воспоминания столь неясные и сбивчивые, что не удается ни связать их с реальными событиями прошлого, ни счесть обманом чувств. Будто я все время ненадолго засыпаю, чуть выхожу за пределы бодрствования и блуждаю в сумерках спутанных мыслей и образов.

Марифранс не смотрит мне в глаза, когда я приношу ей горячий кофе в жестяной чашке.

Мы летим в Вау, потом через Каир в Париж. Марифранс засыпает у меня на плече, когда мы летим над Средиземным морем. Проснувшись, она чувствует неловкость и до конца полета прижимается к запотевшему иллюминатору.

Когда мы стоим друг напротив друга в аэропорту Шарля де Голля, я спрашиваю ее:

– Ты хочешь снова увидеться?

Марифранс пожимает плечами. Изящными, хрупкими плечиками, которые, однако, могут многое вынести. Но я заглянул ей в душу – и это для нее перебор.

– Ни к чему, – отвечает Марифранс, растягивая слова.

Не услышав возражений, Марифранс подчеркнуто легко говорит «Bon»[31] и склоняется, чтобы поднять зеленую сумку с фотоаппаратом. Потом легкий поцелуй в левую щеку, легкий поцелуй в правую.

Еще один короткий испытующий взгляд ее темных глаз. Я замечаю оттенок задетого самолюбия, из-за того что я не проявляю никакой заинтересованности, но я также вижу, что она удивляется и себе. Тому, что не пытается меня ни к чему склонить.

Уйти?

Остаться?

При третьем bisou я произношу у щеки Марифранс «спасибо» и в этот самый момент чувствую облегчение. Облегчение оттого, что она и правда не хочет, чтобы я остался, и мне не нужно притворяться, будто мне это нужно.

– Я думаю, так действительно лучше, – отвечает Марифранс и потом встряхивает головой, будто снова удивляется сама себе.

Когда я отхожу на несколько шагов от бегущей ленты транспортера, где стоит Марифранс и с отсутствующим видом поглаживает себя по животу, она вдруг окликает меня: «Генри!» И когда я оборачиваюсь, она спрашивает:

– Генри, у тебя бывает такое, что тебе кажется, будто ты уже переживал какое-то событие? Я уже стояла вот так именно тут.

– Бывает, – отвечаю я.

– И сейчас? – спрашивает она.

– Нет, – лгу я, но при этом у меня стойкое ощущение, что все это со мной уже происходило.

Она снова пожимает плечами и уходит.

Я возвращаюсь в Лондон. Мой главный редактор Грегори хочет, чтобы я в числе двенадцати репортеров дал интервью «Тайм Атлантик». Нас двенадцать, представляющих всех военных репортеров мира. Я знаком с остальными одиннадцатью, и все мы знаем правила нашей профессии, мы – обозреватели ужаса.

1. Ты не должен принимать ничью сторону, ты должен наблюдать.

2. Ты не можешь никого спасти.

3. Ты должен своевременно устраниться.

Нас интервьюируют поочередно в течение двух дней в отеле «Клэридж» в специально снятом для этого люксе, что кажется мне милым и отвратительным одновременно. Ибо все, что я вижу, – тоненькие руки Аколя, обхватившие горячий ствол автомата.

«Тайм» предлагает каждому из нас сказать несколько слов о приглашенных для интервью коллегах. Сиа из «Вашингтон пост» называет меня «человеком без страха».

Если бы она знала, что я только потому везде и езжу, что хочу убежать от себя, и больше всего не хочу выжить, и потому единственное, что у меня получается, – быть к себе беспощадным. Если б она знала об этом, как назвала бы меня? Человеком без жизни?

На следующий день на одной из улиц Кабула взрывается бомба. То есть ее взрывает семилетняя девчонка.

Грег тут же отпускает меня в командировку.

Я пытаюсь выяснить, что случилось. При этом знакомлюсь с чайным мальчиком Ибрагимом, сиротой, который в день взрыва искал свою сестру.

Ибрагиму двенадцать, его младшую сестру похитили.

Талибы сказали ей идти в школу, но вместо школы она пошла на смерть и забрала с собой двадцать четыре человека. У нее был рюкзак «Hello Kitty», в него и положили бомбу.

Волосы у Ибрагима подстрижены не так коротко, как обычно стригут мальчишек, изучающих Коран. Его темные кудри длиннее привычного, они яркие, темно-рыжие, торчат из-под расшитой шапочки фиолетового цвета. Глаза – два светло-зеленых камушка на изможденном, но все же красивом лице.

Ибрагим хочет мне все показать, все. Он хочет предать талибов, отомстить им. Потому что ничто не в силах вернуть его маленькую сестренку: ни религия, ни страх, ни деньги. В доме, где он служит, очень часто бывают лидеры талибского движения.

Я нарушаю первое правило, которое должны соблюдать военные репортеры: выбираю сторону. Я хочу спасти Ибрагима. Он умрет, если будет действовать в одиночку.

Я остаюсь в Кабуле на несколько недель, тем временем Грег присылает мне обложку «Тайм Атлантик» с моим портретом, а Марифранс присылает мне фото положительного теста на беременность прямо из аптеки.

«Я хочу ребенка, но ты мне не нужен», – пишет она.

Я прошу у нее разрешения навещать нашего ребенка, она отвечает: «Когда ребенок родится, пожалуйста, больше не езди на войну. Не хочу, чтобы он боялся за тебя».

На мою просьбу она не отвечает. Именно в этот момент я завязываю с войной. Мне почти тридцать два года.

Я держу свое обещание и с тех пор никогда не пишу о военных конфликтах. Однако Марифранс позволяет мне увидеть ребенка лишь однажды, вскоре после его рождения. Она отправляет мне фотографию, на которой малыш спит, зажав большой пальчик – на самом деле крохотный – в кулачок.

Это мальчик, и она назвала его Сэмюэль Ноам.

У Бога вымоленный, радость, сила.

Я пишу ей в ответ, что лучшего имени для мальчика и придумать нельзя.

Больше Марифранс не присылает ни одной фотографии. Каждый месяц я отправляю ей чек, который она не обналичивает. Я спрашиваю у нее разрешения приехать в Париж – сначала каждый месяц, потом раз в полгода. Она не соглашается.

Похоже, Марифранс все же затаила на меня обиду, я ведь не спросил ее тогда, в аэропорту, можно ли мне остаться.

История сестры Ибрагима – это первая портретная зарисовка, которую я написал, простившись с ролью военного корреспондента. С тех пор я буду рассказывать только о людях и о том, как они стали теми, кто есть сейчас.

Вечный читатель, беспрерывно читающий истории, чтобы сохранить человечеству жизнь.

Актриса, которая до конца жизни будет жить на дереве, восемнадцатилетний юноша, который не хочет брать донорское сердце, а хочет к Богу.

Я езжу по миру и слушаю, и чувство, что ни одну войну нельзя оставить незасвидетельствованной, постепенно проходит.

По моей инициативе Грегори позаботился о том, чтобы Ибрагим перебрался в Лондон. Грег и его жена Моника берут парнишку к себе и через несколько лет просят его согласия на усыновление.

Как-то я узнаю от одной коллеги, что у Марифранс в течение нескольких лет была интрижка с главным редактором газеты, где она работала. Его звали Клод, и он не стал разводиться ради Марифранс.

Сэму исполняется четыре года, когда Марифранс переезжает в Лондон. Она так и не разрешает мне общаться с ребенком. Грег и Моника говорят, что я мог бы подать на нее в суд, но разве так должны общаться люди друг с другом? Обоюдно обвиняя друг друга? Я переспал с женщиной, когда та чувствовала себя потерянной и всего боялась. Как же! Черта с два я буду с ней судиться.

Может, я упрощаю себе жизнь?

Может, нужно просить Марифранс снова и снова?

Во мне сидит тупая боль: знать, что твой сын живет в одном городе с тобой, и даже не иметь представления, как он выглядит. Я вижу своего сына в тысяче подростков.

Когда мне удается заснуть, я вижу моря, которые не ведают суши. Вижу темные длинные вагоны метро, которые проносятся надо мной. И войны, снова и снова.

– Ваша бессонница, мистер Скиннер, признак тяжелой травмы. Ваша память перегружена. Вы теряетесь, потому что в вашей голове нет места для вас самого. – По привычке я продолжаю ходить к штатному психологу доктору Кристесену; он, Грег, Моника и Ибрагим – мои единственные константы в этом мире. Доктор Кристесен прописывает мне лекарства, но охотнее всего он прописал бы мне другую жизнь.

Тем временем Ибрагиму уже шестнадцать, почти семнадцать, благодаря своим зеленым глазам и темно-рыжим волосам он выглядит скорее как ирландец, нежели афганский мальчишка, некогда бежавший из страны.

Он говорит мне, что отец – это самое главное в жизни мужчины. Для него я «маленький папа», так он меня называет, а Грег – его «второй отец».

– Маленький папа, тебе тоже нужен кто-то, кто будет для тебя важен.

– Ты важен для меня, Ибрагим. У меня есть ты.

– Я не твоя семья.

У него до сих пор сохранилась та фиолетовая шапочка из Кабула, с тех времен, когда он был чайным мальчиком. Она лежит где-то в шкафу. Жена Грега Моника убрала ее подальше, эта вещь из другого времени, из другой жизни.

Если бы можно было так же просто, как шапочку, отложить в сторону свою жизнь.

Лишь спустя три года после нашей первой встречи Ибрагим осмелился спросить меня о моем отце.

Это случилось, когда мы отправились в школьную церковь, где он должен был выступить с речью в конце учебного года, такая возможность выпадала только лучшим ученикам класса.

Я сказал ему, что горжусь им, невероятно горжусь.

Пока картины июньского Лондона, выбеленные солнцем фасады зданий мелькали за окном такси, он спросил меня, говорил ли эти слова мой отец. Что гордится мной.

– Когда я был совсем маленьким – да, говорил, Ибрагим.

– А потом?

– Потом мне это говорил дед Мало.

Ибрагим чувствует, что дальше выспрашивать не стоит, но он взволнован и продолжает:

– А твой отец почему не…

– Его уже не было в живых, когда мне было столько же, сколько сейчас тебе, Ибрагим.

Молодой афганец замолкает, склоняет голову и говорит:

– Прости!

Мне не за что прощать его, хочу я сказать, но продолжаю молчать. Лишь одному человеку я рассказал это: в том, что отца больше нет, – моя вина. Один лишь Мало знал, что случилось там, в открытом море у бретонского побережья, когда мне было тринадцать. Почему я вернулся домой один, без отца, единственного сына Папи Мало.

Как Мало смотрел на меня тогда. Все читалось в его взгляде: отвращение и сочувствие, печаль и ужас.

Не знаю, как Папи сумел утешить меня. Меня, не кого-нибудь, а именно меня.

Есть причина, по которой я ненавижу море, ненавижу Бретань, ненавижу себя.

День 31-й

ЭДДИ

Четырнадцатый день с того момента, как я подписала документы. С момента моего «да, согласна».

У меня появилась привычка перед каждым свиданием с Генри ходить в маленькую больничную часовню. Не потому, что я вдруг стала верующей, нет, просто часовня, расположенная в цокольном этаже недалеко от патологоанатомического отделения и морга, – самое безлюдное место во всем Веллингтонском лабиринте.

Я сижу на полу и возлагаю на себя мужество, словно макияж. Я аккуратно разделяю все свои противоборствующие, враждующие, мешающие друг другу душевные порывы до тех пор, пока не остается лишь три самых важных. Я сосредотачиваюсь на них и не даю другим эмоциям подступиться ко мне. Жалость к самой себе? Сомнение? Пессимизм? Прочь отсюда! Я думаю о Генри с нежностью, на какую только способна, отбрасываю угрызения совести по отношению к Уайлдеру, который не догадывается о том, чем я занимаюсь вместо якобы встречи с новой писательницей.

Вдыхаю и думаю: нежность.

Вдыхаю еще глубже и заклинаю: мужество.

Выдыхаю и прошу: сделай меня такой, как Сэм.

Отношение Сэма к Генри далеко от рациональности. Он с ним говорит – и он его слушает. Мне же трудно уйти от цензуры рассудка, вечно стоящего на страже. Ведь в отличие от Сэма я не вижу Генри. Не слышу его. Кажется, что я пытаюсь наладить коммуникацию с телом, которое покинула душа. И при этом я не имею права на отчаяние, потому что пессимизм близких ядовит, он отравляет.

Я закрываю глаза и снова собираюсь с мыслями.

Мужество.

Нежность.

Быть как Сэм.

Слушать. Видеть. Чувствовать, не сомневаться, черт!

Очень тяжело не сомневаться!

Тридцать один день без сознания.

Пятнадцать дней под сильным наркозом, потом клиническая смерть. Восемь минут вечности. Потом – шестнадцать дней в коме.

Утекающее время отдаляет Генри от надежды и перемещает в область статистики, которую я научилась ненавидеть. Чем дольше человек лежит в коме, тем меньше шансы, что он вновь станет тем, кем был прежде.

Врачи неустанно измеряют сознание Генри, опускают эхолоты в самые темные глубины в поисках его затерявшейся души. Они используют томографы и измерительные приборы. Стучат по коленям и локтям, светят фонариком в глаза, проводят тесты на обоняние и слух, меняют освещение, температуру, меняют положение тела. Они не оставляют его в покое ни на минуту.

Но морская гладь даже не дрогнет.

Отец говорил, что так всегда ощущаешь себя на маяке. Страх накатывает не во время бури. А когда море подозрительно спокойно.

Следующий этап наступает спустя три месяца. Если заблудшая душа будет молчать и тогда, вот тут-то и начнется настоящая битва, обрушится лавина страха. Это мне объяснил доктор Сол.

– Миссис Томлин, вам предстоит погрузиться в войну с больничной кассой[32] и взглянуть на бесчувственный мир страховой системы, который вас ошеломит. Спустя два года касса не захочет больше платить и попытается убедить вас заложить все, чем вы владеете. После того как вас уломают, последуют доброжелательные экспертизы различных специалистов, которые елейными голосами будут советовать вам отпустить вашего друга с миром. То есть дать ему умереть от жажды и голода или перекрыть ему кислород. Как только вы проявите хоть толику интереса к этим речам, перед вашим носом тут же окажется договор на изъятие органов, конечно рассчитанный на исключительно душераздирающие случаи, счастливый исход которых будет зависеть от того, как скоро он умрет. Вы, само собой разумеется, не сможете уже спокойно спать по ночам, будете перелопачивать Интернет в поисках любой информации о пациентах, находящихся в коме.

Этим-то я занимаюсь уже сейчас, каждый день, каждую ночь.

Доктор Сол продолжал:

– Вы будете нас критиковать, с упреком становиться у нас на пути и справедливо ругаться на ужасный уход и слабое обеспечение. И – как ни крути – на нехватку персонала. Да! Справедливо, справедливо! В конце концов вы, полная мрачной решимости, отправитесь на поиски ответов и помощи извне. Если вы будете каждую неделю представлять мне нового специалиста, нового гениального заклинателя мозга, я даже отнесусь к этому с уважением. Только, пожалуйста, никакого открытого огня у койки.

И тут он угадал. Как же меня это бесит!

Я уже сейчас хочу встретиться с одной женщиной, которая умеет читать язык тела. Невролог, она специализируется на болевой терапии и парамедицине.

Ведь если кома – это симптом, то в чем же причина?

Я вбила себе в голову, что если выясню причину ухода Генри в отказ, то смогу спасти его.

Где-то я прочитала, что это тоже нормально. Когда тебя бросает от одного спасительного средства к другому, от экстрасенсов к эмпатийной терапии, когда ты в постоянных поисках выхода – некой двери и отгоняешь от себя мысль о том, что двери, возможно, нет в природе.

И все же я знаю еще слишком мало.

Я учусь каждый день ходить на свидания с мужчиной в коме.

Так хочется прикоснуться к нему.

И так страшно сделать что-то не так.

– Вам не нужно учиться, чтобы быть для него важным человеком. У вас две ноги, две руки, отважное сердце. У вас есть все, что необходимо, – сказал мне доктор Фосс.

– Замените слова «посещение» на «свидание», – посоветовала мне сестра Марион. – Посещение – это долг. Свидание, напротив, – удовольствие. Попытайтесь смотреть на него не как на пациента, а как на человека, с которым у вас свидание. Только необычное.

У нее я учусь находить применение своим ногам, рукам и сердцу. И еще держать в узде свое отчаяние.

– Не пытайтесь выплакать все слезы за одну ночь. Вы будете так часто на грани отчаяния, что в какой-то момент захотите плакать, но будет нечем. Пустота – самое страшное. Невозможность выразить боль, потому что пройдены все степени отчаяния.

Она руководит отделением на пятом этаже, где лежат пациенты в коме, которые не нуждаются в интенсивной терапии, и на выходных берет ночные дежурства на том этаже, который некоторые врачи называют «овощным».

– Ночью мои странники чаще возвращаются, чем днем. – В этом сестра Марион убеждена. Странствие. Так она называет кому. Странствие души.

Марион учит меня, как ухаживать за кожей Генри, которая становится все чувствительнее. Здесь «тонкокожий» – не метафора.

Она показывает, как освежить ему рот.

Жажда – самое невыносимое, Марион знает это по опыту тысяч ночей, проведенных с тысячами пациентов, спящих глубоким сном, пациентов с переходным синдромом, не реагирующих ни на что, но бодрствующих где-то на границе между «там» и «здесь».

Если они вновь обретают возможность говорить, то говорят о том, что жажда – самое страшное. Жажда и шумы.

Она показала мне, как из кубиков льда с мятой или замороженного сока делает «коктейли на палочке».

Я учусь звать Генри по имени, снова и снова, потому что имя – самая прочная привязка к реальности, как она говорит, и не важно, на каких глубинах парят пациенты. Я представляю себе веревочную лестницу из пяти букв, которые я бросаю ему. В церкви я шепчу: «Генри».

Мужество.

Нежность.

Быть как Сэм.

И немного «Шанели № 5». Я открываю флакончик с лосьоном для тела и втираю чуть-чуть в шею и руки. Церковь тотчас наполняется ароматом жасмина, корицы и сливочного печенья, цветов и моей кожи.

Самый сильный глас, вопиющий в пустыне странствующих душ, – это аромат. Считается, что запахи проникают до коматозного пласта. Все чувственные впечатления должны пройти через таламус, врата, ведущие к нашему «я», прежде чем мозг сможет их обработать. Если таламус поврежден, то пациенты в коме не могут ни слышать, ни чувствовать нас. Запахи же тайной тропой проникают прямиком в лимбическую систему, которая связывает запахи и чувства. Запахи – начало всякого воспоминания. Воспоминание – это личность.

И вот я приношу Генри запахи. Запахи еды, которую мы ели, напитков, которые пили. Вещей из прошлого. Газетной бумаги. Мокрого песка. Розмарина. Свежих блинов. Однажды я набрала в кулак немного земли у Веллингтонской больницы, влажной от дождя, пахнущей летом. Я приношу ему свежие простыни. Каждый день отыскиваю в памяти вещи, которые он любил.

Сегодня я вручаю ему свой запах, аромат духов, которые я наносила, когда мы спали вместе и кожа моя разгорячалась, я приношу ему запах женщины, жизни, наш запах.

Я во всеоружии. И все же, подходя к его постели, удивляюсь, каким изнуренным он выглядит. Воспаление легких, с которым он боролся последние десять дней, очень сильно сказалось на нем. Сейчас жар наконец-то спал, но прошедшая ночь выжала из него все соки. Я замечаю, что в капельницу, подключенную через катетер под ключицей, добавили больше электролитов.

Доктор Фосс проводит свои тесты на реакции, он кивает мне в знак приветствия, и по его лицу видно, что он недоволен.

На море штиль. Ни намека на корабль.

Добряк Фосси записывает результаты.

Сэм стоит, прислонившись к стене, и робко улыбается. Он собирает вещи, украденный им час скоро подойдет к концу. Я достаю из сумки роман, каждые три-четыре дня я приношу ему что-нибудь новенькое. На этот раз – «Сезон костей»[33].

– Оставлю ее у папы, – бормочет он так, как будто это что-то само собой разумеющееся, как будто Генри, возможно, сегодня ночью захочет немного почитать. Я завидую Сэму.

Он, не глядя на меня, тихо говорит:

– Если я попрошу тебя как-нибудь съездить со мной в Оксфорд, ты будешь спрашивать зачем?

– Испытай меня.

На этот раз он не отводит взгляда.

– Можешь съездить со мной в Оксфорд?

Я киваю.

На его лице заметно облегчение, когда я не спрашиваю зачем.

Я все больше узнаю в нем Генри. Того Генри, который не любил объясняться. Который вел очень замкнутую жизнь. Я бы хотела познакомиться с матерью Сэма, но знаю, что еще рано, слишком рано.

– Можно мне еще побыть? – спрашивает Сэм.

Я киваю.

Сегодня Генри лежит на боку. У него голая спина.

Спина: осанка – это выражение собственного приятия. Кто горбится, тот не хочет нести себя – выносить; знает, что совершал ошибки, догадывается, что окружающие их видят. Страх и ярость формируют осанку, твердость от затылка до крестца.

Это выдержка из моей переписки с женщиной, которая изучает язык тела. Не знаю, что мне это сулит.

– Привет, Генри, – здороваюсь я, спокойно приближаюсь, согреваю руки дыханием, потираю их друг о друга, потом кладу ладони между его лопаток. Я чувствую мышцы под своими пальцами. Биение пульса. Он чуть-чуть меняется от моего прикосновения.

Становится чуть быстрее.

– Я тут, Генри, – шепчу я.

А потом я сосредотачиваюсь на том, чтобы дышать с ним в одном ритме. Или скорее в такт с аппаратом искусственного дыхания. Восемь вдохов и восемь выдохов в минуту. Я закрываю глаза, и дышу, и надеюсь, что частичка моего мужества, нежности и теплоты перейдет Генри.

Потом беру его за руку, глажу тыльную сторону ладони и пальцы, по бокам тоже – там, где кожа наиболее чувствительна.

– Я тут, – шепчу я и повторяю про себя снова и снова: мужество, черт побери, дай мне, пожалуйста, мужества!

Я жду, когда Фосси выйдет, прежде чем склониться к Генри и повторить приветственный ритуал. Как и каждый день. Каждый божий день.

Я кладу на стол айпад с прямоугольной беспроводной колонкой и выбираю список мелодий, которые точно любит Генри.

Например, танго, под которое я учила его делать проходки и выдерживать паузу. «Solo por hoy» Карлоса Либединского.

«Только сегодня».

Тогда я носила короткую стрижку, и никаких платьев. Танцевала танго каждую ночь с сотней разных мужчин. Только сегодня, каждый день.

Я прекратила, когда появился Генри.

Музыка наполняет комнату и погружает нас в мир фантазий. Я почти утыкаюсь ему в ухо и скорее выдыхаю, чем говорю: «Привет, Генри. Я Эдвинна Томлин. Эдди. Однажды мы танцевали с тобой. Мы провели вместе два с половиной чудесных года. Я здесь, потому что ты этого захотел. И я сама тоже. Я с тобой. Ты Генри Мало Скиннер. Ты в коме, и я прошу тебя очнуться».

Я чувствую аромат «Шанели», который поднимается из выреза моей рубашки.

– Я рядом, – шепчу я снова.

Мы в плену у танго.

Я предпочла бы молчать сейчас. Как тогда. Когда мы впервые встали напротив друг друга и молчали, всю ночь, все утро.

И просто смотрели друг на друга. Нежно прикасались друг к другу, взглядами, жестами. В первую ночь соприкасались только наши руки.

А потом он ушел.

И вернулся.

Генри – это танго. Близость, дистанция. Страсть, нежность, доверие, отчужденность. Он не остается, но всегда возвращается.

Я знала это давно, и сегодня это знание питает мою надежду.

Он в коме только сегодня. Только сегодня.

Возможно, он нас не слышит или не понимает. Так говорят доктор Сол и доктор Фосс и все эти дурацкие снимки головного мозга.

Я хочу ласкать его лицо, руки, живот – все, чтобы наощупь дать понять ему, что он не один. Это самый понятный и доступный мне язык: пальцами я пытаюсь услышать, тут ли еще Генри, в этой ли странной, похожей на человека кукле, которая носит его имя.

Я прикасаюсь к нему, но лицо Генри остается восковым, уста молчат, пальцы не отвечают на прикосновение.

Пока не отвечают. Еще не время. Возможно.

Никогда еще отсутствие определенности не было столь утешительным: пока ничего не ясно, значит не все потеряно.

Следующая песня. «Убийственное танго» – «Assassin’s Tango» Джона Пауэлла.

Под него мы танцевали. Под него мы занимались любовью. Иногда мы занимались любовью, танцуя. Иногда под эту песню мы просто лежали, держа друг друга за руки, лежали на крыше и молчали. Ни с одним мужчиной я не разговаривала так мало, как с Генри. И в то же время ни с одним мужчиной я не чувствовала такой близости.

Мои пальцы медленно скользят вдоль его позвоночника, по ноге до ступней. Я чувствую его пульс, его тепло, легкое напряжение в мышцах.

Бежит ли он куда-то? Спасается от кого-то? Танцует, ныряет? Любит кого-то?

– Потанцуй со мной, – шепчу я.

Где ты? Генри, Генри, Генри… где же ты?

Сэм смотрит то на меня, то на Генри. Он еще ни разу не присутствовал при этом ритуале, который повторяется каждый день. Каждый день.

Я аккуратно омываю его ступни, начинаю массировать их с теплым маслом. Я словно служанка, покорная Магдалина. Я мою его, называю по имени. Я танцую с ним. Двигаю его ноги, руки, ладони. В надежде, что однажды он будет способен вновь встать. Пусть даже для того, чтобы покинуть меня. Я должна принимать это в расчет. Оставаться не в его природе.

Я полностью концентрируюсь на том, чтобы расслабить его измученное тело. Первые минуты ежедневного смущения проходят. Моя рука на его груди, его рука – на моей, глаза закрыты, одно целое – как когда-то в танце. У меня такое чувство, что прежде я не жила столь полной жизнью. Моя жизнь продлевается с каждым прикосновением к Генри. Я чувствую, я живу, я борюсь. Все прекрасное стало еще прекраснее. А все, что не имеет значения, ушло на второй план.

Мне кажется, что я нашла свое место.

День 33-й

ГЕНРИ

Я всегда остаюсь в Лондоне на несколько дней, чтобы увидеться с Ибрагимом, Грегом и Моникой. Но слишком долго никогда не задерживаюсь. Все время срываюсь с места. Потому что в транзитных зонах аэропортов, в отелях, расположенных вблизи вокзалов, в припортовых пансионах я могу спать. Везде, где царит шум отправляющихся и прибывающих транспортных средств, я могу спать.

Больше нигде.

А если я не сплю, на меня накатывает страх. Невыразимый страх смерти.

В эти моменты меня утешает лишь воспоминание о Марифранс и о том, как мы зачали Сэма. Зачатие. Из двух таких несовершенных людей возникла новая жизнь, мироздание было к нам благосклонно и расточительно, такое иногда случается. Так порой на песке распускается роза, из одиночества родится любовь, а из смерти – жизнь.

Когда я в Лондоне или вынужден провести более трех ночей в большом городе, то в борьбе с тьмой, охватывающей меня, я скитаюсь по улицам и пью. Иногда еду в аэропорт, чтобы посмотреть, как толпы людей движутся в противоположных направлениях. Как разные существования переплетаются между собой, прикасаются друг к другу, расстаются.

Потом я часами брожу по городу, по неизвестным и хорошо знакомым грязным, темным улицам, заглядываю в окна, где горит свет. Наблюдаю за тем, как там проходит жизнь, в то время как моя стоит на паузе с тех самых пор, как я мальчишкой вернулся один на синей лодке. Без отца. С тех самых пор время задержало дыхание.

Я между.

И здесь нет ни конца, ни начала.

В одну из таких беспокойных ночей в Лондоне моя тревога привела меня к развалинам бетонного здания в центре Ист-Энда, между Хокни и Коламбия-роуд. Снаружи – тридцатиградусная жара, внутри – прохладно, словно летом в пещере, тени в углах и за колоннами густы, как черная вода. Единственный источник света – фонари, свечи и факелы.

Вдоль неоштукатуренных стен стоят старые деревянные стулья с изогнутыми ножками и вдавленными спинками, между ними диваны, кресла, словно украденные из обветшавших отелей. На перевернутых деревянных ящиках лежат старые школьные доски и двери, они служат столами. На этих столах – бутылки и стаканы, пепельницы, пара перчаток, которая выглядит как забытые пустые слепки рук, положенных одна на другую. В хрустальных вазах – красные розы. Женщины сидят, откинувшись на диванах, или стоят, прислонившись к колоннам, всегда поодиночке. Мужчины блуждают в полумраке, как одинокие солисты. Летучие мыши шныряют под высоким потолком недостроенного зала, в их полете те же вопросы, та же мольба, что и в скользящих взглядах мужчин и женщин.

По центру продольной стены, выложенной кирпичной кладкой, стоят два музыканта с бандонеонами, третий – с контрабасом, четвертый – скрипач, рядом с ним у закрытого кофра стоит гитара. Белые рубашки музыкантов светятся в отблеске огней.

И вот там, именно в том месте, где каждый одинок, время начинает вновь дышать, очень медленно, так что поначалу я этого даже не замечаю.

Двое музыкантов с бандонеонами бросают друг на друга взгляды. У одного черные лоснящиеся волосы, на нем узкая белая рубашка, через тонкий материал которой проступает рельеф мускул. Второй носит бородку и смотрит на первого так, будто растворяется в нем. Оба излучают невероятную эротическую, непривычно злую мужественность. У контрабасиста и скрипача глаза закрыты. Их таланту присущ эрос самозабвения.

Первый бандонеонист задает такт ногой.

Второй присоединяется. Контрабасист и скрипач следуют за ними, не открывая глаз.

Они поглощены музыкой.

Все замерло в ожидании первых нот.

Мужчина в костюме, отпрянув от стены, делает шаг вперед, в неверный свет свечей, у него тоже закрыты глаза, он обнимает женщину-невидимку. Он танцует соло, и все же он не один.

Женщины тут и там встают с диванов, отрываются от столбов и стен. Мужчины приходят в движение, это похоже на кружение в клетке, на прогулки под открытым небом. И я не успеваю заметить, как образуются первые пары, как они задерживаются на ходу, танцуют и снова распадаются.

Мне кажется, будто в этой смене партнеров я вижу отражение собственного беспокойства последних лет, когда я метался сначала от войны к войне, потом от человека к человеку и обратно в одиночество.

Я похож на того мужчину, который все еще продолжает танцевать один, с закрытыми глазами, будто для него это единственный способ увидеть женщину, которую он обнимает; я же обнимаю пустой воздух и никого не вижу.

Пары кружатся по бетонному полу без слов и без вычурных поз. Они ступают вперед, подаются друг к другу, отворачиваются. В их взглядах читается угроза и надежда одновременно: еще хоть один шаг – и не уйдешь!

Их безудержность – прямо под тонкой оболочкой самообладания.

Прямо из темноты, словно вынырнув из ночных вод, выходит женщина. Я не знаю ее.

И все же видел ее тысячу раз.

Я не знаю, кто она.

Но называл ее когда-то по имени.

Она танцует. То с одним, то с другим.

Сначала я не понимаю, как она это делает, – подхватывает мужчин, проходя мимо? Рука ли ее говорит: возьми меня? Тело ли посылает скрытые импульсы, которые чувствуешь, лишь когда находишься рядом с ней?

И тут я вижу, как она это делает.

Все дело в ее глазах.

Они не спрашивают.

И не просят.

Они просто говорят: идем!

И мужчины следуют за ней.

Только найдя опору в партнере, она закрывает глаза.

Она стройная, без форм, не полная. У нее тело женоподобного юноши, воительницы, прекрасной, хотя не всем эта красота бросается в глаза. И когда ее тело воительницы начинает двигаться, я узнаю себя. В ее танце – моя тревога, мой страх, она танцует, словно не хочет выжить, нет, и все же борется за жизнь. Она танцует то, что я ощущаю. Все оттенки моей жизни, серые, белые, блестящие, сжигающие все цвета, и также непроглядно-черные мелодии.

Она танцует.

Я смотрю на нее, час за часом, и мечтаю о тысяче жизней.

Ее движения – гавань. Я – кораблекрушение.

Что могло бы быть у меня с ней? С женщиной, которую я почти не знаю.

Я смотрю на незнакомку и вижу нашу дочь, которая, встав ножками на ее ступни и держась за ее руки, учится танцевать вальс.

Я вижу эту чужую женщину, как я показываю ей Тай Керк, распахиваю синюю дверь и открываю все, что когда-то запер.

Она завладеет теми пространствами, и ее ясные глаза прогонят все тени, так и будет.

Я вижу незнакомку, как я целую ее нежную и непреклонную шею.

Я вижу ее в белом платье в ветхой восьмисотлетней капелле у моря, ее руки слегка дрожат, ведь для нее очевидно, что время здесь течет иначе.

Существуют места, где время истончается, там вчера, сегодня и завтра почти сливаются, и мы слышим голоса мертвых и отзвуки будущего.

И вот незнакомка обнаруживает меня, и ее глаза не спрашивают, не просят. Они просто говорят: идем!

Я киваю.

После стольких часов она подходит ко мне, у нее светло-голубой взгляд, прозрачный, такой чистоты и глубины, какой бывает только насыщенная солнечным светом вода Ируаза. В ее глазах – море, и в первый раз я не чувствую к нему ненависти.

Хочу домой, думаю я.

Возьми меня с собой.

Она не говорит. Она не прикасается ко мне.

Она подходит вплотную, и я вижу, как поднимается и опускается ее грудь. Она совсем близко, ее губы, нос на уровне моей ключицы. Я ощущаю ее тепло. Я чувствую, как пространство между нами наполняется жаром ее еще танцующего тела.

Она смотрит на меня снизу вверх, и я выдыхаю, словно в первый раз в жизни, и мне начинает казаться, будто время наконец снова пошло.

Ночью мы лежим друг напротив друга на белой свежей простыне на низкой широкой кровати в ее квартире над бывшей лавкой тюльпанов в Ист-Энде. Это лофт, а прямо над ним на крыше разбит сад, тут и живет моя танцующая воительница, тут по ночам колышутся на теплом ветерке серебристые травы, бугенвиллея открывает свои цветы звездам, а высоко поднятые клумбы выглядят как бретонские луга в июле.

В свете множества свечей мы смотрим друг на друга, все еще без слов, исследуем друг друга взглядами. Та же тоска по близости. Ее мы не в силах преодолеть, так как с близостью приходит страх. Тоска по дистанции. Разделение всего общего, нежелание становиться «мы». И в этой неразрешимой тоске мы слиты друг с другом так тесно, как ни с кем другим.

В какой-то момент она закрывает глаза, улыбается и кладет руку между нами.

Я накрываю ее руку своей.

В ту ночь я сплю спокойно, я в самом безопасном месте на свете.

День 34-й

ГЕНРИ

Я просыпаюсь, когда самолет из Ванкувера приземляется в Хитроу, на пять минут раньше положенного времени. Моя рука затекла, ее покалывает. Звук двигателей похож на сопение, мы подкатываемся к зданию аэропорта, меня мучает жажда. Но стюардессы уже нигде не видно.

Лондон укутан той ранней дымкой, которая разделяет два мира. Мир ночных бродяг, измеряющих темноту беспокойными шагами, к которому я когда-то принадлежал. И мир тех, кто рано встает, чтобы отправиться на работу. Два параллельных мира. Там, где они пересекаются – в подземке, в автобусах, в утренних ароматных пекарнях, – они игнорируют друг друга.

Ночным бродягам тошно оттого, что должен миновать еще один день их жизни, и они тащат его с собой в темноту, чтобы не сбиться с пути. А жаворонки не хотят упустить день, который им предстоит прожить.

Я знаю, где лежит ключ от квартиры Эдди, который открывает и двери грузового лифта, и ее издательства. В углублении за половинкой кирпича во внутреннем дворе, в левой щеке кролика Багза Банни[34], нарисованного на стене.

Каждый раз я боюсь, что не обнаружу там ключа и она таким образом даст понять, что больше не ждет меня.

Не знаю, почему я страшусь этого. Эдди никогда бы так не поступила. Так – никогда. Она сказала бы мне это, глядя в глаза! Эдди – самый надежный и честный человек из всех, кого мне приходилось знать. А я знаком со многими, и она от них сильно отличается. Для нее не существует слово «возможно».

Да – это да. Нет – это нет. И то и другое абсолютно и неоспоримо. Возможно, это внушает мне страх. Если Эдвинна Томлин когда-нибудь скажет мне «нет», то пути обратно в ее жизнь для меня не будет.

И кое-что я держу от нее в тайне со дня нашего знакомства.

Сэм.

Я не рассказываю ей о своем сыне.

Ибрагима она знает, мы привозили его в аэропорт вместе с Грегом и Моникой. Сейчас он изучает юриспруденцию в Вашингтоне, его специализация – права человека.

Когда я выхожу из такси на Коламбия-роуд, на часах начало восьмого. Не спит ли она еще?

Обычно Эдди читает рукописи до трех-четырех ночи.

Я иду на задний дворик и аккуратно вытаскиваю кирпич из нарисованного кролика, шарю рукой в углублении.

Ключ, где он?

Накатывает паника, но потом я нащупываю его.

Я открываю дверь, тихо иду через издательство, по винтовой лестнице наверх и усаживаюсь на пол, прислонившись к стене спальной комнаты, которая примыкает к большому лофту. Во сне Эдди выглядит очень молодой, по-девически цветущей и юной. Ее губы сложились в дудочку, словно она только что с кем-то говорила.

Вот я сижу там и смотрю, как она спит, и мне становится спокойно. Только у Эдди я могу оставаться, и у меня не возникает желания сбежать.

Прости, думаю я. Ну как мне тебе объяснить все, что к этому привело? К тому, что Сэм появился и мне не позволено видеться с ним? Как мне сказать это в лицо, без того чтобы разочаровать тебя?

Чем дольше я молчу, тем сильнее она ужаснется. Я это знаю.

Она просыпается. И все ее члены наполняются жизнью, она напоминает дом, который простоял пустым всю зиму и в который с приходом лета возвращаются смех, желания и запахи.

Во взгляде ни намека на сон. Он манит: подойди!

Я раздеваюсь у нее на глазах, перед этим телом, похожим на гостеприимный летний дом. Не знаю, как это удается Эдди, но я, когда ощущаю ее взгляд на себе, чувствую себя красивым.

Я существую, потому что ее глаза видят меня.

– Не торопись, – шепчет она, – я не хочу ничего пропустить.

Я расстегиваю пуговицы на рубашке, ремень, снимаю штаны. Носки я никогда не ношу. Как и мой отец.

Когда я рядом с Эдди, я в состоянии иначе думать о нем.

Я вообще могу о нем думать, лишь когда она рядом. Только сейчас, в возрасте сорока лет, я замечаю, что унаследовал от него.

Форму пальцев. У меня такие же пальцы, как у него.

Желание ходить босиком. Чувствовать мир ступнями, а не только топать ими.

Я ложусь к Эдди, от нее пахнет галетами, сахаром, солью и свободой, ее запах напоминает о спелом прекрасном фрукте, абрикосе, и каких-то цветах, я думаю, это жасмин. Она – целый мир.

Я обхватываю ее лицо ладонями, заключаю в рамку пальцами. Она улыбается и не закрывает глаз, пока я очень медленно впитываю тепло ее лона, пока мы не оказываемся единым целым. Между нами больше нет границ.

Любимая, думаю я. Любимая моя Эдди, как мне теперь вообще дышать без тебя?

В наше первое лето мы часто любили друг друга на крыше мира, так я называл заколдованный сад Эдди выше лондонских крыш. Однажды ночью, когда звездам, несмотря на смог уличных огней, дышалось свободнее, она рассказала мне, почему создала этот луг. Она положила голову на мою руку, мы разместились на клумбе, над нами – летучие мыши. И голубая луна висела в небе, второе полнолуние месяца.

– Маленькой девочкой я всегда мечтала о том, чтобы трава на лужайке за домом выросла такой высокой, чтобы в ней мог спрятаться единорог. В предрассветной мгле он выходил бы из тени, втягивал ноздрями воздух со стороны дома и ждал, когда я подойду к окну. Мы смотрели бы друг на друга, недолго, он мысленно сообщил бы мне что-то вроде: «С тобой я в безопасности, я знаю». Потом он ложился бы в траву и медленно опускал голову. Наконец покой. Он не боялся бы мира. Того, что его поймают, убьют или замучают. Ведь чудо всегда разрушают. Все особенное кажется большинству людей зловещим.

Я глажу ее по голове. Как знакома мне ее форма. Как хорошо она подходит моей руке. Свойства ее кожи, кажется, проникли в меня: мои ладони, пальцы, губы, грудь, мои бедра и бока – все знает, какая Эдди на ощупь.

– Отец всегда косил траву на нашем лугу косой, а потом уже газонокосилкой. Однажды, мне было лет пять, я попробовала остановить его и встала на пути его газонокосилки.

Меня тронула эта картина: маленькая девочка, преградившая путь вращающимся железным лезвиям, чтобы спасти единорога.

– И когда отец спросил меня, почему я так сделала, я рассказала ему о единороге. После этого отец больше никогда не косил наш луг. Ни разу. А когда мама позвала скосить траву садовника, папа заплатил ему, чтобы тот оставил лужок в покое. Мама не разговаривала с нами несколько недель, но лужайка осталась нетронутой. Для меня. И для единорога.

Она замолчала. Потом очень тихо продолжила:

– Единорог так и не пришел. И тогда я перестала верить в необъяснимые чудеса и остановилась лишь на объяснимых. Когда мой отец умер, с ним умер и единорог.

Мне становится ясно, как сильно могут любить отцы, если любят своих детей. Как сильно любил меня мой отец, и как мне его не хватает.

В ту же секунду сердце мое сжимается от стыда.

Сэм.

Любит ли его кто-нибудь? Есть ли у него отец, который его любит, ведь меня рядом нет? Я схожу с ума от одной мысли об этом. Схожу с ума от вины и стыда. Замерев, я вцепляюсь в Эдди. Заметила ли она?

Я никогда не врал ей. Мы не должны друг другу ничего, кроме правды. Но я молчу.

– Как звали твоего отца? – спрашиваю я ее, и голос мой не срывается, как ни странно. Должен был сорваться, как должно было прерваться мое молчание, как должно было разбиться мое сердце.

– Эдвард, – отвечает она. – Вообще-то, он всегда был Эдом, а я – Эдди. Я была его маленьким переизданием, порой я так себя и ощущаю: словно большая часть моего «я» умерла. Более умная. Более любящая.

Она берет мою руку и кладет ее на грудь – там, где бьется ее сердце. Ее доброе, любимое, благородное сердце.

Как она может быть с кем-то вроде меня?

– Мне до сих пор иногда хочется позвать его, чтобы рассказать что-то. Болезненный импульс, как желание пошевелить сломанной ногой без гипса. А иногда я закрываю глаза и пытаюсь услышать его. Его совет.

Она поворачивается ко мне в моих объятиях.

Это краткие моменты. Но все, что мне действительно нужно, что всегда было нужно, – просто обнимать ее.

– А ты, незнакомец? Тебе когда-нибудь снился твой отец? – спрашивает она.

Вот так просто и спрашивает, такова Эдди, нет в ней робости, нет страха боли.

Не хочу ей врать, никогда. Пожалуйста, не спрашивай меня больше. Никогда.

Я вздыхаю. И киваю. Желание спастись бегством всегда при мне, и достаточно малейшего повода, чтобы оно вновь взыграло.

– Да. По большей части отец в моих снах не знает, что он мертв, – признаюсь я. – И я ему этого не говорю, наслаждаюсь этими моментами с ним, беседой, возможностью побыть вместе в комнате, в одной машине.

И по морю идти, последняя свобода, но этого мне не облечь в слова.

Как часто мне снился этот сон! Снова и снова! И каждый раз отец не догадывается о том, что сейчас на нас обрушится волна, каждый раз я не успеваю подскочить к нему, не успеваю вовремя заметить, не успеваю крепко его схватить. Я рассказал Эдди только, что отец утонул во время рыбалки, но умолчал о том, что был с ним.

Не сказал и о том, что я постоянно путаюсь между былью и небылью.

Он ли отпустил мою руку?

Или я его?

Первое лето перешло в первую осень, первую зиму, весну, стало первым годом, перевалило на второй, и потом началось наше последнее лето.

Эдди никогда не говорила: «Останься!», не говорила: «Не уходи!» – и потому я всегда возвращался. У нее я часто проводил первые ночи и дни в спячке, как полумертвый. Потому что сна в транзитных зонах, в залах ожидания, в поездах и междугородних автобусах всегда было недостаточно и потому что обычно я не мог заснуть глубоко и надолго.

Порой я представлял себе, как все могло бы сложиться, если бы я провел остаток своей жизни с Эдди: меня точно никогда больше не мучила бы бессонница.

Была ли это любовь?

Или благодарность?

Я не питал особого доверия к своей способности любить людей. Моя любовь была немощной. Малодушной.

Порой после служебных командировок я уже был в Лондоне, но не сообщал Эдди, что вернулся. Она не заслуживала, чтобы я использовал ее в качестве подушки для отдыха. В такие ночи я, как и прежде, не шел домой, избегал света и слишком пустых комнат своей квартиры. И только когда уже не мог выдерживать усталость, когда дни и очертания предметов начинали рябить перед глазами, я все же отправлялся к ней. И ключ всегда был на месте.

Последний день начался с мягкого солнечного света. Стоял октябрь.

Я вижу Эдди, как она опускает указательный палец в стоящую на газу кастрюльку с молоком, чтобы проверить, достаточно ли оно нагрелось для ее кофе. Она делает так всегда, давно на автомате, она сделала бы то же самое, даже если б молоко уже начинало пениться.

Когда она оборачивается, я быстро закрываю глаза. Сам не понимаю зачем, ведь я часами могу наблюдать за ней. Смотреть на ее голые ноги под рубашкой, на морщинки на лбу, на губы, дующие на горячее молоко. Мы часто смотрим друг на друга, находясь в разных углах комнаты, мы разговариваем взглядами, но в этот раз я скрываю от нее то, что сейчас наблюдал за ней.

Меня что-то пугает.

Ее взгляд. И то, что в нем читалось сегодня.

Сегодня.

Я чувствую ее тень, когда она босая ступает на белую простыню, чувствую легкую прохладу ее тени на своем лице.

Я чувствую, как скольжу к критической точке, словно по мокрому травяному откосу. Это одно из тех «сегодня», когда жизнь поворачивает либо в одну, либо в другую сторону.

Мне хочется откинуть одеяло, чтобы она прилегла, спиной ко мне. Чтобы не видела меня. Чтобы молчала.

Но Эдди не молчит.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Я люблю тебя, мне нужен только ты, сейчас и навеки, в этой жизни и во всех последующих.

Я открываю глаза.

– А я тебя нет, – отвечаю я ей.

Эдди смотрит на меня так, будто я ударил ее без предупреждения.

В ту же секунду я понял, что солгал. Но от стыда и смущения упорно продолжаю молчать, вместо того чтобы немедленно взять свои слова обратно: «Я люблю тебя! Я просто запаниковал. Прости, я могу все объяснить или не могу, но…»

Момент упущен, и я вижу, как Эдди закрывает дверь, которую три лета держала для меня открытой, открытой настежь. Вижу, как жизнь, которую я только что мог бы начать, все быстрее отдаляется от меня, словно бревно, сброшенное в бурный речной поток.

– Нет, – прошу я, и просьба моя касается расставания, но ее голос дрожит от боли, когда она рычит мне в ответ:

– Вон! Исчезни! Прочь! Прочь!

Голос отказал. Из-за того, что мне известно: я только что разбил Эдди сердце, я слышу, как оно кричит, хотя сама Эдди, бледная, овладела собой и требует: «Убирайся, Генри. Исчезни!»

Я встаю, одеваюсь, она не смотрит на меня. Я чувствую, как исчезаю, как уменьшаюсь в размерах, потому что ее глаза больше не смотрят на меня.

Но мне так и не удается хоть что-то выдавить из себя, не получается пройти три метра до нее, туда, где я смогу слышать ее дыхание. Она не плачет.

Господи, что же я натворил?

Я беру свою сумку и иду к двери.

Что я тут делаю?

Я оборачиваюсь, и смотрю прямо в ее подернутые зимним холодом глаза, и загадываю, МОЛЮ, чтобы она хоть что-то сказала. Чтобы сказала «Останься!», или «Не уходи!», или «Ты ведь соврал?».

Потому что именно это я и сделал.

Я понимаю это, потому что боль нарастает, и только сейчас я распознаю сопровождающее эту боль чувство.

Так, значит, это и есть любовь?

Я не в состоянии что-либо произнести.

В молчании уходит жизнь, будто я сам отгородился от всего, что могло произойти.

Любовь, дети, ночи, когда я снова мог бы спать. Больше никакого страха смерти.

Когда семь дней спустя я попытался найти ключ в потайном месте, его там не было.

СЭМ

– Черт! – ругается Скотт, когда мы переходим по мосту к станции «Хаммерсмит». Он никак не может успокоиться, ведь мы идем в издательство Эдди «Реалити крэш». Но пытается скрыть свое волнение: держит в руке незажженную сигарету, надел солнечные очки и нарядился, как французские экзистенциалисты на фотографиях семидесятых годов. Черная водолазка, серые штаны, высоко поднятый ворот пиджака.

– Черт! – повторяет он, – мы совершенно не подготовлены к реальной жизни, mon ami. Я имею в виду арендную плату, страховки, смерть… Есть у нас обо всем об этом хоть какое-то представление? – Он держит сигарету большим и указательным пальцем и водит ею по воздуху. – Вместо этого нас посылают на экзамены по векторной геометрии и аминокислотам. Только тебя, мой бунтарь по недоразумению, не могут туда отправить. Ты вообще собираешься возвращаться к учебе или будешь и дальше игнорировать экзамены и наблюдать закат своего недалекого будущего?

Я не отвечаю. Я пропустил не все вступительные экзамены в колледж Святого Павла. Только незначительные. Хотя моя мама, возможно, рассудит иначе. Но мне все равно. Не могу сидеть в школе, когда отец борется за жизнь. И когда Мэдди, возможно, только и ждет человека, который разузнает, что ей нравится.

– Постой-ка, – бормочу я. Мы останавливаемся на мосту Хаммерсмит. Я смотрю на то самое место, где отца сбила машина.

Недалеко от нас на куске картона сидит, опираясь о перила, человек в явно поношенном смокинге. Он закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Это тот самый нищий с видео.

Улица выглядит совершенно обыкновенной.

На свете есть тысячи мест, похожих на этот кусок асфальта. Тысячи мест, где что-то закончилось. Жизнь, вера, чувства. Но, глядя на них, ни за что не догадаешься, что это кладбища.

Человек в смокинге больше не закрывает глаза, он внимательно изучает нас.

Скотт, стоящий недалеко от меня, облокачивается на кованые зеленые железные перила. Они горячие от солнца.

Страх и теплота одновременно. Я думаю о Мэдди и ощущаю ее так же, как это место: ее тоже переполняют теплота и страх.

Я смотрю вниз.

До воды чертовски далеко.

Скотт продолжает говорить:

– Все, чему нас учат, mon ami, это обманный маневр. Двучленные формулы, цикл лимонной кислоты, французская грамматика, перспектива, овуляция, тройной прыжок, сдвиги земной коры, гаплотипизация – все ради того, чтобы никому из нас и в голову не пришло задавать вопросы: каково это, когда умираешь? Как найти квартиру? Как найти ту самую женщину? В чем смысл жизни? Или еще: спрыгнешь ли ты с моста, если понадобится, и как узнать, что пора прыгать?

Скотт снимает свои солнечные очки и серьезно смотрит на меня:

– Знаешь что, mon ami, они скрывают от нас самое важное.

– Что же? – спрашиваю я.

– Как нам стать счастливыми.

Я прищуриваюсь от солнца. Чувствую за собой перила. Чувствую вибрацию мира, повсюду, одновременно. Вглядываюсь в Темзу, по которой не видно, что она вся состоит из моря, из Атлантики и Северного моря. Думаю, что по большинству вещей и людей невозможно сказать, из чего они состоят. Из страха, тоски, горя, желания. Из детских воспоминаний или нежности.

Этому тоже в школе не учат.

Как вообще возможно, что все эти миры существуют одновременно? Школа. Город. Отец в коме. Этот мост, с которого спрыгнул отец, чтобы спасти девочку. Эта улица, на которой его потом сбила машина. На свете есть места, где жизнь взрывается.

– Может быть, все дело в этих местах? Если случайно проходишь мимо, они перебрасывают человека куда-то в другое место? Или, может быть, в один прекрасный день ты читаешь какую-то фразу или о чем-то подумал и потом вдруг выходишь из своей жизни, как из автобуса, на незапланированной остановке?

– Ого! – восклицает Скотт. – Понятия не имею. Но хорошо, что ты все же отвечаешь. Возможно, в следующий раз твои комментарии хоть отдаленно будут связаны с моими вопросами и экзистенциональными размышлениями о жизни.

Мы молча смотрим вниз, на реку.

У меня ничего нет от отца. Ни кофейной чашки, ни наручных часов, ни воспоминаний. Я не знаю, на что опереться.

Несправедливо быть тринадцатилетним. Бесполезно. Это период, когда жизнь показывает пятую и шестую стороны света: безумие и отчаяние. Откуда мне вообще знать, что верно? Что важно?

Я уже не ребенок. Но еще и не мужчина. Я где-то между. Не знаю, почему все так: в какой-то момент смотришь на девчонок, и они больше не кажутся такими уж противными. Особенно одна из них. Не знаю, почему я вдруг стал задаваться вопросом своей внешности. Что мне делать всю свою жизнь? Я уверен, что уже не смогу поцеловать ни одну девчонку, не подумав о Мэдди.

Сжимаю губы, я знаю, что это выглядит глупо, но я всегда так делал, когда хотел скрыть рыдание.

Мучение. Радость. Учащенный пульс.

Счастье думать о девочке. Тосковать по ней, даже толком ее и не зная.

Мучение не знать, замечает ли она вообще твое существование.

Сладость в сердце при мысли о ней.

И все одновременно.

– Нет, – отвечаю я в конце концов на тираду Скотта о том, что учителя, взрослые и мир во всей его непроглядной цельности утаивают от нас что-то важное: как стать счастливыми. – Нет, все не так. Они скрывают от нас, как заметить, что мы счастливы.

Сейчас я счастлив. И одновременно нет.

Страх и тепло. Счастье и отчаяние.

Вопрошающими мы вступили на этот мост. Уже немного иными мы покидаем его и делаем первые шаги в направлении ответов и знания, отныне мы уже не будем верить всем на слово, как верили прежде. Теперь нам предстоит учиться самостоятельно судить обо всем.

Через час мы в Ист-Энде.

Скотт пытается скрыть, насколько он впечатлен издательством.

Эдди ждала нас, но заметно, как она напряжена. И устала. Она ведет нас к полке, на которой стоят все книги издательства, именно там хладнокровие покидает Скотта.

– Рэй Брэдбери! – вырывается у него в порыве чувств, как у пятилетнего, а потом: – Айзек Азимов! Курт Воннегут!

– Ну да, у нас лицензия на издание их книг в карманном формате, – разъясняет Поппи, стоящая за нашими спинами.

Скотт оборачивается, и я становлюсь свидетелем очень странного процесса. Я чувствую, как сначала сердце Скотта взмывает ввысь, словно бумажный змей, а потом ударяется о землю. И Скотт меняется. Навсегда. Он смотрит на Поппи, и теперь он уже никогда не взглянет на мир, как прежде, все это я вижу и не знаю, почему и пойдет ли это ему на пользу.

Андреа приносит горячий чай, булочки, нарезанный дольками огурец и невероятно ароматную выпечку, теплые пирожки с начинкой из мяса, картошки, овощей, маринованных огурцов и коричневого соуса.

Скотт не может проглотить ни кусочка. Да и кто смог бы в процессе внутреннего-то перерождения?

Нам рассказывают, что такое суперобложка и четвертая страница обложки или задняя сторонка переплета.

– Над первой и особенно четвертой страницей обложки мы бьемся дольше, чем над четырьмястами страницами между, – поучает нас Поппи, и я замечаю, как Скотт в экстазе наблюдает за движением ее губ, накрашенных почти черной помадой. – Большая часть людей берут книгу в руки, потому что им понравилась обложка или зацепили какие-то слова на задней сторонке.

– И какие же? – спрашивает Скотт.

– Никому это не ведомо, молодой человек, – сухо отвечает Рольф. – Никто не знает, почему люди покупают книги, это факт.

Поппи спрашивает Скотта, что он сейчас читает, и, конечно, его ответ – «Замок лорда Валентина» Силверберга, роман о войне снов, – производит на всех впечатление. Когда Поппи задает тот же вопрос мне, Скотт отвечает за меня:

– Он везде и всюду таскает с собой Джейн Остин.

Потом выуживает из моего рюкзака «Гордость и предубеждение» Мэдлин.

– Отдай! – прошипел я.

– Ого! – вмешивается Эдди. – Это библиотечное издание. И прелестное. Можно посмотреть?

Тяжело видеть, как кто-то чужой берет в руки вещь, к которой прикасалась Мэдлин. С которой она жила, о которой думала и мечтала.

Но Эдди берет книгу Мэдлин очень нежно, как маленькую зверушку. Она открывает ее, читает первую страницу, изучает записи, даты, имя последнего читателя, взявшего книгу из библиотеки, и потом смотрит на меня.

– Мэдлин Зайдлер, – тихо произносит Эдди. – Ледяная принцесса.

Я уставился на Эдди: почему она называет Мэдди ледяной принцессой? Но это правда так и есть. Она оцепенела за прозрачным слоем застывших воспоминаний и обледенелых надежд.

Я слышу, как остальные уже обсуждают проекты обложки и текстов на клапанах для нее.

– Это девочка с пятого этажа, – говорит Эдди.

Я киваю и чувствую, что сердце готово выпрыгнуть из груди, оно вот-вот разорвется на части, больше всего мне сейчас хочется рассказать Эдди все. Но когда я пытаюсь подобрать слова, чтобы описать свои чувства по отношению к Мэдди, в голове не остается ни единой мысли.

Это как рана – я сам открытая рана, как смех, который ждет, чтобы его услышали, страстная надежда прожить всю жизнь с ней рядом и невыразимый страх жить без нее.

– Извини, – бормочу я. – Мне нужно выйти.

Когда я возвращаюсь из туалета спустя примерно тысячу лет или, может, пять тысяч Эдди стоит в кухне. И книга все еще у нее в руках.

– Через три дня у Мэдди день рождения, – говорю я. – И никто не знает, что она любит. А знать это очень важно. Как и в случае с папой.

Я смотрю на нее, она медлит, потом кивает и говорит:

– Я знаю, что он любит. И надеюсь, что он любит это так сильно, что вернется.

– Никто не знает Мэдди. Кроме разве что…

– Библиотекаря.

Я пожимаю плечами. Вся ситуация вдруг кажется мне дурацкой.

– Пожалуй, нам стоит съездить в Оксфорд, – говорит Эдди. – И вернуть книгу.

– Да, пожалуй. Я мог бы на каникулах, когда…

– Нет, Сэм. Я имела в виду не на каникулах, а сейчас. Поедем в Оксфорд прямо сейчас. К этому библиотекарю. В библиотеку Мэдлин. Давай просто поедем и выясним, что еще она любила читать.

Я смотрю на нее, вероятно разинув рот от удивления, а может, я похож на теленка, на которого обрушился дождь из котят и морских свинок, но, кажется, она предлагает это серьезно. Через три дня у Мэдди день рождения, а в ее врачебном дневнике нет почти никакой информации, и мое сердце все еще хочет выпрыгнуть из груди, рассказать и пропеть всем о том, что я испытываю, когда думаю о Мэдди.

– Что, прямо сейчас? – спрашиваю я. Может, она просто шутит. Очень зло шутит.

Эдди подбоченивается.

– Прямо сейчас, – отвечает она. – Давай просто поедем. Поищем Мэдди.

Она произносит это, и жизнь распахивает передо мной дверь и впускает в нее солнечный свет.

Итак, я кричу Скотту:

– Мы с Эдди едем в Оксфорд! Увидимся вечером, хорошо?

Скотт подмигивает Поппи, пожимает плечами и произносит с небрежностью почти четырнадцатилетнего:

– Само собой. Я пока здесь еще нужен.

Теперь солнечный свет струится из всех окон сегодняшнего дня.

Спустя двадцать минут Эдди встраивается в поток машин, едущих по дороге в Оксфорд. Погода снова на стороне пресловутых клише об Англии – заморосило.

– Твой отец никогда не походил на британский вечерний дождь, – вдруг произносит Эдди.

Я бросаю на нее быстрый взгляд. Она держит руль, не напрягаясь, но вперед смотрит сосредоточенно.

– Если сравнивать людей с погодой, то твой отец был бы… атлантическим штормом.

В животе начинает что-то гореть, а в груди образуется глубокая голодная яма. Еще, прошу я без слов. Пожалуйста. Расскажи о нем еще.

Уголок ее губ подергивается.

– Когда мы познакомились, мы особо не разговаривали. Казалось, что слова могут все испортить. Слова – как наждачная бумага, способны отшлифовать чувства до полного их исчезновения. Впервые я увидела твоего отца в одном из этих полуразрушенных зданий. Там и сейчас танцуют танго, и в то время я проводила там почти каждую ночь. – Она улыбается, и лицо ее становится прекрасным и беспечным.

– Когда я увидела его там, в полумраке, когда увидела его взгляд, а в нем одиночество, тоску и невероятное напряжение, которые он обратил ко мне нефильтрованными, так сказать, казалось, он показывает, кем был прежде и может стать в будущем. Он смотрел на меня так, словно только что увидел нечто перевернувшее всю его жизнь. И этим «нечто» оказалась я.

Она качает головой, будто сама не верит сказанному, и продолжает смотреть на дорогу, не на меня, ни одного взгляда в мою сторону, чтобы не повредить хрупкий ореол вокруг себя.

– Я волновалась, как будто оказалась на сцене. Мне было плохо, как бывает перед полетом на самолете. Голова кружилась от желания быть с ним рядом. Просто рядом. Смотреть на него, и чтобы он смотрел на меня. Даже если бы я хотела, я не смогла бы вымолвить ни слова. Меня словно парализовало от счастья и страха.

Она обгоняет автобус, который идет из аэропорта Хитроу в Оксфорд.

– У меня в квартире Генри всегда сидел на одном и том же стуле. Старый дизайнерский стул Имза, который мне подарил к новоселью один знакомый издатель лет двадцать назад. Сейчас я сижу порой в квартире, пялюсь на этот стул и разговариваю с твоим отцом, словно он до сих пор там сидит. Но это уже давно не так. Очень давно. А кажется, что было только вчера.

Сейчас ее глаза блестят, и не от света встречных машин.

– Что произошло? – спрашиваю я тихо.

Мне еще так много хочется узнать. Почему они не остались вместе? Я не знаю толком ни своего отца, ни Эдди, но кажется, будто они два значения одного слова.

– Он не любил меня так, как любила его я. Вот и все.

По ее щеке скатывается слезинка.

– Такое бывает, Сэм. Бывает. Это война с собственным сердцем. Ты борешься только с собой и всегда проигрываешь.

Она бросает на меня короткий взгляд, говорит:

– А порой все наоборот и кто-то другой думает о тебе гораздо чаще, чем ты о нем. Или ты нравишься ей больше, чем она тебе. Любовь глупа.

Пришлось смеяться.

– Сильный пошел! – констатирует она.

Включает дворники.

Несколько километров мы едем молча. Я думаю о Мэдди. Если сравнивать с погодой, то она была бы летним ветерком. Думаю, что мы, скорее всего, ничего не узнаем. И что можно было бы попробовать отыскать ее друзей. Или учителей. Но как? Мои мысли переходят на отца. Были ли у него друзья? Любили ли они его? Рассказывал ли он им когда-нибудь обо мне?

Я спрашиваю Эдди:

– Что папа умел делать хорошо?

Она отвечает не задумываясь:

– У него никогда не было предубеждений, Сэм. В этом была одна из его сильных сторон. Для него не существовало «чужаков». Он мог прямо смотреть на мир и на людей, так могут немногие. Или не хотят! И все же… все же и у него были слепые зоны. Знаешь, что такое слепые зоны души? Это когда человек не может или не хочет видеть что-то в себе самом. Например, слабости, которые ты не хочешь признавать, или сильные стороны, которые кажутся тебе неприемлемыми или зловещими. И твой отец не мог разглядеть, что ошибается в себе. Он думал, что не умеет любить. Вот что я поняла за это время, Сэм. Порой умнейшие люди ведут себя как глупцы, когда речь заходит о любви.

Я делаю глубокий вдох и, зажмурившись, бросаюсь напролом:

– Он когда-нибудь рассказывал обо мне?

Мой голос балансирует где-то на узкой границе между желтым и страхом. Удерживается. Срывается совсем чуть-чуть.

Эдди мотает головой.

Я знал и все же надеялся, что она ответит иначе.

Мы молчим, час спустя мы в Оксфорде. Оксфорд немного похож на «дисковый» мир доктора Сола. На внешнем круге, где сельская местность граничит с городом, Оксфорд кажется сдержанным и сонным, потом картина сгущается, мы едем вдоль руин и элегантных домиков, мимо таверн, в которые зазывает теледетектив Морс[35], и по улицам, которые кажутся декорациями к фильму «Билли Эллиот». Сердце города не спит, оно состоит из тридцати восьми колледжей, каждый из которых выглядит как соединение Хогвартса Гарри Поттера с английским парком. На боковых каналах Темзы я замечаю лодочки-плоскодонки, управляют ими стоя, с помощью длинной палки, как гондолами.

В самом Оксфорде полно туристов и уличных музыкантов, полно историй, город издает какое-то сдержанное гудение, которое слышу только я. Гудение мыслей и знаний?

Я еще никогда не видел столько церковных шпилей и зубчатых стен зараз. Медь, серый камень, белила, песчано-золотой.

– Город дремлющих шпилей, – говорит Эдди, словно услышав мои мысли. – Так называют Оксфорд. Для меня это город спящих историй. Тут больше писателей на квадратную милю, чем в любом другом уголке мира. Ну, не считая Ирландии. Здесь, Сэм, рождаются романы, а некоторые даже говорят, что истории ждут своей очереди в тени парков, домов и улиц, пока кто-то не пройдет мимо, кто-то, кому они готовы довериться, кто может поведать их миру. Тогда истории цепляются за этого человека и уже не отпускают его, пока тот их не расскажет. Некоторые так и узнали, что могут быть писателями. Или, скорее, должны ими быть. Невозможно решить стать писателем. Это просто есть или нет. Те, кому не удалось, сходят с ума, становятся несчастными или беспокойными.

Ее слова трогают меня каким-то странным, знакомым образом, я всегда так чувствовал, когда мне на глаза попадалась записная книжка и когда я читал репортажи отца. В то же время на меня обрушивается все больше ощущений. Улицы этого города полны вопросов, ответов, беспокойной энергии.

Думаю, я написал бы о своем отце. И о том, чего бо́льшая часть людей не видят, потому что это находится за пределами границ их восприятия.

Эдди умело ведет машину по улочкам, мимо бесконечно высоких стен, которые жмутся к зданиям университетов. Она останавливается в аллее за Бодлианской библиотекой, недалеко от Музея естественных наук.

Библиотека Мэдди располагается в переулке, недалеко от колледжей Крайст-Чёрч и Бейлиол. Почти все знают эти колледжи, хотя и не догадываются об этом. Обеденный зал из фильмов о Гарри Поттере – это «залы» обоих колледжей.

Я представляю себе, что в этом городе повсюду осталось эхо от жизни в нем Мэдди. Что она проходила мимо булочной, мимо кофейни «Выпечка Бена», по крытым залам рынка, где царит насыщенный аромат карамели. Что она смотрела наверх, на настенные фигуры, а они смотрели на нее. Что она протанцевала по всем этим улочкам.

И вот мы добрались до маленькой библиотеки.

– Мне пойти с тобой? – спрашивает Эдди.

Библиотека представляет собой втиснувшееся между двумя жилыми домами здание, которое выглядит так, будто стоит тут уже лет восемьсот. Окна – стрельчатые арки, половицы у входа скрипят. И конечно, этот дом тоже украшают зубцы.

За стойкой сидит маленькая, изящная женщина в бело-фиолетовом полосатом пиджаке в полоску, ее темные волосы подстрижены «под пажа», дружелюбное лицо спрятано за огромными очками.

– Здравствуй, милый, чем могу помочь? – спрашивает она меня с участием. На табличке написано «Майфони Кук». Май-как-то-так…

– Я хотел бы вернуть книгу. Одной… одной своей подруги.

Когда я протягиваю через стойку книгу, которую больше всего хотел бы оставить у себя, библиотекарь смотрит сначала на нее, а потом – с удивлением – на меня.

– О, от Мэдди!

– Вы ее знаете?

Майфони кивает.

– Ну конечно. Мэдлин. – Она нежно гладит книгу. – Ее давно не было в библиотеке. Я уже стала удивляться, ведь обычно она приходит за новой книгой каждые две недели. Что с ней? Она на гастролях? Снова танцует для знаменитых певиц?

По моему лицу Майфони догадывается, что это не так.

– Может быть, мы могли бы выйти куда-нибудь и поговорить о Мэдлин? – предлагает Эдди, она внезапно оказалась рядом с нами. Миссис Кук бледнеет.

– Может быть, вы могли бы нам помочь, – продолжает напирать Эдди.

– Я? Но чем я могу помочь?

– Разбудить Мэдлин, – говорю я.

До конца рабочего дня у Майфони Кук еще два часа. Она написала нам два адреса. Это дом Мэдди.

– Я исхожу из того, что вы имеете представление о конфиденциальности, и, следовательно, я никогда не давала вам этих сведений.

И адрес Нью-колледжа.

– Она вечно сидела там под большим дубом в крытой галерее школы. Однажды она сказала, что это дерево – ее лучший друг. Дерево и музыка.

Семья Мэдди жила на окраине города. Небогатый район, напоминает мне Патни.

– Ты в порядке? – спрашивает Эдди, когда мы приближаемся к ее дому.

Как только мы заворачиваем на нужную улицу и начинаем вглядываться в номера зданий, я сразу понимаю, где именно жила Мэдди: это самый погруженный в себя дом. Окна выглядят так, будто их уже давно не открывали, трава не подстрижена, весь фасад производит мрачное впечатление. Дома становятся меньше, если в них никто не живет.

Пока мы стоим в замешательстве, не зная, что же предпринять, открывается дверь соседнего дома.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спрашивает женщина. На ней передник, она вытирает руки о полотенце.

– Определенно, – отвечает Эдди и подходит к ней. Я не слышу, что она ей говорит, но вижу, что она показывает на дом, на меня, и женщина прикрывает рот рукой от волнения, потом кивает и идет в дом.

Через тридцать секунд она возвращается, и передника на ней уже нет, а в руках появился ключ.

– Идем, – говорит она. – Скоро внутри ничего не останется. Владелец продал дом, на следующей неделе придут контейнеры и старьевщики.

Мне становится немного не по себе.

Если бы мы не приехали сегодня, от дома Мэдлин не осталось бы и следа. Вот так просто.

Линда, так зовут соседку, открывает дверь и говорит мне:

– Проходи, пожалуйста, внутрь.

Мэдди, думаю я. Мэдди.

И это единственная мысль, которую я еще могу зафиксировать в своей голове. После я уже ни о чем не думаю, потому что думать не получается.

Только чувствовать.

Весь дом полон ею.

Это светлый дом, тут много светлой мебели. На стенах фото Мэдди: она танцует, смеется, читает. То одна, то с родителями. Ее родители всегда держатся за руки и клонятся друг к другу.

Неужели судьба такая? Такая подлая? Когда-то в этом доме звучал смех. Царило радушие. Доверие. И столько планов. Любовь.

Их отсутствие как жалобный протяжный звук.

– Я подожду в кухне, хорошо? Не торопись. Осматривайся спокойно.

Эдди позволяет мне исследовать мир Мэдлин одному. Я чувствую себя отчасти вором, отчасти археологом.

На лестнице висят изображения танцоров. Они выступают на сценах, пляшут на канатах, на улицах…

Снизу доносится шум.

– Что ты делаешь? – кричу я.

– Упаковываю фотографии. Для Мэдди. Фотографии и несколько вещей, которым она непременно обрадуется. Мы скажем об этом Линде, хорошо?

Понятия не имею, хорошо ли это. Возможно, мы угодим из-за этого в тюрьму.

Мне все равно.

В комнате Мэдди царит тишина, которая характерна для помещений, где уже никто не спит и не смеется, не берет себя в руки. Порой такая же тишина ощутима в спальне Стива и мамы.

У ее кровати лежат книги. На стене висит зеркало, вдоль него прикреплен балетный станок, около него аккуратно свернут коврик для йоги. Над кроватью парит чайка из металла с желтым, слегка изогнутым клювом, широко распростертыми серебристо-серыми крыльями с черными кончиками, под ними читаются очертания изящных ног. Бретонская серебристая чайка. Сильная птица. Такую не ожидаешь увидеть в девичьей спальне. Но очень в духе Мэдди.

Мое сердце вот-вот разорвется от переполняющих его чувств.

Я осторожно сажусь на кровать.

Откидываю покрывало.

Утыкаюсь лицом в ее подушку.

И плачу.

Мне не хватает ее, мне не хватает себя. Мне не хватает отца.

От подушки пахнет кокосовым шампунем, гелем для душа и – еле уловимо – ушедшим теплом.

Я осторожно ложусь на край кровати. Когда Мэдди лежала здесь, что она видела?

Ширли Маклейн[36].

Всю серию детективов о «Великолепной пятерке»[37] на полке.

Свои пуанты.

Портрет пианистки. Клары Шуман.

Постер «Роллинг стоунз».

И маленькие бутылочки с песком и землей.

Я встаю: под каждой бутылочкой лежит записка. Это земля с тех мест, где она бывала.

Я беру листок светло-голубой бумаги с письменного стола Мэдди и быстро записываю все, что вижу в комнате. Потом слышу шаги. Эдди стоит на пороге, она держит в руках пустую коробку из-под фруктов.

– Привезем ей частичку ее самой, как думаешь?

Мы складываем в коробку книги и бутылочки с землей из Шотландии, Австралии, из Центрального парка в Нью-Йорке и из Парижа, я аккуратно сворачиваю постер с Ширли Маклейн. Кладу в коробку музыкальные диски, и ее пуанты, и сверху еще подвеску, висящую у окна, из ракушек и листьев, кусочков дерева и стекла.

Под конец я забираю еще и подушку Мэдди.

– Очевидно, ей нравится фортепианная музыка, маленькие красивые вещицы из природных материалов и однозначно – голубой цвет, – говорит Эдди.

Она стоит, прислонившись к двери.

– Еще ей нравится дружить, хотя друзей у нее не много, – продолжаю я.

Мэдди кажется мне близкой и далекой. Но теперь я хотя бы знаю, что она любит кокос и тайком читала Джона Ирвинга[38]. Что она предпочитает русских композиторов итальянским, что ей нравится синий цвет, что она классифицирует книги, но не природу. Она любит все, что связано с деревьями: листья, кору, сучки. Я нашел фотографию, на которой она смотрит на себя в зеркале, и на этом фото я вижу Мэдди такой, какой она могла бы стать.

Я хочу при этом присутствовать. Хочу видеть, как она станет той Мэдди, которой может быть. Я хочу видеть любую женщину, которой она станет. Пока мне не придется уйти.

Рядом с ней я буду тем мужчиной, каким могу стать.

Без нее я не я.

– Друг мой, теперь и ты пополнил ряды несметного множества мужчин, живших до нас, которые могли противопоставить любви лишь собственную жизнь. Мои поздравления, – слышу я меткое замечание Скотта.

Мы с Эдди выносим из дома семь коробок, больше не помещается в машину. Линда пожимает Эдди руку, обнимает меня.

– Они были одним целым, Сэмюэль. Они были разными, но своей неодинаковостью подходили друг другу. Есть такие люди, семейные. Есть и другие…

Она обрывает свою мысль.

Дом Мэдди смотрит нам вслед.

Потом мы проводим всего пятнадцать минут в Нью-колледже. В галерее вокруг внутреннего дворика прохладно. Огромный дуб отливает серебром в вечернем свете. Я представляю, как Мэдди тихо говорила с ним или сидела под кроной этого дерева и думала о чем-то.

Я тоже сажусь.

– Мэдди, – спрашиваю я. – Что ты ищешь?

Я закрываю глаза, прикасаюсь ладонью к стволу.

Ищет ли Мэдди чего-то? Да.

Выход?

В каком направлении?

Из одного одиночества в другое, которое, как ей кажется, будет окружать ее в жизни? Или она хочет убежать прочь, к своей семье? Быть с ними в том месте, на существование которого все мы надеемся, но не знаем, существует ли оно на самом деле?

Я подбираю несколько опавших больших дубовых листьев. Я принесу их Мэдди. Может быть, этому дереву удастся заманить ее обратно?

Мы идем в паб «Орел и дитя», который разместился в белом доме на улице Святого Эгидия, тут все как в пещере и удивительно маленькая барная стойка. Майфони Кук тоже уже подошла и заказывает для нас чай.

Я рассказываю о Мэдди. О несчастном случае. О коме. И о том, что гораздо проще вернуть человека, когда его окружают вещи, которые он любит. Библиотекарша делает большой глоток чая и подзывает официанта.

– Оливер, принеси, пожалуйста, джин, – заказывает она. – И пожалуй, лучше двойной.

Она сжимает руки. Потом начинает рассказывать:

– Еще маленькой девочкой Мэдлин ходила в библиотеку. Ей нравились истории, особенно про девочек, которые спасали себя сами. Например, «Голодные игры»[39] или «Пеппи Длинныйчулок»[40]. Никаких историй о принцессах.

Миссис Кук сообщает, что Мэдлин больше нравятся кошки, чем собаки, синий цвет – больше, чем зеленый, что родители ее очень любят – любили, исправляется она и плачет, но почти без слез, только вытирает глаза носовым платком и залпом проглатывает свой двойной джин.

Еще миссис Кук рассказывает, что Мэдди любит французский яблочный пирог – тарт Татен.

– Однажды она прочитала о нем в какой-то французской поваренной книге. Он готовится «наизнанку», с корицей и карамелью, карамелью с морским соленым бретонским маслом.

Она так и сказала: «наизнанку» и «морским соленым», и в этот самый момент я понял, что не хочу остаться без Мэдди. Больше никогда. На всю жизнь.

– Можно мне приехать к ней в Лондон? – спрашивает миссис Кук. Я киваю и смотрю на Эдди. Без нее все это просто не состоялось бы.

– Да, – отвечаю я. – Приезжайте. Приезжайте скорее. Мэдди очень одиноко.

– Нет, дорогой мой! – говорит Майфони. – У нее же есть ты.

И в этот момент я не знаю, куда деть глаза – от счастья и боли.

Но у меня есть еще один вопрос.

– Скажите, а что Мэдди нравилось больше всего? Может, что-то она хотела получить?

Майфони Кук задумывается. И наконец отвечает:

– Пижамную вечеринку.

День 35-й

ГЕНРИ

Когда-то я был в начале жизни.

Когда-то я был бессмертным. Теперь я мертв или почти мертв.

Все верно, это правда: я почти мертв.

Я лежу на спине под фонарем, а мое же сердце выталкивает из меня кровь большими толчками.

Левой рукой я ощупываю асфальт подо мной, а потом прошу молодого человека, который недоверчиво смотрит на меня, снять с меня часы и держать их перед моим лицом. Я хочу точно знать, когда пробьет последний час. Я хочу знать, когда умру, в конце этого серого дня.

Без Эдди жизнь потеряла все краски, ритм. У меня такое чувство, будто последний светлый октябрьский день превратился в один долгий серый день.

Я провел этот долгий мрачный день в поисках правды. Мир тогда казался мне слишком изменчивым, он словно мерцал, и за этим мерцанием скрывалось нечто иное.

Возможно, все дело в алкоголе.

Если я задерживался в Лондоне в ожидании спасительного нового заказа, то мне казалось, будто я подыхаю в клетке большого города. Я много пил, и, когда встречался в эти угарные ночи с женщинами, которые давали мне понять – то напористо, то тактично, – что я могу провести у них ночь, расслабиться, я не шел с ними.

Что, если бы пришлось целовать их? Обнимать? Раздевать? Смотреть на них, как они того хотели?

Смотреть на них мне, человеку, который не смог удержать то, что любит?

Я шатался по городу, как обычно, как обычно, пил, чтобы заглушить боль, но оставался недостаточно пьяным, чтобы забыться без сновидений. Там, где часть уличных фонарей уже не горела, он и ждал меня в темноте.

Карл.

– Эй, кореш, знаешь, нужна помощь, – заявил он. – Я Карл, а ты?

– Генри.

– Знаешь, у меня двое детей, но я ширяюсь, и жена говорит, что не хочет этого видеть, и вот я тут. Поможешь мне?

Ясно, что искал он не утешения и не психотерапии. Я отдал ему все деньги, которые у меня были.

– А мобильник, кореш?

Я отдал ему мобильник.

– Черт, он древний. – Он выбросил мою «Моторолу» в кусты.

Он и правда смахивал на загнанного отца семейства, но и в свете ночи гримасы выдавали в нем наркомана.

– Я нюхаю, глотаю, закидываюсь всем, чем могу. Скажи-ка, который час? – спросил он с нетерпением.

Я взглянул на часы.

– Почти три.

– Часы гони!

– Мы могли бы пройти до банкомата.

– Забудь. Слишком много народа. – Он почесался, глаза у него были красными. – Давай часы, быстро!

– Сейчас есть препараты, которые помогают завязать и…

– Заткнись и гони часы!

– Нет. Это часы моего отца.

– И? Сдох он, что ли? Гони чертовы часы, а то на фиг руку отрежу!

Часы я ему не отдал, а кулаком в челюсть заехал. Карл отомстил, пырнув меня ножом между левой подмышкой и грудью.

Нож был холодным, и больно стало, когда Карл вытаскивал его.

Я дополз до ближайшего фонаря, там меня заметила юная парочка из Сассекса и вызвала «скорую помощь». Молодой человек показывает мне циферблат, чтобы я знал час своей смерти.

Последнее, что я вижу, – это часы моего отца, которые остановились на без пяти три.

Потом останавливается мое сердце, вытолкнув из меня всю кровь.

День 36-й

ГЕНРИ

Я ощупываю левой рукой асфальт, а потом прошу молодого человека помочь мне подняться и вызвать «скорую». Он недоверчиво смотрит на меня.

Я, как обычно, шатался по улицам. Я проматывал ночи, как делал это раньше – в остановившееся время до Эдди. Когда в эти пьяные бродяжнические ночи я встречаю женщин, я не мешаю им уйти. А что еще делать, если я вторгаюсь в незнакомую область их бытия и нахожу там не то, что находил в Эдди?

В них нет ее доброты.

Ее величия.

Там, где часть уличных фонарей уже не горела, в ту ночь меня поджидал Карл.

– Эй, кореш, знаешь, нужна помощь, – заявил он. – Я Карл, а ты?

– Генри.

– Знаешь, у меня двое детей, но…

– Не надо ничего мне объяснять. Полагаю, тебе нужны деньги?

– В самую точку, чувак.

Он и правда смахивал на загнанного отца семейства, но гримасы выдавали в нем наркомана.

– Я нюхаю, глотаю, закидываюсь всем, чем могу. Скажи-ка, который час? – спросил он с нетерпением.

Я взглянул на часы.

– Почти три.

– Часы гони!

– Мы могли бы пройти до банкомата.

– Забудь. Слишком много народа. – Он почесался, глаза у него были красные. – Давай скорее часы!

– Сейчас появились препараты, которые помогают завязать и…

– Заткнись и гони часы!

– Нет. Это часы моего отца.

– И? Сдох он, что ли? Гони чертовы часы, а то на фиг руку отрежу!

Часы я ему не отдал. Его нож оказался у моего живота.

– Мы были в море, отец и я, – сказал я, глядя прямо в красные, расчесанные глаза Карла.

– И что?

– Дай мне время попрощаться с ними. Хорошо? Сначала история, потом часы.

Он кивнул.

– Но поторопись.

Я медленно снял часы и продолжил:

– Было утро, скорее солнечное, чем облачное, море было гладким, как масло. Время крабов. Моллюски были еще мелковаты, и омары тоже. Отец всегда снимал часы, прятал их в карман куртки и клал ее на свое сиденье, как подушку. Потом море подернулось зыбью. Волна под гладкой поверхностью поднималась со дна у скалистой отмели. Пройдя еще один утес, она поднялась на многие метры над поверхностью, вздыбилась над нами и так резко обрушилась на лодку, что смыла за борт моего отца, который как раз в тот момент стоял, наклонившись за борт, и доставал сеть.

Карл немного отставил нож. Я все еще держал часы в руке, а его взгляд метался между часами и моим лицом.

– Ему разбило череп о внешнее ребро лодки. Я схватил его за руку. И держал его крепко. Час за часом. Отец лежал на волнах в полузабытьи. Кровь текла из уха. Другая его рука была сломана. Мне было тринадцать. Потом начался прилив. За час до заката у меня закончились силы. Я не смог держать его дольше.

Я остановился. Воспоминания нахлынули на меня.

Мои пальцы окоченели от холода и посинели, шея задеревенела.

Чувство, что родные, сильные пальцы отца выскальзывают из моих рук.

Как отец тогда погружался в море, с открытыми глазами, как он смотрел на меня, пока его поглощала темная пучина.

Как я медлил и так и не прыгнул за ним.

Я не смог последовать за ним, спасти его. Не смог погрузиться в это море.

Внизу открытые глаза отца, которые смотрят на меня из темноты. Я, я просто сидел в лодке, затаив дыхание от ужаса.

И я оставил его.

Его и себя, бездыханное, вялое существо, недостаточно сильное, чтобы спасти отца, недостаточно быстрое, чтобы отнять его у бездны.

Когда ко мне вернулся дар речи, я сказал Карлу: «Часы – это единственное, что я привез в тот день домой от своего отца. Часы и куртку».

С этими словами я протянул Карлу часы отца и сказал:

– Если ты заложишь их, то сначала заведи.

Карл посмотрел на меня со слезами на глазах.

Потом оттолкнул мою руку.

– Идиот, – пробормотал он и, шатаясь, побежал прочь, в тень.

Часы остались у меня в руке.

Когда он уже отошел от меня на пару метров в темноту, до меня донесся его голос:

– Может, это он отпустил тебя, чувак. А не ты его. Отцы порой должны отпускать своих детей, чтобы спасти их.

Я застегнул браслет на запястье. Пальцы у меня дрожали.

Посмотрел на циферблат: начало четвертого.

На подкашивающихся ногах я дотащился до ближайшего фонаря, где меня вырвало, там я уже не смог встать от слабости, там меня и подобрала молодая пара из Сассекса и вызвала «скорую».

Врач, которая лечит меня в центральной больнице, спустя какое-то время советует на будущее подписать распоряжение пациента на случай серьезной болезни или недееспособности.

– На будущее? Если на меня снова нападут и в следующий раз уже заколют? Думаете, поможет?

– Именно, если в следующий раз вы не так легко отделаетесь или если, например, так серьезно заболеете, что…

– Или если меня подстрелят. В подземке, например.

Она продолжает уже серьезно:

– Или если вас подстрелят в подземке. Если вы будете так серьезно ранены, что вас придется подключать к аппаратам жизнеобеспечения, или если вы впадете в кому. И не сможете выразить свою волю по поводу того, хотите вы жить или умереть. У каждого есть право, чтобы его оставили в покое, если он того желает. Не стоит оставлять это на усмотрение перегруженных интернов. В первую очередь, если вы донор органов.

Вот так и получается, что в ту же ночь я на всякий случай составляю распоряжение пациента и указываю в нем имя Эдди. Мне не приходит на ум никто, кому бы я доверял больше, чем ей.

Ей остается только подписать документ.

Только.

Я подумываю отправить его по почте. Чтобы тем самым сказать ей…

А что сказать? Хочешь быть моим доверенным лицом в вопросах медицины и решать, жить мне или умереть?

Как романтично. До смерти романтично.

Вместо этого я бегу из Лондона.

Я так и не отправляю Эдди документ, хотя он всегда при мне.

Эдди. Ее «нет» – демаркационная линия.

Я лишь раз в несколько месяцев прилетаю в Лондон, кидаюсь от одного человека к другому.

Потом на электронную почту приходит письмо, которое меняет все.

Дорогой папа,

мы не знаем друг друга, и мне кажется, это нужно исправить. Если ты тоже так считаешь, приходи 18 мая на День отца и сына в Колет-Корт. Это школа для мальчиков, отделение школы Святого Павла, в районе Барнс, прямо на берегу Темзы. Я буду ждать тебя на улице.

Сэмюэль Ноам Валентинер.

Мой сын хочет видеть меня.

Восемнадцатого мая выдался теплый день, и я иду пешком. Школа Сэма расположена на полуострове в извилине Темзы, в восьми километрах к западу от центра. Четыре линии метро идут до станции «Хаммерсмит», оттуда я иду через квартал Чарльза Диккенса с новыми офисными зданиями и старыми кирпичными домишками.

Я всю ночь не спал и заклинал время идти поскорее. Ведь отныне я решил жить совершенно иначе. Я скажу Эдди, что люблю ее с тех пор, как впервые увидел, как она танцует. И сегодня я не заставлю ждать своего сына. Я больше никогда не заставлю ждать этих двоих. Никогда.

Мне хочется бежать!

На мгновение, когда я прохожу под величественным порталом Хаммерсмитского моста, все становится более реальным. Солнечное тепло. Блеск волн, мерцающее сияние, словно уже улыбается лето. Нежный, сладостный аромат деревьев.

Я делаю глубокий вдох.

Захочет ли Эдди принять меня снова? Понравлюсь ли я Сэму?

Я уже различаю на набережной школы Святого Павла цветущие декоративные вишни, которые тянутся навстречу медовому весеннему солнцу.

Я улыбаюсь при виде целующейся молодой пары. В нескольких метрах от них сидит нищий, откинувшись на зеленые перила моста, на нем потертый смокинг, кажется, он обустроил свое «рабочее место», разложив картонку на солнышке.

Я уже почти пересек мост, но останавливаюсь на мгновение и наслаждаюсь теплом, шелковистым воздухом. Скоро я увижу сына. Жизнь так прекрасна. Почему я этого никогда не замечал?

Прогулочный кораблик идет вверх по течению Темзы, по направлению к Оксфорду. Девочка влезает на парапет, на самую верхнюю перекладину. Она подставляет свое личико майскому солнцу, как вдруг волна накреняет корабль, и ребенок падает за борт. Девочка не кричит. В ее взгляде – лишь безграничное любопытство.

Мы видим, как она падает. Целующаяся парочка, нищий в потертом смокинге и я. Нищий бормочет: «О боже!», парочка уставилась на меня. Все трое замерли, а ребенка, который то погружается в воду, то всплывает, несет к мосту с четырьмя зубчатыми башенками.

Прямо сейчас решается вопрос жизни и смерти. И вот я перелезаю через зеленые кованые перила моста. Жду, пока малышка покажется внизу, подо мной.

И спрыгиваю.

День 37-й

СЭМ

Сегодня у Мэдди день рождения. И я испек ей на школьной кухне пирог. Моя учительница французского мадам Люпьон дала мне рецепт яблочного тарта Татен и принесла из дома специальную форму для выпекания. Все оказалось проще, чем я думал. Сначала я растопил в сковороде подсоленное морской солью сливочное масло, добавил сахара, и по мере того как сковорода разогревалась, получилась жидкая карамель. В нее я опустил заранее порезанные дольками, как следует охлажденные яблоки – это очень важно, très important, подчеркнула мадам Люпьон, неплохо даже яблоки немного заморозить – и разогрел их в сковороде. Сверху выложил песочное тесто и поставил в духовку на двадцать минут. Потом дал остыть и перевернул «наизнанку».

Теперь я знаю, что имела в виду Майфони, когда говорила «наизнанку».

В конце я завернул пирог в бумагу абрикосового цвета и спрятал в своем школьном шкафчике.

Самым сложным было спросить у мадам Люпьон о том, как девочки устраивают пижамные вечеринки.

– О девочках какого возраста идет речь? Восемнадцатилетних, четырнадцатилетних, двенадцатилетних? – И так как я ответил не сразу, она продолжила: – От возраста зависит очень многое. В двенадцать девочки просто едят пироги, в шестнадцать им непременно подавай веганские смузи, а в восемнадцать не обходится без коктейлей из рома «Бакарди» и прочих малополезных средств.

Я говорю, что моей кузине (которой на самом деле нет) исполняется двенадцать.

– Вот как! Моя дочь и ее подруги в двенадцать смотрели романтический фильм о танцах и еще пели караоке. И задували розовые свечи на торте. Еще иногда красили друг друга.

– Ясно. – Мне стало немного смешно.

– Зачем тебе все это, Сэмюэль?

– Да так, – соврал я. – Чтобы не ошибиться с подарком.

– Ты очень мудрый мальчик, мой дорогой.

К счастью, продавщицы магазина на станции метро «Хаммерсмит» не спрашивали меня, зачем я покупаю голубые тени, блеск для губ с земляничным вкусом, розовые свечи и игрушечный микрофон.

В iTunes-Store в разделе «Романтика» я отыскал какой-то фильм, в котором главные герои танцевали и целовались. «Грязные танцы» или что-то в этом роде – никогда не слышал. Но кажется, это очень популярный фильм. По крайней мере, у девчонок.

В Веллингтонской больнице время замерло. Я киваю у входа Шейле, она смотрит на меня, слегка улыбается в ответ и снова погружается в свой мир. Сначала я поднимаюсь на второй этаж.

Мне уже издали все видно. Боль черная и жалящая. Отец лежит на животе. Как так? Почему он лежит на животе?

Доктор Фосс останавливает меня и сует в руку маску.

– Сегодня, Сэм, только две минуты. У твоего отца снова воспаление легких.

Чувствую, как земля уходит из-под ног, у меня кружится голова от волнения, но вспыхнувший приступ паники мне удается все-таки подавить.

– Привет, папа, – шепчу я, становлюсь перед ним на колени и смотрю в лицо. Оно по-прежнему неподвижно и ничего не выражает. Обитель ду́хов, полная темных мук.

– Папа, я иду к Мэдди. У нее сегодня день рождения. Передать ей что-нибудь? – Я рассказываю ему, что приготовил для Мэдди. Полагаю, что пижамная вечеринка разбудит ее. Или Пеппи Длинныйчулок.

Поскольку отец не высказывает возражений, я считаю, что он со мной полностью солидарен.

– Пожелай мне удачи, хорошо?

Аппарат искусственного дыхания хрипит.

Кроме этого – ничего, ничего, ничего.

Ничего не меняется в отце, даже когда я рассказываю ему о том, что лежит в кармане моих брюк. Для Мэдди.

– Сэмюэль Валентинер, – вдруг произносит за моей спиной Бог. – Что это, у тебя с собой торт?

Я киваю.

– У Мэдлин сегодня день рождения, – мямлю я.

Бог подмигивает мне.

– Поздравь ее и от моего имени, хорошо?

Если бы ты только знал, думаю я. Если бы только знал.

– Кстати, у твоего отца сегодня были двое посетителей, – говорит доктор Сол. – Молодой человек, Ибрагим, и Грег, старый друг твоего отца, на которого он работал. Ты их знаешь?

Я мотаю головой. Я никого не знаю. Жизнь моего отца и моя никак не пересекались до несчастного случая.

Я чувствую, как на какое-то мгновение во мне закипает ненависть к нему. За то, что он болен. За то, что хочет ускользнуть. За то, что мне его не хватает.

Бог протягивает мне визитку:

– Вот. Тут телефон Грега, он журналист. Позвони им. Расспроси об отце. Достань их по полной, обещаешь?

Я киваю, надеваю рюкзак, поднимаюсь на лифте на пятый этаж, иду по коридору и легонько открываю ногой дверь в палату Мэдди.

– Привет, это я, Сэм.

Она лежит на кровати с открытыми глазами. Я слегка покачиваю тортом в поле ее зрения.

– Сегодня у тебя день рождения, – тупо сообщаю я.

Она же знает. Но все же я собираюсь сделать то, что реально очень не люблю, очень.

Петь.

– Happy birthday to you, – начинаю я. – С днем рожденья тебя. – И поскольку, кроме меня, на ее дне рождения больше никого нет, я начинаю петь чуть громче и веселее: – С днем рожденья, дорогая Мэдди, с днем рожденья тебя!

Она смотрит на меня, но не видит, и я бросаю взгляд на ее больничный лист. Скоро придет время для капель в глаза.

– Так, хорошо, – говорю я. – А это tarte aux pommes – яблочный пирог. Татен. Жили когда-то две сестры, Стефани и Каролин Татен, жили они в Орлеане. Там, откуда родом Жанна д’Арк. И это мой первый пирог, так что не суди строго. Но я нашел французское масло с настоящей морской солью, яблоки из Сассекса, ну да, вот так. Ну что, разрезать пирог?

Мэдди не отвечает, тогда я предлагаю:

– Или сначала посмотрим кино? А потом съедим пирог? У меня все с собой.

Я достаю айпад, который тайком стащил с маминого ночного столика. Потом пижаму из сатина, персикового цвета, тоже мамину, и домашние тапочки, которые непременно хотел иметь Малкольм: они, видите ли, с лицом Бэтмена. Огромные. Я все это быстро надеваю.

– Тадам! – произношу я и поворачиваюсь перед ней, кровь пульсирует в висках, и я себе кажусь настоящим идиотом. Ну и пусть. Все сделаю, лишь бы она улыбнулась. Или хотя бы повела глазами.

– На тебе пижама уже есть, так что, я бы сказал, у нас будет супервечеринка в честь твоего дня рождения. Сначала потанцуем или споем караоке? Или распакуем подарок? – Я вытаскиваю маленький сверток из кармана. – Не сейчас? Ну хорошо, положу его сюда, на столик. Что? Нужно сначала накраситься? Ладно, я как раз случайно кое-что прихватил.

Я достаю свежеприобретенную косметику.

– Поможешь мне? – Спрашиваю я Мэдди. – Да? Тогда подержи зеркало. – Я прислоняю зеркало к ее подушке и пытаюсь как-то положить крошащуюся голубую массу на веки. Я малость промахиваюсь, начинает адски жечь, не представляю, зачем женщины это делают. Я выгляжу как мерзкий клоун из романа Стивена Кинга[41]. А земляничный блеск на вкус похож на лакмусовую бумагу.

Все же я спрашиваю Мэдди:

– Ну как я выгляжу? Как Кейт Уинслет, да?

Я прислушиваюсь и отчетливо слышу, как Мэдди хихикает.

Где-то.

А может, мне кажется.

По крайней мере, Скотт в моей голове определенно посмеивается.

– Тебя тоже накрасить? Нет? Не твой цвет? Что? Блеск для губ? Даже не думай. По вкусу это совсем не земляника, клянусь тебе.

Но ей все равно хочется.

– А ты знала, что запах земляники делают из опилок? Точно-точно!

Все же я осторожно наношу блеск на ее губы. Мэдди замерла, чтобы у меня получилось ровно. Потом подношу к ней зеркало.

– Вообще-то, тебе это не нужно, Мэдди.

Потому что ты и так красивая, но этого я уже не говорю вслух.

Я уверен, Мэдди сейчас сказала бы мне: «Спасибо, Сэм».

Представляю, как она это произносит, и начинаю смущаться.

– Так, что теперь? – спрашиваю я.

Сейчас я бы посмотрела фильм, Сэм.

– Это можно, Мэдди. Как насчет фильма о танцах?

Он романтический?

– Думаю, да. Определенно да. Ты против?

Нет! Я рада, что ты достал фильм! Только, надеюсь, не пошлый.

– «Грязные танцы», знаешь такой? Понятия не имею, пошлый он или нет, но можем посмотреть начало.

Я осторожно сажусь рядом с Мэдди на кровать.

Беру айпад, запускаю фильм и держу экран так, чтобы нам обоим было видно.

– Тебе видно?

Она молчит зачарованно.

И вот началось.

О боже.

– Что она делает? Это что, дыни? Мэдди, ты это видишь?

Девочки, они такие, Сэм. Мы стесняемся.

– Понятно, но не настолько же!

В фильме рассказывается и правда невероятная история.

– С этим парнем вообще все в порядке? Носит какие-то странные вещи. Что у них с волосами? Девчонкам это что, нравится? Что за имя такое, вообще, Бэби?

Большинство девчонок, которых я знаю – а знаю я немногих, если уж говорить честно, – постоянно кривляются и закатывают глаза со словами «Ты это серьезно?». Вот что мне нравится в Мэдди: она всегда остается невозмутимой.

Потом начинаются танцы.

Да уж.

Ясно.

И это нравится девчонкам?

Что сказал бы Скотт? «Женщин не обязательно понимать, чтобы любить. Кошек или бегемотов мы тоже не понимаем и все же находим их восхитительными».

– Извини. Что фильм настолько романтический, я не знал.

Н-да, Сэм. Боюсь, тебе придется это искупить. Можешь станцевать то, что она сейчас танцует?

– Нет.

Ну пожалуйста.

– Мэдди, я не умею не только петь, но и танцевать!

Пожалуйста, Сэм!

Я смотрю на прекрасное лицо Мэдди, которое ничего не выражает, и уверен, что она со мной, притаилась, чтобы все не испортить. Ладно. Так и должно быть. Она точно рядом. Но долго ей не продержаться, уж я постараюсь.

– Хорошо, я попробую. Но спорим, ты будешь смеяться, – пожалуйста, ну пожалуйста, засмейся! Суперобезьяной стану, если ты хоть разок улыбнешься.

Я ставлю айпад на столик у ее кровати, двигаю подставку ближе к лицу Мэдди и снова запускаю сцену, в которой Бэби поднимается по лестнице, пританцовывая и смешно виляя бедрами, а потом пытаюсь повторить ее движения.

– Так, Мэдди?

Я подбочениваюсь и кручу попой. Ну, по крайней мере, стараюсь.

Выплясываю в пижаме персикового цвета, в тапочках Бэтмена на ногах и с голубыми тенями на веках под музыку из «Грязных танцев».

Думаю, Мэдди умирает со смеху.

Я танцую и даже вхожу в раж. Танцую, глупо и разнузданно двигаюсь, как еще никогда в жизни, и в это время влюбляюсь в Мэдди. Я влюбляюсь в нее, как в песню всей моей жизни, которую буду слушать снова и снова, которая станет саундтреком моей жизни, ибо она и есть моя судьба.

Неудивительно, что дверь я из виду упустил.

– Эй, Сэм? Или как там тебя, юноша, похожий на Сэма, у тебя что, голубые тени никак?

В палату заходит сестра Марион, я спотыкаюсь в своих Бэтмен-тапках и краснею.

– Думаете, зеленые пошли бы мне больше? – спрашиваю я, едва переводя дух.

– Не дерзи. Что тут у вас происходит?

– Мы празднуем день рождения Мэдди.

– Вот так?

– Девчонки празднуют так.

– О! Ясно. Хорошо. Конечно. – Она продолжает разглядывать меня с ног до головы, и я поворачиваю голову налево, чтобы заглянуть в зеркало в шкафу, – поразительно, как по-идиотски можно выглядеть, если хоть чуть-чуть постараться.

Марион показывает на айпад.

– Что вы там смотрите?

– «Грязные танцы». Там про дыни.

– Да что ты? Это Бэтмен у тебя на ногах?

– Угу.

Сестра Марион берет глазные капли, отточенным движением увлажняет зрачки Мэдди и садится на край кровати, чтобы посмотреть фильм.

Я возвращаюсь на свое прежнее место и приподнимаю айпад, чтобы всем было видно, хотя при этом у меня затекают руки. Ну и пусть.

Время от времени я чувствую, как весь заливаюсь краской, когда начинаются все эти поцелуи.

– Целоваться полезно, – объясняет Марион. – Обмениваясь слюной, мы укрепляем иммунитет.

– Фу! – Меня передергивает.

Мэдди хихикает. Мне так кажется.

Действие тем временем принимает другой оборот.

– Эй, почему он не объясняет отцу Бэби, что ребенок не от него?

Тогда не было бы фильма!

– Вот оно что! Черт, я и не подумал. – Я в восторге. Хотя с нами Марион, Мэдди продолжает говорить со мной. Только в моей голове, правда, но определенная порция безумия мне уже не повредит.

Как тебе Джонни, он милый? – спрашивает Мэдди.

– Милый? Ну не знаю, нет. А ты думаешь, он милый?

Джонни – нет. Мне кажется, ты милый, Сэм.

Ерунда. Так Мэдди не сказала бы никогда. Никогда, никогда, никогда. И нужно прекратить постоянно воображать, что она отвечает именно так, как мне понравилось бы.

– Тук-тук, мы слышали, тут есть тортик?

В палату заходят еще два врача и Лиз, физиотерапевт. На них крошечные дурацкие колпачки, какие обычно носят в канун Нового года. Лиз протягивает и Марион колпачок, который та преспокойно надевает.

В мгновение ока я перестаю чувствовать себя единственным идиотом.

– Что вы тут делаете? Сэм, на тебе что…

– Да, это Бэтмен. А еще бывают тапки с Суперменом.

– Не сомневаюсь, – говорит одна из врачей глухим голосом, остальные хихикают. Мэдди тоже. Женщины бывают реально странными.

В конце концов мы впятером сидим на кровати и смотрим «Грязные танцы», и все – действительно все, кроме нас с Мэдди, – хлюпают носами.

Ладно-ладно, немного трогает, согласен.

– Сэм, это ты испек пирог? – спрашивает сестра Марион, показывая на тарт, когда заканчиваются титры.

Я киваю.

– Это тарт Татен! – восклицает в восторге Лиз.

– А где же свечи?

– Сначала еще караоке, – объясняю я и вытаскиваю из рюкзака розовый игрушечный микрофон.

– Вот невезение. Только начинается веселье, а мне пора уходить, – вздыхает одна из докторов и смотрит на свой пейджер, Лиз тоже прощается с нами, с тоской глядя на пирог.

– Мой рабочий день уже закончен. И я люблю караоке, – говорит вторая докторша, а сестра Марион контролирует измерительные приборы и спустя две-три минуты ворчит:

– Ну хорошо. Но только потому, что это вы. С Мэдди все в порядке. Она немного вспотела. Тебе весело, дорогая?

– И что за песни у тебя в караоке? – спрашивает врач. Я вижу, что на ее бейдже написано «Бен. Ширин». Бен? Она с любопытством смотрит в айпад.

– Я Бенни, – говорит она. – Это уменьшительное от Бенедикты. На табличке не помещалось.

– Ясно. Я Сэм. Сэмюэль Ноам Валентинер. Тоже не поместилось бы.

– Да уж. – Доктор Бенни прокручивает мамин плейлист на айпаде.

– Не может быть! «Королева танцпола»! «Dancing Queen»! – вдруг вскрикивает она. – Марион, вы знаете эту песню?

– Дорогая, мне пятьдесят один, а не сто пять. Конечно, я знаю «АББА».

Бенни возится с айпадом, настраивает звук, объявляет: «Итак, Мэдди, только для тебя!»

Она забирает у меня розовый микрофон.

Потом обе женщины встают перед кроватью Мэдди и поют «Dancing Queen», поют чертовски хорошо. Бенни – основной голос, Марион – бэк-вокал.

Я еще раз танцую, как героиня «Грязных танцев», и пытаюсь сделать себе прическу, как у Патрика Как-его-там, который играл Джонни. Я почти уверен, что Мэдди чуть не описалась от смеха. Я еще какое-то время скачу по палате, девочка с голубым застывшим взглядом лежит в кровати, а мы танцуем и поем для нее.

You are the dancing queen

…You can dance, you can jive

Having the time of your life…[42]

Потом Марион достает зажигалку, расставляет двенадцать свечей на торте и зажигает их. А у меня с собой еще одна удивительная свеча, в форме цифры двенадцать. Она искрится, блестит и потрескивает, словно звезда, упавшая прямо в палату.

Подарок для Мэдди лежит нетронутый на столе.

– Давайте еще раз споем, – говорит сестра Марион, улыбаясь, рыжие кудри спадают на ее чудесное, милое лицо.

– Давайте споем «For she’s a jolly good fellow»[43], – предлагает Бенни.

Мы поем, сестра Марион выключает основное освещение, перед нами – пирог с двенадцатью свечами, маленькое потрескивающее чудо, нас трое, Мэдди четвертая.

Так мы празднуем ее двенадцатый день рождения.

– Нужно задуть свечи, Мэдди, – шепчу я, когда мы заканчиваем петь и подносим яблочный тарт с огоньками к ее неподвижному лицу. – И загадать какое-нибудь желание. Что-то, чего очень сильно хочешь. Тогда оно исполнится.

И на какой-то безумный миг мне кажется, что в ее глазах снова мелькнул улетающий ворон, черные перья скользнули по ее зрачкам.

Но Мэдди не задувает свечи.

Конечно нет.

За нее дышит аппарат искусственного дыхания, и только пульс едва заметно участился.

– Хорошо, – говорю я, удивляясь своему глубокому и усталому разочарованию. – Хорошо, я задую их за тебя и кое-что загадаю.

Я набираю в легкие воздуха и, задувая свечи, думаю, что однажды очень хотел бы поругаться с Мэдди. Поругаться и помириться, не могу представить ничего прекраснее, чем ее сердитый взгляд, а я буду долго ее обнимать, пока она не рассмеется.

Но Мэдди не смотрит на меня.

Даже самое заветное желание не вернуло ее.

Я кладу два дубовых листочка на ее прикроватный столик.

День 38-й

ГЕНРИ

День занимается мягким солнечным светом, который очень нежно выманивает меня из ночных объятий.

Я вижу Эдди, как она опускает указательный палец в стоящую на газу кастрюльку с молоком, чтобы проверить, достаточно ли оно нагрелось для ее кофе. Она делает так всегда, даже когда молоко уже начинает пениться.

Когда она оборачивается, я не отвожу взгляда. Смотрю в ее ясные глаза цвета зимнего моря. На ее голые ноги под ночной рубашкой, на морщинку на лбу, на губы, дующие на горячее молоко: я хочу всегда быть с ней.

Я чувствую, как скольжу в пропасть, словно по скользкому травяному откосу.

Мне хочется откинуть одеяло, чтобы она прилегла, спиной ко мне. Чтобы она не видела меня. Желание это так велико, что я просто говорю ей: «Иди ко мне!»

Я чувствую легкую прохладу – ее тень на моем лице, когда она, босая, ступает на белую простынь.

– Я люблю тебя, – говорит она. – Я люблю тебя, мне нужен только ты, сейчас и навеки, в этой жизни и во всех последующих.

– И я люблю тебя, Эдвинна Томлин.

Я ощущаю, как растет мое облегчение, и только сейчас понимаю, что чувствую: значит, вот она, любовь!

Спустя семь дней мы уже знаем, что поженимся в Бретани, этим летом.

Эдди наклонилась и испила из древнего «родника сказок», так мы детьми называли этот источник на улице 127 в Тремазане, у капеллы Святого Самсона. Ключ бьет прямо из скалы, старый каменный резервуар и обтесанный менгир обрамляют древний источник, который, как считается, исполняет детские желания. Дрок цветет желтым цветом.

– Давай заведем ребенка, Генри, – говорит мне Эдди. Она прекрасна в своем белом платье. Когда мы были в капелле Святого Самсона восьмого века, от озноба на ее коже появился узор из крошечных мурашек.

– У времени здесь иной ход, – шепчет она.

– Время тут тоньше, – отвечаю я. – Есть такие места, где ощущение чуда сильнее, чем в других уголках земли.

– Если мы затеряемся среди миров, давай встретимся снова на этом месте, – шепчет Эдди мне в ухо. – Хорошо?

– Хорошо, – отвечаю я и продолжаю: – Я люблю тебя. Прости меня, если я не всегда все делаю правильно.

– Прекрати думать категориями «правильно»-«неправильно», – возражает она, – их нет. Ты просто должен жить, понимаешь? Просто жить.

Мы еще раз пьем из источника. Море сегодня темно-бирюзовое, и то тут, то там поднимаются белые пенные шапки. Ветер сталкивает воды Атлантики и Ла-Манша, а Ируаз между ними бурлит и пенится. Это самое прекрасное море на свете, и я здесь с самой прекрасной женщиной на свете.

Утром мы продолжаем наше путешествие вдоль побережья, я хочу показать Эдди все. Ле-Конке, мыс Сен-Матьё, бухту Умерших в Трепасе́, остров Сен, где время истончается больше всего и все непрожитые жизни буквально натыкаются друг на друга и их больше ничто не разделяет.

Мы бредем, держась за руки, по скалистой тропинке, по которой сотни лет назад пробирались к холмистым лугам таможенники и контрабандисты.

Потом спускаемся в долину.

Мы одни, сейчас полдень, и все сидят за столами и наслаждаются тем, что они живы и могут отведать восхитительные, роскошные блюда. Моллюски с луковым соусом, омары, губаны и треска.

Я прикасаюсь губами к ее губам и чувствую, что мягкий кончик ее языка заигрывает со мной. Я обнимаю свою невесту и шепчу ей на ушко, что знаю такие места на диком пляже, где нас могут увидеть разве что пикирующие чайки.

Мы находим плоский, ровный, теплый валун, Эдди прислоняется к нему спиной и открывает мне свои поцелованные солнцем ноги.

Я поворачиваюсь спиной к морю. Солнце согревает мои плечи, затылок.

Я полностью в ней, так глубоко, что уже не могу понять, где начинается ее тело и заканчивается мое.

Я чувствую соль на губах, жажду, наклоняюсь вперед, чтобы поцеловать Эдди, и она удерживает меня в себе. Ее лоно мягкое, и теплое, и влажное, и я начинаю любить ее в том ритме, который задают волны, разбивающиеся под нами о скалы, уверенно и не слишком быстро.

– Я люблю тебя, – говорю я, глядя в ее открытые глаза. – Я люблю тебя, мне нужна только ты, сейчас и навеки, в этой жизни и во всех последующих.

Она смотрит на меня так, будто не я овладеваю ею, а она мной. Она берет меня. Берет целиком. Берет меня в свою жизнь и строит ее вокруг меня. Она втягивает меня, принимает, и мне кажется, будто я изливаю в нее свою душу.

Когда я извергаюсь в нее, то внезапно ощущаю спиной приближающуюся холодную стену. Потом на меня яростно обрушивается тень, огромная, плоская водяная ладонь, которая с силой захватывает меня и тащит в море.

Я падаю, меня уносит течение, огни и цвета, и голоса окружают меня, меня уносит течение, будто все быстрее и быстрее засасывает в пучину, я растворяюсь, падаю все быстрее, падаю и…

День 39-й

ЭДДИ

Генри!

Я просыпаюсь в последних накатывающих волнах оргазма. Я лежу на спине, руки запрокинуты за голову. Желание просыпалось во мне, словно невидимая волна, которая крадется вдоль морского дна, а потом вздымается все выше и выше. И что-то в моем теле воспламенилось, не знаю что – это мой первый оргазм во сне. Мне сорок четыре года, и впервые возникшее во сне желание стало столь реальным.

Рядом со мной лежит Уайлдер, он спит, а у меня в животе – сгусток желания и нежности, который сжимается и разжимается, сжимается и разжимается.

Бедренные мышцы напряжены, на губах ощущается соль. Я была с Генри. Мое тело говорит об этом, а еще оно говорит: это был не сон, это правда. Я еще чувствую его тело на себе. И в себе. Я чувствовала, что меня любили.

Уайлдер еще спит? Или я разбудила его?

Я громко произнесла имя Генри. Я знаю, мои губы запомнили это. Мне кажется, я все еще чувствую его поцелуй, тепло, которое он оставил, силу, дыхание. Он всегда был таким горячим, настоящая печка, огонь; есть такие камни, которые хранят тепло целого тысячелетия.

Греза развеивается.

Потом вдруг чувство, что море его забрало у меня, смыло волной.

Бред!

Я тут. В реальности, где Генри лежит в коме и постоянно страдает от тяжелой пневмонии, которая гонит его прочь. От жизни к смерти. Снова ближе к краю этих миров-дисков.

Теперь страх всегда во мне, но все же я пытаюсь скрыть его от Уайлдера. Знаю, что стою на грани, еще чуть-чуть – и я разрушу наше совместное будущее.

Но я не могу ничего поделать. Более того, даже не хочу пытаться что-то с этим делать.

В реальности я сплю рядом с человеком, который не подозревает, что уже пять недель каждый день я вижусь с Генри. В том мире, где мне неизвестно, что принесет следующий день.

Во мне растет сильное, злое чувство утраты чего-то очень важного. Настолько важного, что без него никакой смех, ни одно прекрасное место, ни один день ничего не будут значить. Бесконечная тоска сдавливает мою грудь, живот, горло. Густая чернота заливает меня, она как большое, темное, глубокое море, в котором я тону.

Неужели Генри умер?

Я прислушиваюсь к дыханию Уайлдера, но он лежит спокойно рядом со мной в темноте, закинув одну ногу на мою. Я закусываю кулак.

Очень осторожно снимаю ногу Уайлдера с моей, чтобы встать.

Боль разрывает меня на части сильнее, чем прежде. Месяцами я не знала, как жить, зная, что больше не увижу Генри. Не коснусь его. Не поговорю с ним, не увижу его улыбку, его взгляд, не почувствую прикосновения его рук.

Больше не буду чувствовать себя любимой.

Любовная тоска – это умирание, а все прочее – мнимая смерть.

Я иду в просторную кухню, ступая босыми ногами по вощеным старым доскам, беру большую кофейную чашку, набираю холодной воды из-под крана и пью. У нее соленый вкус, вкус, оставленный на моих губах поцелуем Генри.

Мой муж мертв.

Я не имею ни малейшего понятия, почему мне так кажется. Мой муж? Генри мне не муж.

Сон, яркий, необычный сон. Мы были женаты, все было иначе, все.

Капелла стояла на зеленом утесе над морем, в ней красная дверь. Святой Самсон, так звали покровителя той церкви. Там мы назначили встречу, если потеряемся, так мы договорились.

Послезавтра Уайлдер уезжает в США с презентацией своей новой книги «До скорого». В ней говорится о людях, которые просто исчезли из жизни, не сказав никому ни слова. Он разыскал их и поведал их истории. Душераздирающие истории о конце и новом начале.

Профессор, который молча уходит из семьи во время ужина, чтобы поселиться в диких лесах Канады. Женщина, которая отправилась в отпуск, на одной из станций сказала, что идет в туалет, а вместо этого сошла с поезда. Гольфист, который в поисках мяча все дальше и дальше уходил в лес, да так и не вернулся на игровую лужайку, к прошлой жизни. Больная девочка, которая однажды ночью уходит из больницы, чтобы взглянуть на море.

Мне легче оттого, что Уайлдера не будет несколько недель.

И я смогу спать в Веллингтонской больнице, проводить ночи с Генри. Наконец-то, наконец-то, наконец-то. Не хочу упустить момент, когда он очнется. И все же я чувствую вину за то, что планирую свидания с Генри как с тайным любовником.

День 40-й

СЭМ

Что-то не так.

Я замечаю это, как только выхожу из лифта на пятом этаже.

В конце коридора будто сконцентрировались волнение, тревога, суета. А когда я подхожу ближе, то вижу, что Мэдлин занимаются трое. Бенни, Дмитрий и еще один из тех врачей, которых Дмитрий называет «газовщиками».

У сестры Марион на лице маска, она бросает взгляд через плечо, в котором читается: еще и этот. Тем не менее она спокойно говорит мне:

– Сэм, подожди, пожалуйста, за дверью.

– Что случилось?

– Подожди, пожалуйста, снаружи!

– Что с Мэдди? Что с ней? Сестра Марион? Сестра Марион!

Она не отвечает, а двое других – газовщик, Бенедикта и русский санитар Дмитрий – точными быстрыми движениями продолжают подключать какие-то аппараты к Мэдди. Катетеры на руках и под ключицей уже готовы. Она вдруг, как мой отец, оказывается опутанной щупальцами аппаратов, паутиной тотального наблюдения. Тот аппарат, что измеряет содержание кислорода в крови, мерцает, как ни разу не мерцал даже у моего отца. У Мэдди в крови очень мало кислорода, очень мало.

Ее глаза закрылись, она бледная, в испарине.

– Когда снизился уровень кислорода? – спрашивает врач, теперь я узнаю его, это анестезиолог, в отделении интенсивной терапии он контролирует глубину искусственной комы.

– Двадцать пять минут, – отвечает санитар. – Мазок из зева и биопсия уже в работе. Венозное давление продолжает падать.

– У нас максимум час, чтобы подобрать ей правильный антибиотик, и шесть часов, чтобы стабилизировать кровообращение, в противном случае… – Бенедикта умолкает, заметив меня у двери. Напряжение ее тела заполняет палату.

Марион мягко выталкивает меня в коридор.

– Пустите меня к ней, – прошу я, – пожалуйста!

– Сэм, не сейчас. У нас кризис, понимаешь?

Да. К сожалению. Понимаю слишком хорошо. Под кризисом подразумевается катастрофа.

Автоматическая дверь лифта открывается, выходят доктор Фосс и Бог.

Если приходит Бог, значит дело очень плохо.

Он бросает на меня взгляд. Всего пять секунд, пока он идет в мою сторону, проходит мимо и заходит в палату, не отводя от меня глаз, но в эти пять секунд укладывается все.

За тысячу безмолвных лет, уместившихся в пяти секундах, жизнь превращается в замедленное кино, моя кровь застывает, и Бог говорит мне, что они не знают, что делать, потому что у них никогда не бывало таких пациентов, как Мэдди.

Бог говорит своей команде:

– У нас очень мало времени, нельзя ошибиться при выборе терапии. Антибиотик широкого спектра, пожалуйста, противогрибковые средства. Фармацевты должны приготовить свежие противомикробные препараты. Приподнимите ей корпус, не хочу, чтобы она лежала. Инфузионная терапия и введение коллоидов. Начните с тридцати миллилитров, нужно повысить венозное давление. Что с микроорганизмами в крови? – спрашивает он в конце тихо и спокойно.

– Результатов пока нет.

– Вы забирали кровь из катетера? Ненавижу эти чертовы трубки, рассадники бактерий.

– Да, но результат отрицательный.

– Сестра Марион, повышенный сахар?

Она мотает головой. Ей страшно, она бледна.

– Я бы скорее предположил инфекцию мочевого пузыря, – вставляет доктор Фосс.

– Анализы мочи не подтверждают инфекцию, доктор Фосс. Как ее зубы?

– Хорошо. Ультразвук не показывает очага воспаления в ротовой полости. Никакого намека на источник сепсиса, – отвечает Бенедикта.

– Почему, черт побери, до сих пор не готовы анализы на микроорганизмы в крови? Ликвор, пожалуйста! – Вот сейчас Бог начинает говорить громко.

Сестра Марион аккуратно поворачивает Мэдди на бок, дезинфицирует кожу на копчике, и доктор Фосс, надев перчатки, втыкает полую иглу в позвоночник Мэдди. Он наполняет жидкостью три пробирки.

Бог внимательно наблюдает за процедурой, потом берет пробирку со спинномозговой жидкостью и изучает ее на свету.

– Кристально чистая. – Он задумывается и продолжает: – Это исключает менингит.

– Может, компьютерная томография? – предлагает Фосс.

– Девочка рассыплется в процессе, – перебивает его Бог. – Откуда вообще в ее теле могло взяться воспаление? Она тут уже больше полугода.

– Возможно, блуждающие фрагменты после несчастного случая.

Бог задумывается. Потом кивает.

– Но сначала нужно перевести ее вниз и стабилизировать. Фармацевты должны поторопиться, болюс я сделаю сам. И пожалуйста, быстро!

Когда Бог вышел из палаты, я кричу ему: «Сэр! Постойте!»

Он оборачивается: морщины на лице стали глубже, глаза двух цветов покраснели, взгляд суров.

– Валентинер, – сказал он тихо. – Чего тебе?

– Я… я просил Мэдди, если она увидит моего отца, передать ему…

Я запинаюсь. Бог устал.

– Что, Валентинер? Что она должна передать ему?

– Что я знаю, что он хотел прийти.

Бог кивает. Он проводит рукой по лицу, она застывает у рта. Я знаю, что когда люди так делают, то хотят сдержать слова, которые действительно просятся у них на язык.

– Валентинер, ты мне нравишься, но сейчас ведешь себя как мальчишка. Правда, ты им и являешься. Ты тут ни при чем, совершенно. У Мэдлин заражение крови. Сепсис. Откуда он взялся, мы пока не знаем.

Бог на миг коснулся моего плеча.

– И, Сэм, – добавляет он очень тихо, – Мэдлин и твой отец, каждый из них пребывает в своей вселенной. Где бы эти вселенные ни находились. Понимаешь? Они не в таком месте, где могли бы встретиться, какой бы отрадной эта идея ни выглядела.

– Не в одном?

– Конечно нет. – Он отворачивается.

Глаза мои горят, когда я смотрю ему вслед.

Я слышал, как кричал мой отец.

И я чувствую, как Мэдди что-то ищет, да, она ищет что-то и из-за этого вышла из своего одиночества.

Я знаю это. Но никогда не смогу доказать.

В итоге, возможно, я окажусь сумасшедшим, да ведь и был таким всегда, с самого начала. Я знаю, что с синни-идиотами это часто происходит, мы вдруг сходим с ума, потому что слишком много от жизни получаем. Слишком много чувств, слишком много впечатлений.

Чуть позже Мэдди провозят мимо меня на каталке, Дмитрий и Бенедикта бегом спешат к лифту, и я вижу, как открываются двери, поглощают Мэдди, и спустя несколько мгновений на табло загорается номер второго этажа.

Отделение интенсивной терапии.

Ко мне подходит сестра Марион.

– Иди домой, Сэмюэль, – говорит она ласково. – Они позаботятся о твоей девушке.

О моей девушке.

Да, Мэдди – моя девушка.

– Что происходит? – спрашиваю я шепотом.

– Они попытаются выяснить, что вызвало заражение крови. Бактерии, грибок, инородное тело, вирусы, менингит… Причин может быть много.

Она с тревогой смотрит на большие часы в коридоре.

С очень большой тревогой.

– Но почему? Почему нужно так спешить? – спрашиваю я, охваченный звонко-алой паникой.

Сестра Марион сжимает губы.

– Хуже всего получить сепсис в больнице, Сэм. Тут слишком много микробов, слишком много устойчивых к лекарствам грибков и бактерий. Доктор Сол должен за полчаса решить, какую терапию следует выбрать. Какие нужно прописать антибиотики, чтобы побороть возбудителей болезни, но при этом не парализовать полностью иммунную систему Мэдди, понимаешь?

Полчаса? А если решение окажется неверным? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только не это!

Антибиотики каждый раз убивают целый ряд здоровых клеток, так нас учили на биологии.

– Но он хороший врач, Сэм. Очень хороший.

– Она… умрет?

– Это решат следующие шесть часов. И ночь.

Всего лишь шесть часов и ночь.

Через шесть часов мне нужно быть дома.

Через шесть часов моя мама уже примет душ и будет пить свой бокал кремана.

Я не могу сейчас уйти!

Сестра Марион говорит скорее себе, чем мне:

– Я всегда боялась, что этот день настанет. Что Мэдди примет окончательное решение.

– Какое решение? – спрашиваю я.

– Какой путь выбрать, Сэм. Уйти или вернуться.

«Нет, это не так!» – хочу я сказать. Она сбежала, она покинула то место, где находилась все это время. Находилась одна, окутанная пеленой, за которую ничто не проникало. Сейчас она на пути к своему «я», но не просто идет напрямую, а что-то ищет.

Но возможно, я тоже не прав.

Возможно, мне просто хочется верить, что исчезновение Мэдди – это начало пути, который приведет ее ко мне. Потому что я хочу знать, как изменится ее взгляд, когда она впервые увидит меня, увидит по-настоящему.

Мне страшно, что я не понравлюсь ей так, как она нравится мне. Но еще больше я боюсь, что она уже никогда не откроет глаза. Я не могу сейчас уйти домой.

День клонится к вечеру.

Мой телефон звонит, я не беру трубку.

Скотт отправляет мне сообщения в мессенджере. Я отвечаю ему, прошу соврать, сказать, что я с ним.

Мой телефон звонит, я не беру трубку. Мама оставляет мне сообщение на автоответчик, она желает мне и Скотту хорошо сходить в кино.

Если Мэдди уйдет, я уйду вместе с ней.

Никто не знает, где я.

Никто не знает, где Мэдди.

Кажется, она готовится к окончательному переходу.

ГЕНРИ

…погружение прекратилось. Точно прекратилось?

Течение. Рев. Голоса. Цвета.

Никогда не поворачивайся к морю спиной. Первое и самое важное правило.

Я сажусь, надо мной купол неба, оно стало черным, окружило меня целиком.

В груди болит, что-то давит изнутри на мои ребра, на кожу, на ключицы. Больно дышать.

У меня такое чувство, будто я пронесся по бесконечной трубе с тысячей острых выступов.

Горизонта нет. Небо, море – все едино. В черной выси – неподвижные звезды, в черной глубине – звезды; во влажной, густой темноте они, словно сердца, пульсируют на тонкой ряби волн, и кажется, будто, мерцая, плывут на воде. Я слышу быстрое приближение потока, чувствую его по тому, как в темноте он шумит вокруг меня и раскачивается.

И вдруг я понимаю.

Понимаю все.

Горячее и жгучее, словно кислота, в меня проникает осознание того, что я в Море умирающих.

Опять.

Опять это море, эта лодка, эта бесконечность! Я уже был здесь! Однажды я уже лупил изо всех сил веслами по воде. Леденящее чувство закрадывается в мою больную, черную от синяков грудь и сжимает сердце.

Может, меня уже хоронят, не заметив, что я еще не совсем умер?

Меня накрывают противоречивые мысли, я пытаюсь вспомнить, что было мгновение назад.

До того как я очутился здесь, где я был? Где был? Где?

Или скорее… кем я был?

И тут я осознаю.

Осознаю все.

У меня было так много жизней, бесконечно много. Я попал в петлю повторений где-то «между». Отец был прав с самого начала, только я не хотел этого знать, не хотел понимать: опасно блуждать между, на границе жизни и смерти.

Как человек, дух, демон. Как никто.

Надо было сразу войти в ту дверь.

Может быть, это и есть ад. Да, должно быть, это ад, снова и снова проживать свою жизнь в десятках вариантов, снова и снова начинать все заново, снова и снова совершать одни и те же ошибки, снова и снова допускать новые, и опять все сначала. И каждый раз не знать, какой из вариантов настоящий.

Какая у меня в действительности была жизнь? Какой, черт побери, мир был правдой?

Мир, в котором не было Сэма, в котором его не было?

Мир, в котором Эдди умирает, Эдди, моя жена, умирает в свой сорок четвертый день рождения? Потому что мы поругались и она, выпив, села за руль и поехала по набережной? Она часто пила, потому что была со мной несчастлива, пила виски «Талискер». Она сидела в машине, которая с утеса промчалась прямо в небо, а потом стала падать, все ниже и ниже, и разбилась о скалы.

Был ли это лучший из всех миров, тот, в котором отец был жив и держал на руках свою внучку, Мэдлин Виннифред Скиннер? Виннифред – в честь бабушки Эдди.

Был ли это тот мир, в котором я сказал Эдди, что не люблю ее, и в котором я ни разу не видел своего сына?

Как я только мог! Как я мог растратить свою жизнь из-за страха и сказанного бесчисленное число раз «нет»? Из-за «нет», сказанных не на той развилке, из-за «не знаю» – на нужной? Если бы я только мог узнавать эти решающие моменты!

Я кричу от отчаяния, даже не догадываясь, что не так на этот раз. Опускаюсь на колени и сжимаюсь в комок.

Как хочется пить. Пить, «Оранжину», воду, ледяную колу. Пить.

Если б я спал, то мог бы проснуться и увидеть свои руки. Я поднимаю свои дрожащие руки, но знаю, что это обман и в действительности мои руки – неподвижные клешни, возможно, их вовсе уже нет. Они сливаются с темнотой. Становятся невидимыми.

Волны приближаются к маленькой синей лодочке, ворчат, как огромные недовольные псы.

Давайте опрокинем его суденышко! Давайте перевернем его! Давайте поиграем с ним!

Мне все равно. Пусть море поглотит меня!

Но оно этого не делает. Напротив, там, куда направлен мой взгляд, море становится как бы светлее. И в это отверстие я снова вижу их – руки и ноги странно вытянутые, будто они спят стоя. Парящие надо мной фигуры, выросшие из далекой пропасти, подвешенные на тонкой, но прочной нити. Одни без одежды, другие в свободных рубашках, футболках. У них закрыты глаза.

Кто они? Мертвые всех столетий, которые остались в море, когда их корабли терпели крушении?

– Нет. Это те, кто видит сны, – говорит девочка.

Она сидит на черном утесе, что высится каменным китом позади меня. Отлив оголил камень, те части, которые дважды в день уходят под воду, облеплены черными ракушками. Через несколько часов уровень воды снова поднимется.

У девочки глаза цвета голубых кристаллов и тонкие светлые волосы. Ей, наверное, лет одиннадцать, и печаль в ее взгляде заставляет мое сердце сжаться.

– Как ты попала сюда, малышка?

– Я умираю, – отвечает она. – Как и ты.

– Нет, – поспешно возражаю я. – Ты не умираешь. Мы оба не умираем. Мы можем вернуться, знаешь ли. Пока мы на море, мы можем вернуться.

– И ты знаешь дорогу? – Судя по тому, как она задала этот вопрос, она, кажется, догадывается, что ничего я не знаю. Ни того, откуда пришел, ни того, как вернуться.

Я мотаю головой. У меня екнуло сердце. Во все его уголки заползает он, страх. И одновременно отчаяние оттого, что я не смогу защитить этого ребенка, ни этого, ни другого.

– Давай помогу тебе спуститься с утеса, – предлагаю я девочке. Я встаю и протягиваю к ней руки, лодка колеблется под ногами.

Малышка не двигается, просто смотрит на меня сверху вниз.

– Тебя когда-нибудь уже касался дух? – спрашивает она.

– Думаю, нет, – отвечаю я. – Давай! Прыгай! Я поймаю тебя.

Она снова отворачивается к морю.

– Меня коснулась моя мама, – говорит она. – Когда умерла. Почти сразу после смерти она дотянулась до меня. Ее дух. Вот тут, – девочка показала на свою щеку, – я почувствовала, как она растворялась, превращалась в эфир, в ветер и море. Она стала страницами книг, которые я читала, и музыкой, под которую я танцевала. Такова смерть. Ты становишься тем, что любишь.

– Ты не умираешь, – беспомощно повторяю я. – Давай! Мы найдем дорогу.

Теперь она улыбается, и ее улыбка тоже кажется одинокой и печальной.

– Что ты любишь? – спрашивает она.

Никогда я не умел любить, никогда, но сейчас я люблю жизнь, очень сильно! И мне не хватает жизни, не хватает ее, не хватает.

– Мертвые не знают, живут они среди мертвых или живых, и в конечном счете разницы нет. Это как будто ты спишь и видишь сны, но не знаешь, что спишь, вот что означает быть мертвым, – шепчет она.

– Давай, – прошу я и снова протягиваю к ней руки, – прыгай, пожалуйста. Ты не должна умирать.

Она смотрит на меня своими прекрасными ясными глазами и потом дрожащим голоском кричит:

– Но я хочу! Только это так сложно. Ты знал, что это так сложно? У меня не получается. Я не знаю как.

И вот она закрывает ладошками свое маленькое прелестное личико и плачет, ее худенькие плечики дрожат. Мне не дотянуться даже до ее ног, чтобы утешить, а камень гладкий и высокий. Я ничего не могу поделать, мне остается только стоять в своей крошечной покачивающейся лодочке перед плачущим ребенком, который хочет умереть.

Сквозь рыдания я слышу, как она говорит:

– Во всех моих жизнях я была балериной. Я танцевала Мари в «Щелкунчике». – Она не может сдержать всхлип. – А однажды, когда мой отец поехал не по шоссе, а по проселочной дороге, мы остановились на пикник и я сломала ногу в какой-то канаве, в той жизни я не танцевала Мари. То лето было таким прекрасным, потому что папа все время носил меня на руках, везде. В другой жизни я дожила до старости, до глубокой старости, и у меня были дети и муж по имени Сэм. Сэмюэль.

Сэмюэль!

Мое сердце разбивается на тысячи осколков.

Девочка медленно убирает руки от лица. Теперь оно совершенно чистое, омытое слезами.

– Сэм просил передать: он знает, что ты хотел прийти. И он ждет тебя. Он умеет тебя видеть. И меня тоже.

Девочка встает, делает глубокий вдох и с грацией истинной балерины прыгает прямо с утеса в черную воду, баюкающую звезды. Вода с силой затягивает ее вниз, к спящим на глубине теням.

И потом я вижу еще что-то. Еще одну тень, которая выступает из темноты и беззвучно плывет к девочке, подобно русалке или сирене.

Я падаю на колени в шатающейся лодке и хочу прокричать тени: «Уходи! Оставь ее!» Я вижу, как парящая в воде фигура хватает ребенка за ногу, притягивает к себе, обхватив голени длинными темными пальцами. Длинные волосы, похожие на густые лианы, обвивают ребенка; я вижу, как девочка отбивается и дрожит, но фигура удерживает ее все крепче и крепче, и обе погружаются все глубже, в черную бездну.

Ребенок не пытается освободиться.

Лишь смотрит вверх – на меня.

Она погружается в море с открытыми глазами, как мой отец тогда. Он смотрел на меня, пока темная бездна поглощала его. И я ничего не сделал, ничего не сделал, совсем ничего.

Сердце рвется от страха. Но так нужно.

Я набираю воздуха в легкие и прыгаю головой вниз в море.

Оно холодное, соленое и родное.

И в густой черной тишине меня что-то поджидает, оно поднимает голову и смотрит на меня, на то, как я пытаюсь нырнуть за ребенком.

Первая судорога в лодыжке – холодная цепкая рука. Я чувствую, как меня увлекает подводное течение, которое несется в Атлантику, в необъятное пространство, простирающееся на тысячи километров.

Девочка смотрит на меня, я вижу ее лицо, морскую синеву ее глаз, которая смешивается с морем, раскинувшимся под ней. В ее взгляде – отчаяние, как будто она все еще не может осознать, что все не так, как она думала, совершенно не так. Кажется, она хочет вернуться к той крупице света над нами, над волнами. В груди, в голове все горит. Пульс стучит в висках.

Вторая судорога.

Моих сил не хватит.

Я погружаюсь все ниже и ниже, и когда я перестаю чувствовать свои ноги, всю нижнюю часть тела, лицо, существо, которое держит ребенка железной хваткой и тащит за собой, оборачивается ко мне.

И я узнаю, кто это.

Она смотрит на меня, и ее взгляд как пульсирующий огонек в темноте. Через мгновение меня снова начинает куда-то тянуть. Я не в силах больше следовать за ними, мне нужно сделать вдох, нужно к свету! Лишь ненадолго, а потом я снова попытаюсь, буду пытаться снова и снова!

Я плыву наверх и вижу, как свет танцует на воде. Легкие разрываются от боли, мне нужен воздух! Еще чуть-чуть – и я окажусь на поверхности, я протягиваю руки наверх, еще раз сильно отталкиваюсь ногами, изо всех сил, сейчас я смогу вдохнуть, вот уже мои пальцы дотянулись до поверхности… и наткнулись на стекло.

Паника!

Я в отчаянии стараюсь не открывать рот, но все же делаю это, у меня не остается выбора, мне нужен воздух. Но я вынужден заглатывать море, море наполняет меня изнутри.

Эдди! Помоги мне, прошу тебя!

ЭДДИ

Уайлдер хочет, чтобы я интересовалась его жизнью. Он говорит со мной о своих текстах, показывает их мне. Он представил меня своей матери, женщине, которая любит демонстрировать свою любовь, а не только говорить о ней, слов для нее недостаточно. Она наслаждается тем, что гладит сыну рубашки, готовит ему, говорит ему, какой красивой и порядочной она считает меня и что ей понравилось в его последней книге. Есть такие люди, они умудряются вложить свою любовь во все, что делают для других, словно в маленький скромный конвертик, который они с лукавой улыбкой вручают тебе.

Я позволяю ему водить себя всюду, всегда. Порой я даже забываю, как выглядит моя настоящая жизнь. Я пью жизнь Уайлдера, упиваюсь ею и сопровождаю его в те места, которых всегда избегала. Издатели, у которых пятиэтажные здания на набережной Виктории и филиалы в Нью-Йорке, Берлине и Нью-Дели, судьи, что выступают по телевизору, журналисты, чье мнение обсуждают по всей стране. Люди значительнее и ярче меня. Именно среди них я могу хорошо спрятаться и напиться жизнью. Я могу отвлечься и не думать об инфекции, которую Генри получил через катетер, и о новой судороге, сводящей его ногу, о рукописях, которые просматриваю небрежно, о Сэме, который, я боюсь, слишком быстро повзрослеет.

Внутри и снаружи – теперь это два отдельных мира.

Во внешнем мире я внимательно слушаю собеседника, делаю заинтересованное лицо, киваю, где нужно, – мне так кажется, по крайней мере.

Внутри я всегда с Генри.

Теперь я даже на улице могу распознавать людей, которые носят в себе два мира. Они смотрят и не видят ничего. Они перестали замечать красоту внешнего мира, они воспринимают лишь то, что причиняет им горе, все время пребывают в своем внутреннем мире. И когда я ловлю их взгляд, на какое-то время я перестаю стыдиться того, что сама ношу маску. Физически я присутствую, но мысли и чувства мои в больнице.

С наигранной улыбкой я пью маленькими глотками охлажденное как следует дорогое вино сансер и делаю вид, что принимаю участие в беседе, когда это происходит.

Вдруг он здесь. Очень близко. Очень громко!

Эдди! Помоги мне, прошу тебя!

Кажется, я даже вижу его, лишь один волшебный миг, на другом конце стола, в другом конце комнаты, там, в тени у светильника.

Лицо его искажено.

Паника! Абсолютная паника! Он барабанит по стеклянной крышке гроба.

Нет, Эдвинна. Нет. Ты просто переутомилась, тебе мерещатся голоса. Не обращай внимания.

Эдди! Помоги мне, прошу тебя!

Снова Генри, очень четко, и дело тут не в вине, я выпила всего лишь глоток.

Нужно уходить. Немедленно.

– Простите, – бормочу я и отодвигаю свой стул. Немного суетливо, ножки гремят о паркет, и стул опрокидывается. Неприятный звук – лакированное дерево ударилось о дерево пола. Речи за длинным, накрытым белой скатертью столом в великолепной столовой издательской квартиры смолкают. Издатель со своими веселыми историями, художник со своими продуманными высказываниями, критик с отточенными остротами – все смотрят на меня. То ли ожидая чего-то необычного, то ли с неудовольствием от нежданной помехи.

Уайлдер, который сидел спиной ко мне, потому что рассказывал издателю об идее своей новой книги, поворачивается ко мне.

– Все в порядке, Эдди?

Вдох. Выдох!

Уайлдер поднимает накрахмаленную салфетку, которая упала у меня с коленей, когда я вставала.

– Эдвинна? – спрашивает он снова, более настороженно.

Мне действительно нужно выйти. Шаг за шагом прочь из этой теплой, веселой атмосферы свечей, горящих на столе. Спокойно. Прямо. Они не должны подумать, что я переборщила с выпивкой, или от чего-то рассвирепела, или просто сошла с ума.

Дышать. Вдох. Выдох.

Каблуки моих туфель-лодочек громко стучат по паркету, слишком громко, потому что все молчат и смотрят мне вслед. Я чувствую их взгляды и вдруг начинаю казаться себе в этом платье чересчур уж нарядной.

Добравшись до коридора, я иду быстрее, хватаю из гардероба свою кожаную куртку и бегу. Мимо лифта, вниз по лестнице, гладкая поверхность перил под рукой – единственное, что я чувствую. Я бегу.

Я больше так не могу, не могу! Не могу сидеть рядом с Уайлдером. Тайком то и дело пялиться на телефон, на чертов мобильник, и ждать, когда сестра Марион пришлет мне ежевечернюю сводку о состоянии его здоровья. Воспаление легких. Почки. Жар. Каждый вечер она сообщает мне температуру, каждый вечер пишет отчет о том, не изменилось ли положение Генри в пограничной зоне жизни. Пока изменений нет.

Она задержалась с сообщением уже на сорок пять минут.

Что, если Генри мертв?

Когда я, промчавшись три этажа, устремляюсь через выложенный черно-белой плиткой вестибюль дома в Кенсингтоне, то сквозь цокот своих каблуков слышу, как Уайлдер откуда-то сверху кричит мне:

– Эдди!

Я с трудом открываю тяжелую, почти трехметровую деревянную дверь, глубоко вдыхаю, впускаю в грудь прохладный лондонский воздух, полный ночных звуков, влажный от уборки улиц воздух большого города.

Уайлдер. Он этого не заслужил. Не заслужил такого отношения и моего вранья. Того, что я напиваюсь с ним, чтобы хоть на мгновение забыть другого.

Он не должен быть вторым. Ни для одной женщины.

И все же я очень хочу, чтобы он обнял меня, а я наконец могла рассказать ему все, абсолютно все.

Всего сорок дней. У других женщин отношения на стороне длятся годами. Не представляю, как они это выдерживают, очевидно, как-то справляются.

Уайлдер. Помоги мне.

Нет. Я не могу требовать этого от него.

Я быстро нажимаю на вызов в домофон хозяина квартиры.

Я не вижу камеры, но знаю, что она спрятана за черным полукруглым стеклянным глазом около домофона и Уайлдер видит меня.

Вот я уже слышу его голос из динамика:

– Эдди, что случилось?

– Я…

…должна отпустить тебя. Вот что. Но не могу. Потому что мне нужны твои объятия. По ночам.

Ты нужен мне, ты мой любовник, чтобы я могла все выдержать со своим мужем Генри. Разве это нормально? Я люблю тебя и не люблю.

Чувства к Уайлдеру. Они были ясными и добрыми. Начало. Новое начало, другой мужчина. Другие чувства, не такие, как к Генри. Не такие пылкие, не такие запутанные.

Но хорошие чувства, искренние.

И вот вернулся Генри.

В большей или меньшей степени. Скорее в меньшей. И все же в большей, чем прежде. В мгновение ока чувства пришли в соприкосновение. Два вида, два цвета, две весовые категории.

Или?

– Эдвинна?

– Уайлдер.

Милый, дорогой Уайлдер. Как мне хорошо с тобой.

Как сильно я погружаюсь в Генри.

Я никогда не была женщиной для двоих мужчин, знаешь?

– Давай я спущусь к тебе, – предлагает он.

Его теплота. Его близость. Его умные теплые глаза, знаменитое лицо с морщинками от улыбки – с момента получения им второй литературной премии оно нередко смотрит с плакатов на автобусных остановках. Его руки, которые мне приносят столько добра, что бы они ни делали. Ощущение, что мы на одной стороне жизни.

И все же.

Я смотрю в камеру. Мои глаза в отражении кажутся светлыми, светлее, чем обычно. В них тысяча белых обманов.

Поэтому, и только поэтому, я мотаю головой.

Тишина.

Потом Уайлдер тихо говорит:

– Мне знакомо это чувство. Когда не можешь больше находиться среди людей. Сдерживаться. В такие моменты нужно бежать прочь, иначе задохнешься. Или сорвешься на ком-то, на всех, потому что все требуют, чтобы ты вел себя прилично, соответственно моменту, слушался, держал себя в руках.

Вдох, Эдди, выдох.

– Я объясню это остальным. Как особую причуду, в высшей степени присущую представителям книжного дела. Боже мой, от нас, можно сказать, ждут странностей!

Мое тело требует движения, хочет бежать. Мне холодно, но мне это и нужно, холод бодрит и не дает забыть о том, что нужно дышать.

Голос Уайлдера из домофона посреди ночи. Уайлдер, его слова:

– Я могу жить без тебя, Эдвинна Томлин. Но не хочу. Я хочу пройти по жизни с тобой, быть с тобой сейчас, завтра. Пока это возможно. Я люблю тебя.

Этот момент, когда он впервые признается мне в любви, когда он видит меня и говорит о любви, глядя мне в лицо, в то время как я не вижу его, – этот момент я не забуду никогда.

Сейчас нужно уверенно посмотреть в глазок камеры и ответить ему, что я тоже люблю его.

Прямо сейчас он заслуживает этого признания больше всего.

А я – меньше всего.

Я целую указательный и средний палец правой руки и без слов прикладываю их к камере.

Бегу, бегу, в какой-то момент ловлю такси.

Плачу всю дорогу.

Ненавижу Генри.

Люблю Генри.

Люблю Уайлдера.

Я должна отпустить его.

И не могу.

Я не могу снова остаться ни с чем: без любви, без взаимности. Без ласк, взаимных ласк.

Дома я сажусь на стул Генри, держа в руке телефон. Я выпиваю, тоже тайком, как днем ежедневно выбираюсь в Веллингтонскую больницу.

Еще чуть-чуть, думаю я, твердо зная, что обманываю себя. Постоянно. Я могу быть где угодно, в то время как мое второе «я» и в мыслях, и каждой струной души в больнице ждет того момента, когда вновь раздастся голос Генри.

Но он не раздается. Постоянное молчание. Молчание. Молчание.

Я не знаю, что он делает под покровом своей кожи, по ту сторону молчания. Я ненавижу этого полумертвого человека. Будь он жив, я убила бы его.

Потом я вызываю номер один из списка быстрого набора. Семь гудков спустя кто-то снимает трубку, раздается голос с хрипотцой.

– Здравствуйте, миссис Томлин. Вам не спится? Генри тоже, – отвечает сестра Марион.

Он жив!

У меня отлегло от сердца, так что вместо приветствия получается только всхлипнуть.

– Что случилось, миссис Томлин? С вами все в порядке? Вы плачете?

– Я думала, он умер, – шепчу я, когда вновь обретаю дар речи.

– Нет-нет. Что вы. Так быстро не умирают. Ваш Генри – точно нет. Он боец. Он еще не закончил здесь. Хорошо, что у него есть вы. Что вы думаете о нем. Мысли тоже придают сил, знаете? У вас все в силе? Со следующей недели вы на четырнадцать ночей здесь?

Я отвечаю:

– Да, конечно.

– Хорошо, это пойдет ему на пользу.

Я не стала уточнять, что сестра Марион имеет в виду, когда говорит, что он еще не закончил здесь. И не думаю о том, как все это организуется: Уайлдер в поездке. С домашнего телефона звонки переадресовываются на мобильник, тоже тайно, чтобы он не заметил моего отсутствия дома. Рольф, Андреа и Поппи – в издательстве.

Книги, книжная ярмарка.

Жизнь, смерть.

Сэм.

И Мэдлин.

Я будто прыгаю по воде с камня на камень, а берега все не видно. И кажется, у меня в воздухе больше шариков, чем я могу поймать. Когда наконец я куда-нибудь доберусь? Когда наконец упадет первый шарик и все остальные вслед за ним?

Сэм мужественно держится, и я должна быть мужественной ради него.

Поэтому черта с два я, даже напившись, скажу сыну Генри, что порой у меня сдают нервы! И я больше не могу, правда не могу, еще чуть-чуть – и я не выдержу.

Я делаю вдох. И выдох.

А потом встаю и иду дальше.

Я делаю еще один глоток виски «Талискер», большой. Сестра Марион говорит, что она чувствует по ночам, что Генри где-то рядом, будто замурован в резиновом коконе, а его жизненные показатели в норме. Она зачитывает его «архитектуру сна».

Еще один термин, с которым знакомишься, только когда приближаешься к зоне смерти. Архитектура сна.

Я не узнаю себя. Но с Генри я снова знаю, кто я есть. Как это объяснить?

Вдруг я слышу шаги на винтовой лестнице, ведущей к моей двери.

– Я должна положить трубку, – говорю я.

Сестра Марион настойчиво продолжает:

– Сегодня ночью ваш Генри очень неспокоен. Воспаление легких позади, и все переломы срослись. И все же я дала ему болеутоляющее и опиаты против страха. Но сегодня… он показался мне очень несчастным.

Мне бы хотелось проникнуть в его мир.

– Что-то было в его позе, – продолжает сестра Марион. – С годами, не знаю, поймете ли вы, но с годами я научилась понимать чувства своих спящих пациентов по тому, как они лежат. Генри был и правда несчастен, будто, даже не знаю, как сказать. Что-то случилось?

Шаги все ближе.

– Эдди? Все в порядке? – Уайлдер, щурясь, стоит на пороге между лестницей и лофтом.

– Да. Я пью виски.

Я заканчиваю разговор и кладу телефон на стол.

Он медленно подходит ко мне и заглядывает мне в глаза.

– Эдди, – шепчет он. И снова: – Эдди.

Он ласково убирает прядь волос с моего лица. И еще тише произносит:

– Нам нужно поговорить о Генри.

СЭМ

На сцене темно. Через закрытые двери, ведущие в зал, слышны голоса, звон бокалов.

Когда я иду к сцене по центральному проходу между рядами красных кресел с откидными сиденьями, хрустальные люстры на стенах зала и изогнутых балконах лоджий начинают светиться ярче.

Я прохожу мимо оркестровой ямы, по черной маленькой лестнице поднимаюсь на сцену, пробираюсь сквозь щель пока еще опущенного занавеса и двигаюсь на ощупь по слабо освещенному закулисью.

Я знаю, что она здесь.

Я чувствую ее.

Когда я открываю дверь, то оказываюсь в театральной гримерке. Целый ряд зеркал на длинной стене, каждое обрамлено с двух сторон светильниками. Перед ними кожаные стулья-вертушки.

В гримерке полно женщин и девочек на разных стадиях готовности прически, макияжа и костюма. Я прохожу мимо стульев, никто не обращает на меня внимания, и в зеркалах меня не видно.

Мэдди сидит на последнем стуле, какая-то женщина расчесывает ее волосы и закручивает в тугой узел. Мэдди загримирована, у нее огромные глаза.

– Привет, Сэм, – произносит она тихо, ее взгляд устремлен в зеркало, а оттуда прямо мне в сердце.

– Привет, Мэдди, – отвечаю я.

И в тот же момент я осознаю, что она мне снится.

Под конец молчаливые женщины помогают ей надеть костюм, и, когда она выходит передо мной из гримерки в темный коридор, мимо нас пробегает Щелкунчик.

– Я буду танцевать Мари, – объясняет Мэдлин.

Она говорит со мной, хотя губы ее почти не двигаются.

– Ты читал сказку о Щелкунчике? Мари исполняется двенадцать, то есть она уже не ребенок, но еще и не женщина, она между, Сэмюэль, понимаешь? Я тоже где-то между.

Мэдди спешит передо мной по темному коридору, который ведет к сцене. Я вижу, как тяжело она дышит, и чувствую ее тревожный мерцающий страх.

Узкие коридоры становятся бесконечными, мы заблудились, она начинает бежать, прижимая к себе пышные воланы пачки, которые задевают о черные стены.

Я иду за ней, бегу, ее страх оставляет отпечатки на стене. Серебристые, блестящие отпечатки.

Такое чувство, будто она бежит не к сцене, а от нее.

– По сюжету Мари спит и видит сны и во сне танцует, впервые, самозабвенно. Она влюбляется в первый раз, взрослеет и потом больше уже никогда не поверит в то, что у игрушек есть душа. Но она есть, Сэм, правда? У всего есть душа и все возвращается?

Не понимаю как, но ее отчаяние передается мне, и я отвечаю:

– Да, конечно, Мэдди!

Снова она бежит куда-то, я – за ней, и кажется, будто лабиринт увеличился вдвое, втрое. Мы мечемся туда-сюда, и тут раздается звонок, первый, второй.

– Мне нужно найти сцену! – кричит Мэдди в отчаянии. Она останавливается, ударяет кулачком по стене. Потом смотрит на меня.

Я прислушиваюсь. Закрываю глаза и слышу доносящийся издалека гул публики. Я беру Мэдди за руку.

– Идем, – говорю я.

Она следует за мной, пританцовывая, на пуантах, как Мари в «Щелкунчике», и я чувствую, скольких усилий ей это стоит, она идет, словно по осколкам.

Бормотание и покашливания становятся громче. Мы приближаемся к сцене. Полоска света, разделяющая темноту, в ней парят крошечные пылинки. Я уже вижу красный бархат занавеса, уже слышу звуки инструментов в оркестровой яме, слышу распоряжения постановщика, который тянет за канат, готовый открыть занавес и начать представление.

Но тут Мэдди вдруг останавливается.

– Сэм, – выдыхает она, хватая меня за руки. – Сэм, мне так страшно.

– Чего ты боишься, Мэдди?

– Выходить туда, – едва слышно произносит она и в панике озирается. – Вон туда!

Мы очень близко от сцены, очень. Я слышу шум и приглушенные разговоры сотен, тысяч человек по ту сторону занавеса. Я чувствую теплоту, которая исходит от них. Прожекторы сцены тихо гудят. В воздухе повисло ожидание.

– Я видел, как ты танцуешь. Ты прекрасна и все умеешь! – говорю я Мэдди.

– У меня не получится. Я не могу выйти!

Она хочет развернуться, сбежать, снова нырнуть в черный лабиринт, но я удерживаю ее. И опять она умоляет:

– Я не могу, отпусти меня.

– Но почему? Чего ты боишься?

– Они будут показывать на меня пальцами. Смеяться. Говорить, что я ничего не умею. Увидят, какая я безобразная.

Она смотрит на меня, две слезинки капают из ее прекрасных глаз и рисуют две длинные серебристо-голубые дорожки на ее нежной белой коже.

Я понимаю, что она говорит не о танце. А совершенно другом появлении. Совершенно другом «возвращении в свет».

– Чего ты боишься больше всего? – спрашиваю я ее.

– Там никого не осталось, Сэм. Никого не осталось из тех, кто любил меня. Все ушли. – В полном отчаянии она опускается на пол на границе света и тени.

А ведь оставался всего один шаг. Один-единственный крохотный шажок к свету, к теплу.

Назад к жизни.

И ведь она так тоскует по ней, я чувствую это. Мэдди так не хватает этой сцены, она жаждет видеть, как поднимается занавес, жаждет танцевать, жить, смеяться, забыться музыкой и светом.

Она хочет жить. Но жизни боится больше, чем смерти.

– Я здесь, Мэдди, – говорю я ласково. – Я сяду в первый ряд и буду хлопать и не отрываясь смотреть на тебя, и никто не скажет, что ты безобразна. Я люблю тебя. Я рядом.

Я тяну ее за одну руку, потом за вторую, но она оседает на пол у самого края сцены. Блуждающий луч рампы освещает ее руку, она отдергивает ее, словно обжегшись. Когда она поднимает голову и смотрит на меня, все ее лицо испещрено дорожками слез, а страдание в ее взгляде разрывает мне сердце. Отчаяние, тоска, одиночество.

– А если и ты уйдешь? – спрашивает Мэдлин.

– Ни за что.

– Все однажды уходят. Все.

Потом она встает и, спотыкаясь, устремляется в темноту. Ее контуры словно размываются, ее белый наряд тает, руки и ноги превращаются в тени, в перья; еще удар сердца, и Мэдди исчезает в черной пропасти.

– Я не уйду! – говорю я вполголоса ей вслед. – Слышишь? Мэдди? Мэдди! – И в конце концов кричу что есть мочи: – МЭДДИ! Я не уйду!

Но она не слышит меня.

Она просто не слышит меня, а если и слышит, то не верит мне.

День засасывает меня, но я не хочу уходить от нее, хочу остаться с ней, уснуть навсегда, хотя…

День 41-й

СЭМ

Такое чувство, будто меня вытолкнуло из неизведанной бурлящей глубины. Я просыпаюсь в своей кровати. Сердце стучит так, что его удары я чувствую в горле и в висках.

Это был не сон.

Страх Мэдди, ее голос, ее руки.

Ни один сон не может быть таким реальным, таким близким.

Я откидываю одеяло, в ту же секунду тепло уходит, я встаю, и больше всего мне хочется тут же броситься к ней. Что у меня с утра в школе? Сначала утренний сбор, потом английский. Можно прийти позже, на сборе никогда не проверяют присутствующих.

«Щелкунчик», вертится у меня в голове, «Щелкунчик». Нужно все разузнать. Нужно послушать его.

Смотрю на часы: еще рано. Мама будет занята с Малкольмом и даже не заметит, если я исчезну раньше обычного. Точно не заметит.

Это происходит, когда я, в спешке закинув рюкзак на плечо, уже собираюсь открыть дверь.

Звонит телефон.

Мама выходит из кухни, смотрит на меня, движением руки просит подождать, снимает трубку и секунду спустя отвечает: «Ах, мадам Люпьон!» Я сразу понимаю, что что-то упустил. Где-то недоглядел, что-то не рассчитал.

Мама слушает, возражает:

– Что? – А потом: – Нет, конечно, я… Да? Ясно. Нет, с ним все в порядке, он был у Скотта и… Что? Да, конечно.

Она кладет трубку и успевает поймать меня как раз в тот момент, когда я собираюсь ускользнуть. Она шипит:

– Сэмюэль!

В это время Стив выходит из душа, спускается по лестнице и спрашивает:

– Что тут стряслось? Привет, спортсмен.

Ее глаза сверкают от гнева, обиды, удивления.

– Не могу припомнить, когда ты стал диабетиком и начал три раза в неделю ходить на гемодиализ.

– Что-что? – переспрашивает Стив. – Какой диализ?

– И еще я не знала, что мой сын проходит лечение обезболивающими препаратами.

Она говорит все громче.

– А еще я не догадывалась о том, что лично писала обо всем этом в школу и что ты пропустил вступительные экзамены в школу Святого Павла!

Она жестом приказывает мне пройти в кухню.

– Садись. Сядь, пожалуйста.

Стив медленно идет за нами. Он вопросительно переводит взгляд то на меня, то на маму.

Я сажусь. Она смотрит на меня так, как не смотрела никогда в жизни, и мой стыд – темно-красный.

Малкольм заходит в кухню и окликает нас: «Сэм? Ма?», но она указывает ему на дверь.

– Ну объясни же все маме! – требует теперь и Стив.

– Тебе вообще не стоит соваться, – вырывается у меня.

– Ого, – удивляется Стив. – С чего это вдруг?

В кухне совсем тихо. Только маленький будильник на плите тихо тикает, потом с шумом просыпается холодильник.

Мама так напряжена, что, я боюсь, она вот-вот начнет кричать. Или даст мне оплеуху.

Но то, что она делает, поражает меня больше всего.

Она пододвигает стул ко мне, берет меня за руки и говорит:

– Сэмюэль! Я люблю тебя с той самой секунды, как ты появился на свет. Порой ты кажешься мне далеким и странным, а с тех пор как ты стал подростком, это чувство усилилось, но я люблю тебя! – У нее из глаз катятся слезы. – И что бы ты ни сделал, я думаю, у тебя имелись на то причины.

Теперь и я глотаю слезы. Как же долго мы не держали друг друга за руки? С тех пор, как я был малышом, думаю.

– Сэмюэль. Что бы ни заставило тебя… – Она подыскивает название тому, что я подделал справки и ее подпись, – приложить такие усилия, чтобы не ходить в школу, даже пропустить экзамены, я хочу, чтобы ты рассказал мне все. Сейчас, немедленно.

Она ждет, держит меня за руки, ее тепло и забота переполняют меня и укутывают.

– Ты кого-то боишься в школе? Тебя дразнят? Или…

– Что? – Я искренне удивился. – Нет!

Она с облегчением выдыхает.

Я же, наоборот, сгораю от стыда и угрызений совести.

Не потому, что врал.

А потому, что считал, что мама не любит меня по-настоящему, не так, как люблю ее я, что она могла бы отказаться от меня, и потому что думал, что она не беспокоится обо мне.

– Ты боишься экзаменов? – спрашивает теперь Стив и заставляет меня почувствовать себя еще хуже.

Я мотаю головой.

– Я был у отца, – отвечаю я.

– Ох, – выдыхает мама.

Она откидывается на спинку стула, одна ее рука почти выпустила мою, но она быстро удержалась от этого.

Снова тиканье часов на плите, шум газовой колонки, гудение холодильника. Звук падающих капель и пыхтение кофеварки. Малкольм у дверного косяка тайком подслушивает наш разговор, широко открыв глаза. Туалетная вода Стива. Глаза мамы, которые смотрят на меня и интенсивно излучают цвета горя. Гнева, боли, беспомощности.

Мы не отводим друг от друга взгляды, такое чувство, будто мы с мамой впервые говорим открыто, не проронив при этом ни звука. Все присутствует в этой немоте. Я понимаю, что ранил ее. Не тем, что люблю своего отца. А тем, что обманул ее. Она, напротив, показывает мне свой гнев, но не выпускает его. Ее пальцы лишь чуть крепче сжали мои руки, так, будто она едва сдерживает себя, чтобы не закричать на меня или не заплакать. Но она совладала с собой.

Ради меня.

Ради себя.

Вдруг мама выпрямляется, собирается с духом, делает глубокий вдох, а затем выдох.

Потом она смотрит на меня и улыбается, полуулыбка на грани печали и боли, смирения и нежности.

– Когда я впервые встретила его в аэропорту Шарля де Голля, то подумала, что он самый высокомерный человек на свете. – Она продолжает смотреть на меня, но и сквозь меня, в глубь прошедших дней. – Через два дня мы уже были в Судане. Там нас обстреляли, один ребенок-солдат. Ему было столько же, сколько тебе сейчас, Сэм. В тот день я сделала снимок, за который потом получила премию, фото бус из ракушек в крови нашего застреленного водителя.

Сейчас она снова смотрит на меня по-настоящему. Медленно поднимает руку и гладит меня по щеке с невероятной нежностью. Она переходит на шепот:

– После этого я не могла больше фотографировать людей. Ни единой фотографии.

По ее щеке катится слеза, по той щеке – вдруг вспоминается мне, – которой она прижималась ко мне раньше, когда я болел и у меня был жар. Как я мог забыть об этом?

– Твой отец спас мне жизнь. Он заградил меня своим телом. Можешь себе представить, каково это, думать, что твоя жизнь подошла к концу?

Да. Конец жизни, как раз там сейчас мой отец и пребывает.

– Единственные чувства, Сэм, которые по-настоящему меняют твою жизнь, – это страх и любовь. Меня охватил страх, невероятный страх. А я еще ни разу не любила. У меня не было ничего, за что я могла бы держаться на краю жизни.

Теперь она и улыбается, и плачет одновременно.

– Мысли о твоем отце заставляют меня вспоминать тот момент, когда я поняла, что в моей жизни больше страха, чем любви. И в этом я всегда винила его. Мне стало стыдно за себя. Стыжусь я и сейчас. Я искала жизни, в которой не было бы опасности.

Я жду немного, прежде чем спросить.

– А сейчас?

– Сейчас все наоборот, – говорит она. – Сейчас в моей жизни больше любви и меньше страха.

И Стив в этот момент выдыхает.

– У меня от сердца отлегло, Марифранс, – бормочет он.

– Как у него дела? – спрашивает она меня, спрашивает спокойно и серьезно смотрит мне в глаза.

– Плохо, – шепчу я. – Дела у него очень плохо.

И теперь моя очередь держать себя в руках. Больше всего мне хочется сейчас броситься в ее объятия, но я знаю, что на сегодня это будет уже перебор.

– Он носит мой браслет, – шепчу я. – Он в коме, и никто не знает, вернется ли он когда-нибудь.

– Вот черт… – произносит Стив смущенно.

– И поэтому ты так часто бываешь у него, – заключает мама. Нервно сглатывает.

Я мог бы рассказать ей о Мэдди. Или об Эдди.

Я мог бы сказать, что теперь знаю три вещи.

Что влюблен.

Что не перестану ходить в больницу.

И теперь я знаю, что на самом деле хочу стать писателем.

Нет, не хочу. Должен. У меня нет выбора, но до недавнего времени я об этом не знал.

Такое чувство, что остается лишь один путь, который поможет справиться со всем. С людьми. С цветами и чувствами, с пейзажами и пространствами, которые я могу читать. С Мэдди.

В Оксфорде меня нашла одна история. Так всегда бывает. Истории находят тебя.

Вот только в школу я пока ходить не буду. Я не могу сидеть в Колет-Корте, пока Мэдди хочет жить и все же стремится умереть. Не могу заниматься математикой, чертить электрические схемы и изучать французский, пока мой отец борется за возможность вернуться.

Мне нужно к Мэдди, сказать ей, что все понял и что я буду рядом.

Малкольм сидит теперь на корточках на первой ступеньке лестницы в коридоре. Я машу ему, чтобы он подошел, он с облегчением вскакивает и бежит в кухню, мама обнимает его и прижимает к себе. Стив кладет руку на стол, покрытый пластиковой скатертью, рядом с рукой матери. Они скрещивают мизинцы.

– Почему? Почему ты не сказал мне? – спрашивает она устало.

– Потому что вы есть друг у друга, – отвечаю я честно. – Ты, Малкольм, Стив. Вы есть друг у друга.

Так они и сидят передо мной. Они держатся друг за друга, даже не замечая этого.

У мамы начинают ручьем катиться слезы. Она закрывает рукой рот.

– Я не знала, что ты так воспринимаешь, – говорит она.

Она раскрывает свои объятия. «Иди!» – просят ее распахнутые руки. И вот, очень осторожно, мы оба встаем. Я обнимаю ее, а она меня. Я не заметил, когда вырос, но вдруг мама и я стали одного роста.

Так мы и стоим, и ничто уже не будет так, как прежде.

В этот момент я понимаю, что всегда нужно принимать решения. Ничего не «происходит» просто так. Есть возможность решать самому. Врать. Говорить правду. Быть придурком. Или нет.

Стив хлопает в ладоши и говорит:

– Ну и отлично! Я отвезу тебя в больницу, а потом в школу, хорошо? Мы обсудим с директором то, что ты пропустишь этот год. Больше никакого вранья, хорошо? Марифранс? Сэмюэль?

Я киваю. Потом говорю:

– Я подожду снаружи, Стив.

Ломка голоса прошла. Я чувствую, как звук произнесенных мною слов отдается внутри. Глубоко. Спокойно.

И он зеленый.

Темно-зеленый.

ГЕНРИ

Стекло дымчато-серое. Бесконечное. И вглубь, и ввысь – куда хватает глаз, и вправо, и влево, и надо мной нет ему ни конца ни края.

Я не помню, что случилось за секунду до этого. Не могу вспомнить, открыл ли глаза или проснулся. Под собой я ощущаю колышущуюся черную бездну. Будто меня вытолкнуло с глубины на поверхность и прижало теперь к стеклу – откуда оно взялось, я не знаю. Что из себя представляет – тоже.

У него нет ощутимой поверхности, и тем не менее оно натянуто надо мной так плотно и так близко, словно пленка. Я прямо под ней, она давит, как крышка гроба. Ужасно хочется пить. Не хватает воздуха!

Я дышу, я понимаю это, осознаю. Воздух входит в меня и снова выходит, но его недостает. Постоянно недостает.

А потом я вижу их!

По ту сторону стекла.

Тени.

Они превращаются в женщин и мужчин в голубых или фиолетовых штанах и рубашках, они заняты чем-то непонятным.

– Эй, привет! Дайте пить, пожалуйста!

Никто не слышит меня.

– Эй! – кричу я. – Я тут! Пожалуйста.

Они на меня ни разу даже не взглянули.

Какой-то постоянно меняющийся ландшафт из людей и теней. На какие-то тревожные краткие мгновения картинка становится более четкой, и я вижу люминесцентные трубки, стены, какие-то приборы. Ни намека на ясный дневной свет, ни намека на темноту декабрьской ночи.

Кто-то двигает мои руки и ноги. По крайней мере, мне так кажется, что это мои руки и ноги. Я вижу собственную руку, узнаю ее по разноцветному браслетику на запястье, по нему и узнаю. Пытаюсь пошевелить указательным пальцем.

Не удается. Я не чувствую своего тела. Будто я весь лишь из воды и тьмы, а где-то сверху плывут по кругу мои мысли.

И все же я чувствую воздух. Электрический запах приборов, дым в волосах женщин и мужчин. Я могу ощутить потрескивание мыслей. Мне кажется, будто я немой остров, вокруг которого – море чужих мыслей.

Чужие мысли, они доносятся до меня, как чье-то бормотание. Они исходят от людей, склонившихся надо мной.

Не понимаю, зачем это все, бессмыслица какая-то…

Сегодня вечером я мог бы просто остаться здесь.

И сегодня она не смотрит на меня, я этого просто не выдержу.

А если вместо овощей сделать просто салат? Да, салат, в нем мало калорий, или все-таки шоколад?

Я слишком много работаю, нужно завязывать.

Резкая боль вдруг пронзает меня изнутри, все тело, задевает сердце, сжигает меня, сжигает, сжигает.

Мне хочется кричать от боли. Не чувствую тела, нет чувств – и все же это рвется и рвется, и сквозь стекло не пробиться.

Это сон, точно, сон, и скоро я проснусь.

Проснуться. Нужно просто проснуться.

И тут до меня вдруг доносится знакомый аромат. Пахнет теплым летним вечером на бретонском побережье. Жасмин, галеты, соль, карамель.

Любимая!

На мгновение боль стихает.

Сейчас я проснусь, и Эдди будет рядом.

Любимая. Эдди, Эдди, Эдди.

Во мне такая любовь, и ей вдогонку – невыносимая тоска, переходящая в глубокую печаль утраты и ужасное чувство стыда.

Когда-то я был с ней.

Когда-то я был в самом начале жизни.

Когда-то я был бессмертным.

Теперь я мертв или почти мертв.

Я не сплю.

О нет. Не сплю. Я почти умер, вот что со мной!

Вот она, действительность.

Действительность ли?

Страх потрескивает.

Усталость гудит, как ленивый шмель.

Тревога мигает, как люминесцентная трубка.

Что это?

Где я?

В кровати? Она стоит где-то в том мире, из которого я мало-помалу исчезаю, лишенный рук, ног, тела, голоса. Люди по ту сторону стекла не обращают на меня внимания, даже когда я кричу. Ничего бы не изменилось, если б я стал невидимкой.

Как я попал сюда?

Вдруг передо мной встает воспоминание. Как распахивается мощная дверь и открывает мне путь, по которому я уже прошел…

– Я люблю тебя, – говорит Эдди. – Я люблю тебя, мне нужен только ты, сейчас и навеки, в этой жизни и во всех последующих.

– А я тебя нет, – отвечаю я.

Я разрушил наши отношения. Я.

Эдди, ее взгляд словно подернулся инеем.

Меня затягивает черная тишина внизу. Она хочет забрать меня.

– Нет! – кричу я. – Нет!

Я не насытился этой женщиной, совсем нет! Я должен сказать ей. Что солгал тогда, должен!

Сердце бьется все болезненнее. Это единственное, что еще движется во мне, когда я начинаю плакать злыми слезами от страха и ужасного ощущения, будто я навсегда заперт в кошмарном сне, лишенный тела и корчащийся от боли.

– Я тут! – кричу я, напрягаясь изо всех сил. Кто-то же должен меня услышать! – Пожалуйста! Я тут!

Никто не идет.

Я плачу, но мне в глаза никто не смотрит, эти слезы не текут, я молю о помощи, но меня никто не слышит.

И тут я вспоминаю девочку. Ту, что хотела умереть.

Я чувствую ее. Она тут.

Совсем рядом. Совсем рядом!

Она там, за стеклом, и все же в глубине, подо мной. Она борется, но все больше слабеет.

Я плохо искал ее.

Она все еще там, в море.

Потерялась среди времен и снов.

Где эта девочка?

Где я?

ЭДДИ

Комната находится на том же этаже, но в другом крыле. Комната для гостей, или семейная комната, как ее тут принято называть, выглядит по-спартански, такой обычно представляют себе монастырскую келью. Узкая кровать, тумбочка. Письменный стол, стул, два кресла с журнальным столиком между ними. Однако вид из окна немного компенсирует эту скудность: я любуюсь городскими крышами в лучах закатного солнца. Оно окрашивает в огненные краски серые облака над Лондоном.

Я вижу мигающие огни набирающего высоту самолета.

Возможно, там Уайлдер.

Когда три часа назад он прощался со мной перед тем, как выехать в направлении Хитроу, он сказал мне: «Я понимаю тебя. Я поступил бы так же. Так же. Проблема в том, что я не ты. А мужчина, который хочет тебя, хочет жить с тобой. И который не может делить тебя, Эдвинна Томлин. Не важно с кем, ни с парнем в коме, ни с кем-либо другим».

Так он выдвинул мне ультиматум.

Я на его месте поступила бы так же, если быть честной, ровно так же.

Понимание – да.

Самоотречение? Только если он номер первый. Не второй.

Уайлдер сказал: «Когда я вернусь, прошу тебя сообщить мне, свободно ли твое сердце для меня».

Достаю бутылку виски «Талискер» из чемодана, с которым приехала в Веллингтонскую больницу. В крошечной ванной комнате имеется упакованный в пленку пластиковый стаканчик. Я снимаю обертку и наливаю виски в прозрачный пластик.

Уайлдер протянул ко мне руки, чтобы обнять и сказать: «Эдди, прости. С ультиматумом глупо получилось. Просто забудь о нем, хорошо?»

Я ответила Уайлдеру, что не нуждаюсь в ультиматумах.

«Мое сердце не свободно, – ответила я и, еще не закончив, хотела молить его: – Останься! Останься, несмотря ни на что!» Но я уже зашла слишком далеко и оказалась неспособной не гнать лошадей, подумать, задержать Уайлдера и все вернуть.

Что еще я могла сделать, как не отпустить его?

Уайлдер заслужил быть единственным любимым мужчиной.

Я пью. Из зеркала на меня смотрит измотанная женщина. Я впервые замечаю, что постарела. Морщины. Цвет кожи. В глазах нет блеска. Я потерялась между Генри и Уайлдером, между прежней и нынешней жизнью.

Услышав мой ответ, Уайлдер поцеловал меня, и мне показалось, что поцелуй этот был горьким, испуганным, потерянным.

У него светлые волосы на голове, на груди – темные, почти черные, внизу живота – светло-коричневые. Нагой он выглядит совершенно иначе, чем Генри. Он совершенно другой. Всегда здесь и никогда в прошлом или будущем. Он не злопамятный. Ему нетрудно произнести: «Я люблю тебя».

Или: «Как хочешь. Как хочешь. Значит, мы подошли к концу нашей истории?»

Я киваю. Его глаза блестят, когда он резко отворачивается.

Еще один глоток, и большой.

Я некрасива. При неправильном освещении я выгляжу как уставший черт, а при правильном – как более или менее смазливый ирландский юноша.

Уайлдер любил эту некрасивую женщину.

Я должна была отпустить его, пока у меня есть какие-то чувства к Генри. Так честно. Я не могу сохранить его теплое отношение ко мне!

– Удачи тебе, моя девочка. Постарайся вернуть его.

То, что Уайлдер назвал меня своей девочкой, тронуло меня. То, что он нашел доброе слово для Генри, своего соперника, который одержал над ним верх без всякой борьбы, будучи в коме.

Мне жаль, что я открыла Уайлдеру лишь часть своей правды.

Потом я достаю свечи из чемодана, зажигаю их и гашу яркий верхний свет.

Подхожу к окну. Огонь над Лондоном уже потух, и мир готовится к ночи.

В фильмах, думаю я, в фильмах или романах Уайлдер выглядел бы мужчиной, который жертвует собой ради возлюбленной, он так ее любит, что даже мирится с тем, что она заботится о человеке в коме, которого когда-то сильно любила. И вот уже сердца всех читательниц принадлежат ему.

Но правда не такова. Я теперь понимаю, почему издаю фантастику и антиутопии, а не любовные романы. Ведь в принципе любить – значит постоянно мучиться от отчаяния, ощущать неуверенность, перемены. Любовь меняется с нами. Не знаю, могла ли я лет в двадцать пять любить так же, как сейчас. Кто и правда хочет писать о любви, должен бы каждый год писать по роману, изображая одну и ту же пару. И рассказывать о том, как меняется их любовь, какие препятствия им готовит жизнь, в какой цвет окрашивается их привязанность, когда тьма сгущается.

Я пью «Талискер», оно пахнет карамелью, и землей, и эфиром. Как себя чувствуют все те, чьи возлюбленные в коме? Остаются ли они им «верны» в самом простом смысле? Тоскуют ли они по ласке, прикосновениям, смеху, тем совместным моментам, которые делают жизнь особенно прекрасной и сладкой? Или они постепенно умирают с ними вместе, потому что больше не осмеливаются жить? Отрекаются ли они полностью от своей жизни и посвящают ли себя уходу за больным и горю или все же приберегают частичку сил для себя?

Я допиваю виски. Оно обжигает горло.

Потом я расчесываю волосы, иду в часовню, собираюсь с силами и иду к своему мужу, который не знает, что он мой муж.

– Как дела у Мэдди? – спрашиваю я доктора Фосса, который стоит на приподнятой кафедре в центре отделения интенсивной терапии и смотрит через плечо одного из врачей, сидящих за монитором.

Он смотрит на меня и поджимает губы.

– Боюсь, поводов для оптимизма нет, – отвечает он тихо и смотрит мимо меня, будто переживая, что за мной стоит Сэмюэль. – У нее до сих пор сильный жар, но мы не можем локализировать очаг воспаления. Одна почка отказала, у нее воспаление легких. Дела плохи.

Только не девочка, пожалуйста, прошу я про себя. Пожалуйста, только не эта девочка. Теперь они лежат рядом в отделении интенсивной терапии, в палатах С7 и С6, Генри и Мэдди.

– А Генри?

– Без изменений, миссис Томлин. Тело мы, кажется, стабилизировали, но он не подает признаков сознания.

Он еще раз испытующе смотрит на меня – боюсь, доктор Фосс почувствовал запах виски.

Я подхожу к их кроватям. Они поместили Мэдди и Генри рядом, чтобы Сэм мог находиться с ними. Еще они разрешили Сэму ночевать в больнице, ему досталась самая маленькая гостевая комната. Страховая компания не знает об этом, потому что для тех, у кого нет родственников, бюджет на размещение посетителей не предусмотрен. Доктор Сол закрывает глаза на правила ради Сэма и Мэдди. Я даже полюбила его за это, всего на секунду, полюбила за такую доброту.

– Только не держите меня теперь за хорошего человека, миссис Томлин. Терпеть не могу хороших людей.

– Не беспокойтесь, такого одолжения я вам не сделаю.

Он коротко улыбнулся, и я ловлю себя на том же; боюсь, однажды мы все-таки проникнемся друг к другу симпатией.

В отличие от Генри опекуном Мэдди является государство. И оно не сидит по полдня у ее кровати и не пытается приободрить ее, как Сэм. Оно не дарит ей свет, красоту и пироги, как Сэм.

Мэдди кажется маленькой и уязвимой. Ее кровать поместили в прозрачный защитный бокс. Фильтр очищает поступающий к ней воздух. Я почитала кое-что о сепсисе. Это одно из самых распространенных и смертельных заболеваний, это чертово заражение крови.

Я смотрю на нее сверху вниз, на ее измученное личико, на трубки у нее во рту, распластанное изящное тело. Никто не знает, почему она вдруг так тяжело заболела. Никого не оставляет равнодушным ее одинокая борьба за свою жизнь. Ее маленькое тельце скрючивается все больше, сейчас она похожа на букву «С», голова и икры запрокинуты назад. Нет картины более щемящей и болезненной, чем Сэм в защитном комбинезоне, с повязкой на лице и в одноразовых перчатках, сидящий у ног Мэдди. Он тихо читает ей что-то, или рассказывает, или просто держит за руку. Часами он держит ее маленькую ручку.

Я поворачиваюсь к Генри и не могу сдержать испуганного вздоха: он открыл глаза!

– Генри, – шепчу я, – Генри.

Больше выдавить из себя не получается, мне вдруг хочется смеяться. Но скоро это желание пропадает. Он смотрит на меня и не видит, у него остекленевший, безжизненный взгляд.

– Доктор Фосс! – хочу я позвать, но из груди вырывается лишь хрип. – Доктор Фосс!

Я невольно проверяю у Генри пульс. Пульс есть, и он теплый, не холодный.

Ко мне подходит доктор Сол. Он достает фонарик и светит им в глаза Генри, от одного вида мне становится неприятно, но он уже выпрямляется и говорит:

– Зрачки не реагируют. Он нас не видит.

– Но он же открыл глаза.

Я опускаюсь на колени у изголовья кровати.

Я так долго не видела его лицо, а теперь – теперь он не видит меня. Невыносимое чувство.

– Посмотри на меня! – прошу я. – Я рядом. Я не уйду. И ты не уходи. Генри, сердце мое, мой любимый.

– Он вас не слышит.

– Откуда вам знать?

Доктор Сол делает знак Фоссу. Они так ко всему этому привыкли, такая проза жизни.

– Примерно каждые двадцать секунд спонтанные колебания переключают активность слуховой области коры головного мозга с внешних раздражителей на внутренние, – объясняет он.

– Что это значит?

– Что мы пытаемся не пропустить тот момент, когда мистер Скиннер придет в сознание. Мы постоянно следим за ним. Если бы он хотел нас услышать, увидеть или вступить с нами в контакт, мы почти наверняка этого не пропустили бы.

– Звучит не очень убедительно.

Сол вздыхает. Оба врача склоняются над Генри, говорят с ним, прикасаются к нему, смотрят друг на друга. Я ненавижу эти незначительные покачивания головой, как они смотрят друг на друга и все больше пытаются от меня отстраниться.

Но я все вижу. Все понимаю. Доктор Фосс и доктор Сол начинают опускать руки.

Я вызываю в памяти тот момент, когда мы с Генри сидели за столом в моей кухне друг напротив друга. Он никогда не надевал обувь у меня, всегда сидел на одном и том же стуле, поставив босые ноги на деревянный пол. Прошли годы, а я до сих пор терпеть не могу, когда кто-то другой усаживается на «его» стул. Порой я сажусь напротив этого места и смотрю на пустой стул, минутами.

– Генри, – говорю я и беру его за руки, за его прекрасные руки, которые были такими нежными и теплыми. Я чувствую, как сейчас они напряжены, и начинаю массировать пальцы, двигать их, как мне показывала физиотерапевт, чтобы расслабить сухожилия и связки.

Доктор Сол и доктор Фосс идут осматривать других пациентов. Циник и его спутник-джентльмен.

Сегодня у меня не получается выполнить привычные ритуалы. Я делаю вдох, хочу, как обычно, сказать Генри, кто он, почему он здесь, почему я рядом. Но все кажется мне таким нелепым. Поэтому я рассказываю ему, что заботит меня на самом деле, прямо сейчас.

– Генри, у Мэдлин дела идут не очень хорошо. Я боюсь за нее, и за Сэма, и за тебя, и за себя. У них тут правило: нужно говорить спокойно и с оптимизмом, но вот ты открыл глаза, но ничего не видишь. Или видишь? Что, если бы ты немного сжал мою руку, всего чуть-чуть? Обоим врачам-идиотам не обязательно об этом знать. Можешь спокойно и дальше морочить им головы, честно.

Его рука не шевелится.

– Можешь моргнуть. Один раз – это да. Два раза – нет.

Не моргает.

Мне вспоминается наш первый поцелуй. К тому моменту мы провели две ночи вместе, первую молча, вторую тоже, но тогда говорили наши руки, наши взгляды. Я никогда не забуду прикосновения наших рук, как они танцевали друг с другом, как они ложились ладонь в ладонь. Ни с одним мужчиной прежде секс не был таким интимным, как с Генри в ту ночь, когда мы лежали на моей кровати и наши руки ласкали друг друга.

Все грядущее было сокрыто в этих движениях. Все ласки, которые должны были последовать за той ночью, – о них наши пальцы условились уже тогда. Страсть, нежность. Соблазн, возбуждение, наслаждение.

На третью ночь мы поцеловались. Мы бежали по городу в ночи, когда завершился будний лондонский день, освободив место на улицах для дворников, когда во всех барах, где еще недавно танцевали судьба, желание и алкогольное веселье, были убраны стулья, а с ними и последние шансы на счастье.

В ту ночь мы перешли по пешеходному мосту Золотого Юбилея к парому у набережной Виктории. Я прислонилась к перилам, спиной к воде.

– Никогда не поворачивайся спиной к морю, – сказал сразу Генри, и голос его прозвучал глубоко и спокойно. Он встал передо мной и положил руки на перила справа и слева от меня. Я чувствовала тепло его тела, как он ко мне приближался и наконец прижался вплотную.

– Я и не поворачиваюсь к морю спиной. Я вижу его в твоих глазах, – сказала я.

Тогда он и поцеловал меня. Поцеловал так крепко и искренне, будто этот поцелуй должен был открыть нам новый мир. Наши тела воплощали в жизнь то, о чем договорились руки, они отвечали на вопросы, которые задавали пальцы.

А сейчас я прижимаю его безответную руку к своей щеке, ко лбу. Смотрю в глаза, где его уже нет, в эти пустые окна, пустые окна.

Я не буду плакать. Я не плачу.

И у меня действительно получается.

Приближается ночь. В это время суток все кровати в этом лагере дрейфующих помещаются в свой световой конус. Вокруг нас блуждают души, которые хотят постепенно освободиться от бремени тел. Крошечные искры, высвобождающиеся и летящие ввысь.

Я смотрю на Генри и тихонько рассказываю ему о том, как это было, когда мы встретились. Я рассказываю ему все, о каждом прожитом дне.

А потом еще о днях, проведенных с отцом. О днях, когда папа пел для меня, и о тех, когда мы сбегали на лужайку, где трава доходила ему до груди, а меня скрывала с головой. А когда шел дождь, он пел, а я танцевала и он говорил: «Ты неуязвима, моя девочка, ибо душу нельзя убить». И хотя я не понимала, что значат его слова, но точно чувствовала их.

Каждый день поднимайся на одну ступень, Эдвинна, каждый день делай по шагу, тогда ты преодолеешь этот долгий путь.

Я представляю себя маяком, на чей свет из слов, воспоминаний и песенок может двигаться Генри, выбираясь из той тьмы между мирами.

День 43-й

ГЕНРИ

Я все еще держусь у стекла, теряя силы с каждой секундой, а подо мной колышется влажная бездна, из которой я выбрался на поверхность. В ее волнующейся, рокочущей, бурлящей пучине прячется смерть, да, но она дальше, чем я думал.

Я чувствую, как стучит мое сердце. Будто что-то заставляет его стучать.

И что-то изменилось. Кажется, словно все мои нервные окончания вытянулись, подобно щупальцам медузы, и я ощупываю ими стекло с той стороны.

Там все не так, как обычно.

И как обычно? Как вчера? Как год назад?

Нет больше изумрудных мерцающих лампочек, раздражающих звуков и электрических запахов измерительных приборов. Нет больше теней, чьи мысли об ужине или диете разбивались об остров моего одиночества, нет теней, которые отсчитывали капли и бормотали медицинские термины. Но все же что-то другое присутствует, оно движется, как воздух над пламенем.

Это мысли! Но в них нет смысла, они принадлежат…

…дрейфующим.

Откуда это слово?

Тонкие ниточки моих невидимых органов чувств исследуют пространство, и кажется, будто я впервые ощущаю размеры помещения, где нахожусь. Оно большое, больше обычной комнаты.

И раздается в этом зале вздох, и снова, и снова, будто кто-то отпускает вещи, предметы, и людей, и время.

И жизнь.

Мне невольно приходит на ум дверь, дверь на острове.

Доброе лицо женщины, которая обнимает под водой девочку.

Потом я слышу плач ребенка.

Плач девочки на скале.

Мэдлин.

Так ее зовут? Откуда я знаю ее имя?

И еще: каштаны падают с невидимого дерева на землю прямо у моих ног.

Скотт хочет заниматься психологией, точнее – психозами.

Кто такой этот Скотт?

Мадам Люпьон слегка коси́т, и у нее полная кухня написанных от руки кулинарных книг и имеется даже рецепт яблочного тарта Татен, который пекут «наизнанку», с карамелью и в специальной сковороде с низкими бортиками.

Я понятия не имею, кто такая мадам Люпьон, но подобная сковородка для яблочного пирога была у моего деда Мало.

Тут были Грег с Моникой и Ибрагим, он сделал себе татуировку и идет в «Эмнести интернешнл» в качестве адвоката по правам человека, так он сказал.

Кажется, будто я листаю книгу и не знаю, что сам ее написал.

А потом я замечаю, что изменилось по ту сторону стекла: свет стал другим. Спокойнее, слабее. Моя грудь превращается в камень, в котором с болью колотится каменное сердце.

Я один. Я совершенно один! Паника. Хочу закричать, хочу…

– Спокойно, – говорит женский голос, – спокойно, мистер Скиннер. Все хорошо, все хорошо, сестра Марион рядом. Ш-ш-ш, все хорошо. Звезды дышат, и вы тоже, все хорошо. Вы здесь в безопасности.

Сестра Марион?

Женщину, которой принадлежит этот хриплый голос и которая кажется мне смутно знакомой, я видеть не могу, но чувствую ее запах, она пахнет сигаретами. Это хороший аромат, кажется, будто вернулся домой.

Некоторое время спустя мое сердце бьется уже спокойнее, не трепещет в панике, будто птичка в сетях, не так отчаянно молит о том, чтобы его услышали.

– Привет, Генри Скиннер, – тихо произносит голос сестры Марион.

– Привет, – отвечаю я.

Слышит ли она меня?

– Мистер Скиннер, каждую ночь я изучаю архитектуру вашего сна. Я уверена, что сейчас вы бодрствуете, но не можете это выразить.

Да! Да!

Нежная прохлада растекается по венам, и черная глубокая боль стихает, меньше жжет, всего лишь как маленькая свечка.

– Сейчас половина четвертого утра, – объясняет хриплый голос сестры Марион, и запах табака напоминает мои детские ночи у камина. В нашей деревушке у моря долго не было отопления, кроме дровяного, печной запах выветривался лишь с первым летним ветерком.

А потом она обращается еще к кому-то:

– Мэдлин, дорогая.

Мэдди, думаю я, ты тут?

Все тихо. Границы моего мира: зал нереального. Потолок этой комнаты. Это мое тело без границ.

Я дрейфую куда-то прочь.

Лечу под фиолетовым небом. Подо мной – море. Надо мной – стекло.

Застекленная зона.

Я все лечу и лечу, дни напролет, бесконечно долго, я чувствую, как из меня высекаются искры, как я начинаю растворяться и распадаться в бесконечном пространстве, и…

– Доброе утро, мистер Скиннер.

Я вздрагиваю, небо схлопывается и исчезает.

Доброе утро? Доброе утро, мистер Скиннер?

Эти слова гудят у меня в голове. За стеклом, есть там кто-нибудь, кто слышит меня?

– Мистер Скиннер, я ваш лечащий врач. Меня зовут доктор Джон Сол. Я нейрохирург. Провел вам несколько операций, у вас был ушиб головного мозга. Разрыв селезенки. Перелом правой руки, коленного сустава, а также пяти ребер.

Что?

– Вы Генри М. Скиннер. Уже сорок три дня вы находитесь в Веллингтонской больнице в Лондоне. Лондон – столица Англии. Англия – часть Европы, хотя не все британцы так считают. Европа – часть планеты Земля. На дворе две тысячи пятнадцатый год, сейчас конец июня, почти семь часов утра. В городе полно туристов. Большая часть оттуда, где мы проводим отпуска. Ужас.

– Что случилось? – спрашиваю снова.

Но он продолжает говорить, не отвечая на мой вопрос.

– Вы в коме, мистер Скиннер, уже двадцать девять дней, с тех пор, как у вас остановилось сердце и вы пережили несколько минут клинической смерти. За это время у вас было два воспаления легких и начальная стадия тромбоза.

Я был мертв?

И вдруг я все понимаю.

Отец. Море. Остров. Дверь. Я умер и на пути к смерти попал… как мой отец называл это место?

«Между».

– Если вы меня слышите, но пока не можете ответить, я прошу вас дать мне какой-то другой знак. Я первым пожму вам руку и буду очень признателен, если вы на это ответите.

– Но я же здесь!

Он не отвечает.

Нет, нет, нет, нет! Он тоже не слышит меня!

И я не чувствую его руку. В отчаянии я пытаюсь разобраться в своем бесчувственном теле, но не могу найти руку, не чувствую рукопожатия. Я изо всех сил пытаюсь представить себе кулак.

– Так, хорошо. Жать руки – это не ваше, и раньше тоже не получалось.

Что это значит «раньше»? Как часто он жал мне руку?

Он же сказал, Генри. Двадцать девятое утро.

Но почему я в Лондоне? Этого не может быть. Я жил в Париже, со своим сыном. Я женился, на Эдди. И мы жили… жили… где же мы жили?

Нет, ничего этого не было.

Или было?

Кома. Я в коме. Так сказал доктор Сол.

На меня накатывает страх. Он как морская вода, которая наполняет глубокую, затхлую тюремную камеру. Тишина где-то внизу тянет меня, а я пытаюсь удержаться у стекла, не заснуть, не отпустить его. Я больше туда, вниз, не хочу. Стекло затемняется, словно кто-то опускает жалюзи.

И тут я узнаю лицо. Чьи-то губы, которые двигаются.

– Мистер Генри, я произношу ваше имя так часто, как назойливый сотрудник кол-центра, чтобы проверить, в состоянии ли вы слышать меня.

Да, черт возьми! Я тут! Тут! Пожалуйста, вытащите меня отсюда, разбудите меня, черт побери, разбудите! Сделайте что-нибудь, пожалуйста! Я тут!

– Вас зовут Генри Мало Скиннер, Мало – это имя вашего деда, он был бретонцем. Вы родились в Бретани, в северо-западной ее части, выросли на берегу Ируаза.

Да знаю я! Боже мой, я знаю, где родился!

Но ему нет никакого дела. Он не слышит меня. Снова и снова он повторяет, что я в коме, а я хочу сказать ему, что все совершенно иначе.

Я тут.

Я же тут!

Он говорит о какой-то бумаге, которая делает Эдвинну Томлин моим опекуном.

Эдди! Но где же она?

Я должен пожать руку врачу, поднять руку, расширить ноздри, моргнуть, сглотнуть.

Ничего не выходит.

Он говорит, что слегка ущипнул меня, но я ничего не чувствую.

Он утверждает, что делает это неохотно, но так положено. Не понимаю, что он имеет в виду. Он извиняется еще раз, объясняет: «Пардон. Немного закровоточило. Некоторые тесты со стороны выглядят ужасно!

Может, я парализован?!

Когда-нибудь это пройдет, и доктор Сол объясняет: «Я прихожу к вам десять раз в день и каждые четыре часа ночью. Вы уже трижды проходили сканирование, которое не зафиксировало никаких признаков сознания».

Козел! Купи себе прибор, который будет работать.

– Мистер Скиннер, вы все же ближе к нам, чем к нашему неизвестному другу, смерти. Идите к нам. Мы тут. С нами вы будете в безопасности.

Смерть не мой друг, хочу я сказать. Это вообще женщина, ты что, не знаешь?

Смерть – женщина!

Я чувствую, как доктор Сол задумчиво смотрит на меня сверху вниз, как будто уловил что-то, исходящее от меня, может быть ярость. Нужно разозлиться еще сильнее.

Я ощущаю его присутствие, представляю его огромным рассеченным утесом в период прибоя, хоть и уставшим с ходом тысячелетий, изъеденным солью и ветром, но все еще прямым. И очень-очень одиноким.

Одинокий доктор Сол произносит еще раз:

– Вы тут в безопасности, мистер Скиннер.

Я не чувствую себя в безопасности. Я чувствую себя закатанным в асфальт посреди пустынной улицы, заключенным в камень до самых губ.

Доктор Сол уходит.

Я пытаюсь прислушаться к миру по ту сторону стекла, проникнуть туда своими щупальцами. Там есть еще кто-то, я чувствую присутствие этого человека, спокойного, большого и внимательного. Он где-то вне поля моего зрения.

Это доктор Сол?

Сестра Марион с прохладными пальцами, наносящими мазь?

Что наблюдает за мной?

Я продолжаю искать, ищу девочку и нахожу ее неподалеку, совсем рядом со мной.

Она в ужасном состоянии. Но она больше не хочет умирать. Она борется. Кажется, она отчаянно тянется в направлении жизни, но что-то держит ее железной хваткой. Она больше не хочет умирать!

Ласкаясь, со всех сторон подходит темнота, одеяло свободы хочет накрыть меня и унести прочь отсюда, оно мягкое, и я уже предвкушаю сладкий сон, который оно подарит мне. Но я сопротивляюсь. Нет! Я хочу открыть глаза, широко, хочу сжать руку доктору Солу, и крепко. Я хочу ему сказать, что ему нельзя уходить. Что я уже был у стекла, и не раз, но на короткое время, и что я хочу проснуться, пожалуйста! Я хочу ему сказать, что он должен помочь девочке, малышка не справится одна. Но кажется, будто кто-то просто выключает свет и…

Ночь 43-я

ГЕНРИ

В следующий раз, когда я добираюсь до стекла, воздух кажется другим, свежее, прохладнее, как грунтовые воды, и черная густая вуаль окутывает комнату. Я чувствую глубокую ночь. Она не похожа на день.

Рядом со мной утес, который называет себя доктором Солом, он бормочет: «Два часа ночи». Он ищет меня.

Руки, глаза, давление, пульс, ультразвук, он продолжает искать.

И не находит меня.

Он рассказывает мне, что они хотели бы проверить меня в моем «присутствии» на синдром Гийена-Барре, кратковременный паралич, и на полиневропатию, еще одно заболевание, в результате которого человек не может двигаться. Но дело не в моем теле. Это не оно отказывается двигаться.

Это все мой мозг.

– Ваш сын говорит, что мозг – это храм мыслей. Мне нравится Сэмюэль, в нем есть масштаб, до которого большинство не дорастает даже и в сто лет.

Мой сын! Он тут? Как он выглядит? Что делает? Как у него дела?

Доктор Сол не рассказывает мне об этом.

У меня закралось подозрение, что этот врач никогда не уходит из больницы, нашел себе комнатку в каком-то заброшенном коридоре и поставил туда койку.

Световые уколы фонариком прямо в зрачки, чувствую дыхание доктора Сола. Он пахнет свежестью и теплом, от него самого тоже веет теплом. Я завидую ему, завидую тому, что он может просто встать и уйти. Я вижу его, словно в перевернутую подзорную трубу, метрах в ста надо мной, лицо размером с канцелярскую кнопку.

Я кричу.

– Где Эдди? – кричу я ему. – Что с Мэдлин?

– Мы должны работать, не задумываясь о вине, Скиннер. Мы, врачи. Не должны обижаться на свои ошибки. К черту их. Чем старше я становлюсь, тем больше ошибок вижу. Здесь, в отделении, или на кладбище. Ни один мозговед не безгрешен. Скиннер, вы тут? Вы меня слышите?

Да. Но почему этот идиот не слышит меня?

Далекое лицо доктора Сола исчезает. Мир за стеклом движется. Начинает превращаться в водоворот. В тающую дымку.

В этом дыму я вижу лицо своего отца, он сидит на кровати поодаль, узнаю его свитер, джинсы, босые ноги.

Я умираю?

Он мотает головой.

– Я просто жду, – говорит он.

Те, кто нас любит, всегда нас ждут.

– Генри, – говорит отец. – Ты знал, что это я тебя отпустил, а не ты меня?

Я ему не верю.

Кома – значит быть погребенным заживо, и никто не знает, что я тут, тут, ТУТ!

Что, если они никогда не услышат меня?

Если решат, что я умер, и похоронят меня заживо?

Не могу так больше. Не хочу. Не хочу.

День 44-й

ГЕНРИ

Чья-то рука гладит меня. Потом что-то вылетает из комнаты. Нечто быстрое и легкое, как пена, мечется какое-то время по палате между коек и приборов. То и дело натыкается на окна, теряя терпение, как ночной мотылек, желающий вырваться на волю.

Чуть позже становится неспокойно, приходят какие-то люди, врачи, санитары, они толпятся у кровати, которая уже покинута. Я мог бы им сказать: вы опоздали. Осталась одна оболочка, а зерна нет.

Я чувствую запах табака, подходит сестра Марион, она говорит остальным: «Он только что пронесся мимо меня в коридоре». Никто не слушает ее, хотя она права. И вот она одна тихо выходит в коридор, потому что у кровати умершего никому не нужна, а чуть позже до меня доносится настоящий воздух. Марион открыла окно, и то, что отчаянно пыталось вырваться из зала и при этом легко коснулось меня, с облегчением улетает. Я наслаждаюсь неожиданными ароматами. Этот воздух словно проболтался всю ночь по улицам Лондона и вот теперь донес до меня сам город. Запах пива и эхо громкой музыки, человеческие запахи из поездов метро, запахи корицы, соли, грязновато-коричневой воды Темзы.

Когда из зала вывозят мертвое тело, вокруг него еще танцуют отдельные искорки.

Все это я вижу. Но никогда не смогу рассказать.

У меня было время хорошенько подумать. Никогда у меня не было столько времени, ведь сейчас я только из мыслей и состою. Мысли и жажда.

Возможно, я никогда не окажусь по ту сторону стекла. Ни сегодня, ни завтра, просто не вернусь. Я заживо погребен в себе самом. Приговорен вечно оставаться где-то между. Где-то в застеколье, как я называю эту область совсем близко от действительности. Где меня снова и снова прибивает к тем берегам и решающим развилкам моей жизни, на которых я принял неверное решение или повел себя малодушно. Где что-то дает мне шанс пережить то, что могло бы произойти, поступи я иначе. Сделай я другой выбор: уйти или остаться, поцеловать или сбежать, сказать «да» вместо «нет».

И все же я искал и искал правильный вариант своей жизни, но так и не нашел его. Ни один не был идеальным. Ни один, и не важно, делал я что-то или не делал.

А там, снаружи, где я час от часу все отчетливее вижу и слышу реальных людей – хоть они меня и не слышат, – там я замечаю второй мир. Кажется, будто он мерцает, как отблеск в воздушном зеркале или в дымке над водой. Никто, вероятно даже сестра Марион, не чувствует этот мир, хотя ночная сестра кажется наиболее восприимчивой. Я всегда отчетливее всего слышал ее мысли. Марион называет мертвых «иными».

И это очень верное название; я иногда называю их «зрителями».

Как мой отец, который ждет меня где-то там и которого я, лишь теперь, полумертвый, могу видеть. Он смотрит на меня. Так он, вероятно, сидел десятки лет и прежде, почти незаметно для меня.

Почти – значит, что в драгоценные секунды я все же ощущал его рядом. Только я этого не хотел. Не позволял приободрить себя. Не верил, что он иногда заимствовал мое тело, на доли секунды, чтобы еще раз пробежаться, вдохнуть свежий воздух, чтобы почувствовать прикосновение нежной руки к щеке.

Зрители повсюду. Прежде всего те, которые еще не завершили свои дела с живыми. Порой они показываются в чем-то блестящем. В сияющих бликах на море или мерцающем хроме проезжающей мимо машины, в отраженном свете горящих фар проносящихся мимо поездов метро.

Но яснее всего они являются перед сном. И в снах, в тех неясных, спутанных и переменчивых видениях, в этих снах мы и замечаем их. Мы думаем, это фантазии, но в действительности это они – иные.

Я спрашиваю себя, нужно ли умереть, чтобы попасть в сны живых. Или это достижимо и для почти мертвых?

Я чувствую, что у кровати Мэдлин все чаще появляются четверо иных, они стоят и наблюдают. Они ходят по залу, прислушиваются к чужим разговорам, искрам, дыханию, новостям из мира. Порой они исчезают, будто хотят немного подышать лондонским воздухом, и я представляю себе, как они сидят на задних местах в автобусах и поездах метро, там, где обычно не садятся люди, и никто не знает, почему они сторонятся этих мест.

Мне нужно научиться понимать это «между».

Между. Bar-khord.

Между всем и ничем.

Однажды я делал репортаж-портрет о столетнем персидском учителе, который до начала семидесятых годов обучал принцев в Иране тому, как быть королями и вести себя по-королевски.

Я до сих пор слышу его насмешливый стариковский голос, доносящийся из сумрака моих постоянно меняющихся воспоминаний, его грамотный оксфордский английский.

Я спросил его очень осторожно, словно протягивая руку к кобре, где, по его мнению, сталкиваются королевские культуры англичан и арабов.

– The clash, – выразился я тогда, – the culture clash, столкновение культур.

Он надолго задумался. Я смотрел на его интеллигентное лицо, он сидел в полутьме, во дворе своего дома в Старом городе Тегерана.

А потом ответил мне:

– Английский язык, как все западные языки христианских стран, описывает соприкосновение противоположностей как нечто насильственное. Столкновение, внедрение, даже нападение – нечто враждебное, агрессивное. Это, несомненно, хорошо служит цели усилить предрассудки и страхи. Ведь нет ничего прекраснее черно-белого мышления, не так ли?

Он пригубил мятного чая и медленно выставил стакан на жаркий послеполуденный солнечный свет. В уютном тенистом дворике яркое лазурное свечение проникало сквозь бамбуковую крышу, как сквозь фильтр.

– В Персии мы называем соприкосновение двух противоположностей bar-khord. Bar-khord происходит, когда встречаются два мощных явления и на месте их соединения образуется нечто новое. Это не столкновение двух противоположностей, не плоть на автомобильном железе. Ближе к слиянию. Понимаете? Это «между» всегда в движении. Оно не ставит противоположности во враждебную позицию относительно друг друга, а становится источником чего-то третьего. Это новое черпает силы из противоположностей и имеет равное сходство как одной, так и с другой. Словно ребенок, который другой, не такой, как мать или отец, верно?

Я киваю.

– Bar-khord как этот чай, горячая вода и мята, из их соединения рождается поэзия и утешение. Bar-khord возникает, когда смешиваются разные крови, когда беженцы находят дом и любовь в других странах. Это новая жизнь, не война и не мир, это новое начало.

Он делает еще один глоток чая.

– А высшая форма bar-khord – это умирание. Когда смерть и жизнь соприкасаются в момент умирания, возникает… – Он помолчал. – Как вы думаете, эфенди, что возникает между бытием и небытием?

Тогда я ответил: «Страх».

Bar-khord. Между бытием и небытием. Я там, где жизнь и смерть создают нечто.

Кажется, будто это загадка, но если я ее разрешу, то спасусь ли?

Что возникает в процессе умирания?

И тут происходит чудо.

Я чувствую ее присутствие еще до того, как она входит в зал, чувствую, как она проходит мимо зрителей. Некоторые из них говорят: «Смотрите, она снова тут».

Меня переполняют благодарность и радостное предвкушение, я ощущаю ее запах, ее аромат, который воскрешает все, все; она подходит ближе, и вот…

Серый мрачный день наконец-то закончился.

– Эдди, – шепчу я. – Любимая!

Она смотрит на меня, и ничего в ее прекрасном гордом лице не говорит о том, что она услышала меня. Или услышала и мучает молчанием?

Она настоящая или как?

На смену облегчению приходят отчаяние и паника.

Она садится, и кажется, будто ее очертания меняются, становятся мягче, теплее. Бесконечное чувство радости пронизывает меня.

Это правда. Она реальна. Эдди и есть действительность.

– Привет, Генри, – говорит она. Ее голос звучит глухо и нежно.

– Привет, любимая, – отвечаю я.

Я хочу обеими руками обнять ее и притянуть к себе, к своему обожженному, обледенелому сердцу. Я хочу почувствовать ее, хочу смотреть на нее, на ее смелые уста, когда она говорит, когда смеется, когда хочет, чтобы ее поцеловали. Я хочу, чтобы ее взгляд окунался в мои глаза, как это часто бывало прежде. Ее взгляд, огненный и добрый, знающий и призывный, нежный и горделивый.

Ничто в ней не было жестоко, никогда по отношению ко мне, никогда по отношению к кому-либо другому, даже тогда, когда она сердилась. Ее гнев сражал всегда только ее саму.

Кроме одного случая. Когда ничто не смогло пробить ее жесткость.

«Прости меня, прошу тебя. Я люблю тебя. Люблю».

Ее глаза ищут мои, но чем больше я стараюсь, тем меньше мне удается привлечь ее взгляд.

Я повторяю еще раз: «Я люблю тебя. В этой жизни и во всех последующих».

Ничего.

Я чувствую лишь, как шуршит ее страх, по невидимым нитям он пробирается ко мне.

Она не замечает меня.

Смотрит на меня, а я на нее, но наши взгляды не встречаются, не узнают друг друга.

Я бы хотел поднять руку и погладить Эдди, утереть слезы, которые катятся по ее лицу.

Боже, я и не знаю, есть ли у меня хоть одна рука.

– Генри, на случай, если доктор Сол еще не был у тебя и не зачитал тебе прогноз погоды и сведения о твоей жизни: сегодня жаркий день, в самый раз для купания. Я бы с удовольствием пошла с тобой на пляж. Но Лиз в отпуске, и…

Кто такая Лиз?

– …и поэтому я поработаю за нее. Надеюсь, ты не против, если я разомну твои руки и ноги?

Любимая, благодарю тебя. Я даже не знал, что у меня еще есть руки и ноги.

И вот она около меня и делает со мной что-то, чего я не ощущаю, и все же у меня такое чувство, будто я лежу в теплом потоке из шелка и аромата, нежного сладкого масла и защищенности.

Эдди напевает «Lullaby of Birdland»[44] и урывками рассказывает о том, что делает. Она моет мои ноги, двигает щиколотки, массирует колени и икры, руки, плечи, а потом говорит, что сейчас будет самое сложное: она осторожно поворачивает и наклоняет мою голову. При этом продолжает напевать, – кажется, голосом она рисует прекрасный сад. Сквозь вершины деревьев падает солнечный свет, рассеянный и теплый, а от кустов жасмина и цветочных клумб доносятся приятные ароматы. Обо всем этом она поет.

Я весь в ее руках.

Это самое надежное место на свете.

– Любимая, – снова шепчу я.

Как так получилось, что ты здесь, хочу я спросить ее. Почему ты не бросила меня?

Вот ее лицо, совсем рядом, и она тихо говорит мне: «Я целую тебя каждый раз и надеюсь, что ты не против».

Изо всех сил я пытаюсь отыскать хоть какие-то ощущения в своем теле. Пошевелить хоть чем-то: пальцем на руке или на ноге, подмигнуть. Что-то сделать, чтобы сказать ей: я тут, и не просто разрешаю, но нуждаюсь в поцелуе и в ней самой, чтобы выжить.

– Ты тут, Генри? – спрашивает она.

ДА!

Ее глаза ищут мой взгляд, и я концентрируюсь на том, чтобы достучаться до Эдди, сквозь стекло.

Пожалуйста, молю я, пожалуйста, Эдди. Неужели ты меня не видишь?

Она со смирением вздыхает. Я чувствую, как она поникла, а потом внутренне собралась.

Она не сдается. Может быть, она еще и не знает, но она не сдается никогда.

Все истории, которые она читала, показывали ей фантастические, невероятные и все же возможные уголки жизни. Она может представить себе все, как прекрасное, так и ужасное, и никогда не отворачивается.

– Помнишь, – спрашивает она, и на долю секунды кажется, будто она видит меня. – Помнишь пьяного сомелье в швейцарском отеле?

Да. Под конец ужина он наливал дорогое вино мимо стаканов. Может, он был несчастлив?

– Что, Генри, если я тебе скажу, что ты иногда снишься мне? И я уверена, что это не простой сон?

По мне вдруг словно пробегает электрический разряд.

– Несколько ночей назад я даже видела море. Тебя и себя, мы были на берегу, там была небольшая церквушка.

Святого Самсона? Церковь Святого Самсона?

– Мы… – В этот момент ее теплое дыхание приближается, им она окутывает слова: – Мы любили друг друга, прямо на скале. Но потом…

Я знаю, хочется мне сказать, потом накатила волна. Я знаю эту жизнь! Она привиделась тебе во сне? Так, Эдди?

Я не успеваю вернуться к этой мысли, так как ощущаю в этот момент еще чье-то присутствие.

Кажется, будто все мои выпущенные наружу щупальца чувств скручиваются в один горячий клубок.

Я знаю, это он.

Сэмюэль Ноам.

Вот он, мой сын!

У него прекрасная душа. И в нем столько от Мало, столько…

Я вижу большого умного мужчину, который растет в нем и однажды вытеснит мальчика, спрятав его где-то глубоко внутри.

– Привет, Эд, – говорит Сэм низким голосом, они приветствуют друг друга, как подростки, кулаками. И вот он подходит, склоняется надо мной и говорит: «Привет, папа!» – и мы смотрим друг на друга. Нет, он смотрит, как Эдди, чуть мимо меня.

«Привет, Сэмюэль», – все же отвечаю я. Я смотрю на него и преисполняюсь чувствами, ощущаю, как через границу моего бытия льются счастье, и любовь, и гордость, и еще отчаяние, ведь я так глубоко впустил этого ребенка в свое сердце. Каждый миг моей жизни, моей несовершенной жизни вдруг обретает смысл, потому что есть Сэм. Потому что я по недосмотру сделал что-то верно. Я смотрю на него и люблю, той любовью, которая хочет защитить, прикоснуться, доводит до отчаяния.

Мой ребенок. Меня так тянет вернуться к жизни, потому что я хочу увидеть, как растет мой сын! Узнать, какой он, что думает о жизни, что будет делать!

Во взгляде Сэма вдруг просыпается внимание, и тогда он снова фокусирует свой взгляд. Вот оно… или?.. Да, вот оно, он смотрит на меня по-настоящему!

– Привет, папа, – здоровается он снова со мной, но на этот раз гораздо нежнее. – Вот ты где.

Он поднял глаза, они горят безграничной радостью, он смотрит на Эдди, которая сидит по другую сторону от меня, и потом с его губ срывается:

– Он здесь, Эдди. Папа вернулся.

СЭМ

Я не могу смотреть, как они пытаются разбудить его. Более того, сделать так, чтобы он «проснулся» в том смысле, как они это видят.

Он проделал долгий путь от самых дальних рубежей жизни до нынешнего состояния. Почти до самого бодрствования.

Кажется, будто он застыл в янтаре, беззвучный, обездвиженный. И все же я знаю, что он вернулся. Я чувствую тепло, которое исходит от него и которое ощутимо лишь внутренней стороной кожи.

Тем не менее лучше бы я промолчал.

Теперь они снова и снова мучают его. Хотят, чтобы он сам дышал, и все чаще отключают ему кислород на короткие периоды. Проносят туда-сюда разные предметы у него перед глазами. Его икры так сильно массируют, что на коже остаются красные отпечатки от пальцев – там, где проходит мышца, которую они разминали.

Доктор Фосс, встав за изголовьем кровати, пытается напугать его. Он внезапно хлопает в ладоши. Все вздрагивают, кроме Генри. И Мэдди. Они суют ему в руки всякие предметы, мягкие массажные мячи, зубные щетки, но он ничего не удерживает. Они вынуждают его моргнуть, посмотреть влево, сказать свое имя или спрашивают, сколько будет один плюс ноль.

«На подобные вопросы я бы не стал отвечать, даже если бы их задавала Клаудия Кардинале», – слышу я голос Скотта в голове.

Папа не двигается. Веки не трепещут. У него не учащается пульс. Ничего не подергивается.

– Мне очень жаль, папа, – говорю я тихо.

Доктор Фосс меняет положение его тела и вытаскивает ручку из кармана. Я знаю, что он задумал. Я уже видел, как он проделывал подобные тесты на других пациентах в отделении интенсивной терапии. Он сунет острый конец под ноготь большого пальца ноги. А потом под ноготь большого пальца на руке.

Я чувствую своего отца. И черную боль, которая грозит захлестнуть его. Боль от того, что он не может сделать то, что от него хотят. Потому что есть еще и другая боль. И жажда. И ярость! Ярко-красная, бушующая ярость от того, что с ним делают.

Вот они тянут его за язык. Мне больно, и я слышу, как Эдди резко вздыхает.

Отчаяние отца. Оно удивительного синего цвета, как чернила, которые растекаются. Словно он плачет и его слезы смешиваются с чернилами.

Но это не из-за тестов, а…

Потому что Эдди его не чувствует.

Она стоит у стены, прикрыв рот рукой, другой держится за живот. Ее взгляд неотрывно устремлен на отца.

Я уселся на пол у кровати Мэдди и глажу ее руку. На руках у нас антисептические перчатки.

Она подключена к аппарату искусственного дыхания, и сегодня утром у нее отказала правая почка.

– Он был тут, Мэдди, – шепчу я, – и смотрел на меня так…

Как никто еще не смотрел на меня прежде. Никто.

Как будто я самый важный человек на свете. Будто все, что он умеет, все, что знает, все свои силы израсходовал на то, чтобы сказать мне, как он гордится мной. Мной, Мэдди!

Но ничего такого вслух я произнести не могу. Даже не могу это толком сформулировать.

Чертовы слезы подступают к горлу, они соленые и горькие. Такие горькие.

Горькие, потому что это так хорошо, и внове, и уже почти позади.

Потому что я не знал, как это страшно: быть для кого-то целым миром.

Я для своего отца – целый мир!

Не могу вместить это чувство, и потому плачу слезами ярости и держу руку Мэдди. Представляю, что она тоже держит мою и утирает мне слезы. Раньше мне было бы от этого неловко.

Раньше. Раньше, семь недель назад, прежде, когда я был еще ребенком.

Слышно вполне определенное, но высказанное спокойно требование Эдди:

– Прекратите!

Санитары как раз выпрямили руки и ноги отца, чтобы доктор Фосс мог провести болевой тест.

– Но, миссис Томлин, для проверки моторных функций стимуляция мышечного тонуса сгибателей…

– Не делайте этого, доктор Фосс. Не надо обрушивать на меня лавину медицинских терминов, оправдывающих то, что вы собираетесь причинить ему боль. Просто не делайте этого.

Эдди приближается к доктору Фоссу, и что-то в ее повадке заставляет его отпрянуть.

– Оставьте его в покое! Немедленно! Довольно с него.

Фосси вздыхает:

– Хорошо, как скажете. – Он закрывает ручку и прячет ее в нагрудный карман. – Но чтобы гарантировать, что мы ничего не упустили…

Она так уставилась на него, что он замолк.

Эдди тихо прошипела:

– Пациент, возможно, в сознании, но его моторная система отказывает. Возможно, вы причиняете ему боль, а он не может вам сопротивляться. В качестве официального представителя больного я запрещаю проводить эту пытку. Есть еще какие-то возможности?

Доктор Фосс смотрит на доктора Сола, который смотрит на меня и потом говорит:

– Руководство нашей клиники, как известно, пожираемо алчностью. Но раз уж у нас есть Монстр, сто́ит его использовать.

Он имеет в виду функциональный магнитно-резонансный томограф, специальный прибор, который измеряет мозговую активность в определенных зонах. Он обошелся больнице в два миллиона фунтов и числится английским «телепатом». Кроме доктора Сола и еще троих неврологов, едва ли кто-то может истолковывать проведенные тесты так, что их результаты будут надежными, это он мне однажды объяснял: «Этот Монстр для нас заглядывает в мозг. Мы можем задавать вопросы типа: вы сегодня уже завтракали клоуном? И смотреть, есть ли реакция в медиальных префронтальных зонах. Мы можем вколоть пациенту флуоресцирующее средство и измерить уровень потребления глюкозы. Если мозг использует питательные вещества, то многое говорит за то, что он работает. Мы можем даже стимулировать моторное воображение: поиграйте в теннис, попрыгайте на одной ноге, представьте, что сжимаете кулак. Да, все это мы можем, и потом загораются разные лампочки. Как бы глупо это ни звучало, но едва ли кто-то может расшифровать все эти сигналы. Никто не знает: ага, вот эта реакция в норме, или: нет, это уж точно отклонение. Машина умна, а мы глупы».

Тем не менее Бог говорит Дмитрию:

– Подготовьте, пожалуйста, мистера Скиннера.

Потом он делает мне и Эдди знак, чтобы мы проследовали в его кабинет.

Я встаю не спеша.

Эдди убирает со лба отца волосы, они отросли рядом с местом операции. В этом жесте все: любовь, страх, невероятно много печали.

Потом Эдди смотрит на меня и тихо говорит: «Иди к нам». Она протягивает мне руку над папиной грудью. Я снимаю одноразовую перчатку, сжимаю кисть Эдди, а отца беру за правую руку. Она берет его за левую, так мы и стоим.

Эдди оглядывается, мы одни. Потом она тихо просит:

– Скажи мне, как ты это делаешь, Сэм. Как?

Я сразу понял, о чем она спрашивает.

Но не знаю, как ей объяснить.

«Mon ami, тебе не остается ничего, кроме как время от времени вступать в контакт с окружающим миром. Объясни все образами. Людям нравятся образы», – раздается важный голос будущего психолога Скотта у меня в голове.

Попытаюсь. Образы.

Я могу все, что вижу (цветные числа, запахи музыки, ароматы, из которых вырастают образы, цветную боль, ложь, ярость, чувства, память зданий), все это я могу усилить. Как будто сделать громче. Поднять регулятор вверх, до упора.

– Он тут? – спрашивает она.

Я смотрю во все еще открытые неподвижные глаза своего отца. Он за ними. Я чувствую это. Как ощущается присутствие человека за закрытой дверью. Атмосфера иная. Более плотная. Теплая.

– Да, – отвечаю я.

Она откашливается. На ее лице и недоверие, и желание верить.

– Он слышит меня? – спрашивает она, и в ее голосе тоска и отчаяние. – О чем ты думаешь?

Может быть, в ней тоже есть какой-то усилитель. Может, он есть у всех, только не все о нем знают.

Эдди смотрит на папу, и в ее лице отражается какая-то борьба.

– О Генри, – шепчет она, ее голос дрожит. – Генри, я люблю тебя.

Она поднимает его руку, целует ее, и я смотрю на монитор электроэнцефалограммы. Три отклонения подряд от обычной амплитуды.

Она отчаянно и с надеждой смотрит на меня.

– Прости, Сэм, ты, должно быть, держишь меня за дурочку, потому что я прошу тебя переводить. – Ее улыбка неуверенная и нежная, и я бы с удовольствием сказал, что с удовольствием помогу, лишь бы утешить ее.

– Как ты его чувствуешь? – снова спрашивает Эдди.

– Я об этом не думал.

– А что ты чувствуешь?

Я смотрю на отца и снова чувствую эхо волны.

– Любовь, – говорю я тихо. – Жжение. И жажду.

Эдди отпускает мою руку и бросается к коробке сзади. Потом она осторожно смачивает отцу губы и десны. Пока она проделывает это, я пытаюсь открыться еще больше. Повернуть свой внутренний усилитель до упора, в красную зону.

Я едва ли могу выдержать напряжение, потому что начинаю чувствовать не только отца. А всех. Это за гранью того, что могут почувствовать «нормальные» люди.

В каждой кровати этого зала таятся такие сильные чувства. Один заблудился в очень плохом месте, другого мучает страх смерти, третий горит от жара. Я чувствую усталость и напряжение, как струны и резинки, которые натянуты по всей комнате: забота, судорога, страх.

– Сэм? – спрашивает Эдди обеспокоенно.

И за страхом раздаются потрескивание, шепот.

– Сэм, все хорошо. Хорошо. Остановись, ты не обязан. – Эдди берет меня за плечи.

Я судорожно вздыхаю. Я не дышал, у меня кружится голова. И все же я должен ей сказать.

– Кажется, будто на него падает другой свет. Темнее, или светлее, или цветной, по нему я определяю, как дела. Если бы он мог говорить, то по голосу я бы заметил, скрывает ли он что-то. Я вижу по его телу, тут он или нет. Это… – я подыскиваю сравнение, – будто иглу опускают на пластинку. Ты знаешь, что на ней что-то записано, хотя музыка еще не начала играть. Или как чувствуешь в темной комнате присутствие другого человека, потому что в воздухе есть какое-то напряжение.

Я вижу по Эдди, что она не уверена, стоить ли мне верить. Чувствую, что она спрашивает себя, не выдумываю ли я все. Чтобы утешить саму себя. Чтобы не потерять надежду.

– Он хочет жить!

– Но достаточно ли этого, чтобы жить? Достаточно? – спрашивает она просто и устало показывает на его почти обессиленное, беспомощное тело.

В отце все неистовствует. Будто он снова и снова бьется о решетку.

Эдди права: по его лицу этого не понять.

И по пульсу тоже. Может, я ошибаюсь?

Нет. Никогда.

Я чувствую отца так отчетливо, будто говорю с ним.

– Идем, – говорит Эдди. – Идем к доктору Солу. Он расскажет нам, что может сделать.

ЭДДИ

– Рыбы не заплетают косы, – говорит доктор Сол. – Стрекозы пишут стихи.

Он десять раз повторяет какую-то бессмыслицу, чтобы стимулировать определенные зоны мозга Генри: те, которые активируются только тогда, когда мозг слышит что-то бессмысленное. Или решает какую-то загадку. Мозг Генри, похоже, не настроен отгадывать загадки, потому что доктор Сол каждый раз мотает своей светловолосой головой.

– Добрый день, мистер Скиннер, я ваш врач. Вас зовут Генри Мало Скиннер, вы находитесь в Веллингтонской больнице Лондона уже сорок четыре дня. Вы в коме, мистер Скиннер. Вас поместили в сканер. Он измеряет активность в медиальных префронтальных зонах вашего мозга.

Сэм стоит рядом со мной. Он сосредоточился на огромном ревущем аппарате МРТ по прозвищу Монстр, в который засунули его отца. Круг со специальными камерами вращается внутри Монстра, оптически раскладывает мозг на срезы, в ожидании луча света, пронзающего тьму.

– Представьте, что вы на поле для гольфа и бьете по мячу, – говорит доктор Сол.

– Чушь какая, – бормочет Сэм, и я с ним полностью согласна. При мысленной имитации движений, то есть пока Генри воображает, что он машет клюшкой, МРТ должен выявить активность соответствующих зон, как у здоровых людей, которые представляют себе гольф-площадку.

– Мысленно сожмите, пожалуйста, кулак, – просит врач. – Представьте, что вы двигаете пальцами на ногах вверх и вниз.

Он заставляет Генри представить, как тот играет в теннис, в футбол, а потом – танцует.

Электродатчики на голове и на груди у Генри регистрируют все. Так доктор Сол хочет проверить, не появится ли что-то в образной зоне, не удастся ли хотя бы зафиксировать что-то биорезонансным датчиком.

Да. Я хочу, чтобы Сол, и Фосс, и их чертов Монстр наконец-то подтвердили, что Генри и правда вернулся. Не потому, что я не верю Сэму. А потому, что я не могу поверить самой себе. Я не доверяю себе и не верю, что врачи слышат нас.

Ничто в мозгу Генри не говорит о том, что он представляет движения. Ничто не выдает и того, что он просто спокойно лежит, потому что просто не знает, что он в коме.

– Мистер Скиннер? Мистер Генри Скиннер?

Тест на тета-волны. Я наблюдаю за доктором Солом, но тот лишь сосредоточенно фиксирует показания мониторов.

Возле нас ходит сестра Марион.

– Если ничего не получится, это не значит, что все потеряно, – говорит она тихо. – После тестов мы еще раз подключим мистера Скиннера на двадцать четыре часа к электродам. Мне они нравятся гораздо больше, чем этот телепат. Он наблюдает мистера Скиннера всего лишь в течение одного часа. В этот час он может быть где угодно, только не здесь.

– Как дела у Мэдди? – спрашивает Сэм.

– Она борется, Сэмюэль. Борется.

– Она хочет жить, но не доверяет себе, – объясняет он.

– Ты так хорошо ее знаешь, э… что так себе это представляешь? – спрашивает сестра Марион ласково.

– Нет, она сама мне это сказала, – отвечает он.

– Ах вот оно что, сама.

– Да. Во сне, – серьезно объясняет Сэм.

Он утверждает это, как писатели, которые излагают мне свои идеи. Спокойно и убежденно. Никого из них я не считала экстравагантным. Даже в тех случаях, когда они рассказывали, что сны – это якобы визиты собственного духа к родственным душам. Не зазорно посещать уже и мертвых. Машины сновидений, ясновидение, сонные путешествия во времени – ничто из этого не казалось мне прежде абсурдным или безумным. Поппи, Рольф, Андреа и я уже обсуждали возможность невозможного. Мне к невероятному не привыкать. Предназначение литературы – исследовать неизвестные миры. Кто, как не писатели, мог бы с такой отвагой о них позаботиться? В чьи обязанности входит продумывать вопрос «а что, если» без каких бы то ни было ограничений?

И все же сейчас я отстраняюсь.

Мы в реальности. Не в книге, не на соревновании умников-зануд.

Здесь имеются: громыхающий Монстр, вопросы доктора Сола, автомат искусственного дыхания, который восемь раз в минуту вталкивает кислород в легкие Генри и высасывает обратно. Такова реальность.

Уже шесть недель Генри не дышал самостоятельно. Время чудес приходит так медленно. Когда ничего не ждешь с такой силой, как чуда. Но ничего не происходит.

– Ты видел ее во сне? – спрашивает сестра Марион уже медленно. – А когда?

– Той ночью, когда у нее началось заражение крови.

– Не расскажешь мне? Знаешь, ведь сны – это средство коммуникации и…

– Я принесу себе чая, – бросаю я раздраженно и встаю.

Не могу так. Не могу выносить, как сестра Марион дает Сэму еще бо́льшую надежду.

– Вам не нравится наш разговор, миссис Томлин?

Нет. Мое истерзанное сердце рвется на части, когда я вижу этого подростка и свет падает так, что он становится копией своего отца.

Я буду защищать тебя, Сэм, клянусь я про себя, защищать всегда, даже когда перестану понимать от чего. Может быть, от переизбытка иллюзий? Да, именно от обманчивого представления, будто чудо происходит именно тогда, когда ты в нем больше всего нуждаешься.

– Разве вы сами не видели мистера Скиннера во сне, миссис Томлин? – спрашивает ночная сестра прокуренным голосом.

Треск лампочек под потолком становится иным.

Как там Сэм говорил? Как он чувствует, что Генри с нами, совсем рядом, может нас видеть, хочет нам что-то сказать?

Кажется…

…будто иглу опускают на пластинку.

Мне очень хорошо знакомо это чувство. Это тайное дыхание мира. Внимание оркестра, направленное на кончик дирижерской палочки.

Но я отказываюсь признать очевидное. И даже тот сон, в котором я была с Генри. Это была лишь тоска. Не более.

А если нет?

– Когда-то мне снился отец, – отвечаю я неохотно. – Но уже после его смерти. Сначала часто, потом реже.

Сестра Марион кивает.

Когда я вижу своего отца, то сразу понимаю, что это сон. Так всегда происходит, когда мы теряем тех, кто был для нас целым миром. По нашей жизни бежит трещина, в ней исчезают смех и легкость. Их отсутствие ломает нас, и в какой-то момент мы начинаем четко ощущать разницу между реальностью и грезами. Словно только смерть позволяет вступить в мир между мирами.

Лишь изредка я слышу отца не во сне. Например, когда я обнимала Сэма в больничной церкви. Тогда мой отец громко и четко сказал мне: «Найди себе место и пропой его».

Дважды у меня возникало чувство, будто я – это он. Первый раз, когда я ездила на мотоцикле. И второй раз в Корнуолле, воздух был свежим, все еще теплым, но уже чувствовалась осень. Море пело, и все было хорошо. Казалось, будто он в моем теле, идет и наслаждается тем, что снова может чувствовать. Тепло собственного тела, запахи, работу мышц, биение сердца. Это ощущение точно длилось четыре-пять минут.

Но несмотря на отчетливость этих ощущений, я полагаю их удачным самообманом.

Люди таковы, что они представляют себе самые невероятные вещи ради утешения и верят в их реальность.

– Миссис Томлин, вы когда-нибудь слышали о посмертном опыте людей?

– Предсмертном?

– Нет, посмертном. Вы видели во сне вашего отца? Возникало ли у вас когда-нибудь чувство, что он рядом? Что вы можете ощутить его запах? Или слышать? Опыт, полученный после смерти, – это моменты коммуникации. Что-то, что люди переживают, когда умирают самые близкие.

Нет, хочу я закричать. Все это бред. Бред!

Именно так я воображала себе, как Генри зовет меня. Эдди, помоги мне! Бред на почве злоупотребления сансером!

– Нет, – утверждаю я. – Мозг склонен к самообману. Мы утешаем себя и представляем, будто слышим, чувствуем и обоняем любимых. Самоисцеление – лучшее лечение. Но в действительности Генри не проявил ни малейшей реакции на мое присутствие. Ни малейшей, слышите вы? Посмертный опыт? Сны? Избавьте меня, пожалуйста, от этого!

Собственный голос звенит в ушах. Даже доктор Сол выглянул из своего стеклянного отсека.

Посмертный опыт. Сны. Чересчур много эзотерики. Слишком мало гарантий. Чересчур много чудес с червоточинкой.

Я встаю, выхожу из комнаты и иду по коридору в направлении автомата с напитками. Мне хочется бить кулаками в стену. Лбом, головой. Я хочу вернуть Генри. Хочу вернуть отца! Хочу вернуть свою жизнь!

– Эдди, милая, – слышу я, как отец сказал с нежностью. – Эдди.

Но это всего лишь фантазии.

Одни фантазии.

Когда я подхожу к автомату, желание пить чай отпадает. Я тихо отправляюсь назад и прислоняюсь к стене у еще открытой стеклянной двери, так что ни Сэм, ни сестра Марион меня не видят.

– …и Мэдди не хотела выходить на сцену. Она очень тосковала по ней, но боялась. Боялась жизни. Я сказал ей: я же рядом. Но не знаю, достаточно ли меня одного. Может быть, для целой жизни меня слишком мало.

Сестра Марион ответила с любовью:

– Сэм, ты лучшая причина, чтобы она поправилась.

Голос Сэма дрожит, когда он спрашивает:

– А отец может видеть сны?

Сестра Марион вздыхает:

– Знаешь, я уже многие годы работаю в этом центре. Я часто слышу разговоры неврологов о том, что сны в коме исключены, потому что сны рождаются на уровне сознания, недоступном человеку в коме. Понимаешь? Машина сновидений как бы выключена. Однако…

Я подаюсь вперед: что «однако»?

– Однако, когда пациенты возвращаются из комы, а возвращаются многие, они рассказывают о том, что пережили. Что-то из этого галлюцинации, о них врачам известно. Звуки машин, свет, уколы и разговоры врачей – все это обрабатывается в лимбическом отделе мозга, который отвечает за эмоции, и преобразуется в новые образы. Аппарат искусственного дыхания звучит, как мотор подводной лодки, сигналы электроэнцефалограммы оборачиваются грузовиками или игровыми автоматами.

Доктор Сол объявляет по громкой связи:

– Сейчас мы проведем последнюю серию тестов с глюкозой.

Сестра Марион продолжает чуть тише:

– И среди этих людей были те, в сонном цикле которых не было фазы быстрого сна.

– Когда возможны сновидения, – произносит Сэм.

– Да нет же! – возражает сестра Марион. – Это представление устарело. Известно, что сны возможны в любой фазе сна. Однако…

– Что «однако»? – спрашиваю я и вхожу в комнату.

– Однако вопрос в следующем: когда кто-то находится в такой глубокой коме, как, например, ваш Генри, то есть вне любых фаз сна, то он, согласно данным медицины, не может видеть сны. Просто потому, что мозг не способен их производить. Но как тогда объяснить рассказы тех, кто возвращается из комы? Понимаете? Если в коме человек не может видеть сны и не воспринимает ничего из окружающей его обстановки, то откуда взяться образам? О чем же говорят вышедшие из комы, если это не сон и не реальность?

Прежде чем я успеваю понять, что это может значить – переживания в коме, но не сны, по громкой связи раздается какой-то треск.

Доктор Сол, очевидно, забыл выключить микрофон, потому что без предупреждения по громкой связи прозвучало:

– М-да, Фосси, я удивлюсь, если мы до пенсии увидим хоть какой-то признак жизни у Скиннера.

Сестра Марион предостерегающе поднимает руку и устремляется к врачу, но он не замечает ее и продолжает говорить, не подозревая, что мы всё слышим, сами того не желая:

– Что бы там ни воображал парнишка, Скиннер уже не поправится. Если электроэнцефалограмма в течение двадцати четырех часов ничего не покажет, нужно будет убедить миссис Томлин в окончании лечения, отключении аппарата искусственного дыхания и удалении зонда для питания.

Фосси отвечает:

– Да. Простое продление существования, если нет возможности жить, не имеет смысла.

Все мальчишеские черты исчезают с лица Сэма. Он весь напрягся, как старик.

– Это неправда, – шепчет он. Его кулаки сжаты. Он поворачивается ко мне: – Эдди! Это неправда! Ты не сделаешь этого! Мой папа жив, он тут!

Сестра Марион распахнула дверь в комнату с мониторами. Доктор Сол удивленно уставился на нее и понял, что мы всё слышали.

Я вижу стыд в его голубом глазу, он смотрит на Сэма – опускает голову.

– Прости, Сэмюэль.

Сэм бросается к томографу, когда его отца вынимают из прибора.

– Не переживай, папа! – кричит он. – Я знаю, что ты тут. Они не отключат тебя, слышишь? Они не сделают этого. Не бойся, я с тобой, я знаю, что ты рядом.

Но Генри лежит как обычно. Лицо без блеска в глазах, бьющееся сердце, необитаемое тело. И где он, не знает никто. Возможно, даже он сам. Я смотрю на сестру Марион и вижу женщину, которая не является ни фанатичкой, ни истово верующей. Я вижу Сэма, синестетика, чья сила восприятия в состоянии выйти за пределы видимого.

Что, если они говорят правду, которую я своевольно игнорирую?

Я вспоминаю своего отца и лишь на всякий случай произношу его полное имя вслух. Говорят, когда мы произносим имя умершего человека, он касается нас.

– Эдвард Томлин.

И вот оно. Я чувствую его несколько последующих секунд – одну, вторую, третью, четвертую, пятую.

Я чувствую его слева от меня.

Со стороны сердца.

И мне все равно, фантазия это или воплощение желания в действительное.

– Сэм, – говорю я тихо. – Сэм, у тебя смартфон с собой?

Он, до того склонившийся над отцом, выпрямляется, его лицо искажено. Потом кивает.

– Дай мне его, пожалуйста, я хочу проверить, есть ли на бретонском побережье церковь Святого Самсона.

День 45-й

Вечер

ЭДДИ

Я чувствую себя невестой. Я в панике, в радостном предвкушении. Ищу в своей голове, в теле хоть намек на сомнение, которое удержит меня от того, чтобы сказать «да». И сомнения есть, много, те же, что и прежде, но все они не настолько весомы, чтобы сказать «нет».

Я лежу в больничной кровати, недавно покрашенной белым лаком, в простом семейном номере, готовая смотреть сны.

И не могу уснуть. Как назло. Семь недель подряд я страдаю от переутомления, но сейчас, когда мне жизненно необходимо погрузиться в сон, я не могу даже глаз сомкнуть.

Тот сон о Генри и церкви. Это был не просто сон, это был…

Не знаю, как можно подобное назвать.

Это необъяснимо.

Есть церковь, посвященная святому Самсону. Небольшая каменная церквушка у моря, с красной дверью и двумя маленькими витражными окнами. По дороге 127, ведущей в Тремазан. Недалеко от полуострова Сен-Лоран, тот остров с большими камнями и дикими лошадьми, у канала Дюфур, самого опасного морского прохода в мире. В коммуне Ландёнве на побережье Ируаза, между Порсподе и Портсаль, в местности, которая когда-то называлась «Землей львов». На родине Генри.

Сначала с помощью мобильника Сэма, а потом своего ноутбука я «проехалась» по родине Генри на Ируазе. Фотографии, карты, блоги – Генри родом из дикой местности, которую я хочу однажды увидеть. Узнать ее вместе с Генри.

Желтые цветы дрока окаймляют утесы, а на юге высится маяк Святого Матфея, Сен-Матьё, вход в бухту Бреста. У берега вздымаются бирюзовые волны, прозрачные, как нежно-зеленое бутылочное стекло, такого изысканного изумрудного оттенка, волшебно-гипнотического. Они манят, и люди исчезают в них.

И я хочу вот так исчезнуть в ночи. Я хочу броситься в глубокое море снов и там снова встретить Генри. Не важно, как это зовется, и не важно, объяснимо это или нет.

Но сердце мое бешено стучит, от усталости ни следа. Я не хочу пить, чтобы заставить себя спать. Никаких фантазий, навеянных виски.

Но уснуть не получается.

Я ворочаюсь на матрасе. Встаю, задергиваю плотнее занавески, кладу свернутое полотенце под дверную щель, чтобы не видеть полоску света из коридора. Пытаюсь считать в обратном порядке от ста.

Проходит час и еще один, кажется, будто никогда в жизни я не была столь бодра, как сейчас.

Мысли вертятся в голове, и мне вспоминается все, что я забыла сделать за эти последние сорок пять дней. Я не оплачивала счета, не отвечала на электронные письма, не просматривала приглашения. Я не делала уборку в квартире, не ходила в парикмахерскую и не высыпалась. Но мне и не уснуть. Я встаю и иду в пижаме по неизменно освещенному коридору. На цыпочках проскальзываю по лестнице вниз в отделение интенсивной терапии. Накидываю на себя шуршащий халат, надеваю маску.

Свет в зале переключен на ночной режим, и на подиуме в центре, освещенные блеклым голубым светом мониторов, сидят ночные стражи жизни и смерти.

Врачи кивают мне. «Вы продезинфицировали руки?» Да, киваю я в ответ. Я проделываю это не меньше десяти-двенадцати раз в день, и все же они каждый раз спрашивают.

Меня тянет к Мэдди. Вокруг ее кровати натянули шторки. Уже четыре дня ее тело живет за счет машин. Если откажет еще и печень, то она умрет.

Сэм сидит около нее, завернувшись в зеленый халат операционных сестер, в маске и перчатках, на голове шапочка, а на ногах бахилы. Он читает Мэдди вслух. Он отсек все прочее, весь его мир ограничивается ее лицом и этим местом размером три на три метра, огороженным занавесом.

– Посмотри, – шепчу я Генри. – Это твой сын. Он хороший, добрый человек. Он мне очень нравится, Генри. Очень.

Глаза Генри закрыты.

Я смотрю данные его «архитектуры сна», они по-прежнему почти ничего не говорят мне. Прямые линии, как разделительные линии на дороге. Я смачиваю ему рот, снова и снова. Пусть не мучается от жажды.

Каждые пятнадцать минут приходит кто-то из дежурных врачей, контролирует состояние Мэдди и кивает мне.

Я представляю, как во сне могу сказать Генри, что он должен вернуться, что мы начнем все заново, что все будет хорошо. И мы будем вместе, всегда. Я представляю, что он все преодолеет, все пройдет: ушибы головного мозга, защемления, переломы, страх, кому, реабилитацию, он научится говорить, ходить, любить.

На какой-то прекрасный миг я снова могу глубоко дышать, страх немного ослабляет хватку.

Я сажусь рядом с Генри, а потом очень осторожно ложусь рядом с ним. Кладу голову ему на плечо. Беру его за руку и смотрю в потолок, спрашиваю себя, видит ли и он этот потолок. С приглушенным на ночь свечением ламп, со всеми отражающимися на нем красными, синими и зелеными огоньками от многочисленных приборов, которые громоздятся на тележке у каждой кровати друг на друге, как ящики комода.

Я нежно целую Генри в плечо, потом шепчу ему в ухо:

– Я видела фотографии, Генри. Церкви Святого Самсона. Я бы хотела съездить туда когда-нибудь. И на мыс Сен-Лоран. И в Мелон, там, говорят, зимой бушуют самые сильные ветра в бухте.

Я представляю себе маяки. Четверть всех маяков Франции находятся там, в море у скал и огромных каменных островов, в бушующем Ируазе. Нет в мире более ненасытного моря, ни одно море не требует столько человеческих жертвоприношений и кораблей.

«Вот, значит, какая она, твоя земля».

Отец никогда не рассказывал мне о Бретани, хотя бывал там. Смотрители маяков не любят рассказывать о том, что видят по ночам в море, даже спустя годы. Они молчат, и их молчание так же глубоко, как и окружающее их море.

– Генри, давай встретимся там? В церкви Святого Самсона? Или там, где ты родился? В Тай Керке, ты как-то показывал мне это место на глобусе, когда мы сидели в кафе «Кампания». Я найду его, твой дом между небом и морем. Я покажу его Сэму.

Я замечаю, как рядом с Генри успокаиваюсь, как меня убаюкивает ритм работы его аппарата искусственного дыхания, под который я непроизвольно подстраиваюсь.

На меня наваливается усталость. Сильная усталость.

Я кладу руку ему на сердце.

И засыпаю, бок о бок с Генри.

ГЕНРИ

Я чувствую. Чувствую тревогу и тоску Сэма по мне. Он словно протягивает ко мне невидимую руку, чтобы убедиться, что я тут. Но сконцентрирован он на Мэдлин.

Я чувствую рядом Эдди, она заботится о моем сыне. Она сильнее, чем думала.

Страх моего сына.

Нежность моей женщины.

Первое разрывает меня на части, второе собирает вновь.

Эдди только что рассказывала мне о Мелоне, и Сен-Лоране, и о цвете волн у меня на родине. Она спит, а я нет.

Как бы я хотел сейчас сделать что-то запретное!

Как бы я хотел сейчас войти в тело здорового человека.

В центре зала сидит врач, он примерно моего роста. У него светло-рыжие бакенбарды, в районе шеи я замечаю старую рану, рубец на горле. Но в его теле столько жизни, крови, беззаботности. Он не испытывает боли! Не испытывает!

Если бы я мог ненадолго позаимствовать его тело.

Если бы я мог склониться над спящей Эдди и поцеловать ее. Почувствовать мягкость ее губ. Первые секунды она еще продолжала бы спать, а потом ответила бы мне.

Почувствовать ее дыхание, ее руки, как она проводит ими по моим ягодицам, обнимает меня за бедра. Ее руки, такие спокойные и решительные, они меня раздевают, ощущают меня прекрасным. Касаются меня. Кожа, жизнь, кожа, тепло.

Как я хотел бы чувствовать! Тепло, влага, капли воды на коже. Теплая кожа Эдди, ее тело, прильнувшее ко мне.

Напряжение внизу живота, прилив энергии, отвердение. Мягкость. Жар ее чрева. Ее нежные груди на моей груди, губы целуют сначала один сосок, потом второй. Мои ладони наполняются контурами ее плеч, локтей. Округлостью ее ягодиц, изгибом бедра, нежностью кожи, я приближаюсь к ее лону.

Чувствовать ее вкус. Везде.

Слышать. Ее вздохи.

Видеть. Ее глаза, которые смотрят на меня. Улыбку в ее взгляде, ее приоткрытый рот, который зовет меня.

Я воображаю, как позаимствую чужое тело, например того молодого врача по ту сторону монитора, ненадолго, всего на чуть-чуть, чтобы только прикоснуться к своей любимой.

Узнала бы она меня? В том другом теле? Поняла бы она, что я возношу благодарственную молитву каждой частичке ее бытия? Ее родинке на левой груди, ее мускулам, завитку волос на шее, этой очаровательной складочке у губ, которая образуется, когда она улыбается, этим глазам, которые все для меня: море, жизнь, мечты, вечное бытие.

«Мой летний день. Мое зимнее море. Мой дом», – шепчу я.

Волна спокойствия и умиротворения, исходящая от нее, смешивается с невидимыми нитями моих чувств.

В этом умиротворении мои мысли делают первое усилие. Я должен подумать. Хорошенько подумать, чтобы понять, в каком направлении идти.

Начинаю с девочки.

Мэдлин сказала, что в одной из ее жизней у нее был муж по имени Сэмюэль, с которым она дожила до старости. Была счастлива до старости.

Если та мысль, которая медленно вертится у меня в голове, о том, что все варианты нашей жизни соприкасаются – будь то сон, предсмертное видение, воспоминание, которого не могло быть, дежавю или ощущение упущенного шанса, – да, если все так, как я думаю, то у Мэдлин должен быть вариант жизни, в котором она выходит из тени, освободившись от страха. Справляется с сепсисом. Просыпается. Выздоравливает. Ускользает от последней тени, удерживающей ее на глубине. И проживает тот вариант жизни, в котором Сэм, мой сын, становится ее мужем и они вместе встречают старость.

Этот вариант жизни возможен, только если Мэдлин выживет.

И если я…

Я чувствую затягивающую меня темноту под собой, она пульсирует, толчками донося до меня осознание того, что я еще не могу принять в полной мере.

А когда понимаю, то кажется, будто я спрыгиваю с борта высокого, большого корабля, целеустремленно куда-то движущегося. В пустое пространство, и где-то в самом конце – море. Тонуть, устремив взгляд в точку, которая удаляется, на жизнь и на последний свет, который уносит ее с собой.

Я еще раз обдумываю все, фиксирую каждый поворот мысли. Словно решаю задачку, переменные в которой известны лишь мертвым «икс» и «игрек».

Я уверен.

Глубокое умиротворение Эдди стало мостом, с этого момента дальше я иду один.

Назад.

До самого конца.

Осталось только упасть в темную, ждущую меня, колышущуюся подо мной ночь и отпустить корабль. Осталось лишь отпустить его.

Прощай, моя любовь.

Прощай.

Эта жизнь была лучшей из всех.

Ночь 45-я

СЭМ

Половина третьего. Эдди все еще спит, положив руку на грудь моего отца.

Я снова сажусь возле Мэдди. Я почти охрип. Читаю ей «Песнь льда и пламени». Эпос Джорджа Р. Р. Мартина достаточно длинный, и читать его можно долго, и вот я представляю себе, что Мэдди захочет узнать, чем все закончится. И не умрет, пока я читаю. А потом поправится и сможет перечитать.

Может, это и глупо, но я не знаю, что еще могу предпринять, чем еще удержать. Вернуть. Порой, засыпая, я слышу ее в лабиринтах за сценой «Щелкунчика». Она в отчаянии бежит по коридорам, вверх и вниз по лестницам. Зовет меня. Зовет маму. Отца. Я сижу на сцене и жду. Я не могу пойти за ней в лабиринт.

Могу только…

Стоп.

Что это?

Как давно это длится?

«Чертовски давно, mon ami. Давай, давай уже!»

Я так привык к черной боли отца, к тому напряжению в воздухе, которое я отчетливо ощущаю и словно могу потрогать его руками, что не заметил, как что-то изменилось. Мерцание его боли стало мягким светом, оно преобразилось.

Во что-то, что внушает мне еще больший страх.

Тишина, воцаряющаяся после отзвучавшей симфонии.

Беззвучие последнего выдоха.

Пустая комната.

Я быстро откладываю в сторону книгу, встаю и открываю шторку, отделяющую Мэдди от койки С7 отца.

Эдди все еще спит с ним рядом.

Я подхожу ближе, ищу, но не нахожу его.

– Папа? – шепчу я. – Папа!

Его нет. Его больше нет.

В три шага я оказываюсь около него. Беру за руку. Может, он просто спит. Пожалуйста, пожалуйста, пусть он просто спит.

В панике не могу дышать.

Смотрю на приборы: пульс, сердцебиение, стадия сна. Горы, холмы, отклонения. Он жив, да, он жив, но его нет.

Я знаю это.

Его тело необитаемо.

Словно он ушел в ту область, которую доктор Сол не нарисовал. Какая-то неизвестная зона между комой и смертью. Между жизнью и смертью. О которой никто ничего не знает, потому что она бесконечно изменчива.

Я перевожу взгляд с Мэдди на отца, потом на монитор, и в какой-то безумный момент мне кажется, будто их сердца бьются в унисон, в одном и том же ритме, словно они идут рука об руку.

Так продолжается некоторое время, и вдруг линии расходятся.

Сердцебиение Мэдди становится быстрее, а отца – медленнее. Все медленнее.

Я знаю, что сейчас произойдет, и все же не в состоянии пошевелиться или прокричать хоть что-то, кажется, будто время что-то отсчитывает, пока пульс отца все замедляется – четыре, три, два, один, теперь – все как и было предначертано, именно так, и никак иначе.

ГЕНРИ

Каждый раз, когда весло опускается в воду и разбивает отражение звездного неба, я вижу лицо Эдди на поверхности воды и как она просыпается.

Вижу Сэма – он все понимает.

И вот я готов.

Море кажется спокойным, и на поверхности отражается солнечный зимний день. Я всегда любил этот цвет больше всего. Эта светлая синева с металлическим отливом, прозрачная, как стекло, так похожая на небо.

Я встаю, лодка качается. Весла теперь в лодке. Они мне больше не понадобятся.

Потом прыгаю и разбиваю отражение.

Нужно нырнуть глубоко, чтобы найти девочку.

Море утащило ее глубоко, очень глубоко, оно желает сохранить ее там, где-то между рифами, ракушками и страхом. Ее волосы колышутся, как водоросли.

Она в руках последней тени, той прекрасной женщины, которая хотела бы облегчить конец жизни всем нам. Она отнесла бы нас на остров, без боли, без страха. Но и у нее свое предназначение и своя стихия, она может не все, но ей известно, когда приходит время.

Она видит меня и вовсе не удивлена.

Я дотягиваюсь до волос-водорослей Мэдлин. Мне удается схватить ее за нежную, тонкую ручку. Тяну ее к себе, захлебываюсь, вода соленая и ледяная. Глоток за глотком она охлаждает меня, заполняет внутренности, легкие. В конце концов она зальет и мое сердце.

Море обнимает меня целиком, будто радуется встрече после долгой разлуки, будто счастливо после многих лет снова увидеть меня и больше никуда уже не отпускать.

Оно и не должно меня отпускать.

Маленькое, удивительно знакомое лицо приближается ко мне. Мэдди смотрит на меня, и в ее взгляде столько вопросов, столько доверия и надежды.

Я покрепче обхватываю ее.

Теперь мы оба держим ребенка: я и тень.

Когда я погружаюсь в тень, то будто хватаю тину, ощущаю влажный луг, траву и цветы, дикие, высокие и…

ЭДДИ

– Смотри, малышка. Я не скосил луг, оставил всю траву как есть. Нравится тебе?

– Да, папа, – отвечаю я.

– А единорогу понравится?

– Очень.

Отец улыбается, шагая по лугу. Я вижу, как маки качают своими головками, когда он проходит мимо, и вот его уже нет. Сердце сжимается в груди, когда он уходит, мне всегда мало времени, очень мало.

Но сон продолжается, и я знаю, что сплю. На небе голубая луна. Я иду по высокой траве за нашим домом. Стебли достают мне почти до подбородка, я смотрю поверх их пушистых соцветий-метелок.

Утро занимается, и из золотого сплетения сияющих на солнце стеблей и голубых сумерек вдруг выступает единорог.

Я не решаюсь поздороваться с ним.

Он прекрасен, большой, сильный зверь, такой красивый, но он ранен, это видно по его поступи. Единорог ранен в единственное свое уязвимое место.

В сердце.

С тобой я в безопасности, думает он, и я понимаю его мысли. Он приближается и ложится в траву очень медленно, а в его обычно таких ясных и живых глазах невыносимая боль.

Я осторожно ступаю по мокрому от росы лугу, мимо маков, васильков, подсолнухов.

Опускаюсь на колени возле единорога, которого ждала так долго, так бесконечно долго.

Его окружает вечность.

И он ничего не боится. Даже смерти, и он умрет, я понимаю это, знаю.

Он медленно склоняет голову, и его сверкающий рог погружается в густую траву.

Сомнений нет.

Я глажу единорога по голове. Как мне знакома ее форма. Как открыт этот ясный бесстрашный взгляд – искренний, призывный, мне хочется заглянуть еще глубже, открыть эти темные, глубокие, бесконечные дали, где нет страха и печали.

Что он знает? О чем хочет мне рассказать?

У меня тысячи вопросов, но есть один, самый важный.

– Что мне нужно знать?

Единорог смотрит на меня, и его ясные глаза меняются.

Вдруг мир опрокидывается.

Я с Генри лежу в траве, в зарослях бамбука на крыше старого склада тюльпанов. Двустворчатая дверь, ведущая на деревянную лестницу к моему лофту, открыта.

– Люби меня, – прошу я.

– Конечно, – отвечает он. – Всегда.

Он поворачивается на бок и своим теплым пальцем рисует круги на моем животе. Сначала маленькие, вокруг пупка, потом все шире. Они покрывают мой живот, грудь, венерин бугорок, бедра. Он стоит на коленях возле меня и обеими руками гладит меня, и мне хочется плакать от облегчения – так это прекрасно, мне так этого не хватало, так сильно не хватало.

И вдруг он тихо произносит:

– Знаешь небольшую капеллу Святого Самсона? Когда ты туда приедешь, я тоже буду там. Я буду везде. Всегда. Буду сопровождать тебя и ждать. Тебя и Сэма.

Его руки теперь замерли.

– Продолжай, – прошу я.

– Порой случается невероятное, – добавляет он, и его руки теперь творят тоже что-то невероятное, и мне так хорошо. – Это реальность, но необъяснимая ее часть.

– Займись со мной любовью еще раз.

Он улыбается.

– Хорошо.

Генри накрывает меня своим телом, заслоняет небо и звезды своими поцелуями, мы сливаемся в единое целое, и все границы исчезают. Мое тело не ведает больше границ. Генри во мне, а я – в нем.

Он медленно поднимается и поднимает меня, садится, я сижу у него на коленях, поджав ноги, потом выпрямляю их и соединяю лодыжки за его спиной. Он держит меня в своих объятиях.

Мы смотрим друг на друга, и ветер проносится мимо нас, голубая луна льет свой свет, и в глазах моего мужчины волнуется далекое море.

Он кладет свою руку мне на сердце.

– Мне очень жаль, любимая. Я всегда любил тебя и был бы рад стать тебе мужем.

– Ты и так мой муж.

Генри улыбается.

– Ты должна жить, Эдвинна. Просто жить.

Он покидает мое тело, и значимым стало отсутствие, теперь лишь пустота, она все заметнее. Теперь это навсегда, я знаю.

Генри встает, мы держимся за руки.

Потом он отпускает мою руку.

«Не надо! – хочу я крикнуть. – Не уходи!»

Но он уже уходит. Повернувшись ко мне лицом, все быстрее и быстрее. Он смотрит на меня, не отводя глаз, и они полны любви.

– Прости меня, – говорит он.

Прежде чем он ступает за край, в пустоту, его взгляд затуманивает отчаянный страх и одновременно – бесповоротная решимость.

– Генри! – кричу я и в тот же момент просыпаюсь.

ГЕНРИ

– Значит, ты решился? – спрашивает меня последняя тень.

– Да.

– Тогда идем.

Тень ослабляет объятия, которые крепко держали Мэдлин.

Маленькая танцовщица замирает. Она смотрит на меня долго, переминается, а потом устремляется наверх, к свету, к жизни, и я надеюсь, что там она не натолкнется на прозрачное стекло, которое не даст ей сделать последний шаг.

Я протягиваю тени руку.

Мне так страшно умирать.

Но это единственное верное решение, впервые я сделал правильный выбор и пойду до конца.

Эдди должна жить, жить по-настоящему, а не с человеком, который навсегда останется немым созданием без собственной воли.

Сэм и Мэдди, они предназначены друг другу, навсегда.

Так будет хорошо. Так наконец все встанет на свои места.

Тень тянет меня за собой. Боль так всеобъемлюща, что я открываю рот и позволяю морю забрать меня, заполнить собой целиком и полностью. Мне не пошевелить ни рукой ни ногой и ужасно больно. Болит все, все, словно я чувствую каждую клеточку своего забытого, брошенного, угасшего тела.

Боль повсюду. Она гудит, колет, меня мучает тошнота. Гудение в ушах раздается громко и глубоко.

Потом внезапно я тону.

Все глубже и все быстрее, сливаюсь с морем, и вода наполняет меня.

Я дотрагиваюсь до песка и гальки на дне. Оно открывается и принимает меня.

Но на пути случается нечто, о чем я не подумал. На что не рассчитывал.

День 46-й

СЭМ

Все падает. Его температура, давление, пульс. Кажется, будто падает старое гордое дерево. Его пальцы дрожат, рука снова и снова сжимает пальцы Эдди, которая стоит рядом. Его трясет. Мускулы на лице напрягаются и расслабляются. Веки вздрагивают.

Я чувствую, как он возвращается, нет, его скорее выталкивают, да, что-то с невероятной силой вдавливает отца в его тело. Сейчас он бьется пятками о койку, и наконец это замечают и приборы.

Прикрепленные к его голове датчики электроэнцефалографа показывают отклонения, и срабатывает система оповещения дежурных врачей на подиуме.

Через пару минут на месте уже доктор Сол, на его лице еще видны следы неспокойной ночи. Он смотрит на молодого врача с рыжими бакенбардами и шрамом на шее, который дежурит сегодня.

– Паника, – говорит он. – Он возвращается, но циркуляция крови на грани, содержание кислорода постоянно падает.

– Мистер Скиннер, вы меня слышите?

– Пожалуйста, – шепчет Эдди, на ней лица нет, но она держится. Она кладет руку на плечо доктора Сола.

Он смотрит на нее, и Эдди едва заметно качнула головой.

Врач отходит от койки.

– Сэмюэль, – вдруг совершенно спокойно приказывает Эдди. – Подойди.

Отец покрывается испариной, аппарат искусственного дыхания еле справляется, кажется, будто он сам хочет дышать.

Они быстро вынимают трубку изо рта.

Эдди крепко держит отца за руку, и я встаю на привычное место, туда, где он сможет увидеть меня, едва открыв глаза.

И он их открывает.

Отец открывает глаза, и я понимаю, что он с нами.

Он вернулся!

Он смотрит на меня с любовью, и меня почти целиком охватывает боль, которую он сейчас испытывает.

Ничто больше не стоит между ним и болью от жара, воспаления, проломленного черепа, нет ни медикаментов, ни сна – ничего. Его тело сгорает, но он живой!

Потом он невероятным усилием переводит взгляд на Эдди, и он смотрит теперь лишь на нее, на нее одну.

Я оборачиваюсь к Мэдди.

И она открыла глаза.

И смотрит на меня.

Она смотрит на меня!

И теперь я все понимаю, но не хочу принимать.

ЭДДИ

– Болеутоляющие, нужно…

– Давление, он…

– Гипертония, он…

Я хочу, чтобы они прекратили. Все. Хочу, чтобы они на секунду просто остановились и послушали Генри!

– Тихо! – прошу я и громче добавляю: – Пожалуйста, просто замолчите на секунду. Заткнитесь все!

Рявкнула. Они замерли.

Наконец-то.

Взгляд Генри останавливается на мне, и я чувствую жизнь в его руке, ответное рукопожатие.

– Я люблю тебя, – говорю я ему.

Его взгляд становится мягче, и я вижу, скольких сил, какого напряжения ему стоит держать глаза открытыми.

Он пытается говорить. Не получается, у него вырывается лишь выдох, легкий выдох.

– Мэдди? – спрашивает Генри и пытается посмотреть на Сэма. Не представляю, откуда он знает ее имя, но оно ему известно, и Сэм говорит быстро и успокаивающе:

– Она поправится, папа.

Напряжение сходит с лица Генри. Его глаза ищут меня, я двигаюсь ему навстречу.

И ты тоже, прошу я про себя, пожалуйста, ты тоже.

– Не уходи, – шепчу я.

– Я, – произносят его губы с невероятным усилием, – люблю. – И наконец он заканчивает фразу: – Тебя.

А потом: «Прости меня». Генри произносит это на выдохе, но так громко, что его слышат все, абсолютно все.

Он разбивает мне сердце и одновременно исцеляет его.

– Конечно, – говорю я.

Он сжимает мою руку, все крепче, и я все снова и снова повторяю шепотом: «Я люблю тебя, навсегда, навечно». Он смотрит на меня, цепляется за мой взгляд, его глаза полны любви. И невыносимого страха.

Генри больше не дышит.

В конце, полный беспомощного удивления, падая в широкую бесконечную бездну, туда…

…он покидает меня.

Его рука отпускает мою.

А я держу его крепко.

Крепко держу его, когда Сэм бросается к Мэдди и хватает ее протянутую к нему руку, а доктор Сол дает указания к реанимации, Дмитрий пытается выставить меня, а прибор, который долгие сорок шесть дней и ночей сопровождал биение сердца Генри, выдает сплошную прямую линию, последний звук еще стоит в ушах, но я знаю, что Генри не вернется.

Сестра Марион открывает окно настежь.

Еще минуту его присутствие в комнате ощутимо, а потом Генри Скиннер разворачивается и очень тихо уходит из своей жизни.

Эпилог

ГЕНРИ

Порой серебристые чайки и большие морские альбатросы кружат над бухтой. Как сейчас, когда вода принимает металлически-голубоватый оттенок и заливает заходящее солнце.

Я жду их, и когда они приходят, я не удивляюсь тому, что Мэдлин идет рука об руку с моим сыном.

Они подходят к самой воде, гуляя по маленькому пляжу недалеко от Тай Керка. Там, где времена и миры переходят друг в друга.

Эдди, Сэм, Мэдлин.

Я беззвучно и незаметно приближаюсь к ним.

Обнимаю Эдди и своего сына.

Мы наблюдаем закат. Закаты на краю света, который многие называют началом, самые прекрасные. Они каждый день по-разному расцвечивают небо. Сегодня оно покрыто перистыми облаками, самолеты рисуют свои зигзагообразные линии на бело-золотом полотне, которое по краям окрашивается в цвет спелых абрикосов.

– Привет, Генри, – говорит Эдди и улыбается, глядя на море, на отблески волн. Ее глаза наполнены солнечным светом.

– Привет, любимая.

Так всегда говорится: в гроб с собой не возьмешь ничего земного. Ни денег, ни имущества, ни красоты, ни власти – ничего.

Это верно.

Некоторых, преодолевших границы миров, очень сильно ошеломил тот факт, что они не смогли захватить с собой ничего материального.

Но есть и другая правда.

Можно взять с собой все то, что невозможно удержать при жизни. Потому что при жизни это лишь ощущение, порой лишь на несколько секунд, порой лишь украдкой.

Мы можем забрать с собой счастье.

И любовь.

Прекрасные часы всей жизни, весь свет, который наблюдаем в спокойствии, и приятный аромат, и смех, и дружбу. Все-все поцелуи, и ласковые прикосновения, и песни. Ветер, бьющий в лицо, танго. Музыку, хруст осенних трав, покрывшихся изморозью за ночь. Мерцание звезд и радость, отвагу и щедрость.

Все это можно взять с собой.

Все это находится где-то между.

– Не уходите с пустым сердцем, – шепчу я им.

Они берутся за руки и так стоят, смотрят на заходящее в море солнце, которое всех нас защищает, наши мечты, наши жизни.

Они идут, держась за руки, в Тай Керк, и я с ними. Невидимый, без тени. Уайлдер Гласс разжег огонь в камине моего отца, и, когда он смотрит на Эдди, он счастлив и все еще немного смущен. Она любит его, и я лишь изредка прихожу навещать ее во сне.

Я следую за ними до порога и пою, и, пока это длится, возвращается все, чем я когда-то был.

Мне видны все пути, которыми могут пойти Мэдлин, Сэмюэль и Эдди. Я вижу решающие для них моменты, они отличаются по звучанию, по цвету. Но их совместный путь – самый хороший.

Я пою о танце морских волн Ируаза и точно знаю, каково это, когда летнее море разбивается о скалы, когда оно танцует под песню ветра.

Я пою о цвете прилива и зимнего моря, о свете, который льется на свинцово-серое море во время дождя, когда небо чернеет, но одновременно кое-где проглядывает солнце. Я пою о темно-синей лазури, о бирюзе, о ночной синеве, о предрассветной дымке, и молочно-белых волнах, и волнах прозрачных, как зеленое стекло. О небе, которое тысячами красок любит эту владычицу моря Ируаз, так быстро приходящую в ярость, оно перенимает ее цвета, а ей дарит свои и сливается с нею совершенно, как сливаются влюбленные, теряя границы, растворяясь друг в друге, не различая, где верх, где низ, безгранично, без вопросов.

Прежде чем Эдди закрывает дверь, она еще раз оборачивается.

– Генри Мало Скиннер, – произносит она еле слышно.

На мгновение я чувствую дуновение ветра в лицо, ощущаю соленый воздух. Я убираю со лба Эдди локон волос. Она улыбается, словно может почувствовать мое прикосновение. Может быть, так оно и есть.

Между жизнью и смертью есть нечто большее, чем можно увидеть отсюда.

Послесловие, благодарности, заключение

Чем лучше было мое с отцом взаимопонимание, тем ощутимее становился страх, что он может умереть и оставить меня совсем одну. Без наших разговоров, без той защищенности и внутреннего спокойствия, которое мне дарило его присутствие. Годами я мучилась от бессонницы – пожирающий меня липкий страх не давал уснуть: что, если мой лучший друг, доверенное лицо в налоговых делах, в отношениях с мужчинами, мой неизменный «союзник» в семействе Георге – что будет, если этот человек, который постоянно давал мне ощущать свою любовь и понимание, если этот свет большой души однажды в действительности умрет?

– Я этого не переживу, – шептала в отчаянии я, двадцатипятилетняя, в темноте комнаты. Позднее я заглушала свой страх виски, которое не любила. Еще позже мне удавалось успокаивать себя тем, что этого не произойдет еще долго, очень долго, ведь он был полон сил, энергии и любви. В нем было столько жизни, что казалось, она не может сгореть слишком быстро.

Он сгорел за одиннадцать дней, 4 апреля 2011 года, ему было семьдесят два, слишком рано умер Вольфганг Георге. Мне было тридцать восемь, и его смерть изменила меня.

Страх, что папы не станет, и его реальная смерть, наступившая так внезапно, оставили отпечаток на моей жизни и на моем творчестве. Умирание, смерть. Скорбь, ощущение покинутости. Страх того, что меня тоже однажды не станет, вопрос: и что потом? Вечное сомнение: когда придет мой час, буду ли я уверена в том, что прожила свою жизнь так, как могла бы?

Все эти экзистенциальные вопросы о смерти окрасили три моих последних романа: «Музыка лунного света», «Лавандовая комната» и «Книга снов».

Для подобной литературы, посвященной бытию и небытию, не имеющей счастливого конца, не очень хорошо идущей на книжном рынке, мне нужны были профессионалы книжного дела, готовые проделать этот путь вместе со мной.

Писатели, которые сами столь же одержимы творчеством, как мой муж Йенс. Он всегда первым дает зеленый свет моим идеям: «Давай, вперед, переступай границы, иначе зачем вообще писать?» Наш творческий взаимообмен открывает для меня тысячи дверей.

Вторая спутница на этом пути – Андреа Мюллер, мой редактор, человек, который никогда не лжет. Ее прямота может причинить и боль, и стыд, и все же ее безжалостное воодушевление является основой, на которой я строю свои истории, зная, что госпожа Мюллер усилит хорошее, а все неудачные моменты нивелирует.

Мои первые читательницы – конгениальный выпускающий редактор Гизела Клемт, мой непосредственный литературный агент Аня Кайль и добросовестный редактор моей интернет-странички Ангела Шварце, – своими замечаниями они показывают мне, достаточно ли я обнажила свою душу в тексте. Я также благодарю Барбару Хенце и Марион Барциага, с которыми я могу свободно делиться своими мыслями.

И наконец, я благодарю вас. Книготорговца, книгораспространителя и вас, читатели и читательницы. Из всех произведений искусства только книги по-настоящему возникают лишь тогда, когда их кто-то читает, умом, душой.

Если вы обнаружите в романе ошибки, то одна я за них в ответе; напишите, пожалуйста, в издательство, и мы постараемся исправить их в следующем издании.

«Книгой снов» я завершила цикл, посвященный теме человеческой бренности. Мне было необходимо написать о страхе и быстротечности жизни, показать соприкосновение жизни и смерти как некое «сказочное место», полное параллельных реальностей, это «между, между всех миров, между небом и землей», о котором никто точно не знает, существует ли оно или рождается в нашей голове из мыслей, надежд и страхов.

Лишь теперь я чувствую внутреннюю свободу и достаточный жизненный опыт, накопленный за сорок с лишним лет, чтобы перейти к следующему циклу, посвященному жизни.

Встретимся на страницах романа!

Ваша Нина Георге

Берлин / Тревиньон,

27 декабря 2015 г.

Примечания

1

«La Mer» (фр. «Море») – песня Шарля Трене 1946 года.

2

Moi – я (фр.), слово Brainman – английский неологизм, который можно перевести как «человек-мозг». В 2005 году появился фильм под таким названием, посвященный Дэниелу Таммету, высокоинтеллектуальному аутисту и синестетику.

3

Ты, мой друг (фр.).

4

Менса (лат. mensa – стол) – крупнейшая и старейшая организация для людей с высоким коэффициентом интеллекта.

5

Мама, матушка (фр.).

6

Джон Клиз (р. 1939) – британский актер.

7

Мой приятель, дружище (фр.).

8

Черт! (фр.)

9

«Распоряжение пациента на случай недееспособности» – документ, которым назначается опекун, доверенное лицо для принятия всех решений касательно лечения.

10

Стент – упругая металлическая или пластиковая конструкция, изготовленная в форме цилиндрического каркаса, которая помещается в просвет полых органов и обеспечивает расширение участка, суженного патологическим процессом.

11

Марти Макфлай – главный герой фантастической приключенческой трилогии «Назад в будущее» режиссера Роберта Земекиса.

12

Элизабет Беннет – главная героиня романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение».

13

Спок – персонаж научно-фантастического телесериала «Звездный путь».

14

Трекки – поклонник научно-фантастической вселенной «Звездный путь».

15

Отсылка к фразе «You know nothing, Jon Snow» из серии романов «Песнь льда и пламени» Джорджа Р. Р. Мартина и снятого на ее основе сериала «Игра престолов».

16

Джон Уильям Колтрейн (1926–1967) – американский джазовый саксофонист и композитор.

17

Питер Чинкотти (р. 1983) – американский джаз-, рок-, поп-певец, пианист.

18

Стимпанк – жанр фантастической литературы, получивший распространение в середине 1980-х гг.; заимствует образы, популярные на рубеже XIX–XX вв., в эпоху паровых технологий.

19

Бетти Пейдж (1923–2008) – американская модель.

20

Патни – южный пригород Лондона.

21

Терри Пратчетт (1948–2015) – один из самых популярных британских писателей второй половины XX – начала XXI века. Наибольшую популярность ему принес цикл фантастических книг про Плоский мир.

22

Дуглас Ноэль Адамс (1952–2001) – английский писатель, драматург и сценарист. В знаменитой серии книг «Автостопом по галактике» он описал полотенце как незаменимую для автостопщика вещь в любом случае, и в межгалактическом пространстве тоже. Впервые Международный день полотенца отмечался в 2001 году. Поклонники творчества писателя в этот день носят с собой полотенце.

23

«Тайм Атлантик» («Time Atlantic», ныне – «Time Europe») – европейская редакция американского журнала «Тайм», выпускается в Лондоне.

24

«Где-то там, за радугой» (англ.) – песня-баллада из киномюзикла 1939 года «Волшебник страны Оз».

25

Поцелуи (фр.).

26

Дорогой (фр.).

27

Фильм 2000 года «Билли Элиот», о мальчике из шахтерского городка, который вопреки желанию семьи стремится стать профессиональным балетным танцором.

28

«Девочки Гилмор» – американский телесериал, впервые демонстрировался в 2000–2007 годах.

29

«Дневник слабака» (или «Дневник Грега») – серия книг американского писателя Джеффа Кинни, начала публиковаться с 2007 года.

30

Привет (фр.).

31

Хорошо (фр.).

32

Орган системы социального страхования, осуществляющий расчеты по страхованию в случае заболевания.

33

«Сезон костей» – роман английской писательницы Саманты Шеннон, впервые опубликованный в 2013 году.

34

Багз Банни – герой американских мультфильмов и комиксов.

35

Сериал «Инспектор Морс» выходил на британском телевидении в 1987–2000 годах, место действия – Оксфорд.

36

Ширли Маклейн (р. 1934) – американская актриса, танцовщица, писательница.

37

«Великолепная пятерка» – серия детских детективных книг (1942–1963) английской писательницы Энид Блайтон.

38

Джон Ирвинг (р. 1942) – американский писатель и сценарист, удостоен «Оскара» за сценарий к фильму «Правила виноделов».

39

«Голодные игры» – трилогия американской писательницы Сьюзен Коллинз, впервые опубликованная в 2008–2010 годах.

40

«Пеппи Длинныйчулок» – детская приключенческая повесть шведской писательницы Астрид Линдгрен, впервые опубликованная в 1945 году.

41

В романе Стивена Кинга «Оно» образ клоуна принимает некий монстр, умерщвляющий детей.

42

Ты королева танцпола, / Ты танцуешь, как никто, / Наслаждаясь жизнью (англ.).

43

«Она ведь такая веселая и добрая» (англ.) – популярная песня-поздравление, песня-чествование.

44

«Колыбельная страны птиц» (англ.) – популярная американская песня 1952 года.

Content

Нина Георге
Книга снов

День 1-й

День 15-й

День 17-й

День 20-й

День 25-й

День 27-й

День 30-й

День 31-й

День 33-й

День 34-й

День 35-й

День 36-й

День 37-й

День 38-й

День 39-й

День 40-й

День 41-й

День 43-й

Ночь 43-я

День 44-й

День 45-й Вечер

Ночь 45-я

День 46-й

Эпилог

Послесловие, благодарности, заключение

Примечания