Карина Дёмина

Танго на цыпочках

Год 1664

Старый костел страдал от холода и сырости, и, если с холодом каменные стены кое-как справлялись, то коварная влага так и норовила испортить роскошное убранство — золоченая лепнина покрылась тонкой пленкой плесени, на белоснежных стенах расцвели пятна, нарядный бархат обвис грязной тряпкой, а лицо Святого Петра изуродовала трещина. Жалко. Видно, придется менять статую, где теперь отыскать такого мастера, чтобы деревянный старик вышел почти как живой, с грустным лицом и скрюченными болезнью руками. Вайда любила Святого Петра. С самого детства она привыкла рассказывать молчаливому святому обо всех своих горестях и обидах, о том, как Боженька призвал родителей с Царствие свое, о том, как грустно живется в этом огромном поместье, где каждый занят своим делом, и никто не хочет играть с маленькой сиротой, как суров пан Януш, старый хозяин, как равнодушен Богуслав, его сын, как набожна немка Каролина, жена Богуслава… Деревянный Петр надежно хранил немудреные девчоночьи секреты, а вот теперь треснул и его, скорее всего, выбросят вон.

Как и саму Вайду.

— Матерь Божья, Пресвятая дева Мария, смилуйся надо мною, грешной, — девушка крестилась, не смея поднять глаз, ей казалось, будто все святые смотрят на нее с укоризной. Не имеет она права молить о снисхождении, да что там молить, она не имеет права даже на то, чтобы ступить на порог этого храма.

«Грешница, — одна единственная мысль билась в голове, — великая грешница». И нет ей прощенья, сколько не молись, ибо Вайда опозорила не только себя, но и весь славный род Камушевских. Не сиротку пригрел Януш — змею подколодную, на доброту предательством отвечающую.

Двенадцать лет росла Вайда под надежным крылом рода, двенадцать лет ее кормили, поили, одевали, и расцвела девушка красотою необыкновенной, даже Каролина, которая ничего, кроме Библии не замечала, и та сокрушалась: дескать, не Богом красота сия дана, от Диавола идет, чтобы искушать сердца людские.

Может, оно и так было, много ли радости с той красоты? Горе одно.

Сначала Богуслав, после смерти отца ставший хозяином поместья, задумал дурное — пожелал с женой, Богом данной, развестись да с Вайдой обвенчаться, и Каролина возненавидела девушку, не смогла простить той, ни предательство мужа, ни утерянную молодость, ни свою бездетность. Шипела Каролина, ругалась по-немецки, бегала к старухе-знахарке, что у леса обитает, за землей кладбищенской, чтобы Вайду со свету сжить, а, когда не получилось, прокляла разлучницу.

Сбылось проклятье.

— Едуть! — Звонкий мальчишеский крик разрушил хрупкий покой старого костела. — Паненко, едуть! — уже тише повторил паренек и, сообразив, где находится, бухнулся на колени.

— Далеко? — Спросила Вайда, слезы на глазах высохли сами собой. Поздно плакать.

— Так с Погорья гонец прискакал! — Мальчишка шмыгнул носом и покосился на деревянные фигуры в глубине храма, небось, станет потом рассказывать, как хорошо в костеле. Погорье… Это ведь совсем близко. Дрожащей рукой девушка отряхнула подол платья. Что ж, молитва не принесла облегчения, но прятаться Вайда не собиралась.

От судьбы не спрячешься.

Все было готово к приезду князя, замок словно очнулся ото сна, ожил, обрадовался, подобно тому, как старый верный пес радуется возвращению хозяина. Да только не было людям дело до той радости, в замке князя боялись, ибо нрав у него был отцовский — дикий, неистовый, потому и прозвали князя Туром. Вот и поглядывал дворовый люд на Вайду с сочувствием — не для кого уж не было секретом, что Богуслав, которого жена так и не порадовала к тому времени наследником, задумал просить у епископа разрешения на развод с немкой и венчание с юной красавицей. И вот Вайда понесла — и понесла не от князя. Жалели люди девушку, лишь одна Каролина не могла, да и не хотела скрывать своей радости. Не станет теперь князь развода добиваться, не станет жену законную позорить…

Богуслав влетел во двор замка, и Вайде показалось, будто сам Диавол явился по душу ее. Вороной Каян, княжий любимец, за которого Богуслав серебром по весу платил, задыхался от быстрого бега, тонкие ноги дрожали, а с черных, точно уголь, боков, падала кровавая пена — не пожалел коня князь, значит, и Вайде не стоит ждать прощения.

— Кто?! — От рева Богуслава вздрогнули каменные стены, но Вайда лишь покаянно опустила голову.

— Не гоже на люди сор выносить. — Тактично заметила Каролина, князь лишь заскрежетал зубами, алая пелена гнева застилала разум, мешала думать.

— Вон! Все вон!

Не нашлось человека, который осмелился бы ослушаться князя, двор опустел, и лишь обиженные лиловые глаза Каяна следили жестоким хозяином.

— Кто? — Повторил вопрос князь, и у Вайда против воли из глаз посыпались слезы.

А Каролина улыбается, тени скользят по костлявому лицу, гладят впалые щеки, нежно касаются тонких губ и стыдливой вуалью прикрывают волосы, щедро посеребренные сединой. О, сколь же ненавистно Вайде это лицо, и взгляд тяжелый, словно буро-зеленый валун, торчащий посреди двора.

Холодна Каролина, Библию в руках сжимает, а о милосердии и слыхом не слыхивала.

— Муж мой. — Но вот голос у нее красивый, теплый, словно солнышко в верасне, да только обманчиво то тепло, чуть зазеваешься, и застудит, заморозит до лихоманки.

— Если муж мой, — настойчивей повторила Каролина, — уделит мне одну минуту, я буду безмерно счастлива…

— Кто?! — Князь больше не кричал, но от его спокойствия становилось лишь страшнее.

— Адам, — ответила Каролина. — Сын Яна.

— Это правда?

Вайда молчала, да и что она могла сказать? Князь не станет слушать про то, как сладостно замирает сердце, предвкушая встречу с любимым, как весело и беззаботно поют соловьи, как одуряющее пахнет ночной воздух, а похожая на огромную жемчужину луна сама просится в руки.

Адам обещал подарить весь мир, вместе с луной, звездами и сказочно-прекрасным лесом, но, когда Вайда понесла, испугался. Сбежал в отцовское имение, надеясь там спрятаться от гнева князя, переждать грозу, но не вышло. Спустя три дня холопы Камушевского прямо в имении до смерти забили плетьми Адама — сына жмудского панцирного боярина. Старого Яна, пытавшегося вступиться за сына, князь зарубил лично.

А Вайду с того самого дня, как Богуслав вернулся в замок, больше никто и не видел, одни люди поговаривали, будто бы девушку князь отвез на болото, да и бросил там, другие — считали, что во гневе зашиб Богуслав несчастную, третьи про монастырь твердили, правду знала лишь Каролина, да еще вороной тонконогий Каян…

Доминика

Вы когда-нибудь танцевали танго? Танец обольщения, написанный самим Дьяволом? Музыка адским пламенем вливается в кровь, и невозможно устоять. Сердце клокочет в такт, а пол горит под ногами и, выгорев дотла, оборачивается пастью, дырой в бездну, и ты уже готова рухнуть, но спасает музыка и руки партнера. Он держит тебя, ты — его, и вдвоем вы парите над пропастью. Красиво, правда? А я так и не научилась танцевать танго. Грустно, тем более, что он умеет.

Он — это мой будущий партнер, не по танцам, а по жизни. Правда, сам он еще не догадывается об этом. Трудно судить, какие мысли бродят в его голове, да и не больно-то хочется. Я знаю главное: сегодня, восемнадцатого июля две тысячи шестого года он выходит. Откуда? Из тюрьмы. ИК-112 в городе Гловине. Общий режим. Шесть лет.

Я ждала его целых шесть лет. Всего шесть лет. Если бы ему дали двадцать, как он того заслуживал, все было бы иначе. Возможно, я бы вышла замуж и попыталась жить дальше, позабыв про него и про Лару. Но ему дали только шесть. Шесть лет за убийство человека! Смягчающие обстоятельства, видите ли, адвокаты, деньги, связи. Ничего, несмотря на все связи, он все-таки сел, я же позабочусь, чтобы этот гад расплатился сполна.

Когда мысль о мести только-только возникла, я слегка опасалась, что на шесть лет моей ненависти не хватит, что, стоит зажить своей собственной жизнью, и вся эта затея покажется глупой и никому не нужной. Но время научило меня ждать. И через два дня мы с ним встретимся. Два дня — это такая мелочь, по сравнению в шестью годами, но мне они даются особенно тяжело. Какой он на самом деле? Сильно изменился или остался таким же, как раньше? Шесть лет назад у него была самая замечательная улыбка в мире, и светло-серые глаза. А волосы темные. Не каштановые и не черные, а какого-то неопределенного цвета, к которому больше всего подходит определение «темный». Шесть лет назад я любила его тайной любовью глупой семнадцатилетней девчонки, искренне полагающей, будто весь мир создан в угоду ее чувству. А он любил Лару, мою старшую сестру, и, что гораздо хуже, она отвечала ему взаимностью. Тогда Лара казалась мне врагом, воплощением зла, разрушающим мое счастливое будущее, а, когда ее не стало, я растерялась. Как она могла бросить меня наедине с этим миром и моей личной трагедией?

Не хочется говорить об этом, мои тогдашние переживания останутся со мной. Теперь я совсем-совсем другая.

Мне тесно в квартире. Несмотря на сделанный прошлым летом ремонт, здесь все напоминает о Ларе. А по-другому и быть не могло: я все делала так, чтобы ей понравилось. Синие обои — Ларин любимый цвет, желто-зеленая абстракция на стене — моя сестра признавала лишь такую живопись, говоря, что изобразить елочку проще, чем формой и цветом передать чувства. Ей лучше знать, она сама была художницей. Была. И теперь могла бы быть, если бы не он. Шесть лет назад он отобрал у меня и Лару, и мою первую любовь — невозможно любить убийцу собственной сестры.

Это случилось здесь, в нашей — вернее, в моей — квартире. Помню все в мельчайших деталях. Я сидела на кухне, пила чай и плакала, жалея саму себя. Салаватов снова пришел к Ларе, а мне досталось куцее "привет", лучше бы он вообще меня не замечал. А Лара не в настроении, значит, поругаются. У Тимура характер взрывоопасный, да и сестра заводится с полуоборота. И точно, не прошло и десяти минут, как за стеной раздались крики, слушая их, я плавлюсь от удовольствия. Возможно, когда-нибудь ему надоесть ругаться с Ларой, и тогда он заметит меня. Я ведь лучше, я люблю его, и буду любить всю жизнь, и ругаться не стану, ведь Лара говорит, что я бесконфликтная. Словно прочитав мои мысли, Тимур орет:

— Мне это надоело! Я ухожу, навсегда, слышишь ты?

— Катись! — Отвечает Лара. Она гордая, она никогда не станет извиняться, даже если виновата.

Громко хлопает дверь, и в квартире воцаряется тишина. Я по-прежнему пью чай, надеясь, что сестра не заглянет на кухню: Ларе, когда она на взводе, лучше на глаза не попадаться. А Тимур вернется, он всегда возвращается и, обрадованная новой победой, моя сестра идет на уступки. Тихий скрип — открывается входная дверь. Значит, я не ошиблась, Тимур возвращается. Чтобы не слышать разговора — противно — засовываю в уши наушниками и врубаю плеер на полную мощность. Думаю о своем: куда поступать. Сестра настаивает на инязе, меня же тянет к медицине. Сколько я так сидела — не знаю, кассета закончилась, а учебник по инглишу не вызывал ничего, кроме отвращения. Задумавшись, я не сразу сообразила: за стеной тишина. Ушли? Когда? Куда? Лара всегда предупреждает, если уходит. Еще минут пять таращусь на остывший чай, потом иду в комнату. Открываю дверь и…

Ненавижу его! На суде он кричал, что не убивал, что произошла ошибка, что он любил Лару и ни в жизни пальцем бы не тронул. А потом вдруг признался, вот так просто взял и сознался, рассказав, что в тот день они поругались, и Лара обозвала его обидными словами. Это случалось часто, но в этот раз злость потребовала выхода, поэтому Тимур вернулся в квартиру. Он говорил, будто попросил ее извиниться, но Лара отказалась и снова повторила сказанное, тогда-то он и ударил ее ножом.

Ему дали шесть лет, а я бы расстреляла. Нет, в самом деле, шесть лет назад, я бы просто взяла и расстреляла его, но тогда добраться до Тимура не представлялось возможным. Зато сейчас… О, за шесть лет я придумала кое-что получше расстрела. Он умрет, но не сразу.

Я долго готовилась. Я многому научилась. Всему, кроме танго.

А вы когда-нибудь танцевали танго?

Тимур

Возвращаться было страшно. Тимур ждал этого дня целых шесть лет, а теперь растерялся. Что его ждет там, снаружи? Мир, несомненно изменился, но в какую сторону? Что стало с его фирмой, квартирой, с друзьями и подругами, вообще, помнит ли кто-нибудь о таком человеке, как Салаватов Тимур Евгеньевич. Вряд ли, за шесть лет — ни одного письма, не говоря уже о свидании либо передаче, шесть лет полной тишины, словно и не было мира там, по другую сторону стен. Но он был и теперь придется вживаться в него, привыкать, приспосабливаться, вспоминать себя прошлого и убивать себя нынешнего. Тимур, выцарапав из растрепанной пачки сигарету, закурил. Дурная привычка, привязавшаяся к нему в первый год отсидки, тогда происходящее казалось ему некой затянувшейся игрой. Он все ждал, что, еще день, еще два, и ТАМ разберуться, поймут, что он не виноват и отпустят. Но там не понимали. Не хотели понимать. Там вообще никому не было дела до Салаватова Тимура Евгеньевича, предпринимателя.

Нет больше предпринимателя, зато есть бывший заключенный Салаватов, Тимка-Бес. Поезд блистал облупленными синими боками. Опухший после долгого сна проводник долго и придирчиво рассматривал билет, точно не мог решить, стоит ли пускать неприглядного пассажира в вагон, или лучше послать его подальше. Но, наконец, пробурчав нечто невнятно-недружелюбное, вернул билет и махнул рукой. Значит, можно садиться.

В вагоне пахло потом, туалетом и слегка подгнившими фруктами, но Тимур был личностью не избалованной: повезут, уже хорошо. Он достаточно четко представлял себе, как выглядит — худой мужик, по самые глаза заросший щетиной, и одёжа мятая, пропахшая вековой тюремной пылью. Такого не то, что в вагон, в сарай впускать страшно.

Поезд стоял еще минут десять, вагон медленно наполнялся людьми. Семья с уверенной в собственном превосходстве над всем миром мамашей, забитым, суетливым папашей и наглым пацаненком в кожаной куртке. Старик с целым ящиком крупных, с кулак бледно-желтых яблок, такое на свет посмотришь, и все зернышки видать. Веселая компания: три парня и две девчонки. Девчонки, ощупав Тимура надменно-любопытными взглядами, тут же зашептались. Дедок заботливо укутывал яблоки рваной дерюжкой, а мамаша-тиран с ходу принялась упрекать мужа за выпитое им пиво. Последней в вагон вошла тяжелая, неповоротливая, словно корабль-броненосец, тетка. Легкое ситцевое платье, бесстыдно обтягивающее валики жира на боках, промокло от пота, щеки пылали жаром и вообще, женщина выглядела так, словно вошла в вагон прямо из бани.

— Жарко! — Заявила она, устраиваясь напротив Тимура. Нашла где, в вагоне полно свободных мест, а она к нему приперлась. От тетки пахло дешевыми духами и пончиками с повидлом.

— Не люблю одна ехать, а вот пришлось.

Салаватов вежливо кивнул. Ну, теперь заболтает вусмерть. Но, достав из необъятной, под стать хозяйке, сумки журнал в глянцевой обложке, дама углубилась в чтение. Тем лучше, Тимур закрыл глаза, наслаждаясь покоем.

Мерное покачивание поезда убаюкивало и, прислонившись к перегородке между полками, Тимур задремал. Следовало бы лечь нормально, но он так долго мечтал о том, как будет ехать домой, что сама мысль о сне казалась кощунственной. Тимур наслаждался звуками, прорывающимися сквозь блаженную полудрему: стук колес, голоса, далекие и близкие, скрип, шаги… Совсем некстати появились запах, волшебный аромат жареной курицы, это, наверное, соседка, похожая на затянутую цветастым ситцем гору, решила пообедать. Ни с кем другим аппетитный запах не вязался, желудок предупреждающе сжался.

— Мужчина. — Ну, вот, журнал дочитала, теперь пообщаться хочет.

— Да?

— Вы угощайтесь. — Она подвинула неловко разодранную куриную тушку поближе к нему и поспешно, словно опасаясь передумать, выложила рядом крупные мясистые помидоры, чуть влажноватый, упарившийся в пакете хлеб да соль в спичечном коробке. Больше всего Тимура умилила именно эта соль. А, говорят, перевелись в России добрые люди.

— Угощайтесь, угощайтесь. — Толстуха жизнерадостно улыбалась, а Тимур мучился совестью. Брать продукты у случайной попутчицы было неудобно, но до Бахтинска еще сутки пути, а у него в кармане — вошь на аркане да бутерброд с сизой суррогатной колбасой. Еще вопрос, съедобна ли она.

— Ешьте! — Приказала женщина. — Оголодали, небось, за решеткой-то.

— С чего вы решили? — Неужели, он настолько изменился за шесть лет, что теперь каждому видна и его отсидка, и, не приведи Господи, статья?

— С чего, с чего, — попутчица вытерла пальцы бумажной салфеткой, — так места ж тут такие, половина народу сидит, другая сторожит, а на сторожа, извиняй, ты не похож.

— Понятно.

— Не знаю, чего там тебе понятно, только вот если мы эту куру не съедим, к вечеру затухнется.

— Спасибо. — Плюнув на этикет, Тимур осторожно взял еще теплую куриную ножку, ароматный жир потек по пальцам. Салаватов пальцы облизал и аж зажмурился от удовольствия.

— Хлеб бери. И помидорку.

— А вы обо всех так заботитесь? — опыт Подсказывал, ничто не бывает за просто так. Тетка, против ожидания, не обиделась.

— Нет, конечно. Приглянулся ты мне, тихий больно, забился в уголок и носу не кажешь, дай, думаю, поговорю с человеком, и ехать веселее будет. Тебе далеко?

— В Бахтинск.

— Далеко. Я раньше выхожу, в Ельчике. Слышал о таком?

Тимур отрицательно мотнул головой, не слышал и слышать не хотел. По телу разливалась сытость, хотелось лечь, вытянув ноги, да с головою уйти в успокаивающий дорожный сон.

— Маленький поселочек, две улицы, три дома. Большой срок-то был?

— Шесть лет.

— Ну, это еще не много, и по десять сидят, и по двадцать, и боле того. А за что дали?

За глупость, хотел сказать Тимур, но тогда придется объяснять, и не факт, что она поверит, а ему вспоминать больно, гораздо больнее, чем сидеть. Тетка правильно все поняла.

— Не хочешь, не говори, твое дело, гляди только, снова не вляпайся.

Ну, спасибо ей за пожелание. Второй раз. Он и первый-то пережил с трудом. На память о зоне остался кашель в легких, глупая синяя татуировка на левом предплечье да шрам на груди. Больше всего Салаватов стеснялся именно татуировки, которая словно бы привязывала его к тому, чужому миру, спрятанному за колючей проволокой.

Тетка еще что-то говорила, но Тимур уже не слушал, считая про себя секунды, как когда-то считал дни. Еще немного, и он дома.

Лара.

Мой дневничок.

Спи моя радость усни, в доме погасли огни… В доме огни. Их так много, целая россыпь желтых огней, хочется подхватить ее на ладони, подуть, чтобы она пылью слетела на землю, но тогда вокруг будет темно. Пыталась писать. Получаются какие-то кляксы. Ужасно глупо, наверное, во мне не осталось ни капли таланта. Тимур утешает, можно подумать, мне нужны его утешения. Мещанин, что он вообще понимает в искусстве, только и делает, что ноет. Не делай того, не делай сего. А я хочу и буду!

Вот шифр придумала, наверное, тоже, чтобы отличится. С шифром вести дневник интереснее, чем без шифра, да и если кто лишний раз нос засунет, то не так напряжно, что прочтут.

Тяжело. Депресняк. Почему же мне так плохо? Это они виноваты, тетка и Ника. Старая клуша постоянно тыкала мне в нос чужие грехи, а Ника просто мешает жить. Но выгонять нельзя, родственница все-таки, да и Олежек прекратит деньги давать. Заботится, блин, было бы о ком. Господи, я поражаюсь, насколько она серая! Ни за что бы не поверила, что человек может быть таким никчемушным. Как хорошо, что я другая.

Я другая! Я — ДРУГАЯ! Нужно только постараться, чтобы остальные заметили. Уехать бы, отдохнуть, тогда и вдохновение вернется. А этот город, Ника, Тимур, они давят на меня своей серостью и обыденностью, тянут за собой в болото. Ну уж нет, я в болото не хочу.

Есть способ. Алик клянется, что помогает. Я решила попробовать, это не так страшно, сидеть, уставившись на белый лист бумаги куда как страшнее. С одного раза ничего не случится, я только посмотрю…

Тимур

— Эй, мужчина, проснись! — Кто-то толкнул в плечо, Тимур через силу разлепил веки, он не помнил, что ему снилось, что-то тяжелое, в груди болит, и дышать тяжело.

— Проснись, слышишь?! — Тетка настойчиво трясла за плечо.

— Я проснулся. — Салаватов слабо отмахнулся от назойливой попутчицы, мышцы затекли и отказывались подчиняться.

— Что снил-то?

— Ничего.

— Ага, я вижу, что ничего. Только орал на весь вагон, вона, зазря людей напугал. Тебе, парень, нервы лечить надо.

Надо, никто и не спорит, и нервы, и душу, и пошатнувшуюся веру в людей и Бога. Только где ж такого врача найти?

— Лару все какую-то звал, кто она такая? — Глаза тетки светились любопытством, и Тимур, не желая разочаровывать сердобольную попутчицу, ответил.

— Невеста.

— Тогда понятно. Думаешь, дождалась?

Нет. Не думает, точно знает — не дождалась. Лара, его Лара умерла. Он виноват, только он и никто другой, и даже тюрьма не сумела очистить его от чувства вины. Но толстухе этого знать не полагается.

— Хочешь, погадаю? — Не дожидаясь согласия, тетка шустро раскинула карты. — Вижу… Вижу предстоит тебе дорога дальняя, дорога длинная, дом казенный… прошлого берегись, на прошлое надейся. Смерть вижу… Любовь… Прошлое над тобою висит, не за свои грехи платишь.

— Спокойной ночи. — Сил на то, чтобы выслушивать подобную ерунду, у Салаватова не было, и, перевернувшись на другой бок, Тимур закрыл глаза. Лара, милая Лара, когда же ты простишь, когда отпустишь душу грешную, когда позволишь снова себя человеком ощутить, а не тварью проклятой? Ответ лежал на поверхности. Ответ подсказала сама Лара, которая снилась ему в ночных кошмарах и грезилась наяву.

Сначала найди. — Так она сказала.

Найди.

Доминика

По моим расчетам поезд прибыл вчера. На вокзал я не пошла. Во-первых, показываться было рано. Если нарушить последовательность, замысел не удастся. Во-вторых, просто страшно, а вдруг увижу его и… Нет уж, лучше подождать. Поэтому я просто обвела знаменательную дату красным кружком и навестила Лару. Я знаю, ей нравятся мои визиты, пусть говорят, будто мертвые мертвы, но моя сестра, она и из могилы отвечает мне. Анютины глазки расцвели, значит, Лара довольна. Она всегда любила цветы.

Коротко обрезав толстые стебли роз, я пристроила букет в пластиковую бутылку. Раньше была ваза, но ее украли.

— Он сегодня приехал.

Лара улыбнулась. Удачная фотография, самая лучшая, здесь ей двадцать два, она счастливо смотрит на мир, веря, что впереди еще целая жизнь. Моя сестра собиралась дожить до ста лет, а умерла в двадцать четыре. Ублюдок Тимур украл целых семьдесят шесть лет ее жизни.

— Ты не думай, я не собираюсь отступать. Я не боюсь. Больше я ничего не боюсь. — В носу предательски защипало, пришлось потереть ладонью, стало легче. А Лара улыбается, глядит сквозь меня и улыбается.

— Интересно, он сильно изменился? Постарел, наверное, и вряд ли такой красивый, как раньше. Ты, наверное, не знаешь, я ведь тоже его любила. И тебе завидовала.

Камень холодный, и земля холодная, но на кладбище по моим наблюдениям холодно всегда: зимой чуть больше, летом меньше. Густые кроны тополей ловят солнце, и лишь редким лучикам удается пробиться к земле. Они пристыжено скользят по гранитным глыбам, в которых люди тщатся увековечить память, и, утомившись, гаснут. Трава влажно блестит, а по Лариному лицу катятся слезы. Я знаю, что это не слезы, а та же роса, что и на траве, но душа вновь скручивается болезненным штопором. Оправдываюсь.

— Ты ведь красавица, не то, что я, замухрышка. Помнишь, меня еще со всех кружков выгоняли, потому как бесталанная? Ну, и с хора, и с хореографии, и с ИЗО? Ты еще переживала, что толку с меня не выйдет.

Солнечный луч скользнул по фотографии, и мне показалось, что Лара улыбается. Она и раньше веселилась, когда меня выпирали с очередного кружка, не понимая причин моей тоски. Ну да, куда ей, она ведь всегда была самой-самой. Самая красивая, самая умная, самая талантливая… А я? Ни слуха, ни чувства ритма, ни терпения, вообще ничего. В школе с тройки на четверку перебивалась, учителя, помнившие Ларочку, тихо стонали, пытаясь подтянуть меня до сколь бы то ни было приличного уровня. Ларины друзья, сравнивая меня со старшей сестрой, неизменно приходили к выводу, что я — потрясающе бесцветна. Про кружки детской самодеятельности уже сказала. В общем, к семнадцати годам за мной прочно закрепилась репутация ленивой ничем не примечательной девицы, на которой природа, что называется, отдохнула. Только Лара говорила, что я — потрясающая, остальные же…

Остальные куда-то исчезли после Лариной смерти, вместе с ними пропал музыкальный центр, телевизор и ковер со стены. Хорошо, хоть денег не нашли, иначе было бы совсем тяжело.

— Как ты думаешь, я права?

Этот вопрос мучил меня последнее время. Я отмахивалась от него, пыталась убедить самое себя, что права, что другого выхода нет, он виноват, и, значит, должен понести наказание. Тот, кто сказал "не судите", не терял близких, иначе, я уверена, он понял бы. Я не судила, я просто решила избавить мир от одного ублюдка.

Поправив розы — букет получился немного неровным, оттого банка норовила упасть, я поднялась. Домой пора, нечего рассиживаться, когда работы выше крыши.

Год 1905. Начало истории

Волк стоял неподвижно и смотрел желтыми немигающими глазами на старый дом, неловко приткнувшийся на низком берегу Плиссы. Он привык наблюдать за людьми, и иногда в лобастую голову приходила мысль о родстве с этими странными существами, которые ходят на двух ногах и заворачиваются во множество шкур, в такие минуты волк испытывал желание выйти к ним, останавливала осторожность. Серый охотник помнил о смерти, живущей в железных трубках.

Стася который день кряду ощущала на себе чужой взгляд. Она даже хотела рассказать о нем отцу, но тот ночью умер. Третьего дня фельдшер, за два мешка картошки вызванный из Погорья, сказал, что старику осталось несколько дней и помочь он уже ни чем не может. Два дня Степан хрипел, хватая пересохшими губами воздух, метался в бреду, звал свою Алесю, Стасину мать, что пять лет назад померла от чахотки, и вот, под утро преставился сам. Видать, сжалился над стариком Боженька, прислал любимую супругу, ибо помер Степан с улыбкой.

А Стасе теперь вот хоронить придется, одной не справится — земля еще тугая, по-весеннему мерзлая, не хватит у нее сил яму вырыть. Девушка взяла посох и побрела к соседу. До хутора Василя было версты две. Стася хорошо знала тропинку и никогда не боялась по ней ходить, ни днем, ни ночью, да и не было для нее разницы — слепым глазам свет не нужен. Сейчас же ей было жутко, то ли от сознания того, что она осталась совсем одна, то ли от ощущения, что неведомый враг преследует ее по пятам. Временами казалось, будто она слышит его дыхание. Наконец Стася не выдержала и побежала.

— Бедная девочка, — потом успокаивал ее Василь, гладя по голове, а губы чтобы она не слышала, шептали — как же ты теперь, горемыка незрячая. Василь не мог взять Стасю к себе, — у самого в хате не протолкнуться, жена, дети, внуки, еще один рот никак не прокормить. Но с похоронами помог, могилка получилась неглубокая, а крест, связанный из двух палок и вовсе косой — стоит, шатается под ветром, день-два и рухнет, еще через недельку зарастет холмик травой, через год поляна выровняется, и лишь человеческая память будет хранить смутный образ свежего холмика да скособоченного креста над ним. У Стаси и того не будет. Василь постоял немного у могилки, тяжело вздохнул и ушел.

А ближе к вечеру небо разродилось дождем, истосковавшаяся по весне земля жадно глотала холодные капли черными губами. Стася дождь не любила — мокро, холодно и звуки искажаются, как сейчас ветка хрустнула — а не поймешь, далеко ли, близко. Стася обернулась.

— Есть тут кто?

Тишина, лишь капли шелестят, да тяжелые стволы довольно поскрипывают, смывая зимнюю пыль.

— Есть тут… — и в последний миг она почти увидела… Словно черная пелена, окружавшая ее с рождения, отступила перед этим удивительным весенним дождем, а в следующее мгновение пришла боль…

Тимур

Столица встретила июльской жарой, пылью и беззаботно-безоблачным небом. Людское море, зажатое между перронами, пыхтело раздражением и особой, летней усталостью, которая случается вовсе не от работы, а от погоды. Температура градусов под сорок, тело истекает потом, словно кусок сала на раскаленной сковороде, того и гляди, останется одна большая мутная лужица, но Тимур меньше всего думал о жаре. Ему было хорошо, он, наконец-то дома. Ну, почти дома. Сейчас пара остановок на автобусе, а потом небольшая пешая прогулка, можно будет подышать свежим воздухом, мечтая о том, как выбросит из головы все, что было раньше, и заживет с чистого листа.

Нос нестерпимо чесался от запахов: пот, автомобильные выхлопы, краска, плавящаяся на раскаленном почти докрасна боку монстра-паровоза, духи, яблоки, пыль… Запахов было слишком много, и Тимур чихнул.

— Будьте здоровы. — Вежливо сказала кроха, лет пяти от роду. Бдительная мамаша тут же уволокла чадо подальше от подозрительного типа, но Салаватов все равно ответил положенное "спасибо".

Ее он заметил, когда почти выбрался из толпы. Почувствовал на себе чужой, внимательный взгляд и обернулся.

— Лара?

Сердце обмерло, но тут же забилось с утроенной силой.

— Лара?!

Девушка стояла чересчур далеко, чтобы услышать. Но она, видимо, по губам прочла, и рассмеялась. Тимур заворожено смотрел как запрокинулась голова, золотые волосы тяжелой волной упали назад, стекая по плечам, глаза зажмурились… Лара постоянно жмурилась, ей казалось, что таким образом она подчеркивает свое сходство с кошкой. Нет сомнений, это она, Лара, Ларочка, Ларчик драгоценный, но тогда… Невозможно.

Возможно. Ты просто бредишь, окончательно крыша поехала, вот и мерещится всякое. Единственный способ убедиться в том, что это Лара, или, наоборот, не она, — догнать девушку. Тимур начал пробиваться сквозь толпу. Туда, к парапету, на котором она стоит. Быстрее, быстрее, быстрее. Салаватов пытался бежать, но человеческое море, словно специально, делало все, чтобы он не успел. Компания студентов с гитарой и сумками, споткнувшись о которые Салаватов едва не упал. Тетка в соломенной шляпе с соломенной же корзиной в руках. Грузчик с тележкой. Жиденькая колонна школьников в сопровождении бледной от жары и духоты учительницы… Людей слишком много и каждый, каждый норовит толкнуть, задеть, задержать, не понимая, что ему очень нужно заглянуть в лицо той девушке…

Она ушла. Когда Тимуру удалось-таки добраться до заветного места, ее уже не было. Никого не было, только толстый рыжий кот дремал на горячем камне. Значит, показалось.

Все-таки показалось.

Доминика

В квартире кто-то был. Я точно знаю, что был, но при всем желании доказать не сумею. Вещи на своих местах, ничего не пропало, а, значит, милицию вызывать бессмысленно. Не станешь же им рассказывать про то, что фарфоровая русалочка раньше стояла на книжной полке напротив "Петра I", а теперь перекочевала к "Поющим в терновнике". И про циперус, который совершенно самостоятельно повернулся другим боком к солнцу, они тоже слушать не станут. Посоветуют пить меньше, или, поскольку на алкоголичку я не похожа, то меньше смотреть всяких сериалов.

Я вообще сериалы не смотрю, времени нету, зато четко знаю — в моей квартире кто-то был. В воздухе едва уловимо пахло духами. Сладкие. "Черная магия". Откуда я знаю? Да все проще простого, Лара обожала именно этот запах, все ее вещи, даже белье, насквозь пропитались этой чертовой "магией", которую я искренне ненавидела за приторную, навязчивую слащавость.

Балкон. Нужно открыть балкон, чтобы проклятый запах убрался из квартиры, пусть уж лучше пыль вкупе с тополиным пухом, чем "Черная магия". Я металась по квартире, заметая следы чужого присутствия. Русалочка. Циперус. Сегодняшняя газета, небрежно брошенная на диван, кружка с остатками кофе в мойке… Я не пью кофе! Я вообще его дома не держу!

А на кухонном столе записка: "Суп в холодильнике, не забудь разогреть. Меня не жди, буду поздно."

Лара? Лара! Разум твердил, что это не возможно. Но разум же узнал ее почерк! Вот перекошенное на один бок "С", "х" похоже на поставленный на бок крестик, "д" гордо задрало хвост вверх. Этот почерк я узнаю из тысячи, я ведь шесть лет училась писать, как она, со всеми перекосами, крестиками и хвостиками. И бумага пахнет "Черной магией". Открыв холодильник, я убедилась в наличии большой кастрюли щей. Лара обожала щи, хотя всем говорила, что варит их исключительно ради меня, уж больно суп из капусты не вязался с ее образом. Такой как моя сестра с рождения положено любить французскую или, на худой конец, итальянскую кухню, а никак не щи с салом. Опустившись на пол рядом с холодильником, я заревела.

Мой дневничок.

Снова могу жить! Это чудесно! Непередаваемо! Неописуемо! Алик, умничка, был прав. Главное, не увлекаться, тогда все будет в порядке. Буду использовать время от времени, когда совсем туго станет. До сих пор поверить не могу, что я на это решилась. Тимур, если узнает, разорется. А, плевать, пусть катится ко всем чертям, я уже взрослая, знаю, что делаю. Салаватов мне не указ.

Но Алик, Боже мой, Алик просто чудо! Спаситель. Я уже реально думала, что еще немного и крыша поедет от тоски. Одна сигаретка и тоску как рукой сняло! Теперь во мне столько энергии, могу работать сутками. Вчера вот написала "Рай". Кому сказать, что я видела его собственными глазами — не поверят. Ну и пускай думают, что я талантливая, тем более, это правда.

Ника снова на тройки съехала, кто бы знал, как мне надоело возиться с этой малявкой. Она простейших вещей не понимает, а еще в медицинский собралась. Училище — вот ее потолок. Репетиторов нанимать не стану, и без того с деньгами напряг, пусть сама выкручивается, благо, учебников хватает, а вот мозгов нет. Впрочем, это ее проблемы.

Мой рай черного цвета. Это бездна и живое время, точнее сердце, которое бьется и Вселенная отвечает ему, роняя звезды-бабочки на землю. Написала и поняла, какая это чушь. Не умею словами описывать, другое дело краски, там сразу все понятно. Алик сказал, что я талантище. Один он способен оценить мои работы, Тимур вертит носом, Ника восхощенно повизгивает, хотя не способна отличить портрет от пейзажа, остальным главное выпить да пожрать на халяву. Алик — другое дело, если бы он, а не Салаватов замуж позвал, пошла бы, побежала бы на край земли. Но Алик слишком ценит свою свободу, чтобы привязывать себя к другому человеку. Жаль. А, с другой стороны, я ведь тоже остаюсь свободной. Я могу летать.

Я летала. Вчера.

Тимур.

Дорога до квартиры заняла целую вечность. Салаватов брел, настороженно вглядываясь в лица прохожих: а вдруг она снова появится, вдруг не сбежит, а дождется его, скажет… Скажет: "Найди его". Найди, найди, найди. Гадкие слова молоточками стучали в висках. Наверное, со стороны он был похож на пьяного, Тимур иногда ловил на себе взгляды, полные пренебрежения, сочувствия либо брезгливости. Но шкура за годы отсидки порядком огрубела, и плевать Салаватов хотел на взгляды. Дважды останавливал патруль, но, слава богу, дело ограничивалось строгим внушением.

У собственного подъезда внезапно одолел приступ робости. Каково там, в квартире? Пыльно, наверное, и жарко, как в печке. Или, наоборот, холодно, несмотря на июль. Ожидания оправдались. И пыльно, и пусто, и жарко. Тимур распахнул окно, пусть застоявшийся, мертвый воздух сменится уличным, вонючим, но живым. Похоже, скучать не придется, тут еще чертова уйма дел. Главное, квартира цела, не продали, воспользовавшись отсутствием хозяина, не обнесли, правда, выносить там особо нечего, но все же. И тайник цел целехонек, его Тимур еще при Союзе сделал, когда валютой занимался, да и после скоропостижной кончины великой империи тайничок использовал, банкам не доверяя. Вот и пригодилось, с банком его еще не известно, как дела обстоят, а в тайнике доллары шесть лет спокойненько пролежали, и еще столько же лежать могли.

Нет уж, хватит с него и одной ходки.

Письмо пришло на следующий день. Салаватов проспал до обеда, не оттого, что так уж утомился, прибираясь в квартире, а оттого, что мог себе позволить валяться хоть до обеда, хоть до ужина, хоть до третьего пришествия. Но, в конце концов, голод взял верх над ленью, и Тимур не только встал, но и сходил в магазин. А, возвращаясь, заглянул в почтовый ящик и обнаружил там письмо. Белый конверт, без обратного адреса, пахнет так… знакомо. Этот едва уловимый аромат прочно ассоциировался в сознании с Ларой. Ее духи, любимые, как же они назывались?

"Черная магия"

Конверт Тимур положил на кухонный стол. Не станет он открывать, все равно там ничего хорошего. Вот возьмет и выбросит. Только поест сначала, ведь желудок прямо воет от голода. Закрыв глаза, Салаватов представил, как сейчас нальет большую кружку холодного молока, а свежий хлеб солью посыплет… Вкуснотища. Но чертов конверт самим фактом своего существования умудрился испортить завтрак. Молоко по вкусу не отличалось от воды, а хлеб был не таким, как раньше. Это из-за конверта. Тимур понял, что умрет, если не прочтет письмо.

Аккуратно, чтобы не повредить послание, он разорвал пахнущий "Магией" конверт. Итак, же она написала?

"Мне так плохо без тебя "

— Мне так плохо без тебя, — повторил Тимур. — Если бы ты знала, как мне плохо без тебя.

И, скомкав бумагу, Салаватов швырнул ее в мусорное ведро: с глаз долой — из сердца вон. Можно будет убедить себя, что ничего такого и не было. Показалось. В очередной раз показалось, ему ведь часто снилась Лара, так что ж тут странного, что он и наяву стал бредить.

Доминика

Суп я, после непродолжительного раздумья, съела. Ну а что с ним еще прикажете делать? Не выливать же. Вкусный оказалсяю; совсем, как раньше: капусточка нарезана тоненько-тоненько, картошечка квадратиками, а лука нету, Лара лук на дух не выносила, ни сырой, ни жареный, ни пареный, поэтому я получила очередное подтверждение своей бредовой гипотезе. В квартире была Лара. Да, дико звучит, но ведь случается же такое, что мертвые навещают живых. Она просто очень сильно любит меня, оттого и явилась поддержать в тяжелый момент. От этой мысли на душе стало радостно и спокойно, я ведь знаю — Лара не причинит мне вреда.

И бросив письмо в Тимуров почтовый ящик, я на крыльях понеслась домой — а, вдруг, получится увидеть ее? Мне столько нужно рассказать. В квартире снова пахло духами, Ларина любимая "Черная магия". Я сегодня тоже купила, специально для письма. Он вспомнит, должен вспомнить. Жаль, не увижу его лица. Испугается? Выкинет? Может, разрыдается, раскаиваясь в содеянном? Но поздно, мне не нужно раскаяние!

Сегодня Лара оставила на столе открытую пачку томатного сока, она признавала только такой. Я даже в стакан наливать не стала, пила прямо из пакета. Сок был холодный и вкусный, от нахлынувшего счастья закружилась голова, и, не в силах справится с эмоциями, я закружилась по комнате. Стоит ли горевать, когда мир удивительно прекрасен?

— Конечно, не стоит. — Ларочкин голос раздался прямо в голове, и это тоже было правильно. — Зачем горевать, если я тебя люблю?

Год 1905. Продолжение

— Ну-с, милейший, рассказывайте, чего у вас тут случилось? — Аполлон Бенедиктович закурил, кое-как устроившись на шатком деревянном табурете, ножки которого под весом следователя угрожающе разъехались. Аполлон Бенедиктович давным-давно уже перестал обращать внимание на всякие мелочи, вроде поломанных стульев или грязных окон, единственное, что более-менее волновало его — сквозняки, от сквозняков у Аполлона Бенедиктовича начинались боли в пояснице, а они, в свою очередь, мешали думать и работать. Подумать: вроде и не старый — сорок лет, самая мужская сила, но кости по ночам ноют, мстят за лихие молодые годы, когда на голой земле спал да сеном укрывался, теперь и пуховая перина не спасает.

— А чего рассказывать, ваш благородие? — Перед высоким начальством Федор, местный жандарм, робел, поведение же этого господина с внешностью крестьянина и глазами Святого Петра — аккурат один в один, как на иконе в местной церквушке, куда Федор наведывался регулярно, не то, чтобы у жандарма грехов накопилось, просто принято так — ставило в тупик. Начальству надлежит гневаться, кричать, обзывать подчиненных непотребными словами, милостиво принимать подношения в виде жареных гусей и рябиновой настойки, и уезжать. А этот сидит, не орет, ногами не топает, разговаривает, как с равным, даром, что в чинах немалых.

— А все и рассказывай, да ты садись, садись.

— Как можно? — До глубины души поразился Федор, сидеть в присутствии высокого начальства не полагалось. — Ваш благородие?

— Садись. — Тверже повторил следователь. — И благородием величать не надо, чай, не генерал. Значит, волк у вас тут завелся?

— Волк! — Федор осторожно присел на краешек табурета — перечить начальству не пристало, сказано сесть, значится, выполнять нужно, а ну как Палевич разозлится, коли жандарм не сядет. — Истинная правда, волк!

— Ну, и давно завелся?

— Давно! Еще когда земли сии только-только к Российской короне перешли, — Федор примолк — тема-то запретная, но начальник молча кивнул.

— Вот, тут дальше поместье имеется, оно старое, и, как мне бабка сказывала, а ей — ее бабка, а ей…

— Я понял, — Аполлон Бенедиктович улыбнулся, его всегда забавляли «правдивые» местечковые легенды, более того, он коллекционировал истории. А что, одни портсигары собирают, другие книги, а он легенды, и коллекция его побогаче иных будет, поэтому слушал жандарма Палевич внимательно — пригодится история. Имелась у Аполлона Бенедиктовича одна тайная мечта — книжку издать…

— И свез он тогда Вайду в болота, да и бросил там, на смерть лютую, волкам на съеденье. Но не тронули сироту звери дикие, пожалели, так и жила Вайда в волчьем логове, а, как срок пришел — родила сына, да и померла. Ребенка же волчица молоком своим выкормила, и стал он волколаком. С тех пор и рыскает, ищет Камушевских, и только когда весь род, до последнего человека, истребит, будет ему облегчение — скинет волчью шкуру, человеком станет.

— Надо же, — подивился Аполлон Бенедиктович фантазии местного люда. — И что, много уже загрыз?

— Ну, Стаську, лесникову дочку — раз, Олега Камушевского — два, а еще минулым летом Янка в болотах пропал, знатный кузнец был, одно, что блаженный, все клад проклятый найти мечтал. И корову у мельника зарезали!

— А раньше, раньше были случаи нападения волка на людей?

— Когда раньше?

— Пять лет назад, десять, двадцать… Сколько оборотень живет?

— Ну… Давно. — Федор явно не понимал, чего от него хотят, нервничал, и окончательно терял способность мыслить здраво.

— Если он живет давно, — спокойно повторил вопрос Аполлон Бенедиктович, — и охотится за Камушевскими, то должны быть жертвы.

— А тот как же! — Встрепенулся жандарм, — Ясно дело! Богуслав-то на болотах и помер, конь спужался, понес, а князь в седле удержаться не сумел, так себе шею и свернул. И внук его на охоте погиб, на этих самых болотах. И отец Олегов тоже.

— Волк загрыз?

— Да не, болячка его скрутила, оттого и помер, а болячку ту волколак наслал!

— Зачем?

— Чтоб Камушевского загубить. — Пояснил Федор. — Волколаки, они ж на ворожбу скорые, и с нечистью знаются, им болезнь наслать — раз плюнуть!

— Интересно… — В оборотней Аполлон Бенедиктович не верил, но, раз уж послали его сюда разбираться с этим делом, то ничего нельзя упускать из виду. Во-первых, не мешало бы в ледник заглянуть — по настойчивой просьбе следователя тело убитого волком Олега Камушевского не хоронили, а, во-вторых, побеседовать с его братом, единственным свидетелем происшествия.

Тимур

Второе письмо Салаватов обнаружил на столе. Вот так, вышел из дома утром, вернулся и обнаружил перевернутую чашку с остатками кофе и конверт.

— Проклятье!

Фокус с кофе Тимура несказанно разозлил. Какое право она имеет так обращаться с его вещами: пятна со скатерти не выведешь, во всяком случае, он понятия не имеет, как их отчистить, а в доме и без грязной скатерти бардак. И конверт заляпало. Запах кофе почти перебивал аромат "Черной магии". Почти, но не совсем. Мокрая бумага разлезалась под пальцами. Всего два слова: "За что?"

— За что? — Тимур скомкал тетрадный лист. За что, значит? Действительно, за что. Чем он заслужил такое? Это не Лара, она не стала бы спрашивать "за что". Она ведь знает.

А он дурак, если решил, что мертвые возвращаются. Нет, такое бывает лишь в фильмах ужасов, а в реальности мертвыми прикрываются живые. Кому-то очень хотелось, чтобы Лара ожила.

— Лара, Лара, Лара… Лара. — Тимур провел пальцем по кофейной луже. А ведь он почти поверил, он очень хотел увидеть Лару и вот, пожалуйста, желание почти исполнилось.

Развернув лист, Салаватов прочел еще раз:

— За что.

Почерк Ларин. И подпись ее. Впрочем, это еще ни о чем не говорит, на зоне хватает умельцев, которые не то, что подпись, отпечатки пальцев подделают. Ключи? Призраку ключи не нужны, а вот человеку без них в квартиру не попасть. Ключи, ключи, ключи. Всего связки было три. Первая и сейчас в кармане лежит, вторую Тимур Ларе отдал, надеясь, что она переберется к нему. Третья, запасная, хранилась в тумбочке под телефоном. Салаватов проверил: ключи висели на месте, но опять же, с ключей можно снять слепки. Нет, таким образом призрака не поймать.

А если логически подумать?

Доминика

Второе письмо я оставила в квартире, хорошо, что Салаватов замки не сменил. Ключи мне еще от Лары остались. Пока Он сидел, я несколько раз ходила на квартиру. Я могла бы продать ее, или поселить жильцов, или вынести вещи — за Тимуровым жилищем никто не следил — но не стала ничего такого делать. Я сидела на его кровати, мерила его вещи, читала его письма. Салаватов писал письма Ларе, но, полагаю, не отправил ни одного, в противном случае, они лежали бы в Лариных вещах, а не в Салаватовском шкафу.

С последнего моего визита месяца четыре прошло, а практически ничего-то и не изменилось. Разве что пыли поменьше стало, да и воздух не такой затхлый. В коридоре на вешалке висит кожаная куртка, светлая, раньше такие в моде были, и Салаватов курткой гордился, а Лара сказала, что за модой только дураки гоняются.

Куртка пахла кожей и грязью. Фу, гадость какая. И вообще, спешить надо, а не одежду обнюхивать. На все про все ушло три минуты, кофе из термоса пахло одуряющее, "Черная магия", купленная специально ради Салаватова, просто воняла. С некоторых пор этот запах вызывал странные ощущения, не могу сказать, что неприятные. Просто странные.

Дверь захлопнулась с еле слышным щелчком. Интересно, он удивится или испугается? Вот бы посмотреть, но нельзя, если Салаватов заметит меня, план рухнет. Рано ему показываться. Пока рано. Осталось шесть писем всего, и перейдем на вторую стадию.

У меня в квартире пахло кофе, "Магией" и свежими красками, а на диване ждал подарок: небольшое, двадцать на тридцать сантиметров полотно. Фиолетовые облака, золотые цветы и красные капли. На обратной стороне Лариной рукой выведено название: "Рай". Раньше она писала чувства: любовь, ненависть, нежность. Нежность была бледно-зеленая, с тонкими прожилочками цвета слоновой кости, а любовь огненно-рыжая. Теперь, значит, рай.

Картину я тут же повесила на стену. Спасибо, Лара. На кухне я нашла записку: "пей сок". Сок абрикосовый, мой любимый, и холодный. От удовольствия я зажмурилась, а, открыв глаза, увидела, как с потолка падают на землю крошечные золотые звездочки. Это рай, рай у меня дома…

— Конечно, Ника, — Ларин голос, звучавший в моей голове, походил на абрикосовый сок, он был таким же мягким и желтым.

— Значит, рай выглядит так?

— Да.

— Я хочу попасть в рай.

— Попадешь. Обязательно, но сначала ты должна…

— Что? — Мне не терпелось увидеть сестру, как она выглядит? Такая же красивая, как раньше, или еще лучше стала? Ради Лары я сделаю все, что угодно.

— Рай нужно заслужить.

— Как?

— Ты знаешь, ты все знаешь сама… Накажи его, и мы снова будем вместе. Здесь замечательно… Пей сок.

Я налила себе еще стакан. Звезды золотым ковром усыпали пол на кухне, а потолок стал небосводом. Господи, как красиво!

— Конечно. — Снисходительно сказала Лара. — Здесь по-другому не бывает.

Тимур

Кладбище куталось в тишину и прохладу.

— Здравствуй, Лара. — Тимур присел на камень у памятника. Строгий белый мрамор и овальный медальон с фотографией. Лара улыбается, глядя прямо в глаза. Нужно сказать еще что-то, но вот что? Тимуру представлял, как приедет сюда, как принесет ей лилии, как расскажет про себя, про то, как хотел присутствовать на похоронах, хотел попрощаться, а ему не разрешили, про то, как скучал, и еще много про что. В его мечтах Лара слышала и отпускала его, но это в мечтах, наяву же чуда не происходило.

Воздух звенел комарами, земля дышала жирной летней испариной, а на памятниках проступали капельки росы, казалось, будто гранитные глыбы потеют. Салаватов не захватил вазы, и теперь мучился, не зная, как лучше пристроить букет: воткнуть в землю или положить у подножия памятника. Оба варианта казались одинаково неприятными, но лилии противно воняли и цеплялись лепестками за рубашку. Лилии — цветы мертвых, непонятно, отчего Лара их так любила.

— Как ты там?

Она не отвечала.

— Помнишь, ты предложила смерть? Сказала, что мы умрем в один день, в одну минуту и будем вместе навеки вечные? Почему же ты там, а я здесь? Это несправедливо, Лара.

Лилии пришлось-таки положить на землю, но на руках остался их запах и желтая пыльца. Салаватов вытер ладони о джинсы.

— Все это несправедливо, Лара! Ты не имела права уходить вот так, не попрощавшись. Ты не имела права бросать меня! Проклятье!

— За что они со мною так? И сейчас… Представляешь, кто-то выдает себя за тебя, ты не знаешь, кто это? Впрочем, ты ведь не скажешь. Ты мне никогда ни о чем не рассказывала, ты собирала тайны, словно золотые монетки, просто потому, что тебе это нравилось. Иллюзия власти…

О, Лара была мастерицей иллюзий, Тимур сел на траву, теперь выходило, что она смотрит сверху. Смотрит и смеется, почти как раньше, вот только смех у нее не живой, застывший на камне. Зато думалось легко, точно помогал кто. Лара? Вряд ли, в возвращение мертвых Салаватов не верил. Ну, почти не верил.

Кто ненавидит его настолько, чтобы придумать безумный план по воскрешению Лары? Кто уверен, что в ее смерти виноват именно он, Салаватов Тимур? Кто был главным свидетелем обвинения?

Доминика.

Ника-Ника-Доминика. Серый мышонок.

До чего же все просто. Элементарно. Солнечный лучик скользнул по фотографии, и Салаватову показалось, будто Лара подмигнула.

— Какой она стала? Молчишь. Она ведь приходит сюда? Вижу, что приходит. Недавно была, вон, розы стоят. А я тебе лилии принес. Белые, как ты любишь.

Мой дневничок.

Пробовала новую дурь. Странно она на меня действует, голова становится похожей на барабан, зато потом такой подъем! И трахаться хочется. Кто там из психологов чего про сублимацию говорил? Не помогает! Или это просто дурь неправильная?

Кажется, Салаватов стал что-то такое замечать. Смотрит косо да выспрашивает, где была, чем занималась. Можно подумать, я обязана перед ним отчитываться. Счаз, все брошу. Алик говорит, что таблетки покруче будут, но, честно говоря, страшновато. Курево — это ерунда, в любую минуту брошу и не замечу, с силой воли у меня все в порядке, а травить себя колесами как-то не с руки.

Ника, кажется, в Тимура влюбилась. Вот дура-то, он же серый, скучный и правильный до невозможности, хотя чего от нее ждать-то, сама такая. Жаба, которая никак в принцессу не превратиться. Смешно смотреть, как она за ним по пятам ходит и в глаза заглядывает, а Салаватов, дубина стоеросовая, не замечает ничего. Для него Ника — ребенок. У этого ребенка бюст скоро попу перевесит.

Не понятно, какого я на них трачу время?

Пробовать или нет? Алик говорит, что начать можно и с половинки, он мне на пробу так даст, без денег.

Доминика

Следующее письмо я отнесла вместе с Лариной картиной. Заберу ее чуть позже, она не обидится, понимает, что картина придаст нужную достоверность посланию. Долго думала над текстом, старый вариант как-то сразу перестал устраивать, а новый никак не хотел сочиняться. Слова казались надуманными и тяжелыми, а фразы мертвыми. Салаватов же должен почувствовать, что Лара жива.

Жива. Жива. Жива. От этой мысли мне хотелось смеяться и плакать одновременно. В последнее время я чувствую себя… странно. Это самое мягкое выражение. Ничего, Салаватову будет не легче.

"Будь мужчиной, умри"

Хороший текст. Я вылила в стакан остатки сока.

— Очень хороший. — Согласилась Лара. — Замечательный. Его нужно отнести.

— Завтра.

— Сегодня. Отнеси сегодня. Его ведь нету.

Нету, она права, Тимур уехал с самого утра. На кладбище отправился, гад, да как он вообще смеет приближаться к могиле моей сестры, после того, что сделал?

— Сволочь. — Меланхолично заметила Лара.

— Сволочь. — С ней нельзя не согласиться. Картину я доставила по адресу, положила в коридоре и конверт сверху. Будет ему сюрприз!

Тимур

Очередную посылку Тимур обнаружил в коридоре. На сей раз картина, и конверт, естественно, здесь же. А вот "Черной магией" не пахнет. Забыла, что ли?

"Будь мужчиной, умри". Оригинально. Но не страшно. А вот картина — это куда более интересно. Главное, не пожалела ведь, полотно Ларино, в этом сомнений нет, ее манеру невозможно спутать. Да и видел он уже этот космический пейзаж. "Рай".

Ларин Рай, у нее все было не как у людей: ни тебе небесной голубизны, ни облаков, ни златокудрых ангелочков, сжимающих в пухлых ручонках лиры и прочий музыкальный инвентарь. Фиолетовые раны на черной бездне кровоточат алыми жуками, из спин которых прорастают золотые цветы. Салаватов уже видел это полотно, и даже спорил с Ларой, доказывая, что это больше на преисподнюю похоже. Или на бред.

Это и было бредом.

Повернув картину изображением к стене, Тимур перечитал записку. С девчонкой следовало поговорить и, желательно, поскорее, пока она не наделала глупостей.

Ника-Ника-Доминика, что же ты творишь? По незнанию действуешь или по умыслу злому? Сама придумала или подсказали? И захочешь ли ты вообще разговаривать?

Доминика

Оставив все в Салаватовской квартире, я галопом полетела домой. Лара, Лара, Лара… Приходила ли? Конечно, приходила.

Я почти не удивилась, обнаружив на столе забавный натюрморт: открытая бутылка вина, бокал, на дне которого плещется рубиновый шарик, кисточка винограда, рыжие плоские мандарины… О, Лара, это выглядит чудесно! Круглые виноградины заманчиво поблескивали черным боком, а от запаха мандаринов кружилась голова.

— Совсем, как раньше, да? Вино и виноград. Тебе нравилось.

И мне, честно говоря, тоже. Никогда не пила ничего подобного. Удивительный вкус. Удивительный аромат.

— Мое любимое! — Прощебетала Лара. — Хванчкара.

— Знаю.

— Конечно, знаешь. Ты знаешь все, что знаю я. Ведь ты — это я. Я — это ты.

Мысль проскользнула внутрь горячим солнечным шариком. Она похожа на… Похожа на… Я — это ты, ты — это я. Мысль похожа на сливочное масло, такая, знаете ли, гладкая, блестящая непередаваемым жирным блеском настоящего масла. Смешно. Масло-мысль! Хохот, вылетев из горла, сиреневыми капельками оседает на люстре. Боже мой, как нелепо он смотрится. Я подпрыгиваю, пытаясь стряхнуть смех на пол, но противные капельки разлетаются в стороны. Они специально так делают, чтобы заставить меня побегать, и я послушно бегаю.

— Умничка. — Говорит Лара. И тело скрипит от радости. Я чувствую кости и мышцы. Кости прозрачные, словно из слюды, мне доводилось видеть слюду — она смешная. А мышцы похожи на распотрошенный моток нитей. Нитки-мулине. Обожаю вышивать!

Стоп, я же не умею вышивать?

— Глупенькая моя девочка, — сокрушается Лара, — конечно же, ты умеешь. Ты все умеешь, только забыла.

— И танцевать танго?

— Да.

— И сейчас могу?

— Конечно. Но осторожно, а не то соседей разбудишь.

— Я тихонечко, — обещаю Ларе, — на цыпочках.

Комната кружится перед глазами. Ртутные шарики хохота снова собрались вместе, уже на обоях. С опозданием понимаю, что они хотят там укорениться. Нельзя. Как же я буду существовать в комнате, заросшей смехом? Царапаю стены, отдирая фиолетовые проростки, но они прямо в руках расцветают блеклыми лиловыми астрами. Астры трогать нельзя, они красивые!

— Иди на улицу. — Шепчет Лара.

— А как?

— Через балкон, конечно.

Замечательная мысль! Нет, совершенно серьезно, такая чудесная мысль, похожая на масло, ее еще на бутерброд мазать можно. Можно мазать… Снова давлюсь хохотом, но на этот раз закрываю рот ладонями, чтобы противные шарики не выпрыгнули из меня.

— Балкон! — Напоминает Лара.

— Прости.

Ковыляю туда, где раньше был балкон, теперь на этом месте почему-то стена, заросшая бледно-лиловыми астрами. Они шевелятся и машут лепестками, показывая, куда нужно идти.

— Спасибо!

Цветы кланяются и, смущаясь, закрывают детские личики щупальцами. Нужно будет их покормить, жаль, не знаю, что едят астры со щупальцами, что-нибудь особенное, например, звездную пыльцу. Но балкон, балкон, балкон… стена раздается в стороны, и я упираюсь носом в дверь. Ага! Вот она! Попалась!

Глазок скачет стеклянным сверчком и гаденько чирикает:

— Не откроешь! Не откроешь!

А вот и не правда, открою. Сейчас. Одну минуту. Я ведь помню, что нужно сделать, чтобы дверь открылась. Помню же, Лара говорит, что я все помню, и даже умею танцевать танго. Ручка выгибает спину и раздраженно шипит, тянется ко мне, чтобы укусить. Хватаю ее за шею, и дверь открывается. Значит, чтобы выйти на балкон, нужно задушить ручку-змею! Замечательно!

Но за дверью не улица, а черная-черная лестница, уходящая в подземелье. Разве в подземельях строят балконы?

— Боишься? — Смеется Лара. Нет, не боюсь, ни капельки. Смело бегу вперед и, зацепившись тапком за ступеньку, падаю. Больно! Мамочки, как же больно!

— Плакса-вакса, плакса-вакса! — Мерзкий глазок прыгает перед самым носом. Прихлопну паразита!

— А, знаешь, как мне было больно? — Спрашивает Лара. — Я ведь звала тебя, а ты слушала свой плеер и не слышала. Если бы ты заглянула тогда, если бы мне удалось докричаться, то я бы и не умерла. Это ты во всем виновата! Ты и он!

— Ларочка, я не хотела! — Красные слезы бегут по щекам. Странно, никогда раньше не доводилось видеть собственные слезы, а теперь вот вижу. Красные и тяжелые, как Ларочкина кровь.

— Ты хотела! Хотела, чтобы он убил меня! Ты ведь слышала, но специально затаилась на кухне! Ты хотела получить его! Ты желала мне смерти, ты, моя сестра, единственный близкий мне человек. Я ведь так любила тебя…

— Лара, пожалуйста, не надо… — У моих колен собирается целая лужа кровавых слез, она расползается в стороны, того и гляди хлынет вниз, и тогда все, кто живет в подземелье, увидят, что я — предательница! Я желала смерти собственной сестре! Я — плохая!

— Плохая, плохая! — Заверещал глазок. Металлические бока лоснились от довольства, а ножки-запятые нетерпеливо притоптывали. — Нехорошо желать смерти близким!

— Очень плохо. — Соглашается Лара. — Посмотри, на кого я теперь похожа!

— Не хочу! — Понимаю, что, стоит мне увидеть ее, и конец.

— Смотри!

— Не буду! — Поднимаюсь. Лужа, разросшаяся до размеров моря, липнет к ногам, но я бегу, отдирая ступни от красно-бурой поверхности, сзади раздается мелкий цокот, это предатель-глазок, возмущенно вереща, пытается меня догнать. Лара зовет, просит обернуться, заглянуть в лицо…

Нет!

Лестница заканчивается стеной! Но я разбегаюсь и проваливаюсь сквозь стену. Немного больно, зато писк и глазок вместе с Ларой остались в подземелье. Бегу дальше, а, вдруг, им тоже удастся пробежать СКВОЗЬ? Передо мной расстилается мир-поле, разделенный пополам черной рекой, если ее пересечь, меня не догонят. Река твердая, по ней легко бежать…

Сбоку кто-то возмущенно заревел. Плевать!

Огромная лиловая астра назойливо тянет ко мне свои щупальца руки. На личике ее возмущение и обида. Астра хочет поговорить со мной, но я очень-очень спешу.

Убегаю от астры.

Щупальца обвивают колени, и я падаю.

Больно!

Темно!

Астра расцветает лицом Тимура. Это нечестно, и я, чтобы не видеть его, закрываю глаза.

Год 1905 продолжение

Несмотря на лед, которым обложили тело, оно начало разлагаться, о чем свидетельствовали сине-зеленые пятна да специфический запах. Жаль, конечно, что девушку похоронили, было бы любопытно сравнить характер ран. Федор, который с демонстративным рвением, сопровождал начальство, перекрестился и пробормотал что-то про душу мятежную, покоя ищущую. Камушевский был молод — двадцать четыре года только и исполнилось, а выглядел и того моложе, или, может, виной тому удивленное выражение лица. Сколько не вглядывался Аполлон Бенедиктович, не обнаружил и следа страха, которому надлежало бы быть, если бы Олег и вправду с оборотнем или зверем встретился.

— Ишь как погрыз. — Заявил Федор, бочком подвигаясь к деревянному ящику, в который запихнули тело. — И горло, и грудь… Страх.

Аполлон Бенедиктович попробовал отогнуть застывшую руку. Вид глубоких, рваных ран на груди приводил в смущение: на следы звериных укусов не похожи, скорее складывалось впечатление, что тело полосовали тупым ножом.

— Сразу, видать, повалил и в горло вцепился, — со знанием дела произнес Федор, — а уже потом, когда их светлость упали, и когтями по груди прошел!

— Может быть, может быть. — Аполлон Бенедиктович переключил внимание на горло покойного. На первый взгляд рана нанесена звериными клыками, но у волка не может быть клыков такого размеру.

— Оборотень, ваш сиятельство, как есть оборотень, вон и крестика не нашли, видать с собою унес.

— Не нашли, говоришь?

— Не нашли. Еще Елизарий Палыч подивились, когда князя обмывали, что без крестика он нательного, как нехристь какая, прости, Господи. — Федор перекрестился.

— А больше ничего странного не было?

— Было. Олег, они лихие были, шебутные дюже, на ярмороке той на спор с рогатиной на медведя вышли и завалили, и в имении постоянно веселье шло, забавы всякие, а тут, перед самой охотой, словно отрезало, ни в городе не показывались, ни на охоту не выбирались, точно подменили их. — Высказав крамольную мысль, которая, по-видимому, давно не давала покоя, Федор примолк, с испугам глядя на начальство. А ну как оное гневаться начнет? Или обвинит во лжи аль в оговоре на покойного князя? Но Аполлон Бенедиктович спокойно предположил.

— Боялся?

— Не может такого быть! Олег Александрович ничего не боялись!

— А оборотень?

— Ну, — Федор смутился, — его всем Камушевским боятся положено.

Тимур

Тимур, устроившись на лавочке у подъезда, пытался мысленно выстроить разговор. А поговорить нужно, девочка сама не отступится. Она ведь и тогда, на суде, билась в истерике, требуя высшей меры. Это она сказала, будто бы видела, как Тимур вернулся в квартиру. Ей поверили.

Здравствуй, Доминика, ты помнишь меня? Глупость, конечно, она помнит, иначе не затеяла бы всю эту карусель с подложными письмами.

Тогда по-другому. Здравствуй, Доминика, зачем ты это делаешь? А она ответит: "Потому, что ненавижу тебя. Потому, что ты убил мою сестру. Потому, что ты — скотина и зэк".

Есть еще вариант: "Здравствуй, Доминика". И дверь, захлопнувшаяся перед самым его носом. Да она вообще не откроет, посмотрит в глазок и, узнав нежданного гостя, затаится. Или наряд милиции вызовет. Объясняй потом, что жертва тут именно ты. Остается сидеть и терпеливо ждать, вопрос, чего ждать?

Ее. Интересно, какая она, когда не прячется за маску Лары. По-прежнему гадкий утенок, слабая тень сестры, или чудо-птица? Тимур поставил бы на второе, уже тогда в Нике чувствовалось нечто… особенное, другого слова не подберешь. Она не была красавицей, широкоротая, ширококостная и неуклюжая, она стеснялась собственной некрасивости и искренне восхищалась Ларой.

Настолько искренне, что солгала на суде?

Сидеть здесь бессмысленно, как и разговаривать с ней, проблем не оберешься, куда проще уехать, продав квартиру. Новое место, новая жизнь и никаких призраков прошлого.

Громыхнула тяжелая подъездная дверь, и на улицу выбежала чудна́я девица. Короткие шортики и маечка-топ заляпаны чем-то красным, ноги босые, а в глазах ужас. Секунд десять девушка смотрела на Тимура, но тот был готов поклясться, что она не видит ничего. Во всяком случае, наяву. Ему приходилось видеть такой взгляд: душа блуждает в тайниках разума, и разум, распадаясь на куски, показывает ей чудесный калейдоскоп из воспоминаний и выдумки.

Наркоманы чертовы.

Он так разозлился на девчонку, что не сразу признал в ней Нику. Разве могла Ника-ангелочек, которую Лара наградила прозвищем Мышь тушканчиковая, настолько опустится? Риторический вопрос. Преодолевая отвращение, Салаватов протянул руку к этому существу, но в самый последний момент, когда пальцы почти уже коснулись грязной майки, Ника отпрыгнула.

— Не хочу! — Заорала она, что есть мочи.

— Стой!

Развернувшись, Ника бросилась прочь.

— Стой, кому говорят!

Но она даже не обернулась. Проклятье! Ника-Ника-Доминика оказалась очень шустрой девчонкой, Тимур еле-еле догнал ее. Между прочим, у самой дороги, еще немного, и эта чокнутая наркоманка, убегающая от собственных видений, нырнула бы прямо под колеса. Салаватов не схватил — сбил негодяйку в прыжке, точно охотящийся тигр газель, оба рухнули на асфальт, и Тимур зажмурился от боли в локтях. Ну вот, всю кожу содрал, такого с ним с детства не случалось.

— Дура! — Вряд ли она поймет его, в таком состоянии понимают лишь себя, да и то не с первого раза. Дура втянула голову в плечи и, закрыв глаза, тихонько заскулила.

Ну и что с ней делать?

Доминика

Астра перед лицом наливалась багрянцем. Она была очень крупной, эта астра, обнимала меня своими щупальцами и не давала бежать. Мне очень нужно бежать. Далеко. За твердую черную реку, иначе Лара догонит. Но цветок не желал понимать. Лепестки тонкими змеями извивались перед глазами, и моя кровь заражалась от них этой неприглядной лиловизной. А изнутри рвались на свободу пузырьки смеха. Или плача? Они так похожи друг на друга.

Я хотела сказать астре "отпусти", но губы не шевелились. Они, наверное, склеились, оттого я потеряла дар речи. И Лара догонит…

— Успокойся. — Вдруг сказала астра человеческим голосом. Правильно, что человеческим, я же не умею разговаривать на ее языке.

— Успокойся, слышишь! Вставай. Дай руку.

Зачем ей рука, когда я уже целиком в ней сижу, только пятки приросли к твердой черной реке. Я всего чуть-чуть до нее не добежала.

— Вставай, вставай, вставай… — продолжала бубнить астра, или это первое слово просто эхом в голове отдается?

Я попыталась подняться, чтобы она, наконец, от меня отстала. Последнее, что помню — я попыталась подняться…

Тимур

Ника таращилась на него минут пять. Не моргая, не пытаясь отвести взгляд, или отвернуться. Нет, она просто лежала и таращилась, словно жирная селедка с магазинной витрины. Глаза у нее огромные, два блюдца, не иначе, — Тимур когда-то читал сказку Андерсена про огниво и долго-долго пытался представить себе собаку, у которой глаза, как блюдца. Тогда не получилось, а теперь — пожалуйста — перед ним два черных блюдца с тонкой каемочкой тускло-зеленого цвета. У наркоманов всегда зрачок расширен, это норма.

— Вставай. — Тимур потянул Нику за руку. Ладонь у нее холодная и мокрая от пота, это в жару-то, когда сам вот-вот расплавишься от зноя. Проклятье, неужели, передоз? Только этого ему не хватало, откинет коньки, а скажут — убил, хотя видит бог, он ее пальцем не тронул.

— Лару ты тоже не трогал. — Напомнила Сущность. Гадкая она, злопамятная, зато помогает видеть мир таким, каков он есть на самом деле, и плевать, что со стороны это больше всего похоже на раздвоение личности.

— Вставай. — Повторил Тимур. Маленькая дрянь не реагировала, пришлось поднимать ее на руки, хорошо, легкая. А дышит-то, дышит мелко и часто, и сердце бьется, как ненормальное. В больницу ее нужно, пока не поздно. А здесь, если не изменяет память, есть больница, прямо за домом, идти всего два шага, и Тимур пошел, осознавая, что ловить машину бесполезно: вряд ли кто захочет подвезти странную парочку, хорошо будет, если из больницы не попрут.

— Наркоманами не занимаемся. — Заявили в приемном покое.

— Но ей же плохо! — Попытался возразить Тимур. Нику и в самом деле трясло, она мычала, мотала головой из стороны в сторону, вяло дергала руками, словно пытаясь отогнать назойливых призраков, икала и плакала, не открывая глаз. Слезы крупными горошинами катились прямо из-под плотно сомкнутых ресниц.

— Ей плохо! — Салаватов повысил голос, чувствуя, как закипает проклятый огонь в груди, не сорваться бы, иначе снова на нары. Он Тимур Салаватов, а не Тимка-Бес.

Одна из девиц, с модной "перышками" стрижкой, соизволила оторвать голову от журнала.

— Мужчина, — с явным неудовольствием в голосе заявила она, — вам же русским языком сказали: наркоманами не занимаемся. Везите куда-нибудь еще!

— Куда?

— Не знаю. — Ноготок, сияющий свежим лаком нежно-розового цвета, нервно постучал по крышке стола. — Куда хотите, туда и везите!

— А если она умрет?

Никина голова все время соскальзывала с плеча, да и сама Ника с каждой минутой становилась все тяжелее. А еще она мокрая и скользкая, держать неудобно, а они говорят "везите куда хотите"…

Стервы.

— Люсь, — вторая девица, попроще да и поспокойнее на вид, робко дернула первую за рукав, — а если она помрет?

— Да они все трупы, — фыркнула Люся, поправляя прическу, — наколются, а нам лечи их, и получай копейки…

В конечном итоге, конфликт был-таки улажен. Получив из рук Салаватова "премию" к зарплате, перистоволосая Люся значительно подобрела. Нику увезли, а Тимур, сев на узкую больничную кушетку, приготовился ждать. Ждать он умел, вон, целых шесть лет приобретенного опыта. Первый год он силился понять: как же получилось то, что получилось. Второй год остро страдал от несправедливости, письма писал: друзьям, подругам, Нике вон, пытаясь донести до нее правду. На все его послания не пришло ни одного ответа. Наступил год третий, за ним четвертый, пятый и шестой. Тимур учился выживать, Тимур вытравливал из себя того, старого, доверчивого и глупого Тимура Салаватова, и строил Тимку-Беса. По кирпичику строил, по камешку, а теперь вот, Тимка-Бес не нужен и куда его девать? Вон? А, не дай-то Бог, Тимур Салаватов один не справится?

— Не надо лезть, куда не просят. — Наставительно заметила Сущность.

— Это точно. — Согласился с ней Тимур.

Мой дневничок.

Пробовала новую дурь. Странно она на меня действует, голова становится похожей на барабан, зато потом такой подъем! И трахаться хочется. Кто там из психологов чего про сублимацию говорил? Не помогает! Или это просто дурь неправильная?

Кажется, Салаватов стал что-то такое замечать. Смотрит косо да выспрашивает, где была, чем занималась. Можно подумать, я обязана перед ним отчитываться. Счаз, все брошу. Алик говорит, что таблетки покруче будут, но, честно говоря, страшновато. Курево — это ерунда, в любую минуту брошу и не замечу, с силой воли у меня все в порядке, а травить себя колесами как-то не с руки.

Ника, кажется, в Тимура влюбилась. Вот дура-то, он же серый, скучный и правильный до невозможности, хотя чего от нее ждать-то, сама такая. Жаба, которая никак в принцессу не превратиться. Смешно смотреть, как она за ним по пятам ходит и в глаза заглядывает, а Салаватов, дубина стоеросовая, не замечает ничего. Для него Ника — ребенок. У этого ребенка бюст скоро попу перевесит.

Не понятно, какого я на них трачу время?

Пробовать или нет? Алик говорит, что начать можно и с половинки, он мне на пробу так даст, без денег.

Доминика

Я потерялась в нигде. Страшно. Сверху, снизу, справа и слева пустота. Можно прыгать в ней, или на голове стоять. Или падать. Я падала бесконечно долго, и все-таки упала. На кровать. Над головою покачивался белый потолок, а рядом с ним парила голова незнакомой женщины с недовольным лицом и черно-красными перьями вместо волос.

— Очухалась? — Пробурчала женщина. "Лась, лась, лась" забилось в голове эхо.

Лась, согласилась я. Кто такая Лась?

— Пойду скажу.

Кому она скажет? Где я и почему я здесь, а не дома? Голова кружится-кружится, скоро совсем откружится. И руки чувствую, они живут отдельно от тела. Это неприятно.

— Как домой? — Где-то далеко возмущался мужчина. Мужчина возмущался. Смешно, попыталась посмеяться, едва не стошнило. Ужас какой.

Мужчине вторил женский голос, они здорово подходили друг другу. Как инь и янь. Жаль, не помню, что это такое.

— А если ей снова плохо станет?

— А вы следите, чтобы не стало. — Ответила женщина в волосами-перьями. — Если не уколется, то и не станет.

Кто уколется? Обо что? В сказке принцесса укололась о веретено и уснула. Но это ведь не сказка. Кажется, не сказка. Как-то я себя неправильно чувствую.

Мир перед глазами крутится-вертится, свиваясь в тугую разноцветную спираль, на фоне которой выплывшее из ниоткуда мужское лицо показалось мне смутно знакомым. Я определенно его знаю, но откуда?

— Давай, давай, — женский голос подобно бензопиле взрезал черепную коробку. Мозг внутри распух, и мир снова покатился карамельным клубочком, — вставай, нечего притворятся, идти ты уже можешь.

Меня тянули, тормошили, дергали, все это было ужасно неприятно и отвлекало от сложных внутренних переживаний, поэтому я подчинилась всем этим тычкам и подергиваниям в надежде, что меня оставят в покое. Идти пришлось недалеко. Узкий хмурый коридор, потом машина, потом лестница со смешными зелеными ступеньками, которые отчего-то норовили выпрыгнуть из-под ног, и дверь. А мужчина все время стоял сзади, наверное, не хотел мешать.

Квартира пахнет неприятно. И не нравится мне здесь. Она не моя, в моей стены с лиловыми астрами, их нужно кормить звездной пылью и разговаривать… Что за чушь?

— Ложись. — Приказал мужчина и в придачу толкнул меня в спину. Не больно, но обидно, по какому праву он толкается? От обиды, наверное, в мозгах слегка прояснилось, и я узнала его.

Тимур.

Тимур?

Тимур

— Тимур! — Проблеяла Ника сиплым голосом запойной алкоголички, и попыталась проткнуть Салаватова пальцем. Чертова наркоманка, когда ж она, наконец, успокоится! Медсестра утверждала, что Ника еще около часа пробудет в подвешенном состоянии, а потом ее отпустит. "Отпустит" означало, что девчонка станет более-менее адекватно реагировать на происходящее. Тогда ее и домой отправить можно будет, пусть сама со своей блажью наркотической разбирается, но пока Ника бредила, принимая собственный бред за явь, Салаватов чувствовал ответственность за нее. Хотя бы ради Лары.

Ради Лары эту девчонку следовало выпороть. И отдать на принудительное лечение. Но он не станет делать ни того, ни другого, он просто дождется, когда действие дури пойдет на убыль, и отведет ее домой. Ну еще, может быть, попросит оставить его в покое.

— Тим… Тиму… Тимуррр… — Зарычала Ника, делая неловкие попытки подняться. — Ты тоже за мной пришел? Я с тобой не пойду! И с ней не пойду. Она сегодня неправду говорила. Неправду…

Ника, сглотнув слюну, высунула язык. О, Господи…

— Ты… Ты умрешь! Я тебя убью! Убью, убью, убью…

— Хорошо. Только сначала полежи.

— Убью. — Она совершенно его не слышала. Лежала и твердила свое "убью", похоже на то, как колеса поезда по рельсам стучат, мерно, безэмоционально и, самое ужасное, бесконечно. Но Ника, выплюнув тысячное по счету "убью" замолчала. Плохо? Нет, не плохо. Наклонившись над девушкой, Салаватов убедился, что та просто-напросто заснула.

Доминика

Я проснулась оттого, что стало плохо. Или не так? Мне было плохо уже во сне, и он убежал, бросив меня наедине с сакраментальными вопросами: где я, кто я, зачем я. Больше всего волновал первый. Место смутно знакомое. Обои старые, бледно-голубые с огромными тиснеными "золотом" розами, такие были в моде лет этак десять назад. Или еще больше? Помню, мы с тетей Васей нечто похожее клеили, а потом Лара долго возмущалась "безвкусицей" и расстроила тетку до слез.

Люстра тоже какая-то не такая, неуклюжая и тяжелая, богато украшенная хрустальными "висюльками". Даже с моего места видно, насколько они пыльные, похоже, здесь давненько не убирались. Хотелось бы знать, как я сюда попала. Ничего не помню, голове больно и пусто, а желудок прям подпрыгивает, желая… Не хочу думать, чего он там желает. Я попыталась сесть, для начала хотя бы сесть, но не смогла. Тело отказывалось подчинятся, каждая мышца нестерпимо болела… Рухнув обратно на кровать, я зажмурилась и тихонько застонала — не от боли, от жалости к себе самое.

— Очнулась? — Ненавижу этот голос, не знаю почему, но ненавижу. Он ассоциируется с чем-то таким… таким… не знаю, как сказать.

— Очнулась. — Голос констатировал сей факт с непонятной печалью. Кровать заскрипела, и матрас просел под дополнительным весом. Чужое тепло коснулось моего тела, а ведь приятно.

— Ну, здравствуй, Ника. Ника-Ника-Доминика.

И тут я узнала его. Тимур. Салаватов. Моя тайная любовь и моя явная ненависть. Почему он здесь? Почему я здесь?

— Ты?

— Я.

Он. Сидит рядом, рассматривает внимательно, словно музейный экспонат изучает, и ждет чего-то. Скотина! Урод! Пусть бы сдох на зоне! Со злостью откуда-то изнутри поднялась волна дурноты. Точно клубок ядовитых змей проснулся в желудке.

Тимур лишь усмехнулся. А он ведь знает и мысли мои, и желания, и все равно смеется. Как подобных ему земля только носит! Салаватов поднялся. Может, уйдет? Я бы сама ушла, но мне настолько плохо, что любое шевеление отзывается болью. Но этот сукин сын и не думал уходить. Со стуком, который отозвался в моем черепе омерзительным зудом, Салаватов поставил стул напротив кровати, так, чтобы мне было хорошо видно. Чего он хочет? И какая связь между моей внезапной болезнью и его присутствием?

Это он, он, он — зазвенели, задрожали молоточки в голове. Он… зашипели змеи в утробе. Отравил. Убил. Как Лару.

— Давно на игле?

— Иди в задницу! — Мне было слишком плохо, иначе этот сукин сын не сидел бы напротив так спокойно. Вот пройдет тошнота, и расцарапаю ему морду. Но тошнота не уходила, змеиный клубок внутри разрастался, гадины лениво шевелились и ползли к горлу. Нужно открыть рот, иначе они прогрызут мне горло.

— Ложись.

Теплые руки поднимают меня, несут куда-то. От них пахнет лимоном и немножечко мятой, мои змеи слегка успокаиваются.

— Как же тебя угораздило? — В голосе нет больше злости, одна печаль. Я вижу ее почти так же явственно, как чувствую змеиный клубок в желудке. В голову приходит спасительная мысль: если выпить много воды, змеи захлебнутся и не будут больше шевелиться.

— Пить.

Руки уходят и возвращаются со стаканом воды. Невкусная, но заставляю себя выпить до дна.

— Еще.

Еще один стакан. На третьем меня вырвало.

Год 1905. Продолжение

К вящему удивлению Аполлона Бенедиктовича поместье, в котором обитали Камушевские, было более чем скромным. Полуостров, окруженный с трех сторон водой, прибавлял маентку некоторую экзотичность и даже изысканность. Сам дом больше всего походил на замок — толстые мрачные стены и узкие, точно бойницы, окна. Внутри, должно быть, темно, сыро и неуютно, то ли дело дома в Менске аль другом каком большом городе: светлые, красивые, колоны там всяческие, амурчики крылатые на фасаде, балконы кованые да окна во французском стиле. А здесь… Провинция. Странно, что князь не стал перестраивать поместье, человеком он слыл не бедным и не жадным, и не ретроградом каким — наоборот, первый модник, гуляка и заводила — прежде, чем отправится сюда, Аполлон Бенедиктович собрал информацию об убитом. А что поделаешь, без информации в его деле никак не обойтись, оттого и не брезговал следователь ни слухами, ни сплетнями, ни доносами.

А все-таки странный дом. Такому, как Олег, в нем было бы тесно и скучно, однако, поди ж ты, все сохранилось в том виде, в котором было сто, а, может, и двести лет назад.

Встретили незваного гостя вежливо и, проводив в гостиную, предложили выпить. Младший брат Олега — вот о нем-то Аполлону Бенедиктовичу было известно крайне мало — выглядел крайне изможденным. Бледная кожа, испарина на лбу, темные круги под глазами говорили о нервном расстройстве, причиной которого, надо полагать, послужило скорбное происшествие на охоте. С вопросами Аполлон Бенедиктович не спешил: пускай молодой человек, привыкнув к присутствию следователя, успокоится, возьмет себя в руки, а там и расспросить можно. От нервных свидетелей толку мало. А этот еще пьян к тому же. Николай начал рассказ сам, не дожидаясь вопросов.

— Волки-то давно шалили, то овцу зарежут, то корову, а, как до людей дело дошло, Олег и не выдержал… — Николай дрожащей рукой поднял бокал, Аполлон Бенедиктович поморщился, пьяниц он не любил, а по лицу молодого человека было видно, что пил он давно, наверное, с того самого дня. Безусловно, гибель брата — уважительная причина для горя, но мужчине надлежит скрывать свои чувства, тем более наследнику древнего и славного рода.

— Я предлагал организовать облаву! Собрать людей, но Олег, он никогда никого не слушал! Он бредил этой легендой! Мечтал лично прикончить Вайдиного оборотня… — Николай всхлипнул.

— Что произошло?

— Мы с ним… Я не мог отпустить его одного, вы понимаете?

— Понимаю.

— Засаду мы устроили возле поляны, там, где убили девушку, я с одной стороны, он с другой. Олег считал, что оборотень вернется. Пролежали всю ночь, а под утро я задремал… А дальше… Дальше… Он закричал, и все… Я выстрелил. В воздух. Чтобы отпугнуть тварь. И побежал к брату.

— Он был уже мертв?

— Нет. Горло разорвано… Кровь… Олег пытался руками зажать… А кровь вытекала сквозь пальцы… И я ничего не смог сделать! Ничего! — Уронив голову на руки, Николай заплакал. Аполлон Бенедиктович тактично отвернулся, дожидаясь, пока свидетель успокоится.

— Я не виноват, не виноват! Это оборотень!

— Вы его видели?

— Перестаньте его мучить! — В комнату влетела девушка. — Сколько можно, он уже тысячу раз рассказывал!

У барышни были каштановые волосы, огромные серые глаза и упрямый подбородок.

— Прошу прощения, пани…

— Наталия. А вы кто такой?

— Палевич Аполлон Бенедиктович, следователь, направлен из Менска, чтобы вести расследование смерти Олега Камушевского.

— Вести расследование? — Паненка рассмеялась, — Вы хотите вести расследование и устроить суд. Над кем? Над оборотнем? Замечательно! Делайте, что угодно, только оставьте нас в покое, не видите, моему брату плохо!

— Он мужчина!

— Я не мужчина. Мне неприятны все эти разговоры! — Серые глаза затуманились, но пани Наталия, в отличие от своего брата, умела держать чувства на привязи, и слезы исчезли так же быстро, как и появились. — Олега невозможно вернуть…

— Натали, а когда мы уедем отсюда? — Встрепенулся Николай.

— Скоро, — пани Наталия ласково погладила брата по голове. — Похороним Олега и уедем. Далеко-далеко, там он нас не найдет. Вы узнали, что хотели?

— Не совсем.

— У дорогого Николя нервный срыв. Пожалуйста! — В ее глазах читалась такая мольба, что Аполлон Бенедиктович смутился. Понятно, что допросить Николая Камушевского не получится, да и вряд ли он сумеет сказать что-либо внятное, а вот с самой пани Наталией не мешало бы побеседовать. Уж она-то, в отличие от "дорогого Николя", и трезва и относительно спокойна.

— У вас есть вопросы ко мне? — Догадалась она.

— Если позволите.

Николай Камушевский смотрел на сестру с обожанием в пьяных глазах. Понятно, кто в доме главный.

— Не думаю, что мое дозволение сыграет хоть какую-то роль, однако… Завтра жду вас к обеду. Постараюсь, чтобы Николя пришел в себя. И с Элизой, думаю, вам будет интересно побеседовать.

— Кто такая Элиза?

— А вы не знаете?

Аполлон Бенедиктович был готов поклясться, что в серых глазах пани Натальи мелькнула откровенная насмешка.

— Это невеста Олега.

Удивительное дело, о том, что у князя Камушевского имелась невеста, Аполлон Бенедиктович слышал впервые.

— Элиза очень переживает, как и все мы. Пойдем, Николя.

Николай покорно поплелся за сестрой, прихватив, правда, с собою бутылку портвейну. Судя по всему, он намерен и дальше предаваться скорби вкупе с пьянством. Слабый человек.

Федор, поджидавший начальство в коляске, несказанно обрадовался, увидев Аполлона Бенедиктовича, и сия искренняя радость смущала гораздо больше лести.

— Трогаться? — Спросил Федор, озираясь по сторонам, видать, повсюду оборотни страшные чудились. Щелкнул хлыст и лошадка, очнувшись от дремы, лениво затрусила вперед, ее оборотни не пугали. Копыта звонко цокали по мощеной дороге, и коляска, подпрыгивая на ухабах, пренеприятнейше скрипела.

— А почему поместье на полуострове?

Федор пожал плечами.

— Так чтобы оборотень не подобрался близко. Раньше-то воды не было, а уж когда Вайда померла, и волки шалить стали, Богуслав приказал вырыть ров, чтоб, значит, отгородится, оборотень-то воды боится, для него любая лужа — море превеликое. А, когда копали, ключи подземные наружу выпустили и затопили вся низину почти: и хаты, и поля, и скотину, и людей, говорят, тож потонуло много. А поместье-то ничего, стоит, только конюшни, псарня да сад, который раньше был, под воду ушел. Вот с тех самых пор и живут не по-людски, почитай на воде самой, как только не страшно им.

Аполлон Бенедиктович мог бы хоть сей момент пари заключить, что сероглазой пани Наталии отнюдь не страшно жить "на воде". И оборотня она не боится. Странно, что такая красавица сидит в глуши и не рвется выезжать. Или брат не дозволял?

— Олег Александрович, они дюже своенравные были, сестру хоть и любили, но берегли, ничего не дозволяя. — Федор, поняв, что санкций со стороны начальства не будет, принялся делиться сплетнями. — Сами и в Менск ездили, и в Варшаву, и в Петербург, а ей — никуда. А, когда пан Охимчик посвататься изволил, то Олег Александрыч его побили сильно, да повелели забыть дорогу к дому. И братцу младшему выговор сделали, за то, что честь семейную не бережет. Ну, конечно, пан Охимчик Камушевским не родня, те — род древний, знатный, а Юзеф дохтур какой-то, ни роду, ни денег, куда ему к паненке свататься-то. Н-но, родимая. — Федор взмахнул хлыстом, и лошадка прибавила ходу.

— Лечит, правда он хорошо, но у нас все больше в Погорье к пану Уховцеву ездят, правда он старый уже и помрет скоро, наверное. Тогда, глядишь, и у пана Охимчика дела на лад пойдут. Да и Олега нету, чтоб свадьбе препятствия чинить. Вот поглядите, совсем скоро Юзеф к паненке в гости наведываться начнет. Николай, он же слабый, не чета Олегу, на сестру молится и, как она захочет, так и будет.

— А повидаться с паном Охимчиком можно?

— Можно, отчего ж нельзя. Оне гостям завсегда рады, хоть час ужо поздний… — Обернувшись, Федор с надеждой поглядел на начальство, авось, передумает, тогда и домой можно будет ехать, у камина погреться, аль в кабаке кружку-другую пропустить для согрева тела да душевной радости. Однако Аполлон Бенедиктович не привык откладывать на завтра сегодняшние дела. Уж коли пану Охимчику была выгодна смерть князя, то следует с этим паном поговорить и немедля. Еще не ведомо, что завтра будет.

Доминика

Она, наконец, заснула, страшно представить, какие сны ей приснятся. Сама виновата. Меньше надо всякую дурь жрать. Руки у нее чистые, Тимур уже посмотрел, но это ведь ни о чем не говорит. Лара вон в бедро предпочитала колоть, ей так сподручнее было. Неужели и Нику подсадить успела? Или она сама? Как-никак одна кровь.

Тимур вышел на кухню и, прикрыв дверь, закурил. Глупая, глупая девчонка, а он еще хотел с ней поговорить. С такой не договоришься. Решено, завтра же собирает вещи и уматывает. Купит себе домик в деревне, и будет жить в свое удовольствие, рыбалка там, закаты-рассветы, лес, ягоды, грибы и прочие удовольствия. А, главное, никаких наркотиков, никаких наркоманок.

Она не понимает, что творит. И не послушает слов. Лара же не послушала.

— Не куксись, Тим, я соскочу в любой момент! — Лара радостно хохочет, и прохожие начинают оборачиваться на излишне веселую девушку. Впрочем, веселье ей идет, ей вообще все шло, даже наркотики. Тимур тщетно бился головой об эту стену из веселья, бесполезно. У ног капризной королевны лежал целый мир, а ей было мало. Драйва не хватало, видите ли. Огня в крови. Чтобы каждый день, как последний, чтобы летать и падать, и снова подниматься ввысь, где безумные облака танцуют танго.

Это Лара пыталась объяснить ему, вкладывала в упрямую голову Салаватова свои мысли, свои желания, но они отчего-то не приживались. Тимур не хотел понимать необходимость травки. И колес. И героина, о котором он вообще случайно узнал. О, Лара уверяла, что лишь изредка балуется, что "герыч ни-ни", на самом же деле она сидела на игле давно и прочно, словно доверчивый окунь на стальном крючке. И ей нравилось. Это было страшнее всего.

— Тим-р-р-р, — мурлыкала она, выпрашивая деньги, — я ведь только тогда и живу. Тогда все по-другому. Есть проблема и нет проблемы. Есть я и нет меня. И ты тоже, ты есть, но тебя как бы и нет. Там хорошо, Тим-р-р-р.

Она даже предлагала попробовать. Клялась, будто один раз — это не страшно, зато он увидит, поймет, как ей хорошо, и отстанет со всякими глупостями вроде больницы. Зачем ей лечится, она ведь здорова, а укол. Это же витаминка.

Витаминка для жизни.

Сигарета оказалась горькой на вкус, а еще пахла ментолом, хотя Салаватов точно помнил, что покупал нормальные, безо всяких там ароматизаторов. Лара любила мятные пластинки. И сигареты курила тоже ментоловые, неправдоподобно тоненький "Вог", изысканно-притягательный, как она сама.

Не стоило вспоминать Лару, теперь он точно не уснет.

Они встречались уже второй год. Салаватов заговаривал о свадьбе, но Лара со смехом отмахивалась. Ей не хотелось принадлежать кому-то одному, зачем, если ей самой принадлежит целый мир. Ларе нравилось злить его, нравилось вешаться на шею другим парням, нравилось стравливать их с Тимуром и наблюдать за выяснением отношений. Почему бы и нет, она ведь свободная женщина. И он свободен, если что-то не нравится — он может уйти. Проблема в том, что он не мог уйти.

— Ты будешь скучать, если меня вдруг не станет? — Она не смотрит на него, Лара увлечена работой, со стороны кажется, будто нервная кисть едва-едва касается полотна, но синее пятно растет, расползается, вытесняя другие цвета. Синий означает творческую депрессию. Тимур уже научился читать Лару по цветам. Красный — возбуждение, не сексуальное — творческое, Лара на подъеме, она готова часами торчать в мастерской, питаясь лишь запахом красок и растворителя. Зеленый — поиск, она идет по следу идеи, но никак не настигнет ее. Изредка зеленый становился красным, но гораздо чаще он вырождался в синий, а синий — в злорадный черный, символизирующий полный упадок творческих сил. После черного следовал укол.

Но тогда Тимур еще не догадывался об уколах, он терпеливо пережидал периоды депрессии, и стремился расшевелить Лару. А ей не нужно было шевеление. Ей ничего не нужно было.

— Будешь? — На носу синее пятнышко, словно малютка-бабочка присела отдохнуть, Лара пока не замечает, но в конце дня непременно сотрет пятнышко-бабочку, и снова из художницы превратится в королевну.

— Буду. — Тимур не представлял себе жизни без нее. Капризная, взбалмошная, слегка истеричная, ревнивая, любимая. Зачем она спрашивает, если сама все знает.

— А давай умрем вместе? В один день, как в сказке?

В самом центре холста появляется черная клякса.

— Давай, — соглашается Салаватов, надеясь отвлечь Ларино внимание.

— Я серьезно. — Она задумчиво проводит кистью, и из центра кляксы вырастает тонкий черный луч. Стало похоже на перевернутый цветок с длинной ножкой и лохматым черным венчиком.

— Прямо сейчас! Вдвоем. Как Ромео и Джульетта. Вместе навсегда. — Каждое слово добавляло по лучу, и цветок превратился в паутину с жирным пауком в центре.

— Лара, успокойся.

— Не хочу. Не хочу успокаиваться. Хочу умереть. И воскреснуть в раю. Вместе с тобой. Смотри, что у меня есть.

Кисти и палитру — кажется, эта штука, на которой краски смешивают, называется именно так, — Лара просто отшвырнула. Следом на пол полетели тюбики с красками и серая косынка, которой Лара во время работы волосы подвязывала, чтобы не мешали.

— Есть. Еще есть. — Сунув руку за тумбочку, она вытащила крошечный пакетик.

— Вот! — Лара потрясла находкой перед носом Тимура. — Я говорю серьезно, давай вместе. Здесь пять доз. Нам хватит.

— Для чего?

— Чтобы умереть. Опостылело все, Тим, не могу больше. — Она села на пол. — Сделай укольчик, ладушки?

И ведь сделал же! Не смертельный, как она хотела вначале, обыкновенный. О, Лара вполне могла бы обойтись и без его помощи, в вену на ноге не так сложно попасть, но ей хотелось, чтобы именно он уколол, чтобы поучаствовал, чтобы помог. Она так и сказала:

— Помоги, или я умру, прямо здесь умру, а ты будешь виноват.

Ей удалось обмануть его — Тимур сделал тот укол, единственный поступок, за который ему до сих пор стыдно — а она все-таки умерла. Не сразу, а спустя полгода, но виноватым все равно его сделали. Это не честно!

А что делать?

Мой дневничок.

Алик, как всегда, прав. Колеса — это что-то! Настоящая феерия эмоций. Хочется и плакать, и смеяться, а, главное, в голове такие образы рождаются — закачаешься! Кстати, от таблеток, в отличие от курева, не пахнет, значит, и Салаватов заткнется со своими подозрениями. Послать бы его подальше, но нельзя, он обещался выставку организовать, да и деньжатами помогает. Нике вон репетиторов нанял, можно подумать, они ей помогут. У моей родственницы в голове ни одни знания больше чем на пять минут не задерживаются. Дурой была, дурой и помрет. Но, коли Тимке деньги девать некуда, пускай в Нику вкладывает.

Отдыхать лучше всего в мастерской. Мои привыкли, что во время работы меня нельзя беспокоить, значит не запалят.

Глупости. Я же не собираюсь опускаться до наркоты. Аликовы таблетки — легкий стимулятор, чтобы слегка подстегнуть воображение, не более того. И использовать я аккуратно буду. Изредка, чтобы депрессию разогнать.

Тимур

Заснуть удалось лишь под утро. Снова снилась Лара, или ему просто хотелось снова увидеть ее, хотя бы во сне. Порой ему хотелось, чтобы ночь продолжалась вечно. Или, когда Лара сердилась, чтобы она вообще не наступала. Как правило, ни то, ни другое желание не исполнялось. Дни и ночи шли своим чередом. Вот и на сей раз утро наступило. Началось с миски холодной воды.

— Твою мать! Твою ж мать!

Сон смыло моментально… Тимур хотел сказать этой чертовой наркоманке, что… В общем, хотел сказать, все что о ней думает, однако сдержался. Она не стоит злости, она вообще ничего не стоит.

— Выпусти меня.

— Привет. — Салаватов руками пригладил мокрые волосы. Подумаешь, холодная вода, неприятно, но не смертельно, главное, не нервничать. С ней следует поговорить и поговорить спокойно, иначе она не отстанет, а ему всю оставшуюся жизнь придется бегать от вздорной девчонки, возомнившей себя народной мстительницей.

— Выпусти меня! Немедленно!

— Утро доброе. — Тимур даже улыбнулся, Нику прям перекосило от злости.

— Если ты не откроешь дверь, я заору! Прямо сейчас!

— Ори.

Угрозу свою Доминика исполнила. Боже, ну и голос! Ее, наверное, и на Аляске услыхали. Правда сил хватило минут на пять, потом Ника закашлялась, и кашляла она гораздо дольше, чем орала. Тимур успел и зубы почистить, и чайник поставить.

Доминика

— Чай или кофе? — Спросил он. Вот же хладнокровный сукин сын. Я попыталась взять себя в руки. Сначала, проснувшись в незнакомом месте, я испугалась и растерялась. Наоборот, сначала растерялась, потом испугалась. Место незнакомое, в голове пустота пополам со странными образами. В памяти Лара и Тимур. Тимур и Лара. Тимур.

Он спал в соседней комнате. Лежит на спине, одна рука свешивается с кровати, на темной коже запястья проступают голубые вены, наверное, если прижать палец, можно ощутить, как бьется пульс… А вторую руку он под голову положил, так же спать неудобно, и вообще… И вообще, мне плевать, удобно ему спать или нет. Мне нужно выбраться пока он не проснулся.

Не получилось. Дверь заперта, и ключей поблизости не наблюдалось. Телефон тоже не работает. А мой мобильник где? Не помню… Из моих вещей здесь только перемазанные какой-то вонючей гадостью шорты, в карманах которых царит удручающая пустота, топик, где даже карманов нету, и домашние тапочки.

Скотина! Это он виноват, никаких сомнений, он догадался про письма и похитил меня, чтобы… Не знаю, зачем, но вряд ли меня ждет отдых на Канарах. Ну уж нет, со мною он так просто не справится, отпустит, куда он денется, вот проснется и отпустит. Впрочем, какого черта я должна ждать, пока их величество проснутся? Ковш холодной воды способствовал пробуждению. Салаватов вскочил и даже ругнуться изволил. По правде говоря, разочарована, я ожидала куда более изощренных выражений, а тут какое-то жалкое "твою мать".

Потом я потребовала свободы, но требование было проигнорировано, как и угроза. Тимур вообще был на редкость спокоен. Ничего, скоро от его спокойствия одни черепки останутся.

— Чай или кофе? — Повторил он вопрос.

— Чай. — От крика в горле першило, а от кашля к горлу подкатывала тошнота. Это он виноват. Он вчера что-то сделал, отчего мне так плохо.

— Садись. — Тимур поставил на стол кружку с черным напитком, больше похожим на нефть, нежели, на чай. Это мне? Нет, в моей кружке плескалось нечто более съедобное на вид. Не спрашивая, Салаватов бросил в чай пять ложек сахара. Зачем в чае столько сахара?

— Пей.

Я с сомненьем посмотрела на напиток, я вообще без сахара чай пью, а тут целых пять ложек, он что, издевается?

— Пей. Тебе полезно. После вчерашнего.

Ладно, попробую, горячий сироп успокоил тошноту, и в целом полегчало. Поблагодарить его, что ли? Еще чего. Вчера он напичкал меня какой-то дрянью, а сегодня лечит и думает, будто я сейчас растаю от счастья. Не дождется.

— Поговорим?

Я кивнула. Поговорим. Тимур изменился, старше стал, мрачнее, с него словно шкуру содрали, а под ней вдруг панцирь обнаружился. Плотный такой, зубами не прогрызешь, молотом не пробьешь. Раньше он часто улыбался: Ларе, мне, знакомым и незнакомым людям, просто миру, а теперь что? Сидит, сложив руки на коленях, и меня рассматривает, а на губах — и тени улыбки нету. Впрочем, с чего бы это ему веселится, шесть лет за решеткой, думаю, веселья-то поубавили. И правильно! Мало ему дали! Пусть бы вообще сдох там, как собака, ненавижу!

— Зачем ты это делала?

— Делала что?

— Письма. На вокзале встреча. Это было сильно.

— Не понимаю, о чем ты. — Чай в кружке закончился, оставив после себя гадостный сладкий вкус. Это из-за сахара. С сахара мысли переключились на Тимура. Письма, согласна, я письма писала, но вокзал-то тут при чем? Там я не показывалась, это было бы преждевременно.

— Не понимаешь? Парик. Одежда. Улыбка… Издалека было похоже. Я даже… Я подумал, что… Не важно. Зачем ты это сделала?

— Я…

— Не притворяйся. Это ты, больше некому. Решила свести меня с ума, да?

— Да! — Да, черт побери, тысячу раз "да". Я целых шесть лет представляла себя, как он будет медленно сходить с ума, как сядет на иглу, превратится в грязное, вонючее существо, и, в конце концов, сдохнет в канаве от истощения либо передоза.

Странно, но мои откровения он выслушал спокойно, словно ожидал нечто подобное. Я орала, а Салаватов сидел и молча пил свой чай, похожий на нефть. Как он может оставаться таким равнодушным? Ублюдок!

— Бесишься, — сказал ублюдок, — как кобра, у которой ядовитые зубы выдрали, укусить не можешь, так хоть плюнешь ядом.

— Имею право!

— Неужели? — Он все-таки улыбнулся, но, боже мой, эта его улыбка больше походила на оскал бешеного волка, Салаватов предупреждал: не трогай, не лезь. Да плевать мне на его предупреждения. Не боюсь я его. Я вообще ничего не боюсь!

— Значит, девочка подросла и решила, будто бы имеет право портить жизнь другим людям? Так?

Я решила не отвечать. Принципиально. Не буду с ним разговаривать, все равно не поймет, скажет, «Извини. Я убил твою сестру, но за это заплатил сполна, сколько присудили, столько и отсидел». А объяснять, что меня не устраивает приговор, и что Лара мертва безвозвратно, а он, урод, убивший ее, будет продолжать жить, не хочу. Не поймет. У него своя правда, у меня своя.

— Ладно, — Салаватов потер виски. А у него седина появилась, надо же, он же еще молодой, сколько ему? Двадцать семь? Двадцать восемь? Около того.

— Давай поговорим нормально. Во-первых, я тебя не держу, можешь катиться на все четыре стороны. Во-вторых, убедительно прошу прекратить игру в призраков, я в них все равно не верю. Картину можешь забрать, она мне не нужна. В-третьих, это совет, брось ширяться, до добра не доведет.

— Чего?

— Того. — Передразнил он. — Ширяться прекращай. Нюхать, колеса жрать, вены дырявить, я уж не знаю, чего ты там делаешь.

— Ничего. — Я совершенно не понимала, чего он от меня хочет. Какие вены, какие колеса? Но, главное, Салаватов не собирается меня задерживать, говорит же, что могу идти, куда пожелаю. А вот насчет "оставить" его в покое — это он зря надеется. Ладно, пусть раскусил, пусть план провалился, придумаю что-нибудь другое.

— Чего-ничего. — Пробормотал Салаватов, поднимаясь. Сейчас он… Сейчас он меня убьет. Как Лару. Точно убьет! Вон, нож в руке. Огромный, и лезвие широкое, острый, небось. Брусок достал, положил на одно колено и принялся выглаживать лезвие. Вверх-вниз, вверх-вниз… Вжик-вжик. Как в кино про маньяка. Я следила за каждым его движением, ожидая, когда же проклятый урод нанесет первый удар. Наверное, следовало закричать или швырнуть в него чем-нибудь тяжелым, и убежать. С самого утра нужно было убежать, а теперь все, поздно. Ходит с ножом по кухне и смотрит на меня так, что кровь в жилах стынет, а по коже мурашки бегут…

— Чего?

— Что?

— Чего ты на меня смотришь? — Не выдержал Тимур. — Что не так?

— Нож.

— Ну, нож. — Он попробовал остроту лезвия пальцем. — Был тупой, стал острый. Что непонятно?

— Убери нож, а не то… А не то я заору!

— Не наоралась еще? — Нож Салаватов не убрал, более того, аккуратно вытер лезвие бумажной салфеткой, сполоснул и еще раз вытер. Мамочки…

— Сиди, дура, спокойно, не собираюсь я тебя трогать. Нужна больно.

— А нож?

— А хлеб? Отгрызать прикажешь?

— Хлеб? — Мысль о том, что он хочет сделать себе бутерброд, в голову не приходила. Ну не ассоциировались у меня с ним бутерброды.

— Хлеб, хлеб. — Повторил он. — И колбаса, если вдруг еще поорать захочется. Сыр, кстати, тоже ножом режут. Совсем мозги спеклись.

— У кого?

— У тебя, Ника. Ника-Ника-Доминика.

От этого его "Ника-Ника-Доминика" стало совсем-совсем плохо. По какому праву он называет меня так, как раньше? По какому праву он сидит тут и жует хлеб с колбасой? По какому праву он вообще живет? Предательница-слеза капнула на стол. За ней вторая, и третья, и четвертая. Не буду плакать, закушу губу и не буду. От боли слезы градом хлынули.

Год 1905. Продолжение

Жил местный доктор небогато. По дороге Федор рассказал, что с практикой у Юзефа не больно-то ладится, народ тут бедный, сами лечатся, кто как может, вот и вынужден пан Охимчик работать почитай задарма, чтобы к нему люди шли. Живет у вдовы, за комнату не платит, зато лечит пани Терезу за так, той уже лет семьдесят, хворей не счесть, она и рада, что доктор свой под боком имеется.

Пани Тереза, сухонькая, аккуратная старушка гостям обрадовалась, повелела кухарке самовар поставить да на стол накрыть, а вот пана Юзефа в доме не оказалося.

— Уехал он. — Пояснила пани Тереза. — Он тепериче, почитай, и не появляется. Все у панночки Камушевской гостюет, бо та дуже хвора.

— А чем, если не секрет? — На вид пани Наталья выглядела более чем здоровой, врачебная помощь скорее ее брату требовалась.

— О, то мигрень. И у мене голова болит часто, а як этот волколак объявился, вогуле не вем, цо робить. День праз день, с раницы до вечо́ра! — Пани Тереза говорила с непередаваемым местным акцентом, и Аполлон Бенедиктович с трудом понимал ее. Впрочем, главное он узнал — после смерти Олега доктор вернулся в поместье и снова встречается с Натальей Камушевской.

— Может, панна Тереза… Хотя какая вы панна, паночка! — На столь явную лесть Тереза отреагировала ярким румянцем и смущенной улыбкой, тем не менее, по всему было видно, что ей комплимент польстил.

— Может панночка знает что-либо об оборотне?

— Так! То звер, то страшенны звер, ктуры зводи род Камушевских! Он выгленда, як чловек, але ж ён не ест чловекем, ён — звер!

— То есть, оборотень внешне выглядит как человек? — Уточнила Аполлон Бенедиктович, Тереза закивала.

— Зупевне, як чловек. Ён и жие тутай, только никт не ве, кто он таки. И сам ён тэж не всегда ве… знает, что он ест волколакем. Просто в еден минута он становится вдруг зверем диким и забива вшистких, кого види!

Из почувствованной речи пани Терезы, Аполлон Бенедиктович понял одно: искать нужно человека. Возможно, человек этот — безумец, который считает себя легендарным оборотнем и оттого мстит семейству Камушевских.

— А дочка лесника, она ведь не принадлежит к княжескому роду.

Тереза лишь фыркнула и, подхватив сухонькой лапкой чашку с чаем, охотно появнила.

— Она его видзяла! Видела.

— Девушка была слепа. — Это единственное, что удалось узнать о покойной, поэтому версию о том, что убийца опасался разоблачения, можо было считать несостоятельной. Ничего он не опасался.

— Но то очи… глаза еще не все. Бывает, что сле́пые люди видять больш…больше, чем зрячие. Я очень хо́чу, чтобы вы меня зрозумели. Стася роспознала бы е́го, потому он и убил.

Интересная версия. Аполлону Бенедиктовичу приходилось слышать, будто бы люди, обделенные возможностью видеть, хорошо слышат, и нюх у них преотменный, скажем, как у собаки, а то и лучше. Тогда есть шанс, что Стася опознала бы убийцу по запаху.

Нет, глупость несусветная, если бы он не напал, она б и не узнала о его существовании. А, если он не знал, что девушка слепа? Если допустить, что сей гипотетический Оборотень делал в лесу нечто не совсем подобающее человеку, нечто опасное, а тут девушка. Он думает, что она видела и выдаст его полиции, поэтому и убивает. Логично. Больше всего Аполлон Бенедиктович любил логику именно за то, что она не оставляла места всякого рода сказкам про оборотней, ведьм и прочую нечисть, в которую Палевич не верил. Вот истинная правда, прослыв знатным специалистом по всякого рода чертовщине, Палевич тем не менее, ни в черта, ни в Бога не верил. И раз за разом убеждался, что всякого рода «потусторонние» явления, коими увлекаются нервные дамы на сеансах «спиритизма», суть глупость либо злой умысей человеческий.

И оборотня он найдет всенепременно. Завтра же наведается в то место, где убили девушку. Она стала первой жертвой, с нее и нужно начинать расследование.

Распрощавшись с гостеприимной вдовой, Аполлон Бенедиктович отдал приказ ехать домой. Остановился он в единственной гостинице. Заведение вполне приличное и недорогое, и пансион полный, что еще нужно старому холостяку. Федор, правда, настойчиво зазывал начальство в гости, но делал это как-то не искренне, и Аполлон Бенедиктович отказался. Лучше он отдохнет, подумает в тишине, а уж завтра примется за расследование сего странного дела со свежими силами.

Однако подумать не удалось — после сытного ужина нестерпимо потянуло в сон. Переезд сказался, да и день нервный выдался, Николя, Натлья, пан Юзеф, с которым так и не вышло познакомится, пани Тереза, Федор с его непоколебимой верой в чудище и серебряные пули.

Спал Аполлон Бенедиктович плохо, всю ночь его преследовал огромный черный волк с желтыми глазами, в которых плавилось, пылало адское пламя. Волк то припадал на задние лапы, точно собираясь прыгнуть, то улыбался, демонстрируя огромные клыки, то хохотал человеческим голосом. Закончилось все тем, что, загнав Аполлона Бенедиктовича в угол, волк, вместо того, чтобы вцепится ему в горло, ласково лизнул в щеку и прошептал:

— Аполлон Бенедиктович? Проснитесь, пожалуйста. — И Палевич, опасаясь рассердить зверя, послушно открыл глаза. В комнате было светло, и следователь вздохнул с облегчением, приснится же такое, это все Федор с его рассказами про оборотня повинен. В следующую минуту Аполлон Бенедиктович заметил ее. Девушка? Женщина? Глубокая старуха? Не понятно. Черный плащ, черная шляпка и черная густая вуаль не позволяли определить возраст незнакомки.

— Аполлон Бенедиктович? — Прошептала она. Специально говорит тихо — понял Палевич — чтобы потом по голосу не узнал.

— Кто вы?

— Простите, но имя назвать не могу. Я пришла затем, чтобы предупредить вас.

— О чем?

— Уезжайте! Оборотень остановится, он больше не будет убивать, если вы уедете.

— А если останусь?

— Тогда…

Палевичу почудилось, будто незнакомка улыбается.

— Тогда вы, пройдя по трупам, может быть, и сумеете заглянуть ему в глаза, но готовы ли вы к этой встрече?

— Я не уеду.

— Жаль. — Незнакомка положила что-то на стол. — Я буду молиться за вас. За нас, за всех нас.

— Кто вы? — Повторил вопрос Аполлон Бенедиктович.

— Тень из прошлого. Простите. — Прежде, чем Палевич успел предпринять что-либо, незнакомка вышла из комнаты. Бежать за ней было бессмысленно, в неглиже много не побегаешь, а ждать, пока он оденется, дама не станет.

На столе лежало кольцо и крестик, маленький серебряный нательный крестик. Даже не проводя опознания, Аполлон Бенедиктович мог поклясться — крестик принадлежит убитому Камушевскому. Но откуда он у дамы в черном, и откуда она сама взялась?

Сплошная чертовщина вокруг творится, но сворачивать с выбранного пути Палевич не собирался.

Тимур

Она сидела напротив, закрыв лицо ладонями, и всхлипывала. Она же еще ребенок, маленький дурной ребенок, который сам не понимает, в какое дерьмо вляпался. Вляпалась. А ему что делать? Сидеть и смотреть?

— По голове ее погладь. — Присоветовала Сущность. — И расскажи заодно, что наркотики — это бяка.

Сущности Тимур посоветовал заткнуться, но вот проблемы Никиных слез это не решило.

— Ну… Перестань… — Мысли заметались, подыскивая подходящие к случаю слова. — Не плачь. Все хорошо будет. Ну…

Он и сам не понял, как и когда получилось, что она плакала уже, уткнувшись мокрым носом в его плечо, каштановая, с рыжеватым отливом, макушка подрагивала, а от слез промокла майка.

— Ну, ладно тебе, пройдет же…

Прошло. Гадкая девчонка в последний раз шмыгнула носом, и в следующую секунду острый кулачок врезался в печень. Это было больно! Это было чертовски больно!

— Ну, утешил крошку? — Ехидно поинтересовалась Сущность.

— Иди ты… — Прошипел Тимур. Вслух. Он бы еще добавил, за шесть лет словарный запас значительно расширился, но слова застряли в глотке.

— Ты! Ты иди! Ты — сукин сын! Урод! Ублюдок! Сволочь!

— Да, давай, иди успокой ее. — Хихикал голосок в голове. Сущность веселилась вовсю, а вот Тимуру было не до смеха. Верно говорят, не спешите творить добро. Вот пожалел он ее вчера, к себе приволок, спать уложил, по утро чаем напоил, и где, спрашивается благодарность?

Ника стоит, прижимаясь спиной к холодильнику, и орет на него. Она орет на НЕГО! В его же квартире! Да выпороть ее следовало, еще вчера, или, на худой конец, утром, а то, ишь, разоралась. И глазищами своими, того и гляди, дырку пробуравит. Зеленые они у нее, ведьмины…

К черту подобные мысли!

— Вали отсюда.

— Что? — Она тыльной стороной ладони вытерла нос. И ладонь вытерла, о его, между прочим, занавеску.

— Вали, говорю. — Внятно повторил Тимур. — Отсюда. Пока задница целая.

— А то что?

— А то выпорю.

— Ты… Ты…

— Я — это я. А ты — это ты. Понятно?

Она вдруг схватилась руками за голову. Ну, что опять? Больно, да? Но Салаватов, наученный горьким опытом, не шелохнулся. Пусть она хоть по полу катается, больше он на эти женские уловки не попадется.

— Как ты сказал? Ты — это я? Я — это ты. Астры. Смех. Лара. Она сказала, будто я — это она. Нет, не так, будто она — это я. Лара сказала… сказала, что я виновата, что, если бы скорую вызвала, если бы догадалась в комнату заглянуть, она бы выжила. А я специально не заглянула, поэтому виновата! — Голос перешел в скулеж. — А я не виновата! Не виновата!

— Не виноватая я, он сам ко мне пришел. — Тимур отвернулся, чтобы не видеть этих растерянных зеленых глаз.

— Давай, соври себе, что она — потерявшаяся душа, которую немедленно нужно спасти. — Поддела Сущность. — Давай, у тебя уже имеется опыт по спасению потерянных душ. Только учти, во второй раз шестью годами не отделаешься. Десятка, минимум.

Именно поэтому второго раза не будет. Доминика успокоится и пойдет к себе, а как уж она будет там, у себя жить, или, наоборот, помирать, его уже не касается.

Она ушла. Бочком, по стеночке, стараясь не встречаться взглядом с Тимуром, вышла с кухни. А спустя минуту хлопнула входная дверь. Все правильно, ключи-то на тумбочке лежали, странно, что она их сразу не нашла.

Вот и все, грустный конец грустной истории.

Мой дневничок.

Кораблики, кораблики, белые кораблики. Куда ни глянь, всюду они. Надоедает. Нет, честное слово, надоедает. Тимка вчера предложил отдохнуть на море, вроде как путевку в круиз купить собирался, так меня едва не стошнило. Кораблик. Большой-большой кораблик. Блин, не хочу плавать, мне на земле больше нравится, она твердая.

Писала звезды, это столько энергии отнимает, я почти без сил остаюсь, если бы не Алик, сдохла б к чертям собачьим. Смешно, представляю, как обеспокоенный Салаватов прибегает в студию и находит мое тело. Ой, блин, эти новые таблетки совершенно непонятно на меня действуют. Алику денег задолжала. Требует отработать долг, иначе таблеток не будет. Послала его к чертовой матери. Я ж не наркоманка какая-нибудь, обойдусь и без таблеток. Давно хотела бросить.

Вчера ушла последняя, остается ждать, не думаю, что все будет так страшно, как рассказывают. Да и стоит ли верить сказкам, вон, про сигареты тоже много чего сочиняют, но ведь бросают же люди курить, главное — сила воли, а ее у меня хватит.

А в голове одни кораблики.

Доминика

Домой я вернулась. Да, я вернулась домой и это классно. Салаватова мой уход обрадовал несказанно. Небось думает, что на этом все: ошибается. Я вернусь, я не отстану, он должен ответить за Лару, хотя бы потому, что жив и на первый взгляд здоров, а она мертва.

Следовало бы на кладбище съездить, давно уже не была, Лара расстроится. Но это потом, сначала себя в порядок приведу.

Квартира встретила разрухой. Господи, когда же я успела устроить этот бардак? Натуральное Мамаево поле! Или у Мамая курган был, а поле Куликово? Не помню. Вещи разбросаны, дверь на балкон открыта настежь, а на полу под ногами хрустят осколки стекла. Ничего не понимаю! Кто разбил вазу? И стаканы? И крупу на кухне рассыпал, теперь, куда ни глянь, коричневые зернышки гречки и белые риса. Спасибо, что до сахара неведомые вандалы не добрались. До денег, кстати, тоже.

Зато уборка поможет привести мысли в порядок. Надеюсь, что поможет. Может, удастся вспомнить, как я попала к Тимуру. И почему он назвал меня наркоманкой? Я даже обычных сигарет не курю, что уж тут говорить про… Ладно, у Салаватова в тюрьме крыша на бок съехала, вот и мерещится всякое, нечего на него время тратить.

Или есть чего? Все странности начались именно тогда, когда он вышел. Непонятно.

Лара позвонила без десяти двенадцать. Я точно помню, потому что собиралась спать лечь, а тут звонок. Явление более чем странное, кому я нужна? С работы уволилась, подруг нету, друзей тем более, тогда кто звонит. Тимур?

Оказалось, что Лара. Нет, правда, она и в самом деле позвонила мне!

— Привет… — голос, несмотря на треск и шипение, раздававшиеся в трубке, я сразу узнала. Но на всякий случай переспросила.

— Лара?

— Ну, кончено, глупенькая, это я.

— Невозможно.

— Почему? — Лара рассмеялась, как же хорошо я знаю этот смех. Как же хорошо я знаю этот голос. Как же хорошо я знаю Лару — это она, но как мне поверить?

— А, помнишь, мы с тобой Шекспира читали? "Как много в мире, друг Горацио, чего не снилось нашим мудрецам". Впрочем, кажется, там не совсем так, но это же не важно?

— Не важно.

— Все равно не веришь. — Огорчилась Лара.

Конечно, нет. Лара умерла, уже шесть лет, как умерла, ее похоронили. Я регулярно бываю на кладбище, слежу за могилой, цветы привожу, и в церкви за упокой Лариной души свечи ставлю…

— За свечи спасибо, мне легче становится. Ника, девочка моя, если бы ты знала, как мне плохо, если бы ты знала, как мне больно… Я соскучилась, я так по тебе соскучилась! Увидеть бы, обнять, но нельзя.

— Почему? — Этот голос гипнотизировал меня, повесить бы трубку, да не могу, слушаю, словно бандерлог Каа.

— Правила такие. Помнишь, как ты в пятом классе курить пыталась? Я тебя поймала и по губам надавала, а ты еще плакала и просила тетке не рассказывать.

— И ты не рассказала.

— Не рассказала.

Пауза. Я вспоминаю давний случай и заодно пытаюсь сообразить, кому же о нем рассказывала. Выходило, никому. Случай-то ничем непримечательный, пустяк, и ко всему неприятный. А Лара помнит, вернее, напоминает. Значит, все-таки она.

А кто ж еще. Записки, суп в холодильнике, сок и картина — это, значит, нормально, а звонок удивляет. Тут уж либо верить, либо нет.

— Ники, ты же веришь, что это я?

— Верю.

— Спасибо. — Ларин голос терялся среди треска и шума. — Ника, милая моя, мне очень-очень нужна твоя помощь. Ты должна вернуться к Салаватову!

— Что?

— Послушай, у меня мало времени, очень мало. Тимур не виноват. Он не убивал меня, а ты сделала так, что он понес незаслуженное наказание, это плохо, Ника. Ты украла чужую жизнь, и за это потом, после смерти, будешь наказана, понимаешь?

Нет, не понимаю и понимать не хочу. Как это Салаватов не виноват, если он виноват?

— Ты ведь не видела, как он вернулся, правда? Только не обманывай, я же знаю.

— Не видела, но Лара это же он больше не кому!

— Не надо, Ника, ничего не говори, просто поверь, Тим не возвращался, вместо него пришел… другой человек.

— Кто?

— Извини, но сказать не могу. Это против правил. Ника, милая моя сестренка, ради себя… ради меня… не надо никого искать, не надо никому мстить, это неправильно, так нельзя. Не повторяй моих ошибок.

— А что мне делать? — Я совершенно растерялась. Это как если живешь-живешь, а потом вдруг оказывается, что живешь неправильно. Ну совсем неправильно, жить надо было иначе и думать иначе, и все тоже делать иначе, а ты все не можешь отойти от старых мыслей… В общем, тут любой растеряется.

— Иди к нему. Поговори, он простит, Салаватов хороший. Скажи, что я просила приглядеть за тобой. Скажи, что он мне должен.

— Должен?

— Должен. Если станет артачиться, напомни про укол. Скажи, что из-за того укола, который в мастерской, все и началось…

— Какой укол?

— Он знает. — Лара увильнула от ответа. — Ты с ним должна провести шесть месяцев. По месяцу за год.

— И что тогда?

— Тогда тебя простят. Поверь, это очень мягкие условия. Сюда лучше не попадать… грязным.

— А разве я…

— А разве нет? Николь, милая, дорогая моя, сестренка моя, пожалуйста, ради меня, ради памяти обо мне, сделай то, о чем прошу.

— Пойти к Салаватову? — Да меня от одной мысли о нем в дрожь бросает.

— Не просто пойти. Ты должна жить с ним в одном доме, под одной крышей, есть один хлеб, спать в одной постели… если понадобится. Все, что угодно, лишь бы он тебя простил.

— А потом что?

— Потом мы с тобою встретимся. Скоро, я обещаю…

Год 1905. Продолжение

В лесу было по-весеннему сыро. Под зеленым покрывалом мха скрывались не то, что лужи — настоящие моря, ботинки моментально промокли, а еще и сверху капало: и с молодых, полупрозрачных листочков, и с толстых веток, и с порыжевшей за зиму хвои. Невыносимо! Но Палевич упрямо шагал следом за понурым Федором.

— Тут ее нашли. — Ткнул он в кусты по правую сторону тропы. — Она отца схоронила самовольно, на церковь да на кладбище в городе денег-то не было, вот с Василем, который на хуторе живет, и закопали старика в лесу. Василь домой воротился, а она уже после к себе пошла. Дорогу-то с поляны знала, Стася, хоть и незрячая была, но по лесу могла одна ходить, здешние тропинки ей малолетства знакомы.

Федор точно оправдывался за незаконное захоронение в лесу, когда человека зарывают в землю, точно собаку. Небось, ежели б не убийство, то полиция о смерти лесника узнала б не скоро, а во всем порядок быть должон.

Полиция не узнала бы… Мысль завертелась в голове, точно беличье колесо. А что если… Да, в самом деле, скорее всего так оно и есть! Понятно, что оборотень в лесу делал, он прятал тело!

Чье тело? А это еще предстоит выяснить.

— Лес обыскивали? — Уже задав вопрос, Палевич поразился, насколько глупо тот звучит. Как можно обыскать всю эту непроходимую, неуютную чащу, мокрую и враждебную к людям. В городе Аполлон Бенедиктович чувствовал себя несоизмеримо спокойнее, в городе он бы сразу понял, где и что искать, а тут… Куда ни глянь — мох, гнилые прошлогодние листья да прелая хвоя.

— А чего искать? — Удивился Федор. — Следы вокруг тела волчьи токмо были, да и то старые, ее ж не сразу нашли, зверье поесть успело. Страх вспомнить, что с нее, бедолаги, осталась.

Федор вновь перекрестился.

— А больше никто не пропадал?

— Кузнец, я ж вам про него сказывал, что ушел на болота клад искать и все, больше его не видели. Он по жизни блаженным был, все проклятым золотом грезил и грезил, видать, оно его к себе и прибрало-то.

— Какое золото? — В сей местности определенно чувствовался переизбыток легенд, то тебе оборотень, то золото какое-то проклятое.

— Так Богуслава жеж. Он богатый был, собака, а, как почуял, что скоро конец настанет, что Вайдин сын не отступится, пока весь род Камушевских под корень не изведет, так и решил откупиться. Собрал золото, какое в доме было, и в лес повез, чтоб, значит, с оборотнем полюбовный договор заключить. Да только не вышло у него! — Федор перешел на шепот, и Палевичу пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать невнятное бормотание жандарма.

— Мертвым его в лесу нашли, вроде с коня упал и разбился насмерть, а золота при нем ни крупиночки, все куда-то спрятал. Вот и пошел слух, будто бы оставил Богуслав богатство свое в тайном месте, якобы в уплату за грехи, и, если кому удастся то золото сыскать, тот не только сам богатым станет, но и детям, и внукам жизнь достойную обеспечит.

— А было ли золото? — Палевичу на своем веку приходилось слышать немало подобных легенд, однако на его памяти еще никому не удавалось обнаружить зачарованный клад. Видать, действительно запирали их в земле крепко, не словом — кровью запечатывая.

— Было. — Федор, прислонившись спиной к коричневому в лохмотьях коры стволу сосны, принялся перечислять. — Крест золотой, в три ладони длиной, рубинами и изумрудами украшенный. Он раньше в костеле стоял, а, как Богуслав помер, то и обнаружилась пропажа. Вместе с крестом исчез оклад с иконы, этот оклад на всю округу известен был, его в Италии делали и в Ватикане сам Папа освящал.

Верилось, конечно, слабо, но список впечатлял.

— И украшенья все Каролины Камушевской пропали бесследно, и цепь золотая, с которой Богуслав не расставался, и монет золотых старой чеканки больше тыщи! И цветок из цельного брильянта сделанный, про который говорили, будто он один дороже всех земель Камушевских. Не верите? Вот вам крест, что не вру! В книге приходской все записано! Шум большой поднялся, на всю округу, я, если хотите, могу список показать!

— Покажешь, всенепременно покажешь. — Аполлон Федорович испытывал странное ощущение, что мифический клад, мифический оборотень и убийства связаны между собой. Поскольку прежде не случалось обманываться в предчувствиях своих, то и на сей раз Палевич охотно поверил. Всенепременно следует взглянуть на сей прелюбопытнейший документ.

Однако, пора возвращаться, негоже опаздывать к обеду. Коли уж пани Наталья снизошла до приглашения, то представившуюся возможность нужно использовать. Да и возможно удастся выяснить, кто та незнакомка в черном, что приходила утром.

Тимур

Целый день кряду Тимур провалялся на кровати, наслаждаясь тишиной, покоем и тем удивительным фактом, что он за просто так может валяться на кровати и ничего не делать. Вот лежать и все. Ну, и думать еще, чтобы совсем уж не отупеть от вольной жизни. Денег на первое время хватит. Фирма, конечно, тихонько агонизировала под вздохи-ахи сотрудников, до глубины души пораженных арестом начальника. Однако сей факт ни в коей степени не помешал им растащить все более-менее ценное имущество, включая Тимурово кресло и Тимуров же кактус. Смешной был, зеленый, приплюснутый, словно лопающаяся от загулявших на жаре дрожжей пивная бочка, с длинными, чуть загнутыми на концах иглами и маленькими зелеными шариками-детками.

Больно? Да. Обидно? Да. А что поделаешь. Смешно думать, что сотрудники шесть лет будут пахать, дожидаясь босса, подобно средневековым вассалам, чей сюзерен застрял на затянувшейся войне с неверными. Да и в средневековье, если память не изменяет, не все так гладко было с сюзеренами и вассалами, чего уж ждать от насквозь циничного и делового двадцать первого века. Кто успел, тот и съел. Салаватовскую фирму с потрохами проглотили, косточек и тех не осталось. Ладно, он — не Пушкинская старуха, чтобы рыдать над разбитым корытом, и золотой рыбки на горизонте не видать, самому работать придется. И Тимур поработает с удовольствием, это ж на себя, а не на чужого дядю.

Из хороших новостей — банк, куда Салаватов откладывал по старой русской традиции "лишние" деньги, не прогорел, не обанкротился, не обманул. Вклад лежал, дожидаясь хозяина и обрастал процентами, как жирный хряк салом.

Для начала денег хватит. Закинув руки за голову, Тимур принялся мысленно вырисовывать, что и как станет делать. Завертелись-закрутились виртуальные колесики виртуального бизнеса, потекла в карман виртуальная прибыль, и даже тратится начала, когда зазвенел телефон. Черт, ну как чувствовал, не надо было его включать. Фирма с работящими сотрудниками и ангелообразной секретаршей моментально растаяла. Ну и кому, интересно знать, он понадобился в первом часу ночи?

— Алло?

Из трубки доносились треск, шипение и чье-то нервное, возбужденное дыхание.

— Алло?

Молчание в ответ. Ну, все понятно, Ника снова укололась или что она там еще делает, и решила поразвлечься. Вот же неугомонная душа!

— Ник, я знаю, что это ты, так что прекрати маяться дурью и ложись спать.

Трубка ответила сдавленным смешком.

— Уши оборву. — Пригрозил Тимур, нажимая на "отбой". Подумав, он и шнур выдернул, так спокойнее.

Первым, кого он увидел, выйдя из квартиры, была Ника. Вот вам и здрасти. Она сидела на скамеечке с видом бедной сиротки, приехавшей в гости к богатым родственникам, и теперь гадающей: пустят ее в дом или сразу погонят прочь. Аж слезу прошибает, какая она несчастно-правильная, спинка пряменькая, коленки вместе, глазки опущены, ручки нервно теребят подол юбчонки. Тьфу ты! Что ей на этот раз нужно-то?

— Здравствуй. — Пробормотала она, поднимаясь навстречу.

— И тебе не болеть.

А глаза у нее красные и опухшие, словно Ника ночь напролет в подушку рыдала.

— Ага, тебя, несчастного, оплакивала. — Буркнула Сущность.

— А я к тебе.

— А меня дома нет. — Не хватало еще ее в квартиру пускать, кто знает, чего от нее ждать-то. Он ее в квартиру пригласит, а она потом обвинит в попытке изнасилования. Нет уж, он про эти штучки под общим названием "давай поговорим наедине", наслышан, пускай другого лопуха ищет.

— Тим, ну, пожалуйста. Пожалуйста, выслушай. Мне надо… Я… Я извинится хочу…

— За вчерашнее.

— Тогда уж за позавчерашнее. — Поправила Сущность, с интересом прислушиваясь к разговору.

— Нет, не за вчерашнее. Хотя, мне тоже стыдно, ну, что я позавчера… Или вчера. Но я не поэтому. Тогда, на суде… На следствии… Это ведь я на тебя указала. Ну, что это ты Лару. — Ника сглотнула и продолжила. — Я ведь и в самом деле думала, что это ты. А это не ты. Ну, она мне только вчера сказала, что это совсем не ты. Теперь получается, что… Я… Мне… Извини меня, пожалуйсто!

Извини? Она вот так приходит и говорит "извини"? Тогда, шесть лет назад, он словно с вышки в бассейн с ледяной водой прыгнул. Тугая пленка лопнула, заглотив теплое человеческое тельце. Холодные водяные челюсти сомкнулись над головой, мышцы скрутило болью, а перед глазами запрыгали красные мошки. Вот на что это было похоже, на прыжок с вышки в ледяную воду. Полет, закончившийся паденьем. Ему что-то говорили, от него что-то требовали, а Тимур только и видел, что воду и красных мошек, пляшущих перед глазами, и не мог сообразить, как же такое возможно, почему Лары нет и почему все уверены, что ее убил именно он. Он же любил Лару, он бы все для нее сделал, он бы все простил, а они говорят про убийство. И Ника тоже. Она первая начала, первая предала, поверив, что он способен совершить такое. А теперь приходит и извиняется?

— Тим? Тим, что с тобой?

Непостижимым образом Ника вдруг очутилась совсем рядом. Настолько рядом, что можно было учуять аромат ее кожи, разглядеть слипшиеся от слез реснички, похожие на сосновые иглы, длинные и мягкие, и зеленое-зеленое море в глазах, и самого себя, плененного этой лживой зеленью.

— Тим? — Выдохнула Ника, краснея. — Что с тобой?

— Спермотоксикоз. — Любезно подсказала Сущность.

— Ничего. — Ответил Тимур, одновременно желая, чтобы рекомая Сущность провалилась к Дьяволу. Не помогло, зато наваждение схлынуло, только пульс бешено колотиться и во рту пересохло, как после пьянки. И это пройдет, так, кажется, было написано на перстне мудрейшего Соломона.

— Уходи.

— Но почему? — Ресницы-иголочки задрожали, того и гляди выкатится прозрачная капля и, зависнув на мгновенье, прочертит мокрую дорожку на щеке.

— Нипочему. Просто уходи. Забудь о моем существовании. Представь, что меня нет, и не было никогда.

— Но мне надо…

— Что надо?

— Любви и на ручки. — Сущность откровенно развлекалась, похоже, от такой жизни у него скоро натуральное раздвоение личности начнется. — Или, как вариант, твою голову в качестве охотничьего трофея.

Не угадала. Набрав побольше воздуха, должно быть, пущей храбрости ради, Ника выдала:

— Мне очень нужно у тебя пожить.

От подобной наглости даже Сущность потеряла дар речи.

Мой дневничок.

Как же мне плохо. Господи, неужели такое возможно? Салаватов весь вечер носился вокруг, «Скорую» вызвать пытался, не разрешила. Боюсь, врачи догадаются об истинной причине "простуды", тогда Тимка совсем душу вытрясет.

Черт, ну почему мне так плохо-то? И холодно. И пить хочется. Если не замерзну, то точно от жажды загнусь. Звонить Алику? Нет, потерплю еще. Я сильнее этой гадости. Ника плачет, вот дура, нашла время для соплей. Можно подумать, мне ее рыдания чем-то помогут.

Пишу, и пальцы судорогой сводит, но, если не писать, то совсем плохо становится. Накатывает. Нет, не могу больше.

Сказала, что ухожу работать, потребовала не беспокоить. В студии позвоню Алику.

Нет. Звонить не буду, не стану я перед ним унижаться.

Доминика

Естественно, я предполагала, что Салаватов визиту моему не слишком обрадуется, не говоря уже о просьбе. Согласитесь, странно выглядит: еще вчера — "позавчера" в памяти попросту не существовало — я обвиняла его во всех смертных грехах, а сегодня прошусь пожить. Самой дико. Всю ночь не спала, пытаясь найти рациональное объяснение звонку. Не нашла, во всяком случае, рационального. Как ни крути — а крутила я по-всякому — звонила именно Лара, моя сестра, умершая шесть лет назад. Допустим, о той давней истории с сигаретами не знал никто. Шаткий довод? Возможно, но для меня более чем достаточный. Я узнала Ларин голос, и ее духи в моей квартире, и картину, и заботу обо мне. Это Лара. Но тогда выходит, что она звонила с того света? А, собственно говоря, почему бы и нет. И в газетах, и по телику полно передач, посвященных именно таким вот "возвращениям", когда умершие люди помогают своим близким и любимым. А Лара меня любила.

Мне очень хочется верить, что она меня любила. И поутру, кое-как загримировав помятую физиономию — бессонная ночь сказалась темными кругами под глазами и опухшими веками — я отправилась к Тимуру.

Правильнее было бы сказать "на казнь". Он же убьет меня, пристукнет, словно надоедливую букашку. Он же сидел из-за меня, это я уверенно заявила следователю, что видела, как Салаватов возвращается, хотя на самом деле ни черта не видела. Я сидела на кухне, делая вид, будто учу английский, в произношении тренируюсь, отсюда и плеер в ушах, на самом же деле там стояла не кассета с нудными диалогами, а последний альбом какой-то жутко модной и оттого дефицитной группы.

Я солгала на следствии. Мне было очень-очень стыдно, что в то время, когда убивали мою сестру, я слушала кассету с последним альбомом жутко модной группы. Я ведь и без того верила в Тимурову виновность — он приходил незадолго до убийства, он кричал на Лару, он ушел, хлопнув на прощанье дверью, так почему ему было не вернуться? На первый взгляд все правильно, а на второй?

У Салаватова серые глаза, похожие на Балтийское море зимой, а еще на дым от лесного костра. Почему он смотри в меня? Не "на", а именно "в", взгляд проникает под кожу, и Балтийское море зимним холодом вливается в кровь. Не хочу, не люблю, когда холодно, пусть он отвернется, и тогда я признаюсь, расскажу про плеер и кассету, про то, что лгала и додумывала несуществующие факты, и про то, что Лара звонила. Но он не поверит, он ведь скептик.

— Уходи. — Повторил Тимур. Главное, не заплакать, я ведь сильная, я сумела выжить, значит, сумею и не заплакать.

— Ты не понимаешь… Ты должен… Я с тобой. Пожалуйста! — Заготовленная заранее речь, несчастный плод утренних терзаний, вылетела из головы, когда он вышел из подъезда, такой незнакомый, опасный и сильный. Раньше Салаватов казался мне образцом утонченного джентльмена из "Унесенных ветром", а теперь он вылитый американский гангстер времен сухого закона. Только одет попроще: джинсы и майка без рукавов. На левом плече татуировка — переплетенные невиданным узором синие линии, похоже на кельтский орнамент. Ерунда, откуда на зоне взяться кельтскому орнаменту. А глаза по-прежнему холодные.

— Тимур, я не стану мешать, честно. Я… Мне очень нужно жить у тебя. Я заплачу! Честно!

Он вздохнул, потом, схватив меня за запястье, подтянул к себе, близко-близко и страшно-страшно, в жизни еще так страшно не было, море в глазах кипело яростью, а верхняя губа нервно дергалась.

— Слушай, девочка, — его слова пахли мятой и сигаретным дымом, — ты достаточно мне крови попортила, поэтому, прошу, уйди так, чтобы я тебя больше не видел!

— Но ты должен… Лара сказала, что ты должен ей за укол! Она сказала, что ты должен за тот укол, который в мастерской, что из-за него все началось.

Ну вот, сейчас Салаватов прикажет мне заткнуться и валить домой. Или сначала голову открутит? Голову жалко, и себя тоже жалко, еще жальче, чем голову. Рука, больно сжимавшая мое запястье — синяки обеспечены, тут и гадать нечего — разжалась, и Салаватов буркнул.

— Иди.

— Куда?

— Куда хотела. Ты же ко мне собиралась, так? Вот и иди, черт бы тебя побрал. Ключ у тебя есть.

А как он догадался?

Год 1905. Продолжение

Трапеза проходила в мрачном, словно сошедшем со страниц готического романа, зале. Несмотря на ясный день, было сумрачно — узкие стрельчатые окна под потолком почти не пропускали свет, а толстые восковые свечи в кованых подсвечниках чадили неимоверно. Про электрическую лампочку в этой глуши никто и слыхом не слыхивал. И Аполлон Бенедиктович, невзирая на слезящиеся от дыма глаза, изо всех сил старался сосредоточиться на деле.

Место во главе стола пустовало. Однако Палевич готов был поклясться, что кресло с высокой резной спинкой, похожее на трон, долго пустовать не будет. Но вот кто займет место покойного Олега? Николя или Наталья? Николай относительно трезв, смотрит исподлобья, словно на врага, и вяло ковыряется вилкой в тарелке. Пожалуй, он чересчур слаб, а слабых правителей троны не выносят, даже деревянные. Наталья? Сидит прямо, ровно. В глазах ни страха, ни сожаления, ничего. Они словно серое грозовое небо, когда не понятно, то ли сейчас тучи обрушатся на землю дождем рыжих молний, то ли рассеются.

Эх, на поэзию что-то потянуло. Пани Наталья улыбнулась, равнодушно так, вежливо, как улыбаются гостям, чье присутствие лишь терпят. Что ж, больше ему и не надо. Палевич переключил внимание на остальных гостей.

Итак, пан Юзеф, молод, горяч, такому бы в гусары, а не в доктора. С Натальи Камушевской глаз не сводит, а глядит, точно верующий на чудотворную икону. Может такой убить? Сложно сказать. Пожалуй, ради нее, своей единственной и неповторимой, убьет без долгих раздумий. И угрызениями совести мучиться не станет.

Элиза, неизвестная невеста Олега, милая, скромная девица лет шестнадцати отроду, ничего в ней особенного нету. Простовата, не особо умна, да и на богатую не тянет — одета более чем скромно, хотя, возможно, соблюдает траур по убитому. Но не похоже, чтобы горевала сильно, и эти печально-влюбленные взгляды, которые Элиза бросает на пана Охимчика тоже свидетельствуют о том, что особой любви, во всяком случае, с ее стороны, не было.

Олег за себя уже не ответит. Мог он полюбить такую вот серую мышку или нет? Кто знает, дела сердечные оставались для Аполлона Бенедиктовича тайной из тайн, посему вопрос оставался открытым.

За столом присутствовала еще одна особа, девица гораздо более яркая и видная, чем Элиза. Особу звали Магдалиной и приходилась она Элизе старшею сестрой. Вот это действительно роковая женщина, за такую и жизнь отдать не жалко, странно, что при такой внешности она еще не замужем. Или из этих, новых, суфражисток, которые отвергают саму идею нормального построения семьи? Или же дела обстоят еще хуже и Магдалина — революционерка? Те тоже живут согласно своим законом. Гадость, конечно, но подобной женщине многое прощается.

Аполлон Бенедиктович еле дождался окончания обеда. Поднимать за столом тему смерти князя Камушевского представлялось верхом неприличия и бездушности, да и говорить лучше бы с глазу на глаз. Вот закончится обед, тогда и можно будет побеседовать с хозяйкой дома. Но вышло иначе, после обеда пани Наталья пригласила гостей пройти в салон, и уже там совершенно спокойно заявила, что Аполлон Бенедиктович прибыл специально для того, чтобы расследовать гибель Олега. Нельзя сказать, что сие заявление стало сенсацией для присутствующих: слухи по округе распространялись быстро и о приезде следователя знали практически все, вплоть до кухарок и конюхов.

— Бедный Олег. — Элиза промокнула кружевным платочком уголки глаз, надо полагать, сей жест демонстрировал огромную скорбь и душевное потрясение.

— Он был таким милым!

Любопытно, если судить по имеющейся у Палевича информации, к покойному характеристика, данная невестой, не подходила совершенно. Милым князя не назвал бы даже друг. Сильным, мужественным, уверенным, нахрапистым, нахальным, обаятельным, галантным, если уж на то пошло, ну никак не милым.

— И давно вы обручились? — Поинтересовался Аполлон Бенедиктович.

— Очень. — Элиза скромно потупилась. — Наши родители желали породниться.

Так, значит, вот в чем дело, Элиза была невестой Камушевского, но тот не слишком-то любил суженую: родительская воля — не самое лучшее основание для брака.

— И когда же планировалась свадьба?

— Осенью. — В беседу влезла Наталья. — Олег планировал сыграть свадьбу осенью.

— Примите мои соболезнования!

Элиза, зардевшись от смущения, кивнула.

— Пани Наталья, не припомните, кто подсказал вашему брату идею с охотой?

— Нет.

— Я. — Николаю удалось-таки дорваться до выпивки. От него за версту разило спиртным, а расслабленно-пренебрежительные жесты свидетельствовали, что Камушевский достиг той блаженной стадии опьянения, когда море по колено. Сейчас он не боялся никого и ничего. — Я подсказал. Мы вот тут и сидели, я в этом кресле, а он там, где вы сейчас. Разговор зашел о дочке лесника, ее эта тварь почти сожрала, знаете? Нет? Я смотреть ездил! Тело разорвано на клочки, кишки из живота вывалились…

— Ах. — Бледня Элиза находилась на грани обморока.

— Николя, прекрати немедленно! — Наталья нахмурилась. Странно, но сей жест возымел действие. Николай, скрестив руки на груди, поклонился.

— Приношу свои извинения пред дамами за столь нелицеприятные подробности. Я всего лишь хочу помочь следствию. Тело девушки было в ужасном состоянии…

— Пожалуйста, — взмолилась Элиза.

— Мы с братом ездили в город, а потом, уже вечером того же дня, он сказал, что следует что-то предпринять, пока не поздно, пока снова никто не погиб. Я предлагал облаву устроить, охотников нанять или, на худой конец, положить денег, скажем, за каждого убитого волка — три рубля. А он… Олег упрямый был и в оборотня верил свято! Он ответил, что облаву есть смысл устраивать, когда оборотня не станет, иначе бесполезно, вместо убитых волков новые объявятся. Я тогда сдуру возьми да ляпни, что, дескать, тогда пора уже на оборотня охоту устроить. И Олег за идею обеими руками ухватился. Он даже пули серебряные достал где-то. Он бесшабашный был, на медведя с одной рогатиной вышел, что ему какой-то оборотень! А получилось, что он погиб. Я его убил, понимаете, я! — Николай засмеялся. — Я живой, а он нет! Он меня за слабость всегда укорял, а получилась так, что он — сильный, умер, а я живой, живой я!

— Николя!

— Я живой, понимаете?!

— Николай. — Магдалена схватила Камушевского за руку. — Николай, вам следует отдохнуть.

— Да?

— Конечно, вы устали, вы столько пережили. Пойдемте. — Мягкий голос обволакивал, уговаривал, обещал, и Николай, поддавшись уговорам, послушно побрел за Магдаленой. Куда? Неужто и вправду угомонится?

— Он ужасен! — Элиза, упав в кресло, принялась обмахиваться руками. — Невозможно!

— Николай впечатлителен.

— Но поведение…

— Его можно извинить. — Наталья настояла на своем.

— Конечно, конечно. Он… Он действительно пережил такой ужас. — Элиза бросила на хозяйку дома быстрый испуганный взгляд.

— Мужчине следует держать себя в руках, — фыркнул Юзеф. — Олег в жизни не позволил бы себе подобной выходки и, если бы был здесь…

— Если бы Олег был здесь, — нервно улыбнулась Наталья, — вряд ли бы за обедом присутствовал ты. И вообще…

Юзеф насупился, его задело столь откровенное напоминание о былых разногласиях. Впрочем, Палевич был склонен думать, что пан Охимчик сам не отличался храбростью. Не полез же он спорить с Николаем, предоставил дамам самим разбираться с буяном, значит, трусоват. А трусов Аполлон Бенедиктович на дух не переносил.

— Пани Наталия, понимаю, что просьба моя дерзка, но хотелось бы задать вам несколько вопросов наедине.

— Вы не имеете права допрашивать ее! — Взвился Охимчик. — Я жаловаться буду на полицейский произвол!

Палевич не сомневался: типы, подобные пану Юзефу, обожают жаловаться. Однако госпожа Камушевская отмахнулась от заступника, Охимчику только и оставалось, что сверкать глазами да нервно закручивать пальцами кончики гусарских усов.

Тимур

День был испорчен. Ника-Ника-Доминика умудрилась пройтись по всем больным мозолям сразу. Ну почему она не встретила какого-нибудь хорошего парня, вышла бы замуж, детей нарожала а там, глядишь, и образумилась бы. Так нет же, с упором маньяка дожидалась окончания его срока, чтобы теперь выматывать ему нервы.

— Ну, и зачем ты ее пустил? — Вяло поинтересовалась Салаватов. — Теперь точно неприятностей не оберешься.

— Помолчи уже.

— Молчу уже, — передразнило оно, послушно затыкаясь. А вопрос-то остался, причем не один, а целая плеяда вопросов, созвездие. Зачем Ника пришла? Какого лешего напросилась пожить? Очередной хитроумный план, очередная ловушка? Не похоже. И откуда она про укол узнала.

Да, Ларе он остался должен, не за убийство — тут он чист, аки слеза младенца — а за тот укол, который он собственными руками сделал. И за слабость свою, за то, что не сумел настоять, не сумел вытащить ее из наркотического дерьма.

Проклятье! Но откуда Доминика узнала? Лара о своем увлечении не распространялась, а сестру вообще старалась подальше оберегать от потрясений. Ника не знает о наркотиках…

— Не знала. — Поправила Сущность. — Следствие было…

Было следствие, на котором и наркотики всплыли, и еще кое-что, вспоминать о чем было больно и противно. Тогда он клялся, что не знал, а ему не верили, это ведь такой удобный мотив. Великолепное дополнение к показаниям свидетельницы. К Никиным показаниям.

Странным образом этот самый мотив, которого на самом-то деле не было, послужил смягчающим обстоятельством. Салаватову сочувствовали, бывает и такое, когда убийца не вызывает ничего, кроме жалости.

Это было хуже всего жалость и презрение, так и читалось в глазах — "ну, мужик, и связался ты с…"

— Ну, правильно, давай сейчас себя пожалеем, поплачем, Боженька сразу озарение ниспошлет, чтобы в головушке буйной прояснилось.

— А что посоветуешь? — Тут уже и до разговора с самим собой дойдешь, главное не переборщить. Сущность обрадовалось, оно любило советы давать.

— Ну, во-первых, возвращаешься домой и вышвыриваешь эту цацу вон. Во-вторых, собираешь манатки и мотаешь из города. В-третьих, завязываешь со всеми моральными терзаниями и прочей ерундой. Что было, то сплыло, не стоит на прошлом зацикливаться.

В целом, Сущность была права. Было право. Не важно. Но это в целом, а в частностях. Ладно, даст бог день, даст черт работу. Сначала он разберется с тем, с чем собирался разобраться, а потом и о Нике подумает.

Домой Тимур вернулся вечером. К плюсам сегодняшнего дня можно было отнести покупку автомобиля — без машины Салаватов чувствовал себя неполноценным, и кое-какие реанимированные связи. Встречи с нужными людьми проходили, мягко говоря, со скрипом, но ведь проходили же! И люди вспоминали Салаватова Тимура, и даже соглашались подумать о возможности дальнейшего сотрудничества. Это уже кое-что. На легкую победу Тимур и не рассчитывал, хорошо если мешать не станут.

За дневными хлопотами и "домашние" проблемы вылетели из головы. О Нике Салаватов вспомнил лишь на подходе к дому. И радужное настроение сразу разлетелось дождевыми каплями. Ну, и что с ней делать-то?

— Повторить совет?

— Спасибо, не надо.

— Всегда пожалуйста.

Тимур сел на лавочку, вот глупость, он, взрослый мужик боится встречи с какой-то девчонкой. Да рыкнуть на нее разок хорошо, и испарится призраком белым.

— Вот и рыкни.

— И рыкну.

— Да ну?

— Не веришь?

Сущность ехидно хмыкнула. Не верит. Ладно, сейчас. Тимур взлетел по лестнице и дернул дверь. Открыто. А Ника спит в обнимку с подушкой.

— Ну и? — ехидно осведомилась Сущность.

Ну и… Ну и приплыл, нельзя же кричать на бедного ребенка. А перед Ларой он и взаправду виноват. И должен, целую жизнь, которую не сумел сохранить, должен. Если бы он был чуть сильнее, чуть настойчивее, чуть внимательнее, Лара осталась бы жива.

— Слабак. Слабак и мямля.

Плевать. Пусть так, пусть слабак и мямля, но он не станет будить Нику, разговор и на завтра перенести можно.

Мой дневничок.

Мне хорошо. Хочу танцевать, хочу летать, хочу парить над землей, подобно белому кораблику. Кораблики больше не раздражают. И Ника не раздражает. Она хорошая, родня все-таки. А Алик — скотина, хотя тоже не могу злиться на него. Сегодня я добрая.

Заставил "отрабатывать долг". Сначала было противно, клиент — тупой урод, Алик специально постарался, выбрал для меня самого страшного, ну да ладно, теперь мне все равно, я лучше их всех. Я легче воздуха. Плыву, наслаждаясь чистотой и небесной нежностью. Я — маленький кораблик. Поднимаю руки парусами и лечу по ветру… Я над землей, им не дотянутся до меня.

Доминика

Целый день сидела, дожидаясь Тимура. Он же не сказал, во сколько вернется, а я и не спрашивала, вот и приходится ждать. Он придет и станет приставать с расспросами. Это нормально, не нормально, что он вообще меня на порог пустил. Я бы на его месте…

Я бы никогда не оказалась на его месте, и гадать нечего. На суде — плохо его помню, какие-то смутные обрывки, чужие лица, чужие люди, которых раздражал сам факт моего существования, пожалуй, даже больше, чем факт убийства. Не важно. Так вот, на суде говорили, будто Лара была наркоманкой. Глупость невероятная, я бы заметила, ведь мы жили в одной квартире, я бы обязательно заметила. Тогда это обвинение выглядело слабой попыткой отмазать Салаватова. Дескать, наркоманы — это твари, убивать их не преступление.

Убивать всегда преступление, и я кричала, защищая честь мертвой сестры, а они засунули меня в больницу, якобы, истерика. Если бы не больница, уверена — приговор был бы строже. Теперь вот сижу в Салаватовской квартире, изнывая от чувства вины, и думаю, как бы "уладить" дело. Прогонит или нет?

Прогонит, обязательно прогонит. В квартире беспорядок, видно, что хозяин вернулся после длительного отсутствия — представлю, что это была поездка, скажем, за границу — и пытается вспомнить, как и что тут было раньше. Я бы подсказала.

Жарко и пыльно. Убрать, что ли, все равно заняться больше нечем. Вот Лара никогда не скучала, она приговаривала: скучают ленивые и глупые, умный человек всегда найдет занятие себе по душе. Не скажу, чтобы уборка в чужой квартире была мне по душе, но хоть что-то.

А потом можно ужин приготовить? Хоть как-то зацепится здесь.

Телефон звонит. Салаватов? Хочет сказать, чтобы к его приходу и духу моего здесь не было? Ну, да, а кто же еще. А если трубку не подымать? Трусость, так нельзя, он все равно вернется, но куда более злой, поэтому… Ну, в случае чего скажу, чтобы перезвонили попозже. Или, что номером ошиблись.

— Ника?

— Лара? — Сегодня шумов было на порядок меньше, и сомнений не осталось — это Лара, это ее голос.

— Я.

— А я у Тимура. Я сделала, как ты велела. Он пустил, правда, боюсь, что прогонит, но…

— Умница. — Как-то очень равнодушно отозвалась она. При свете дня звонок казался чей-то глупой шуткой. Господи, да я веду себя, как последняя дура. Кто-то позвонил, рассказал байку из прошлого, и я уже готова бежать на край света, лишь бы доставить удовольствие шутнику. Ну и что, что голос похож, сейчас на компьютере чей угодно голос смонтировать можно, я в кино видела.

— Снова сомневаешься. Ты всегда во всем сомневалась, с самого детства. Помнишь, как пристала к Тимуру с вопросом, на самом ли деле он меня любит.

— Я… — Было такое, стыдно вспоминать, какая же я была глупая. Глупая и наивная.

— Не надо оправдываться, я знаю, что ты была влюблена в него. Тебе нечего стыдится, любить — не грех. Грех забирать у человека жизнь. Ты вмешалась в ход вещей, ты солгала, а, значит, ты повинна в том, что Тимура посадили, в то время как у него была совершенно иная судьба. Человеку нельзя вмешиваться в судьбу другого человека. Понимаешь?

Не понимаю, но верю Ларе, ей ОТТУДА виднее. Никто не знал, что я влюблена в Тимура, даже она, хотя, наверное, она замечала что-то такое… влюбленное. Подтрунивала, говорила, что я уже взрослая, на парней заглядываюсь. Говорила про парней, а в виду имела одного конкретного парня.

— Тебе надо потерпеть, маленькая моя, скоро все закончится.

— Когда?

— Скоро. Совсем скоро. Потерпи, пожалуйста. И еще, Ника, ты давно не приходила ко мне. Почему?

— Куда не приходила? — Я совершенно растерялась. Как я могу придти к ней, когда я здесь, а она ТАМ?

— Как куда, на кладбище конечно. Цветы уже завяли, это некрасиво. Мне стыдно перед другими. Вон, к Анечке мама каждый день приходит, а я, точно сирота круглая, даже сухие розы убрать некому! — В Ларином голосе отчетливо сквозило раздражение. — Раньше ты тоже каждый день приходила. Потом через день. Потом раз в неделю, а теперь, значит, еще реже будешь?

— Лара, извини, я завтра же… Я… Я не думала, что ты меня видишь, мне так хотелось… раньше… поговорить с тобой. Я говорила, а ты не отвечала! — Говорила, часами говорила, обращаясь к фотографии на памятнике, а фотография в ответ молчала. Почему она не отвечала тогда, когда мне больше всего в жизни нужна была поддержка? Когда я училась жить самостоятельно? Когда осталась без денег, пошла работать на рынок — цветами торговала, месяц мерзла, а хозяин отказался выплатить зарплату пока не пересплю с ним. Я целые сутки проплакала от жалости к себе самой, на следующий же день в больницу слегла с воспалением легких. Хозяин, правда, испугался и деньги принес, но все равно было обидно и противно. После рынка были подъезды, и кафе с вечно пьяными посетителями, зато там платили неплохо, а Пашка, наш охранник, присматривал, чтобы ко мне не приставали. Не из жалости или благородства — ему самому хотелось переспать со мной. Где была Лара, которой я рассказывала все это? Почему не пришла, хотя бы во сне, почему не утешила? Или больница, где я очутилась после неудачной попытки самоубийства. Второй, между прочим. Почему она не появилась тогда?

— Прости, Ника, я не могла. — Она точно мысли мои читала. Впрочем, оттуда, наверное, все видно. — Я была в другом месте… Там… В общем, мне не хотелось бы, чтобы ты туда попала. Не надо завтра на кладбище ехать. Я приготовила для тебя подарок…

— Какой?

Лара никогда раньше не дарила мне подарков, ни на день рожденья, ни на Новый год. Она просто появлялась и праздник становился праздником.

— Узнаешь. Но чуть позже. А завтра ты должна поговорить с Тимуром.

— О чем?

— Ни о чем, просто поговорить, ведь люди любят говорить ни о чем. Я люблю тебя, Ника, жаль, что поздно это поняла.

— Почему поздно?

Но Лара отключилась, трубка возмущенно гудела, требуя водворить ее на место.

Поговори, сказала она, просто поговори, ни о чем. Ни о чем болтают с друзьями, со знакомыми, с парикмахером или маникюршей, в конце концов, а Тимур кто? Враг, который перестал быть врагом. Друг? Если мы и подружимся, то нескоро, сомневаюсь, что такое вообще возможно. Я считала, да и в глубине души продолжаю считать его убийцей — не просто избавится от идеи, в которую верила, которой жила шесть лет; он же шесть лет провел за решеткой, потому что я солгала. Так какая дружба, какие разговоры? Да стоит мне рот открыть, и вылечу отсюда с космической скоростью.

Ужин я готовила на автомате, голова, забитая мыслями, гудела, но гудение это не приводило ни к чему хорошему. Впрочем, от этой жизни я давно уже ничего хорошего и не ждала. Ларину картину — вчера забыла забрать с собой — прислонила к стене, после разговора мне было неприятно видеть ее. Черное и желтое — агрессивно, словно гадюка на полотне свернулась.

А возвращения Тимура я так и не дождалась — заснула.

Тимур

Утро началось рано — позвонил один из вчерашних "нужных" людей с интересным предложением. Пришлось в срочном порядке срываться и нестись на другой конец города, тут уж не до разговора с Никой, тут одеться бы успеть. Ладно, будет вечер, будет время, будет и разговор.

— Сделаем вид, что я тебе поверил. — Сущность и та по раннему времени зевала.

— Да ладно тебе. — Огрызнулся Тимур, не хватало еще, чтобы оно ему диктовало, что и как делать. — Вернусь и все улажу.

— Посмотрим.

— Посмотрим.

Приснопамятный разговор все-таки состоялся. Ничего для себя нового Тимур не выяснил, Ника, уставившись зелеными глазищами прямо в душу, упрямо твердила, что ей нужно жить именно здесь, а почему и для чего нужно, не понятно. Похоже, она и сама не знала. Странное дело: на наркоманку она не похожа.

— А Лара похожа была? — в последнее время Сущность оживилось.

— Ты меня до гроба попрекать станешь?

— Нет, если ты раньше ума наберешься.

— Если не наберусь?

— Тогда до гроба.

С Сущностью все понятно, у нее роль такая — скептицизмом и рационализмом душить прекрасные порывы. А все равно Ника на наркоманку не похожа. И на сумасшедшую тоже. Хотя, говорят, что безумие бывает разное, иногда и врач не сразу определит, что у пациента крыша поехала. Однако, для психоза у нее слишком все конкретно, квартира, срок, только объяснения нет.

— То есть, ты хочешь жить здесь в течение полугода?

Она кивнула, соглашаясь. Сумасшедшая, нет, определенно сумасшешая, нормальным людям подобные идеи в голову не приходят.

— И я должен согласиться?

Она снова кивнула. Зеленые глаза смотрели со страхом и обреченностью.

— И почему?

— Я заплачу́.

Скорее уж запла́чет. Женщины всегда прячутся за слезы, когда хотят чего-то добиться от мужчины. Слезы — средство испытанное, но не на сей раз. Тимур не настолько выжил из ума, чтобы позволить ей жить в квартире. Это то же самое, что строить дом на неразорвавшейся противотанковой мине, в любой момент бабахнет так, что костей не соберешь.

— Правильно, гони ее, пока не поздно. — Сущность к женщинам относилась с подозрением и постоянно попрекала Ларой.

— Тебе ведь нужны деньги. У тебя нет. — Ника шмыгнула носом. Господи, такое чувство, что она только и делает, что рыдает в подушку, утром заплаканная, вечером заплаканная. Истеричка, одним словом.

— Нет. — Рассказывать ей о том, что у него есть, а чего нет, Тимур не собирался. Ее логика понятна, раз сидел, вышел, значит, денег нет. Впрочем, в другом случае так бы и было, но ему повезло. Крупно повезло, но не стоит шутить с Фортуной, везение в любой момент может закончиться.

— Вот. — Обрадовалась Доминика. — Я тебе заплачу, хорошо заплачу. И мешать не буду. Я и в квартире убираться могу. И готовить. И… еще что-нибудь. — Сказав про «что-нибудь», она залилась таким густым румянцем, что Салаватов не выдержал и рассмеялся. Да, правду говорят: неисповедимы пути Господни, еще недавно орала, словно кошка ошпаренная, а тут уже «что-нибудь».

— Хорошее предложение, ты подумай, Тим, полный сервис на дому да еще с доплатой. — Захихикала Сущость. — И девочка из себя очень даже ничего такая. Только, мой тебе совет…

— Уже слышал твои советы.

— Что? — Ника часто-часто заморгала, так делают, когда в глаз попадает мошка.

— Ничего. Значит так. Убирать, готовить, это хорошо. Платить… Ну, если тебе деньги девать некуда, можешь и платить, расценки нынешнее тебе известны, я пока не очень хрошо ориентируюсь. Насчет постели…

Ника замерла испуганным котенком. А пускай понервничает. Полезно иногда.

— В качестве жены ты мне не подходишь, в качестве любовницы… подумаю. Хотя… нет, определенно нет. Я более пышных люблю. И блондинок, шатенки не вставляют. Основное правило — под ногами не крутится.

— Идиот. — Прокомментировала Сущность.

— Пока месяц. — Предупредил Салаватов. — Если ты решила поиграть, подставить или я не знаю, что ты там еще себе придумала, но предупреждаю — шею сверну. Ясно?

Ника радостно кивнула.

— Полный идиот.

Год 1905. Продолжение

Комната, в которой должна была состояться приватная беседа походила на дорогую табакерку: маленькая, аккуратненькая, обставленная роскошно и со вкусом. Тут и свечи не чадили. Камушевская присела в резное кресло — почти точную копию того, которое пустовало сегодня в обеденной зале — а Палевичу досталась низкая софа. Неудобно, теперь получается, что пани Наталья смотрит на него сверху вниз, точно на проштрафившегося лакея. Подобного конфузу в его практике еще не случалось, однако же злости или раздражения Аполлон Бенедиктович не ощутил: столь умной женщиной можно было лишь восхищаться.

— Итак, о чем вы хотели спросить?

— О вашем брате.

— Котором. Олег или Николя? — Наталья вздохнула. — Мне не удалось сдержать данное вам слово, к несчастью, Николя снова выпил. Я просто поражаюсь его способности находить спиртное!

— Он стал свидетелем ужасного происшествия. — Осторожно заметил Палевич.

— Да бросьте вы! Николя и раньше пил, неужто еще не донесли? Нет? Я решила, что лучше сама расскажу, как есть. — Наталия говорила быстро, точно боялась передумать. — Вы кажетесь мне человеком достойным, таким, который не станет сплетничать или смеяться над чужой бедой. А Николя — моя беда. Его разбаловали. Ему потакали с детства и во всем. Мама умерла, отец постоянно болел, вот Олег и чувствовал за нас ответственность. А потом, когда заметил, в кого Николай вырос, стал его презирать. А за что, спрашивается? — Тонкие пальчики пани Натальи выбивали нервную дробь на резном подлокотнике кресла. — Олег стал суров и строг, а Николя не мог понять причин этой строгости, страдал и…

— И начал пить?

Девушка кивнула. Бледное лицо и яркие пятна краски на щеках выдавали волнение. А она храбрая девушка, если решилась на подобную откровенность с посторонним, по сути, человеком.

— Николя хотел быть храбрым, как Олег, но он не умел, у него получалось лишь, когда выпьет, тогда он способен на многое. И теперь он, видимо, боялся собственных воспоминаний, оттого и заглушал их вином. Гадость какая!

— Вам нечего стыдиться.

— В тот вечер разговор действительно был, я присутствовала и даже пыталась отговорить, но Олег, он знаете какой? Уж если что решил, то ни в жизни не свернет. И надо мною только посмеялся. А я боялась, я чувствовала, что добром это не закончится, ко мне ведь Она приходила! — Наталья вдруг перешла на шепот.

— Кто?

— Вайда! Ее появление верный признак скорой гибели кого-то из Камушевских. Я умоляла Олега выбросить идею из головы, а он не послушал и в Вайду не поверил, я же на самом деле ее видела. Она красивая. Личико нежное-нежное и глаза зеленые, точно изумруды, а волосы распущены. Такие, знаете ли, неприлично рыжие, как огонь. — Натали замолчала. Палевич тоже не знал, что сказать. В призраков он верил не более, чем в оборотней, и в другой ситуации списал бы "явление Вайды" на излишнюю впечатлительность свидетельницы. С женщинами всегда так, сначала начитаются романов про подземелья и привидения, а уж потом в каждой тени призрак видят. Но Наталья Камушевская чересчур благоразумна, чтобы подобный эксцесс имел место. Значит ложь? Подозревать ее во вранье было неприятно, но никакое другое объяснение на ум шло. Разве что призрак действительно существует и действительно являлся Наталье. Нет, чушь, никаких призраков, оборотней, проклятий.

— Вы мне не верите. Пытаетесь понять, говорю ли я неправду или же просто принимаю желаемое за действительное. Знаете, раньше мне все эти сказки из прошлого казались ерундой, но… Погодите. — Поднявшись, Наталья подошла к секретеру. Выдвинув резной ящичек, она принялась искать что-то внутри. Палевич ждал, хотя подозрение в том, что его пытаются разыграть, росло с каждой минутой. Слишком уж она сегодня откровенна.

— Вот! — Наталья протянула красивую шкатулку. — Откройте.

Аполлон Бенедиктович открыл. На первый взгляд ничего особенного. Портрет какой-то женщины, черты смутно знакомы, но изображение нечеткое, поэтому узнать не получалось.

— Это Катажина Охимчик. — Подсказала Камушевская. — Мать Юзефа, а это — Наталья протянула круглый медальон с миниатюрой — Вайда.

Медальон старый, это Палевич и на глаз определил — серебро потемнело от времени, да и тяжеловесная работа свидетельствовала о немалом возрасте вещи, сейчас такое не делают, сейчас стремятся к легкости и изяществу. Изображение внутри растрескалось и местами выцвело, да и уровень исполнения оставлял желать лучшего — сразу видно руку крепостного мастера, который, по-видимому, отличался немалым талантом, однако не владел необходимыми для работы знаниями. Жаль, если такая вещь пропадет, Палевич умел ценить такие вот кусочки прошлого.

Вот она, значит, какая, Вайда — мать знаменитого оборотня.

— Неужели не видите! — Наталья нервничала. — Это… Это же невозможно не заметить!

О чем она? Аполлон Бенедиктович повертел медальон в пальцах, и — о чудо! — увидел, что именно хотела показать ему Камушевская. Сходство, невозможное, поразительное сходство между двумя женщинами! И дело даже не во внешности — попробовав сличать отдельные черты, Палевич убедился, что между дамами нет ничего общего. Но как тогда объяснить, что вместе эти самые черты давали такой эффект узнавания? Мистика, самая настоящая мистика!

— Она, — Наталья благоговейно взяла портрет Катажины Охимчик, — и есть Вайда, а Юзеф — оборотень.

— Но вы привечаете его в своем доме? — Ситуация выглядела более чем странной, при вере в пророчество пани Наталье следовало опасаться Охимчика, а не угощать обедами.

— Я боюсь. — Только и ответила она. — Вы даже себе не представляете, насколько мне страшно. Здесь… Здесь происходят ужасные вещи!

И, словно в подтверждение ее слов раздался крик. Палевич даже не сразу понял, что этот крик — не есть плод его воображения, а существует сам по себе, идет откуда-то из сердца дома. Господи, да что здесь творится-то?!

Доминика

Утром Тим ушел раньше, чем я проснулась. Еще не факт, что он вообще приходил ночевать. Он и не обязан ночевать дома, в конце концов, взрослый человек, у него разные… интересы могут быть. Однако, мысль о том, что у Салаватова имеется подружка, у которой тот ночует, была неприятна.

Чем заняться? Кажется, еще недавно завидовала домохозяйкам, которые день-деньской валяются на диване и занимаются исключительно собственной внешностью. Пожалуйста, валяйся, занимайся, чем хочешь — внешностью, уборкой, готовкой, росписью по стеклу… А не хочется! И страшно, жду, что Тим вернется и выгонит, по этой же причине боюсь выйти из квартиры. И Лара обещала…

Наверное, я схожу с ума, нормальным людям умершие родственники не звонят с утешениями. Нормальные люди не ждут шесть лет, чтобы отомстить другому человеку, это только в кино герой двадцать лет томится ненавистью, а потом взрывает полгорода, выплескивая праведный гнев.

Пакет принесли в обед, я даже точное время могу сказать — пятнадцать минут третьего. Просто, когда в дверь позвонили, я на часы посмотрела, еще удивилась, что Тим так рано вернулся. Оказалось, не Тим, оказалось, посылка с того света. Пятнадцатилетний пацан в красно-желтой фирменной майке и кепке с козырьком почти торжественно протянул пакет и потребовал расписаться. Расписалась, имя стоит мое, значит, и пакет тоже мне предназначается. Открыть — не открыть? Пока не решилась, а вдруг внутри… ну, не знаю даже, взрывчатка, наркотики, ворованные алмазы? Адрес отправителя мой, получателя — Тимуров. Имя отправителя — Лариса Лютова.

Лара.

Пакет я спрятала в шкафу с твердым решением не заглядывать внутрь. Рассказать Тимуру или не стоит? Не стоит, еще сдаст в психушку и будет прав. И вообще, Салаватов еще не согласился терпеть мое присутствие в этом доме, может, вечером я к себе вернусь.

А, возможно, и не вернусь. Это уж как получится.

Уговорить Салаватова оказалось проще, чем я предполагала. Хотя странно. Что он вообще стал со мной разговаривать, ну да не важно. Главное, я выполнила Ларино пожелание. И теперь… Действительно, а что будет теперь? И как мне жить с этим вечнохмурым типом, в котором от былого Тима ничего не осталось?

Сидит на кухне, прикрыв дверь, значит, не хочет, чтобы я видела, чем он там занимается. Хотя чем он там заниматься может? Наркотики фасовать? Бриллианты в хлебные катышки упаковывать? Награбленное за день в крупу прятать? Глупости, совершенно не представляю Салаватова в этой роли.

Скучно. За окном темно, гулять на улице уже поздно да и не хочется одной, предполагаю, что Тимур к предложению пойти погулять отнесется, мягко говоря, с подозрением. Вот и приходится лежать, тупо уставившись в телевизор. Показывали очередной сериал, нечто детективное, с трупами, погонями, коваными интригами и, как водится, большими деньгами.

Лара обещала позвонить. Ждать или нет? На часах уже пол-одиннадцатого, и спать хочется, но я дождусь, непременно дождусь, она обещала сказать, что дальше делать.

— Ника! — Позвал Тимур. Кричать в ответ пошлое «чего?» не хотелось, а вставать и идти на кухню, чтобы узнать, какого лешего Тиму понадобилось, было лень.

— Ника! — Придется, видимо, расстаться с теплым местечком.

— Ника!!!

— Тут я.

— А. Я зову, зову. — Пробубнил Тим. — Ужинать будешь.

— Чем?

— Ну, тебе виднее, ты за повариху быть обещалась.

— Обещанного три года ждут. — Бурчала я чисто из вредности и палку старалась не перегибать. Салаватов, кажется, это понял, иначе как объяснить его ехидную усмешку.

— За три года с голоду подохнем.

Что верно, то верно, и кушать в самом деле хочется. Только йоги способны три года без еды прожить, а я не йога. И Тим тоже не похож.

— Макароны будешь? С колбасой? — Завтра же надо будет закупиться, а то в Салаватовском холодильнике не то, что мышь — таракан с тоски подохнет.

— Буду. Я вообще неприхотливый. Отучился. — Тим помрачел. — Ладно. Ты ту пока… Я сейчас вернусь.

Ушел. Обиделся? Но я же ничего обидного не сказала, только про макароны спросила, а он сразу и обиделся. В квартире сразу стало как-то пусто, темно и страшно. Работающий телевизор раздражает — не кино, а пародия на жизнь. Телевизор выключила, нечего ему работать, если я все одно на кухне торчу.

Макароны сварились, колбаска подрумянилась, а Тима нет. Ну и куда он пропал? Сам же ужин требовал, а сейчас, значит, задний ход. Телефонный звонок повернул мысли в другую сторону. Лара? а я и забыла. Господи, ну как я могла забыть о собственной сестре?

— Ники?

— Лара?

— Я, а ты еще кого-то ждешь? — Она засмеялась.

— Нет, что ты… — Мне стало неудобно за ложь, но и говорить ей, что я жду Тимура, который сбежал, лишь бы не находится в одной квартире со мной, не хотелось.

— Как дела?

— Нормально.

— А почему голос грустный? Что случилось? Обидел кто-то? Тим, да?

— Нет… Да… Я запуталась. Он другой стал. Совсем другой, понимаешь, Лар?

— Люди меняются и он изменился, и ты. Потерпи, милая, скоро мы встретимся.

— Да? — Вместо ожидаемой радости я ощутила беспричинный страх. Что значит «встретимся»? Она придет ко мне? Дух, светящийся в темноте или же полусгнивший труп, отвратительный и вонючий. Не хочу.

— Да, Ника, скоро, совсем скоро. Не надо противиться, это не больно.

— Что не больно?

— Умирать. Страшно, но не больно. А потом… Но мне нельзя говорить, что будет потом, это тайна, в свое время сама узнаешь. Скоро уже. Я просила за тебя. ОН простил…

— Я умру? — Трубка вдруг стала скользкой и холодной. Я вытерла вспотевшие ладони о шорты. Сердце колотится.

— Боишься… Не надо бояться, не надо противиться. Это будет чудесно, мы вместе, как раньше, только намного, намного лучше, чем раньше. Здесь мама… Ты ведь хотела встретиться с ней? И тетушка. Она так ругала меня за пастушку, ты не представляешь! Знала бы, ни за что в жизни пальцем не прикоснулась бы к этой фарфоровой штуковине!

— Я не хочу умирать!

— Дурочка. — Ласково укорила Лара, совсем, как раньше, когда я в слезах прибегала домой, чтобы зализать раны после очередной неудачи. — Помнишь, ты, когда на танцы ходила, влюбилась в своего партнера? Не помню, как звали, чернявый такой, с родинкой на щеке?

— Игорь?

— Игорь, точно, Игорь. Теперь вспомнила. С танцами у тебя сразу не заладилось, но ты не бросала, к каждому занятию готовилась, словно солдат к параду, все надеялась, что он на тебя внимание обратит. А он не обращал и не обращал. Ты плакала втихую, пока однажды не услышала, как твой драгоценный Игорь рассказывает дружкам, какая ты неуклюжая, неповоротливая, и бегаешь за ним, точно собачка за хозяином. Помнишь, как больно было? Ты три дня ничего не ела, лежала, в стену уставившись. Даже мне не сразу рассказала… Жить больно, Ника, а здесь хорошо. Легко. Нет ни боли, ни страданий, одно сплошное счастье.

Входная дверь распахнулась: Тимур, наконец-то вернулся, но он не спасет от Лары.

— Ника, ангел мой, не бойся. Ничего не бойся, знай, что я буду с тобой, что бы не случилось. Ты получила пакет?

— Пакет?

— Да, солнышко, пакет. Сегодня днем я отправила тебе подарок, ты его получила?

— Да.

Тимур подошел, неслышно, как кот. Остановился рядом, чувствую запах его туалетной воды и теплое дыхание на своей шее. Сразу стало как-то спокойнее, и страх исчез. Салаватов защитит, он ведь такой… надежный, он надежный.

— Заглядывала внутрь?

— Нет.

— Трусиха. — Лара рассмеялась. — Какая же ты трусиха, Ник, ни капли не изменилась.

Тим начертил в воздухе вопросительный знак. Спрашивает, с кем это я беседу веду, и что ему ответить?

— Загляни, Ник, я ж не для того его тебе присылала, чтоб ты в шкафу прятала, знаешь, чего мне стоило отправить? А ты даже не удосужилась внутрь заглянуть!

— Лара, я…

— Посмотри. — Перебила она. — Обязательно посмотри. Это только для тебя, чтобы ты поняла.

— Что поняла?

— Не имею права говорить, но ты поймешь… Как Тим?

— Он… Он здесь. — Стоит сзади, дышит в затылок, отчего волосы шевелятся, и кровь бежит быстрее.

— Скажи ему, что… Хотя ничего не говори. Скоро мы увидимся. До свидания, Ник.

Она повесила трубку, а я расплакалась. В последнее время я слишком много плачу, это неправильно.

Мой дневничок.

Алик — урод. Выставил условие — либо я работаю на него, либо остаюсь без лекарств. Согласилась, а что мне делать? Салаватову пожаловаться? Скажет, что сама виновата. А еще за Алика голову свернет, у того фотки есть, где мы с ним… Это было ошибкой, но Тимка не простит, бросит и меня, и Нику, и выставку организовывать не станет. Я-то переживу, а вот выставка… выставка нужна, как воздух. Все увидят, какая я талантливая. Нет, Тимка мне пока еще нужен.

Алик обещал, что я не только долг верну, но и для себя заработаю, это то же кино, только для взрослых, это не проституция. Конечно, не хватало еще, чтобы он из меня проститутку сделал. Тот клиент, оказывается, режиссером был, а я не трахалась — пробы проходила. Прошла. На главную роль. И смешно и противно.

Но, если таблеточку принять, все пофигу становится, и даже наоборот, круто. С Салаватовым так не бывает. Он вообще теленок, несмотря на бабки. Только зарабатывать и умеет.

Но Алик все равно урод.

Тимур

Салаватов вышел из дому за сигаретами.

— Ложь.

Нет, вправду сигареты закончились, а курить охота так, что челюсти сводит. А работающий круглосуточно ларек, Тимур еще днем заприметил.

— Зачем ты ее оставил? — Сущность отличалась поразительным упрямством, настырностью и абсолютной бесцеремонностью во всем, что касалось Тимуровых дел. В данном случае ее беспокоила Ника.

— Хочу разобраться.

— В чем?

— Во всем.

— Ага, открыть наново законы Вселенной, осознать и переосознать великие философские истины, разложить по полочкам математику и что еще там мы забыли?

— Твое молчание.

— Не дождешься.

Салаватов сразу поверил, впрочем, не верить самому себе глупо. А Ника… Ну, пускай поживет, одному сложно, а она какая-никакая, но память о прошлой жизни.

— С которой ты хотел расстаться.

— Перехотел.

Ларек работал, и сигареты в нем были, и пиво. А, действительно, почему бы не попить вечером пивка, лежа у телевизора, помолчать, подумать о тех же самых законах вселенной.

— Лучше подумай о том, как жить теперь будешь. — Пробурчала Сущность, отворачиваясь: обиделось.

Как, как… Обыкновенно, как все живут, так и он будет, вернется домой, поужинает и спать завалится. Ника, наверное, заждалась уже.

Ника разговаривала по телефону, вернее, стояла, прижимая телефонную трубку к уху, вцепилась в нее обеими руками, словно боялась, что отберут. Больно надо. Интересно, с кем это она болтает в такое время? На его вопрос Ника лишь мотнула головой, судя по всему, обещала рассказать попозже.

— Или послала тебя подальше.

Тоже вполне возможно. Судя по всему, разговор давался Нике с огромным трудом. Тимур заметил мертвенную бледность, испуганный взгляд и капельки пота, застывшие над верхней губой. Складывалось впечатление, что разговор тяготит Нику, но она не решается повесить трубку.

Интересно Более чем интересно.

Стало еще интереснее, когда Ника расплакалась.

— Ну, чего стал, иди, утешай. — Фыркнула Сущность. — Только для начала вспомни, чем прошлое утешение закончилось.

Тимур помнил, но, похоже, ничему не научился. Отобрав телефонную трубку — пришлось силой разжимать Никины пальцы, Тимур на всякий случай выдернул шнур. Вообще не следовало телефон подключать, чтобы не звонили всякие там.

— Вставай, пойдем.

— Куда? — Ника заморгала, от слез глаза приобрели оттенок молодой листвы. А нос распух и покраснел. Смешная она, сущий ребенок, домашняя кошка, которая изо всех своих кошачьих сил старается походить на льва.

— На кухню.

— Зачем? — Ну, хоть плакать перестала, уже достижение.

— Ужинать будем.

— И поговорим заодно. — Добавила Сущность. Ему тоже было любопытно, кто звонил.

— Я вообще-то редко плачу. — Ника сидела, уткнувшись взглядом в тарелку. Она окончательно успокоилась, и даже пыталась улыбаться, хотя улыбка выходила нервной и кособокой. И руки трясутся — вилку вон раза три уже роняла.

— Охотно верю.

Ника посмотрела недоверчиво, точно пыталась сообразить — издевается он или говорит серьезно.

— Тимур… Как ты думаешь, я нормальная?

— Это смотря что нормой считать. Внешне, вроде, нормальная, но откуда ж мне знать, чего у тебя в голове происходит.

Доминика вздохнула и, старательно отводя глаза, призналась.

— Мне Лара звонила.

— Какая Лара?

— Наша Лара. Моя Лара. Она ОТТУДА звонила.

Тимур попытался сопоставить два факта: Лара погибла и Лара звонила. Факты не сопоставлялись, чего, в общем-то, и следовало ожидать. Как она могла звонить, если умерла? Никак. Наверное, Нике снова примерещилось.

— Твоей Нике с иглы бы соскочить. — Присоветовала Сущность.

— Значит, тебе звонила Лара? — В ситуации требовалось разобраться, пока это еще возможно.

— Считаешь, у меня крыша поехала? — Доминика моментально подобралась. И что ей ответить, если нормальным людям покойные родственники не звонят?

— Я сама не уверена, что… что мне не привиделось. Прислышалось. — Ника путалась в словах, точно новорожденный жеребенок в ногах. — Но, если бы мне мерещилось, если бы я сошла с ума, я бы не задумывалась над тем, что схожу с ума? Верно?

Интересный аргумент, однако: "я не сумасшедшая, так как сомневаюсь, не сумасшедшая ли я". Впрочем, относительно звонков у Тимура имелась своя собственная теория, странно, что Ника не додумалась, ей это объяснение еще раньше должно было в голову придти. Другой вопрос — кто и зачем этот цирк устроил.

— Когда начались звонки?

Ника ответила не задумываясь:

— Позавчера. Нет, раньше на день. Вчера я тут была? Мне Лара сказала придти к тебе, а сказала она за день до этого. Значит, все-таки позавчера. Только Лара еще до звонков появлялась, она бывала в квартире, это точно. Там запах ее духов, и записки, и вещи…

— Какие вещи?

— Картина, ну, та, которую я потом тебе принесла, — Ника густо покраснела, — только она от Лары, честное слово, от Лары, я ж не сама рисовала! Я вообще рисовать не умею! Еще духи были…

— Черная магия?

— Ага. И суп, в самый первый раз она написала, что ночевать не вернется, и чтобы я суп ела. Я ела. А потом сок бы. И вино. Да, точно, вино было, красное, я всего полбокала выпила… Кажется, полбокала, а потом ничего не помню. Только у тебя очнулась.

— Совсем ничего?

— Ну… — Доминика повертела вилку в руках. — Цветы говорящие, которые отчего-то на стенах росли, чудовища, Лара за мной гналась…

— Жаль, что не догнала. — Прокомментировала Сущность. — У девицы явный психоз.

— Боюсь, тут кое-что посерьезнее психоза. — Тимур окончательно убедился в правильности своей догадки. Кто-то играет в покойника. Логично ведь, Ника играла с ним, а теперь играют с ней. Декорации те же, только зритель поменялся. Для полной уверенности требовалось уточнить еще кое-что.

— Ты колешься?

— Что? — На ее лице проступило такое удивление, что Тимур сразу поверил: она не колется.

— Доверчивый.

— Что?

— Я спросил, ты колешься? Может быть, порошок нюхаешь, колеса глотаешь, куришь, свечи ставишь? Ну, я не знаю, что еще делают. — С каждым словом Никины глаза распахивались все шире и шире, пока не стали похожи на два огромных зеленых блюдца.

— А… И свечи ставят? — Отчего-то шепотом спросила она.

— Ставят. — Подтвердил Тимур.

— Думаешь, я наркоманка, да? Укололась и забылась? И поэтому мерещится всякое?

— Ну…

— Вот, смотри. — Ника вытянула руки вперед. — Видишь, никаких следов, ни синяков, ни дырок, НИЧЕГО!

В самом деле ничего, кожа белая, тонкая, нежно-голубые ниточки вен просвечивают, словно драгоценные жилы на мраморе. Хотя, в мраморе никаких драгоценных жил не бывает, мрамор сам по себе драгоценен.

— Убедился? — Ника спрятала руки под стол. — Нет, скажи, убедился?!

— Убедился. — Тимур против ожидания улыбнулся. Забавная она, подумаешь, вены на руках показала. Небось, Нике и в голову не пришло, что колоться можно не только в руки. Есть же вены и на ногах, Лара, к примеру, предпочитала именно в бедренную артерию колоть. Говорят, некоторые умельцы умудряются и в живот, и в подмышку, и в щиколотку героин вводить, а не станешь же ее целиком осматривать.

— А ты попробуй.

Опять же, и без уколов можно неплохо оторваться, современная наука предоставила любителям дури огромное количество способов употребления оной дури без необходимости дырявить тело. Поэтому вопрос оставался открытым. Хотя… Не похожа она на наркоманку. Совсем не похожа.

— Зато похожа на чокнутую. — Сущность осталась при своем мнении, которое Тимур снова проигнорировал.

— Не веришь?

— Верю.

Ника удивилась. Впрочем, сам Салаватов удивился еще больше, зарекался же держаться от нее подальше.

— Рассказывай. Все с самого начала и подробно, ничего не пропуская и не додумывая. Понятно?

Год 1905. Продолжение

Магдалену убили, и на сей раз не приходилось сомневаться: сие преступление суть дело рук человеческих. Убийца сидел тут же, в комнате; рыдая пьяными слезами, пытался вытереть окровавленные руки о брюки.

Руки-брюки. Что творится в этом странном доме? Палевич пребывал в редком для него состоянии, когда он точно знал, что следует делать, но чувствовал — это не правильно.

— Я ее не трогал! Я только вошел, а она уже! Я хотел поглядеть только!

Магдалена лежала на диване. Белая с золотым тиснением ткань обивки, светло-голубое платье, волосы цвета солнца и много-много крови. Чуть ниже левой ключицы торчала изогнутая рукоять ножа. Убийство произошло недавно: тело еще не успело утратить живое тепло и окоченеть, да и кровь вялыми красными капельками катилась вниз по тонкой руке. Ее руки похожи на стебли болотных лилий, мягкие, нежные и мертвые, а глаза — погасшее небо. Присев на корточки рядом с телом, Палевич закрыл их — мертвые не должны видеть, что творится в мире живых.

— Я только посмотреть хотел! Я не убивал, не убивал я… — Лепетал Николай. Он выглядел таким омерзительно-беспомощным, что Аполлону Бенедиктовичу с превеликим трудом удалось подавить в себе желание взять этого мерзавца за ворот и вытряхнуть из него всю правду.

Убить такую женщину!

— Что мне делать? — Спросила Наталья, прижимая к груди медальон, точно портрет двухсотлетней давности мог защитить ее от оборотня. — Что мне делать?

— Ничего. Хотя, нет, займитесь Элизой, она в обмороке. А здесь я сам.

— Зачем он… В доме… Моем доме… Будет скандал. — Кажется, она не услышала ни одного слова. — Боже мой, какой будет скандал…

— Идите. Вам нельзя смотреть на это. — Палевичу пришлось буквально вытолкать Наталью из комнаты. Бедняжка, потерять обоих братьев и подругу.

— Я не убивал! — В серых, как у сестры, глазах Николая жил страх. — Я не убивал.

Доминика

Я рассказала, с самого начала, как он просил. И о том, как придумала идиотский план — теперь-то мне ясно, что он с самого начала был обречен на провал, и оттого было вдвойне стыдно. Рассказала и о том, как готовилась — покупала духи, училась писать Лариным почерком — изо дня в день переписывала ее конспекты, пока, наконец, однажды растерялась и сама не смогла понять — какой из двух листов ее, а какой мой. То есть, мною написанный. И о том, как приходила в Тимурову квартиру, чтобы подбросить картину, и про саму картину, и про щи в холодильнике, чашку с остатками кофе под кроватью, томатный сок, Ларин любимый, и звонки с того света. Вот только про пакет рассказывать не стала, Лара ведь подчеркнула, что пакет предназначен исключительно для меня. Я завтра же посмотрю, что внутри, и тогда уже решу, говорить ему или нет. Салаватов слушал молча, не перебивал, не уточнял детали, просто слушал, подперев щеку кулаком. А я не находила в себе сил отвести взгляд, все гадала, колется щетина или нет. Глупая мысль, да и сама я дура. Тут еще и рассказ закончился.

— Почему ты поверила, что это именно Лара?

Его вопрос поставил меня в тупик. Почему? Да потому что это — именно она, кто ж еще. Зачем кому-то звонить и представляться Ларой? Да я бы раскусила этого шутника в два присеста. У чужака не могло быть Лариных привычек, и Лариного таланта — картина ведь ей принадлежит, тут я точно не ошибусь. Чужак не знал бы о сигарете и о моей разнесчастной любви к красавцу-Игорю, закончившейся слезами и уверенностью в собственном ничтожестве, чужак вряд ли бы догадался и о чувстве, которое я некогда испытывала к Тимуру. Я о нем даже Ларе не говорила, настолько было стыдно.

— О Лариной привычке прятать грязную посуду под кровать или под диван, легенды ходили. Это знали все, ты просто не помнишь. — Уверенно заявил Тимур. — Картина нарисована…

— Написана!

— Хорошо, пускай написана, давно. Я видел ее в мастерской, так что можешь поверить, рисовали… писали, — вовремя поправился он, — ее не на небесах. Дальше. Суп сварить, сок поставить, духами в квартире побрызгать — невелика хитрость. Сама ж так делала.

— А рассказы? — Да, я делала, я много чего делала, о чем теперь жалею. Тимура ненавидела и продолжаю ненавидеть. Тяжело отделаться от мыслей, которые в течение шести лет укоренялись внутри. Шесть лет я искренне считала, что именно он убил единственного дорогого мне человека, и, как бы Ларе не хотелось, дать обратный ход не могу. Мне по-прежнему неприятно видеть его перед собой. Сидит, улыбается, полагает, будто самый умный. Ненавижу.

Нельзя ненавидеть. Запрещено. Какой кошмар, понимаю, когда любить запрещали, но чтобы ненавидеть… Не могу, не перестану, буду жить, притворятся, и ненавидеть его в глубине души. Никто не догадается.

— Что рассказы?

— А то, что никто, понимаешь, никто не мог знать таких подробностей! Я про этого парня… Игоря… Я ведь только ей и рассказывала. И то не сразу, стыдно было очень. — Про него самого и Ларину догадку относительно моих чувств к Салаватову я благоразумно промолчала, меньше знает — крепче спит.

— У него в самом деле родинка была… такая, особенная родинка…

А еще карие глаза, пушистые ресницы и пушок над верхней губой. Игорь смотрел сверху вниз и любое мое предложение встречал небрежным фырканьем.

— Ну, родинка многое меняет. — Салаватов фыркнул точь-в-точь, как Игорь. Да, ему смешным кажется, а для меня эта родинка и связанная с нею любовь была настоящей трагедией. И обидно, и больно, и стыдно, что такая непробиваемая дура.

— Ники, не куксись, этот твой Игорь всего-навсего глупый мальчишка, я бы на его месте ни за что бы тебя не отпустил. — Тим кончиками пальцев погладил меня по руке. Спасибо ему за эти слова, знаю же, что врет, но все равно спасибо, для меня это очень-очень важно.

— Это Лара сказала, что ты должна жить у меня?

Ну, конечно, Лара, я ведь уже объясняла, зачем снова спрашивать!

— А не сказала зачем?

Сказала, но объяснять стыдно, хотя придется.

— Я тебя предала, я соврала, когда… Ну, что видела, как ты вернулся. Я же не видела, и не слышала, я плеер слушала! Я сказала неправду и сломала твою жизнь. Я…

— Процентов девяносто на твоем месте поступили бы точно так же. — Тим убрал руку и мне стало холодно и одиноко без его пальцев.

— Ты знал?

— Знал.

— И что соврала?

— Ну я же не возвращался. — Тим небрежно пожал плечами, словно речь шла о какой-нибудь ерунде, пустяке, не заслуживающем внимания. — Точно не знал, конечно, но предполагал. Ты просто подумала, что это я, верно?

Верно, куда уж вернее. Господи, как же мне… стыдно? Меньше всего это чувство похоже на стыд, а на что оно похоже — сама не знаю. Хочется вернуться домой, закрыть дверь, выключить свет и сидеть, не шевелясь, целую вечность, пока снаружи не позабудут о моем существовании.

— Давай вернемся к нашим баранам. Попробуем немного иначе. Кем были ваши родители?

— Отец ученый, а мама… Я почти ничего не знаю о ней. Я вообще ее не помню.

— Интересно. — Тимур задумчиво потер подбородок. Мне не нравились его вопросы, какая разница, кем были мои родители, если я все равно их не помню.

— А бабушки-дедушки?

Я покачала головой. Наверное, они умерли еще до моего рождения. Лара — вот вся моя семья. Это сложно объяснить постороннему человеку, Тимур вот точно не поймет, я в этом абсолютно уверена. Как можно рассказать словами про особые отношения, которые были между мной и Ларой. Я не просто любила сестру, я ее боготворила, тянулась за ней, старалась стать такой, как она, особенной, неповторимой, замечательной. И раз за разом убеждалась в собственной ничтожности. Ни внешности, ни ума особого, не говоря уже о талантах. А Лара любила меня такой, невзрачной и бесталанной, твердила, будто у меня есть шарм, который важнее красоты, и упрямство с усидчивостью, и таланты, скрытые внутри. Лара была и сестрой, и мамой. Лара была семьей.

Отец вечно в разъездах: экспедиции, семинары, научные конференции, лекции в каких-то невообразимо далеких университетах со смешными названиями… Фактически, он жил за границей, там и умер. Не хорошо, наверное, но мы с Ларой не особо горевали о нем. Да и как можно горевать о человеке, которого практически не знаешь.

Маму я вообще не помню. Она умерла и в доме не любили вспоминать о ней. Воспитанием нашим занималась Василина Антоновна, теть-Вася, двоюродная сестра отца. Превыше всего тетя Вася ценила чистоту в доме, на втором месте стояло питание, на третьем — наша с Ларой успеваемость. Тонкие же материи, навроде мифических талантов, которые следовало выявлять и развивать, оставались далеко за гранью тетиного восприятия. Она гордилась Лариной золотой медалью, шпыняла меня за тройки и устроила форменный скандал, узнав, что Лара с ее медалью не собирается становится ни "дохтуром", ни на худой конец "учителькой". Слово "художник" в исполнении Василины Антоновны звучало почти ругательством. Она даже выпороть Лару грозилась, а та на угрозу наплевала. Лара всегда делала лишь то, что хотела.

Тетя Вася пережила отца на пять лет, она покинула нас, когда мне было уже пятнадцать, и я очень четко запомнила и похороны, и поминки, и свое горе. Горевала по тетушке я совершенно искренне, невзирая на дремучесть и занудность, тетя была человеком родным и любимым. Вместе с ней из дома исчез запах хлорки, аромат пирогов с капустой, возвещавший о наступлении выходных, клетчатый фартук с вышитым на груди цветком и фарфоровая пастушка с комода. Пастушку, невзирая на мои возражения, Лара отправила в мусорное ведро, заявив, что она нестильная и несовременная.

Вместо пастушки на комоде поселилась гнутая блестящая штуковина, похожая на завязанный узлом карандаш-переросток. Штуковина стильная и современная, под стать Ларе, для меня она стала своеобразным символом начала новой эпохи. Жить вдвоем было весело и утомительно. Гости, внезапно нагрянувшие в два часа ночи, музыка и танцы до рассвета, пустые бутылки и гора грязной посуды поутру, гулкая голова и красные от недосыпания глаза… Всего и не упомнишь. На Лариных друзей можно было сердится, Лариных друзей можно было ненавидеть, Лариных друзей можно было гнать вон, хотя на мои крики они не обращали никакого внимания, саму же Лару я могла лишь обожать. И обожала, пока однажды злой человек не украл ее.

Злой человек сидел рядом, и уже не казался мне таким уж злым. Несмотря на все усилия, ненависть к Салаватову угасала, подобно костру под дождем.

— А я тетку вашу не помню совсем. — Признался Тимур.

— Тебя тогда не было.

— Был.

— Нет.

— Да, но ты не знала. Мы с Ларой долго встречались, но в дом она не приглашала. Стеснялась, что ли?

Глупость невероятная, Лара никого никогда не стеснялась, если человек ей не нравился, она просто прекращала с ним всякое общение. Рецепт простой, правда у меня никогда не получалось следовать ему.

— Она и сюда приходить отказывалась. — Пожаловался Тимур. — И никогда не говорила, что любит…

А вот это правда, Лара предпочитала словам дела. Я-то знаю, что меня сестра любила, но она ни разу, ни единым словом не обмолвилась об этом. Мы сидели долго, часы тикали, за окном плескалась темнота, а на кухне тепло и уютно. Разговор перепрыгивал с темы на тему, но всякий раз возвращался к точке отсчета.

Кто играет в Лару?

— Значит, конечная цель твоего пребывания здесь тебе не известна? — В десятый, наверное, раз спрашивает Тимур. Ух, как он сформулировал — "конечная цель пребывания", веет жутким официозом и бюрократией, точно здесь не квартира, а пограничный пост, где обязательно нужно рассказать — зачем въезжаете, на какой срок и с какой целью. Любопытно, а "зачем" и "с какой целью" — это одно и то же или разное?

У Тимура серые глаза, вернее серо-голубые, словно шерсть породистой русской голубой, а ресницы черные, длинные и совершенно немужские. Ну вот еще не хватало любоваться его глазами и его ресницами, подобной глупости я не совершала со школьных времен, с того самого Игоря, в родинку которого я влюбилась. Следует собрать себя в кучу и ответить.

— Не известно.

— Она позвонит еще?

— Обещала.

— Хорошо. — Салаватов потер ладонью щеку. — Нужно будет определитель купить.

— Зачем?

— Чтобы определить, откуда звонок. Ники, ты что, совсем думать разучилась?

— А ты надеешься, что твой определитель поможет с… — Я подняла глаза к потолку, Бога там не наблюдалось, рая, космоса и иже с ними тоже, зато имелась круглая оранжевая люстра, похожая на приклеенный к потолку апельсин, и паутина в углу, прямо над Тимуровой башкой.

— Я надеюсь, что с помощью определителя мы отловим шутника, после чего мирно разбежимся по своим углам, никто никому ничего не будет должен, идет?

— Идет.

Если все пойдет по плану, то скоро я снова останусь одна, снова буду учиться жить, в прошлый раз помогла ненависть, а в этот как быть?

И была ночь, беспокойная, наполненная кошмарами, бесконечно длинная. А за ней день. Тоже длинный и нудный, но и он в конечном итоге скатился к вечеру. Когда стемнело, я поняла, что день прошел. Просто взял и прошел. На Аляске северное сияние, в Куала-Лумпуре потоп, на Тасманских островах нашествие саранчи, у меня же просто день, обыкновенный, без сияния, потопа и саранчи. Стрелки упрямо наматывают круги по циферблату, и мозг вяло реагирует, отмечая, что прошло на час больше.

Двенадцать. Полдень. Жарко и хочется спать. Но солнечный свет проникает сквозь сомкнутые веки и отзывается головной болью.

Час. Обедать? Есть не хочу. Ничего не хочу.

Три часа. Держу в руках пакет. Открыть? Нет, не стану, пусть я трусиха, но вдруг внутри окажется что-то такое… такое… что полностью разрушит теорию Салаватова?

Четыре. Прячу пакет глубже в шкаф.

Пять. Готовлю ужин. Спать. Тело очень хочет спать, а разум отказывается.

Семь. За окном светно, а в душе темнота.

Полдевятого. Салаватов пришел. Теперь будет легче. Намного легче. Вдвоем ждать не страшно.

Год 1905. Продолжение

— Что теперь будет? — Наталья куталась в шаль, не то от холода, не то от страха и неуверенности, и Аполлону Бенедиктовичу хотелось подойти и погладить ее по голове, успокоить, сказать, что все — чья-то шутка и на самом деле Магдалена жива, а Николай уехал в Погорье. И Олег тоже жив, вот-вот вернется, нужно лишь подождать и поверить. Она бы поверила, по глазам видно: ей очень хочется во что-нибудь поверить, но ведь это же неправда. Олег и Магдалена мертвы, Николай арестован — убийство это вам не драка с поселковым доктором — и Наталья осталась одна в гулком, пустом доме, который как-то сразу стал неуютным и враждебным. Палевич спиной ощущал холодное презрение старых стен. Он здесь остался по просьбе Натальи Камушевская. Ей было страшно и одиноко, наверное, прежде ей не приходилось испытывать подобного одиночества и подобной же растерянности.

— Что теперь будет?

— Суд.

— Вы тоже думаете, что Николя виноват? — Ее пальцы нервно отщипывали от шали маленькие кусочки пуха, скатывали из него шарики и отбрасывали их в сторону. И снова отщипывали — скатывали — отбрасывали.

— А вы?

— Николя любил Магду, а она над ним смеялась. Вечно выставляла этаким мальчишкой, который сам не знает, чего хочет, он же не видел ничего, кроме ее красоты. Вам ведь она тоже понравилась? Она всем нравилась. И Олегу тоже. Олег был влюблен в нее, хотя обручился с Элизой.

— Почему?

Наталья подняла больные глаза и лишь пожала плечами. Не знает? Странно, в подобном месте все обо всех знают, а уж что касается свадьбы родного брата…

— Отец хотел породниться… И на Элизе настаивал, а Магдалена, она же старая уже.

— Разве? — Палевич не заметил. Хотя, подобная красота не имеет возраста.

— Ей двадцать пять! А… А она даже замужем ни разу не была! Она — распутная, жадная и хитрая! Она… — Наталья прикусила губу. — Вы не слушайте меня, ладно? Я сейчас немного не в себе, говорю разные глупости. Это из-за нервов, понимаете?

— Понимаю.

Палевич очень хорошо понял: пани Наталья к убитой дружеских чувств не испытывала. Но отчего? Ревность к брату? К братьям, которые оба увлеклись одной женщиной? Зависть, ведь саму Наталью Господь красотой не одарил, зато в избытке наградил умом и выдержкой. О, если бы Палевич сам не беседовал с паненкой в момент убийства, он непременно бы заподозрил…

Заподозрил в чем? Убийца арестован, все предельно ясно: Николай под воздействием выпитого впал в неконтролируемую ярость и убил Магдалену. Или не убивал? Все ведь могло быть так, как он говорит: он пошел за Магдаленой, чтобы в очередной раз признаться ей в любви, и обнаружил тело.

Нет, с судом следует обождать. С другой стороны, если допустить, что девушку убил именно Николай, то и смерть старшего из братьев получает свое объяснение. Не было никакого оборотня.

— Его повесят? — Вяло поинтересовалась Наталья. — Скажите, что Николая нельзя вешать, сделайте что-нибудь, умоляю. Я… Я на все согласна, понимаете, на все!

Глаза ее не озера, но море, бескрайнее море цвета стали. Сталь полыхает страхом и болью, оттого становится почти синей. Море предлагает себя. Жертва во искупление, но Палевич не станет принимать ее. Стар он уже, да и не верит ей.

Нет правды в глазах ее.

Тимур

Нет правды в глазах ее. Сумасшедшая зелень плещется, манит малахитовой гладью, так и тянет нырнуть с головой. Нельзя. Нельзя даже думать. А думать хочется, невозможно не думать о том, о чем думать нельзя.

— Ты веришь, что сегодня она позвонит? — Доминика спрашивает просто ради того, чтобы нарушить тишину. — Уже темнеет.

— Боишься?

— Не очень. — Засунув мизинец в рот, она грызет ноготь. Смешная и дурная детская привычка, а Доминика не стесняется. Она даже не замечает. Сказать? Зачем, кому станет легче, если она перестанет грызть ногти? Никому.

— Знаешь, чего я боюсь?

— Чего? — Тимур любуется тем, как нежно, трепетно касаются ее кожи июльские сумерки. Тени, соскальзывая с густой шапки каштановых волос, осторожно гладят щеки, шею и по тонкой нервной жилке, которая бьется в такт сердцу, соскальзывают к ключицам. Они похожи на сложенные крылья, или арки, белый мрамор, слегка подкрашенный ночью. Ника молчит, думает отвечать или нет, наконец, решается.

— Я боюсь, что она не умерла. Понимаешь?

— Не очень.

— Если она умерла, все останется по-старому. Она бросила меня, но не по своей воле. А, если Лара жива, значит, она специально сделала мне больно. Ушла, зная, как плохо мне будет без нее, я же ничего не умела, совсем ничего. Даже суп сварить. И деньги зарабатывать. Я в медицинский поступать хотела. Учится. На врача. И ты тоже… Если она жива, то… Это ведь нечестно, правда?

— Правда. — С ней легко было соглашаться, с собой договорится гораздо труднее. А ведь действительно, если Лара жива, то получается, что он зря сидел. Впрочем, он в любом случае сидел зря, но ее смерть неким странным образом уравновешивала потерянные шесть лет его жизни. Но если Лара жива…

Чушь.

— Уверен? — Сущность решила высунуть любопытный нос наружу. — А ты видел ее мертвой?

Нет, вынужден был признаться Салаватов. Он не видел Лару мертвой. Но ведь Доминика же опознала сестру.

— Доминика заявила, будто бы ты убил Лару. — Сущность зевнула и отвернулась. На этом разговор с самим собой можно было считать оконченным. Ника водила пальцем по столу. Если присмотреться, можно увидеть, как сворачивается-разворачивается спираль. Спираль, насколько Салаватов помнил, означает внутренние проблемы.

— Ты сказал, что Лара была наркоманкой? — Последовал очередной неприятный вопрос. — Почему? Зачем ей, если она и так была особенной? Самой лучшей. Я ее любила.

— И я любил. Но, наверное, ей было мало.

— Наверное. А помнишь, как она танцевала танго? Тогда, на вечеринке? Я напросилась с ней и весь вечер сидела в уголке, боялась, что, если буду мешать, Лара погонит домой. Там пили и курили. А потом Лара закричала, что желает танцевать танго!

Тимур мог добавить некоторые мелкие детали в общую картину, но они, к сожалению, существенно нарушили бы пасторальность истории. Лара была пьяна, она с трудом на ногах держалась, впрочем, подавляющее число приглашенных находились в подобном состоянии. Кто-то блевал в туалете, кто-то с кем-то обнимался в узком темном коридорчике, кто-то курил травку, а еще кто-то орал вслух стихи… Чьи же это были стихи…

Девушка пела в церковном хоре

За всех погибших в чужом краю…

Блок. Кажется. И Ларе вдруг приспичило танцевать… Чертово танго.

— Она горела, скользила над землей, она взлетала и падала, она…

Пьяно хохотала, заваливаясь то на один, то на другой бок. Тимуру с трудом удавалось удерживать ее от позорного падения.

— Она была огнем… Воплощением чувственности…

Воплощением стервы. Безжалостная и ранимая. Ангел и демон. Потерянная любовь и несчастное пьяное танго.

— А я так и не научилась танцевать. — Вдруг пожаловалась Ника. Малахитовые глаза в сумерках казались почти черными. — Я пыталась, но не выходило. Сказали, таланта нет. Я ведь бесталанная.

— Кто сказал?

— Все. — Она оглянулась на часы и, убедившись, что до полуночи еще остались минут пятнадцать, продолжила. — И рисовать не умею, и шить, и вязать. Даже готовить. Меня Лара куда только не устраивала, отовсюду выгоняли, потому, что таланта нету.

— Они тебе врали. — Не слишком уверенно заявил Тимур. Кажется, Лара что-то такое упоминала, вроде бы как ее младшая сестренка совсем никакой получилась. Ерунда, Ника особенная, девушка с малахитовыми глазами не имеет права быть обыкновенной.

Звонок раздался в пять минут первого.

— Ника? — Доминика держала трубку так, чтобы Тимур тоже мог слышать.

— Здравствуй, Ника.

Голос, несомненно, Ларин. Или эта "несомненность" только чудится?

— Как ты живешь без меня, сестричка. Расскажи, пожалуйста, не молчи. Ты соврала, обещала приехать и не приехала. Розы уже высохли. Ты знаешь, что я больше люблю лилии, почему тогда розы приносишь?

Легкий упрек, и Ника уже готова расплакаться. Салаватов накрыл дрожащую руку своей ладонью. Нечего боятся, пока он рядом, он не даст ее в обиду.

— Лилий… не было. — Выдавила Ника.

— Плохо. Привези, пожалуйста, завтра лилии. А, лучше, сама приезжай, я так по тебе соскучилась. И сестрам лучше вместе держаться, помнишь, как ты в третьем классе окно разбила, а все на Ваньку свалили? Его родителей к директору таскали, а ты боялась сознаться, что Ванька не при чем, что виновата ты. Плакала по ночам, долго, пока, наконец, мне рассказать не решилась. Но я тебя не выдала. Мы ведь сестры. Ты и я. Это была наша маленькая тайна. Только наша. Приезжай ко мне. Насовсем приезжай.

— Лара… Я… Я… — Доминика безмолвно шевелила губами, а из глаз текли слезы. Черт побери, да эта сука, которая звонит, она же совсем девчонку довела! Тимур выхватил трубку.

— Слушай ты, я не знаю, как тебя зовут, но учти — еще раз позвонишь — найду и закопаю!

— Тимуррр — Голос радостно-удивленный. И это протяжное "р" в конце, так только Лара говорила "Тимуррр", и ему нравилось. — Здравствуй, Тимур, я так рада тебя слышать!

— Зато я не рад.

— Опять ссориться будем? Не надо, Тима, я ведь знаю, что ты не убивал. Ты бы никогда на меня руку не поднял. Найди его, и я смогу спать спокойно!

— Лара… Кто…

Трубка отозвалась короткими раздраженными гудками. Нет, это не честно!

Это невероятно! Это не может быть она! Или все-таки может? Ника, сев на пол возле тумбы с телефоном, рыдала во весь голос.

Мой дневничок.

Вчера были съемки. Не так и страшно оказалось, напряжно — это да. Физически изъездили до невозможности, зато в голове такие картины! Взяла кисть в руки, работала всю ночь. Алик обещал, что часто дергать не будут, что таких, как я, он щадит. Ну да пошел этот скот на три буквы! Если он думает, что раздавил меня — глубоко ошибается, я еще заставлю считаться с собой.

Написала "Ветер", по-моему, классная вещь получилась! Не чета предыдущим, тут все мои эмоции, как на ладони.

Тимур

Ника настаивала на поездке на кладбище, кажется, все вчерашние аргументы пропали втуне, она упрямо верила, будто ожившая Лара теперь вернулась не то затем, чтобы отомстить, не то затем, чтобы уберечь, не то вообще по какой-то совершенно иной причине. Но раз Лара требовала навестить ее, значит нужно навестить. Эта всепоглощающая любовь, граничащая с безумием, раздражала. Не стоила Лара такой любви, и поклонения не стоила, хотя было время, он сам готов был молитвами славить имя богини. До тех пор, пока богиня не вытерла о него свои хорошенькие ножки.

Впрочем, Богу Божие, человеку человечье, не гоже плохо думать о мертвых, да и сама Лара вряд ли соображала, что творит.

— Какие мы нежные стали. — Взбрыкнула Сущность. — Гляди, будешь дергаться, сам за огрдкою скоро ляжешь, только вот навещать тебя будет некому.

— Лилий снова не было. — Пробормотала Ника, — Лара больше лилии любит. — Хорошая фотография, правда?

— Правда.

Ника, сидя на корточках подрезала белые розы, прежде чем поставить их в банку. Роз была целая охапка — двадцать штук, десять от Никы и десять от него, а банка всего одна. Следовало бы подумать и захватить еще одну.

Тимур присел рядом, наблюдая, как ловко она управляется с цветами. Вот Ника выбирает из общей кучи розу — бело-золотистую, нежную, с толстым блестящим стеблем и капельками воды на полупрозрачных лепестках. Берет осторожно, двумя пальцами, чтобы не пораниться о шипы, и, зажав стебель в руке, одним ловким движением срезает его на ладонь ниже цветка. После чего аккуратно промокает влагу бумажной салфеткой — оказывается, для того, чтобы цветы не сгорели на солнце, будто им не все равно, гореть или не гореть — и засовывает искалеченную розу в банку, где уже теснятся ее товарки. Для последнего цветка места не осталось, и Ника, после секундного раздумья, положила розу у подножья памятника.

— Вечером она обещала позвонить. — Ника, поднявшись, отряхнула руки, затем аккуратно собрала обрезки стеблей — длинные зеленые палки с шипами и мятыми листьям — в пакет. — Нужно ехать, а то вдруг Лара позвонит, а нас нет дома.

Лара не объявилась, ни днем, ни вечером, хотя и Ника, и сам Тимур с нетерпением ждали этого звонка. Салаватов и определитель купил, и диктофон подготовил, и сам подготовился. Морально, а то и вправду свихнуться недолго. Доминика тоже готовилась, но по-своему, купила в ближайшем киоске десятка два газет и теперь с увлечением читала. Тимур для интересу взял одну и тут же положил на место. Ну и бред люди пишут: "Как превратить вашего начальника в зомби", "Привороты и отвороты", "Некромантия — наука будущего". Там, надо думать, и про призраков, умеющих пользоваться телефонами что-нибудь да найдется.

К вечеру ожидание стало невыносимым — на улице жара, асфальт плавится, в квартире дышать нечем, такую погоду у водоема переносить легче, на природе, а не в городе, но Ника же выехать не согласится, сидит у телефона с газеткой в руках, и через каждые пять минут на часы смотрит. Чего на них смотреть — четверть шестого, потом будет двадцать минут, двадцать пять и так до бесконечности. Бросить ее одну Тимур не решался, очень уж она психованная, еще утворит чего-нибудь, а ты потом отвечай.

От злости, вызванной вынужденным заточением в собственной квартире, Тимур задремал. Ника, если ей охота, пусть ждет.

Ника-Ника-Доминика.

Год 1905. Продолжение

Ночью Аполлон Бенедиктович лежал без сна, вспоминая слова утренней незнакомки. Она предрекала смерть, если Палевич не отступит. Но вот смерть для кого? Магдалена стала первой? Или же, наоборот, последней? И как он вообще мог забыть про крестик. Следовало сразу же расспросить Камушевскую, а вместо этого он, старый болван, растаял под взглядом серых глаз, позволил себе сойти со следа.

И вот результат — Магдалена мертва, и непонятно, является ли сие убийство продолжением сказки об оборотне, либо же оно суть проявление слабости характера Камушевского, у которого винные демоны взяли верх над разумом.

Мысль о винных демонах Аполлону Бенедиктовичу понравилась, была в ней некая поэзия, созвучная его теперешнему настроению, и философия, и оправдание сразу. Хотя, пожалуй, с оправданием стоит повременить.

Робкий стук в дверь не сразу привлек внимание Палевича. Да и на стук это было не похоже, так, царапанье какое-то, точно за дверью не человек, а, скажем, собака. Ну, это блажь, у пани Натальи даже левреток, которых ныне почитай во всех домах держат — мода такая — и тех не было.

— Кто там?

Тишина. За дверь сопит, ворочается зверь, судя по звукам, довольно крупный. Аполлон Бенедиктович ощутил, как по спине катятся струйки пота.

— Кто там?

Зверь заскулил, теперь уже он скреб по двери так, что та ходуном ходила. А скулеж перерос в рычание.

— Господи спаси и помоги. — Аполлон Бенедиктович перекрестился, правда, не особо надеясь, что сие поможет. Тварь снова заскулила.

— Иди отсюда.

Рычание.

— Иди. Вон. Пшла в лес. — На всякий случай Палевич подпер дверь стулом, защита, конечно, слабая, но на пару минут зверя, ежели тот станет рваться внутрь, задержит. Гораздо больше надежды на револьвер, пули, правда, не серебряные…

Ну уж нет, запугать себя он не позволит! Мысль об оборотне Аполлон Бенедиктович отмел с ходу. Какой оборотень, когда кто-то — ох и тяжко же придется этому шутнику, когда Палевич его отыщет — притащил в дом собаку и науськал ее на следователя. Зачем? Чтобы напугать. Будь на месте Аполлона Бенедиктовича человек более суеверный, он бы на следующее же утро после сего происшествия уехал бы восвояси, а с Палевичем такие шутки не пройдут.

Тварь больше не скулила, не царапалась, но и не ушла. Аполлон Бенедиктович слышал ее тяжелое дыхание и тихое, на грани слышимости, повизгивание, и запах. Псиной воняло так, что глаза слезились.

— Ну и чего ты сюда пришел? — Палевич решил обращаться к зверю, как к мужчине, оборотень, как-никак. Первый страх исчез, оставив после себя усталость и раздражение. Вместо того, чтобы спокойно отдыхать в теплой мягкой постели после тяжелого дня, он вынужден, сидя на холодном полу, беседовать с собакой, а в том, что за дверью именно собака, Аполлон Бенедиктович уже не сомневался.

— Как тебя зовут?

Тварь зевнула, настолько явно и заразительно, что Палевич, не удержавшись, тоже зевнул. Утомленное тело требовало отдыха.

— Ты же не станешь сюда лезть? Правда? Лежи себе за дверью, а я тут посижу, с тобой, чтобы тебе скучно не было.

Зверь заворочался, но бросаться на голос не стал.

— Ты вот скажи, кто тебя сюда привел, а? Молчишь? Ну, молчи, пастью-то говорить несподручно. Хотя, думаю, умей ты разговаривать, побеседовали бы мы неплохо…

Собака вздохнула, Аполлон Бенедиктович тоже вздохнул. Глупо это как-то, не солидно, следовало бы лечь в кровать и заснуть спокойно, дверь-то крепкая, выдержит, а, в случае чего — к примеру, ежели тварь все-таки станет внутрь лезть — Палевич проснется, но страшно же. Чудится, что, пока ты беседуешь с этою тварью, все будет спокойно, а, стоит замолчать иль отойти, и тварь забеспокоится, снова царапаться начнет, скулить, рычать или еще чего похуже. Какой уж тут сон.

— Ведь ты ж не сам явился, правда? В дверь-то постучали сначала, да? Не дождались, правда, пока открою, что странно. В высшей степени странно. Чего уж проще — я открываю, а ты на меня прыгаешь, и конец следствию. Ты не молчи, не молчи, подай голос.

За дверью было тихо. Ушел зверь или затаился?

— Эй! — Аполлон Бенедиктович постучал по дереву. — Отзовись.

Собака на стук не среагировала. Неужто и вправду ушла? Открыть, что ли, проверить? А, если нет? Сталкиваться нос к носу с собакой Аполлону Бенедиктовичу не хотелось, он с детства собак боялся.

— Заснул, что ли?

— Аполлон Бенедиктович?

От неожиданности Палевич едва не нажал на спусковой крючок. А в следующее мгновение сообразил, что это не собака заговорила вдруг человеческим голосом, а пани Камушевская за дверью стоит.

— Аполлон Бенедиктович, с вами все в порядке?

— Пани Наталия?

— Я. — Это простое, спокойное "я" окончательно убедило Палевича, что он не бредит. Или все же бредит, и никакого зверя не было, а все приснилось? С трудом поднявшись с пола — спина внезапно разболелась, видать, с неудобной позы и сквозняков — Аполлон Бенедиктович открыл дверь. А уж потом понял, что делать этого не следовало. Не потому, что за дверью его ждал мифический оборотень, говоривший голосом Натальи Камушевской, а оттого, что вид у Палевича был весьма и весьма конфузный. В мятой пижаме, которая ко всему оказалась чересчур велика и оттого сбилась вокруг тела немыслимыми складками, взлохмаченный, с дикими глазами и револьвером в руке. Увидев оружие, пани Наталия испуганно ойкнула, и Аполлон Бенедиктович смущенно спрятал руку с проклятым револьвером за спину.

— Прошу прощения.

— Что случилось? — Свеча в руке Натальи казалась нестерпимо яркой, точно маленькое коптящее солнце, взобравшееся на вершину восковой горы. Но у солнца не доставало сил отогнать сумрак, оттого вместо света получалась тьма. Палевич не мог смотреть на свечу и не видел ничего за спиной хозяйки дома. Зато видел страх на ее лице, он бежал по щекам вместе со слезами и высыхал солеными дорожками впечатываясь в кожу. Аполлону Бенедиктовичу вдруг захотелось прикоснуться пальцем к дорожке и стереть ее, чтобы проклятый страх больше никогда не касался этого лица. Желание было таким острым, что Палевич отвернулся.

— Что случилось? — Повторила вопрос Наталья. — Мне не спалось, знаете ли. Я пыталась заснуть, но не могла, все думала, как там Николя и хотела… Хотела пройтись. Иногда помогает от бессонницы, если просто погулять.

— Помогает. — Разговаривать, не видя ее лица, было проще.

— Что?

— Говорю, если погулять, то иногда помогает. А лучше молоко с медом, первое средство от бессонницы.

— Да, конечно. — Она смутилась, это чувствовалось по голосу и по тому, как чернильными каплями брызнули в стороны тени — свеча-солнце на какую-то минуту вспыхнуло и засияло почти так же ярко, как солнце настоящее.

— Я случайно мимо проходила, и слышу: вы говорите с кем-то, а никого нету.

— Значит, никого не было? — Палевич обернулся и с сомнением поглядел на позднюю гостью. Вернее, хозяйку, гостем в этом доме был он, о чем не стоило забывать.

— Никого. — Просто ответила пани Наталия. — Совсем никого.

И, перейдя на шепот, добавила.

— Здесь по ночам никого не бывает.

— Отчего?

— Слуги в пристройке ночуют, так Олег положил, ему не нравилось, что ночью кто-то мог по дому ходить.

— Значит, и теперь никого нет?

— Только я и вы. Мне страшно. Я всегда боялась одиночества. — Она поплотнее закуталась в ту же белую шаль, которая грела ее сегодня вечером. — И когда Олег с Николаем уезжали… Олег смеялся над моими страхами, он-то никого и ничего не боялся, он вообще был… Особенным. А с кем вы разговаривали?

— С собакой.

— В доме нет собак. — В голосе пани Натальи мелькнуло удивление.

— Разрешите? Свет на минутку.

Она молча протянула кованый подсвечник. Тяжелый, неужто в доме не нашлось ничего более легкого и уместного для ночных прогулок? Впрочем, сам подсвечник Палевича интересовал постольку поскольку, ему нужно было убедиться, что ночной гость или гостья — не наваждение. Поднеся свечу к той стороне двери, которая выходила в коридор, Аполлон Бенедиктович с немалым облегчением увидел на дереве не слишком глубокие, но широкие и длинные царапины.

— А это, по-вашему, что?

Пани Наталья, увидев явные следы присутствия в доме зверя, не стала кричать или плакать или требовать охрану и немедля, нет, она с тихим стоном осела на пол.

Доминика

Я ждала, с самого утра ждала, а Лара все не звонила. Почему? Может быть оттого, что на улице день, а я читала, будто призраки появляются исключительно по ночам. Но звонила же она и днем. Не понимаю. Ведь она сама же сказала, чтобы я ждала звонка, я и жду. Голова болит, это от солнца, я плохо переношу солнце и жару вообще. Тимур вон заснул, хорошо ему, он всерьез не воспринимает, думает, будто это все шутки. Какие шутки, когда… Но с Салаватовым не так страшно, он, хоть и злой, но надежный, не бросит наедине с призраком.

С другой стороны, если это действительно чья-то идиотская шутка — не понимаю, правда, каким хладнокровным беспринципным ублюдком нужно быть, чтобы так "шутить" — то Салаватов убийца. Все вновь возвращается на круги своя, прежняя ненависть, прежние сомнения, прежние выдумки — когда-то я старательно придумывала ему оправдания, но не сумела. Точнее, все оправдания перевесил один-единственный факт: Лара — моя сестра, и убийца ее должен понести наказание, кем бы он ни был.

Сразу после больницы — тогда у меня были еще деньги, и Ларины картины, и кое-какие вещи, которые можно было продать — я закрутила роман. Мужика подцепила в баре, его звали Васей, он был женат, неплохо устроен в жизни и любил молоденьких дур, вроде меня. Вася искренне полагал, будто я влюблена в него по уши, а я просто пыталась выжить из себя Салаватова. Одно дело, когда он — жених моей сестры, тут можно лить слезы и тайно вздыхать, наблюдая за ним исподтишка и глупо хихикая над каждой шуткой, и совсем другое, когда он — убийца. Ларин убийца. Тут уж я не имела права на любовь, тут должна была остаться одна лишь ненависть. Вот я ее и растила, точно редкий, капризный цветок, а отвращение к Васе — животик, мясистые губы и неистребимый запах пота — послужило этому цветку своеобразным удобрением. Однажды я не выдержала и рассказала Васе все, что о нем думаю. Наверное, не следовало, Вася по сути неплохим мужиком был, подарки дарил, а однажды даже цветы принес…

Тимур во сне хмурится, серьезный такой, даже смешно. А Лара не звонит.

Вечером — девять часов, по-моему, это вечер, даже если за окном все еще светло — вечером мы поссорились. Из-за пустяка, ерунды какой-то, на которую в другое время и внимания не обратили бы. Я была зла на Лару — она так и не позвонила, на лето, на жару, на головную боль, из-за которой тяжело было не только думать, но и дышать, и на Салаватова. Он проспал целый день, а, проснувшись, стал читать мои газеты и комментировать прочитанное. Вот на какой-то из статей мы и срезали. Он доказывал, что…

Впрочем, не важно, что он там доказывал. Не прав был и все. Мог бы и уступить, видел же, в каком я состоянии. Слово за слово — и я высказала Тимуру все, что о нем думала. Господи, Господи, Господи… Да он же вышвырнет вон из квартиры, и тогда Лара позвонит домой и будет ругаться. Я не могу, когда она на меня ругается.

Пришлось извиняться. Ненавижу извиняться, особенно если чувствую, что права. Салаватов выслушал молча, кивнул и ушел курить на балкон, а мне еще хуже стало. Мы же съездили на кладбище, как она просила. Я розы привезла, ей нравились розы, тогда почему не звонит?

На часах уже почти девять. Тимур, лежа на кровати, смотрит телевизор, меня игнорирует. Обиделся, значит. Но я же извинилась! Чувствую себя полным ничтожеством: за что ни возьмись, все из рук валится. Правильно Лара говорила: бесталанная я, и никчемушница, даже извиниться толком не умею. Лара бы на моем месте давно помирилась, и не она бы прощения просила, а он.

Ненавижу себя.

Телефон молчит. Не выдержав, проверяю, есть ли гудки — а, вдруг, на линии обрыв? Гудки есть, продолжаю ждать.

Тимур, бросив что-то резкое в спину, уходит на кухню. Снова я одна, я и телефон, и невидимый поводок между нами. Раздражение выплескивается через край, если не дать ему выход — умру, лопну от злости в прямом смысле слова. Или череп от боли треснет.

Тимур

Вечером жара спала, стало легче дышать, и мысль о еде не казалась столь уж отвратительной. Наоборот, Тимур понял, что, если немедленно не съест хоть что-нибудь, то непременно помрет. Прямо на диване и помрет. Или на кухне, у холодильника, в котором вдруг потерялась банка с килькой. Килечка в томате, его любимая, и хлебушек свеженький, и помидорчик с огурчиком… Салаватов аж застонал, предвкушая удовольствие.

— Жрать будешь? — Поинтересовалась Ника, вечно ей надо все испоганить, сидела бы дальше у своего телефона, точно шавка, поджидающая хозяйку, у дверей магазина, так ведь нет — на кухню приперлась, то ли его караулить, то ли своим видом на нервы действовать. От тихой девочки Доминики, которая утром трогательно обмакивала розы салфеткой, чтобы не сгорели, не осталось ничего. Девушку словно подменили за то время, пока он спал. Любое предложение в штыки встречает, а из-за дурацкой статьи о дурацких же полтергейстах, ворующих со склада железнодорожные рельсы, вообще поругались. Дурдом.

— Не жрать, а кушать. Хочешь? — Тимур протянул ей горбушку хлеба, и баночку поближе подвинул. В данный момент у него не было желания ссориться или отношения выяснять, хотелось просто сидеть и кушать кильку в томатном соусе, закусывая хрустящим огурчиком, и наслаждаться вкусом, тишиной и прохладой, которой завтра не будет.

Ника хлеб взяла и, дотянувшись вилкой до жестянки, выковыряла жирное рыбкино тельце. Некоторое время ели молча, Доминика даже повеселела, и Салаватов расслабился. Оказалось, зря.

— Из-за чего вы ругались? — Спросила Ника, облизывая жирные пальцы. — Ну, я же помню, что вы все время ссорились, только не помню из-за чего.

— А Лара что говорила?

— Говорила, что ты ущемляешь ее свободу, хочешь полностью поработить ее, подчинить себе, а это неправильно. — Доминика зевнула и потерла глаза. По всему видно: спать ей хочется неимоверно, уже которые сутки на ногах, да и нервы у девочки не железные, того и гляди сорвется. Сказать, чтобы легла и выспалась, пока есть такая возможность — кто знает, чего их в будущем ждет, так ведь не послушает же. Самостоятельная очень. Будет сидеть, скатывая из хлеба шарики, зевать и долбить его вопросами, точно дятел сухое дерево, до тех пор, пока не рухнет под стол от усталости. Или Тимур, не выдержав напора, не сбежит.

— Ты собственник?

— Нет.

— Тогда в чем дело? Не молчи.

В чем дело? Дело было не в чрезмерной ревнивости Салаватова или в его желании подчинить Лару своей воле, дело было в героине. Между Лариным "хочу" и Тимуровым "нельзя" пролегла тонкая граница белого порошка. Непреодолимая черта. Адский рубеж, впрочем, Лара называла героин "райским" порошком, выходит, и рубеж тоже райский. Салаватов упрямо втолковывал "ты должна завязать", а она слышала лишь одно слово — "должна", и взрывалась в праведном негодовании, утверждая, будто никому ничего не должна, а, если и должна, то уж точно не Тимуру. Тогда он попробовал шантажировать, угрожая, что разорвет отношения, но, оказалась, на отношения Ларе плевать было, разрыва она не боялась. Она вообще ничего не боялась. Салаватов говорил о смерти, он в ответ предлагала разделить смерть на двоих, во имя любви, во имя вечности. Лара не желала понимать, что ему такая вечность не нужна, ему хватает и реальной жизни, ей же требовался свой собственный мир и собственные крылья из белого порошка.

— Не молчи, а то мне спать хочется.

— Иди и спи.

Ника лишь фыркнула, еще чего, жди больше, так она и уйдет, оставив Тимура наедине с воспоминаниями, это ведь и ее воспоминания тоже.

— Ты говоришь, что не убивал… — Доминика погладила темную поверхность столешницы, скатывая хлебные крошки в одну кучу. — Но тогда кто?

— Хороший вопрос. А, главное, какой неожиданный. — Пробубнила Сущность.

— Не ерничай, — приказал ей Тимур. — И вообще помолчи пока.

Сущность, пробурчав нечто относительно особенностей Салаватовского интеллекта, послушно заткнулась. Вот и умница, а вопрос действительно хороший, такой хороший, что Тимур за шесть лет до ответа не додумался.

— Кто тогда? — Не сдавалась Ника. — У нее не было врагов, кроме… — Доминика, сообразив, что чуть не ляпнула откровенную ложь, пристыжено замолчала.

— Договаривай уже: "кроме тебя". Ты ведь это хотела сказать? Я был первым и, можно сказать, единственным врагом твоей сестры. Так, что ли?

— А, хочешь сказать, не так? — Ника даже раскраснелась от обиды. А глаза-то, глаза! Сверкают, точно болотные огоньки в ночи.

— Лара ссорилась с тобой. Она вообще мне сказала, что с тобой разойдется, она даже уехать хотела!

— Куда?

— На Мальту! Кажется, на Мальту. Или на Мальдивы? Не помню. — Ника, опустив голову, гоняла хлебные крошки по столу. Со стороны это выглядело забавно. Со стороны вся эта ситуация выглядела забавно. Кухня, пустая банка из-под кильки в томате, сольничка с трещиной, бумажные салфетки, хлебные крошки и два усталых, раздраженных человека.

— Вспомнила. Лисий остров. Остров, понимаешь? Остров у меня с Мальтой ассоциируется, а она собиралась на Лисий остров. Она там с подругой побывала и понравилось очень.

— Никогда о таком не слышал.

— И я. — Призналась Ника. — Она не мне говорила, кому-то другому, я просто услышала… случайно.

Тимур с изумлением смотрел, как она краснеет, сначала заполыхали предательским багрянцем уши, потом щеки и напоследок шея. Даже на подбородке появилось крупное малиновое пятно.

— Ну да, да! Я подслушивала! — Ника закрыла лицо руками. — Мне стыдно, но я подслушивала. Не специально, она просто не знала, что я дома. Лара говорила, что совсем скоро она освободится… правда, я не совсем поняла от чего она освободится, ее же никто не держал. В общем, освободится и уедет на Лисий остров, и чтобы этот второй, с кем она разговаривала, не беспокоился, денег хватит до конца жизни.

— Погоди, — Тимур вдруг понял, что ощущает ставшая на след гончая. — Когда это было?

— Не помню.

— Ника, милая, давай, вспомни, это важно.

— Ну… — Она прикусила мизинец и зажмурилась. — Дня за три до… До смерти. Я ведь, я еще поэтому решила, будто… Ну, она же бросила бы тебя, и уехала с кем-то другим…

— А почему ты решила, что она разговаривала не со мной? — Тимур совершенно точно знал: такого разговора между ним и Ларой не было, и про Лисий остров он впервые слышит, однако Никины впечатления сейчас единственная ниточка.

— Не знаю. Она не называла имени, но я сразу решила, что это не ты. С тобой она по-другому разговаривала.

— Как?

— Уверенно. Надменно даже, а тут как-то заискивающе, будто выпрашивала внимание у этого человека. Она в него влюблена была и боялась, что он откажется ехать. — Уверенно заявила Доминика, выгребая хлебной корочкой остатки масла из банки. — Так разговаривают только с теми, кто очень-очень дорог и кого боишься потерять. Прости.

За что прощать? За не вовремя сказанную правду? Лара была влюблена и собиралась сбежать со своим избранником на Лисий остров, но ее убили. Побег не состоялся.

— Потом уже… После суда и… — Ника вдруг запнулась, точно поперхнувшись хлебной крошкой, — и другое… меня некоторое время не было дома. Но когда вернулась, я все ждала, что он позвонит, придет, поддержит. Сутками сидела у телефона, как сегодня.

— А он не позвонил.

— Не позвонил. — Ника потерла кончик носа, словно таким образом пыталась отогнать слезы. — Я вот думаю, что, наверное, он ее не любил. Она любила, а он нет. Так часто бывает.

Бывает, и не часто, а почти всегда. Вот Тимур, он ведь тоже любил Лару, обожал до потери памяти, до предательской дрожи в коленях, до готовности прощать все и даже больше, а она? Считала, что так и должно быть. Лара не отвергала его любовь, она ее попросту игнорировала.

— Что ты еще знаешь о нем?

— Ничего. Я даже не совсем уверена, что это "он", а не "она". Я ведь имени не слышала, и вообще слышала очень мало, Лара, догадавшись, что она не одна в квартире, разговор свернула.

— И не выясняла потом?

— Нет. Мне… Мне стыдно было. Ларины друзья они… они особенные, а я кто?

Ларины друзья — подонки и паразиты, которые гуляли на Тимуровы деньги и при этом фыркали ему же в лицо. Дескать, бизнесмен, толстосум, куда ему понять высокие материи искусства и сложные терзания тонкой души творца. При этом творцы жрали водку, ничтоже не сумняшеся, запивали ее пивом или шампанским — выбор напитков определялся "творческим" настроением — потом блевали и, мучаясь похмельем, изрыгали друг на друга тонны яда. Если бы не Лара, которая нежно называла тварей сиих "богемой", Тимур живо разогнал бы эту шайку по домам.

Если бы не Лара… Они на героин ее подсадили. И убили потом. И этого "принца" следует искать в той же тусовке.

— Зачем. — Вяло осведомилась Сущность, которая уже отчаялась достучаться до Тимурова разума.

— Затем.

Мой дневничок.

Алик слово держит, досняли картину — отдыхаю месяц или даже больше. И бабки платит, неплохие, между прочим. Откладываю, зачем — сама не пойму. Хотя, на что мне их тратить, когда нас Тимур содержит, да и отцовские запасы еще есть, знаю только, что деньги лишними не бывают. Плохо, что таблетки перестают действовать, а тогда такая тоска наваливается, что хоть вешайся. Кругом одни уроды. Мужики совсем офигели, думают, что раз я в кино снимаюсь, то каждому давать должна? Ладно, Алик меня на крючке держит, Федор Федрыч, режиссер наш, с ним нельзя ссорится, но какого ко мне все эти операторы, осветители и прочая шушера лезет? Пожаловалась Алику, тот только посмеялся.

Зарастаю грязью, я физически чувствую, как она остается на мне, врастает в кожу, в душу, в сердце. Тимур и тот противен, хотя он-то ни в чем не виноват.

Мужиков вообще ненавижу. Тупые, похотливые животные. Не могу писать, стоит взять кисть, и руки словно каменеют, хочется сидеть и плакать.

Доминика

В пакете, который я наконец-то решилась вскрыть, оказался фотоальбом, наш с Ларой старый фотоальбом, с ободранными краями, трогательно-слюнявыми щенками на обложке и дарственной надписью «Ларочке на день рожденья от Машули!». Помню, Ларе подарок дико не понравился и, обидевшись на Машку за небрежение — подарки для Лары следовало выбирать необычные, оригинальные или, по меньшей мере, дорогие — не разговаривала с ней недели две. А альбом мне отдала, сказав, что для меня он в самый раз.

Я не протестовала, мне альбом понравился, особенно фото на обложке — два крошечных щенка, похожих друг на друга, пытаются выбраться из плетеной корзинки. Я даже какое-то время фотографии собирала, трепетно раскладывала и оставляла внизу глупые надписи, вроде «Мы с Ларой, Москва, 1999 год». Занятие в скором времени надоело, и фотки пошли уже без подписей, а потом альбом и вовсе куда-то запропастился.

Лара забрала с собой? Мысль шальная и нелогичная. Тимур же на пальцах доказал, что Лара умерла, это просто кто-то, прикрываясь ее именем, сводит меня с ума. Но альбом, откуда у этого гипотетического «кого-то» наш фотоальбом?

Открывать страшно, что внутри? Фотографии, как раньше или еще один неоспоримый факт Лариного возвращения? Альбом я разглядывала минут пятнадцать, да, я — трусиха, и мне требуется время, чтобы собраться с силами и заглянуть внутрь. Итак, считаю до трех. Один, два… два с половиной… два с четвертью…

Да ладно, в конце-то концов, сколько можно в детство играть! Разозлившись на себя, я мужественно открыла альбом. Ничего. Пусто. Ни одной фотографии, только подписи и остались. «Лара и Алик». «Лара и белое счастье». «Лара на съемках «Спящей красавицы»»… Бред, ерунда какая-то, Лара никогда в жизни не снималась в кино, уж я-то знаю, она бы непременно похвасталась. «Спящая красавица», это такой детский фильм, да? А что такое «белое счастье»? И про Алика слышать не доводилось. Артем среди знакомых был, Артур тоже, может, имеется в виду Лешка? Алексей — Алекс — Алик? Была бы фотография, я б точно сказала, а так…

А так я перевернула весь альбом с нулевым результатом. Пусто. Глупость какая, зачем присылать мне пустой фотоальбом со странными подписями, очередной трюк неизвестного шутника? Ладно, покажу Тимуру, может, он догадается, что означают эти странные надписи.

Посылку с того света он рассматривал с таким выражением лица, что я сочла за благо отойти подальше, все-таки Салаватов — личность нервная, еще наорет. Правда, чем его разозлил альбом — не понятно. Впрочем, сам альбом мне тоже не понятен, а вот Тим, судя по его виду, знает гораздо больше, чем говорит. Спросить? А он ответит?

Я тихонько сидела в кресле, ожидая, когда Салаватов закончит осмотр. Долго он копается, разве что в лупу не рассматривает, а у меня на языке вертится тысяча вопросов, но задам я их чуть позже, пусть он сначала успокоится.

— Выброси в мусорное ведро. — Вынес свой вердикт Салаватов. — Хотя нет, погоди, спрячь лучше, думаю, он нам пригодится.

— Для чего?

— Фотографии вставлять. У тебя есть фотографии?

— Какие? — Я окончательно перестала его понимать, если шутит, то шутит неудачно.

— Всякие. В общем так, чудо мое, завтра… Завтра… Что у нас завтра?

— Среда.

— Хороший день, но я не о том. В общем, завтра мы едем к тебе и осматриваем, во-первых, квартиру, во-вторых… Ларины вещи остались?

— Конечно. — Я даже возмутилась, как он мог подумать, что я способна выбросить ее вещи.

— Значит, посмотрим их тоже.

Тимур

Фотоальбом со щенками оказался неприятным сюрпризом, гораздо более серьезным свидетельством воскрешения Лары, чем все звонки вместе взятые. У свидетельства плотные страницы с пластиковыми кармашками, в которые полагается вставлять снимки, и дарственная надпись. Ника сказала, будто пакет с альбомом прислали почтой, и Тимур гадал: правда эта или очередной хитрый ход в непонятной ему игре. Для хода чересчур мудрено, для правды — слишком откровенно.

«Белое счастье», «Спящая красавица» — с этим все понятно, «счастье» — это героин, белый порошок, который приносит радость. «Красавица» — фильм. Порнофильм. Про эту часть Лариной жизни Тимур знал очень-очень мало, точнее, почти совсем знал, пока не началось следствие, вот тогда все и всплыло, и «Спящая красавица», и «Белоснежка», и еще пяток лент с невинными названиями и отнюдь недетским содержанием. Самое забавное — никто не поверил, что Тимур не знал. Ну, конечно, это же так глупо — жить с девушкой, считать ее своей невестой и не знать, что она — порноактриса. «Порноневеста» — идиотски пошутил один из… Впрочем, не важно, что было, то было, не стоит вспоминать.

А вот Ника, знает или нет? На личике детская растерянность и искреннее любопытство, впрочем, девочка — хорошая актриса.

— Вся в сестру. — Вякнула Сущность и тут же скрылась, дабы избежать хозяйского гнева. Знает же, что Тимуру эти воспоминания неприятны.

Ника-Ника-Доминика, что же с тобой делать-то?

В прихожей очень вовремя зазвонил телефон.

— Ну, чего сидишь? Тебя, небось.

Ника лишь глубже вжалась в кресло, похоже, она не испытывала ни малейшего желания общаться с умершей сестрой. А придется. Тимур, двумя пальцами подняв ее за шкирку — весила она не больше котенка — потащил в коридор.

Ника

Хамло и быдло! Урод законченный. Придурок. По какому праву он обращается со мной подобным образом? Я еще терпела все его плоские шуточки, косые взгляды и упрямое молчание, однако хватать меня руками за шею, это, право слово, уже чересчур.

Впрочем, стоп. Здесь — Тимурова территория и он вправе поступать, как ему заблагорассудится, вот выставит меня, тогда…

— Трубку бери. — Приказал Салаватов, и рука сама потянулась к аппарату.

— Алло?

— Здравствуй, Ника.

— Здравствуй.

По голосу чувствовалось Ларино раздражение.

— Ты где гуляла? Я звоню, звоню, а ты трубку не берешь. Ты начала меня избегать?

— Нет.

— Ложь. Ты стыдишься, стесняешься, что я была не такой, как тебе казалось. — Она обиженно замолчала.

— Лара…

— Что Лара? Что Лара? Только и могла твердить «Лара» да «Лара»! А сама, небось, рада, что избавилась от меня. Ничего, скоро мы снова будем вместе.

— Я не хочу…

— Не хочешь… Никто не хочет умирать, все боятся, а, на самом деле, в смерти — истинный покой, истинное наслаждение, и скоро ты это поймешь. Потерпи немного.

— Лара, зачем мне умирать?

— А зачем люди вообще умирают? — Голос потеплел, в нем появились медовые нотки, от которых у меня по коже побежали мурашки. — Им надоедает жить и раз… Смерть. Ты ведь хотела… Пробовала… Пыталась, но не вышло, но теперь, милая сестричка, у тебя все получится. Ты должна умереть и, если надеешься, что Тимур спасет, то, вынуждена предупредить — если он станет вмешиваться, то…

— Умрет?

— Нет. Его время еще не пришло, смерть нужно заслужить, а Салаватов вернется туда, куда пришел. Дай ему трубку. — Попросила Лара. — Дай трубку, я знаю, что он рядом.

Тимур кивнул. Он что, слышал? Или по выражению лица догадался? Скорее всего. Я никогда не умела скрывать чувств. А вот на Салаватова смотри — не смотри, ничего не поймешь, лицо каменное, в глазах — ледяные пустыни Арктики, Антарктики и обоих полюсов. Правда, не совсем уверена, что это не одно и то же.

Слушал он минут пять, причем молча — «угу» и «ага» — не в счет — а потом взял и повесил трубку.

— Ну?

Тимур пожал плечами.

— Что она сказала?

— Ничего.

Значит, делиться со мной информацией Салаватов не желает, только я не отстану, помирать-то не охота, пусть даже за чертой меня ожидает вечное счастье, в которое, впрочем, не слишком-то и верится.

Тимур прошествовал мимо, точно океанский лайнер мимо захудалой рыбацкой шлюпки. На кухне спрятаться решил, подлый трус? Внезапно мне стало смешно. Нет, ну сами подумайте, два взрослых человека живут так, как хочется не им, а какому-то голосу в телефоне. Призрак… С каждым днем я все больше начинаю сомневаться в его существовании. Если думать, что призрак — чья-то шутка, то она затянулась. Если это не шутка, тогда что?

Ответ сам пришел на ум. Если не шутка, тогда угроза. Меня собираются убить, о чем любезно предупреждают.

Тимур

Разговор получился непростой, был момент, когда Салаватов почти поверил, что Лара жива, не хватило пустяка — искренности. Вот оставалось в глубине души этакое неприятное ощущение, что тебя дурят. На первый взгляд все вроде бы так, а, стоит копнуть глубже, и…

Нет, звонит не Лара и даже не ее призрак. Звонит человек и у человека этого имеется цель, которая неким непостижимым образом касается Никы и его, Тимура. Но в чем заключается эта цель? Убить? Свести с ума? Чересчур сложно, есть и гораздо более простые способы избавиться от неугодного человека.

Однако сколько Салаватов не пытался придумать подходящее объяснение, в голове оставалась блаженная пустота. А еще внимательный Никин взгляд натирает затылок, ну нельзя же так смотреть, право слово.

— О чем думаешь?

— Ни о чем.

— Ага.

Это ее «ага» совершенно ничего не означало, Ника таким вот нехитрым способом пыталась поддержать беседу, но вот Тимуру совершенно не хотелось беседовать. Девушка обиженно засопела и, забравшись на кровать с ногами — носочки белые, детские с красными кубиками сбоку, а на правой коленке темное пятно, где она только успела синяк поставить? — принялась нервно листать книгу. Судя по тому, что книгу Ника держала вверх ногами, текст ее не интересовал.

— Спать пора.

— Не могу. — Она отбросила книгу в сторону. — Не могу спать, все время ее вижу. И слышу, что это я виновата, что, если бы раньше заглянула, то могла бы спасти. А я плеер слушала и не заглянула! И она умерла! А ты…

— Сел. — Подсказал Салаватов.

— Сел. — Повторила Доминика. — Как тебе там… было?

— Плохо. — Рассказывать подробности Тимур не собирался, Ника же не желала довольствоваться малым. Ника желала знать. Малахитовые глаза влажно блестели, от ее выжидающего, внимательного взгляда становилось неуютно.

— Ты говоришь, что не убивал. Но тогда почему признался в конце?

— По кочану. Лучше книжку почитай. Или телевизор посмотри.

Она не шелохнулась. Ждет, ну и пускай себе ждет на здоровье. Почему признался? Да потому, что добрый дяденька адвокат четко разъяснил разницу между шестью и шестнадцатью годами. Или больше. Адвокат сумел найти подходы к обвинению, и приговор стал тем консенсусом, к которому в результате долгих споров, пришли стороны. Вопли Салаватова о своей невиновности никого-то и не интересовали. Это уже потом он понял, что каждый второй — если не каждый первый — отрицал свою вину, а улики против Тимура были железные, даже железобетонные. И адвокат, который говорил, что Салаватов еще легко отделался, не врал. Только вот Тимуру от этого было не легче.

— Завтра пойдем к тебе.

— Зачем? — Кажется, она испугалась, интересно, с чего бы, вроде бы он пока ничего ужасного не предложил.

— Там увидим. А теперь спать.

Доминика подчинилась, она всегда была очень послушной девочкой.

Год 1905. Продолжение

Привести пани Наталью в чувство оказалось задачей не из легких: на похлопывание по щекам она не реагировала, нюхательных солей Аполлон Бенедиктович с собою не возил, а холодную воду госпожа Камушевская сочла бы оскорблением. Ох уж эти женщины. Посему Палевич ограничился тем, что, подняв хозяйку дома на руки — она оказалась удивительно невесомой, словно сотканной из предрассветного тумана — положил ее на кровать.

Бедная, бедная девочка, сколько же всего ей пришлось пережить, а сколько еще предстоит. Следствие, судебное разбирательство, не приведи господь, суровый приговор брату и слухи, слухи, слухи… Порою сплетни ранят гораздо сильнее ножа или пули.

— Вайда? — Пани Наталья открыла глаза. — Вайда?

Аполлон Бенедиктович откашлялся, чтобы обратить на себя внимание. А ну как она ничегошеньки не помнит и сейчас закричит со страху? Но госпожа Камушевская, сев на кровати, лишь кивнула, надо думать, благодарила за участие.

— Вайда была здесь? Вы ее видели?

— Нет.

— А я видела. У нее волосы рыжие, помните, я вам рассказывала? — Наталья обняла себя, совсем как маленький ребенок, лишенный родительской ласки.

— Помню. Но ее здесь не было.

— А кто был?

— Никого не было. Вам показалось.

— Да? Знаете, — панночка встала с кровати и, покачнувшись, точно березка под ветром, оперлась рукой о стену, — мне в последнее время часто кажется. Я вижу, а другие нет. И Олег ее не видал, хотя она прямо напротив его стояла. Я предупреждала, но он не поверил, представляете?

— Вы присядьте. — Аполлону Бенедиктовичу было боязно отпускать ее одну, а если снова сознание потеряет, и, не приведи Господь, на лестнице. Или тварь, что дверь поцарапала объявится, или еще чего произойдет. Нет, не доверял Палевич этому дому, больно коварный он, молчаливый и хитрый, того и гляди обманет.

— Голова кружится. И болит. Она в последнее время часто болит, я даже думать не могу. — Камушевская присела на край кровати и, сложив руки на коленях, уставилась на дверь. Страшный взгляд, вроде и смотрит, но Аполлон Бенедиктович голову на отсечение мог бы дать, что пани Наталья ничего не видит. Да и говорила она словно бы не с ним, а сама с собой.

— Болит, болит. Страшно, когда болит. И в доме страшно, пусто, а я не люблю, когда пусто. Почему все уехали?

— Вам плохо?

— Вы добрый. Я бы хотела, чтобы у меня муж был такой же добрый. Мужчины жестоки к тем, кто слабее, даже Николя, когда из себя выходил, мог плохо сделать, а вы не такой. Вы бы никогда меня не обидели. У вас есть жена?

— Нет. — Палевич, словно зачарованный, смотрел в ее глаза. Жена… Когда ему женится-то, а теперь уж поздно, вроде сорок три и не великий возраст для мужчины, и сил полно, а мысль о женитьбе глупой кажется. Да и на ком… Вот если бы такая, как она, чистая, нежная… Пень старый, размечтался на ночь глядя.

— Вы не старый, вы взрослый. — Доверительно прошептала Наталья. — Они другие, глупые, а вы мудры. Жаль, что вы никогда не догадаетесь сделать мне предложение. Никто никогда не догадается. Я ведь с оборотнем повенчаться должна.

— Зачем?

— Чтобы спастись. Если повенчаюсь, он меня пожалеет, а откажусь — убьет, как Олега.

— Глупость.

— Не глупость, — Наталья затрясла головой, и волосы темной волной разлетелись по плечам. Она похожа на Матерь Божию, на все иконы сразу, Господи, помилуй и спаси от этой красоты.

— Если охотник не убьет оборотня, умру я. Знаете, что он сделает?

— Что? — Поскольку Камушевская перешла на шепот, громкий, настороженный шепот, то и Аполлон Бенедиктович заговорил в полголоса, чтобы не нарушить атмосферу.

— Душу заберет, вот. Пока я ее прячу, но он обязательно найдет и отнимет. Вот если бы вы убили его… Убейте. — Серые глаза светились нежностью. — Убейте или заберите меня отсюда, пока не поздно.

Тимур

Салаватов и сам не знал, чего ждать от этой вылазки на чужую территорию. Наврядли в Лариных вещах, сохраненных Никой, сыщется что-либо ценное, но попробовать стоило. Да и любопытно было поглядеть на жилище Никы.

Ее квартира изнутри походила на… Да ни на что она не походила! Дикие цвета, дикая обстановка — пародия на нормальное человеческое жилье. Тимура эти сине-лиловые обои, фиолетовая люстра и высокохудожественные хромированные трубки вместо нормальной мебели раздражали несказанно. Как можно существовать в подобной обстановке? Не удивительно, что у девочки крыша едет. Да и не подходит внутреннее убранство квартиры к Нике. Вот Лара здесь смотрелась бы гармонично, а Ника… С Никой прочно ассоциировались светлые стены и тяжелая удобная в своей громоздкости мебель, а еще пейзаж с горами или заросшим ряской прудом и много-много милых дамских безделушек, но никак не голые узкие полки и цветные пятна в рамке. Хотя, присмотревшись к картине, Салаватов узнал Ларину руку. Ну, теперь все понятно, девочка, делая ремонт, пыталась подражать старшей сестре, отсюда и это режущее глаз несоответствие между хозяйкой и жилищем.

Лариных вещей оказалось не так и много — две коробки, яркий пакет с ковбоем и надписью "Marlboro" да целая стопка тетрадей. Надо полагать, конспекты, Лара ведь училась.

В коробках бережно хранились краски — мятые тюбики с загадочными надписями "краплак красный темный "УСВ"", "окись хрома", "зеленая "ФЦ"" или вот еще "кадмий желтый светлый". Интересно, кто их придумывает, эти названия, и зачем обзывать тот же зеленый "окисью хрома"? Глупо. А художникам в этих "марсах", "хромах" и "жженых охрах", верно, чудилась некая тайная музыка. Вот кисточки, волоски слиплись и одеревенели, теперь кисточки стали похожи на колючие, грязные палочки из дерева, пригодные лишь для того, чтобы землю в вазонах взрыхлять. Растрескавшийся уголь рассыпался в руках, измазав пальцы черной пылью. Этот мусор давно пора было выкинуть, но Ника не разрешит, для нее все, что каким-либо образом с Ларой связано, свято по определению.

— А для тебя? — Осведомилась Сущность тоном утомленной жизнью и балами светской львицы.

— Не знаю.

— Что не знаешь? — Спросила Ника, которая, сидя на полу, аккуратно укладывала мятые тюбики в коробку. Ника по жизни отличалась педантичностью и стремлением к порядку. Вот Лара в подобной ситуации либо вышвырнула все это вон, либо оставила на полу, в надежде, что Ника, вернувшись из школы, уберет.

— Ничего не знаю.

Ника фыркнула, а потом вдруг призналась.

— Я тоже пыталась рисовать, кисти у Лары тайком брала, и краски. Хотела стать, как она, чтобы восхищались и любили.

— Получилось?

— Неа. Она же особенная, ее Бог талантом наградил, я же ровную линию не проведу. Такая уж уродилась, бесталанная.

— Не говори глупостей.

— Это не глупости. — Ника зачем-то понюхала кисточку и, попытавшись сковырнуть желтый шарик застывшей краски — или "охра светлая", или "кадмий желтый средний" — заметила.

— Колючая. А раньше мягкая была. Это — белочка. Еще колонок есть, и коза, но Лара больше всего белочку любила. А что мы ищем?

— Что-нибудь. — Салаватов и сам не знал, что именно он ожидал найти в Лариных вещах. Адреса, телефоны…

— Пароли, явки, кактус на окне…

— Как знать, как знать.

Мысль простая. Кто-то играет в Лару. Все эти мелкие истории, случаи, детали, придающие образу "воскресшей" правдоподобность — суть хорошее знание чужой жизни. Значит, Лара была близка с этим человеком, а, следовательно, он или она не могли не оставить след в Лариной жизни. Просто шесть лет назад Тимур не заметил его, а сейчас… Вопрос, сумеет ли он уцепить химеру за хвост.

Из кучи барахла удалось извлечь единственную более-менее ценную вещь — Ларину записную книжку. Тимур, правда, сомневался, что от этого куцего блокнотика в кожаной обложке будет польза, но и пренебрегать находкой было бы неразумно. Итого в активе имена и телефоны. Таню, Валю, Машу, Галю и прочих Салаватов отмел сразу: вряд ли Ларины подруги были в курсе ее настоящей жизни. В итоге осталось с полтора десятка непонятных номеров с пометками вроде «карт.г. В» и «парк-ая». Во втором случае на ум сразу приходила «парикмахеская», а вот «карт.г. В» — что за зверь?

— Телефон имеется?

— Имеется. — Ника складывала разбросанные Салаватовым вещи. Вид у нее был недовольный, скорее всего Доминика возмущена столь наглым вторжением Тимура в призрачную жизнь Лары, но молчит, ибо понимает, что сама послужила причиной. Это ей звонит умершая сестра, и ее с собой зовет, а не Салаватова.

— Ага, уже вижу. — Тим, с Лариной записной книжкой устроился возле телефона. Салаватова удивлял тот азарт, с которым он принялся за расследование.

— Расследование и следствие — однокоренные слова. — Вежливо подсказала Сущность. — Вляпаешься, потом не говори, что я не предупреждал.

«Карт.г. В.» расшифровывалось как «картинная галерея «Вандал»». Назваие, мягко говоря, странноватое, но встречались и похуже. Салаватов припомнил, что сия, с позволения сказать, галерея находилась в темном сыром полуподвале — место совершенно неподходящее для выставочного зала, но Лара утверждала, будто это Тимуру ничего не смыслит в искусстве, а в «Вандале» выставляются действительно неординарные и яркие личности. Имелись в виду не сами «личности», а их творения, которые, безусловно, все как одно были гениальными.

Значит, «Вандал» продолжает существовать, а вот с остальными номерами дело обстояло гораздо хуже. На месте предполагаемой парикмахерской находился цветочный магазин, еще три телефона теперь принадлежали квартирам, хозяева которых о Ларе слыхом не слыхивали, нашлась так же риэлторская контора, недавно открывшееся кафе, спортзал… В общем, полный мрак.

Ника, которая первое время сидела рядом и напряженно прислушивалась к каждому слову, давно ушла на кухню, видать, разочаровалась. Тимур, признаться, и сам потерял надежду и листал книжку из чистого упрямства. Да и что, собственно говоря, он хотел найти спустя шесть лет? Телефонный номер босса наркомафии? Список дилеров? Адреса, где хранится героин?

Адреса, где она доставала дозу. Ну, конечно, как это он раньше не додумался. Следует навестить старых Лариных приятелей, причем из другой, скрытой ото всех жизни, уж они-то, в отличие от Людочек-Манечек-Валечек и прочих институтских подружек должны быть в курсе. Потрясти их и. Глядишь, ситуация прояснится. Одно плохо — Салаватов помнил лишь один адрес и, если со Шнырем за шесть лет что-нибудь случилось, то эта ниточка оборвется. Ну да попытка — не пытка.

— Ника, я ухожу!

— Желательно навсегда. — Не преминула вставить свои пять копеек Сущность, которой не терпелось отделаться от обязанностей няньки.

— Куда? — Ника моментально насторожилась — ни дать, ни взять ревнивая жена, неотрывно следящая за супругом.

— По делам.

— Это с Ларой связано. Да? Ты что-то нашел, да?

— Нет, но…

— Я с тобой!.

— Нужна ты мне со мной, — пробурчал Салаватов, но Лара уже обувалась. Быстрая она, однако. Впрочем, возможно оно и к лучшему, пусть сама убедится, что он не врет, что Лара на самом деле была не совсем такой, как она помнит, ведь одно дело, когда говорит Тимур, и совсем другое, когда слышишь правду от кого-нибудь еще. А Шнырь, помниться, любил поболтать.

Мой дневничок.

Пришлось сделать аборт. Уроды! Ненавижу! Считают, что им все можно. Плачу третий день кряду, ничего с собой не могу поделать, слезы хоть немного облегчают душу. Сколько же на мне грязи? Я вся, с головы до ног, один большой комок грязи.

Нужно умереть, о мертвых плохо не говорят, значит, и обо мне плохо не скажут.

Стану на краю, пропасть попрошу ласково принять, нежностью своей подарить тепло, чернотою смыть грязь с души моей. Не слезами — кровью, смерти тяготеньем и печалью сладкой напою тебя. Не простишь — поймешь. Не поймешь — простишь, что тебе терять. Я — твоя печаль, я — твоя звезда, предала тебя. Растворившись сном, разлетевшись в хлам, я уйду, а ты отомстишь. Забудь. Коли лета снов нет в моих глазах. Лишь моя вина, лишь моя печаль.

В жизни смерти нет, в смерти жизнь ушла, и за нею вслед я себя спасла. Убежать, уйти, улететь листом, осень не найти, не ожить весной. Умереть, уснуть, сны в печальном сне, вечности стрела мне пронзила грудь, датский принц когда приказал уснуть. Но какой пустяк, если в смертном сне снова все не так, нет меня во мне. Нет тебя, меня, и спасенья нет, снова я одна, снова ты во мне…

Доминика

— Ты уверен, что нам сюда? — Я старалась держаться рядом с Салаватовым.

— Уверен.

В подъезде отчетливо воняло мочой. А стены — просто ужас! Синяя краска облупилась, а цементные проплешины разукрашены жизнеутверждающими надписями типа "задрали суки!". Не понимаю, как можно существовать в подобном свинарнике? У нас дом тоже не из элитных, но никому и в голову не приходит использовать подъезд вместо туалета.

Поднявшись на второй этаж — по лестнице, к счастью, Тимур не рискнул воспользоваться лифтом — Салаватов остановился напротив двери, вид которой идеально вписывался в убогий технопейзаж. Дверь мне не понравилась, даже пожалела, что пошла с Тимуром, могла бы и внизу подождать, на лавочке.

— Может, выйдешь? — Предложил Салаватов.

— Я с тобой. — В конце концов, Лара — моя сестра, и это меня пытаются свести с ума, а не его. Вынужденный визит в гости к неизвестному мне Шмырю удовольствия, конечно, не доставляет, но уж как-нибудь выдержу, постараюсь обойтись без обмороков и испуганного визга.

— Не высовывайся и делай, что скажу, понятно?

И этот двуногий танк, проигнорировав существование звонка, пнул несчастную дверь изо всех сил, та и открылась. Как в сказке. Впрочем, вонь в квартире стояла отнюдь не сказочная. Господи, неужели здесь еще и живет кто-то? От этого запаха, по моему представлению, и тараканы разбежаться должны были! Впрочем, Тимур, тот даже и не чихнул. Я же поняла, что, если зажать нос пальцами, а дышать через рот, то дышать можно. В принципе можно, а это уже достижение.

Узкий коридор, темный и забитый какими-то коробками — подозреваю, в них хозяева хранят тухлое мясо и гнилые овощи — порадовал тремя дверями. Снова сказка — налево пойдешь… кухню найдешь. Во всяком случае, неимоверно грязная газовая плита свидетельствовала о том, что сие помещение когда-то давно было именно кухней. С прошлых времен остались шторки неопределенного цвета, колченогий стол, стул и умывальник. А хозяева где? Неужели не слышали, как дверь вылетела? Сомнительно.

Вторая комната отличалась от кухни лишь отсутствием плиты и присутствием людей. Они лежали прямо на полу. Трое. Нет, четверо, субтильную девчушку, прикорнувшую у батареи, я не сразу заметила, и едва не заорала от ужаса, когда та вдруг поднялась и, протянув руки к Тимуру, залопотала что-то непонятное. А эти, которые на полу, лежат и не шевелятся, точно мертвые. В первую секунду я так и подумала, но, приглядевшись, поняла, что они не мертвые, они спят.

Зачем Тимур пришел сюда? Какая связь между этой квартирой и Ларой. И почему он не уходит, ведь понятно же, что эти люди говорить не способны, они вообще ни на что не способны. Уходить надо, пока не случилось нечто ужасное, а он стал столбом посреди комнаты. Зачем?

Девушка перешла на крик, и Салаватов бросил:

— Увянь!

К моему удивлению, она действительно увяла, осела на землю, словно хрупкий ночной цветок, застигнутый лучами солнца. Ну и бред же в голову приходит!

— Это наркоманы, да?

В коридоре было страшно, и я подошла к Тимуру. Пришлось переступить через тело одного из НИХ.

— Да.

— Им хорошо?

— Не знаю. Наверное, да.

— И ей? — Девочка у батареи не давала мне покоя, такая она была… невесомая. Фея из сказки. Светлые волосы, прозрачная кожа, глаза, похожие на разлившуюся вселенную. Такие лица рисовала Лара, такие глаза смотрели на меня со всех ее картин, она хотела смотреть на мир такими глазами.

И смотрела.

Тимур специально приволок меня сюда, специально, чтобы заставить сомневаться в Ларе. Салаватов рассматривал комнату со смесью непонимания и брезгливости. Святой, да? По какому праву он осуждает их? А если для этой девушки укол — единственная возможность быть счастливой?

— Пошли. — Сказал Тимур.

— Куда?

— Здесь Шныря нет.

— А где он есть?

— Не знаю. Надо подождать, он надолго не уходит, за хату боится.

— Этот твой Шнырь…

— Он не мой.

— Хорошо, этот не твой Шнырь, он тоже… ну, как они?

— Наркоман?

— Наркоман. — Повторила я невкусное слово. Мы заглянули во вторую комнату — пусто. Перспектива ждать неведомого Шныря не вдохновляла. Казалось, еще минута, и я навеки пропитаюсь этой вонью, но Тимур уходить из квартиры не пожелал, занял единственный более-менее целый стул на кухне, а мне стоять пришлось — на черную от грязи табуретку сесть я не решилась, ладно, не гордая, постою.

— Шнырь, он наркоман, но не такой. Колеса, травка, а вот уколы — ни-ни. Знает, чем это заканчивается. Хотя, с другой стороны, вопрос времени, может, уже и на иглу сел. И подох где-нибудь в канаве, как пес бродячий.

— Брешешь все. — Раздалось прямо над ухом. От неожиданности я подпрыгнула.

— Какие гости да без приглашения… — Шнырь, а, догадываюсь, это был именно он, выглядел так, словно готовился к участию в кастинге на роль Кащея. Высокий, метра под два и неестественно худой. Желтовато-коричневая кожа, обтягивая лысый череп, мелкими складками собиралась на шее, крупные уши слегка оттопыривались, а слишком короткая верхняя губа выставляла на всеобщее обозрение бледно-розовые десны и кривые зубы. Меня передернуло от отвращения, а Шнырь довольно заржал.

— Не нравлюсь девочке. Шнырь никому не нравится, но это сначала, а потом все бегут к Шнырю, всем нужен… Вам вот тоже понадобился, раз пришли.

— Ника, иди сюда.

Я мысленно поблагодарила Тимура и поспешно спряталась за его широкую спину.

— Ни-и-и-и-ка. — Шнырь довольно облизнулся, и меня снова передернуло.

— Здравствуй, Шнырек.

— Здравствуй, Тимка. Вышел, значит?

— Как видишь.

Молчание. Я чувствую на себе взгляд этого горе-кащея, от которого на коже остается след, вроде того, который оставляет после себя улитка. Этакая, знаете ли, длинная полоса слизи. Вернусь домой — первым делом вымоюсь, чтобы и воспоминаний не осталось. Шнырь улыбается, Салаватов молчит, словно ждет чего-то, непонятно, только чего. Раньше мы ждали Шныря, и вот он, явился, а мы опять ждем.

— Хорошая у тебя девочка. — Кащей срыгнул и почесал лапой впалый живот. — Не одолжишь попользоваться?

— Обойдешься.

— Как знать, как знать. Может, и обойдусь, а, может, и наоборот. Зачем пришел?

— По тебе соскучился.

— Да ты что? — Шнырь оскалился, это, по-видимому, означало радость и восторг от встречи со старым товарищем. — Соскучился, стало быть. А я вот, грешным делом, подумал, что тебе снова… нужно.

Мне показалось, или Салаватов напрягся?

— А что, я тебе со скидкой, по старой-то памяти отпущу. Товар — отменный, а у тебя девочка хорошая. Ты ей, как и сестричке, сам уколы делаешь?

— Закройся.

— А чего? — Шнырь продолжал скалится. — Все ж в курсах-то про Ларку, она ж натура нежная, творческая, с кем спит, того и для дела приспосабливает… Сука. — Вяло закончил лысый.

— За что ее убили?

— Убили? Ай, какая неприятность, и давно? А, ну да, давно, шесть годочков минуло, совсем плохая память стала, слабая, ничего не помню. Вот, не поверишь, что вчера было и то не помню, а шесть лет… Много воды утекло.

Тимур молчит. Тимур думает. Тимур посадил Лару на иглу. Так этот недочеловек, который меня взглядом облизывает, сказал. Верить или нет? Я не хочу верить, я уже ни во что не хочу верить. Салаватов встает и заслоняет Шныря. Теперь я совсем ничего не вижу. Возможно, так оно и лучше, зачем мне видеть урода, который клевещет на Лару, она не была сукой, она была моей сестрой.

— Слушай, Шнырь, давай по-хорошему договоримся, а? Ты ведь в курсе, с кем Лара водилась? И откуда она деньги брала? Знал же, что я канал перекрыл.

— А, может, я ей без денег давал? А чё, она мне давала, а я ей. Натуральный, так сказать, обмен! — Шнырь заржал, и я порадовалась, что не вижу этой мерзкой рожи, пусть с ним Тимур разбирается, а мне противно.

— Слушай, урод, если у тебя сейчас мозги на место не встанут, так я вправлю. Понятно излагаю?

— Грозный ты стал, Тимка, я весь аж прям трясусь от страху, гляди, обделаюсь еще, тебе ж западло с таким вонючим беседы вести будет.

Салаватов, ухватившись за несчастный табурет, поднял его над полом. Полагаю, в качестве последнего китайского предупреждения. Что ж, одобряю и поддерживаю.

— Хорошо, хорошо, не надо мебель ломать. Давай с тобой махнемся, я тебе информацию, а ты мне девочку.

— Чего?

— Оглох ты там, на зоне, что ли? Девку трахнуть дай, а то ничего не скажу. Думаешь, я ее не признал? Ларкина сеструха это, та, которая тебя подставила, в натуре, как лоха последнего. А ты, значит, вышел, и время потерянное отрабатывать заставляешь. Правильно. Ей богу, правильно! А у меня она живо в содеянном раскается и заречется на солидных людей пасть свою поганую разевать! А, хочешь, мы вдвоем? Даже прикольнее…

Табуретка разлетелась о стену, а мне стало смешно, получается, что виновата я, а не Тимур. Я собиралась мстить ему, а он имеет полное право отыграться на мне. И, возможно, еще воспользуется этим правом, кто знает, что ждет нас в будущем.

— Сука ты. — Печально заметил Шнырь, которого не слишком опечалила потеря стула. — Я ж по-хорошему хотел. Тебя ж Ларка на цепочке, аки бычка водила, а ты и рад был стараться. Теперь вот эта водить станет, и так, пока не подставит. Баб учить надо и так, чтобы помнили долго.

— Тим, — я дотронулась до Тимуровой руки, он вздрогнул, — пойдем отсюда. Он же ничего не знает, просто выпендривается. Ну, сам подумай, какие у Лары могли быть с ним дела?

Я и сама почти верила. Лара и этот тип, разве можно представить их рядом? Лара и эта квартира. Лара и девушка с прозрачной кожей ночного цветка… Салаватов вдруг схватил меня за руку. Больно же! И страшно, а, если он поддастся на уговоры, если оставит меня Шнырю в качестве платы за информацию или просто из желания отомстить?

— Слушай ты, гнида…

— Не заговаривайся! — Шнырь упреждающе поднял обе руки вверх, то ли сдавался, то ли демонстрировал несогласие с определением "гнида". — Я ж и обидиться могу. Сделка честная, без меня ты так и будешь во все стороны тыкаться, а нужную дырку не найдешь!

Лысый заржал, довольный шуткой. Смех у него был дребезжащий и противный, как и сам Шнырь. Тимур дернул за руку. Чего ему надо? Я здесь не останусь! Я кричать буду! Я…

— Сядь. — Салаватов толкнул меня на стул, и, повернувшись к Шнырю, произнес.

— А теперь ты.

— Чего? — Шнырь оскалился. — Тим, я тебя не узнаю, сам остаться хочешь? Уж не спетушился ли ты на зоне, а? Признавайся?

Шнырь двигался боком, словно гигантский облезлый краб, руки клешни плели невиданный узор, пальцы то сжимались в кулак, то превращались в хищную лапу-пятерню. А Тимур? Почему он стоит и смотрит, словно не видит ни Шныря, ни кулаков, ни узоров. Тим — моя единственная надежда, если… Может, уже пора заорать?!

Шнырь, нелепо расставив локти в стороны, рванул вперед. А в следующую секунду растянулся на грязном полу.

— Сука! — Выдохнул он, сплевывая что-то коричневое на пол. Мамочки, это, кажется, кровь! Тимур разбил ему нос! И правильно, в данном случае я была целиком на стороне Салаватова.

Дальнейшее действо походило на съемки какого-то боевика: режиссер пытается отснять дубль, а у актеров не получается и дубль приходится повторять снова и снова. Мне даже жалко Шныря стало, он раз за разом вставал и, вытерев разбитые губы ладонью, снова бросался на Тимура, и снова падал, потом вставал, вытирал, нападал и падал. Нападал и падал… Сколько можно, в конце-то концов, это уже даже не смешно. Впрочем, в этом месте смех не приживется по определению, разве только извращенный, в виде лиловых астр.

— Может, хватит? — Тимур потер кулак, Шнырь слабо мотнул башкой, кажется, он остатки мозгов подрастерял.

— Кто Ларе дурь поставлял?

— Я… — Изо рта Шныря выкатился кровяной пузырь. Гадость какая, я закрыла глаза, чтобы не видеть этого.

— Я не знаю. Я… Я ничего… Потом. Помоги.

— Кто поставлял Ларе дурь?

— Да не знаю я! — Завопил Шнырь. — Слышишь ты, урод конченный, не знаю! Понимаешь?

— Тогда какую информацию ты хотел поменять на нее?

— Тебе не все равно?

Шнырь уже сидел на полу, вытирая кровавую юшку грязным полотенцем. Пострадал он не так сильно, как я в начале подумала, видать, череп крепкий, ну нос разбит, ну, губы, подумаешь, ерунда какая. Мне вон как-то тоже разбили… сумочку отнять попытались, а я не отдавала, за что и получила. Больно, конечно, однако не смертельно, переживет.

— Итак?

— На улице… жди. — Не то приказал, не то попросил Шнырь.

Год 1905. Продолжение

Наступившее утро не предвещало ничего хорошего, пани Наталья еще отдыхала — не мудрено, вчерашний визит и непонятный монолог закончился обмороком, очнувшись от которого, Камушевская извинилась и ушла. Она забыла все, что имело место раньше, и Палевич не осмелился ее задерживать. Он лишь проследил, чтобы пани Наталья заперла дверь. А поутру, пока она спала, осмотрел дом. Бесполезно, никаких следов, кроме царапин на двери. Ближе к обеду Аполлон Бенедиктович начал задумываться, а не привиделся ли ему ночной визит: дверь и раньше поцарапать могли.

Пани Наталья нашла в себе силы, чтобы спуститься к обеду, она была бледна, однако спокойна.

— Добрый день.

— Добрый. — Палевич поклонился.

— Как вам спалось?

— А… Хорошо.

— Я рада. — Пани Наталья робко улыбнулась. — Здесь по ночам бывает… неспокойно. Я плохо сплю, но нынче, представляете, спала замечательно!

— Неужели.

— Удивительно, правда? После всего, что случилось. — Госпожа Камушевская залилась румянцем. Врет, внезапно понял Аполлон Бенедиктович. Говорит неправду, но для чего? Стыдно. Ну, конечно, как это он раньше не догадался! Она вспомнила или поняла, о чем говорила вчера ночью, вот и стыдится. Молодой девушке не престало вести подобные разговоры.

— Скажите, мне ведь это не приснилось? Что Николя… Магдалена… — Ресницы Наталии задрожали. — Это ведь было вчера?

— Было.

— Ужасно. Бедный мой Николя! Это не он! Вы должны понять, что это не он! Он бы в жизни не тронул Магду! Он любил ее, понимаете, любил!

— Тише.

— Николя не убивал! — Камушевская кричала и сама не замечала, что кричит. — Николя не убивал! — Уже тише повторила она. — Не убивал он, не убивал… Вы поверите мне?

— Я вам верю.

— Спасибо. — Наталья смахнула невидимую слезинку. — Мне очень нужно, чтобы хоть кто-то мне поверил. Скажите, мне можно будет увидеться с ним?

— Я постараюсь.

— Пожалуйста…

В ее глазах была такая искренняя мольба, что Аполлон Бенедиктович просто не сумел отказать.

— Обещаю. Завтра, я распоряжусь, чтобы вас пропустили.

— Храни вас Господь. — Девушка осенила Палевича крестным знамением. Сей нехитрый жест всколыхнул целую лавину воспоминаний. Незнакомка в черном. Предупреждение. Крест.

— Вы знаете, что это такое? — Аполлон Бенедиктович извлек из внутреннего кармана пиджака нательный крестик. Он собирался показать его еще вчера, после обеда — может, кто из присутствующих и узнал бы вещь, но печальное происшествие сломало все планы. Наталья протянула ладошку.

— Узнаете?

— Да. — В голосе ни капли удивления. — Это Олега. Как он к вам попал?

— Принесли.

— Кто?

— Не знаю. — Палевич вынужден был рассказать об утреннем визите. Пани Наталья вяло заметила.

— Это Вайда была. Она забрала Олега к себе и за Николаем вернулась. А я следующая. Она поэтому и крестик вам отдала, чтобы я готовилась.

— Вздор! — Не выдержал Палевич. — Прошу прощения, но никакого оборотня не существует, и призраков тоже не существует.

— Вы просто не сталкивались. — Наталья поднялась, белая шаль соскользнула с плеч, и Палевич бросился поднимать

— Наталья, милая моя… Простите. — Аполлон Бенедиктович почувствовал, что краснеет, точно безусый мальчишка на первом свидании. — Простите Наталья Александровна, но за сими шутками, за убийством человек стоит и это столь же верно, как то, что я этого человека отыщу.

— Вы мне поможете? — Она услышала лишь то, что хотела слышать. — Вы поможете Николя?

— Я постараюсь. Хотел бы обещать, но не могу, обещаю лишь то, что сделаю все возможное для него… И для вас. Но, Наталья Александровна, я буду задавать вопросы, которые, возможно вам не понравится. Однако, чем искреннее вы будете отвечать, тем больше у меня шансов отыскать истинного виновника.

— Я поняла. Спрашивайте, я отвечу, если смогу.

— Расскажите о ваших братьях.

— Что именно рассказать? — Наталья зажала крестик в ладони.

— Все.

— Они разные. Олег сильный, а Николя слабый. Олег никогда не мог усидеть на месте, все куда-то спешил, куда-то летел, а Николя напротив боялся покидать поместье. Николя мне ближе, он добрый, нежный… Мы с ним родились в один день, вы не знали?

— Нет.

— Правда, правда. Такое бывает, чтобы мальчик и девочка, правда, редко очень. Олег смеялся постоянно, что меня подбросили, а на самом деле должен был родиться второй мальчик. Олег любил шутки.

Наталья замолчала. Крестик темным кусочком серебра лежал на ладони.

— Они часто ссорились.

— Почему?

— Олег вообще был нетерпим к чужим слабостям. Строг, иногда даже чересчур строг, считал, что только он знает, как нужно жить правильно, а все остальные должны быть благодарны за то, что кто-то решает за них. А если кто-то начинал вдруг сопротивляться, то Олег не чурался применять силу. Однажды он сильно избил Николая только за то, что тот осмелился уехать, не спросив предварительно разрешения.

— А вас… — Аполлон Бенедиктович замолчал, не зная, как закончить фразу. Вопрос, повисший в воздухе был понятен и в крайней степени неприличен. Наталия поняла, кончиками пальцев провела по щеке и отрицательно покачала головой.

— Нет. Олег в жизни не поднял бы руку на женщину, он был строг, но не более.

— Особенно с паном Охимчиком, надо полагать.

— Что да, то да, но Юзеф сам виноват, я предупреждала его, что затея с женитьбой глупа. Доктор не может составить достойную партию княжне Камушевской. Юзеф оскорбился и решил доказать, что я ошибаюсь. Глупец. Олег ответил ему примерно то же, и на этом бы дело закончилось, если б Юзеф не стал болтать о неземной любви и препятствиях, которые Олег этой любви чинит. Чушь несусветная, не было никакой такой любви, мне просто было приятно общество пана Охимчика, а он принял вежливое обращение, как некий намек. Скажите, зачем я все это вам рассказываю?

— Порой молчание угнетает.

Наталья улыбнулась.

— Вероятно, вы правы, мне нужно выговориться, тогда станет легче. Олег разозлился неимоверно. Случилась драка и… Дальше вы, наверное, знаете. Юзеф пробовал пожаловаться на Олега в полицию, но из этого ничего не получилось.

— Что, в общем-то, логично. — Аполлон Бенедиктович явно представил себе смущение Федора, оказавшегося меж двух огней, с одной стороны князь Камушевский, богатый, родовитый и ко всему известный своим буйным нравом, с другой некий уездный доктор, пускай и пострадавший, но, тем не менее, не имеющий ни единого шанса выиграть судебное дело.

— Юзеф плохо поступил, когда начал распространять слухи, будто Олег держит меня в черном теле. Это неправда. У Камушевских просто характер такой… неуемный. Они сперва делают, а после раскаиваются, прощения просят.

— И Олег просил?

— Просил. На коленях просил, не перед Юзефом, конечно, передо мной. За то, что из-за его буйного нрава меня в округе стали считать сумасшедшей. Но я ведь не безумна?

— Конечно, нет, Господь с вами, Наталья Александровна. — Сама мысль о том, что эту женщину, хрупкую, нежную, беззащитную обговаривали какие-то… мещане — другого слова Аполлон Бенедиктович не сумел подобрать — приводила в бешенство.

— Даже Элиза приезжала, представляете? Вроде бы в гости, а я по глазам видела, что ей любопытно, все вынюхивала и вынюхивала, интересно ей было! Извините.

— Вы не любите Элизу?

— Не люблю. Она глупа и завистлива. А еще жадная очень, все считала деньги, причем не свои, а наши, Олег купит мне что-нибудь, а Элиза уже тут как тут, все интересно, где ткани брали, по чем, у кого шитье заказывали… Хозяйкой себя видела, вот и экономить пыталась. На мне.

— А вы?

— Терпела, что еще мне оставалось делать. Николя тоже ее на дух не переносил, впрочем, Элизу даже лошади, кажется, и то не любили. Она и верхом-то никогда не ездила, боялась. Что мне делать?

— Ждать.

— Ждать… — Она задумчиво провела кончиками пальцев по губам. — Ждать… Я всю жизнь чего-то жду…

Аполлон Бенедиктович поднялся. Этак и целый день можно провести за разговорами, оно, конечно, приятно, но дело не терпит отлагательств. Ежели Николай Камушевский неповинен в убийстве, то нужно искать доказательства его невиновности и как можно скорее.

— Вы уезжаете? — Наталья Камушевская смотрела со страхом и надеждой. — Вы уезжаете, чтобы найти оборотня?

— Да. То есть, не совсем.

Она кивнула.

— Но вы же вернетесь? Пожалуйста… Мне… Мне страшно оставаться здесь одной.

— Мое присутствие в доме… способно нанести урон вашей репутации.

— Глупости. Неужели вы так ничего и не поняли? У меня нет репутации. Я — блаженная, за которой нужно присматривать. И никто не удивится, если… Пожалуйста, возвращайтесь, лучше вы, чем Юзеф. Я боюсь его. Я боюсь оставаться здесь. Пожалуйста!

— Я вернусь, обещаю.

— Спасибо.

Ее робкая улыбка была достаточной наградой за все грядущие неприятности. Аполлон Бенедиктович очень надеялся, что госпожа Камушевская не заметила, какое впечатление производит на своего гостя. Ему было стыдно за свою внезапно открывшуюся слабость. Это ж надо было прожить спокойно почти полвека, чтобы теперь, на старости лет, влюбится.

Хотя, может быть, это и не любовь вовсе, а наваждение. Куда ему любить-то, поздно уже.

С этими нелегкими мыслями Аполлон Бенедиктович вышел из дома. Пора нанести визит пану Охимчику, предполагаемому жениху и предполагаемому оборотню, очень уж Палевичу не понравилось сие внезапное подтверждение давней легенды. Чересчур уж откровенно, чересчур прямо, чересчур, в конце концов, гладко.

Доминика

Мой мир рухнул давно — шесть лет тому назад, а сейчас рассыпались в прах и его остатки, жалкие руины моих воспоминаний. Тимур смотрит с сочувствием, а мне его сочувствие не нужно, мне оно как дополнительный упрек, дескать, он понимает, да что он может понять? Когда умирают боги, тяжело приходится тем, кто в них верил.

Сколько во мне пафоса, однако. Да, Лара была наркоманкой, да она кололась и тащилась от укола, да она жила от дозы до дозы, но она же не переставала при этом быть моей Ларой! Покачнувшийся мир вернулся на место. Моя сестра была больна, но болезнь — это не повод отказываться от родного человека.

Я сидела на лавочке у подъезда, пытаясь справиться тошнотой и раздражением, Тимур курил и нервно поглядывал на окна, должно быть, опасаясь, что Шнырь, решив сбежать, выберет именно этот путь. Зачем ему бегать, здесь же его квартира, не сегодня — завтра найдем.

Вместо Шныря из подъезда выпорхнула светловолосая девушка, та самая, с глазами, в который прятался целый мир. Она двигалась так, словно пыталась взлететь, а земля не отпускала. Я залюбовалась. Это воздушное существо, похожее на сказочную фею, не имеет права быть наркоманкой, она оказалась здесь случайно, она особенная.

— Вам Шнырь просил передать. — Девушка-фея протянула Тимуру кассету. Она смотрела только на него, а я задыхалась от ревности и зависти: никто никогда не смотрел на меня вот такими безумно-влюбленными глазищами.

— А сам?

— Он не придет. Он… — Девушка сделала неопределенный жест рукой. — Он ушел, ваш визит его расстроил. Шнырь сказал, чтобы вы помалкивали, ему дорога его шкура и умирать раньше срока он не желает. Ты Ларин друг?

— Да.

— Я знаю. Она рассказывала о тебе. И о ней. Ты сестра?

— Сестра. — Внезапно я поняла, что не могу отвести взгляд. У феи нежно-голубые глаза, прозрачные, точно зимнее небо, холодное, как речной лед, и внимательные. У наркоманки не может быть таки глаз, это ошибка.

— Я знаю. Лара говорила, что у нее некрасивая сестра. — Меня захлестнула обида, возможно, я и не фотомодель, но какое право критиковать мою внешность имеет она?

— Она ошибалась, — сказала девушка, — ты красивая. Не такая, как она, но красивая.

— Ты знала Лару. — Тимур схватил незнакомку за руку, та кивнула. Похоже, совершенно Салаватова не боится, похоже, она вообще никого не боится.

— Поговорим?

— Поговорим. — Стряхнув невидимую крошку с короткой джинсовой юбчонки, она заявила. — Я есть хочу.

В кафе было не так много народу, но достаточно, чтобы на нашу разношерстную компанию не обращали внимания. Со стороны забавно выглядим: мужчина бандитского вида с тяжелым взглядом, тяжелым подбородком и тяжелой же татуировкой на левом плече: кельтские узоры черными змеями обвивают руку; и две девицы, причем одна из них похожа блеклая и обычная, а вторая нереально-прекрасна. Рядом со Светланкой — нашу знакомую звали Светланой — я чувствовала себя толстой и неуклюжей, точно ледокол рядом со спортивной яхтой.

Тимур заказал много всякой всячины, и для меня, и для Васи, которая принялась за еду с жадностью оголодалой кошки. Ела она аккуратно, как и надлежало сказочному существу, а мы ждали. Тимур тот вообще любовался Светланкой, словно картиной работы великого мастера. Влюбился. Наверное, мужчинам нравятся такие, как Света, хрупкие и нежные. Мне стало обидно — будь у меня такая внешность я ни за что в жизни не стала бы наркотики принимать, я бы нашла себе мужа, который любил бы меня сильно-сильно, как любят книжные герои книжных же героинь. Только внешность у меня не Светланкина, у меня своя, а, значит, с принцем, рыцарем и иже с ними, придется обождать, хотя… Я и сама пробьюсь. Я взрослая и самостоятельная.

— Лара хорошая была. Мы дружили. — Света, наконец, соизволила заговорить. — Она меня от Шныря защищала.

— С кем еще она дружила?

— С разными людьми… У нее много друзей было. Я огорчилась, когда она умерла. А Шнырь испугался.

— Почему? — Салаватов буравил Светланку взглядом. От былой влюбленности не осталось и следа.

— Точно не знаю. — На этот инквизиторский взгляд Света ответила рассеянной улыбкой. — Он не обсуждает со мной свои проблемы. Он ни с кем ничего не обсуждает. Шнырь злой, а Лара добрая была, Лара меня любила. А Шнырь… Он как-то обмолвился, что Лара отвесила пинка одному серьезному человеку, за то и поплатилась. И что воровки должны понимать, на что идут.

— Воровки? — Похоже, Тимур удивился. Я благоразумно помалкивала.

— Он так сказал. Вам лучше у Алика спросить, Лара ему принадлежала.

— Как это принадлежала? — Теперь я окончательно потеряла ориентацию, как это Лара могла кому-то принадлежать, она была сама по себе, она всегда говорила, что человек свободен от рождения, а рабство — это выдумка. Того, кто хочет быть свободным, невозможно сделать рабом. Но Свету вопрос не смутил, похоже, ей вообще такое чувство, как смущение, было неизвестно.

— Обыкновенно. Я работаю на Шныря, а Лара на Алика. Это классно, Алик своих девочек бережет, а Лара настоящей звездой была. Когда она умерла, я хотела попроситься к Алику. Чтобы он выкупил мои долги у Шныря и к себе взял, я бы классно работала, но Алик куда-то пропал.

— И Алик пропал. — Тимур задумчиво потер ладонью щеку.

— Кто такой Алик? — Мне надоел этот разговор, в котором я играю роль дурака, точнее дуры, они понимают, о чем говорят, я же сижу и ушами хлопаю.

— Алик — это Алик. — Логично ответила Света.

— А фамилия?

— Не спрашивала. — Она взяла с тарелочки пирожное и, откусив небольшой кусочек — феям не пристало откусывать огромные куски, это удел невоспитанных хомо сапиенсов — аккуратно промокнула губы салфеткой.

— Но кто он такой?

— Хозяин. Но мне кажется, что Алика больше нет.

— Почему?

— Предчувствие такое. — И, уставившись стеклянными голубыми глазами в Тимура, фея попросила. — Дай на дозу, пожалуйста. Я заработала!

Тимур

С некоторой натяжкой визит можно было считать успешным, Шнырь был дома, Шнырь соизволил помочь — правда, пока не совсем ясно, что на кассете и поможет ли она разобраться в хитросплетениях Лариной жизни.

Кассету Тимур решил посмотреть один, кто знает, что на ней, а Ника и так из последних сил держится. Тает прямо на глазах, того и гляди станет как эта беловолосая наркоманка.

— А тебе какое дело?

— Да так. — От Сущности Тимур отмахнулся, она, вернее, оно не обидится, поймет.

— У тебя видик есть? — Деловито осведомилась Ника.

— Нет.

— Я видела.

— Он сломан. — Соврал Салаватов.

— А вдруг…

— Вдруг только кошки родятся. Помолчи.

Она засопела и уставилась в окно, будет теперь игнорировать до самого дома, делать вид, будто бы до Салаватова и кассеты ей нет никакого дела, а у самой от любопытства щеки горят. Ничего, перетерпится — перехочется, от любопытства не умирают, кассету Тимур посмотрит в другом месте, а там уж и решит, что с ней делать.

Машина остановилась у подъезда, но Ника сделала вид, будто намека не понимает.

— Иди домой. — Велел Салаватов.

— А ты?

— А я попозже. У меня дела. Свои дела. — На всякий случай уточнил он. — И вообще, либо ты слушаешься и делаешь, что говорю, либо сегодня же выметаешься из моей квартиры, да из моей жизни тоже!

Ника, не ожидавшая подобного выпада, побелела, потом побагровела, и выскочила из машины, точно пробка из бутылки шампанского.

— И зачем ты так с ней?

Вместо ответа Салаватов нажал на газ, успеется еще с оправданиями, и вообще, имеет он право на дурное настроение или нет?

— Ну и дурак. — Пробурчала Сущность.

Мой дневничок.

Бред. Перечитываю и сама удивляюсь, какой же это все-таки бред. Неужели это я писала? Ну, почерк мой, значит, все-таки я. Ничего не помню, в голове пусто-пусто, а на душе легко. Снова Алик. Умом я понимаю, что ему нельзя верить, а вот тело, оно не просто верит — оно тянется к Алику, томимое жаждой. Эту жажду не утолить водой, не выжечь огнем, она будет существовать ровно столько, сколько буду существовать я сама. Она часть меня, иногда кажется, что лучшая часть. Доза, доза, доза… Умри, но достань, иначе ад.

Нефтяное море в легких и сердце, которое бьется из последних сил, но тебе совсем не хочется, чтобы оно билось. Тебе все равно. Приходят люди, знакомые и незнакомые, что-то говорят, что-то требуют, но ты не слышишь. В голове одна-единственная мысль — достать дозу. С нею все становится хорошо, мир прекрасен, жизнь прекрасна, я сама прекрасна.

Колеса — это еще ерунда. Мне было так плохо, что я едва не умерла. И Тим, как назло, в командировку укатил, а с Ники никакого толку, лишь плакать и могла. Зато Алик приехал и мигом решил проблему. О, он очень хорошо умеет решать чужие проблемы. Как сейчас помню. Столовая ложка воды, белый порошок плавает на ее поверхности сказочным островом, пока Алик кончиком ножа не разрушает остров. Вода становится белой, словно от извести, только это совсем не известь. Зажигалка. Простая, копеечная, полупрозрачная, газа остается лишь на половину, но Алик утверждает, что нам хватит. Алик прав. Пламя лижет ложку и белесая жидкость закипает. Я чую странный запах, он манит, обещая забвение. Сейчас. Скоро. Я забуду, какой грязной была. У меня снова будут крылья и краски, снова увижу свой собственный рай. Мне так хочется полететь. Скорее…

Пластиковый шприц в упаковке. Одноразовый — Алик брезглив. Резиновый жгут пережимает вену, немного больно, но я терплю, рай того стоит. Вены синими линиями проступают на коже. Ну, скорее же, не хочу больше ждать. Игла похожа на бабочку. У бабочки есть хоботок, у иглы тоже. Он вгрызается в синюю линию, а в шприце — брюшке ядовитой бабочки появляется кровь. Правильно, мы с ним одной крови, он и я.

Небо снизошло до меня, или это я снизошла до неба?

Ангелы ползут по желтому рассвету, глупые крыла солнце заслоняют. Снова я одна руки поднимаю…

Доминика

Я была так зла, так зла, что не замечала ничего вокруг. Ну, Тимур, ну, молодец, теперь понятно, кто он такой. Хам. Зэк. Просто урод. Впрочем, нет, на урода Салаватов не тянет. Он высокий и весь такой из себя… А я — дура, что с ним связалась. И вообще только дура способна влипнуть в такую историю.

И только дура способна забыть сумочку с ключами в машине.

— Дура. — Произнесла я в слух и нажала на ручку, просто от злости и безысходности. И дверь открылась, прямо, как в сказке. Дверь открылась, а за дверью…

За дверью никого не было.

Неужели я, выходя из дому, забыла закрыть? Но нет, закрывал Салаватов, точно помню: ключ заело в замке и ему пришлось возиться минут пятнадцать, но дверь закрылась, а теперь? Теперь она открыта, и это значит, что сюда кто-то заходил.

Я стояла на пороге, не решаясь зайти в квартиру. А если там…? Да там может быть что угодно! Труп, чемодан с героином, пистолет, вор, убийца… Коленки подкашивались со страху, а еще такое чувство, будто за шиворот высыпали пригоршню льда.

Ну же, я смелая, я войду в квартиру, и, что бы или кто бы там не находился, не испугаюсь. Не убьют же меня средь бела дня, это, право слово, чересчур.

Пусто! Господи, как хорошо, что здесь пусто, что никого-никого нету! Я едва не расплакалась от облегчения, и, свинтив крышку со стоявшей на столе бутылки «Бонаквы» — холодная, просто прелесть — осушила ее одним глотком. Все-таки эти «странные» происшествия раскачивают психику. Тимур просто плохо закрыл дверь, а…

А в воздухе пахло «Черной магией», тонкий, еле-еле уловимый аромат ночи дрожал, затухая, еще минута-другая и он полностью исчезнет. Но я-то буду помнить о запахе злого колдовства, принесенного в дом неведомой ведьмой, которая с неизвестно какой целью выдает себя за мою погибшую сестру.

Это не Лара, нет, не Лара, Лара умерла.

«— Ну и что?» — ленивыми каплями падали на пол лепестки черной розы. Черную магию делают непременно из черных-черных роз, а еще из тягучего дегтя и когтей летучей мыши.

Господи, откуда такие странные мысли? Это похоже на безумие, надо будет попросить Тимура, чтобы он нашел врача. Пусть специалист скажет, схожу я с ума или уже сошла. Запах «Черной магии» стал сильнее. Теперь я могла его видеть: ленты-змеи, материализуясь в воздухе, тянулись ко мне. Нет, не хочу! Прочь от меня!

Прочь из квартиры! Я бросилась к дверям, но на пороге стояла Лара.

— Ты куда? От судьбы не убежишь, пойдем со мной.

— Куда?

— Я научу тебя летать. — Пообещала Лара.

Тимур

Розовую сумочку на переднем сиденье Салаватов заметил не сразу, пришлось возвращаться, не заставлять же ее торчать перед запертой дверью, еще, не приведи боже, случится что-нибудь, а ты потом отвечай.

— Перед кем?

— Перед совестью.

— А она у тебя есть? — Поддела Сущность.

— А ты мне на что?

Крохотная сумочка помещалась в ладони. Интересно, кто придумал, что женские сумочки должны быть маленькими? Да что в нее влезет-то? Помада и ключи? И ради этого таскать с собой нелепый розовый кошелечек на длинной веревочке? Все-таки женщины — совершенно непостижимые создания. Как бы не порвать эту ерундовину ненароком.

Салаватов раздраженно толкнул дверь в подъезд: нет других забот, кроме как бегать за девчонкой, которая свои вещи разбрасывает где попало.

Дверь в квартиру была открыта нараспашку. Черт побери, а это что значит?

— Ника?

В воздухе витал странный запах. Духи и что-то еще… Что-то сладкое и смутно знакомое… Опасное.

— Ника! Ника, ты где?

Вот теперь Салаватов испугался по-настоящему.

— Ника, отзовись!

Она не отозвалась. Она не слышала. Она стояла на балконе и смотрела вниз. А потом… Потом Ника решительно перекинула ногу через перила.

— Стой!

Сумочка полетела куда-то в угол, но Тимуру было не до сумочки. Нику он вытащил в последний момент, когда она, сидя на перилах, уже вытянула руки вперед.

— Дура, господи, дура! Идиотка!

Салаватов тряс безвольное тело, чувствуя, как предательски дрожат руки. Еще бы минута, и все… Конец… Этаж, конечно, не восьмой и не девятый, но внизу асфальт, и хитрый кованый заборчик. Страшно подумать, что бы с ней было, если бы…

Если бы не сумочка. Проклятая розовая сумочка размером с крупное яблоко. Хозяйка этой сумочки висела в руках большой мягкой игрушкой, голова раскачивалась из стороны в сторону, а из широко распахнутых глаз катились крупные слезы.

— Ника? — Тимур перестал трясти. — Ника, девочка моя, что случилось?

— Тимур, это ты?

— Я.

— Тимур, это она! Она сказала, что я должна… Она сказала, что пришло время! — Ника обеими руками вцепилась в майку, словно испугалась, что Тимур может исчезнуть. — Тимур, не уходи, пожалуйста. Мне страшно!

— Не уйду.

— Спасибо. — Ника, уткнувшись носом в майку, заревела во весь голос.

Год 1905. Продолжение

Нельзя сказать, чтобы Юзеф Охимчик визиту Палевича обрадовался, но отговариваться занятостью не стал. Да и не было у него никаких таких особых дел, не считая чаепития. К чаепитию Палевич присоединился, хоть его и не приглашали. Ну, в некоторых случаях можно и без приглашения обойтись. Юзеф, видя подобное самовольство, граничащее с невоспитанностью, нахмурился. Но вот на лице появилась вежливая улыбка.

— Добрый день. — Поздоровался Аполлон Бенедиктович, усаживаясь за стол.

— Ну, нельзя сказать, что добрый. Вчерашнее происшествие не дает мне покоя. Ужасно, ужасно! Я ночью глаз не сомкнул, только закрою глаза, и ее вижу… Как пани Наталия? Переживает? — В голосе Юзефа промелькнуло раздражение. Надо полагать, ревность, ведь не его, будущего жениха и защитника, попросили остаться, а Палевича, человека пришлого.

— Переживает.

— Николай, Николай… В жизни не подумал бы, что он на такое способен. Вы ведь хотите узнать, как это случилось?

— А вы видели? — В свою очередь поинтересовался Аполлон Бенедиктович. Он и в самом деле собирался задать вопросы, однако не ожидал подобной готовности к сотрудничеству.

— Нет. Неужто вы думаете, что, если бы я присутствовал, убийство произошло бы? Я бы ни за что не позволил Николаю тронуть Магду. Это… Это… — Пан Юзеф, не найдя подходящих слов, всплеснул руками. — Это невозможно!

— И что вы видели?

— Ох… Не много, право слово. Николай начал буянить и Магда увела его из комнаты. Она и раньше так делала, Николя довольно часто напивался, а Магда жалела Натали, которая тяжело переживала позор братца. Вот. И Магда всегда уводила его прочь, Камушевский слушался ее, понимаете?

— Простите, но не совсем.

— Он был влюблен в нее, об этом все знали.

— Так уж и все?

— Достаточно было взглянуть на него в присутствии Магдалены, Николай глаз с нее не спускал.

— А она?

— А что она? — Пан Охимчик запыхтел, точно еж. — Зачем ей этот мальчишка, который даже пить нормально не умел, каждый раз напивался до невменяемого состояния. Вот и вчера, вы же сами видели, как он себя вел. Возмутительно!

Аполлон Бенедиктович поспешно закивал, и Юзеф, ободренный поддержкой в лице следователя, продолжил.

— Они удалились, обычно Магда возвращалась быстро, а тут, понимаете ли, задержалась. И вы с Наталией ушли. Какая-то приватная беседа?

— Да.

— Извините, что интересуюсь, любопытство, знаете ли, грешен.

— Безгрешных нету.

— Ваша правда. — Охимчик заерзал на стуле, точно ему вдруг стало неудобно сидеть. — Я вот с рождения грешен. Пошел за вами… Не подслушивал, что вы, этого и в мыслях не было!

— Конечно, конечно. — Аполлон Бенедиктович сделал вид, будто верит, хотя ни на минуту не усомнился, что, будь такая возможность, Охимчик бы подслушал разговор. А, может статься, и подслушал, теперь ведь не узнаешь.

— А потом крик раздался, я прибежал на него чуть раньше вас.

— И что увидели? — Это был самый важный момент, Палевич и дышать-то перестал, ожидая ответа, а доктор, как назло медлил. Морщил лоб, шевелил бровями, гладил пальцем усы.

— Магдалену. И Николя. Он кричал.

— Уверены?

— Да. Пожалуй, да.

— А где он стоял?

— Над ней. Вот, знаете, так, у изголовья стоял, наклонившись. Я и не сразу-то понял, что произошло, признаться, первая мысль была… неприлична. Я же не видел, что Магда мертва. А потом Николя повернулся и… Кровь. У него руки были в крови, и она тоже вся в крови была, и на полу, везде кровь! Мне сегодня всю ночь кровь снилась. Я-то человек привычный, приходилось и раны всякие видеть, и по живому резать, но с подобным кошмаром сталкиваюсь впервые.

— То есть, вы уверены, что девушку убил Николай?

— А кто же еще? — Искренне удивился Охимчик. — Кроме него некому. Или вы меня подозреваете?

Признаться, у Аполлона Бенедиктовича возникала подобная мысль, однако навряд ли у доктора хватило бы времени убить, а потом переодеться в новую одежду, не заляпанную кровью. Да и где бы ему взять точно такой же наряд. Нет, Охимчик к убийству непричастен.

— Как ни печально осознавать, но Николай — убийца. Будет суд?

— Вы намерены свидетельствовать против Камушевского?

— Это мой долг. — Охимчик склонил голову, демонстрируя, что исполнение сего долга не доставит ему радости, но и уклоняться он не станет. Лицемер.

Аполлон Бенедиктович попытался загнать раздражение вглубь, разговор с Охимчиком еще не окончен, хотя на лице последнего написано явное отвращение к беседе. Небось, полагает, будто сказал все, что нужно, и недоумевает, с чего это уважаемый господин следователь не торопится уезжать. Пожалуй, в другое время при подобных обстоятельствах Палевич и закрыл бы дело, но серые, полные искренней мольбы, глаза пани Наталии не позволяли отступить. Не сейчас, не сегодня. Да и со смертью старшего из братьев разобраться следует.

— Чаю? — Запоздало спохватился Юзеф.

— Не откажусь, на улице прохладно, а у вас тут самовар горячий.

— Спасибо пани Терезе за заботу. Знакомы?

— Имел честь. — Палевич очень надеялся, что словоохотливой, гостеприимной старухи нет дома, ее присутствие за столом излишне, разговор ожидается непростой, и Охимчик это чует.

Чай Юзеф принес сам, не поленился на кухню сходить. Горячий напиток дразнил ароматом меда и каких-то неведомых Палевичу трав, будем надеяться, что Юзеф не подсыпал яду.

— Чабрец и малина. — Пояснил Охимчик. — Пани Тереза просто чудо.

Некоторое время пили молча. Юзеф исподлобья следил за каждым движением следователя, и в то же время изо всех сил старался делать вид, будто его совершено не смущает визит. Врет доктор, боится он, вон как усы подрагивают, а на лбу испарина, надо полагать, не от чаю пани Терезы выступила, и красные пятна на щеках не просто так, они тоже говорят, что Охимчик нервничает. А с чего бы? Уж ему-то чего боятся, когда к событиям в доме Камушевских он прямого отношения не имеет. Или имеет? Когда нервозность Юзефа достигла критической отметки — явно задрожали руки. Совсем как у деревенского пьяницы, ухватившего вожделенный стакан с самогоном, Палевич решил начать беседу.

— Весна в это году поздняя выдалась…

— Ваша правда, — поспешно ответил пан Охимчик. — Совсем недавно потеплело, а до того морозы и морозы, прям напасть какая-то…

— Вроде волков.

— Что? Ах, вы про это. — Показалось или Юзеф в самом деле облегченно вздохнул. Нет, ну, конечно же, показалось, с чего бы ему испытывать облегчение, когда разговор завернул на волчью тему. Волки ж это совсем рядом с оборотнем.

— Про это.

— Волки всегда тут водились, и каждый год они то овцу зарежут, то корову…

— То человека.

— От чего не было, того не было. На людей не нападали, даже зимой, в морозы, а уж по весне-то и подавно, зачем им человек, когда в лесу зверья хватает?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. — Охимчик шумно отхлебнул из кружки. — Это не волк Олега убил, и не оборотень.

— Не верите в оборотня?

— А вы, вы верите? — В голубых глазах Юзефа Палевич увидел вызов. Вот чудо, с чего бы доктору храбриться. — Не верите. И правильно делаете, нету оборотня, и не было никогда.

— А Вайда, которую в лесу бросили, как же? Неужто врет легенда?

— Все легенды врут, одни больше, другие меньше. — Охимчик постучал пальцем по подстаканнику. — Коли вам так уж интересно, то могу рассказать, как все было на самом деле.

— А вы знаете?

— Знаю. Сейчас поймете откуда. Итак, князь Богуслав, вернувшись домой, обнаруживает, что его предполагаемая невеста понесла от другого. Того другого он убил — сущая правда — а Вайду после извращения князя никто больше не видел. Так?

— Так.

— И дальше появляется сказка, будто бы Богуслав бросил бедняжку в лесу, на растерзание волкам. Так?

— Так.

— Не так. — Юзеф усмехнулся с видом победителя. — Это чернь выдумала, на самом деле князь оставил ее в поместье, просто запер, чтобы разговоры не шли. Он насмешек боялся очень, вот и сидела Вайда под замком, пока не пришел срок рожать.

— И родила?

— Двойню. Мальчики. Сама Вайда при родах померла, ну, в те времена явление не редкое, а вот дети получились красивые и здоровые.

— И князь их вырастил? — Предположил Аполлон Бенедиктович. Надо сказать, история в изложении поселкового доктора выглядела куда как менее кровавой, зато гораздо более убедительной. И вправду, неужто князь Богуслав таким зверем был, чтоб беременную девушку в лесу бросать. Дикость какая!

— Не совсем так. Тут надо вспомнить, что у Богуслава была жена, немка, ее Каролиной звали, женщиной она была набожной, но некрасивой, и детей ей Господь не дал, оттого князь и развод получить жаждал, чтобы род не прервался. Но после предательства Вайды — а он расценил ее поступок именно как предательство — веры к женщинам у Богуслава не осталось, понял, что глупо менять одну жену на другую. Он поступил проще. В церковной книге значится, что Каролина Камушевская третьего верасня года тысяче шестьсот шестьдесят пятого от рождества Христова родила сына Августа. Между тем нигде нет ни слова о том, что Каролина была беременна, а это событие важное, о нем непременно упомянули бы.

— Думаете? А если она слазу боялась, береглась либо вообще из поместья уезжала?

Юзеф от предположений Аполлона Бенедиктовича лишь отмахнулся.

— В тот же день третьего верасня года тысяче шестьсот шестьдесят пятого от рождества Христова родила и некая панна, родная сестра убитого князем боярина. Тоже мальчика, которого нарекли Кшыштофом. Панна та была девицей незамужней, оттого прослыла в округе распутницей. Ей многое пришлось пережить, но от мальчика, которого она любила, как родного, она не отказалась. Молчите? И вопросов никаких не возникло?

Как ни странно, но вопросов действительно не возникло, пан Охимчик изложил историю вполне понятно. Князь Богуслав попросту разделил детей, одного мальчика усыновил, другого отдал родной сестре убитого им же отца, то ли в награду, то ли в наказание.

— Август стал наследницей всего состояния Богуслава, ему достался и дом, и награбленные князем сокровища — поверьте, раньше в поместье целые подвалы были забиты золотом и драгоценностями, само поместье, фабрики в Лодзи, заводы около Менска и Городни. А Кшыштоф рос под проклятьем незаконнорожденной, и после смерти приемной матери ему не осталось ничего, кроме долгов. Разве ж это справедливо?

— Это было давно.

— Но история имеет продолжение. Не сомневаюсь: вы уже все поняли.

— Кшыштоф ваш прадед.

— Прапрадед. — Поправил Юзеф, — даже можно еще несколько «пра» поставить. Теперь вы понимаете, что я имею такие же права на поместье, как и Олег? Мой брак с Натальей лишь попытка восстановить справедливость. Две ветви рода вновь объединятся.

— Но Олег не стал слушать.

— Он — глупец. Жадный глупец и сноб. Видите ли, он не мог допустить, чтобы к его драгоценной сестре сватался какой-то доктор. А я всего в жизни добился сам, тогда как ему с рождения достался и титул, и деньги, и возможности. Окажись он на моем месте, еще не известно, выжил бы или нет! А он посмел заявить, будто бы я — безумец. Я — безумец! — Юзеф замолчал, пытаясь успокоиться, видимо, давнишний разговор ранил его куда сильнее, чем можно было бы предположить.

— Я безумец, тогда как он такой же незаконнорожденный, как и я. Мы были равны, просто ему больше повезло. Когда я упомянул об этом, Олег пришел в ярость, он избил меня, представляете?

— Ужасно.

— Я обратился с жалобой в полицию, но они лишь посмеялись. Вам следует навести здесь порядок!

— Всенепременно. — С чистым сердцем пообещал Аполлон Бендиктович. — Скажите, а Наталья знает о… О вашем происхождении.

— Нет.

— Отчего же?

— Ну… — Охимчик смутился. — Мне бы не хотелось, чтобы она думала, будто бы мною движет меркантильность. Она милая девушка, добрая, не чета братьям, те настоящие выродки, что один, что другой. Я надеюсь, что теперь, когда меж нами не осталось больше преград, Натали согласится стать моей женой, я буду хорошо заботится о ней. Женщине не следует оставаться одой, понимаете?

— Понимаю. — Аполлон Бенедиктович понял одно: любовью тут и не пахнет, Охимчик одержим идеей занять «подобающее» ему место. Ни мало не задумываясь о том, что события двухсотлетней давности вряд ли могут служить достаточно веским аргументом сегодня. Зато с оборотнем хоть прояснилось, нету оборотня, как и предлагалось.

— И вообще я имею право на все!

— И на золото?

— Какое золото? — Пан Охимчик насторожился, точно лис, почуявший запах охотника.

— То, которое князь Богуслав Камушевский на болотах потерял.

— А, проклятый клад… — Юзеф засмеялся, будто бы услышал донельзя забавную шутку. Смех у него был неприятный, похожий на кашель чахоточного больного, и Аполлон Бенедиктович испытал сильное желание пересесть подальше, чтобы не заразится этим смехом-кашлем.

— Хотите сказать, что его не существует? Еще одна сказочная история?

— Отчего же, существует, однако ж найти его не возможно.

— Проклятье?

— Да Господь с вами, какое проклятье, все гораздо банальнее. — Юзеф, засунув руки в карманы жилета, насмешливо поглядел на Палевича, словно на неразумного мальчишку, который, начитавшись дешевых романов, рвется искать пиратский клад. — Вы представляете, какие здесь места? Болота и леса, леса и болота. Тысячу лет можно землю рыть без всякого толку. А вообще история интересная, если вам любопытно, могу рассказать.

— Буду благодарен.

— Это скорее мне вас благодарить следует, не часто встретишь благодарного слушателя. Впрочем, вернемся к кладу. Его существование не подлежит сомнению, остались документы, большей частью записи в церковной книге. Знаете сей милый обычай записывать все, что происходит вокруг, хотя должно́ регистрировать лишь рождения, браки и смерть. Именно благодаря чужому любопытству имеем полный список пропавших вещей, надо сказать, список весьма и весьма внушительный, один черный лотос стоит баснословных денег.

— Что за лотос?

— Брошь в виде цветка лотоса, украшенная черными алмазами, изготовлена по личному эскизу прадеда Богуслава, пожелавшего сделать супруге необычный подарок. Алмазы подбирали пять лет!

— Впечатляет.

— О, да, согласен, Камушевские всегда умели швырять деньги на ветер. — Пробормотал Юзеф. — Там кроме этой броши много еще добра было. Богуслав забрал из дому все более-менее ценные вещи.

— Но для чего? — Гипотеза Федора о том, что князь хотел умилостивить оборотня, критики не выдерживала, кому, как не Богуславу, знать, что оборотня не существует.

— Бежать собирался. Да, да, Богуслав Камушевский, князь и дворянин собирался трусливо укрыться за границей.

— Была причина?

— Была. Он имел неосторожность участвовать в заговоре против короля. А тот, как это часто бывает с заговорами, провалился, и сообщники были казнены. Богуслава предупредили, иначе он разделил бы участь остальных заговорщиков. И поделом!

Ненависть Юзефа Охимчика к давно умершему князю выглядела, по меньшей мере, странно. Аполлону Бенедиктовичу доводилось сталкиваться с людьми душевнобольными, одержимыми некой мыслью, которая полностью овладевала разумом и жизнью человека. Однако поселковый доктор не выглядел сумасшедшим. Впрочем, у каждого человека свои причуды, пускай и такие дикие, как эта ненависть.

— Предатель, вор и убийца не стоит жалости. Его добро, утерянное ныне в болотах, было награблено во время войны, отнято у тех, кто слабее. Не удивительно, что замаранное кровью золото отомстило грабителю. Думаю, Богуслав планировал уехать ненадолго, год-два, измена бы забылась, простилась, король сменился или появились бы другие заговорщики, в общем, он бы вернулся. А золото прятал, чтобы конфискации избежать или просто сохранить на будущее, через границу такой груз не потащишь.

— Ваша осведомленность поражает.

Охимчик, самодовольно усмехнувшись, пояснил.

— Признаться, раньше у меня имелась мысль отыскать клад, вы не поверите, сколько времени я на эту идею угробил. Во всей Российской империи не отыщется человека, который знал бы о жизни Богуслава больше меня. Я изучил все, что можно было изучить, надеясь отыскать зацепку. Он умер на обратном пути, успел спрятать клад, а, значит, золото до сих пор лежит, ждет своего часа… О, эта мысль до сих пор не дает мне покоя, хотя с возрастом я стал разумнее.

— Действительно. — Аполлон Бенедиктович не стал спорить. И в самом деле, чем искать в лесах упрятанный Богуславом Камушевским клад, проще жениться на его прапраправнучке и на правах супруга получить и имущество, и имя.

— Тело князя нашли на дороге, что соединяет Княжий остров с землей. Вы по ней сюда ехали. А, знаете, что интереснее всего?

— Что?

— То, что никто не знает, вывез ли Богуслав золото в лес или же спрятал его на острове.

— А вы как думаете?

Губы Охимчика сложились в любезную улыбку.

— К несчастью, даром провидца не обладаю. Да и стоит ли гоняться за проклятым кладом, если…

Юзеф выразительно замолчал. Аполлон Бенедиктович мысленно возблагодарил Господа за подаренное терпение, которого хватило до конца беседы.

Доминика

Длинный и тяжелый день продолжался. За окном темно, но спать совершенно не хочется. Я уже выспалась, тогда Тимур уговорил лечь, я легла, заснула, а вот теперь, когда наступила ночь, проснулась. Это было неправильно и нелогично, но правильность и логика давным-давно ушли из жизни.

Лежу на кровати под легким одеялом — несмотря на летнюю жару меня трясет, стоит лишь подумать, что могло бы произойти, если бы… Если бы не сумочка. Моя любимая розовая сумочка на длинном ремешке-цепочке, забытая в машине. Тимур вернулся и спас меня. Он снова меня спас, а теперь упорно пытался разобраться в происшествии.

— Итак, давай с самого начала.

— Давай. — Я готова была отвечать на его вопросы столько, сколько понадобится, только бы Салаватов оставался в квартире, с ним спокойнее, в его присутствии Лара не появится, не причинит мне вред.

Салаватов сидит в кресле, вытянув ноги. На коленях — журнал, в руке кружка с чаем, на лбу две вертикальные морщинки.

— Значит, дверь была открыта?

— Была.

— А как ты поняла, что она открыта?

— Нажала на ручку, она и поддалась. Ну, внутрь пошла, как обычно.

— Ты вошла?

— Вошла.

Салаватов нахмурился еще больше, предполагаю, что он сейчас обо мне думает. Сама думаю примерно то же. Дура я, последняя идиотка, следовало бежать прочь и как можно дальше, а не соваться внутрь. С другой стороны, кто мог знать? Никто. И, если бы не сумочка, забытая в машине, Тимур не вернулся бы, а я… Он утверждает, будто я собиралась спрыгнуть с балкона. Не помню. В голове ватный шарик, мятый, перекрученный, и болезненный. Шарик есть, а воспоминаний нет.

— Она была в квартире? — Тимур специально не называет имя, щадит мои нервы, спасибо. Он вообще хороший, он меня спас, а я плохо думала о нем, теперь стыдно.

— Она была в квартире? — Тимур терпеливо повторил вопрос. Я сегодня такая рассеянная, просто жуть.

— Нет. Мне показалось, что в квартире никого не было, я еще решила, что это ты дверь не запер.

— Дальше.

Дальше? А дальше я почти не помню. Кажется, выпила воду и почувствовала запах «Черной магии».

— Какую воду? Из-под крана?

— Нет. На столе бутылка стояла, «Бонаква». Холодная. — Тело согласно отозвалось, оно тоже помнило вкусную холодную воду, утолившую жажду. На улице-то жара, пить хочется постоянно, и тогда тоже хотелось.

— Погоди. — Велел Салаватов, поднимаясь, ушел на кухню. А я вот хочу встать, но не могу — голова кружится, что твоя карусель. Это, наверное, от жары и нервов. Вот с нервами у меня определенно проблемы, а что, если ничего не было? Что, если Лара привиделась и это я сама на балкон пошла? Я, наверное, с ума схожу.

Тимур вернулся и мрачно сообщил.

— Бутылки нету.

— И что? — Он обижается, что я выпила его воду? Да вряд ли, он на жлоба не похож, Салаватов вообще не жадный.

— Если ты пила воду, то должна была остаться бутылка, но ее нет. Либо бутылку забрали, либо… — Он опустил глаза. Понятно, либо у меня галлюцинации и ярко выраженное стремление к суициду.

— Ни на кухне, ни в мусорном ведре, ни, как я полагаю, вообще в квартире.

— Она забрала ее с собой. — Ляпнула я первое, что пришло в голову, только потом сообразив, что призрак — если я видела именно призрак — вряд ли способен уносить материальные вещи. Выходит, я сумасшедшая.

— Знаешь, — Тимур, присев на кровать, поправил одеяло, — я тебе верю.

— Веришь?

— Верю. Ты не сошла с ума, хотя, придется. — От его улыбки меня бросило в дрожь.

Тимур

Пока Ника спала, а спала она довольно долго — сказались шок и неизвестная дурь, которой ее напичкали — Тимур обыскал сначала квартиру, потом лестничную площадку и, в конце концов, двор. Пусто. Впрочем, он и сам толком не знал, что хочет найти. Что-нибудь, пустяк, подтверждение реальной опасности, угрожающей Нике. Нет, конечно, трюк с балконом — это уже чересчур, не станет она рисковать, да и зачем. С другой стороны, Ника вполне могла специально «забыть» сумочку, а потом разыграла спектакль. Талантливо.

— Ну, чего молчишь?

— А чего сказать?

— Хоть чего-нибудь. Я прав или не прав.

— Не знаю. — Искренне ответила Сущность.

Проснувшаяся Доминика являла собой зрелище столь жалкое, что Тимуру стало стыдно за мысли. Ее едва не убили, диким, извращенным способом, а он, вместо того, чтобы утешить, успокоить, спрятать в конце концов, пристает с вопросами, заставляя наново переживать ужас. Но Салаватов упорно продолжал спрашивать: жалость, жалостью, но пока он не выяснит, что творится вокруг Доминики, она будет в опасности. А она неплохо держалась, послушно вспоминала каждый свой шаг, каждую мелочь. Постепенно Тимур нарисовал картину событий: за ними следили. Правда, еще вопрос, кто следил и за кем: за Никой или за ним самим. Но следили. И, когда он высадил Нику у подъезда, убийца решил воспользоваться ситуацией.

Он или она. Скорее всего «она»: мужчине довольно сложно играть роль «погибшей сестры». Значит, она хорошо подготовила сцену: летняя жара, постоянная жажда и холодная бутылка минеральной воды. Почти как в сказке про яблочко наливное, которое так и манит… Ника не устояла. Выпила, даже не задумываясь над тем, откуда взялась минералка.

— А сам бы задумался? — поинтересовалась Сущность.

— Не важно.

Важно, что Ника выпила минералку с… Кто теперь скажет, что за дрянь растворили в воде, факт, что крышу девочке снесло конкретно. Другой вопрос — сама она решила сигануть с балкона, либо же ей помогли? Тимур склонялся ко второму варианту, и все из-за той же воды. Чтобы вынести бутылку из квартиры, нужно в квартире находиться, и убийца находился. Находилась. Значит, вполне можно допустить, что Нику, когда та захотела выбежать из квартиры, остановил не призрак, а реальный человек. И этот же человек вывел ее, очумевшую и беспомощную, на балкон, посоветовав прыгнуть вниз. Хорошо, что не успела. Он вернулся и спугнул. Он ведь сразу пошел в комнату, увидел Нику на балконе, а в это время убийца вполне мог отсидеться на кухне, а чуть позже, когда Тимур занимался Доминикой, выйти из квартиры.

Остается вопрос «зачем»? Кому могло навредить это испуганное зеленоглазое существо, причем навредить настолько, что убийца не считается ни с затратами, ни со временем, ни с техническими сложностями. Ведь, казалось бы, гораздо проще застрелить или машиной переехать, или придумать еще что-нибудь, не столь изощренное, но гораздо более надежное, если можно так сказать.

Но убийца выбирает сложный и рискованный путь.

— Или у нее просто сдвиг по фазе, а в квартире никого не было. — Сущность выдвинула собственную теорию. — Нет, ну сам подумай…

Салаватов подумал, потом подумал еще раз и, кажется, сообразил…

Собственно говоря, с чего он взял, что Доминику собирались убить? Не убить, а… свести с ума. Кому-то очень нужно выставить ее сумасшедшей. Опять же остается вопрос «зачем», но все сложности прекрасно вписываются в схему. Прекрасно! Если кому-то хочется видеть Нику безумной, он доставит это удовольствие. Осталось донести мысль до Доминикы.

Мой дневничок.

Перечитала. Ну и чушь. Хватит. Я никому ничего не обязана. Тимур сам мог бы интересоваться моей жизнью. И Ника тоже. Они только и могут, что восхищаться, а на самом деле им до меня нет никакого дела, вот умру — даже не заметят.

Умру. Какая хорошая идея, раз и все сразу закончилось. Ни Алика, ни Федор Федрыча, ни похотливых уродов, отрабатывающих на мне "программу", ни других уродов, исходящих слюной при просмотре "взрослого кино", никого, только я и небо. Эта мысль стоит того, чтобы ее обдумать.

Все чаще понимаю, что смерть — единственный выход. Мне не убежать от Алика, героиновый поводок держит крепко, да и кассеты тоже. Пока я послушна, они не всплывут — Алик обещал, но стоит взбрыкнуть — и конец. Салаватов не простит, Алика еще простил бы, это ведь ошибка была, одна большая непоправимая ошибка, а вот кассеты — другое дело. И героин. Зато я могу жить в мире с собой. Один укол и все становится на свои места, я летаю, они ползают. У меня появляется собственный мир, чистый и красивый, в него нет доступа всяким уродам.

Алик обнаглел и перестал платить, считает, что с меня и дозы достаточно. Бог ему судья, мне противно даже думать об этих деньгах, прикасаться тем более. Они вместе лежат — деньги и кассеты. Не те, которые на продажу, другие, на этих вся наша съемочная группа во главе с Аликом и Федор Федрычем. Если кто-нибудь из этих уродов попытается нагадить — у меня есть чем ответить, я не побоюсь. Да и чего боятся, когда смерть всего-навсего забвение, а за ней рай.

Мой рай черного цвета и золотые астры шепчут ласковые слова измученным душам, звездные ветры поют диковинные песни, а на земле царит покой.

Тимур волнуется, кажется, он что-то подозревает. Но вот что? Героин или… другое? Думаю, героин. Надо признаться, пусть займется моим спасением, тогда все остальное спишется на неуравновешенный характер записной наркоманки.

Тимур, Тимур, зачем ты со мною связался? Я — плохая девчонка, которая боится собственного отражения.

Ника

Он сел рядом, чем несказанно смутил меня. Возникла даже мысль пересесть в кресло, но это выглядело бы позорным бегством, а бегать я не собиралась. Смешно, но Салаватов — единственная положительная величина в окружавшем меня мире. Стоит ему отойти, и все летит кувырком.

От Тимура пахнет мятой, сигаретами и еще хорошей туалетной водой. В этот запах хочется окунуться головой, а еще лучше — спрятаться, словно в облако.

— Ника, — Тимур старательно отводит взгляд, так врачи разговаривают со смертельно больными, я напряглась. — Ника, завтра мы пойдем к врачу.

— Какому?

Нужды спрашивать не было, я уже догадалась, какого врача он имеет в виду, и догадка подтвердилась.

— Психологу.

— Уж лучше сразу к психиатру! Ты же говорил… Ты же сказал, что я не сумасшедшая! Что мне не кажется, что…

— Тише. — На затылок опустилась горячая ладонь. — Я тебе верю, это, во-первых.

— А во-вторых?

— Во-вторых, ты когда-нибудь мечтала стать актрисой? — Его лицо сияло таким хулиганским задором, что я, не удержавшись, рассмеялась.

— Тебе придется сыграть легкое помешательство.

Следующие пятнадцать минут Тимур излагал мне свою теорию относительно хитроумных планов неизвестного лица, которому отчего-то очень хочется сделать из меня сумасшедшую. В домыслах Салаватова присутствовала логика, но от этого становилось лишь страшнее.

— Одного не могу понять, как он узнает, к какому врачу ты пойдешь.

— Проще простого. К своему.

Тимур удивился.

— У тебя что, есть свой психоаналитик, как в Америке?

— Как в России. Понимаешь, ну… в общем… я на учете стою. Точнее, уже не стою, но числюсь. Я раньше стояла, а карточка с историей болезни, она ведь сохраняется, поэтому…

— Я понял. — Тимур притянул меня к себе и усадил на колени, словно маленькую девочку. — Рассказывай.

Да, собственно говоря, рассказывать не о чем. Следствие, суд, истерика — больница. Снова истерика от столкновения с реальной жизнью и осознания собственной неприспособленности к этой самой жизни, и снова больница. После больницы — несколько месяцев спокойной жизни, я уже почти привыкла, почти приспособилась, почти…

В общем, не понятно, откуда взялась депрессия, вслед за которой пришло яркое осознание того, что, по сути, моя жизнь бессмысленна. А дальше просто — пачка таблеток и стакан воды, до сих пор помню их отвратительную горечь с легким привкусом перебродившего варенья. Очнулась я в больнице. Снова в больнице. И на этот раз загремела надолго. Спасла меня открытая дверь и соседка, у которой некстати закончилась соль.

Банально. С той поры я дверь не закрываю и держу в доме запас соли.

— Бедная моя. — Салаватов нежно перебирал пальцами пряди волос, от этой нечаянной ласки — зуб даю, он даже не осознает, — мне хотелось мурлыкать.

— Но я все равно не сумасшедшая.

И никогда не была сумасшедшей, просто… Просто мне было очень-очень плохо, до того плохо, что я не сумела справиться с болью, вот она и вырвалась наружу. А теперь все нормально. Все окей, как говорят американцы.

— Кто еще в курсе? — Поинтересовался Салаватов.

Без понятия. У меня нет друзей и до недавнего времени, я полагала, что врагов тоже нет. А выходит, что есть.

Запутано.

— Выясним. — Пообещал Тимур. — Обязательно выясним, ты, главное, ничего не бойся. И еще, сегодня она должна позвонить, тебе придется ответить.

— Не позвонит. — Не слишком уверенно заявила я.

— Позвонит. Обязательно позвонит. Она должна узнать, как ты чувствуешь себя теперь.

— Дерьмово! — Совершенно искренне ответила я.

— Так ей и скажи. — Тимур по-дружески поцеловал меня в макушку. — Ты, главное, не бойся. Пойдем, поедим чего-нибудь.

Она и в самом деле позвонила, хотя я изо всех сил надеялась, что Салаватов ошибся. Не ошибся. Звонок раздался ровно в двенадцать.

— Не бойся. — Сказал Тимур, его присутствие успокаивало.

— Ника?

— Здравствуй, Лара. — Как ни странно, но былого ужаса я не ощущала, скорее, легкую печаль. Нельзя постоянно бояться.

— Здравствуй, сестричка. Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, хорошо.

— Рада за тебя. — В голосе появились язвительные нотки. — Я бы очень расстроилась, если бы ты чувствовала себя плохо. Он здесь?

— Здесь.

— Передай, что своим вмешательством он подписала себе приговор.

Неожиданно я разозлилась. Да какое право имеет она пугать меня или Тимура? Какое право имеет решать, как мне жить?

— Ника, милая моя Ника, ты все прекрасно понимаешь. У тебя своя судьба, у него своя. Вам нужно расстаться…

— Недавно ты говорила другое.

— Он оказался недостоин тех жертв, на которые ты идешь. Я полагала, что он поможет тебе стать на истинный путь, а, вместо этого, он разрушает твою жизнь.

— Он спас мою жизнь.

— Жизнь! — Фыркнула Лара. — Ты только и способна думать о поганом существовании тела, о том, как бы побольше сожрать, выпить, нахапать дурацких шмоток и безделушек… Ты всегда отличалась удивительным отсутствием вкуса. А еще упрямством. Я так старалась, я так хотела, чтобы ты, наконец, поняла, прозрела, а ты… Ты слепа! Ты идиотка! Ты…

— Если ты хочешь что-то сказать, то говори, а этот бред я слушать не намерена!

— О, да, — язвительно заметила Лара, — куда тебе слушать бедную мертвую сестру, когда рядом есть живой и умный любовник. Скажи, ты уже спала с ним?

Я почувствовала, как начинают гореть уши.

— У него сохранилась привычка хлопать по заднице? И сопит он противно, правда? Мужики — это скоты. Тупые, озабоченные животные, которых интересует лишь одно: как бы извернуться и трахнуть наибольшее количество самок в округе. А ты млеешь и слюной захлебываешься. Не стыдно ли, Ника? Совесть не мучит?

— А должна?

— Должна. — Лара никогда и ни в чем не сомневалась. — Конечно, должна. Похоть не делает тебе чести, сестричка. Ты все еще любишь его? Все еще хочешь занять мое место? Ничего, не долго осталось, потерпи, скоро ты в полной мере поймешь, что значит быть мною…

— Замолчи!

— Ты умрешь, Ника. Умрешь. Умрешь, умрешь, умрешь… — Ее голос, ее смех, похожий звон ручья, больно бил по ушам, и я отшвырнула трубку. Не хочу, не буду это слышать. Тимур повесил трубку на место и, подумав, выдернул шнур из розетки.

— Она больше не будет звонить сюда. — Пояснил Салаватов, — и замки я завтра сменю.

— А врач как же?

— Как-нибудь. Все будет хорошо.

И я поверила. Все будет хорошо.

Год 1905. Продолжение

Второй визит Аполлон Бенедиктович нанес Федору, уж больно любопытно было взглянуть на бумагу, где написано, сколько добра князь в лесу упрятал. Федор, если и удивился прихоти начальства — следователь заместо вчерашнего убийства кладом интересуется — то виду не показал. Полез в сейф — железный ящик старой конструкции, любой мало-мальски опытный вор такой в три минуты вскроет — и извлек на свет божий свою реликвию.

Сей хваленый документ, который якобы являлся несомненным доказательством существования клада, представлял собою полуистлевший лист бумаги. На такой и дышать-то боязно, не то, что в руки брать.

— Я, ваше благородие, — завел старую песню Федор, все никак не желавший уразуметь, что до генеральского чина Палевичу еще далеко, — года два тому на него наткнулся. Случайно вышло. Церковь наша горела, да так сильно горела, что вся и сгорела дотла, ничегошеньки не осталось, одни головешки. Но икону я вынес, за что и награду имею.

— Молодец.

— Так вот, принес икону домой — где ж ее еще оставишь, когда сгорело все, а она возьми и развались надвое. Я сперва испужался, думал, что испортил чего ненароком, ан нет, оказалось, что там две досочки вместе склеены, а помеж ними и бумага лежала. И такое меня, понимаете, любопытство взяло, что ни есть, ни спать не мог. А прочитать-то никак! Да вы сами гляньте. — Федор настойчиво совал документ в руки, и Аполлон Бенедиктович не без душевного трепета взял ветхую бумагу. Против ожидания, лист пылью не рассыпался, наощупь бумага была жесткая, словно накрахмаленный воротник, а текст… Чернила почти выцвели, но дело было даже не в них, а в языке, которого Палевич не знал.

— Обратился я, значится, к пану Охимчику. Он, как-никак, человек образованный, и латынь ведает, и по-немецки, как по-русски говорит, и по-англицки кумекает. Сам хвастался. Вот я ему эту бумажку и показал.

— И что?

— Ничего. — Федор задумчиво поскреб затылок. — Просидел он над бумагою два дня, а потом извинился, дескать, не знает, на каком языке тут писано. Только соврал ведь, небось, самому золото князево отыскать захотелось, прочел он эту бумагу, а мне сказал неправду, чтоб не мешал, значит, искать. Только я тоже не дурак, в город съездил с документом-то. И, верите, вот свезло же, словно сам Господь поспособствовал, встретил ученого человека, грамотного и честного, он мне сию бумаженщию на русский и переклал. Спасибо Янушу за совет.

— Янушу? Это кузнецу пропавшему?

— Ему. — Федор, вытащив из кармана кисет с табаком, принялся скручивать папироску. — Я ж ему про бумагу-то рассказал, и про пана Охимчика с его хитриками, ну, перебрал, грешным делом, с кем не бывает, а Януш со мною пил. Вот он, значит, и присоветовал брата своего, который в городе учителем работает. Я съездил и не зазря. И Янушу спасибо сказал.

— Он же пропал?

— Так это он в прошлом году пропал, а бумагу мы еще раньше перевели. Алесь, верно, Янушу рассказал, про что там писано, вот кузнец и заболел кладом-то. Все мечтал, как найдет да заживет паном. Совсем работу забросил, целыми днями в лесу пропадал, а потом и вовсе исчез.

— Погоди. — Аполлон Бенедиктович ощутил, как знакомо екнуло сердце, подсказывая: вот оно, начало истории, не в лесу, не в доме Камушевских прячется, а в бумаге, в чернилах выцветших да словах на незнакомом языке.

— Погоди, значит, ты нашел эту бумагу после пожара в церкви. Она была спрятана внутри иконы и нашел ты ее случайно. И это совсем не лист из церковной книги?

— Ну… Насчет листа не скажу, не учен определять, из книги он аль еще откуда-то, но остальное правда честная, в иконе спрятан был.

Аполлон Бенедиктович только рукой махнул, охотничий азарт гнал вперед, с деталями можно будет и позже разобраться. Тем более, Палевич и сам уже видел, что лист не вырван из книги, а скорее представляет собой письмо, которое забыли отправить. Хотелось бы знать, кто вообще про книгу церковную слух пустил. Видать, для того, чтобы унять любопытство людское: дескать, был клад о чем известно давным-давно и ничего нового нету, а что список, так он тоже завсегда был и нечего удивляться. Вот люди и не удивлялись. Хитро.

— Тебе стало интересно, что это за бумага, и ты обратился за помощью к Юзефу Охимчику, поскольку тот слыл человеком образованным. Однако, просидев два дня над бумагою, пан Охимчик заявил, будто бы языка не знает.

— И купить еще пытался. — Добавил Федор, подпаливая самокрутку. — Десять рублей серебром предлагал, однако я отказался, не я в иконе прятал, не мне владеть, не мне торговать.

— Купить, значит… — Палевич старался не обращать внимания на едкий дым. Местный табак оказался на редкость крепким, от дыма першило в горле и хотелось чихать, а уж теоретические построения разлетелись, точно комары от кучи дымящейся листвы.

— Купить пытался, — повторил Аполлон Бенедиктович, усилием воли сгребая мысли в кучу. — Ты не продал, более того, поведение доктора показалось тебе подозрительным, и ты пожаловался на него Янушу. Тот посоветовал обратиться к брату, работающему в городе учителем.

— Складно говорите!

— Складно… Брат Януша бумагу перевел, видать, не так все сложно оказалось. Оказалось… Что там оказалось-то?

— А? — Федор встрепенулся.

— Перевод где?

— Счаз… Туточки где-то. — Федор, отложив самокрутку в глиняную чашку с оббитой ручкой, которая, по всей видимости, заменяла ему пепельницу, снова залез в сейф. Новая бумага радовала глаз своей целостностью и яркими синими чернилами. И почерком тоже, отметил Аполлон Бенедиктович спустя минуту. Почерк учительский, аккуратный, круглые буковки, цепляясь друг за друга хвостиками, складываются в круглые же слова.

«Брошь золотая в виде цветка, черными бриллиантами украшенная. Браслет с изумрудами. Кольца с камнями драгоценными — 17 штук. Цепочки золотые — 7. Серьги рубиновые…»

— Что это?

— Так, список, Аполлон Бенедиктович. Как есть список клада, что Богуслав на болотах схоронил. Эх, сыскать бы… — Глаза Федора мечтательно заблестели, и Аполлон Бенедиктович против воли поддался чужой мечте. Кабы и вправду найти потерянное князем золото, оно ж ничье, почитай, лежит себе в лесу безо всякое пользы, а ведь на эти деньги и дом купить можно хороший, и останется еще столько, что, положив в банк, можно будет на одни проценты царем жить. Тогда и посвататься к…

На этом месте Палевич разогнал сладкие мысли, слишком уж сказочно все, слишком ненадежно. Зато понятно, отчего кузнец с ума сошел.

— Там и подсказка имеется, где искать. — Добавил Федор. — В самом конце, ужо после списку.

И правда, длинный перечень заканчивался донельзя странной фразой: «тебе, мой ангел, дар прощальный, пускай земля родная вас хранит».

— И что бы это могло значить?

— Так ясно ж все, нужно могилу Вайдину сыскать, а в ней, значит, и клад лежать будет. Богуслав-то, говорят, после раскаивался сильно, что Вайду убил, вот и золото, которое для оборотня собрал, на ее могиле оставил.

По мнению Аполлона Бенедиктовича, сия теория не выдерживала ни малейшей критики, ежели Вайда умерла в лесу и там же похоронена, то откудова князю знать, на какой из полян ее могила находится? Да и не так все было, спасибо пану Охимчику — просвятил. Но Федор верил в красивую сказку и разрушать эту веру было неудобно, пускай, ежели ему так больше нравится.

Доминика

Визит к врачу остался в моей памяти клубком гадких запахов и грязных цветов. Серый, зеленый, белый. Хлорка, формалин и ядовито-сладкие духи медсестры, похожей на оголодавшую вампиршу. Врач выглядел настолько блеклым и уставшим, что я всерьез призадумалась — а, может, черноволосая девица с неестественно белой кожей и карминовыми губами, и вправду сосет из него кровь.

Слушал доктор меня вполуха, откровенно зевал и изредка делал в карточке непонятные простым смертным пометки. От этой его тоскливой обреченности становилось не по себе, а ну как черканет что-нибудь этакое, вроде направления в психушку? Но обошлось. Доктор посоветовал больше отдыхать и прописал таблетки с труднопроизносимым названием, прочесть которое мне не удалось, несмотря на все старания. Рецепт я вышвырнула в урну, Тимур лишь хмыкнул. Смешно ему? А мне страшно! Мне очень страшно!

Следующим пунктом программы были новые замки, к выбору которых Салаватов подошел со всем тщанием, он их разве что на зуб не пробовал. И слесаря вызвал из частной фирмы, чтобы установить сразу, а не ждать какой-то мифической очереди. Новые замки придали уверенности, я ощутила себя царевной, запертой в сказочной башне, под надежной защитой дракона. Правда мой дракон больше смахивает на бандита с большой дороги, но тут уж ничего не поделаешь.

— Я уеду.

— А я?

— А ты дома сиди и никуда… Слышишь, никуда не выходи, ясно?!

— Ясно. — Перспектива остаться в полном одиночестве не радовала, но перечить Салаватову я не решилась. Да и замки новые, только-только поставили, до меня не доберутся, если, конечно, я сама дверь не открою. А я не открою. Никому. Ни милиционеру, ни почтальону, ни сантехнику, ни соседке снизу, которую "случайно затопили" — эти фокусы в детективах проходили, не попадемся.

— И носу за порог чтобы не высовывала! — велел Тимур вместо "до свиданья".

— Клянусь.

Он уехал, и сразу стало тоскливо. Чем заняться? Уборкой, что ли? А, собственно говоря, почему бы и нет? Здесь давно пора прибраться, заодно и отвлекусь.

Отвлеклась. Запала хватило ровно на час, вернее, хватило бы и на больший срок, но я наткнулась на пакет, брошенный в коридоре. В пакете лежали Ларины тетради. Точно, Тимур велел взять их с собой, чтобы поглядеть в спокойной обстановке, я и сложила в пакет, который притащила сюда. Притащить, притащила, но вот забыли мы про него напрочь. Вот и ладно, пока Салаватова нет, я с тетрадями разберусь.

Разложилась на полу — места больше и не так жарко. Итак, судя по всему, это Ларины конспекты. Иван Грозный, Казань, реформы Петра Первого — это, надо полагать, история. Тетрадь я отложила в сторону. Дальше что? Снова история, но уже искусств. Анатомия. А это интересно зачем? Ладно, уже не столь важно. Кучка, куда я складывала просмотренные тетради, росла, а вторая уменьшалась. Я уже поняла бесполезность занятия, и продолжала исключительно из врожденного упрямства. Наверное, поэтому не сразу заметила, что эта тетрадь отличается от предыдущих. Почерк Ларин, буквы русские, а прочитать не могу. Но так же не бывает!

Предприняв несколько попыток, я убедилась, что очень даже бывает. Буквы складывались в совершенно бессмысленные слова. Я попыталась читать сзади наперед, и через слово, и через букву, и через две буквы. В общем, попыток было много, но все они закончились неудачей. Шифр? Шифр используют, когда хотят что-либо спрятать.

Но в любом шифре должна быть логика, кажется, это еще ключом называют. То есть, если я отыщу этот самый ключ, то прочту записи. А, если прочту записи, то пойму, кто так настойчиво сживает меня со свету. Следующие несколько часов ушли на поиск ключа, чего только я не делала: и заменяла буквы цифрами, а потом снова буквами, и складывала цифры между собой, и делила, и умножала, и подносила зеркало и даже нагревала страницу над камфоркой, чтобы проступили другие чернила. Как и следовало ожидать, другие чернила не проступили, а вот пальцы я обожгла.

Салаватов явился, когда я уже готова была рыдать от возмущения и обиды.

— Чем занимаешься? — Он выглядел усталым, но довольным. Пришлось объяснять. Странно, но зашифрованные записи Тимура не заинтересовали, выслушал, хмыкнул и велел расслабиться. Ничего не понимаю!

Мой дневничок.

С С. мы познакомились у Шныря. С. не наркоманка, она парня вытащить пыталась. Он — скотина, почти такая же скотина, как Алик. Я хотя бы никого за собой в болото не тяну, он же, вцепившись в С. обеими руками, тащит ее за собой. Урод ей сигаретку предложил, я отобрала, отхлестав скота по щекам. Смеялся. Смешно ему, видите ли, обкололся так, что перестал понимать, где земля, где небо, и ржет, точно ненормальный. А С. расплакалась. Понимаю, как ей тяжело.

Пригласила к себе в мастерскую. Никого не приглашала — ни Нику, ни Тимура, ни Алика (он сам приезжает, когда вздумается) — а С. пригласила.

В этот вечер я нашла свою потерянную душу.

Тимур

Оставлять Нику одну было страшно, с другой стороны, брать ее с собой — глупо. Не будет же она полдня сидеть в машине, а, если и будет, то в машине гораздо опаснее, чем в квартире. Оставалось уповать на новые замки, Никину благоразумность и то, что с делами он управится быстро. Так и вышло. Уже подъезжая к дому, Салаватов вспомнил про кассету: вчерашнее происшествие совершенно выбило его из колеи, хотел же посмотреть, а оно вон как получилось.

Пришлось заехать к Нике, благо, ключи у Тимура были. Нелепая квартира со времени последнего визита ничуть не изменилась, те же чересчур яркие, аляповатые обои, та же пятнистая экзотика на стене в рамке, добавилась лишь пыль и некая общая неустроенность, витавшая в воздухе.

Видеомагнитофон с довольным щелчком заглотил кассету, точно радовался, что кто-то о нем вспомнил. По широкому экрану телевизора пошла мелкая рябь. Шум. Чьи-то голоса. Ничего не понятно. Тимур попробовал было покрутить настройки, но стало лишь хуже, голоса пропали. Ну вот тебе и ценная кассета, чего в ней ценного — не понятно.

— А ты до конца прокрути. — Присоветовала Сущность, сладко позевывая.

— Сам знаю.

Запись общей протяженностью минут в пятнадцать обнаружилась ближе к концу кассеты. Черно-белая размытая картинка, словно вырезанная из старого фильма, и насильно перенесенная в современность. Мерлин Монро, потряхивая перламутровыми кудряшками, нервно расхаживала по съемочной площадке. Во всяком случае, Тимур решил, что перед ним ничто иное, как съемочная площадка — камера на треноге, зонтик, как в фотоателье, и лампа-солнце на длинной ножке. Вторая Мерлин, размахивая руками, точно ветряная мельница крыльями, что-то объясняла высокому черноволосому мужчине. Судя по выражению лица, девушка была возмущена до крайности. Кого-то она напоминала Тимуру…

Лара! Ну, конечно, Лара. Просто этот наряд, этот парик, этот грим настолько изменили ее, подгоняя под Мерлин, что Салаватов сразу и не узнал. Остановив кадр, он присмотрелся, и сомнений не осталось — вторая Марлен — это Лара. А первая, та, что стоит под лампой на ножке? На картинке две Мерлин походили друг на друга, как капли воды. Носик, глаза, волосы, щеки, фигура… Дело даже не в гриме, он не способен сделать двух девушек настолько похожими. Решив, что с удивительным сходством он разберется попозже, Тимур нажал на «пуск», видеомагнитофон снова щелкнул, и картинка на экране телевизора ожила.

Вот Марлен-Лара разворачивается, чтобы уйти, но мужчина хватает ее за руку, а в следующую секунду отвешивает Ларе затрещину. Потом еще одну, и еще. Черноволосый наносит удары аккуратно и расчетливо, стараясь не попадать по лицу, Лара мотает головой, белые кудри растрепались, залепили рот, а в глазах ужас. Наконец, мужчине надоедает.

В следующем кадре Лара сидит на полу, а незнакомец, вытирая руки платком, что-то ей втолковывает. Тонкие губы шевелятся, но до Тимура не долетает ни звука. Конец пленке, по экрану снова ползут черно-белые нити, по ушам ударил шум, но Салаватов продолжал сидеть, уставившись в экран.

Он убьет этого скота, осмелившегося поднять руку на Лару.

Найдет и убьет. Разорвет на куски, а куски утопит в сортире.

Тимур не знает ни имени, ни фамилии черноволосого, но непременно узнает, и тогда… Ярость уходила медленно, с каждым вдохом, с каждым ударом сердца, отползала, словно уставший за день трамвай в депо. Зато вернулась способность думать.

Черноволосый мистер Икс определенно имел власть над своенравной Ларой, иначе она не стала бы терпеть. Кто он? Тот самый Алик, о котором говорила наркоманка-Света? Скорее всего. Имя подходит, такое же склизкое и неприятное, как сам тип. Значит, Алик…

Та же Светланка утверждала, будто бы Лара принадлежала Алику, а это означает, что именно он подсадил ее на иглу, именно он заставлял ее сниматься в порнофильмах, именно он и убил.

А Ника? Зачем ему Ника? Чего он добивается? И кто играет роль Лары? Впрочем, тут-то как раз все ясно, стоит только вспомнить вторую Мерлин. Две Мерлин, две Лары, чего уж проще. И воспоминания из детства получает объяснение — две подруги по несчастью, сочувствие друг к другу, жалость к себе, рассказы о нелегкой судьбе, о близких людях. Пригодились, значит, откровения. Злость вспыхнула с новой силой.

Ничего, завтра Тимур дернет Шныря и узнает адрес этой «дублерши», а там и до Алика доберется.

Домой пора, там уже Ника, наверное, с ума сходит.

Но Ника, кажется, и не заметила его отсутствия. Сидя на полу, она увлеченно вычерчивала на бумаге какую-то схему: цифры, буквы, сложные расчеты и непонятные знаки. Больше через плечо рассмотреть не удалось, впрочем, Ника охотно разъяснила суть своих изысканий.

Выходит, Лара вела дневник, или, во всяком случае, нечто на него похожее — она была чересчур сумбурна, чересчур непостоянна для того, чтобы делать регулярные записи. Впрочем, какая теперь разница? Дело с расшифровкой представлялось весьма и весьма сомнительным, они с Никой не профессионалы, чтобы с ходу взломать код. Да и не факт, что записи представляют ценность. Нет, вариант со Шнырем казался Салаватову гораздо более реальным.

Завтра с самого утра он навестит старого друга.

Дверь в логово Шныря была закрыта. Тимур постучался, потом позвонил, потом снова постучался, а, когда терпение иссякло, забарабанил по старой обшивке кулаками. Бесполезно. Прячется он, что ли?

Выйдя на улицу, Салаватов попытался по окнам сообразить: дома Шнырь или сбежал, предвидя грядущие неприятности. Грязные стекла лениво отбрасывали худосочные солнечные зайчики, и Тимур жмурился, ругая себя за слабость. Следовало дожать гада, а не няньчиться с ним. Шнырь, подобно ящерице, оставляющей в зубах хищника хвост, пожертвовал кассетой, а Салаватову приходится теперь бродить под окнами, точно влюбленному кабальеро под балконом возлюбленной.

Бесполезный номер. Тимур настолько увлекся разглядыванием окон, что не заметил, как сзади подошли.

— Привет.

— Привет. — Обернувшись, он увидел бестелесное создание в рваных джинсах. С прошлой встречи Светланка стала еще более хрупкой и невесомой. Зато она, наверное, вкурсе, где искать Шныря.

— Умер. — Ответила Светланка.

— Как умер?

— Обыкновенно. Все умирают, и он умер. — В ее глазах не было печали, в ее глазах вообще ничего не было, тупое равнодушие и слабые отблески солнечных зайчиков, нежизнеспособных деток грязного стекла и яркого летнего солнца.

— Дозу не рассчитал. — Сочла нужным пояснить Светланка. — Кольнулся, а потом покурить решил. Горело тут.

— Незаметно.

— Незаметно. — Согласилась девушка. — А пожарные приезжали. И Скорая тоже. Я-то не видела, в кафе клиент подвернулся. Заплатил хорошо. — Светланка, усевшись на скамейку, болтала в воздухе ногами. Ее слова никак не вязались с неестественной хрупкостью. Эльф-проститутка столь же извращенный образ, как эльф-наркоман. — Вечером прихожу, чтобы затарится, а тут такое. Машины, люди, кричат чего-то… Представляешь?

Тимур представлял.

— Теперь у Куки брать приходится, а у него дороже. — Пожаловалась Светланка, наматывая на палец длинный белокурый локон. — И натурой не берет. Педик потому что.

— Хочешь заработать?

— Пошли. — Девочка-эльф, девочка-сказка живо вскочила. — Увидишь, я хорошо работаю, тебе понравится. А за сотню баков и с другом можно.

— Я не совсем то имел в виду.

— А что? — Она огорченно захлопала ресницами. Господи, куда же мир катится, если такие вот ангелы идут на панель, чтобы заработать на дозу. Тимур поспешно достал бумажник.

— Вот тебе сотня, держи. А, если скажешь, кто вместе с Ларой работал, получишь столько же.

Купюру она взяла и, сложив вчетверо, засунула за узенький поясок джинсов.

— Я же говорила, Алик с ней работал. Алик.

— Худой, волос черные?

— И усики. — Мечтательно произнесла Света. — Я просто тащилась от его усиков!

— А из девушек? Мне нужна одна, которая была похожа на Лару, такой же рост, черты лица?

— Вика? Викуша-Груша. У нее фамилия смешная — Грушкина, ее все Грушей называли. Да, они с Ларкой были здорово похожи. Иногда под сестер-близняшек работали, это дороже стоит. — Уточнять, в какой из сфер сестры-близнецы зарабатывают больше, Тимур не стал, понятно же, что не в школе и не на заводе.

— Расскажи про нее.

— В кафе. — Деловито заявила Света. — Мне в прошлый раз понравилось.

И в этот раз Светланка ела с не меньшим аппетитом. Салаватов терпеливо ждал, обнимая руками стакан с холодным соком.

— Думаешь, я всегда такой была? — Девочка вгрызалась в отбивную, словно оголодавший за зиму волк в кусок свежего мяса. — Думаешь, не вижу, что со мною происходит? Все понимаю, все вижу, а сил остановиться нет. Это как с горки на санках, летишь вниз, страшно, что разобьешься, и в то же время хочется, чтобы спуск продолжался бесконечно.

Честно говоря, Салаватов был удивлен. Впрочем, что он знает о Свете, кроме имени? Ничего.

— Я студенткой была, хоть и не МГИМО, но вуз солидный, а там — первая любовь, первая свобода, вот у меня крышу-то и сорвало. Не заметила, что любимый мой со странностями. Родители, конечно, пытались глаза открыть, да где там. Мне ведь хорошо, весело, а учеба, друзья, предки — все по барабану. Когда слегка очухалась, дергаться было поздно, сидела я на таблетках и крепко. Потом укол. Одного хватило. Лара мне помочь пыталась, уговаривала пойти лечиться, обещала денег достать, а я боялась. Думала: вылечусь и что тогда? Тут хотя бы понятно, укололась — и в раю, вылетела из рая — ищи денег на укол. Не жизнь, а сказка. Кстати, с Викой я их свела, именно потому, что похожи. Забавно показалось поглядеть на них вместе, Алик же, как узнал, прибрал Вику к себе, Лариной дублершей, значит.

— Они дружили?

— Кто? Вика с Ларой?

— Да.

— Вообще не разлей вода были, постоянно вдвоем. Лара не слишком общительная была, она даже со мной на расстоянии держалась, а вот с Викой разве что под ручку не ходили, про них вообще думали, что лесби. Вика после Лариной смерти совсем черная ходила, потом пропала куда-то.

— Адрес знаешь?

— В моем доме, третий подъезд, пятый этаж, квартира по центру. — Доев отбивную, Светланка принялась за картофель фри, пальчиками брала каждую картофелину, обмакивала ее в красную лужицу кетчупа и после этого отправляла в рот.

— Улица и дом. — Попросил Тимур. — Назови, пожалуйста.

— Пожалуйста. — Она продиктовала адрес и на всякий случай повторила, — подъезд третий и этаж пятый. Не перепутай.

Год 1905. Продолжение

В поместье Камушевских Аполлон Бенедиктович вернулся затемно. Смеркалось, несмотря на весну, рано, и вечера были холодные, промозглые и оттого неприятные. Федор, доставивший начальство почитай к самому порогу, спешно отбыл, сославшись на поздний час и многие дела, которые еще предстояло сделать.

— Вы вернулись? — Дверь открыла сама пани Наталья. — Вы и в самом деле вернулись?

Палевичу стало стыдно за эту ее радость и удивление, за то, что она вообще встречает его на пороге, словно супруга.

— А… Все ушли, представляете? — Ее звонкий голос нарушал торжественную тишину дома, и Наталья, смущенная собственной несдержанностью, заливалась румянцем. — Попросили расчета и ушли.

— Вы целый день одна?

— Да. — Ответила она. — Вы ведь не уйдете, не бросите меня, как остальные? — И, не дожидаясь ответа, девушка потянула Палевича за собой.

— Я стол накрыла к ужину. Раньше все собирались, а теперь я одна, села и кусок в горло не лезет, когда никого нет. Олег умер, Николя… Вы уже узнали, кто убил Магду? Как Николя себя чувствует? Он ничего не сказал? Ему нужно передать одежду, и…

— Погодите. — Взмолился Аполлон Бенедиктович. Наталья послушно замолчала, она выглядела такой несчастной, такой беззащитной и одинокой, что сердце разрывалось от боли. Бедная, несчастная девочка, брошенная всеми в такой тяжелый для нее момент. Здесь, в огромной обеденной зале, где еще вчера собиралась компания, пусть и не слишком веселая, но компания, и невыносимо чадящие свечи кое-как разгоняли темноту, сегодня пусто и глухо. Тяжелый тройной подсвечник в тонкой девичьей руке выглядит смешно, а два прибора на длинном, словно дорога в Петербург, столе — глупо. Они лишь подчеркивают трагизм ситуации.

— Пожалуйста. — Попросила она тихо. — Умоляю…

— Николай, — Аполлон Бенедиктович откашлялся, — Николай чувствует себя нормально, трезв и зол. — Чистая правда, сегодня днем Палевич навестил арестованного и даже принял решение отправить Камушевского в Берков, в Погорье нет никаких условий для содержания узника, а, отпусти такого — сбежит моментом.

— Требует отпустить, клянется, что не убивал Магдалену.

— И все?

— Все. Он не помнит, что произошло, он не помнит даже, как пытался скандалить после обеда. У него в голове все перепуталось.

— Но это ведь не он, да?

— Не знаю. — Аполлон Бенедиктович не мог лгать, глядя ей в глаза, а говорить правду не хватало сил. Скорее всего, убил именно Николай. Приревновал или просто вспылил без причины и выместил ярость на бедной девушке.

— Давайте ужинать. — Предложила Наталья.

Странный это был ужин. Большая комната, длинный стол, застеленный неправдоподобно белой скатертью, тяжелый подсвечник, оплывающие свечи, три дрожащих огонька и два несчастных человека. Еда казалась невкусной, вино кислым, а разговоры неуместными.

— Сегодня Юзеф приезжал. — Сказала пани Наталия, при упоминании имени пана Охимчика, рука ее дрогнула, бокал опрокинулся, и по белому полотну растеклось маленькое винное море. — Предложение сделал…

Новость интересная, однако, не удивительная. Пан Охимчик хорошо выбрал момент, Наталья растеряна, ей требуется мужская поддержка… хоть какая-нибудь поддержка, когда вокруг творятся страшные дела. И, надо думать, Юзеф Охимчик такую поддержку обещал. Аполлону Бенедиктовичу стало противно, точно он стал невольным свидетелем крайне неприличной сцены.

— Я… Я сказала, что подумаю. Мне страшно. Он убьет меня, если не соглашусь. Он — оборотень!

— Оборотня не существует! — Не выдержал Палевич. — Наталия… Вы позволите называть вас Наталией?

Она кивнула.

— Оборотня не существует, и никогда не существовало, понимаете? Оборотень — это сказка, и пан Охимчик знает об этом. Он пытается вынудить вас…

— Спасибо. — Пани Наталия поднялась, давая понять, что ужин окончен. — Но мне нужны не советы, мне поддержка нужна!

Ночь получилась холодной и бессонной. У Аполлона Бенедиктовича из головы не шла несчастная девушка, убитая первой. И таинственный клад, и понятное, но неприятное, желание доктора женится на Наталье Камушевской, и неприязнь последней к погибшей Магдалене, и клятвенные заверения Николая, что он не виноват…

Слишком много всего, слишком сложно. Палевич, расчертив тетрадный лист на равные площадки, принялся записывать события по мере их происшествия. От недостатка света скоро заболели глаза, но на подобные пустяки Аполлон Бенедиктович не привык обращать внимания.

Все началось с клада. Именно тогда, два года назад, после пожара свет увидела некая старинная бумага с непонятными письменами. Федор, мучимый любопытством, показал бумагу Охимчику, но тот прочесть текст не сумел.

Соврал или нет? Скорее всего, соврал, если язык был незнаком, то зачем корпеть над переводом два дня? Слово «клад» после недолгого раздумья Палевич соединил со словом «доктор».

Далее Федор говорит о бумаге местному кузнецу и через него находит-таки переводчика. Аполлон Бенедиктович провел еще одну линию, теперь с кладом были связаны Януш, Федор и этот неизвестный брат Януша. Возле последних двух Палевич поставил вопросы, с одной стороны глупо подозревать жандарма, с другой — в жизни всякое бывает, посему, точность пойдет лишь на пользу делу.

Теперь Камушевские: Олег, Николай и Наталья. Между Натальей и Охимчиком пролегла жирная черная линия, словно цепь, навеки связывающая эти имена вместе. Линия же между доктором и Олегом была тонкой, поскольку Аполлон Бенедиктович не был до конца уверен, что эта связь имеет отношение к делу. Дальше Магда. Магда и Николай? Безответная любовь? Магда и Олег? Имеет ли отношение ее смерть к смерти князя? Магда и Наталья. Магда и Элиза.

Линий стало много, так много, что в робком свете толстой восковой свечи они сливались в одно большое чернильное пятно. Если приглядеться, то пятно расползалось в паучью сеть, а она в свою очередь обрастала все новыми и новыми деталями. Таинственный зверь у дверей. Претензии пана Охимчика и убежденность Натальи в том, что Юзеф и является оборотнем. Определенно, решение обыскать лес было правильным. Правда Аполлон Бенедиктович подозревал, что завтра в лесу будет неуютно — дождь вон как за окном шумит, того и гляди, разлившееся озеро смоет дом вместе с островом — но отменять приказ он не станет. Времени мало, с каждым днем шансов найти убийцу становится все меньше и меньше.

Где-то в коридоре хлопнула дверь. Пани Наталия? Господи, а если вчерашний зверь бродит? В конце концов, если в дом проник убийца? Палевич, схватив револьвер, вышел из комнаты.

— Пани Наталья? — В коридоре было темно и тихо.

— Пани Наталья, это вы?

Из темноты донесся смешок.

— Пани Наталья, вам плохо?

Тьма колыхалась чернильным пятном, на секунду Аполлону Бенедиктовичу показалось, что это нарисованная им же сеть сошла с листа и заполонила все пространство.

— Пани Наталья. — Он повторял уже лишь для того, чтобы слышать свой голос. Чтобы прогнать детский страх, который выполз так некстати. Маленький мальчик очень боялся темноты и голосов, что живут в ней.

Она вынырнула перед самым лицом. Рыжие волосы, белая-белая кожа и зеленые глаза, в которых застыл смех.

— Пани…

— Т-ссс. — Незнакомка приложила тонкий пальчик к губам. А Палевич ущипнул себя, чтобы проснуться. Но видение не исчезло, наоборот, оно стало четче, реальнее, живее… Личико фарфоровой пастушки, светлое платье, кажется, золотое, но в темноте цвет виден плохо, поэтому платье кажется просто светлым, и белый волк.

Волк. Зверь. Настоящий. Желтые глаза смотрели с печалью и насмешкой, точно животное и впрямь понимало неуместность собственного существования. Волк оскалился и тихонько зарычал, совсем как вчера, только вчера Палевич со зверем находились по разные стороны двери, а сегодня… Аполлон Бенедиктович поднял револьвер, видение это или нет, но тварь выглядит ужасающе реальной, и Палевич решил, что если волк нападет, стрелять просто на всякий случай.

— Не надо. — Рыжеволосая панночка без тени страха положила руку на вздыбленный загривок. И, странное дело, волк успокоился. — Он этого не любит.

— Кто вы?

— Я?

— Вы.

— Не знаю.

— Как вы сюда попали?

— Не помню. Разве это важно?

— Я должен…

— Тише, тише, тише! — Перебила незнакомка. — Идемте!

И Аполлон Бенедиктович подчинился, хотя больше всего это походило на сумасшествие. Рыжеволосая девушка в старинном наряде и белый волк с желтыми глазами. Зрелище столь невероятное, что даже он, человек в высшей степени благоразумный, готов поверить в существование призраков.

— Знаете, — она вдруг остановилась. — А я — ангел!

— Неужели?

— Да, я — ангел, настоящий ангел. Я только забыла, как меня зовут.

— Вы здесь живете?

— Да. — Она закружилась на месте. — Здесь. И еще там. И во многих других местах. Я только на небо попасть не могу, хотя очень хочется. Вы бывали на небе?

— Нет. — Аполлон Бенедиктович прикидывал, как бы половчее прикоснутся к ней, ему нужно было убедиться, что девушка — существо из плоти и крови, а не призрак. Но волк, словно догадываясь о недобрых намерениях, не спускал с Палевича угрюмого взгляда желтых глаз и улыбался так… пастью. Настоящие волки не умеют улыбаться.

— Людям нельзя на небо. Закройте глаза.

— Зачем?

— Я судьбу предскажу.

— А если я не хочу знать свою судьбу? — Палевич кожей чувствовал, что за ее просьбой скрывается какая-то уловка. Девушка, тряхнув рыжей гривой — словно огонь на свободу выпустили — засмеялась.

— Каждый хочет знать судьбу, просто не каждый осмеливается спросить. Ты — трус?

— Нет.

— Тогда почему прячешься? Закрой глаза. Закрой, закрой! — Настаивала она. — Или я обижусь.

— Хорошо. — Аполлон Бенедиктович сдался, в конце концов, вряд ли она причинит ему вред. Лба коснулась что-то теплое. Рука? Значит, она все-таки человек? Волк предупреждающе зарычал, и рука исчезла.

— Ты храбрый, когда нужно идти вперед, а вот отступить боишься, и страх твой обернется кровью. — Ее голос звучал глухо. — Ты мог уехать, но не уехал, поэтому кто-то умер. И еще умрет. По твоей вине прольется много крови. И чужая судьба изменится. Плохо, когда судьба меняется, очень-очень плохо.

Она упрекает? За что? Следовало бросить все и уехать, так что ли? Ведь князю уже не помочь. То есть, после его отъезда все бы успокоилось?

— Мне уехать?

— Сам решай. Ты будешь любить и ненавидеть. Человек один. Вы будете вместе, но ты до конца жизни станешь корить себя за это. Странно… Я никогда раньше не видела ничего подобного. Не открывайте глаза и тогда вы сможете все сами увидеть.

— Нет. — Палевич в предсказания верил не больше, чем в призраков. — Я не стану…

В ответ раздался тихий смех, правильно, она добилась того, чего хотела. Исчезла, растворившись в темноте. Улизнула, задув свечу, и теперь Аполлон Бенедиктович при всем желании не смог бы найти след рыжеволосой ведьмы.

И волка с собою забрала. Палевич, выругавшись, засунул револьвер за пояс, в полной темноте найти дорогу к своей комнате представлялось делом непростым. Ну, ничего, он справится, и еще: уезжать Аполлон Бенедиктович не собирался. Во всяком случае, до тех пор, пока не распутает этот клубок загадок до конца.

А девушка с волком была удивительно, просто невообразимо, похожа на Вайду. Может, и в самом деле без призраков не обошлось? Но рука-то теплая, возразил Палевич сам себе. С этой мыслью и заснул.

Тимур

В сущности, Светин дом ничем не отличался от дома Шныря — та же унылая серая коробка из железобетона, та же заплеванная лестница, те же окурки и шелуха углам, словно Салаватов никуда и не выезжал. Даже кафе рядом с домом почти такое же — с маленьким залом, хмурой, усталой официанткой и небольшим телевизором в углу. В кафе Тимур заглянул по двум причинам: во-первых, следовало обдумать, как и о чем говорить с Викой, во-вторых, банально хотелось жрать.

Интересно, чем Доминика занимается? Если все пойдет так, как планирует Салаватов, то уже сегодня она сможет вернуться домой. От этой мысли пропал аппетит. Ведь и вправду вернется, зачем ей Тимур, бывший любовник старшей сестры, бывший зэк, а в настоящее время просто темная личность без работы и перспектив? Ждать, когда появится работа и эти самые перспективы, Ника не станет, выскочит за какого-нибудь хлыща, который большую часть жизни проводит в офисе, красиво улыбается ровными зубами из качественного фарфора, и красиво рассуждает о светлом будущим. Хлыщ станет делать карьеру и изменять, прикрываясь "служебными командировками". Ника скоро догадается — она же не дура, в самом-то деле — но будет терпеть, стирать рубашки и готовить для своего муженька диетические завтраки с низким содержанием холестерина…

— От такой картины повесится можно. — Проворчала Сущность. — Самому не противно?

— Противно.

Третий подъезд, пятый этаж. Дверь обита черным дермантином, а ручка выполнена в виде львиной головы. Забавно. Салаватов некоторое время рассматривал дверь, гадая, удастся ли отыскать разгадку «призрака» или же он попадет в очередной тупик.

— Да звони уже. — Не выдержала Сущность. — Жми на кнопку.

Тимур нажал. Звонок отозвался развеселой птичьей трелью, на которую, однако, никто не среагировал. Звонить пришлось минут пять, в конце концов, замок тихо щелкнул, и дверь приоткрылась, словно бы сама собой. Тимур нерешительно сжал золоченую львиную морду.

— Да заходи ты! — Велел зычный голос. — Разуйся только!

Салаватов разулся. В узком темном коридорчике нашлась пара тапочек, что само по себе радовало. Хозяйка же на глаза показываться не спешила.

— Чего стал, проходи давай. — Обладательнице зычного голоса по прикидкам Тимура было около двадцати — двадцати двух, значит, это не Вика.

— Чё, нравлюсь? — Поинтересовалась девица.

— Мне бы Викторию Грушанкину.

— Грушкину.

— Пусть Грушкину. Могу я с ней поговорить?

— Эт навряд ли, она теперь не скоро разговаривать смогет. Да ты заходи в залу, чего на колидоре балакать?

Зала оказалась довольно большой и хорошо обставленной комнатой. Тимур с некоторой опаской уселся на светло-бежевое кресло, пощупал обивку — так и есть, кожа, подобный комплект немалых денег стоит, откуда они у наркоманки? Хотя с чего он взял, что Викуша была наркоманкой? Лара, та кололась, а Вику он не видел, посему…

— Чего тебе от сеструхи надобно? — Поинтересовалась хозяйка квартиры, плюхаясь в соседнее кресло. При этом подол юбчонки задрался, обнажая пышное белое бедро, Салаватов отвернулся, чтобы не смутить даму. Впрочем, как оказалось, эту даму было сложно смутить. В свои неполные двадцать три Оксана — так звали девушку — отличалась весьма прагматичным отношением к жизни.

— Вика — ваша сестра?

— Ото ж, оттого и мучаюсь. А я тебя знаю, ты тот мужик, который ее подружку пристукнул. А я — Оксана, можно просто Ксюха.

— Тимур.

— Красивое имя. — Ксюха, закинув ногу на ногу, рассматривала гостя с таким интересом, с котором столетия назад европейцы рассматривали первых негров. — Мне нравятся красивые имена, вот Вике повезло, у нее имя классное, не то, что у меня.

— Оксана — очень красивое имя.

— Ага, просто обалдеть, до чего красивое. Выпить хошь?

— Спасибо, но я за рулем.

— Правильный, значит. — Отметила Оксана с непонятной печалью в голосе. — А подружку сеструхину почто зарезал?

— Были причины. — За многие годы Салаватову настолько надоело доказывать собственную невиновность, что в данном случае он предпочел туманную отговорку долгим нудным, а, самое главное, бесполезным, объяснениям.

— Рога наставила. — Понимающе кивнула Оксана. — А от Вики ты чего хочешь?

— Поговорить.

— Алика найти хочешь?

— Ты знаешь про Алика?

— Я все знаю. — Хмыкнула Оксана. — Это раньше Вика хоронилась, а потом, когда крыша поехала — болтала без умолку. Хотя я и раньше в курсах была. Да и как тут не будешь, когда, стоит во двор выйти, как бабки, что на лавке вечно сидят, в спину шипеть начинают. «Сестра-шалава, и эта такая же». И жалеют для виду. Да видала я их с их жалостью! Что они вообще знали! Да мы жили круто, у меня первой в классе мобильник появился! И шмотки всегда такие были, что пацаны падали, а девчонки зеленели от зависти. Чего захочу — Викуша покупает. Она умная была, на панель не ходила, по телефону работала и только с хорошо знакомыми клиентами, те и платили хорошо и подарки всякие носили Вике ну и мне, значит. Так что посылала я этих бабок и посылать буду, тоже мне моралистки выискалися.

— Расскажи про Алика.

— А что мне за это будет? — Ксения хитро прищурилась, совсем, как кошка, заметившая горшок со сметаной и теперь прикидывающая как до него добраться.

— Сто баксов.

— Двести.

— Идет. — Салаватов готов был и тысячей пожертвовать, лишь бы добраться до черноволосого ублюдка, осмелившегося поднять руку на Лару.

— Половина вперед!

Купюру Оксана сцапала с ловкостью опытного мздоимца, ей бы в цирке фокусы показывать — карьеру сделала бы. Однако, в цирк Ксению не тянуло. Ее вообще никуда никогда не тянуло, она привыкла жить, не задумываясь о дне грядущем. Да и зачем, если есть старшая сестра, которая заработает денег и на шмотки, и на косметику, и на взятки учителям, чтобы помягче отнеслись к «сироте».

— А чё, мы и были сиротами, папаша сбег, мамаша бухала без продыху, со мной только Вика и возилась. Как вспомню про тот дурдом — страшно становится. — Оксаночка помахала перед лицом ладошкой, демонстрируя собственную слабость и незащищенность. — Когда Вика мамашу в дурку отправила, стало чуть полегче. А потом и деньги появились, ну, про деньги я уже говорила, Викуша — молодец, нашла, как красотой своей воспользоваться. А Алик и Ларка твоя — скоты. Лара мою сеструху на иглу посадила, а Алик этим пользовался. Чё, думаешь, вру? Это Ларка Вике первый укол сделала, она и мне предлагала, да только я — не дура, сообразила, чем эта бодяга закончиться может. Вика Ларке в рот смотрела и молиться на нее готова была. Ах, художница, ах, гений, ах, красавица… Сука она, обыкновенная жадная, похотливая сука.

— Не говори так.

— А как? Сам, небось, не за красивые глаза и слова добрые Ларку порешил, раскопал, чем они занимаются.

— Может, я с самого начала знал?

— Угу, как же. — Оксана вышла и вернулась с тяжелой керамической пепельницей в руке. Курила она дорогие дамские сигареты, тонкие, длинные и совершенно несерьезные на вид.

— Будешь?

— У меня свои. — К этим дамским палочкам прикасаться боязно.

— Не знал ты ни хрена. — Сизое облачко дыма Оксана выпустила из ноздрей и довольно заржала, видя удивление гостя. — Ни хрена не знал. Лара часто хвасталась, какого мужика отхватила, дескать, богатый и тупой, пряниками кормит, не догадываясь, что пора за кнут хвататься. Вика ревновала…

— Вот как? — Тимур уже ничему не удивлялся. Выходит, тупой он, если думал, что женщину любить нужно, беречь, защищать. И продолжает думать, а, оказывается, нужно кричать, требовать, запирать на замок или что там раньше рыцари-деспоты творили?

— Угу. Любовь у нее была…

— Она что… эта…

— Ага. Эта. В смысле, лесбиянка. Не, вообще Викуша нормальная, но как Лару встретила, так будто умом тронулась, крышу снесло начисто.

— А Лара?

— Не знаю. — Оксана пожала пухлыме плечами. — Я ж свечу не держала, знаю подружками стали ни шагу друг без друга. Даже когда Лара «в жизнь» уходила…

— Куда?

— В жизнь. Ну, она так выражалась, что, по типу, там у нее нормальная жизнь, где она художница, красавица, дама и все такое прочее, а тут, значит, не жизнь, а подполье. Так вот, она даже оттудова Вике звонила. Ну, сеструха и висела часами на телефоне, со своей ненаглядной Ларой балакая. — Оксана выдохнула облако дыма и, поправив юбку, которая совсем уж неприлично задралась, продолжила. — Особенно в последнее время, ну, перед тем как ты ее кончил, они с сеструхой вааще скорешились, Вика вроде говорила, что Ларочку бросили и предали, теперь она поймет, увидит, ну и дальше по списку. Короче, бред очередной.

— С Аликом что?

— Алик? А, да, прости, увлеклась. Короче, Вика после смерти своей подружки, головой повредилась, решила с чего-то, будто Ларку Алик убил. Про тебя ж не сразу известно стало, да и вышло глупо. В тот день они на съемки собирались, заказ поступил. Викуша обкололась и вообще слабо соображала, ну, когда Алик позвонил, я с ней и поехала, думала по дороге в сознание приведу и смотаюсь по своим делам. Я бы хрен поперлась, но Алик обещал бабки за кино мне отдать. Вика, пока добирались, слегка очуняла, ну, и первый вопрос, естественно, про Лару. Алик же возьми да ляпни: «Скопытилась твоя Лара». Кто ж знал, что у Вики пистолет с собой?

— Убила?

— Нет, бля, по голове погладила. — Оксана скривилась, точно ее вынудили лимон проглотить, причем целиком и без сахара. — Всю обойму всадила. Там столько кровищи было — ты себе не представляешь! Меня прям на месте и вырвало! Оператор кинулся «Скорую» вызывать, да только на хрен та «Скорая», когда у Алика в груди дыры размером с кулак? Говоря по правде, я думала, что нас с Викой там же и закопают, перетрусила конкретно, но обошлось. Вику, конечно, забрали, да не надолго, в больницу определили лечиться, типа, она не соображала, чего творит. Год где-то лечилась.

— Значит, Алик мертв? — Из всего потока слов Тимур выцепил самое главное: враг умер и отомстить ему не удастся.

— Мертв, мертвее не бывает! Собственными глазами видела! В тот же день, что и твоя подружка на тот свет пошел. Вика же… Пойдем, я лучше тебе покажу.

Оксана ступала по синему паласу, точно по подиуму, медленно, величаво, но не забывая при этом вилять бедрами — в силу чего юбочка уехала куда-то в область талии, выставив игривые трусики на всеобщее обозрение. Смотреть было на что, но Салаватов старался не увлекаться — не за тем сюда пришел. Квартира у сестричек оказалась не маленькой, нужная комната находилась в самом конце длинного коридора.

— Во. — Ксюха распахнула дверь, чтобы попасть в комнату, Тимуру пришлось протиснуться мимо хозяйки дома, и та, не упустив момента, прижалась теплым боком…

— А чё? — копируя манеру Оксаны проговорила Сущность, — ты ж в монахи не записывался.

— Извините, — Салаватов вежливо убрал нежные руки со своей шеи. Он чувствовал себя деревом, которое оплетают лианы, если память не изменяет, то эти лианы в конечном итоге дерево душат. Оксана презрительно фыркнула и отвернулась.

В комнате было сумрачно, и даже темно. Плотные шторы надежно хранили покой святилища. Да, больше всего, комната походила именно на святилище, только вместо алтаря — письменный стол, застланный белоснежной скатертью, а вместо икон — фотографии. Много-много фотографий. На стенах, на столе, на книжных полках, на полу… И с каждого снимка глядела Лара.

— Ну, как, нравится? — Оксана больше не пыталась прижаться или обнять, но все равно ее присутствие смущало Тимура, будто Лара могла увидеть.

К черту Лару.

В ответ она рассмеялась с очередной фотографии.

— Это Вика устроила, когда из больницы вернулась, все деньги, которые заработать удавалось, пускала либо на дозу, либо на этот мавзолей. Правда, первое время пыталась держаться, но, стоило один раз на кладбище съездить и крышу сорвало окончательно. На меня — ноль внимания. Сидела целыми днями и разговаривала. Прикинь, с фотками разговаривала, все каялась и клялась. Что еще? — Оксана поскребла лоб наманикюренной лапкой. — А, вспомнила, к сестре Ларкиной ездила.

— Зачем?

— Просто так. Поглядеть, как живет. Она вообще спокойная была, грозится — грозилась, но ничего не делала. Только в последнюю неделю… Нет, недели две, где-то так, Вика нервничать начала. По квартире бродила, одежду перебирала, точно готовилась для чего-то. Уходила…

— И ты ее отпускала?

— А что? — Удивилась Оксана. — Мне ее на цепь посадить надо было? Или запереть? Может, она к клиенту ходила или еще куда, чего это я препятствовать должна? Я б и не заметила ничего, только позавчера она вернулась сама не своя — бледная вся, почти до зелени, и несет какую-то околесицу. Все звонить кому-то хотела, номер наберет и бросает, набере и бросает. А потом говорила. Угрожала кому-то.

— Кому?

— Я не слушала. Думала, таблетку дам, она и успокоится, а Викуша сбежала, бродила где-то до полуночи, вернулась только утром, с ножом в руке, и заявила так уверенно, что, дескать, теперь у нее точно все получится, и никто не помешает. Тогда я уже и «Скорую» вызвала, мало ли что у нее в башке перемкнет, еще прирежет на фиг.

— Значит, ее забрали?

— Забрали. Надеюсь, надолго, а то как-то страшновато мне. Теперь как подумаю, что столько времени я прожила бок о бок с психичкой, так прям не по себе деется.

— А встретится с ней можно?

— Ой, да ладно тебе, встретится, да она счаз как овца, все видит, все слышит и ни хрена не соображает. Вавик ее в закрытую клинику определил, туда даже меня не пускают.

— Кто такой Вавик? — Машинально спросил Салаватов.

— Мой бойфренд. Классный мужик, ревнивый только, так что ты, давай, двигай отсель, а то Вавик придет, мало не покажется!

Тимур хотел спросить, если неведомый ему Вавик столь ревнив, тогда как следует расценить недвусмысленные намеки Оксаны. Или нет никакого Вавика, а девчонка придуривается, цену набивает. Что ж, вполне возможно, но выяснять детали Салаватов не стал. Некогда.

Мой дневничок.

Начала писать про отражение и испугалась. Я ведь не сумасшедшая. Больная, это да, а вот безумие пока далеко. С. существует, это так же верно, как мое собственное существование. Она — часть меня, более того, она — это я. Ни с одним человеком я еще не чувствовала такого родства. Ни с одним человеком я не была столь близка. Это просто мистика какая-то. Наваждение. Каждый раз, когда она уходит, я убеждаю себя, что такое невозможно, но С. появляется, и все мои доводы рассыпаются в прах. Она есть, она существует, а, значит, я не сумасшедшая.

Я не стала говорить о ней Алику. С. слишком нежная, слишком хрупкая, чтобы сталкиваться с реальностью. За короткое время С. стала неизмеримо дороже, чем Ника, чем Тимур, чем весь мир. Мне кажется, что, пока она есть, пока приходит ко мне, то и я живу. Она такая чистая, а я… Рядом с ней ощущаю себя блудницей, осмелившейся прикоснуться к Богу. Она не знает. Она не подозревает даже, сколько на мне грязи, и я стараюсь стать лучше.

Мы разговариваем, не о настоящем — оно чересчур болезненно, о прошлом. Я рассказываю С. о своем детстве, о Никином детстве, о забавных случаях, о детских горестях и полувзрослых печалях. Обо все и ни о чем сразу. Рядом с ней мне хочется говорить и говорить, говорить и говорить. Это сродни полету, только лучше, рядом с ней мне не нужны уколы.

А когда ее нет… Когда ее нет мне хочется умереть. Взять в руки шприц, набрать двойную… нет, тройную дозу и, проколов вену, чтобы мутный раствор окрасился в бордово-черные тона, медленно-медленно впустить в себя смерть. Я даже знаю, на что она будет похожа. Не страшно умирать, страшно жить, ожидая, что в любой момент они узнают. Что тогда? Пустота. Презрение. Одиночество. Смерть без любви. Оказывается, мне очень нужна их любовь, их уважение, их восхищение. А они отвернуться. Тимур уйдет, Ника отгородится стеной презрения, на мою же долю достанется все та же смерть, но в одиночестве. Лучше уж я сама, пока любят. Но С., как я брошу ее?

Доминика

Шифр я разгадала, совершенно случайно, но, говорят, что многие великие открытия были сделаны случайно, значит, мне в тот же ряд. На самом деле все просто: никакой системы, никаких расчетов и пересчетов, Лара не слишком ладила с математикой, поэтому вчерашние потуги изначально были обречены на провал. В общем, если вкратце, то Лара разбивала слова на слоги и вставляла между ними связки из согласных букв. Связок я насчитала четыре: «гн», «фк», «глм» и «щр». Вот и получалось из нормального слова полная абракадабра.

Значит, чтобы расшифровать дневник нужно повычеркивать связки и прочитать оставшееся. Этим я и занялась, Салаватов уехал еще утром, ничего не объяснив, и до сих пор где-то шлялся. Без него в квартире было неуютно и, говоря по правде, неспокойно, я постоянно вслушивалась в звуки на лестнице, гадая, кто идет: сосед, чей-то гость или убийца. Поэтому и расшифровала всего-то несколько страниц. Впрочем, хватило и этого.

Читать… Читать было противно. Стыдно и противно. Казалось, я заглянула не в чужой дневник, а в чужой разум, чужую память, чужой мир, в котором мне, убогой, не нашлось места. Хотя, отчего ж не нашлось, место есть, вполне конкретное, четко определенное место.

Показывать Тимуру или нет? С одной стороны, в дневнике может таиться важная информация, с другой… С другой, стоило мне представить, что Тиму придется нырять в эту выгребную яму, придется читать Ларины откровения относительно его… Нет, пожалуй, с дневником повременю, сначала прочту сама, а потом уже решу, как поступать.

Салаватов объявился ближе к вечеру. Кстати, даже не поинтересовался, как обстоят дела с расшифровкой. Оно и к лучшему, не придется врать, я очень не люблю врать, особенно людям, которые… блин, едва не сказала, которые мне дороги, а Тимур к таковым не относится. Или относится? Я исподтишка наблюдала за Салаватовым, гадая, в какую категорию его отнести. Друзья? Мы не дружим, нам вообще полагается враждовать, однако же и вражды меж нами нет. Родственники? Здесь без вариантов, мы не родственники и не бывшие родственники — формально Тим не являлся супругом моей сестры. Приятели? Коллеги? Последний вариант ближе всего к истине. Мы делаем одно дело, значит, коллеги.

Салаватов, не догадываясь о моих мыслях, жевал бутерброд с вареной колбасой. Выглядел он уставшим, но довольным, я кожей ощущала это довольство, больше всего похожее на спокойную сытость питона, который только что заглотил дикого кабана и теперь приготовился к длительному отдыху.

— Я ее нашел. — Заявил питон, высыпая хлебные крошки в рот.

— Кого?

— Лару покойную. Точнее, девицу, которая себя выдавала за Лару. Знаешь Вику Грушкину?

— Нет.

— И никогда не слышала? — Похоже, он удивился. Ничего, я тоже удивлена, одно дело — разговоры о том, что кто-то выдавал себя за Лару, и другое, когда Салаватов приходит и заявляет, будто отыскал этого «кого-то».

— Никогда.

— Понятно. Сфаргань чайку. — Попросил Тимур. — Я сейчас попытаюсь объяснить.

Чай я сфарганила, а Салаватов, как и обещал, объяснил ситуацию. Впрочем, объяснять ему пришлось несколько раз, уж очень дико выглядела история. Ларина любовница — разум упорно отказывался называть ее любовницей и предлагал гораздо более мягкий термин «подруга». Ларина подруга настолько сильно любила мою сестру, что сошла с ума и мстила уже не Тимуру, а мне.

Но почему мне? За что? Ладно, Салаватов, я сама собиралась убить его, вернее, не убить, а превратить его жизнь в ад, а вместо этого мой план обернулся против меня же. Вопрос я задала Тимуру, и сразу же увидела ответ.

— Она сочла меня предательницей.

— Что? — Тимур потер пальцем переносицу. — В каком смысле.

— В прямом. Наверное, она знала, что я хочу отомстить, наверное, она надеялась, что я сделаю ее работу или внесу свою лепту в святое дело…

— Не ерничай.

— Я не ёрничаю, просто… Нервничаю, вот.

Тим улыбнулся и в уголках глаз появились смешные морщинки. А брови у него сросшиеся на переносице, и на подбородке маленький шрам. Черт, с мысли сбил.

— То есть, когда ты оступилась, Вика решила избавиться от тебя?

— Да… Кажется… Нет. Не правильно. Это не логично.

— Почему?

— Потому, что именно она, если мне звонила именно она, потребовала помириться с тобой. И сказала, что я должна у тебя жить. Зачем? И убить хотели не тебя, а меня.

— В этом есть смысл. — Согласился Тимур, улыбка исчезла. Грустно.

— В этом нет никакого смысла.

— Не спеши, подумать надо.

Думал он довольно долго, я успела допить чай, помыть посуду, поглядеть в окно на то, как толстый лысый мужичок в джинсовом костюме с упорством обреченного копается во внутренностях красного «Жигуля». Когда «Жигуль» уже почти завелся — на лице мужичка появилось восторженно-недоверчивое выражение — Тимур сказал.

— А, если с самого начала она ненавидела тебя?

— Почему? — Мысль, что меня мог кто-то ненавидеть, в голове не укладывалась. Я же хорошая, белая и пушистая, пусть глуповатая, некрасивая, неудачливая, но за это же не ненавидят. Чужих мужей не уводила, семей не разбивала, не крала, не убивала, в общем, не делала ничего, чтобы вызвать ненависть.

— Не знаю. Она же сумасшедшая. К тому же на Лару похожа, может, завидовала, что Ларина сестра ты, а не она.

— Бред.

— Не скажи. Ты — Ларина сестра, ты часть ее жизни, ты связана с Ларой узами крови. — Салаватов увлекся и дальше сочинял уже с таким вдохновением, что мне оставалось лишь слушать. — И в то же время ты свидетельствовала против меня, а я ведь — Ларин жених.

Спасибо, что напомнил, а то я забыла ненароком. У меня вообще с памятью проблемы, жених он. Злость появилась из ниоткуда и ушла в никуда. Тимур правду сказал — он Ларин жених, он ее любил, а я — всего-навсего серая маленькая глупая девчонка, которая вечно путается под ногами. Мышь тушканчиковая. Надеюсь, душевные терзания не отразились на моей физиономии, во всяком случае, Салаватов продолжал рассуждать вслух, не обращая на меня внимания.

Ну и ладно, я уже привыкла.

— Она могла считать, что ты меня оклеветала. А потом еще твой дикий план. Вполне вероятно, Вика увидела тебя в роли «Лары» и у нее случилось обострение. Оксана сказала, будто первые признаки неадекватного поведения Вики она заметила около двух недель назад. Незадолго до моего приезда.

— Кто такая Оксана?

— Викина сестра, очень милая девушка.

Милая, значит? Впрочем, какое мне дело до милых девушек Салаватова? Мы коллеги и ничего более. Я уже давным-давно не наивная глупая девчонка, по уши влюбленная в жениха собственной сестры. Пусть себе найдет какую-нибудь Оксану с грудью пятого размера, волосами до попы и словарным запасом Эллочки из «Двенадцати стульев», а я как-нибудь и без любви проживу.

— А может, — продолжал разоряться Салаватов, — Вику перемкнуло на том, что ты должна воссоединиться с сестрой? Может, она считала, что делает доброе дело? Или, как вариант, решила, будто она — Лара. Она же сумасшедшая, нам никогда не понять ее логики, поэтому и гадать нечего.

— Тогда не будем. Ты мне одно скажи: откуда эта Вика могла знать… ну, все эти вещи, которые она говорила, мелочи всякие, истории?

— Лара рассказала. Они ведь дружили, значит, болтали. Все просто.

Ага, значит, просто все, а тот факт, что Лара никогда ни с кем не откровенничала, его отбросить и забыть? И не факт это, а так, бабская блажь. Сегодня не болтает, завтра болтает.

— А сама она что говорит?

— Ничего. — Тимур поскреб лапой затылок. — Не пропустили, она в закрытой клинике лежит, туда даже родственников не пускают, а я не родственник.

— Не родственник.

— В общем, дело объявляю закрытым. — Салаватов торжественно стукнул по столу вилкой. — Завтра со спокойной душой можешь отправляться домой.

Домой? Ехать домой? Но как же так? Я… Я не хочу домой! Я хочу… Я сама не знаю, чего хочу. Но точно знаю, что не хочу отправляться домой, в пустую квартиру, которая давит на меня. Квартира-клетка, а я — ослица, запертая в клетке. Хотя, ослов, кажется, не в клетках, а в стойлах держат, впрочем, это детали.

Закрыв глаза, я попыталась представить момент возвращения. Вот, пустой коридор, обои светло-коричневые с тонкой золотой полоской, в углу — этажерка из светлого дерева, изящная и абсолютно непрактичная. Обувь из нее вываливалась, сапоги так вообще не помещались, зато чистить приходилось раз в три дня. Вешалка на тонкой ножке регулярно падала, к грохоту я привыкла, а куртки и пальто запихивала в шкаф. И пол скользкий, зато красивый: светлый с темным узором. В общем, стильно, почти как в журнале.

И комната… обои раздражают, мебель тоже. Зачем я вообще ремонт делала?

— Чего пригорюнилась, Ника-Ника-Доминика? — Салаватов ласково потрепал меня по голове. — Закончилось все, радоваться надо.

Для него, может, и закончилось, а для меня? Для меня в очередной раз все началось сначала. Это как в игре, когда бросаешь кости, делаешь ход и попадаешь на клеточку «вернуться на старт». Вот я и возвращаюсь. Попросится пожить еще? Нет, стыдно как-то.

Год 1905. Продолжение

День, как назло, случился ветреный, ненастный. Аполлон Бенедиктович, кутаясь в пальто — такой весной и шубу одеть не грех было бы — отчаянно мерз. Дождь, который словно нарочно чтобы помешать следствию лил всю ночь напролет, изрядно вымочил лес. Сизый мох, понабравшись влаги, раздулся подобно некоему диковинному зверю. Но, стоило наступить, и нога с противным хлюпаньем уходила в мокрую холодную утробу сего зверя. Промокшие ботинки заставляли Палевича тихо матерится и несолидно перепрыгивать с одной более-менее сухой кочки на другую. Оттого лес, молчаливый свидетель забавных ужимок серьезного человека, казался вдвойне враждебным и неуютным. Да и стоило ли сюда ехать?

Федор, надевший высокие рыбацкие сапоги, тяжелые, неудобные, но весьма и весьма подходящие к погоде, чувствовал себя превосходно, хотя и не понимал, для чего это их высокоблагородию в лес понадобилось. Не понимал, но и не возражал, спасибо и на том. С Федором пришли пятеро мужиков, по заверению жандарма, самые что ни на есть наилучшие охотники в округе. Задание мужикам пришлось втолковывать долго, зато, поняв, чего барин хочет, охотники быстро разбрелись по лесу. И, гляди ж ты, не мешает им ни мокрый мох, ни холодные капли, что дождем сыплются сверху, стоит лишь задеть какую-нибудь ветку. Этак и заболеть недолго. Посему, когда Федор предложил Палевичу обождать на полянке, Аполлон Бенедиктович охотно согласился. Ну, их вместе с лесом, еще вопрос, стоило ли сюда ехать.

Поляна была почти сухой, во всяком случае, под ногам не хлюпало и за шиворот не капало. А старый пень, украшенный желто-зеленым кружевом древесных грибов вполне мог сойти за стул. Палевич, постелив на пень носовой платок, чтобы не измазать и без того сильно пострадавший костюм, присел. Тишина вокруг угнетала. И когда ж это ему в голову пришла мысль о том, что оборотня следует искать в лесу? Как искать, когда следопыт из Аполлона Бенедиктовича слабый, а мужикам в силу их дремучести и не объяснишь, какие такие следы жаждет видеть их высокоблагородие. Одна надежда на Федора, да и тот все больше в сказки верит.

Долго сидеть не пришлось. И десяти минут не прошло, как раздался радостный крик жандарма.

— Аполлон Бенедиктович, Аполлон Бенедиктович, вы только гляньте! Аполлон Бенедиктович, сюда хотьде!

Палевич пошел на голос, проклиная и лес, и Федора, и собственное упрямство, не дозволяющее закрыть дело. Вот, казалось бы, чего ему не хватает, есть жертва, есть убийца, есть свидетели, в конце концов, а он все никак успокоиться не может, ищет чего-то, ищет, а чего — и сам толком не знает.

— Аполлон Бенедиктович, — Федор вынырнул из зарослей кустарника, точно огромный медведь, только не бурый, а серо-зеленый, в цвета недружелюбного леса. Увидев Палевича, медведь оживленно замахал руками. — Сюда, Аполлон Бенедиктович, сюда.

«Сюда» означало, что придется нырять в кустарник. Палевич поежился от такой перспективы, а Федор разве что не плясал от радости. Ему хорошо, тяжелая промасленная ткань плаща защитит от колючек, да и не страшно, если упадешь.

Обреченно вздохнув, Палевич нырнул вслед за жандармом, и самые худшие ожидания не замедлили оправдаться. Аполлон Бенедиктович моментально вымок, хотя еще минуту назад ему казалось, что вымокнуть больше уже невозможно, однако холодный душ, обрушившийся сверху, доказал обратное. А еще ветка пребольно хлестанула по лицу, словно предупреждая, что дальше идти не надо. Аполлон Бенедиктович выругался, на сей раз вслух. Идущий впереди Федор поспешил заверить, что «ужо недалече». Хотелось бы знать, чего он там нашел.

Мокрый кустарник закончился, и Аполлон Бенедиктович вышел на поляну. Обычную лесную поляну, которая практически не отличалась от той, на которой Палевич стоял совсем недавно. Здесь даже пень имелся, старый, грязный, обросший бледно-розовыми волчьими грибами.

— Вот, вы только гляньте сюда!

Аполлон Бенедиктович, смирившись с грядущим приступом подагры, пошел на другой конец поляны, куда его так настойчиво звал Федор. Ну, если там ерунда какая-нибудь, он этому любителю легенд голову-то открутит.

— Вот! — Жандарм спешно, видать чувствовал дурное настроение высокого начальства, раскидал кучу валежника. Под ней обнаружился череп. Аполлон Бенедиктович сразу и не понял, что эта бело-коричневая, похожая на необычный ствол дерева, штука на самом деле череп, уж больно он был… чуден.

— Корова. — Со знанием дела заявил Федор. — Видать, еще с прошлого года лежит, а то и раньше. А этот совсем свежий. — На втором черепе, извлеченном из черной ямы, укрытой валежником — Палевич только сейчас эту яму увидел — имелись длинные изогнутые рога серого цвета. Значит, и в самом деле корова.

— Там их штук десять! Я бы в жизни не заметил, если бы он один сверху не оставил.

— Кто?

— Оборотень. — Убежденно ответил Федор. — Его работа! Коров ел, а кости туточки прятал, чтоб, значит, не догадался кто.

— Глупость. — Аполлон Федорович, повертев бурый коровий череп в руках, положил его на землю и брезгливо вытер пальцы о зеленый лист. Вот уж правду говорят: пошли дурака Богу молиться. Стоило мокнуть заради какойто ямы, коровьими черепами наполненной.

— Тут не только коровы. — Федор уже успел залезть в яму с ногами и теперь радостно, словно обнаружил легендарный клад, копался в земле. Горка костей на краю ямы росла на глазах.

— Овечка… Собака… Это волк, видите, какой большой и клыки здоровые… Значит, и своих не щадит. Оборотень, одним словом. Еще овечка. А это мелкое что-то, лиса, наверное.

В этой куче костей, аккуратно выкладываемых Федором, было нечто неправильное, вот только Аполлон Бенедиктович, как ни силился, не мог понять, что именно. Дело даже не в том, что черепа принадлежали разным животным, дело…

Дело в самих черепах. Вернее в том, что черепа есть, а других костей нету, а ребра, позвонки где? Кости таза, берцовые, бедреные и другие? Такое впечатление, будто черепа оставляли в яме специально, словно… Словно в жертву языческому богу.

Или оборотню.

Абсурд, но другого объяснения нет. Присев на корточки возле черепов, Аполлон Бенедиктович принялся внимательно их изучать. Кости пахли землей и гнилью, ко всему они были теплыми на ощупь, точно в них еще оставалась жизнь, оттого прикасаться к черепам было вдвойне неприятно.

Из коровьего черепа, того самого, который по словам Федора сверху стоял, вывалилась монета. Ни много, ни мало — серебряный рубль, целое состояние по местным меркам.

— Что творит, ирод! — Продолжал возмущаться Федор, — это ж сколько живности загубил, а зачем?

Палевичу доводилось читать про извергов, которые зверье всякое языческим богам в жертву приносят, дабы сыскать богатство аль славу. Похоже, здесь имело место быть нечто подобное.

Более тщательный осмотр костей показал, что все животные были убиты одинаковым способом — ударом тяжелым, тупым предметом, предположительно молотом — проломы круглые и практически одного размера. Палевич пожалел, что в этом захолустье не сыскать хорошего фотографа, фотографические снимки весьма бы пригодились на суде.

В завершение из ямы Федор вытащил грязную тряпку, которая при ближайшем рассмотрении оказалось женским платьем. Вот это было совсем уж любопыто, человеческих черепов в общей куче не сыскалось, тогда откуда платье?

Находки Аполлон Бенедиктович велел аккуратно собрать и доставить в деревянную хибару, которую Федор величал жандармерией. Там, во всяком случае, хоть печка имеется.

Отогревался Палевич долго. Он и сам не предполагал, что замерзнет настолько. Промокшие ноги сводило судорогой, и кашель откуда ни возьмись появился, причем, кашель нехороший, грудной, лающий. Так и пневмонию подхватить недолго, а помирать в этой глуши, где и врача-то нормального днем с огнем не сыщешь, Аполлону Бенедиктовичу не хотелось. Вот и не стал отказываться, когда Федор намекнул, что «неплохо было бы изнутря согреться».

Рябиновая настойка и впрямь помогла, во всяком случае, кашель исчез, и по телу разлилось приятое тепло. И печка за спиной, набираясь жаром, согревала помещение, а заодно и людей в нем. Федор и одежду сухую принес, и баньку затопить обещал, чтобы «болячка точно не прицепилась».

Вместе с теплом вернулась и способность мыслить. Женское платье интересовало Палевича куда боле сложенных в углу черепов. Находку Аполлон Бенедиктович разложил на столе, хоть Федор и ворчал, что «этакой грязи на полу самое место».

— И какие версии будут?

— Стаськина сукенка. — Предположил Федор, после недолгого раздумья.

— Не похоже. — Аполлон Бенедиктович, преодолев брезгливость, пощупал ткань. Судя по всему, платье пролежало в земле не так и долго. Ткань не расползалась в руках, не рвалась, не сыпалась, да и грязь налипла только сверху. Нет, не могло это платье принадлежать простой крестьянке, да еще бедной, уж больно хорошо пошито да и ткань не из дешевых.

— Боже мой! — Федор аж икул от возуждения. — Это… Я знаю! Это Вайды! Это ее могила, если дальше копать, то и клад сыщем! Возвращаться нужно!

— Не нужно. — Хоть Палевич и не особо в модах разбирался, но определил, что сшито платье не сто, и даже не двести лет назад. А совсем даже недавно. Да и сгнило бы оно за двести-то лет. — Это не Вайды наряд.

— А чей же?

На этот вопрос Аполлон Бенедиктович и сам хотел бы ответить. Магдалена? Элиза? Нет, пожалуй, Элиза отпадает, она отличалась приятной глазу полнотой, а платье сшито на худенькую девушку. Такую, как…

Пани Наталия? Нет, глупость, как наряд пани Наталии мог попасть в яму? И неужто госпожа Камушевская не заметила пропажи? Впрочем, лучше у нее спросить.

Доминика.

С переездом вышло примерно так, как я и предполагала: пустая квартира навевала грусть и желание сбежать куда-нибудь, например, вернуться к Салаватову.

Стильные обои вызывали тошноту, горячий, затхлый воздух — спазмы в легких. Окончательно меня добила этажерка и босоножки, скатившиеся с нее вниз. А еще вешалка рухнула почти что на голову. К черту! Буду делать ремонт. И вообще, нечего плакать, когда жизнь начинается. Самая настоящая новая жизнь, без обязательств перед умершими, без ненависти к живым. Эта история странным образом очистила меня от всех былых привязанностей и заблуждений. Лары больше нет. Салаватова больше нет. Зато есть я, и я буду жить так, как хочется мне.

Сказать проще, чем сделать. Вот, к примеру, тот же ремонт без денег не сделаешь, а денег у меня в обрез, и то часть я Салаватову оставила, как-никак договаривались, что заплачу. И вообще, ему деньги нужнее. Удивится, наверное, когда найдет на столе… отдавать из рук в руки я постеснялась, это бы походило на взятку или, хуже того, плату за оказанные услуги.

Короче, денег осталось мало. Правда, директор конторы, где я работала, говорил, будто примет назад с удовольствием, однако не стоит обольщаться, обещания подобного толка забываются еще быстрее, чем даются. Нет, сегодня звонить не стану, чтобы настроение не портить, сегодня буду жить для себя и только для себя. Устрою праздник с вином, розовыми креветками, чипсами и еще какой-нибудь ерундой.

Зацепившись ногой за шнур, я едва не упала. Да, ничего не скажешь, новая жизнь начинается хорошо. Провод оказался шнуром от телефона, не помню, когда отключила. Ну, Салаватов сам сказал, что звонки мне больше не угрожают, поэтому телефон можно и нужно подключить — не век же мне жить, отрезанной от цивилизации.

Часа через два я мысленно желала цивилизации и всем ее изобретениям провалиться в бездну: проклятый телефон не смолкал ни на минуту. Началось веселье около часу назад, когда я, засунув вино в холодильник, чипсы в хлебницу, а креветок в кастрюлю с кипящей водой, уже мысленно предвкушала грядущий отдых. Тогда-то и раздался первый звонок. Я решила, что это Салаватов, и обрадовалась, но рано: из телефонной трубки не донеслось ни звука. Но все мои "алло" телефон отвечал презрительным молчанием. Ну и ладно, вежливо попросив: "Пожалуйста, перезвоните, вас не слышно", я повесила трубку. Тем более пора было воду выключать, как бы креветки не переварились. Кто ж знал, что они перезвонят. Один раз, потом второй, третий… На четвертый нервы сдали и я высказала неизвестным шутникам все, что думаю. На этот раз трубка отозвалась гадким смешком. Так и есть: подростки балуются. Может, и вправду отключить телефон?

Хотя, какого черта! Не собираюсь я прятаться, а дебильные дети, у которых в голове одна извилина и та — след от кепки — пусть радуются, если им так смешно.

Телефон я игнорировала, несмотря на то, что упорные звонки сводили с ума. Гадкие детишки и не думали оставлять свою жертву в покое. Уроды. В конце концов, я не выдержала и, схватив трубку, заорала:

— Оставьте меня в покое! Слышите?!

— Простите, — вежливо удивился приятный мужской голос, — я, наверное, ошибся номером.

— Наверное.

Злость вылетела из меня, точно воздух из проколотой шины, разве что не свистела.

— Еще раз извините за беспокойство, но как бы мне узнать, Лютова Доминика Витольдовна здесь живет?

— Здесь.

— А вы не могли бы пригласить ее к телефону?

— Я слушаю.

— Это вы? — Голос удивился. — Ох, что это я, простите ради бога. Здравствуйте, Доминика Витольдовна.

— Здравствуйте. — Мне стало стыдно: ни за что, ни про что накричала на совершенно незнакомого человека, а он еще и прощения просит. Голос приятный, похож одновременно на темное пиво и темный же шоколад. Вкусный голос, необычный, от подобного сочетания просто таю на месте.

— Мы не знакомы, меня зовут Марек Эдуардович, можно просто Марек.

— Тогда и я — просто Ника. — Глупо хихикаю, осознавая, насколько нелепо звучит имя. Просто Ника — сама святая простота.

Ника — Золушка. Ника — принцесса-на-горошине. Ника-Ника-Доминика, мышь тушканчиковая, посягнувшая на чужую сказку. Верить или не верить? Не верить шоколадно-пивному голосу невозможно, а верить… легче поверить в инопланетян, захвативших правительство, разумных коров и цивилизацию насекомых, чем в такое.

Сказка. Королева-мать, сосланная королем в изгнание, умирает, а наследником становится не любимый народом принц, а никому неизвестная мышь.

Говоря человеческим языком, Марек рассказал примерно следующее: моя мама, женщина, которой я никогда не видела, и, признаться, не стремилась увидеть, почитая за умершую, оказывается на самом деле умерла совсем недавно, просто, когда был жив отец она не имела возможности видеться со мной, а потом боялась, что я не смогу простить… В общем, все сложно и запутано, а из Марека рассказчик никакой вышел — он то и дело принимался ахать, охать, извинятся, оправдываться и еще больше сбивал меня с толку. В результате долгого и совершенно бестолкового разговора я поняла одно — мама оставила мне наследство.

Моя мама, которой я в глаза не видела, оставила мне наследство! Дом на острове! Причем, по словам Марека, дом был очень хорошим, и был построен на том самом месте, где когда-то стояло чье-то родовое поместье!

Ларе бы понравилось.

Завтра предстоит встреча с нотариусом — адрес конторы Марек продиктовал. И я бродила по квартире, сжимая в руке клочок бумажки. Что скажет нотариус? Наверное, сочтет меня везучей, а я не везучая. Я по жизни не везучая, и тут наследство. Стыдно признаться, но горя я не ощущала: нельзя горевать о человеке, которого совсем не знал. Горе осталось там, в глубоком детстве, в вопросах, упорно задаваемых отцу и Ларе, в зависти к другим детям, у которых были оба родителя, в чувстве собственной неполноценности, в одиночестве… Черт, я и не предполагала, что в моем прошлом столько всего, как-то не привыкла задумываться.

И сегодня не буду, все, хватит жалеть себя, лучше заняться подготовкой к встрече. Во-первых, паспорт: нужно же будет как-то доказать, что я — это я. Паспорт в сумочке, документы я всегда ношу с собой. Во-вторых, костюм. В черном я упарюсь, да и траур в данной ситуации будет выглядеть лицемерием. Изумрудно зеленый из легкого шелка чересчур легкомысленен, а вот темно-песочный со строгой юбкой и пиджаком очень даже хорош.

Креветки, пиво, чипсы и прочие мелкие радости жизни отступили на второй план. Да и до креветок ли, когда в моей жизни впервые произошло чудо, пусть оно и с горьким привкусом чьей-то смерти. Пускай я цинична, пускай равнодушна к чужому горю, пуска не испытываю печали или тоски по умершей женщине, которая приходилась мне матерью, но я такая, какая есть.

Посоветоваться бы… С кем? Подруг у меня нет, друзей тем более, один только Салаватов, не друг, не приятель и уже не коллега. Но он не откажет, я ж не денег попрошу, а всего-навсего совета.

Снова зазвонил телефон. Марек? Или Тимур? Интересно, каков Марек из себя, наверное, красив, как сволочь, мужчина с таким голосом не имеет права на стандартную внешность. Если это он, надо будет договориться о встрече.

Это был не Марек. И не Тимур. И не Лара.

— А позовите Нику! — Попросил звонкий детский голос.

— Я слушаю.

— Здравствуй. — Ребенок оказался вежливым. Я же мысленно перебрала всех своих знакомых, пытаясь угадать, чье это дитя и чего ему от меня надо.

— Здравствуй. Как тебя зовут?

— А тебе зачем?

— Ну… Не могу же я с тобой говорить, не зная твоего имени.

— А ты не говори, говорить буду я, ты слушай.

От подобной наглости я онемела.

— Слушай, слушай, Ника-Доминика, ты должна слушать, если хочешь жить, конечно. Ты убегала, ты пряталась от меня, я огорчен. Да, да, я огорчен, мерзкая девчонка! — Детский голосок звенел от злости. — Но тебе не убежать. Тебе не спрятаться…

— Ты кто?

— Никто. Я — никто и ты никто. Скоро мы будем вместе там, где спит ангел.

— Какой ангел?

— Под землею, под травою, под полярною звездою… — продолжал измываться незнакомый ребенок. — Ангел смерти спит. Заглянув в его могилу, ты отыщешь лотос черный…

— Какой лотос! Прекратите!

— Не перебивай. — С укоризной произнес голос. — Ты плохая девочка, если перебиваешь, ты никогда не найдешь могилу ангела, а, значит, умрешь.

— Иди ты…

— Ангел добрый, ангел слабый, спит спокойно, видит сны. Лотос черный очень нужен. Если хочешь жить — ищи. Баю-бай, баю-бай, спи скорее, засыпай… скоро ты увидишь самый замечательный из снов. Кстати, твоя сестра догадалась, где спит ангел, но она молчала… Молчала и молчала… А потом взяла и соврала. Пришлось ее убить. Плохая, плохая художница солгала… Да, да, она мне солгала… дважды… говорила, где искать, я не нашел… говорила про дневник, а, оказалось, никакого дневника нет, в тетрадке всего одна страница заполнена, как она могла мне лгать?

— Ты убил Лару?

— Много крови было. — Печально заметил ребенок. — А все без пользы, все даром, она так и не сказала, где спит ангел. Но ты узнаешь. Ты догадаешься. Ты — ее сестра, настоящая сестра, а, значит, сумеешь.

— С чего ты взял? — Мир в очередной раз кувыркнулся с ног на голову. Мир — песочные часы, а я — песок, который вынуждают сыпаться из одно стеклянной колбы в другую, совершенно не задумываясь, что от этих превращений я скоро с ума сойду. — Лара была умнее меня.

— Тогда ты умрешь. Грустно… Да, да, очень-очень грустно… Снова будет много крови… Даю тебе неделю.

— Где мне вообще искать этого ангела? — Больше всего мен поражало собственное спокойствие, от таких разговоров впору в истерику ударится, а я ничего, слушаю и даже вопросы задаю, только вот ощущение чудное, словно бы я — и не я вовсе. — Откуда он взялся?

— Из прошлого. Из далекого-далекого прошлого…

— Когда по земле бродили мамонты и люди, вооружившись каменными топорами, охотились на них.

— Шутишь. Смеешься. Плохо смерти не бояться. — Заметил голос, он больше не походил на детский, скорее на голос маленького злого карлика, который, вынырнув из сказки, пытался теперь склонить меня на сторону зла. — Придет она и будет поздно.

— Так где искать-то? — Половину сентенций я пропустила мимо ушей, пусть крошка Цахес злорадствует, я же устала бояться.

— На Лисьем острове, милая, на Лисьем острове…

Мой дневничок.

Решилась рассказать С. все. Тяжело, но мне сложно скрывать от нее свою суть, это не честно, это подло, это неправильно. С. сумеет мне помочь, она светлая и добрая, настоящий ангел, а ангелы творят чудеса.

Она не стала кричать, обвинять, плакать. Молча обняла и погладила по голове, и полегчало. С души словно кожа слезла. Больно, вижу, как растрескивается шкура, как проступают сквозь трещины кровь и сукровица, и пахнет серой. Рай обернулся адом, но я вырвусь. Обязательно вырвусь.

С. обещала помочь, она не бросит меня.

С иглы я соскочу, будет сложно, но я сумею, теперь у меня есть С. Главное отделаться от Алика, он мой демон, мое проклятье, стоит дернуться, и он с удовольствием окунет меня в море грязи, созданное мною же. Против демонов помогает распятие либо каббалистические знаки. Значит, и мне нужно отыскать такой вот каббалистический знак, чтобы у Алика и мысли не возникло мешать мне.

Ненавижу его. Ночью снова кино, снова похотливые уроды, разгоряченные съемкой и собственным воображением. Скоты. Все мужики — уроды. И Тимур тоже. Прячется за свои "прилично-не прилично", а внутри такой же, как они. Так и хочется подойти и выложить все, как есть. Даже представляю, что скажу.

Знаешь, дорогой, как ты меня задолбал со своей любовью, я тебя ненавижу точно так же, как всех скотов с яйцами. Думаешь, я хорошая? Ошибаешься. Я наркоманка и проститутка. Нет, не проститутка — порнозвезда. Вот так, я наркоманка и порнозвезда. Звезда, потому что наркоманка и без укола мне жизнь не в жизнь, а без фильмов нет уколов.

Его перекосит. Орать станет, вероятно, ударит. Хотя нет, он слишком зажат своими приличиями, чтобы поднять руку на женщину. Уйдет и не обернется, оставив меня наедине с моей бедой. Небось, сразу позабудет и про все клятвы-обещания, и про любовь. Они всегда так, обещают одно, а в результате получаешь совсем другое. Скоты, что и говорить.

Алик скоро заедет, нужно придумать, как его обойти. Не думаю, что это будет сложно, он же полный урод, полагает, будто у меня в голове ни капли мозгов не осталось. Может, оно и так, но не ему судить.

Я думаю, думаю, думаю. Уколоться, иначе не вынесу сегодняшней ночи. Без укола сложно быть шлюхой. Не смогу. Меня уже потрясывает. Срочно дозу принять, иначе больно будет, а я не хочу боли. И времени в обрез, вот-вот эта скотина явится. Уколоться и дневник спрятать.

Ничего, я решила вырваться, значит вырвусь.

Тимур

Салаватов, конечно, предполагал, что Ника уйдет — не вечно же ей обитать в его квартире, однако не думал, что это произойдет так быстро. Вернувшись домой, он даже испугался тишины: телевизор молчал, магнитофон тоже, свет не горел. Пусто и тихо.

— Ушла.

— Ну и радуйся. — Не слишком уверенно произнесла Сущность. — Ты ж сам хотел избавиться. Уедем теперь.

— Куда?

— Куда-нибудь.

В кухне на столе Тимур обнаружил конверт. Из подписей только "спасибо", а внутри деньги. Почти тысяча долларов.

— Вот дура! — Гадать, кто оставил конверт, не приходилось, подобная идея могла придти в голову одному-единственному человеку — Доминике.

— Неплохой повод, однако. — Заметила Сущность. — Есть с чем в гости заглянуть…

Тимур так и сделал. Ника визиту не удивилась, открыла дверь и махнула рукой, приглашая зайти. Выглядела она хуже, чем вчера, Салаватов машинально отметил нездоровый румянец и лихорадочный блеск в глазах. Складывалось ощущение, будто Доминика недавно плакала.

— Или укололась.

Предположение Сушности Тимур отмел сразу, Ника не колется, он бы заметил. Значит, плакала. Точно, плакала, вон и нос красный, и веки припухли.

— Что случилось?

— Где?

— У тебя.

— А с чего ты взял, что у меня что-то случилось? — Ника небрежно поправила челку. — У меня все хорошо. Просто замечательно!

— Все хорошо, прекрасная маркиза, за исключеньем пустяка?

— Примерно так, — наконец-то она улыбнулась. — Зачем ты приехал?

— Вот, — Тимур протянул конверт, — забери.

— А если не заберу? Мне они ни к чему, все равно недолго уже осталось. — Ника всхлипнула, потом еще раз, а потом заревела во весь голос.

— Я вообще не понимаю, что им всем от меня надо! Почему они не оставляют меня в покое? Почему именно теперь появились, а не раньше? Почему вообще появились? — Доминика уже не плакала, только моргала часто-часто и периодически терла глаза ладонью. Только бы снова не разрыдалась. — Ну почему?

— Не знаю.

— И я не знаю. Я вообще ничего не знаю. Поехали к тебе?

— Поехали. Собирайся.

Собиралась она долго, бродила по квартире, хватаясь то за одну вещь, то за другую, словно никак не могла решить, что же брать с собой: шорты или юбку, помаду или крем. Впрочем, в разных женских штучках Тимур не слишком-то разбирался, и в блестящем тюбике, который Ника зачем-то сунула ему в руку, вполне могла оказаться не помада, а какой-нибудь тоник, тальк, сыворотка или вообще духи. В конце концов, Салаватов не выдержал.

— Все, — объявил он, — идем. Если что-то забыла, потом приедем.

— Точно?

— Точнее не бывает. Пошли, а то под дождь попадем, видишь, какое небо?

Зря он спрашивал, теперь Доминика замерла перед окном, устремив взгляд в окно. Небо, затянутое серо-черными, похожими на рваное тряпье, тучами, являло собой грозное зрелище.

— И ночь опустилась на землю… — Пробормотала Ника.

— Ты чего?

— Я фильм видела, там тоже все началось с обыкновенной грозы.

— Что «все»?

— Гибель мира. С неба спустилась смерть и побрела в дожде.

— Она все-таки чокнутая. — Подвела итог Сущность. — А я тебя предупреждал.

— Так, радость моя, — Салаватов сделал первое, что пришло ему в голову: схватил Доминику за руку и потащил за собой. Если повезет, то до дома он доедет раньше, чем начнется дождь. Ни мокнуть, ни оставаться в квартире, которая всем своим нутром выпихивала незваного гостя, Тимуру не хотелось. Доминика послушно сунула ноги в шлепанцы и, прихватив сумочку на длинном цветном ремешке, потопала за Салаватовым. В машине она молчала, и в квартире она молчала, сидела, будто неживая, и настороженно вглядывалась в стекло, затянутое пеленой дождя.

— Я спать ложусь.

Ноль реакции.

— Ника, и ты ложись, завтра вставать рано, а под дождь спится хорошо, слышишь, как шумит?

— Тим, ты не беспокойся, со мной все хорошо. — Она поднялась. — Я еще немного посижу и тоже лягу, ладно?

Салаватов ей не поверил, люди, у которых все хорошо, не сидят с похоронным выражением лица, и не вздыхают в такт собственным нелегким мыслям. Встряхнуть бы ее, а еще лучше увезти куда-нибудь подальше…

— Могу предложить Мальдивы. Или Майорку, а еще Лазурный берег или золотые пески Калифорнии… Спать ложись, мечтатель. — Сущность зевнула. Зевнул и Тимур.

А гроза за окном набирала обороты.

Доминика

Ветер за окном завывал сотней голосов, то возмущенно, то униженно, будто бы упрашивая открыть окно, впустить в квартиру, где тепло и сухо. На уговоры я не поддавалась, и тогда ветер сердито бросался на стекла, они дрожали, звенели, но держались, подобно последнему бастиону. Ветер отступал и, собравшись с силами, вновь бросался на прозрачную преграду. Из-за ненастья я пропустила наступление ночи, сегодня заката не было, просто одна темнота сменилась другой, чуть более плотной, и только дождь сильнее забарабанил по подоконнику.

Тимур дремлет, пальцы то сжимаются в кулак, то разжимаются, словно он хочет кого-то ударить, но не может, интересно было бы заглянуть в чужой сон. Мне вот не спится, из головы не идет треклятый звонок. Все ведь закончилось, Тимур обещал, Тимур клялся, что все закончилось. Но и мерзкий карлик с детским голосом тоже пообещал, что я умру через неделю, если не узнаю, где спит ангел.

Ангелы не спят, ангелы живут среди звезд и облаков, изредка смотрят вниз, удивляясь, до чего же нелепое племя люди. Что ангелу на земле делать? А еще ангелы бессмертны.

Могила ангела — это, вероятнее всего, аллегория. Или метафора — я не слишком хорошо ориентируюсь в литературных терминах, со школьного курса в памяти остались только эти два: аллегория и метафора. А, еще гипербола. Или гипербола — это уже из математики?

Ладно, бес с ней, с литературой, думать надо в другую сторону. Могила ангела — это… Даже близко не представляю, что это. Книга? Чья-нибудь гробница? Дом?

Может, мне нужно отыскать дом на Лисьем острове? Нет, слишком просто, дом — не иголка, уж если он построен, то стоит, чего искать. Тогда не дом, а, скажем, место в доме. Какой-нибудь погреб или тайную комнату? А при чем здесь черный лотос? Насколько мне известно, черных лотосов в природе не существует, выходит, очередная метафора.

Нет, так я никогда не найду ни могилу, ни лотос. Может, если поехать на остров, ситуация прояснится? Наверное. Интересно, Лара бывала там или нет? Думаю, бывала, иначе как она догадалась? Телефонный террорист упомянул, будто Лара дважды солгала, один раз когда сказала, где искать, а гадкий карлик ничего не нашел, и второй, когда упомянула про дневник.

Дневник! Ну, конечно! У меня испарина на лбу выступила от осознания важности сделанного только что открытия. Карлик не знает про дневник, а я знаю. И я могу расшифровать! Должна же была она хоть какую-то подсказку оставить!

Идея требовала немедленного воплощения, да и все равно не спится. Стараясь не разбудить Тимура, я вышла в коридор — точно помню, что засовывала дневник в пакет, там он и обнаружился. Устроиться решила на кухне, а, чтобы не так грустно было читать Ларины записи, поставила чайник, и занялась делом.

Вот расшифрую дневник к утру, узнаю все и пойду в милицию, пусть ловят карлика, как-никак он признался в совершенном убийстве, а еще мне угрожал. Мысль о возмездии согревала лучше чая, и работа спорилась.

— Не спится? — На кухню заглянул Тимур. Все-таки разбудила, а ведь так старалась не шуметь. Салаватов был сонный, взъерошенный и слегка растерянный, точно сурок, который вышел из спячки и обнаружил, что на улице еще зима. Он широко зевнул, лениво потянулся и только после этого спросил:

— Что делаешь?

— Ничего, иди спать. — Делиться Лариными откровениями не хотелось. Ладно я, я с пеленок усвоила, что глупая, некрасивая, никчемушная и вообще непонятно для чего живу, поэтому и к записям отнеслась спокойно. А Тимура жалко, он подобного отношения не заслуживал. Пусть уж остается в счастливом заблуждении относительно моей сестры, пусть думает, что она его любила.

— Иди спать. — Повторила я.

Удивительно, но Тимур послушно поднялся, зевнул, да так заразительно, что и у меня непроизвольно челюсть вниз поехала, и приказал напоследок:

— Ты тоже иди, нечего здесь…

Что именно мне «нечего здесь», Салаватов не уточнил, зато, стоило ему выйти с кухни, как у меня сразу стали слипаться глаза, и мозги отказывались работать: организм настоятельно требовал отдыха. Сопротивляться я не стала, черт с ним, с дневником, завтра добью.

Последнее, что помню: мерный, уютный шелест дождя за окном.

Год 1905. Продолжение

Пани Наталья узнала платье, узнала с первого взгляда, о чем и заявила в голос. Аполлон Бенедиктович был поражен ее выдержкой: ни обморока, ни истерики, лишь смертельная бледность да дрожащий голос выдавали волнение. А то и правда, скажи какой благородной девице, что ее наряд был обнаружен в лесу под грудой черепов, пусть даже звериных, тут без обморока никак. Про черепа Федор проговорился, сам Палевич ни за что не стал бы волновать панночку. Ей и без сегодняшнего происшествия тяжко приходилось. Однако, несмотря на все свое уважение и понимание ситуации, в которую попала девушка, Аполлон Бенедиктович настоял на допросе. Впрочем, пани Наталия не возражала.

— Это ведь поможет Николаю, правда? — Только и спросила она.

— Я надеюсь.

— Тогда спрашивайте.

Даже днем в доме было сумрачно, и платье, выложенное Палевичем на пол — портить грязью мебель он не решился — выглядело большой грязной тряпкой.

— Значит, это ваш наряд?

— Мой.

— Как давно он пропал?

— Не знаю. — Она беспомощно пожала плечами, словно извиняясь за то, что не помнит, когда пропало платье.

— То есть вы не заметили пропажи?

— Не заметила. У меня много платьев. Олег, он часто покупал мне наряды, и… За ними горничная смотрела, поэтому я не знаю…

— Но вы все равно уверены, что платье именно ваше? — У Аполлона Бенедиктовича мелькнула шальная мысль: Наталья может ошибиться, у нее и в самом деле много нарядов, как тут все упомнишь.

— Уверена. Его Олег прошлым летом привез. Кажется из Варшавы… Да, точно, из Варшавы, он тогда мне платье купил и еще Магде. Похожие, только у меня серое — Олег считал, будто мне очень идет серый цвет, а Магде розовое. Мне оно нравилось, но… Я редко его одевала.

— Почему?

— Вы, мужчины, не поймете. Это… Это женская прихоть.

— И все же?

— Мне не хотелось быть в том же наряде, что и она. Женщине тяжело, когда рядом находится кто-то в точно таком же платье, как у тебя.

— Но цвет же…

— Олег тоже считал, — перебила пани Наталья, — что главное — цвет разный, но кроме цвета и покрой имеется. А на Магде платье смотрелось гораздо лучше, все бы смотрели и сравнивали.

Поднявшись, она подошла к платью и нежно провела рукой по грязной ткани.

— Мне оно очень нравилось. Вам не понять, насколько важна одежда для женщины. Я иногда одевала его. Для себя, чтобы в очередной раз убедится, что не гожусь для подобных нарядов. Ткань чудесная. Шелк, серый, но с голубым отливом, совсем как жемчуг. А цветы вышиты белой нитью. Розы и лилии. Я, правда, больше фиалки люблю, но вышивка была настолько красива, что глаз оторвать невозможно. А теперь. Оно совсем испорчено!

И снова у Аполлона Бенедиктовича сложилось странное чувство, будто Наталья Камушевская разговаривает не с ним, а сама с собой. Она точно не замечает присутствия посторонних людей, сидит на полу, расправляет складки на мокрой тряпке, что некогда была платьем, счищает грязь и говорит что-то совсем уж непонятное.

— Бедное платье. Зачем он украл его? У Магды тоже лилии вышиты, но не белой нитью, а золотом. Но ведь золотых лилий не бывает, правда? Лилии — символ невинности, по какому праву она носила такое платье?

— Пани Наталья, с вами все в порядке?

— Да, конечно, — она поспешно поднялась и неловко вытерла руки о подол платья, будто маленькая девочка. — Со мной все в порядке. Я знаю, зачем ему платье.

— Зачем?

— Он собирается меня убить. — Убежденно заявила девушка. — Он поэтому украл платье. Это… Это предупреждение. Или я… Или смерть. Я соглашусь. Скажите пану Юзефу, что я согласна.

— Пани Наталья. — Начал было Палевич, но Камушевская не стала слушать. Зажав уши ладонями, она замотала головой.

— Не надо. Не говорите ничего, ни слова… Никто не поможет. Выход один… Убейте. Убейте его, пожалуйста! Убейте оборотня!

— Пани Наталья! — Аполлон Бенедиктович схватил ее за плечи. — Пани Наталья, да что вы такое говорите! Вам ничего не угрожает. Поверьте, пока я здесь, никто и ничто не причинит вам вреда. Клянусь.

— Спасибо. — Кажется, она окончательно пришла в себя, и лишь красные пятна на щеках и лихорадочный блеск глаз выдавали волнение. — Я… Я говорила ужасные вещи, простите ради Бога.

— Это от волнения. — Палевичу было стыдно за то, что он стал невольным свидетелем некрасивой сцены, и пани Наталье приходилось теперь оправдываться.

— Паненке доктор нужен. — Присоветовал Федор, про которого, надо признаться, Палевич совершенно забыл. — Нервы лечить. Хорошо настой пустырника помогает или еще ромашки тоже.

— Ромашки? — Она улыбнулась, точно солнышко выглянуло из-за туч. — Благодарю вас, непременно воспользуюсь советом. А теперь, извините, но мне действительно лучше отдохнуть. Голова прямо разламывается. Аполлон Бенедиктович, отпустите же меня.

Палевич разжал руки, хотя больше всего на свете ему хотелось обнять ее, спрятать, увезти прочь отсюда, из этого мрачного дома, похожего на тюрьму, подальше от пана Охимчика с его меркантильными интересами и подальше от ее собственных страхов. Такой женщине нужен дом, полный света и яркие наряды. Такой женщине нужен мужчина молодой и сильный, способный защитить ее.

Собственных мыслей Аполлон Бенедиктович стыдился, точно кто-нибудь, да хоть Федор, мог их подслушать и узнать о робком чувстве не слишком молодого и совсем уж некрасивого следователя к молодой и красивой хозяйке дома. Стыдно, один Господь видит, насколько стыдно, но руки еще помнили холодную и нежную ткань ее платья. Шелк? Она говорила про шелк…

Федор закашлялся, и наваждение схлынуло. Да что ж это было, в самом-то деле?

— Ваш благородие, делать-то что будем?

— Ничего. — Пробормотал Палевич. — Ждать будем.

После он не единожды корил себя за подобное решение, и не единожды оправдывался, что на тот момент решение было разумным. Да и что сделаешь, когда не известно, чем твое действие обернется.

Доминика

Утром я ощутила себя рабом с галеры, который несколько суток кряду ворочал веслами без продыху. Ныли руки, ноги, спина, голова… Ладно, голова, с ней все понятно, а остальное почему болит? С трудом доползла до ванной и сразу же испугалась: из круглого зеркала на меня глядело чудище со всклоченными волосами неопределенного цвета, желтоватой кожей и вспухшими веками, из-под которых проблескивали мутноватые глаза. Неужели я так выгляжу? Вот к чему приводит недостаток здорового сна.

Умываясь холодной водой — говорят, помогает в подобных случаях — я старалась не глядеть в зеркало: нервы слабые, их беречь надо. Теперь кофе и легкий завтрак.

Салаватов на кухне пил кофе и увлеченно читал Ларин дневник.

— Привет.

Он кивнул, не отрывая глаз от тетради. Ну я и дура! Идиотка! Надо было убрать, спрятать, сжечь к чертовой матери, в общем, не допустить, чтобы дневник попал в руки Тимура. Впрочем, чего теперь страдать. И, заварив кофе, я молча села напротив Салаватова. В пепельнице, которая временно исполняла функции вазы, обнаружилось печенье, даже не слишком черствое.

— Разгадала, значит. — Тимур захлопнул тетрадь.

— Разгадала.

— Читала?

— А сам как думаешь? — Мне стало обидно: гадости писала Лара, а виновата, значит, я. Да будь моя воля, я бы… я бы… Не знаю, что бы я сделала. Салаватов молчал, я тоже. Никто, вроде, не виноват, а ощущение препоганое, будто с головой в унитаз нырнул.

— Ты бы поспешила, а то опоздаем. — Вдруг сказал Тимур. — Тебе ведь к одиннадцати назначено, а уже полдесятого.

Черт! Черт, черт, черт! Тимур прав, как никогда, опаздываем! Вернее будет сказать: опаздываю. Уже опоздала! В Салаватовской квартире из всех нужных мне вещей в наличии только паспорт. А одежда? Не идти же мне в шортах и майке, это просто-напросто неприлично! Ехать домой переодеваться? Тогда точно опоздаю.

— Там в шкафу платье висит. — Глядя поверх головы сказал Тимур, обращался он вроде бы не ко мне, а к кухонному шкафчику, что на стене висит. — Ларино. Она как-то… заезжала. Подойдет.

Подошло, сидело почти как влитое, но это больше благодаря свободному крою — фигура у Лары была получше моей. Зато цвет подходящий: темно-зеленый, сдержанный и строгий.

— Знаешь, — заметил Салаватов, — а ты на нее похожа.

Еще несколько дней назад я бы обрадовалась, а теперь нечаянное замечание Тимура было подобно ведру холодной воды, опрокинутой на голову.

Успели мы вовремя. Нотариальная контора располагалась на втором этаже небольшого, но солидного на вид особнячка, фасад которого украшали четыре пузатые колонны и два ленивых льва. Но, несмотря на элементы классики, само здание выглядело весьма современно, должно быть из-за обилия авто, вынужденных ютится на крошечном пятачке асфальта. Тимуровой развалюхе места на стоянке не нашлось, оно и к лучшему: при всем моем уважении к Салаватову, его машина на фоне лощеных иномарок смотрелась убого.

— Иди. Я стану где-нибудь.

Горячий асфальт пестрел лужами после вчерашней грозы, и, не смотря на все старания, ноги я промочила. И охранник, дежуривший в вестибюле, смотрел как-то… презрительно, что ли. Моментально ощутила себя наглой козявкой, которая рвется в обитель богов. Слава богу, задерживать не стал, даже пояснил, как добраться до нужной мне конторы.

Солидная медная табличка на двери внушала трепет, как и серьезная девушка-секретарь — назвать это создание, закупоренной в деловой костюм — броненосцы отдыхают, джины льют слезы зависти — секретаршей, язык не поворачивался.

— Слушаю вас. — Стекла очечков поблескивали, губы, сжатые в тонкую ниточку, внушали трепет, а выщипанные, причесанные брови заставляли задуматься о собственной внешности.

— Мне к Алексею Владимировичу. Назначено. На одиннадцать. — На всякий случай добавила я.

— Паспорт. — Вежливо приказала девица — именно приказала, в ее голосе не было ничего от просьбы. Смотрела она на меня крайне неодобрительно, и паспорт рассматривала минут пятнадцать, словно не могла решить, настоящий он или нет. Но вот на лице секретаря появилась вежливая улыбка и, возвращая паспорт, девица почти любезно сказала: — Доминика Витольдовна, будьте любезны обождать несколько минут.

Ждать пришлось довольно долго, и с каждой минутой, проведенной в роскошном кожаном кресле перед запертой дверью, я нервничала все больше. А если никакого Марека не существует? И наследство — чья-то злая шутка, розыгрыш или, паче того, очередная ловушка?

Но вот дверь приоткрылась и секретарь, вежливо улыбнувшись, сообщила:

— Доминика Витольдовна, проходите, Алексей Владимирович вас ждет.

Спина моментально взмокла, а от страха затряслись коленки. В кабинет неведомого Алексея Владимировича, который представлялся этаким хищником, поджидающим жертв в логове-кабинете, я вошла в полуобморочном состоянии. Однако в облике нотариуса не было ничего хищного, наоборот, Алексей Владимирович походил на только что испеченный пончик: пышный, аппетитный, лоснящийся горячим маслом. Глазки-изюминки радостно блестят, розовый подбородок тремя уютными складочками упирается в белоснежный воротничок рубашки, а круглые щеки сияют здоровым румянцем. Все мои страхи моментально улетучились, настолько добродушным выглядел нотариус.

— Добрый день.

— Добрый, добрый день, — проворковал Алексей Владимирович. — Уж коли мои хоромы посетило созданье столь прелестное, то и день, стало быть, прошел не зря. Присаживайтесь, Доминика Витольдовна. Кофею испить не желаете ли? Или вам больше по душе сок? Минеральная вода? Спиртного, извините, не держу.

— Спасибо, мне минералочки, если можно.

— Отчего же, отчего ж нельзя. — Нажав на кнопку, нотариус пробормотал в селектор нечто невразумительное. Я не без душевной робости опустилась в кресло, которое, хоть и выглядело не столь шикарно, как то, что стояло в приемной, но было весьма и весьма удобным. Мебель в кабинете стояла строгая и, насколько могу судить, дорогая. Особый трепет внушало солидное пресс-папье, сделанное "под Челлини". Пока я осматривалась, девушка-секретарь принесла крошечную, с гномий наперсток, чашку кофе и высокий запотевший стакан минеральной воды.

— Я уж и надежду утратил лицезреть вас в моей скромной конторе. — Вещал Алексей Владимирович, — Столько сил ушло, чтобы отыскать вас, милейшая Доминика Витольдовна — словами не описать! Адрес есть, квартира есть, а хозяйки нету. Пропала. Уезжали?

— Да. — Не думаю, что ему следует знать, куда я уезжала и зачем, все равно не поверит.

— Искренне рад, что вы вернулись! — Нотариус смочил губы в чашке и, поморщившись, словно хлебнул не кофе, а кислоты, пробормотал. — Ох уж эта Маша, вечно норовит все по-своему сделать. Я ее кофе прошу, а он что?

— Что она?

— Ай, жижу болотную, а не кофе! Сердце, видите ли, больное, беспокоится она за меня. А то, что своей заботой в три раза быстрее в могилу сведет — об этом не думает. Вы, Доминика Витольдовна, документы с собой принесли?

— Только паспорт.

— А больше ничего и не требуется… да, больше не требуется. Паспорта вполне достаточно. Марек Олегович ознакомил вас с условиями завещания?

— Нет.

— Ага… понятно… — Невзирая на жалобы, кофе Алексей Владимирович допил, я терпеливо ждала. Значит, все-таки и Марек, и наследство существуют.

— Итак, дело обстоит следующим образом, — тон нотариуса изменился, да и в облике появилась некая деловитость, которая превращала забавного толстяка в серьезного специалиста. — Егорина Валентина Аркадьевна, в девичестве Лютова, завещала вам следующее имущество. Частный дом, находящийся на Лисьем острове, вместе с земельным участком. Автомобиль марки "Мерседес" выпуска две тысяче пятого года. Квартиру в Санкт-Петербурге по адресу… Коллекцию картин, список прилагается. Коллекцию фарфора… Коллекцию…

Он говорил и говорил, казалось, список имущества, оставленного мне матерью, был бесконечен. Неужели она настолько богата? Квартира, дом, машина… подумать только, у меня теперь будет своя собственная машина! Хотя, зачем, если я водить не умею? Не важно, научусь. Или продам. А картины и фарфор? Это же безумно дорогое хобби. И все мне? Мне одной?

— С вами все в порядке? — Вежливо поинтересовался Алексей Владимирович.

— Жарко что-то…

— Это от волнения. Вот, выпейте водички, и полегчает.

Обжигающе холодная минеральная вода и вправду помогла, в голове чуть прояснилось, и первый шок прошел. Зато появились вопросы.

— Скажите, а Марек… Олегович, он что-нибудь получил?

— Ну… В общем-то мы стараемся оберегать секреты наших клиентов от глаз посторонних, однако, учитывая тот факт, что формально вы являетесь сестрой Марека Олеговича, и в силу определенных причин были лишены возможности присутствовать на оглашении завещания, то, я полагаю, что могу предоставить вам эту информацию…

— Хотелось бы. — Витиеватые формулировки смущали несказанно, такое чувство, будто в который раз лезу в чужую жизнь.

— Марек Олегович получил в свою собственность двухкомнатную квартиру в Санкт-Петербурге, фирму "Олека" и пятьдесят тысяч долларов.

— Но это же… — Это было намного меньше того, что получила я. Да одна машина стоит больше пятидесяти тысяч долларов. Какая несправедливость, Марек, наверное, злится и проклинает меня.

— Такова воля покойной. — Строго заметил Алексей Владимирович. — Но лично от себя могу добавить, что Марек Олегович — вполне состоявшийся молодой человек и успешный бизнесмен. И фирма, доставшаяся ему от матери, способна принести не в пример больше денег, чем получите вы. Кстати, в завещании имеются два условия.

— Какие?

— Очень простые. Первое: дом на Лисьем острове нельзя продавать, дарить, отдавать в качестве уплаты за долги, данная недвижимость должна находиться в руках семьи. То есть ваших либо ваших детей. Супруг, если таковой имеется, прав на дом не имеет. Второе: вы должны повести на Лисьем острове неделю.

— Зачем?

— Такова воля покойной. — Последовал стандартный ответ. — Отправляться следует в течение пяти дней после того, как вас поставили в известность о завещании. То есть, в течение пяти дней, начиная с сегодняшнего. Только после этого вы сможете наследовать все остальное. С вами поедет Марек Олегович, ибо данное условие касается и его. Понимаю ваше удивление, но, возможно, в этом письме, — Алексей Владимирович подвинул белый конверт без каких-либо пометок, — найдутся ответы на ваши вопросы. С вашего позволения я выйду.

Он и вправду вышел, а я осталась наедине с письмом. На конверте никаких пометок. А внутри? В этой истории много бумаг, а в бумагах много грязи, надеюсь…

Впрочем, ладно. Увидим.

«Здравствуй, Доминика, любимая моя девочка, — начиналось письмо, — как бы мне хотелось обнять тебя, или хотя бы просто увидеть, какой ты стала. Наверное, красавица. На той единственной фотографии, которая сохранилась у меня, тебе всего-то месяц отроду, но все равно видно, что ты — настоящий ангел. Иначе и быть не могло, ведь твой отец — самый красивый мужчина, какого мне когда либо приходилось встречать».

Странно, отец никогда не отличался яркой внешностью, скорее наоборот, в нем не было ничего такого, что бы привлекло внимание женщины. Невысокий, худощавый, вечно хмурый, вечно занятой.

Наверное, ты проклинаешь меня, думаешь, что наследство — попытка загладить вину. Возможно, это так и есть, но мне бы хотелось, чтобы ты, прежде чем судить, дочитала это письмо до конца. Поверь, мне было нелегко возвратиться в прошлое и написать его. Я не прошу о жалости или снисхождении, я просто хочу, чтобы ты знала, как все было на самом деле.

С Али мы встретились в школе, его прислали к нам на практику. Это сейчас иностранец никого не удивит, а тогда, в мое время, учитель, вернее студент-иностранец был настоящей экзотикой. Мне не по вкусу это слово, но ничего другого в голову не приходит.

Я влюбилась. С первого взгляда. С первого слова. С первого вздоха… И не я одна, все девчонки в классе вздыхали, втайне друг от друга мечтая о нем. Жаль, что не осталось фотографий — Али не любил фотографироваться, говорил, что Коран запрещает. Тогда это казалось мне смешным и глупым.

У Али голубые глаза — его мать не то немка, не то француженка, в общем, родом из Европы, а отец — араб, от него Али унаследовал тонкие черты лица и темные волосы. Мой Али был похож на всех книжных героев сразу. Он с такой страстью рассказывал о русской литературе, что замирало сердце. А стихи… Как он читал стихи… Али чувствовал их душой, по-другому и не скажешь.

Стоит ли удивляться, что в него были влюблены все от пятиклассниц до Зинаиды Степановны, которая еще за год до появления Али на пенсию вышла. Нам, 9-тому «Б» завидовала вся школа — Али не просто вел у нас уроки, но и был назначен классным руководителем, дневники проверять, мероприятия всякие проводить, следить за успеваемостью. Он старался, и мы старались, чтобы не разочаровать. А параллельно совершали кучу глупостей: писали записки, караулили возле школы, придумывали срочные вопросы, чтобы «без очереди» подойти к нему.

Странно, что он заметил меня, и не просто заметил, а выделил, поднял из толпы влюбленных дурочек, я ведь была самой обычной девчонкой, а он обращался со мной, словно с принцессой.

Когда в первый раз Али попросил меня задержаться после уроков, я едва не упала в обморок от счастья. А он подарил красную гвоздику на длинном тонком стебле и сказал, что я ему очень нравлюсь. Эту гвоздику я потом засушила и долго хранила под подушкой, ведь именно с нее начался наш роман.

Наверное, многие осудили бы Али за то, что он связался со школьницей, мне в то время только-только пятнадцать исполнилось, но у них, в Алжире, девушки рано взрослеют. Сестра Али вышла замуж в тринадцать, поэтому в его глазах я была взрослой»

Вот козел! Это я про папочку моего, связаться с девятиклассницей, малолеткой, которая ничего не соображает и готова в любой момент отправиться за возлюбленным на край света. Бедная моя мама…

Стоп, а папа тогда кто? Я имею в виду не Али, а моего отца, вернее, нашего с Ларой отца. Кем он мне приходится?

«Роман продолжался даже после того, как у Али закончилась практика. Тогда нам стало даже проще — не было нужды прятаться от любопытных глаз, выдумывать предлоги и оправдания частым встречам. В университете, где учился Али, никого не интересовало, где и с кем он проводит время.

Теперь я понимаю, что беременность стала закономерным итогом наших с Али отношений, о средствах предохранения, как нынче принято выражаться, я не думала, он тоже, вот и вышло. В силу моей неопытности я не сразу поняла, что же случилось, а, поняв, обрадовалась. Нет, я была просто счастлива, ведь теперь нас с Али можно было назвать настоящей семьей. Но мои мечты — сейчас я понимаю, насколько наивны они были, — обернулись настоящим кошмаром. Али, услышав новость, стал уговаривать меня на аборт, и, к стыду, я согласилась. Однако врач, к которому меня отвели — с ужасом вспоминаю сырой подвал, старое кресло, инструменты, сваленные одной кучей и этого, прости господи, врача, от которого за километр несло спиртом. Но именно его следует благодарить за то, что ты есть. Он отказался делать аборт: срок большой, опасно для жизни, а брать на себя ответственность он не захотел.

Али испугался. Оказывается, он уже был женат, причем дважды — меня это известие убило. Он честно предлагал уехать и стать третьей женой, но, Господи, сколько раз я мне хотелось умереть, чтобы вырваться из этого кошмара. Уехать не получалось — не так-то просто было сделать загранпаспорт, получить разрешение, да и денег не хватало. Тогда Али сбежал. Уехал домой, якобы для того, чтобы подготовить семью к появлению еще одной супруги. Стоит ли говорить, что он не вернулся".

Трусом был этот Али, бросить наивную пятнадцатилетнюю девчонку, которая ждет ребенка и совершенно не представляет, как жить дальше. Трусом и подлецом. Впрочем, если я что-то понимаю в законах, то в уголовном кодексе имеется статья за совращение несовершеннолетних.

"Мне пришлось признаться. Дома был скандал. Даже не скандал, а настоящая война — мама, Витольд и даже Лара, которая слабо понимала, что происходит, ополчились против меня. Я мигом перестала быть милой девочкой, хорошей дочерью, гордостью семьи, превратившись в потаскуху, шалаву, которая к тому же связалась с черным. По-моему, именно факт, что отец моего будущего ребенка — араб, раздражал их больше всего. Витольд вообще перестал замечать меня, мама кричала, будто я свожу ее в могилу, а Ларочка, моя любима племянница Ларочка, с недетской серьезностью заявила, что мне нужно уйти из дома, чтобы остальным стало легче. Я ушла. Однажды, после очередного скандала, оделась и ушла, неделю жила на вокзале — даже вспоминать неохота, настолько ужасной была эта неделя, но, невзирая на весь кошмар, у меня ни на секунду не возникло мысли о возвращении домой.

На вокзале меня Олег Петрович и нашел. Ты его не знаешь, поскольку после твоего рождения Олег Петрович разорвал всяческие отношения с нашей семьей. Но давай по порядку. Олег Петрович — давний друг моего отца, твоего дедушки, это он помог Витольду поступить в аспирантуру, и кандидатскую защитить, и докторскую, и с выездами помогал, и деньги на экспедиции находил. Витольд Олега Петровича уважал, часто повторяя, что без его помощи карьеру бы не сделал.

О случившемся Олег Петрович узнал от Лары: мама и Витольд даже не пытались меня искать, говорили всем, будто я уехала к дальней родственнице в деревню. Думаю, имейся в наличии такая родственница, меня бы и взаправду отправили. А Лара возьми и проболтайся, что я сбежала.

Олег Петрович многое мне не рассказал, но кое о чем я сама догадалась: в семье произошел очередной скандал, на сей раз виноватыми сторонами оказались Витольд и мама. Думаю, Олег Петрович, пригрозил сделать Витольда невыездным, а это означало конец карьере, конец достатку, вот они и согласились принять меня обратно. Больше на меня никто не кричал, и разговаривали, если приходилось заговаривать со мной, вежливо, но, Боже мой, сколько ненависти скрывалось за этой вежливостью, сколько презрения и затаенной злобы. Я старалась не выходить из комнаты, но даже в ней ощущала себя лишней. Этакой живой помехой спокойной жизни.

А Олег Петрович относился ко мне с добротой и сочувствием. И с днем рожденья поздравил: привез чудесный букет роз и большого, почти в человеческий рост, медведя. Я расплакалась. То, что происходило дальше, сложно описать, но я попытаюсь. Олег Петрович пригласил всех, в том числе и меня в зал, и предложил следующее.

Во-первых, он забирает меня к себе — на этом месте все вздохнули с облегчением. Им не терпелось от меня избавиться, думаю, они с готовностью отдали бы меня хоть черту лысому, не говоря уже об Олеге Петровиче.

Во-вторых, Олег Петрович, воспользовавшись своими связями, оформляет брак со мной. Он объяснил, что этот шаг необходим, поскольку существование в одной квартире с молоденькой девушкой, которая не приходится ему близкой родственницей, будет расценено вполне определенно. Да и неопределенный статус "дочери друга" не позволит сопровождать Олега Петровича в заграничных поездках, а ездить ему приходилось часто. И снова никто не возражал.

В-третьих, после родов ребенок остается в семье — я имею в виду маму и Витольда. Олегу Петровичу пришлось успокаивать всех — для меня была невозможна сама мысль о том, что придется расстаться с тобой. Витольд же не хотел и слышать о том, что он вынужден будет воспитывать чужого ребенка. Мама просто разрыдалась и, хватаясь за сердце, предложила сдать "бастарда" в детдом. Я не буду описывать спор, скажу лишь, что он занял не один час, и победил в конечном итоге Олег Петрович. Ничего не скажу о причинах, вынудивших его поставить это жестокое условие, я часто думала, но так ни до чего и не додумалась. Может, боялся, может не хотел связывать себе руки чужим ребенком, может боялся, что в тебе скажутся гены Али. Не знаю. Условие было, и мне следовало с ним считаться.

Впрочем, моего мнения как раз-то и не спрашивали.

На следующий же день я переехала к Олегу Петровичу. Он был очень хорошим человеком, умным, заботливым, интеллигентным, просто добрым. За всю нашу совместную жизнь он ни словом, ни жестом, не напомнил мне о грехе молодости. Оговорюсь, что тебя я не считаю грехом, скорее благословением Божьим, которого мне лишили. Греховна была моя связь с Али, моя любовь и моя слабость.

Не знаю, что пообещал Олег Петрович пообещал Витольду, но, видно, что-то очень серьезное. Если мой брат согласился не просто принять тебя, но и стать тебе отцом. В свидетельстве о рождении в графе "отец" стоит имя Витольда — мне показали документ. Матерью же записали совершенно незнакомую мне женщину, которая умерла во время родов вместе с ребенком. Так сказал Олег Петрович, а у меня нет оснований не доверять ему. Спустя две недели после родов мы уехали. Вспоминаю свою жизнь и понимаю, что мне больше нечего рассказать тебе. Азия, Африка, Европа и даже Америка — Олег Петрович был на хорошем счету — все они одинаково унылы, везде я чувствовала себя пленницей, обманщицей, выкупившей собственную беззаботную жизнь за чужое счастье.

Мне безумно хотелось увидеться с тобой, обнять, рассказать правду, забрать к себе, но… Супруг и брат были против. Олег Петрович уговаривал забыть о тебе, говорил, что с тобой все в порядке, что ты ни в чем не нуждаешься, что мое появление приведет тебя в ужас, ведь тебе сказали, будто я умерла. А Витольд, когда я приехала и потребовала отдать ребенка, просто пригрозил, что вызовет милицию. По документам он — отец, а я… я — никто.

Вместо милиции брат позвонил Олег Петровичу.

Не виню их, они не хотели зла ни мне, ни тебе, они пытались в мету собственных сил исправить зло, сотворенное мной же, а моя боль — это и есть мое наказание, положенное господом".

А моя боль? Мои обиды? Мои страхи — это что, мое наказание? Но я-то ни в чем не виновата. Мне так хотелось заслужить любовь отца, который относился ко мне со странным равнодушием, граничащим с брезгливостью, а теперь оказывается, что отец — вовсе не отец. А дядя, и меня ему всучили силой. Какая уж тут любовь.

В письме оставалось еще два листа, сумею ли я дочитать их? Сумею, раз уж начала, то сумею.

Я долго мучилась, но, однажды в Италии случайно зашла в храм. Это был крошечный, бедный костел, пыльный, старый, больной, но в то же время удивительно светлый. Именно там я обрела Бога и покой. Именно там поняла, что не надо стремится к невозможному, что испытания, которые Господь посылает чадам своим, делают их сильнее. Вера не просто помогла мне примириться с реальностью, она наполнила мою жизнь смыслом. Я была почти счастлива.

Сегодня, перелистывая страницы прошлого, понимаю, что многое можно было бы сделать иначе, что я была слаба и беспомощна, и слабость моя много боли причинила близким людям. Надеюсь, ты счастлива. Витольд — хороший человек, временами чересчур серьезный, суровый, нетерпимый к чужим недостаткам, но он талантлив и умен. Я очень надеюсь, что у вас все в порядке.

У меня, кроме тебя и Марека, других детей нет. Марек — это сын Олега Петровича, его мать умерла, когда бедному мальчику не было и двух годиков. Сначала он воспринял мое появление в штыки, да и я, занятая собственными проблемами, не уделяла Мареку внимания. Но постепенно он стал для меня родным, пусть даже в силу небольшой разницы — всего-то восемь лет — в возрасте, я не имею права считаться ему матерью, но ведь родство не обязательно должно быть кровным. У нас с Мареком единство мыслей, единство душ. Он — замечательный, увидишь сама.

После смерти Олега Петровича мы остались вдвоем, Марек был внимателен ко мне, как к родной матери, именно благодаря его таланту и работоспособности фирма, основанная моим супругом, продолжает работать. Так уж вышло, что формально хозяйкой имущества являюсь я, фактически все, что принадлежит мне на бумаге, создано Олегом Петровичем. Единственная вещь, на которую я могу предъявить права, — это дом на Лисьем острове. Он мой, от фундамента до крыши. Вот увидишь, насколько особенное это место. С ним связано огромное количество легенд, одни рассказывают про жестокого князя, который обрек свою возлюбленную на смерть, и оборотня, что защитил девушку и убил князя. Другие тоже упоминают оборотня, убийцу, вырезавшего весь род Камушевских…»

Стоп, я ведь, кажется, слышала нечто в этом духе. Отец рассказывал. Не мне — со мной он разговаривал очень редко, и теперь понимаю почему, рассказывал Ларе, а я услышала случайно. История, похожая на страшную сказку, понравилась мне до безумия, оборотень, истребляющий представителей древнего, славного рода, бедный, но честный следователь, которому удалось выследить жуткую тварь, красивая княжна, сумевшая переступить через предрассудки и отдать руку, сердце и славное имя спасителю. Жаль, что подробностей не помню.

«В свое время Витольд много времени уделял этим легендам, пытаясь отделить ложь от правды, увенчались ли его старания успехом — не знаю. Для меня этот остров, этот дом — единственная ниточка, связывающая меня с семьей, с тобой. Витольд говорил, будто на острове спрятан клад. Не ищи его, не надо, он не принесет ничего, кроме зла. Если в легендах имеется хотя бы малая толика правды, сокровища Богуслава прокляты. Пусть золото спокойно лежит в земле. Правда, я сомневаюсь, что клад существует на самом деле…»

Снова пришлось прерваться. Что за клад такой, который мне не надо искать? Про клад в рассказе отца не было ни слова. Или прослушала? Дура, раззява, чухонь неумытая. Надо было каждое слово ловить и запоминать, а, еще лучше, записывать. Но кто ж знал, что все так повернется.

Значит, на Лисьем острове зарыт клад. Уж не его ли местонахождение требовал указать карлик? Похоже на то, значит, у меня веселая перспектива: либо отыскать сокровища, зарытые неизвестно когда, неизвестно кем, а, главное, неизвестно где, либо умереть.

«Этот дом беспредельно дорог мне, пусть он не такой, каковым был в начале двадцатого века, пусть в нем не осталось ничего, от старинного поместья, но в этом доме — моя душа. Пожалуйста, береги его.

Очень надеюсь, что вы подружитесь с Мареком. Именно желание познакомить вас друг с другом и вынудило меня поставить столь странное условие.

Будь счастлива. Твоя мама, Валентина К.»

— Будь счастлива, — повторила я вслух. — Будь счастлива, Ника.

Руки сами аккуратно сложили листы и запихнули их обратно в конверт. А последнее пожелание матери, которой я никогда не знала, испорченной пластинкой вертелось в голове.

— Будь счастлива.

Плохо помню, как добралась до стоянки. До этого пришлось разговаривать с Алексеем Владимировичем, подписывать бумаги, решать вопросы, связанные с технической стороной поездки. Нотариус предложил мне выехать на следующий же день. Я согласилась: отказываться, возражать или предлагать что-то свое, сил не было. Алексей Владимирович тут же связался с Мареком и договорился, что тот тоже прибудет, но чуть позже. Марек любезно предоставлял мне возможность самостоятельно ознакомится с этой частью наследства. А потом мне объяснили, как добраться до острова, и вежливо выпроводили из кабинета с наилучшими пожеланиями.

Хоть бы Тимур не уехал, в таком состоянии я попросту не в состоянии буду добраться до дома самостоятельно. Состояние-расстояние-достояние.

От моего достояния меня отделяет огромное расстояние.

С неба снова закапало, на сей раз дождь явно вознамерился лить долго и нудно, мелкие капли рисовали круги на гладком зеркале луж, оставляли на зеленом шелке Лариного платья темные точки и забавно щекотали шею.

Где искать Тимура?

Салаватов подъехал сам. Распахнул дверцу и недовольно, будто бы я в чем-то успела провинится, буркнул:

— Садись скорей, пока совсем не промокла.

Мой дневничок.

Тимур достал своей ревностью, рогоносец несчастный, знал бы он, что меня от одного вида мужиков мутит. Приперся в студию, точно не знает, что я не люблю, когда за мной подсматривают. Сидел и спину взглядом прожигал. Естественно, сразу никакой работы, весь день насмарку.

Хорошо, что С. уехала, мне не хотелось бы, чтобы они столкнулись. Салаватову не доверяю, мою С. я никому не доверю!

Решила испытать его, рассказала про героин, давно хотела сделать это. Говорил, что любит, вот пускай и отвечает за свои слова. Любовь до смерти — это, когда вместе умирают, в один день, в один час, в одну минуту. Рука об руку, это да, я понимаю, любовь. А Салаватов? Струсил. Я бы шагнула с ним в никуда, согласилась бы навсегда вместе, а он струсил. Так смешно было читать страх в глазах его. Страх и отвращение, все, как я и предполагала.

Кричал. Требовал. Послала его к черту! Не ушел, он упрямый, точно застрявший на горной тропе осел. Умолял меня подумать. А о чем мне думать? О жизни своей? Так мне от этих мыслей тянет бритвой по венам полоснуть.

Салаватов слабый, если бы он осмелился зайти чуть дальше — все бы узнал. А так… Подумаешь, наркотики, тоже мне новость, этот город — один большой вкусный шприц в красивой обертке. Не Тимуру с ним бороться. Я имею в виду шприц, а не город, город Салаватову тем более не по зубам.

И я оказалась не по зубам. Зачем я его ломала? Не знаю, приятно было причинять боль другому человеку. Сам виноват, был бы чуть сильнее, а то… Сделал мне укол! Собственноручно! Как миленький! Забавно.

Тимур

Доминика отсутствовала долго — он даже волноваться начал, и почти уже решился лично выяснить у нотариуса, куда тот дел девушку, когда она появилась. Сбежала со ступенек и замерла перед стоянкой. В руках у Никы Салаватов заметил тонкую пластиковую папку, из тех, в которых документы носят. Неужели и вправду наследство получила? Тогда откуда такой несчастный вид?

Тимур, пытаясь обратить на себя внимание, посигналил, Доминика не услышала. Да она настолько увлечена собственными мыслями, что не услышала бы и взрыв. Пришлось подъехать, а то ведь вымокнет, простудится, потом лечи ее.

— Поехали домой, — попросила Ника. — Пожалуйста.

Уточнять, какую из двух квартир она назвала домом, Тимур не стал, просто повез ее к себе, там привычнее и спокойнее.

Дома Ника первым делом переоделась и засунула платье в самый дальний угол шкафа. Подобное поведение Салаватова забавляло: платье-то ни в чем не виновато, и смотрится на ней неплохо, но, можно поспорить, Ника наденет его лишь в случае крайней необходимости. В своих мятых джинсовых шортах и маечке с забавной надписью «Angel» Ника выглядела школьницей. Образ дополняли два смешных хвостика, перевязанных разноцветными резинками: та, которая слева, толстая и зеленая, а та, что справа, лиловая и тонкая.

— Что сказали? — Поинтересовался Тимур, стараясь смотреть в сторону. Детские хвостики вызывали в организме реакцию отнюдь недетскую. Так и педофилом стать недолго.

— Вот. — Ника, открыв папку, достала белый конверт. — Сам почитай.

Конверт Салаватов брал с опаской: хватит того, что Ларин дневник с утра прочел, до сих пор больно, обидно и чувство вины не отпускает, хотя Тимур совершенно точно знал: он не виноват. Лара сама выбрала путь, она полагала, будто знает, что творит, а на деле вышло…

На деле вышло, что Лара ненавидела всех вокруг, кроме себя самое, этакий особо тяжелый случай нарциссизма. Одного Салаватов не мог понять: как он раньше не заметил?

— Дураком был, — ответила Сущность, — дураком и остался. Читай давай, пока не забрали.

Письмо прояснило многое. Нике оставалось лишь посочувствовать: столь сильное потрясение нелегко пережить.

— Знаешь, — сказала она, пряча конверт обратно в папку, — я думаю, что она все-таки меня любила.

— Конечно.

— И я понимаю, почему не такая, как Лара.

— Это хорошо, что не такая.

— Думаешь?

— Знаю.

— А все-таки странно это. — Доминика сидела напротив окна, солнце светило в спину, и из-за этого казалось, будто над головой у девушки сияет нимб, как у ангела на иконе. Нимб помещался аккурат между хвостиками, точно крепился на цветных резинках. Салаватову стало смешно: вот уж картина, ангел и демон за одним столом. Кажется, раньше реклама такая шла, про черта и про ангела.

Ника вздохнула.

— Сам подумай, она меня никогда не видела, я про нее никогда не слышала. Валентина… В доме не было женщины с таким именем, и фотографий тоже не было. Ничего не было.

— Специально убрали. — Предположил Тимур. — Если ее поступок вызвал сильное возмущение, то родные вполне могли «подчистить» семейный архив.

— А как с роддомом? Разве бывает так, что рожает одна женщина, а в качестве матери указывают другую? И эта другая умирает?

— Бывает и не такое. Представь себе какую-нибудь затрапезную деревенскую больницу и высокого московского начальника, который просит доктора оказать незначительную услугу. Откажись — будут проблемы, а за согласие и сотрудничество, глядишь, и наградить сподобятся. Сложнее было найти женщину, на которую можно записать ребенка. Тут либо повезло, либо нахимичили.

— Убили? — В зеленых глазах появился такой откровенный ужас, что Тимур поспешил успокоить.

— Я документы имею в виду. Нахимичили в том плане, что информацию ложную дали. Выдумали тебе мать, понимаешь?

— Понимаю.

— Нет, конечно, если заняться вплотную этим вопросом, то, глядишь, чего и узнаем…

— Не надо. Я и так слишком много знаю. Но почему она не приезжала? Отец ведь давно уже умер, бабушку я вообще не помню, а Лара не стала бы препятствовать. Почему, Тим?

— Боялась.

— Чего?

— Тебя. Себя. Не знаю, Ника, на этот вопрос только она могла ответить. Когда на остров выезжаешь?

— Завтра. — Она дернула себя за хвостик и тут же поморщилась от боли. Смешная девчонка. — Я приеду завтра вечером, а Марек послезавтра утром. Он сказал, что я своими глазами должна все увидеть и осмотреть, он не хочет мешать. Представляешь, она завещала мне столько всего, что страшно. Квартира, машина, коллекции всякие…

— Не езди туда.

— Почему?

— У меня предчувствие. — Тимур, даже если бы захотел, не смог бы описать то странное ощущение, которое испытывал при упоминании острова. Больше всего оно походило на легкое потрескивание старых досок, нормальных с виду, но гнилых изнутри. Этот треск предупреждал: попробуй-ка стать на доску, и мигом провалишься.

Как и следовало ожидать, разговор закончился ничем. Ника твердо вознамерилась отправиться на Лисий остров и, во что бы то ни стало, найти черный лотос. Или, на худой конец, сокровище, о котором упоминалось в письме.

Поиски свои она решила начать с дневника, благо, там оставалось примерно половина. Ну и Бог с ней, пусть копается в грязи, коли охота. Для себя Тимур решил, что ни на какой остров не поедет, дневник читать не станет и вообще культурно напьется.

Мысль показалась на редкость удачной. В конце концов, уже почти две недели на свободе, а до сих пор не отметил, такое ощущение, что записался в клуб анонимных алкоголиков. За пивом Салаватов отправился немедля, благо, Ника увлеченно что-то черкала в тетради и, судя по всему, мешать отдыху не собиралась.

Когда Тимур вернулся и стал перегружать бутылки из пакета в холодильник, Ника вяло поинтересовалась:

— Пить будешь?

— Буду. — Честно ответил Тимур.

— Будем. — Поправила Сущность.

Год 1905. Продолжение

Когда небо, расколовшись напополам, сыплет дождем, все мысли исчезают, смытые, растворенные этой водой. Остается лишь шум-шелест капель, едва слышное дребезжание стекла да глухая совершенно непонятная тоска.

С того дня, когда Федор обнаружил в лесу яму с черепами, минула неделя. Целых семь дней, а пролетели, как один. Палевич томился вынужденным ожиданием, но как назло в округе не происходило ничего необычного. Да и в доме было тихо: ни тебе волков белых, улыбающихся, ни рыжеволосых призраков с теплыми руками, ни, слава Господу, убийств или исчезновений. Жизнь, точно река после весеннего паводка, вернулась в старое русло и теперь неторопливо несла воды сквозь череду дней.

И Палевич постепенно начал привыкать к этому неспешному существованию в тихом пустом доме. Он предпринял было попытку вернутся в гостиницу, однако пани Наталья заявила, что в таком случае будет вынуждена просить пана Охимчика поселится в доме, что причинит ее репутации гораздо больший ущерб. Она по-прежнему панически боялась оставаться одна, и Аполлон Бенедиктович не без душевных мук и тщательно скрываемой радости согласился остаться.

Пани Наталья ко всему оказалась интересной собеседницей, образованной, умной, острой на язык и в то же время по-детски наивной и мечтательной. В ней странным образом уживались два человека, и никогда нельзя было предугадать, с кем из них имеешь дело.

Сегодня пани Наталья, сославшись на головную боль, поднялась к себе. Надо сказать, с каждым днем она становилась все более замкнутой и нелюдимой, двойное горе не сломало ее, но ожесточило. Аполлон Бенедиктович посоветовал адвоката, настоящего мастера дела, но, к вящему сожалению Палевича, на этом помощь, которую он мог оказать Камушевским, заканчивалась. Говоря по правде, Аполлон Бенедиктович не был уверен, что адвокат принесет хоть какую-нибудь пользу: вина Николая слишком уж явна.

В том-то и дело, что "слишком", это самое "слишком" и не давало покоя Палевичу, вынуждая коротать дни в этой глуши, слушать дождь да собирать разбегающиеся мысли в кучу. В большом зале горит камин, но огонь какой-то вялый и тепла почти не дает. В такие дни холодно по определению, и Аполлон Бенедиктович мерз нещадно. Заодно с холодом и болезни вернулись, кости ломило неимоверно, не вздохнуть, ни шелохнуться. Будет наперед наука, — с мрачной обреченностью думал Палевич. А то ишь, возомнил себя героем-спасителем, молодость вспомнил, жениться удумал. Даже не удумал, все ж таки Аполлон Бенедиктович был человеком рассудительным — порою чересчур рассудительным — чтобы воспринимать сию мысль всерьез. Но помечтать о том, как могла бы сложиться жизнь, если бы…

Философский вопрос, весьма подходящий для бесконечного серого дня, заполненного шумом дождя и вялым трепыханием огня в камине. Вот так и жизнь проходит, тут и до могилы уже недалеко.

Думать о могиле было неприятно, думать о работе невозможно, и Аполлон Бенедиктович решил не думать вообще. Он будет просто сидеть и слушать дождь. Где-то неизмеримо далеко, на самой границе ливня, хлопнула дверь, и по дому весело прокатился голос-гром.

— Эй, хозяйка, принимай гостя!

Палевич вздохнул, похоже, спокойный вечер пропал. И охота ж было пану Охимчику выходить из дому в такую погоду. Выгоду упустить боится, ни на шаг от пани Натальи не отступает, словно собака сторожевая.

Пан Юзеф, который не догадывался о неприязненных мыслях Палевича, — если и догадывался, то виду не подавал — вошел в залу, веселый и мокрый. Взгляд его блуждал, точно у пьяного, и Аполлону Бенедиктовичу почудилось в этом взгляде нечто смутно знакомое. Где-то он уже видел точно такие же глаза.

Или это сумрак, дождь и местные легенды сыграли с Палевичем злую шутку. Нормальный у доктора взгляд, чуточку сумасшедший, но нормальный. Встретившись глазами с Аполлоном Бенедиктовичем, Юзеф кивнул и улыбнулся, точно старому доброму другу.

— Добрый вечер.

— И вам вечер добрый. — Палевич решил быть вежливым и даже улыбнулся, хотя больше всего ему хотелось зевнуть в лицо незваному гостю, своим появлением прервавшему мирную дрему. — Ненастно сегодня.

— Ваша правда. Льет, точно в небе дыру проделали. — Юзеф протянул руки к огню. Мокрые рукава и брюки свидетельствовали о том, что плащ и зонт — плохая защита от разгулявшейся стихии.

— Пани Тереза уверена, что наступает конец света, а дождь — первое тому подтверждение, все про хляби небесные, которые разверзлись, ибо Господь желает утопить человечество в наказание за грехи.

От одежды доктора шел пар, а строгий черный костюм делал его похожим на натурального Диавола. Вот уж правду говорят: посиди в болоте, и в голове болото станет. Юзеф упомянул про Бога, Аполлон Бенедиктович припомнил Диавола. Какой из него Диавол, так, мелкий пакостливый бес. Юзеф, согревшись, довольно фыркнул и небрежным жестом откинул со лба мокрую прядь. Красуется, хоть и не перед кем.

— А где пани Наталия? — Как бы невзначай поинтересовался пан Охимчик.

— Почивать изволят. Мигрень у них.

— Ох уж эти женские недомогания, — по виду доктора нельзя было сказать, огорчен он отсутствием хозяйки дома или нет. — Зря ехал, выходит.

— Выходит, что зря.

— Как она? Сильно … расстроена? — Пан Охимчик даже голос понизил, видать от сочувствия.

— Сильно. — "Расстроена" — не то слово, пани Наталья убита, уничтожена, раздавлена горем, но Юзеф не поймет, он слишком поверхностный, чтобы понимать столь глубокие чувства.

— Неудачная семейка. На редкость, я вам скажу, неудачная. Пани Наталия, естественно, не в счет. Она — богиня, совершенство, ангел в стране демонов. Но братья, братья ее… — Пан Охимчик подмигнул, после памятного разговора он вел себя с Аполлоном Бенедиктовичем весьма по-приятельски.

— Не имел честь быть представленным покойному князю. — Сплетен Палевич не любил, как и сплетников, хотя и то, и другое, к вящему сожалению Аполлона Бенедиктовича, являлось неотьемлимой частью профессии следователя.

— Князь? — Юзеф презрительно фыркнул, и огонь, разозленный столь откровенным небрежением к покойному хозяину дома, выплюнул целое облако искр. — Помилуйте, какой из него князь?! Медведь лесной, необразованный, сатрап, тиран и самодур, полагавший, будто бы все вокруг ему обязаны подчиняться. А Николай? Вы только представьте себе на месте князя этого беспомощного труса, только и способного на удар в спину. Напасть на слабую женщину, что может быть отвратительнее?

— Поживиться за счет слабой женщины. — Палевич сразу же пожалел о сказанном. Не следовало раздражать Охимчика, тот еще мог быть полезен. Но, видит Бог, морализаторство пана Юзефа, его самонадеянность и извращенные понятия о чести раздражали неимоверно. Впрочем, пан Юзеф на язвительное замечание приезжего гостя отреагировал спокойно, будто ожидал чего-нибудь этакого, и возражения заранее подготовил.

— Думаете, я мерзок? Да я забочусь о своем благополучии, однако, согласитесь, это нормальное явление. Всяк человек желает иметь больше, нежели ему Господом отпущено. А, коли не желает, то он либо святой, либо дурак. Впрочем, на Руси, кажется, дураков любят и отнюдь не за святость, а за это их умение тупо копошится в грязи, не смея мечтать о большем. Со мною ей будет лучше, чем с братом. Я буду заботится, ухаживать за ней, как за редким цветком. Впрочем, Натали много и не надо, ромашка она, бледная, несчастная ромашка, выросшая в тени и в жизни не видавшая солнечного света.

— Ромашка, значит. — Палевич с трудом сдерживал желание схватить этого самоуверенного щенка за шкирку и вышвырнуть из дому. Надо же, какой знаток цветов выискался.

— Как есть ромашка. — Пан Охимчик, скрестив руки на груди, наблюдал за огнем. Чудной он сегодня какой-то, говорливый не в меру, веселый да радостный, хотя в последние дни ничего такого радостного и не случалось-то.

— Наталье с рождения была предначертана участь ромашки, безмолвной фрейлины при дворе прекрасной царицы. Магладена — вот кто истинная роза. Волшебная роза райского сада, по недоразумению забытая Господом на земле. О… Ее руки, ее губы, ее волосы, глаза… В ней все верх совершенства.

— Она и в самом деле была красива. — Осторожно заметил Аполлон Бенедиктович. Неуместная откровенность доктора выглядела, по меньшей мере, странно, однако, раз уж пану Охимчику хочется поговорить о покойной Магдалене, то следует слушать его, а не задумываться над причинами сей откровенности.

— Красивой? Да что вы знаете о красоте! Вы, если когда и любили, хотя, не в обиду будет сказано, я сомневаюсь, что такому черствому, зашоренному работой человеку доступны истинные терзания сердца… Повторюсь, даже если вы любили, то давно уже позабыли, что это такое. В женщине главное не внешняя красота. Кожа, волосы, губы, это, безусловно, важно, но главное, главное — огонь! Пламя внутри, которое, прорываясь наружу, влечет, манит к себе. В конце концов, красивое лицо — тлен, сегодня есть, а завтра глядишь — и неумолимое время жадным языком своим слизало прекрасные черты. А огонь, он не угаснет никогда. Мужчины-мотыльки летят на него, чтобы сгореть дотла, с восторгом принимая гибель из рук красавицы. Сначала тлеют крылышки. Это не больно и не страшно, жертва всего-навсего теряет способность улететь прочь, но она и не хочет улетать. Наоборот, она изо всех сил тянется к самому сердцу пламени и лишь дотянувшись, понимает, насколько опасное мероприятие затеяла, но уже поздно… Да, уже слишком поздно. — Охимчик умолк, запутавшись в своих поэтических построениях и нелегких мыслях. Аполлон Бенедиктович попытался перевести мотыльково-огненные сентенции в нечто более доступное пониманию. Похоже, что Магдалена была не просто старшей сестрой невесты графа, а истинно роковой женщиной, погубившей обеих братьев. Да и доктору не удалось избежать чар погибшей соблазнительницы. "Роза небесного сада"! А пан Охимчик — натура тонкая, поэтическая, видать и стихи сочиняет, переписывает по вечерам дрожащею от волнения и вдохновения рукой в тонкую тетрадку, которую хранит под матрасом. В представлении Аполлона Бенедиктовича поэты были личностями в высшей мере странными и ненадежными, сегодня они одно придумают, завтра другое, послезавтра третье, а, разобраться — то правды в тех виршах ни на грош, выдумка одна. Вон пан Охимчик по жизни врет, так разве ж в стихах своих он правду скажет? Да ни в жизни. Пользуется, небось, даром, чтобы девицам головы кружить. Иии панне Наталии, верно, пел про розы, ангелов, мотыльков да свечи.

Тьфу, пакость какая.

— Вы ведь поняли уже, верно? — Юзеф, опустившись в кресло, обхватил ладонями голову.

— Раскалывается, спасу нет. — Пожаловался он. — Да, признаюсь! Нет, каюсь и горжусь! Я тоже был ее любовником! Мы все были ее любовниками. По очереди. Сначала Олег, потом Николя, потом я. И снова Олег. Или Николя. Ей нравилось играть, мучить нас, представляя себя этакой царицей, владычицей душ, а нас рабами у подножия трона. Она могла выбрать любого — Олега с его деньгами, титулом и необузданностью, Николя с его собачьей преданностью, меня… Нет, вру. Меня она никогда бы не выбрала. Зачем ей нищий доктор, когда есть князь?

— Камушевский был помолвлен с сестрой Магдалены. — Осторожно заметил Аполлон Бенедиктович. Юзеф рассмеялся.

— С сестрой. А ей не было дела до сестры. Ей ни до кого не было дела, для Магдалены существовала лишь она сама, ее желания, ее прихоти. Весь мир — ее одна большая прихоть. Кстати, милая Натали не говорила вам, что Олег в голос заявил о своем намерении жениться? На Магдалене, естественно. Правда, она перевела все это в шутку, но, думаю, рано или поздно, Магда стала бы супругой князя. Княжной. Все им, все Камушевским… Ничего, я тоже стану одним из них, скоро, совсем скоро… Увидите, каким я стану мужем! Они за все ответят!

— Вам лучше вернутся домой. — Аполлон Бенедиктович отвернулся, чтобы не выдать свое раздражение. Неужто пани Наталия не видит, что этот ущербный, закопавшийся в старых обидах человек, ее не достоин. Да, мерзавец, который использует тяжелое положение женщины, чтобы вынудить ее к нежеланному браку, и в браке не станет хорошим, он так и останется мерзавцем.

— Раскомандовались… — Хмыкнул Охимчик. — Освоились в доме… Хотелось бы знать… Да, пани Наталья на многое готова ради спасения брата.

— На многое, но лишь подлец и негодяй воспользуется этим.

— Какие мы честные и благородные. А я… Я не честен! Я не благороден! И именно поэтому я победил! Я, а не вы! Я буду тут хозяином и тогда…

— Подите прочь.

Странно, но Охимчик послушался, молча развернулся и вышел. И только сквозняк и хлопнувшая дверь, на которой доктор выместил свое раздражение, засвидетельствовали, что пан Охимчик покинул дом.

Доминика

Я расшифровала дневник. Весь, вернее, почти весь, от первой до предпоследней страницы, и лишь Господь Бог знает, чего мне это стоило. Дело совсем не в сложности — шифр простой до примитивизма — дело в самих записях. Это как нырнуть в чужой разум и, растворившись в нем, стать другим человеком. Я честно пыталась понять Лару и не понимала. Это даже не пропасть между двумя людьми, это две стороны зеркала: с одной стороны гладкая поверхность, готовая отражать все и вся, с другой — невзрачная изнанка, которая ничего не отражает и ничего не представляет. А все вместе — зеркало.

Ну и бред же в голову лезет! Отложив тетрадь, я честно попыталась собрать разбежавшиеся мысли в одну кучу.

Лара знала про клад?

Лара знала, что такое «черный лотос»?

Лара что-то украла и за это ее убили. Но тогда причем здесь лотос?

И как мне его найти?

Под землею, под травою, под полярною звездою ангел спит. Что она имела в виду?

Не понимаю. Виски ломило от напряжения. Надо расслабиться, отвлечься, а потом с новыми силами и мозговой штурм можно будет устроить. Кстати, насчет «расслабиться», Салаватов пиво приносил. Точно помню, что в холодильник перегружал. И мне предлагал, только я отказалась.

Заглянув в холодильник, я убедилась, что пива пока хватит, осталось найти Тимура, надеюсь, что он не слишком набрался.

Надеялась я зря. Салаватов был изрядно пьян, хотя, полагаю, не настолько пьян, чтобы не отдавать отчета в происходящем. Тимур сидел, скрестив ноги по-турецки, а горлышко открытой бутылки «Миллера» высовывалось из ладоней. В пределах досягаемости обнаружилась и глубокая миска, на дне которой розовыми запятыми свернулись креветки. Рядом вторая миска, почти до краев наполненная пустыми панцирями. А он неплохо сидит, однако.

— Садись. — Он похлопал по ковру. — Если хочешь, возьми пива, в холодильнике. Летом пиво — самое то.

Что ж, кое в чем он прав. Я представила, как янтарная жидкость сладкой истомой растекается по телу, а во рту остается легкая горечь, которая приглушает жажду. Представила и едва слюной не захлебнулась.

— Я дневник расшифровала.

— Поздравляю. — Энтузиазма в голосе я не услышала. Всем своим видом Салаватов демонстрировал полное равнодушие к Лариным тайнам. Пожалуй, в этой тактике что-то есть. Вот бы и мне напиться и забыться.

Некоторое время я упорно двигалась к цели, холодное пиво, креветки и слегка зачерствелый сыр, обнаружившийся в холодильнике — великолепный набор для летнего вечера. Салаватов, опершись спиной на диван, с интересом наблюдал за тем, как я мучительно пыталась открыть бутылку.

— Дай сюда.

Он пальцами — честное слово, такого мне еще не доводилось видеть, — сковырнул пробку и поинтересовался.

— Ну и что хорошего пишет?

— Хорошего… Хорошего ничего.

— А плохого?

— Много всякого, разного… Сам почитай.

— Потом. — Салаватов лениво отхлебнул пива, пил он прямо из бутылки, и, подумав, я решила последовать его примеру: тащиться на кухню за бокалом было лениво.

— Про клад не пишет. Как-ты думаешь, он и вправду проклятый?

— Кто?

— Клад.

— Проклятье — это серьезно.

— Ага. — Не слишком поверила я. Все-таки проклятый клад — это уже слишком. Золушка и Принцесса-на-горошине отворачиваются и стыдливо краснеют, в их сказках места проклятым сокровищам не нашлось. Буратино с золотым ключиком чуть ближе, еще надеется, что за запертой дверью скрывается поле чудес и дерево, у которого в качестве листьев золотые монеты. И совсем рядом крошка Цахес со своими претензиями на черный лотос.

Проклятый клад. Смешно. А Тимур отнесся к теме весьма и весьма серьезно. Наверное, оттого, что был пьян. Ладно, не пьян, а слегка навеселе.

— Что такое проклятье? — Спросил он.

— Ну… — В голове крутились всякие глупости вроде генетических аномалий, который уж точно не имеют отношения к проклятиям, или призрака зловредной тетки, удушенной триста лет назад мужем. Насколько помнится, привидения бродят по родовым поместьям и пугают несчастных потомков душераздирающими стонами и бряцаньем цепей. Но, сдается мне, это все не то.

— Проклятых не Сатана наказывает, и не Бог, — продолжал вещать Тимур, — а сама жизнь. Она выстраивает обстоятельства таким образом, что, как бы ты ни пытался, как бы ни вертелся, как бы ни был осторожен, все равно попадешься.

— Куда?

— В ловушку.

— Какую ловушку?

— Какую-нибудь. — Салаватов зажигалкой открыл очередную бутылку, предусмотрительно принесенную заранее. — У меня тоже все с проклятого клада началось. Сто лет назад мой прадед попытался завладеть проклятым золотом, для этого ему пришлось спровадить на виселицу невиновного. А тот, как водится, проклял прадеда, вроде как и ему самому, и всем его детям придется отвечать за чужие преступления. И ведь работает!

— Тебе кажется.

— Когда кажется, крестится надо. — Философски заметил Тимур. — А оно и в самом деле сбывается. Сама посуди. Прадед, тот самый, который всю эту историю замутил, погиб в Гражданскую. Согласно семейной легенде, комиссары повесили его прямо во дворе, на глазах жены и сына.

— Ужас какой.

— Затем дед. Расстреляли в пятьдесят втором, обвинив в шпионаже. Это два. Отец… Отец в восемьдесят первом сел. Расхититель государственного имущества, дали не так и много, а у него здоровье слабое, не дотянул, значит, до возвращения. Ну и я вот… Надеюсь, я уже свое отсидел, как-то не хочется по второму разу.

— Угу. — Заострять внимание на его отсидке не хотелось.

— А все из-за чего?

— Из-за чего? — Я послушно повторила вопрос, выпитое пиво наполняло душу умиротворением и покоем. Эх, вечно бы сидела вот так, болтая на отвлеченные темы, вроде проклятий.

— Из-за прадеда, которому захотелось разбогатеть.

— И ты в это веришь?

— Верю. Ох, Ника-Ника-Доминика, неверие не спасает. Не езди ты никуда.

— Нужно.

— Кому нужно? — Тимур посмотрел на меня совершенно трезвыми глазами, от его взгляда, внимательного, по-звериному недоверчивого, по спине побежали мурашки. И с чего я решила, будто Салаватов добрый? Сейчас в нем не больше доброты, чем в дикой стае, вышедшей на охоту. Сожрет и не заметит.

— Жарко здесь, — вдруг улыбнулся он. — Пойду, воздухом подышу.

— А я?

— А ты подумай пока.

— Над чем?

— Надо всем, Ника-Доминика, надо всем. Подумай, прежде, чем решать что-то. А потом скажешь.

Мой дневничок.

Стало больно и тихо вокруг, словно ночь, опоенная светом луны, тоже замерла. Обман, кругом обман. Я заблудилась в стране Зеркал, куда ни глянь — отраженья, мои копии, и я уже сама не понимаю, которая из копий этих — я. И существую ли на самом деле? Или же мне просто чудится мир вокруг, мир вне зеркала. Подскажи, если знаешь, как вырваться из Зазеркалья?

К кому я обращаюсь? Не знаю. Мне не к кому больше писать, пишу для себя. О чем? Ни о чем. Просто пишу и все. Откровения наркоманки.

Узнала кое-что о С. Увидела ее с Аликом. Ее, мою С., мое солнышко, часть моей души по странному стечению обстоятельств, живущую свободно. Она и этот скот. Сидели вместе в кафе, рука касалась руки, губы шептали слова навстречу друг другу. Не удивлюсь, если это было признание в любви. Не буду врать, не слышала, только видела. За стеклянной витриной высокие стулья, чтобы тем, кто на улице, было лучше видно мир внутри витрины. С. с Аликом стали частью этого мира, я же была извне. Конечно, такую, как я и на порог стыдно пустить. Почему она с ним? Почему так нежно гладит пальчиками его широкую ладонь? Почему улыбается, словно видит перед собой самого лучшего, самого любимого человека. Она же знает про него все, я же показывала ей…

Не понимаю. Честно пыталась понять, уже в мастерской. Это любовь? Она не имеет права любить его, если я ненавижу. Мы же вместе дышим, вместе чувствуем. С., милая моя С., что же ты творишь! Меня корежит от боли. Представила, как этот скот целует ее, и едва успела добежать до туалета. Весь завтрак ушел в унитаз.

Как разобраться, где правда, а где ложь, где я, а где мое отраженье. Если у души две половинки, то которая из них правильная? Или так не бывает?

Никого не хочу видеть. Набрала в шприц тройную дозу, уже почти вогнала иглу в вену — на руке, решила, что, если в последний раз, то можно и не прятаться, да и от кого, собственно говоря, я прячусь, если знают все, кроме Ники. А она дура, даже собственными глазами увидев, не догадается. Идеализирует меня, идиотка. А мне так надоело быть чьим-то идеалом, хочу собой, только собой и никем другим.

Это проклятье, ниспосланное за гордыню.

Проклинаю ее, проклинаю себя. Проклинаю весь мир. Рука дрожит и писать неудобно — жгут давно, пальцы немеют, ручка скользит. Надо дописать и умереть.

Раствор счастья внутри привычно окрасился алым, значит, попала. Оставалось лишь нажать на поршень, и адью, пишите письма в рай, но испугалась. А вдруг я ошибаюсь? Вдруг все совсем не так? И дневник дописать нужно, чтобы после меня осталось хоть что-то.

Тимур

Разговор оставил в душе странный осадок, словно нарушил тонкую корочку на старой ране, под корочкой боль и гной, их нужно спустить, иначе рана никогда не заживет, но трогать страшно: любое прикосновение причиняет больше боли, нежели облегчения.

И ушел Салаватов не из-за жары: в конечном итоге, на улице было не прохладнее, ушел, чтобы не отвечать на возможные вопросы Никы. Проклятье. Кто в современном мире верит в проклятья? Нынче принято верить в генетику, в то, что можно скрестить паука и козу, или картошку и морскую медузу. В микробиологию, вирусы, космос, торжество науки над здравым смыслом, но никак не в проклятья. Проклятия ушли вместе с кострами инквизиции, ведьмами, крестоносцами и разбойничьими кладами, сгинули, уступив свое место атомам, лазерам и биодобавкам. Еще не известно, что хуже.

Дождь, начавшийся днем, не думал прекращаться. Вчерашняя гроза лишь слегка очистила город от грязи, но утром все вернулось на круги своя: слишком мало воды для такого большого города. Мелкие горячие капли разбивались об асфальт. В городе дождь пах не свежестью, лесом и небом, а все той же пылью. Обидно, но Тимур все равно вышел на улицу. Уж лучше такой дождь, чем вообще никакого. Единственная радость — дышать стало легче, да и думалось в дождь лучше.

Ника настаивала на поездке на остров, а Тимуру ехать не хотелось. И не просто не хотелось, все его естество протестовало, все чувства кричали о том, что добром эта поездка не обернется. Умершая мама, наследство, добрый брат… Такое в индийском кино случается, а не в жизни. В жизни брат со спокойной душой забирает наследство себе, а не разыскивает сестру, которую до этого в глаза не видел. В родственную любовь Салаватов не верил, да и в любовь в принципе. По-хорошему следовало бы отпустить Нику, пусть чего хочет, то и делает, она уже взрослая и за свои поступки сама отвечает. Однако, как ты ее отпустишь одну, без присмотра? И этот кладоискатель…

Выпитое пиво сказывалось легким шумом в голове, на который Салаватов старался не обращать внимания.

Итак, ехать или не ехать?

— Ну-ну, давай, думай, принц Датский. Быть или не быть, что благородней духом… — Сущность, как обычно, была полна ехидства и презрения ко всем окружающим. — Вон, гляди, за тобой уж Офелия явилась, сейчас домой звать станут.

Ника, которая ну совершенно не походила на нежную, трепетную Шекспировскую Офелию, села рядом на лавку. Чего ей надо? Дома посидеть не могла, нигде от нее покоя нету. Раздражение пришло и ушло, а Ника-Офелия осталась. На волосах, на коже, на вытянутой под дождь ладошке блестят мелкие капли, будто прозрачный бисер рассыпали. Набрав полную ладошку капель-бисеринок, Ника подбросила их вверх, и затрясла рукой, точно кошка, ненароком вступившая в лужу. На личике застыло типично кошачье недоумевающе-обиженное выражение.

— Тим, пошли домой.

— Зачем?

— Поговорим.

— Здесь говори.

— Дождь идет.

— Ну и что? — В принципе, Салаватов и сам уже подумывал о том, что пора бы домой. Дождь не казался больше ни горячим, ни приятным, а промокшая одежда липла к телу. Теперь хорошо бы чашку горячего-горячего, такого, чтоб пар сверху подымался, чаю и толстый кусок батона, а сверху мед намазать, натуральный, светлый и ароматный. Мед будет стекать по батону и круглыми тяжелыми каплями падать на стол, и от этих капель на душе станет легко и приятно.

— Мокро. И холодно. — Ника демонстративно поежилась. — Пойдем. Я чайник поставила.

— Чего ты хочешь? — В то, что Ника просто так, по доброте душевной, решила напоить его чаем, Тимур не верил.

— Тим… А поехали со мной? Ну, пожалуйста, Тим. Я не знаю, отчего, но мне страшно. Вроде бы все нормально, все хорошо и Марек такой вежливый, а на душе как-то неспокойно. — Ника вздохнула. — Понимаешь, я все поверить не могу, что это правда. Ну, как-то не привычно, что мама… Я все никак поверить не могу… Разве так бывает?

— Бывает. — Соврал Тимур. Выходит, не у одного него сомненья возникли.

— Ты поедешь? Завтра, со мной? Я обещаю, что буду слушаться, буду делать, что скажешь, только поехали, а?

— Ладно.

— Спасибо. — Ника даже в ладоши хлопнула от радости, а потом, смутившись, засунула пальцы в карманы.

— Пожалуйста. — Пробубнила Сущность, — мы ж завсегда рады помочь попавшей в беду девице, только свисни, и мы уже спешим на помощь.

Ехать пришлось далеко. Сначала на электричке, причем Салаватову вспомнился давний разговор с сердобольной теткой, которая не только курицей накормила, но и нагадала казенный дом, любовь и еще что-то такое же глупое. Ника в вагоне дремала, положив голову на сложенный вчетверо свитер, а, проснувшись долго-долго моргала, пытаясь сообразить, где находится.

От станции до деревни пришлось топать пешком — автобусу так и не удалось выехать с серой площадки, что, впрочем, не удивительно — эта насквозь проржавевшая консервная банка о четырех колесах являлась ровесницей египетских пирамид. Хотя пирамиды, на первый взгляд, сохранились куда лучше. Перемазанный мазутом шофер любезно подсказал, что, если идти «напрямки через лес», то до Погорья недалеко — километра три-четыре. По местным меркам, и вправду рукой подать, но Ника, услышав, что счет идет на километры, тихо застонала.

— А назад электричка когда?

— Вечером. Часов в восемь. Да вы идите, тут прямо все время, по дороге, никуда не сворачивая. Дачники только так и ходят.

— Пошли. — Тимур, закинув на спину рюкзак, зашагал по дороге, он не стал оборачиваться, проверяя, пошла ли Ника за ним или осталась ждать электрички. Ждать она не будет, не тот характер.

— Да подожди ты! — Догоняла она почти бегом. Панама в руках, конский хвост на голове весело мотается из стороны в сторону, а глаза гневно блестят.

— Подожди, Тим, я не могу так быстро.

— А ты постарайся. — Салаватов не сомневался — она постарается, очень постарается. Жаль, фотоаппарата нету, чтобы запечатлеть сию картину. Особенно умилял пластиковый чемодан на колесах, нежно-голубой цвет, округлые линии, выдвигающаяся ручка, чтобы удобнее было тащить. Вот только колесики больше подходят для городского асфальта, нежели для заросшей травой лесной дороги. Колесики вязли в песке, проваливались в ямки и цеплялись за корни, Ника упрямо тащила чемодан и негромко ругала тех, кто придумал ставить чемоданы на колеса. Вот предлагали же ей рюкзак взять, но нет, заупрямилась, настояла на своем, пусть теперь и мучается, помогать ей Тимур не собирался. Терпения Доминики хватило ровно на полчаса.

— Тим, я больше не могу! — Она пнула чемодан. — Помоги, пожалуйста.

— Чем?

— Ну, Тим, ну не деньгами же! Как мне его дотащить?

— Понятия не имею.

Ника запыхтела, совсем, как ребенок, который показывает «паровоз», и в изнеможении опустилась на землю.

— Мы туда никогда не дойдем.

— А нам надо туда доходить?

— Ну не возвращаться же!

Насчет этого можно было бы и поспорить — чутье подсказывало Тимуру, что, вернувшись домой, они избегут многих неприятностей, но ведь Ника твердо намерена идти вперед.

— Давай отдохнем, — предложила она. — Ты только посмотри, какая красота вокруг, воздух чистый, елки, березки, кустики всякие, птички поют…

— Комары летают. — Салаватов прихлопнул одного кровососа, приземлившегося на руку. — Будем сидеть — сожрут совсем, поднимайся и вперед.

Видимо, становится жертвой комариного аппетита, Доминике не хотелось, и, обречено вздохнув, она встала.

— Давай свою тележку. — Смотреть, как она и дальше будет мучить несчастный чемодан, Салаватов не хотел.

— Это чемодан. И дорогой, между прочим.

— И неудобный.

Возможно, для женщины эта штука и хороша, но Тимура пластиковая коробочка на колесах раздражала. Во-первых, ручка оказалась чересчур короткой, и чемодан при каждом шаге бил по ногам, во-вторых, он так и норовил завалиться на бок, в-третьих, колесики, предназначенные для гладких, надраенных до блеска полов в аэропортах, в песке вязли.

Таким макаром далеко не уйдешь. Поэтому, когда узкая лесная тропинка вдруг вывела на проселочную дорогу вполне приличного вида, Тимур скомандовал остановку. Ника с облегчением села на чемодан — она уже и думать забыла, что эта штука дорогая и стильная.

— А чего мы ждем? — Поинтересовалась она, обеими руками вцепившись в панаму, точно боялась, что ветром сдует.

— Чего-нибудь. — Тимур уселся рядом. По его прикидками до деревни оставалось километра с два, может, повезет, и удастся поймать машину. Дорогой, судя по виду, пользуются часто, вон какая наезжаная.

Ждать пришлось недолго, уже минут через пятнадцать вдалеке показалось темное пятно, которое чуть позже трансформировалось в груженую сеном телегу, которую по старой традиции волокла симпатичная коняшка.

— А вот и транспорт. — Тимур вскочил и замахал руками. — Давай, Ника, подъем, сейчас поедем.

Год 1905. Продолжение

— Он ушел? — Бесплотный голос пани Натальи заставил Палевича вздрогнуть. Она же отдыхает у себя в комнате? Но нет, Наталья Камушевская стояла в дверях, неужто слышала? Господи, какой позор!

— Ушел.

Она подошла к камину, где минуту назад стоял Охимчик, тонкая, бледная и гордая, похожая на всех героинь прошлого сразу. Невероятно красивая. Простое серое платье, белая шаль, с которой панночка не расставалась, распущенные волосы… Бледный ангел, дитя сумерек.

— Я слышала. — Призналась она. — Не все, но много. Достаточно.

— Свадьбы не будет?

— Я… Я не знаю, что мне делать! Я не смогу одна. Я не смогу… Он прав, женщине нужен мужчина.

— Но не такой! — Не выдержал Палевич. — Он — не мужчина, он…

— Я знаю. Вот если бы… Возьмите меня в жены!

— Что? — Палевичу сперва показалось, что он ослышался.

— Возьмите меня в жены, пожалуйста! Я вас умоляю! Я… Я буду хорошей женой! Я не слишком богата, но это имение, оно ведь чего-то да стоит, оно будет вашим! И деньги. У Олега в банке счет.

— Наталья, милая моя, послушайте, вы замечательная девушка, вы ангел, вы чудо, но…

— Вы бросите меня? Уедете туда, откуда приехали, а я умру здесь.

— Вы не умрете.

— Умру. Сегодня, завтра, послезавтра… Еще до зимы. Это она мне сказала. Она никогда не ошибается. Я умру. Умру. Умру. — Девушка повторяла слово, точно заклятье, способное оградить ее от смерти. В этот момент пани Наталья удивительнейшим образом походила на ведьму и на библейскую святую одновременно. Прямые волосы — сегодня она даже косу не заплела, бледное лицо, скорбные складки вокруг губ и глаза фанатички. Она и в самом деле верит, более того, она готовится умереть. Не сегодня — завтра, или послезавтра, или через три дня. Она сама зовет свою судьбу, и неуемной лавиной воды катится к обрыву.

— Знаете, а я придумала, что делать! — Вдруг рассмеялась девушка. — Я знаю! Знаю! Я обману! Всех обману! Я сама уйду… Вот только сначала…

— Наташа! — Аполлон Бенедиктович не на шутку перепугался. Не хватало еще, чтобы она руки на себя наложила, а ведь все к этому и идет.

— Никому не говорите, хорошо? — Пани Наталья подарила Палевичу самую теплую, самую светлую из улыбок. — Это тайна. Это будет наша с вами общая тайна!

— Наталья… Милая… Пани Наталья, я прошу вас, — Аполлон Бенедиктович откашлялся, ибо слова, которые он собирался произнести, должны были перевернуть всю его и без того не слишком размеренную жизнь вверх ногами. — Я умоляю вас стать моей женой.

— Правда?

— Пожалуйста!

— Я согласна. — Она успокоилась моментально, только прежняя счастливая улыбка стала еще счастливее. — Вы станете моим мужем и будете беречь и хранить меня.

— Клянусь.

— И убьете оборотня. Скажите, а Николай сможет присутствовать на нашей свадьбе?

— Я постараюсь. — Палевич чувствовал себя последним негодяем, который, воспользовавшись затруднительным положением дамы, повернул ситуацию в свою пользу. Чем он лучше того же Охимчика? Ничем. И стоит ли убеждать себя, что данное предложение — не серьезно, что, как только Наталье станет лучше, как только она начнет мыслить здраво, Аполлон Бенедиктович немедля растолкует ей, что сама мысль о подобном браке нелепа и неразумна. Он не будет настаивать, не будет добиваться, чтобы она и в самом деле выходила за него замуж, хотя, видит Бог, он защитил бы ее от целого мира.

— Пожелайте мне спокойной ночи.

— Спокойной ночи, пани Наталья.

— Не так. — Она нахмурилась. — Я ведь ваша невеста. Скажите «спокойной ночи, милая Наталья».

— Спокойной ночи, милая Наталья. — Послушно повторил Аполлон Бенедиктович. — Спокойной ночи.

Доминика

Честно говоря, в телегу я забиралась не без душевного трепета, уж больно шаткой выглядела конструкция. А еще лошадь поглядывала в мою сторону с этакой издевкой, словно приготовилась сделать гадость. И мужик в синих спортивных штанах с пузырями на коленях доверия не внушал, опухшая рожа возницы наводила на мысль, что владелец повозки водит крепкую дружбу с зеленым змием. То-то он легко согласился за сотню подкинуть до деревни. Думаю, предложи Тимур в два раза меньше, Василий — так представился наш случайный знакомый — довольствовался бы и этим.

Сено оказалась мягким и пахло вкусно, хотелось зарыться в него с головой и дышать, дышать чудесным ароматом, пока запах прочно не осядет в легких. Мне, как даме, Василий постелил поверх сена кусок мешковины, Тимур же лег прямо в душистую копну, вытянувшись в полный рост. Чемоданам тоже место нашлось.

— Н-но! — Скомандовал Василий. — Пошла, родимая.

Вожжи хлопнули — надеюсь, лошадке не было больно, — и повозка тронулась.

— Ты ложись, не стесняйся, — предложил Тимур, — когда еще получится так отдохнуть.

Следуя совету, я легла на сено, сухие стебельки щекотали шею и слабо покалывали ладони рук. Лошадка неторопливо шагала вперед, и вовсе она не страшная, доброе, трудолюбивое животное, надо будет потом угостить чем-нибудь, интересно, лошади едят «Сникерсы»?

Телега поскрипывала, подпрыгивала на колдобинах и мерно раскачивалась из стороны в сторону, словно огромная колыбель, а над головой, в такт повозке, раскачивалось бледно-голубое небо. Солнце, злой воздушный шарик, слепило глаза, и я зажмурилась, растворяясь в запахе сухого сена.

— Хорошо-то как… — Пробормотал Тимур, травинкой отгоняя толстого важного шмеля, что вознамерился сесть на лоб Салаватову.

Хорошо. Можно валяться, жевать сухой стебель травы и ни о чем не думать. Ехала бы и ехала…

Но, как ни печально осознавать, все хорошее рано или поздно заканчивается. Вот и мы прибыли к месту назначения. Тимур расплатился с Василием, я в это время пыталась угостить лошадь шоколадным батончиком, но лошадь только фыркала и глядела на меня печальными лиловыми глазами, наверное, ей следовало предложить что-нибудь другое, слышала, будто лошадям больше по вкусу хлеб или сахар, но ни того, ни другого с собой не захватила. Кто ж знал, что пригодятся.

Салаватов скинул вещи на землю и велел:

— Сиди здесь.

Я послушно уселась на чемодан и от нечего делать принялась собирать травинки и труху, налипшие на ткань Тимуровского рюкзака. Печальная рыжая дворняжка с острой лисьей мордочкой и треугольными ушками была единственной, кого заинтересовал наш визит.

— Привет. — Сказала я собаке, та робко вильнула хвостом.

— Ну хоть ты от шоколадки не откажешься?

Злосчастный «Сникерс» я разделила пополам — у самой в животе урчало от голода. Рыжая свою половину смела в одно мгновенье и подошла поближе.

— Извини, больше нету. Ты мне скажи, зачем я тут сижу?

Дворняжка склонила голову набок, показывая, что внимательно меня слушает.

— Тим ушел. Он постоянно куда-то уходит, но потом возвращается, и снова уходит. Никогда ничего не объясняет. Он вообще не замечает меня, будто я и не существую вовсе. Наверное, это потому, что я не красивая.

Собака тявкнула, я не поняла, согласилась ли она с моим утверждением или же, наоборот, пыталась его опровергнуть.

— У меня сестра красивая была, Тим ее любил. А я любила его. Глупо? Глупо. — Ответила я себе, поскольку собака хранила молчание. — А потом случилось так, что у меня не стало ни сестры, ни Тима. Меня самой не стало, и не было долго-долго. Теперь вот… даже не знаю, что теперь. Он стал другим, я другая, а такое ощущение, будто бы ничего и не изменилось, но так ведь не бывает?

— Чего не бывает? — Салаватов, паразит, сзади подкрался. У меня моментально уши загорелись, словно у пионера-героя пойманного на передаче секретной информации врагу. И щеки пылают, чувствую, я вся, от макушки до пяток, приятного глазу алого цвета. Сколько он слышал? А, если все? Ну и что, имею право…

Тимура я решила игнорировать, просто так, на всякий случай, чтобы не зазнавался. Пришлось напустить на себя вид скучающей столичной дамы, по недоразумению очутившейся на пленэре — кажется, раньше сельская местность называлась именно так. А что, звучит красиво, «пленэр» — это вам не село «Погорье».

Говоря по правде, меня просто распирало от любопытства: Салаватов не догадался объяснить куда и зачем он меня тащит. На нас смотрели с любопытством, а какая-то бабка, ткнув пальцем в мой чемодан на колесах, что-то зашептала на ухо своей подруге. Та в отместку указала на меня, и обе старушки, одинаковые, как сувенирные матрешки, укоризненно закачали головами. Догадываюсь, дело в моем наряде, чересчур откровенном для этих мест. Ну да, шорты короткие, и майка короткая, а что они хотели в такую-то жару? Я, чай, не мусульманка, чтобы в парандже ходить. Злость неведомым образом трансформировалась в обиду на Салаватова, хотя умом я понимала, что он в данном случае точно не виноват.

— Приехали. — Заявил Тимур, который на мое молчание обратил не больше внимания, чем на давешнего шмеля. Даже меньше, ведь шмеля Салаватов соломинкой отгонял, а меня он попросту в упор не видел.

Приехали мы на берег озера. Я мигом забыла все свои обиды. Вот это красота! Вот это сила! Мы стояли на пологом, песчаном берегу, а впереди, и слева, и справа расстилались километры воды. Слева и справа, правда, имелся берег, заросший травой, кустарником и высоченными деревьями, зато впереди… Сколько ни вглядывайся, второй берег не увидишь. Зато можно рассмотреть тоненькую белую линию горизонта, отделяющую водную синеву от синевы небесной. Без этой линии озеро растворилось бы в небе. Или небо в озере.

— Красиво, правда.

— Красиво. — Без особого энтузиазма отозвался Тимур. — Нам туда.

— Куда?

— Туда. — Он указал прямо на белую линию. — Остров почти на середине озера находится. Остров — это, если помнишь со школьного курса географии, это часть суши, со всех сторон окруженная водой.

— Без тебя знаю. — Мне стало обидно. Мало того, что он разговоры подслушивает, так еще и попрекает неизвестно чем. Можно подумать, я виновата в том, что моей матери захотелось построить дом на острове. Впрочем, Марек оставил инструкции и на этот счет.

— Марек говорил про лодочную станцию, там можно катер в аренду взять.

— Лодочная станция, девочка моя, находится на расстоянии тридцати километров отсюда, на противоположном берегу.

— Тридцать километров? — Я ушам своим не поверила. Тридцать километров? Южнее? На другом берегу? Да быть этого не может!

Оказалось, может. То ли я неправильно поняла инструкции Марека, то ли они изначально были не верны, то ли мы с Салаватовым по дороге не туда свернули, но факт остается фактом, мы находились на другом берегу озера, в тридцати километрах от лодочной станции.

— Нам нужны были Погорье, а это Малое Погорье. — Тимур, разувшись, вошел в воду, благо, возле берега было не глубоко.

— И что делать?

— Может, домой? — Предложил он.

— Ни за что. — Разворачиваться в трех шагах от цели, не собираюсь. Раз сказала, что доберусь до острова, значит, так оно и будет.

— Я тут договорился, — Тимур развел руки в стороны, словно собирался взлететь, и, зажмурившись от удовольствия, подставил лицо солнечным лучам. — Сейчас мужик один подойдет, у него лодка имеется.

Мой дневничок.

Не выдержала. Спросила. С. расплакалась и сказала правду: она знает Алика, вернее, Алик знает ее. Он ее шантажирует, подцепил через Вику и измывается. Викуша — гадина. Такая же чокнутая тварь, как и я сама, одержима любовью ко мне. Она, видите ли, меня любит!

Лесбиянка хренова. Да у нее просто крыша поехала на фоне сходства. Вику нашел Алик, ему показалось забавным снять кино с близняшками, а мы похожи, как настоящие близнецы. Вика прочно сидит на героине, а еще шизофреничка, настоящая сумасшедшая, прилипла со своей любовью, как репей. Я знаю, она специально С. Алику подсунула, из ревности, не понимает, что у нас с С. — духовная близость. Да и куда ей понять, когда она и слова такого «душа» не знает.

Не знаю, что делать. Алик шантажирует С., я его знаю, он в жизни ее не отпустит. Урод. А С. замуж собирается, жених ее мне симпатичен, более того, в некоторой степени его можно считать родственником. Только слабый он, если вдруг узнает про Алика, свадьба расстроится.

Глупенькая моя С., зачем нужно было соглашаться на предложение этого урода? Понимаю, ей, в отличие от меня, приходится зарабатывать на жизнь самой, я попала к Алику по собственной глупости, а она из-за нужды, милая, красивая, талантливая девочка, перед которой закрыты все двери только из-за того, что у нее нет денег. Как тут не клюнуть на предложение, всего-то и надо было сняться нагишом.

Ловушка, сладкая медовая ловушка. Если бы не М., она попалась бы. Шаг, потом другой и ты в зеркальном лабиринте, откуда нет выхода.

Скоро свадьба, но если фотографии попадут к жениху, он бросит С., мою С., мою девочку, а она не вынесет позора. Я должна помочь. Как?

Выкрасть фотографии. Я знаю, где его архив, а Вика поможет. Этой дурочке стоит намекнуть на взаимность, и она в любую пропасть сиганет не глядя.

Какие же идиоты вокруг. У Ники снова в школе проблемы, господи, как же мне надоела ее вечная беспомощность, ее телячья нежность, ее тупость, в конце-то концов. Ни на что не способна! Серая мышь в тапочках.

Поменять бы их с С. местами, тогда все было бы правильно.

Завтра поговорю с Викушей.

Тимур

Мероприятие, с самого начало вызывавшее чувство протеста, продолжалось. Если путешествие в повозке с сеном можно было считать плюсом, то поездку на лодке Салаватов однозначно отнес к минусам. Сначала, обнаружив отсутствие лодочной станции, он обрадовался: хороший предлог для возвращения в родные пенаты. Но потом понял, что это не выход, проблема сама собой не исчезнет. У Никы вполне хватит упрямства и дури, чтобы отправиться в поездку самостоятельно, и только Богу известно, что с ней может произойти. Поэтому известие о том, что у некого Митрича имеется лодка, Салаватов воспринял с восторгом. И даже затребованные Митричем за перевоз триста рублей восторга не притупили.

Лодка оказалась старой деревянной посудиной, которая от любого жеста начинала раскачиваться, зачерпывая драными бортами воду, и протекала снизу.

— Не боись, — ободряюще прокричал Митрич, увидевший в глазах клиента опасение и панику, — не потонем.

— Надеюсь.

— У меня она крепкая, а что течет, так скоро перестанет, тут даже черпать не нужно, разве что бортом много хлебанет. Я на ёй в бурю ходил и, вишь, живой покамест. Ты, — Митрич корявым пальцем указал на Нику, — сядь туды и не дергайся. Не пужливая?

Этот вопрос уже относился к Салаватову.

— Нормальная.

— Ну, гляди, а то бабы — народ дикий, чуть малость какая приключится, так оне сразу в крик, и прыгають, что твое козы. А паника на борту — последнее дело.

— Поняла? Сиди тихо. — Тимур не удержался от подколки. Митрич одобрительно закивал, а Ника насупилась. Пусть позлится, иногда полезно, злость — не слезы, злость думать помогает.

Лодка шустро скользила по зеркальной глади озера, вода больше не просачивалась, ритмично поскрипывали уключины: Митрич греб профессионально, почти как спортсмен на соревнованиях. И когда Тимур предложил сменить — все-таки труд тяжелый — отказался, заявив, что к своей лодке чужого человека не допустит.

Впрочем, Салаватов не особо расстроился, прежде с веслами работать ему не приходилось и, может статься, что осторожничал Митрич неспроста — кто знает, это только с виду просто: сел да ворочай веслами, а на самом деле так и лодку перевернуть недолго. Но хватит ли сил у Митрича до острова дотянуть?

Хватит, решил Тимур. Митрич — мужик с виду серьезный, коренастый, крепкий, до самых глаз зарос седой щетиной, точно берег старым камышом. Веслами орудует так, словно в руках зубочистки.

— А далеко до острова? — Поинтересовалась Ника. Она сидела, вцепившись руками в борта, и боялась шелохнуться, лишь изредка поглядывала на сине-зеленую воду, точно прикидывая: сумеет в случае чего доплыть до берега или не сумеет.

— Порядком. — «Утешил» Митрич. — Но ты не боись, доплывем, я по хорошей погоде, бывает, плаваю на тот конец, там и магазины хорошие, и городские приезжають, им на лодке покататься — веселье, а мне — заработок.

Тимур прикрыл глаза, раз работать на веслах не доверяют, а больше заняться нечем, то можно и подремать, тем паче солнце сверху печет нещадно, вода за бортом плещется, иногда мелкие брызги, срываясь с плоской лопасти весла, падали на кожу. Приятно, черт возьми, и с чего это он решил, будто поездка на лодке — минус? Плюс.

Это путешествие определенно начало нравится Салаватову. И нравилось до тех пор, пока Митрич не поинтересовался:

— А чегой это вам на проклятом острове понадобилось?

— А почему сразу «проклятом»? — В голосе Ники звучало плохо скрытое раздражении: дескать, мало того, что посадили в скорлупку, которая того и гляди опрокинется, так еще и про остров гадости говорят.

— Известно чего, — Митрич недовольства пассажирки то ли не услышал, то ли всерьез не воспринял, полагая, что на бабские капризы не след внимание обращать. — Проклятое место, оно проклятое и есть, тут, прежде, чем строится, батюшку звать надо, чтобы освятил все, да молебен в церкви заказывать, тогда сила нечистая и отступит. Только я думаю, что с этого острова сам митрополит всех бесов изгнать не смогет. Говорят, до войны остров еще островом не был, с одной стороны озером подпирался, а с другой, значит, дорога была в Погорье да лес. А уже опосля мелиорацию делать стали и затопили подчистую.

— Если затопили, то как остров остался? — Задала логичный вопрос Ника. Салаватов слушал, решив, что вмешиваться в беседу не стоит.

— Бесы подняли. Я ж говорю, нечистое место. Усадьбу, которая туточки испокон веков стояла, немцы разбомбили, а в руинах людей расстреливали. А потом, когда война закончилась, в усадьбе банда пряталася, ох и лихая, говорят, была, всю округу в кулаке держала, только, как после войны власти порядок наводить начали, банде конец пришел: на руинах и изничтожили всех до единого. И затопили, чтоб, значит, сгинуло проклятое место.

Митрич замолчал, чтобы пассажиры прочувствовали торжественность момента. Салаватов крупно сомневался, что власти превратили равнину в озеро исключительно ради того, чтобы уничтожить зло, затаившееся в усадьбе. Скорее всего, причина мелеоративных работ была проще и прозаичней: к примеру, в озере планировалось рыбу разводить, или водохранилище сделать, или еще что-нибудь полезное в хозяйстве.

— Мелкое оно. — Продолжил рассказ Митрич. — Метра два-три, не боле, вот остров и торчит. Раньше ведь как: усадьбы всякие да замки с крепостями на холмах строили. Мне это хисторик один объяснил, который к нам специально, чтобы на остров поглядеть ездил. Сказывал, будто бы тут и раньше всякое случалось, будто князь тут жил, который свою падчерицу обрюхатил да из дому выгнал, а она в лесу дитя родила и померла, прокляв перед смертью весь род княжеский. С тое поры никому из рода того покоя нет. Вучоный тот знатно сказывал, такие страхи — слушаешь и мурашки по коже бегут.

— Так что он рассказывал-то?

На месте Ники Салаватов воздержался бы от выяснения подробностей, с ее расшатанными нервами только страшные сказки и слушать. Но хозяин — барин, хочется покопаться в прошлом — на здоровье. Говоря по правде, Тимуру и самому любопытно было.

— Ну… Вроде как сумасшедшими они становилися через одного, друг друга убивали, словно змеи какие-то, да при этом не разумели, что творят. Сказывал, что перед самой революцией случилось, что один брат другого убил и его за это повесили, потому как не просто убил — а съел, словно зверь какой. Горло перегрыз начисто, вот как! А сестра их, которая хозяйкой в доме осталась, замуж вышла за простого человека, но прожила недолго, года два али три, а потом померла от неизвестной болезни. А еще…

— Хватит! — Взмолилась Ника. — Ужасы какие.

— Вот-вот, я и говорю — страсти неимоверные. Только это давно было, а после войны на острове никто не жил. Маринка-бухгалтерша, которая на станции работает, болтала, что, вроде как остров новые русские купили, у которых денег столько, что девать некуда, вот и покупают, чего захотят. — Про «новых русских» Митрич говорил с неодобрением, видимо, в его мировоззрении избыток денег являлся скорее недостатком, нежели достоинством. — Рассказывала, что и дом там построили, на том самом месте, где усадьба стояла, наших мужиков на работы не приглашали: турок нерусских пригнали, те и отстроили за месяц. Вот ты скажи, разве ж можно за месяц целый дом построить?

— Не знаю.

— Баба, вот и не знаешь, а я тебе скажу — это не дом, а конура собачья получится, небось, и крыша течет, и полы дыбом встали, и в стенах дыры. А наши сделали б лучше и дешевше, только этим, хозяевам, разве ж скажешь? От пускай и живут. Маринка, правда, говорила, что не мужик дом строил, а баба, тогда понятно — бабы ж в работе ни черта не смыслят, им наобещай побольше, да денег стребуй, как за дворец, и будут довольные. Бабы на обещанья да цацки всякие-разные падки, что твои сороки. Эта тоже, построила дом, а приезжала только летом. Я раз видел, когда на той стороне подрабатывал. Ничего такая, видно, что не молодая, но себя держит справно. Кругленькая, ладненькая, в платьице белое вырядилась, шляпка с этими…

— Оборочками?

— Фиг их знает, может, и оборочками. Туфли модельныя, на каблуку таком, что не понятно, как она стоит. В таких туфлях только по песку и гулять. Сразу видно, что городская, но вежливая, а с нею парень был, сын, наверное, так они вдвоем и ездили. В этом году, правда, никого не было. Парень приезжал, а дамочка нет. Видать, случилося чего… О, вон и остров ваш показался, недалече ужо. Только с этой стороны через камыши придется. — Предупредил Митрич. — Как до причала добраться, я не ведаю, так что сами сдюжеете.

Ника ничего не ответила, и Тимур промолчал, обдумывая новую информацию. Хотя, какая это информация — так, сплетни деревенские.

Мой дневничок.

У нас получилось. Добыть снимки оказалось до смешного просто. Алик думает, мы только и способны, что колоться да трахаться. Представляю, в какое бешенство он придет. Снимки и негативы я уничтожила. Завтра обрадую С.

Доминика

Остров зарастал камышом. Во всяком случае, с лодки казалось, что мы плывем в одну большую камышовую кучу, над которой возвышалась темная стена леса. А в лесу, значит, меня ждет дом. Лодка раскачивалась, я сидела, вцепившись в борта, Митрич бодро орудовал веслами, а Салаватов дремал. Вот же истукан, ничем его не прошибешь. Остров приближался, лодка нырнула в камышовые заросли, этакое живое серо-зеленое море, которое раскачивается, шелестит на ветру, поет тонкими голосами, того и гляди, слова разберешь.

Я ожидала, что за камышами откроется берег или причал какой-нибудь, но лодка царапнула дном о камни, и перевозчик скомандовал:

— Приехали, вылазьте.

— Куда?

Слева камыши, справа камыши, сзади и спереди тоже камыши, а внизу вода. Где-то впереди виднеется худосочная полоска берега, но до него же добраться надо! Здесь, может, и глубоко, но мочить ноги не хочется, а вещи как перенести? Чемодан на руки не подыму, не для того я чемодан с колесиками покупала, чтобы его на руках таскать. Интересно, если его в воду бросить, что будет? Утонуть, может, и не утонет, пластик легкий, а вот вещи стопроцентно вымокнут.

— Вылазьте, вылазьте, — торопил Митрич, — мне еще назад ворочаться надо.

— Идти-то куда? — Поинтересовался Салаватов.

— Да прямо пойдете, к берегу-то, ям здесь нетушки, быстренько дойдете. А до дому как не знаю, не ходил по острову. Дурное место, ой дурное…

— А камыш?

Коленчатые стебли и узкие листья казались угрожающе-острыми.

— Чего камыш, чего камыш-то? — Заволновался дядька. — Он чай не покусает. Не покусает, чай, камыш-то.

— Ближе никак? — Поинтересовался Тимур.

— Так земля ужо, лодка не поплывет.

Действительно, земля же, на лодке по земле плавать глупо и неудобно, придется, видимо, ножками. Впрочем, называть ЭТО землей было чересчур оптимистично. Черная грязь, жадно хлюпнув, проглотила ноги. Господи, холодно-то как! А мои босоножки, что с ними станется? Явно — ничего хорошего. Здравый смысл, однако, намекнул, что лучше уж с парой босоножек распрощаться, чем ногу о какую-нибудь корягу распороть. Убью Салаватова. Хотя, причем он здесь, это ведь моя идея, ну, не совсем моя, и совсем даже не моя. А Тимур умница, вон, чемодан подхватил, легко, словно сумочку дамскую. Но, если уронит его в грязь — точно убью.

— Иди за мной. — Приказал он.

— А ты что, Сусанин, да?

Настроение упало до критической отметки, еще немного и взорвусь. Куда я иду? За чем иду? За кем, в конце концов, иду? Тут еще нечто скользкое коснулось. А если это змея?

— Змеи в грязи не живут. — Назидательно заметил Тимур. Оказывается, все это время я вслух разговаривала. Идиотизм. Но вот камыши расступились, и мы вышли-таки на сушу. Ура три раза. Главное теперь на ноги не смотреть, будем надеятся, в доме наличествует горячая вода. Впрочем, я уже и на холодную согласна, лишь бы поскорее добраться. Салаватов на прилипшую к ногам грязь не обращал внимания. Смешно. Кажется, где-то в Америке существовало племя черноногих, думаю, Салаватову там сразу место вождя предложили бы.

— Куда теперь?

— Вперед.

Это как в песне, значит? Вперед, вперед и только вперед, ни шагу влево, ни шагу вправо. Ладно, главное, что из грязи выбрались. Теперь вместо зарослей камыша была узкая тропинка с горбиками старых корней и зарослями кустарника по обе стороны. О корни я спотыкалась и несколько раз упала бы, если б не Тимур, вовремя подставивший руку, а упругие ветви кустарника норовили ударить по глазам. А остров, выходит, не такой уж и маленький, если на нем такой лес вырос.

Остров островом, но дом поразил меня до глубины души, настоящая усадьба из исторического фильма, правда, размер не совсем киношный, там поболе дома будут, но… два этажа, деревянные колонны, резные перила, ступеньки, наличники на окнах… Красота, одним словом.

Внутри было пыльно и темно. Наверное, нужно наличники с окон снять, и свет включить, должен же он включаться, вряд ли лампочку с декоративными целями повесили. Салаватов сказал, что нужно отыскать генератор и запустить его, тогда и свет будет, и вода, и прочие радости жизни, ну, ему виднее. Я же отправилась на поиски душа, грязь на ногах раздражала неимоверно.

За полчаса Тимур управился и с генератором, и со светом, и с душем. Во всяком случае, насос заработал и неправдоподобно огромная ванна на ржавых звериных лапах начала наполнятся водой. Теплая и пахнет тиной, ну да я девушка не привередливая, и на такую согласна. Насос гудел, качая воду, тоненькие жестяные трубочки звенели, они, кстати, похожи на стебли камыша, только металлические, вода уносила грязь, из окна — здесь в ванной даже окно имелось — тянуло сквознячком, и я чувствовала себя почти счастливой. Это место мне нравится, зимой здесь жить невозможно, холодно и одиноко, а вот лето провести в тишине и покое, это да, это со всем удовольствием.

А завтра Марек приедет. Интересно, какой он из себя, на кого похож?

— Тебе чай или кофе? — Донесся с кухни мощный рык Салаватова.

— Кофе! — Надеюсь, услышит, у меня голосок послабее, а тут еще вода журчит. Кстати, пора вылезать, пока совсем не замерзла, это ведь только сразу приятно с летней жары да под прохладный душ. Сейчас поужинаем и баиньки. Нет, после ужина надо еще дом осмотреть, Марек, конечно, уверял, что здесь все готово к приезду дорогих гостей, но я желаю лично убедиться, что не умру от голода, жажды или нападения диких комаров.

Пока я бродила по дому, Салаватов принял душ. Потом мы бродили вместе, рассматривали мебель и спорили, решая кто где будет спать. Спорила я, потому что очень хотелось с кем-нибудь поспорить, а Тимур позорно соглашался со всеми предложениями.

Ну и ладно.

Изыскания закончились на кухне: большая, уютная, она приглашала расслабиться и испить чаю, от подобного приглашения отказываться грех.

Чай пили молча. За окнами смеркалось, лес на глазах превращался в одну сплошную черную стену, за которой пряталось озеро с шуршащими камышами и пиявками, кособокая ущербная луна уже выползла на небосвод, и теперь с удивлением взирала вниз. Одинокий комар кружил где-то возле лампочки и звенел, звенел, паразит.

Красиво, спокойно, казалось, живи да радуйся тишине после шума и городской суеты. Но меня сей могильный покой угнетал, вот и ляпнула первое, что пришло в голову:

— А они не заразные?

Тимур вздрогнул и чай разлил. Коричневая лужица собралась вокруг хлебных крошек, совсем как озеро вокруг островов. А Салаватов в последнее время какой-то чересчур уж нервный, напряженный, такое ощущение, будто ждет удара, но не знает, откуда этот удар последует.

— Кто?

— Комары. Клещи болезни переносят? Переносят. Мухи тоже переносят. А комары?

— Без понятия.

— Глупо умирать из-за насекомого. Или комар не насекомое?

Второй вопрос Салаватов проигнорировал, зато на первый я получила совершенно неожиданный ответ.

— Умирать вообще глупо.

Не стану спорить, вот бы жить вечно. Сто лет, потом еще сто и еще и так до бесконечности…

— Особенно те, кто сами. — Продолжал рассуждать Тимур. — Вроде бы и имеют право сами решать, жить им или нет, но все равно это неправильно. Не знаю, как объяснить словами, но жизнь идет, иногда все плохо, иногда хуже, чем плохо, иногда петля кажется единственным разумным выходом. — Он сжал кулак. — Но ведь даже когда вокруг совсем черно, все равно что-то хорошее да остается. Или, на крайняк, в будущем будет. А, убивая себя, ты словно бы перечеркиваешь это хорошее, сам отказываешься от счастья.

— Ты в это веришь? Ну, что обязательно будешь счастливым, что желания исполнятся, что все образуется наилучшим образом и так далее? Веришь в это?

Разговор заинтересовал меня. Салаватов-философ, это что-то новенькое.

— Верю. Без веры не выжить. Вполне вероятно, что дальше будет только хуже, но ведь, если умрешь, не узнаешь, верно?

— Верно.

Мы еще долго говорили и еще дольше молчали. Каждый о своем. Я, например, думала о Ларе, о Мареке, о Тимуре и самую малость о себе самой. Мысли, все как одна, были грустными, сразу захотелось спать или плакать. Выбрала первое.

На ночлег устроились в соседних комнатах, присутствие Тимура за стеной успокаивало. В моей комнате имелись полупрозрачные пыльные шторы, кровать с балдахином, старинное зеркало, в котором отражались звезды и тени, картина на стене и лунная дорожка на полу. Такое чувство, будто попала в совершенно другой мир, спокойный, уютный, но чужой.

Домой хочу!

Марек объявился на следующий день ближе к обеду, я уже и волноваться начала, куда он запропастился. Салаватов, правда, бурчал, что никуда мой новоявленный родственничек не денется, и оказался прав, что, впрочем, не слишком его порадовало. Марек ему не понравился, уж не знаю почему.

Не таким я себе представляла сводного брата, каким именно не знаю, но уж точно не таким. Высокий, стройный, вызывающе широкоплечий, в меру подкачанный. Аполлон, Марс и лукавый Шива, а еще немного от Ярилы и сурового скандинава-Бальдра. Он улыбнулся, и сердце ухнуло куда-то вниз, и уже там, внизу, замерло в благоговейном восторге. А лицо… какое у Марека лицо… Теплые карие глаза, томные ресницы восточной красавицы, четко очерченные скулы и ямочка на подбородке. Это ямочка окончательно меня добила. Неужто подобные экземпляры встречаются и в живой природе, а не только на телеэкране и страницах глянцевых изданий? Так, стоп, это мой брат, пусть и не родной по крови. А, может, и хорошо, что не родной.

Пока я молча умирала от восторга, Марек поздоровался. И извинился.

— Примите мои извинения за опоздание. — Вне телефона его голос был похож на кашемир, мягкий и непередаваемо роскошный. — И за внешний вид. К несчастью, пристань, как вы успели, наверное, заметить за зиму обветшала, а подправить в этом году недосуг…

Извиняться он еще будет, да за одно только появление в этом Богом забытом месте ему памятник поставить надо. И вид у него почти идеальный, подумаешь, ботинки слегка испачкал… Видел бы он нас вчера!

Как хорошо, что он нас вчера не видел!

Год 1905. Продолжение

На следующий день пани Наталья слегла. Палевич не удивился, когда хозяйка дома не спустилась к завтраку, более того, он обрадовался, ибо вчерашний инцидент давил на сердце. Аполлон Бенедиктович не знал, как себя вести: то ли сделать вид, будто бы ничего и не происходило, то ли, наоборот, вести себя, как и полагается жениху.

Да какой из него жених! Разве молодая красивая девушка может обрести счастье в браке с таким, как он? Должно быть, пани Наталья одумалась и теперь скрывается в собственной комнате, стыдясь вчерашней вспышки.

Палевич заволновался ближе к вечеру — весь день Наталья провела у себя в комнате, что было не характерно для нее. Когда волнение достигло пика, Аполлон Бенедиктович, собрав поднос с ужином, поднялся наверх. Стучать пришлось долго — Наталья не отзывалась. Наконец из-за двери раздалось слабое:

— Войдите.

Палевич вошел, и слова, которые он обдумывал весь день, взвешивал и подбирал, умерли, так и не достигнув ушей той, которой предназначались. Сегодня хозяйке серого дома было не до чужих речей.

— Простите, я не важно себя чувствую.

Аполлон Бенедиктович, водрузив поднос с едой на стол, подошел ближе.

— Я некрасивая, да? Почему вы молчите?

Потому, что не знает, что сказать.

— Я знаю, что выгляжу ужасно, когда болею. — Девушка попыталась руками пригладить волосы. — Я… Я обязательно поправлюсь, вот увидите, завтра будет все хорошо.

— Конечно. — Аполлон Бенедиктович присел рядом с кроватью. — Вы поправитесь и будете самой красивой из всех девушке, которых мне когда-либо доводилось видеть.

— Правда?

— Истинная. — Он, ужасаясь собственной смелости, взял ее руку. Горячая. Точно уголек под кожу спрятали. А на лбу бисеринки пота. Нос заострился, глаза запали, стали больше, темнее, уже не серые, а неестественно-лиловые, почти черные, и дышит тяжело. Именно это тяжелое, хриплое дыхание больше всего испугало Аполлона Бенедиктовича. Только бы не пневмония, в таком состоянии она не переживет пневмонию.

— Почему вы не позвали раньше? Почему Мария ничего не сказала?

Марию порекомендовал Федор, когда остальные слуги разбежались, и была она женщиной ответственной и деловитой, одна умудрялась работать и за кухарку, и за горничных. Днем Мария сказала, будто бы панночка спит, а Наталья болела, лежала беспомощная в полном одиночестве!

— Мне стыдно. Я не люблю болеть. И Марию не ругайте, пожалуйста, это я попросила ее ничего не говорить.

— Я немедля еду за доктором.

— Нет!

— Вам нужен доктор и тогда вы поправитесь.

— Мне уже лучше. — Она поспешно села. — Я уже почти поправилась. Завтра совсем хорошо станет. Только вы не уходите, пожалуйста!

И Палевич не ушел. А на следующий день пани Наталье стало хуже, жар усилился, а сухой кашель отбирал у бедняжки последние силы. Доктор, которого Аполлон Бенедиктович привез из соседнего местечка[1] — пан Охимчик куда-то запропастился, и даже панна Тереза не знала, куда он подевался и когда вернется — прописал порошки и обтирания, хотя предупредил, что дело более чем серьезно. Это Палевич и сам видел, но когда доктор предложил привести священника для последнего причастия, Аполлон Бенедиктович с трудом сдержался, чтобы не наорать на врача. Да как ему в голову мысль пришла о том, что Наталия может умереть?!

А ей час от часу становилось все хуже и хуже. Священника привез Федор, сам, без приказу, и Аполлон Бенедиктович, сидя перед запертой дверью, за которой свершалось одно из великих таинств, тихо ненавидел Федора за эту его инициативу. Священник связывал госпожу Камушевскую со смертью, а ей нельзя было умереть. Ну никак нельзя, без нее жизнь теряла смысл, а еще Палевич поклялся: если она выживет, чудом ли, врачебным ли умением, не суть важно, но, если выживет, то он ее не отпустит, ни за что и никогда. И плевать на людей, на разницу в возрасте, на разницу в положении. Плевать на все, пусть только выживет.

Дверь приоткрылась, и отец Амвросий тихим торжественным голосом позвал:

— Аполлон Бенедиктович, войдите, пожалуйста.

Первая мысль: она умерла, но Палевич затолкал ее поглубже. Не умерла и не умрет, пока он здесь. Наталью нельзя было назвать бледной — ее кожа приобрела тот неприятный серо-желтый оттенок, указывающий на тяжелую болезнь, а глубоко запавшие глаза не блестели. Аполлон Бенедиктович даже не был уверен видит она его или нет. Отец Амвросий жестом указал на стул, стоящий у ложа больной. Палевич послушно сел.

— Добрый вечер. — Ее голос походил на шелест листьев, потревоженных ветром.

— Добрый вечер, пани Наталья.

— Мне очень жаль, что я доставляю вам неудобства. Но скоро это закончится, я хотела сказать, что вы… Вы свободны от своего предложения. Мне не нужно было заставлять вас. Это было неприлично.

— Пани Наталья, да что вы такое выдумали! Вы — самая красивая, умная, очаровательная, образованная девушка, которую мне когда-либо приходилось встречать!

Она улыбнулась, и щеки загорелись болезненно-алым румянцем смущенья.

— Спасибо. Мне еще никто не говорил столько хорошего. Но не надо врать, я же понимаю, я все хорошо понимаю. Я хотела невозможного, хотела быть счастливой. С вами я бы стала счастливой, с вами я чувствовала себя… защищенной.

— Наталья.

— Не перебивайте. Мне тяжело дышать, а столько всего еще нужно сказать. Позаботьтесь о Николя. Ему нежна поддержка, скажите, что я верю в его невиновность.

— Обязательно.

— Меня пусть похоронят в семейном склепе, рядом с Олегом. Это будет справедливо.

— Вы не умрете! Вы выздоровеете, сегодня же вам станет легче, а завтра вы спуститесь в низ, снова будем обедать в зале и разговаривать об искусстве, моде… Черт побери, будем говорить обо всем, о чем вам захочется. А, когда эта история закончится, я увезу вас в Вену. Нет, сначала в Варшаву, а потом в Вену. И Париж. Никогда не доводилось бывать в Париже, говорят, там очень красиво.

— Вы такой добрый. — По бледным щекам прокатились две слезинки. — Я очень хочу в Париж. И в Вену, я хочу уехать, я всю жизнь здесь сидела, но он не позволит.

— Кто?

— Оборотень. Это он забирает мою жизнь, я чувствую, как он высасывает силы, точно пиявка. Он хочет, чтобы я умерла, и я умру.

Господи, она уже все решила, Аполлон Бенедиктович по глазам видел — Наталья Камушевская твердо вознамерилась умереть, и это ее желание вкупе со страхом питали болезнь. Палевич, повинуясь порыву, сжал обе ее ладошки в своей руке. Горячая, Господи, какая же она горячая.

— Наталья. Слушайте меня, вы не умрете, никогда не умрете, до тех пор, пока я рядом. Вы освободили меня от данного слова, но я вас не освобождаю. Мы обвенчаемся. Здесь и сейчас. Вы станете моей женой, и тогда никакой оборотень не сумеет добраться до вас.

— Вы защитите меня? Вы и вправду этого хотите?

— Да.

Обряд венчания много времени не занял. Приняв во внимание болезнь госпожи Камушевской, отец Амвросий совершил таинство прямо в комнате. Невеста лежала на кровати, жениха больше волновало состояние нареченной, нежели молитвы батюшки, свидетели — Федор и Мария — жались к двери. Однако, тем не менее, обряд был обрядом, и слова, произнесенные отцом Амвросием, навеки привязали Аполлона Бенедиктовича к хозяйке темного поместья. А у него даже кольца не нашлось, чтобы надеть на палец невесты. Позор.

Тимур

В другое время, в другом месте, в другой компании Тимур и вел бы себя по-другому, но этот остров, этот полуразваленный дом с претензией на аристократизм и господин Егорин, как нельзя лучше подходящий и к острову и к дому, раздражали неимоверно. Особенно Егорин. Откуда он только выполз такой хороший и вежливый.

— Лучше спроси, зачем. — Посоветовала Сущность, которой Марек тоже пришелся не по вкусу. В кои то веки Тимур с Сущностью согласился, уж больно вовремя Егорин нарисовался, выскочил этаким чертиком из табакерки в самый подходящий момент, позвонил, пригласил, пришел, улыбнулся пару раз, а Ника, дурочка, и растаяла. Впрочем, чего от девчонки, которая столько всего пережила, ждать-то, ей в каждом прохожем принц заморский мерещится, а уж Марека словно специально на эту роль готовили. Королевич высшего сорта.

И Салаватов, во избежание возможных эксцессов — уж больно кулаки чесались при виде господина Егорина — решил погуляться вокруг дома, а то приехали незнамо куда. Надежно укрытая зарослями бурьяна тропинка извивалась вокруг дома, и вполне логично вывела к дому, но с другой стороны. Понятно, здесь ходу нет.

— Ваш друг… Он очень специфическая личность. — Голос Марека журчал ручейком. — Вы в нем уверены?

Вот и послушал соловьиное пение, хотя это даже интереснее будет, всегда любопытно узнать, чего о тебе умные люди думают.

— Вполне. — Ника, кажется, недовольна.

— Не поймите меня превратно, просто не хотелось бы, чтобы столь очаровательная девушка, моя сестра… Не сочтите за наглость, но мне действительно хотелось бы назвать вас своей сестрой, в память о маме… Так вот, мне даже подумать страшно, что моя сестра может стать жертвой какого-нибудь прохиндея!

Вот урод! Страшно ему, видите ли. Да Тимуру на фиг не нужны ни остров, ни дом, ни сама Ника с ее наследством. Да завтра же он уедет, а эти пускай сами разгребаются со своими родственными связями. Сто против одного, Егорин быстро Нику в постель уложит, не даром смотрел на нее, точно кот на свежие сливки, разве что не облизывался при этом. А она и рада.

— Тимур не такой. — В голосе Никы не доставало уверенности, и Марек моментально это учуял.

— А вы уверены? Ни один мошенник не похож на мошенника…

Правду говорит, однако. Вот сам господин Егорин похож на аристократа, а ведет себя, точно последний проходимец.

— Вы теперь состоятельная леди… Не стоит забывать о деньгах, в современном мире они много значат. К тому же вы столь добры, столь доверчивы. К великому моему прискорбию, именно люди, подобные вам, легко становятся жертвами разного рода аферистов. Что вы знаете о своем… друге? — Перед словом "друг" Марек сделал ощутимую паузу. Намек и отнюдь не прозрачный. — Откуда он появился в вашей жизни. Простите, ради Бога, если я вторгаюсь в личные… симпатии, однако, отныне моя обязанность — заботится о вас.

— И о вашем состоянии. — Хмыкнула Сущность, Тимур молча с ней согласился.

— Вы такие разные, — Марек разливался соловьем, — я просто не в состоянии поверить, что вас мог заинтересовать подобный тип…

— Тимур — жених моей сестры. Был женихом. — Поправилась Ника. — С Ларой случилось несчастье.

— Да, да, конечно, конечно. Алексей Владимирович рассказывал об этой трагедии. Примите мои соболезнования. Что может быть ужаснее потери близкого человека! Я слышал, будто вашу сестру убили почти у вас на глазах! Тимур, должно быть, очень сильно любил ее, если все это время был рядом с вами. Приношу свои извинения за слова в его адрес, теперь я все понял, все осознал… Он поддерживал вас в трудное время, а я…

— Тимур все это время сидел. — Ехидно заметила Сущность, — он самому себе был не в состоянии организовать поддержку.

— Может, не надо? — Попросил Салаватов.

— А кто тебе кроме меня правду-то скажет? — Почти искренно возмутилась Сущность. — Так и будешь плавать в море розовых соплей, вытирая слезы васильковым парусом надежды…

Злая она, Сущность, вернее оно. Злое оно, но справедливое. А разговор с каждой минутой становился все интереснее. Подслушивать, конечно, не хорошо, но иногда весьма и весьма полезно.

— Хотя… Постойте-ка! — В голосе Марека появилось удивление, граничащее с ужасом. — Но ведь Алексей Владимирович упоминал, что причиной трагедии стал именно жених вашей сестры!

— Да.

— И этот человек сейчас находится рядом с вами? Убийца и садист, лишивший жизни близкого вам человека?

— Это ошибка. Тимур не виноват.

— Неужели?

— Да. Не виноват. Это из-за меня следствие… ошиблось. И Тимур… он…

— Сел.

— Сел. — Повторила Ника. Ника-Доминика, смешная девочка с зелеными глазами и хвостиками, которая вынуждена оправдываться перед каким-то непонятным типом, что выдает себя не то за родственника, не то за претендента в женихи. Последняя мысль Тимуру не понравилась, причем настолько не понравилась, что руки сами сжались в кулаки.

— Только он не виноват. — Поспешно напомнила Ника и, словно опасаясь, что Марек не поймет, добавила. — Не виноват.

— Сложно поверить.

Сомнение этого хлыща раздражало. Да кто он такой, чтобы судить?

— Козел. — Выдвинула гипотезу Сущность. — Козел и бабник. Слышишь, как охмуряет?

— Слышу. — Мысленно отозвался Салаватов. — Заткнись.

— Для меня, конечно, достаточно одного вашего слова, но… Даже если он, как вы говорите, был не виновен в смерти вашей сестры — я искренне опечален этой трагедией, жаль, что мама так упорно боялась встречи с вами, многих бед можно было бы избежать… Да… Но, простите за назойливость, вы не допускаете мысли, что он умело задурил вам голову, прикидываясь невинной овечкой?

— Зачем?

— Чтобы отомстить. Может статься, что именно в вас он видит причину… ошибки следствия. Именно вас винит в том, что ему пришлось отбывать наказание за преступление, которого он не совершал.

— И что?

— И то, — теперь голос Марека был полон уверенности, — что он может навредить вам.

— Глупости!

— Отчего же? Никогда нельзя быть уверенным в другом человеке. Порой случается, что те, кого мы любим больше жизни, предают. Что уж говорить об остальных? Что говорить о человеке, который потерял годы жизни, страдал, быть может, терпел унижения…

— Я сейчас заплачу. Слушай, где он был, когда мы адвоката искали, а?

— Не мешай. — Попросил Тимур, и Сущность послушно замолчала. От прочувствованной речи Марека хотелось смеяться, неприлично ржать во весь голос, чтобы аж слезы на глазах выступили. Это ж надо было придумать: «страдал, терпел унижения». Такое ощущение, будто речь идет не о банальном уголовнике, а об известном революционере, радетеле за народное благо, которого царская охранка упрятала «во глубину сибирских руд» на веки вечные.

— Кто знает о потаенных мыслях, что скрываются за его вежливостью.

— Тимур не причинит мне вреда. — Ника сердилась, ее раздражение, прикрытое вежливыми словами, походило на острые колючки, спрятанные между нежных розовых бутонов.

— Виноват. Не судите строго рыцаря, который осмелился нарушить покой вашего существования с единственной целью: спасти прекрасную даму ото всех опасностей сразу. Но, — о горе! — поблизости нет ни одной опасности, что же делать рыцарю?

— Поэт! — Завистливо вздохнула Сущность.

— Придурок. — Успокоил ее Салаватов.

— Но опыт подсказывает, что порой под золотым руном овцы может скрываться волчий оскал. Прежде чем моя принцесса метнет молнию, которая, вне всяких сомнений, сожжет мое сердце, умоляю: пусть она еще раз подумает.

— Над чем? — Похоже, Ника совершенно запуталась в обилии поэтических образов. Интересно, как Марек выпутается? Впрочем, выпутается, он скользкий, как спагетти в сливочном соусе, найдет способ убрать соперника с острова и сохранить при этом собственное лицо. Вот Марек откашлялся, словно кандидат в президенты, который на последнем публичном выступлении собирается обратиться к народу с речью, что повергнет всех соперников в прах, а его вознесет к престолу. Тьфу, что за напасть, эти образы-сказки и длинные предложения, оказывается, заразны.

— Тимур… Я, конечно, понимаю, что вас с ним многое связывает…

— Тебе такое, небось, и не снилось.

— Но, Ника, милая, хорошо подумайте, уместно ли его присутствие здесь. Я бы так хотел познакомиться с вами поближе… — Намек прозвучал весьма и весьма двусмысленно. Салаватов даже зажмурился от ярости. Красная пелена перед глазами — предупреждение. Еще одно слово в том же духе, и Тимур, наплевав на все возможные последствия, разорвет этого дамского угодника на клочки.

— Думаю, нам найдется о чем поговорить, что рассказать друг другу. Ваша мать… Моя мама… Она была удивительной женщиной, она постоянно помнила о вас, и мне очень хотелось бы, чтобы ты…

— Он уже и на «ты» перешел!

— Чтобы ты… — Марек продолжал разливаться соловьем, — узнала ее так же хорошо, как знал я. Но присутствие этого… господина странным образом на меня действует. Я изо всех сил стараюсь не замечать его придирки, но хамское поведение, эти откровенные взгляды, которые он бросает на тебя, словно на какую-то девицу с непотребного квартала… Я не в состоянии обуздать собственную ярость. Прости, Ника, но, если он останется, я вынужден буду уехать, ибо не хочу оскорблять тебя пошлой дракой.

Воцарилась тишина. Слышно было, как тяжело, натужно гудит шмель, пытаясь сесть на розовый цветок клевера. Шмель был тяжелый, а цветок наоборот, маленький, какой-то недоразвитый, и на тонкой ножке. Стоило полосатому шмелиному телу перенести свой вес на цветок, как тот начинал раскачиваться из стороны в сторону, точно пытаясь стряхнуть насекомое. Шмель тут же взлетал и повторял попытку.

Сейчас Ника скажет Мареку, чтобы он убирался домой, подальше от деревянного дома, зеленой лужайки и толстого шмеля вместе с полюбившимся ему цветком клевера. На острове наступит мир и покой.

— Я… Я попрошу его уехать. — Сказала Ника, и Тимур почувствовал себя шмелем, у которого земля уходит из-под ног.

— Завтра. Хорошо?

Она у этого козла еще и разрешения спрашивает? Да выставить его надо пинком под зад, чтобы не крутился под ногами!

— Поумерь пыл, выставляют не его, а тебя, чтобы ты не оскорблял своим присутствием тонкую душу господина Егорина.

— Иди к черту! — Посоветовал Тимур, то ли сущности, то ли Мареку, то ли себе самому, и, развернувшись, зашагал прочь от дома. Услышанное следовало обдумать в тишине и спокойствии.

— А потом вернуться и начистить рыло этому типу. — Согласилась Сущность.

Мой дневничок.

Алик пришел в ярость. Он что-то подозревает, но доказать ничего не докажет: кроме нас с Викой на базе куча народу, пусть-ка докажет. Правда, эта скотина ударила меня безо всяких доказательств, но ничего, мы еще сочтемся.

Доминика

Тимур к Мареку отнесся с подозрением, граничащим с откровенной враждебностью. Я уже жалела, что позвала Салаватова с собой, пусть бы в деревне дожидался, ничего с ним не стало бы, а то маячит на горизонте с мрачной рожей и бросает на бедного Марека испепеляющие взгляды. На грубость нарывается, честное слово.

Впрочем, Марек тоже хорош, дождавшись Тимурова ухода — кажется, тому приспичило остров осмотреть, начал разговор. Сначала я готова была говорить с Мареком о чем и о ком угодно, красивый, воспитанный, не то, что некоторые, да и любопытство мучило, но потом оказалось, что Егорин может быть пренепреятнейшим собеседником. Ну, с какой стати он к Тимуру прицепился, все выспрашивал, кто да что. И подозрения эти. Мне они казались глупыми, надуманными, притянутыми за уши.

С другой стороны… С другой стороны, если подумать… Почему я вдруг и сразу начала доверять Салаватову? Хоть убей, не помню, когда я решила, сама, без подсказки «призрака», что Тимур достоин доверия. Помню, как ненавидела. Крепко, до головных болей и истерик. Как клялась убить, а потом вдруг поняла, что смерть — слишком мягкое наказание. Как разрабатывала план, каждый день, каждый шаг продумывала, проживала, пробовала на вкус, перекраивала по тысяче раз. Доживала план до финала и радовалась, радовалась, радовалась, как сумасшедшая. Разве такая ненависть может исчезнуть?

Выходит, что может. Испарилась, точно спирт из открытой бутылки. Но когда это произошло?

Не знаю. Не помню.

Мысли, описав круг, вернулись к первоначальной проблеме. Интересно, Салаватова можно считать проблемой или нет? Наверное, можно.

А, что, если Марек прав? Что, если все эти «звонки» с того света — дело рук Тимура. Этакая изощренная месть. Салаватов лучше, чем кто-либо другой знает мои слабые места.

Нет, не правда. Марек клевещет, а я слушаю.

Но зачем ему наговаривать на человека, которого он видит впервые в жизни. Или не впервые? Что я знаю о Мареке кроме того, что он сам о себе рассказал?

Так, стоп! Я становлюсь натуральным параноиком.

Впрочем, как сказал один известный человек — жаль, что не помню, кто именно: даже если вы параноик, это еще не значит, что за вами не следят.

Ужинать решили на террасе, мы с Тимуром еще утром навели порядок, подмели, помыли, он стол вытащил, стулья… с них-то разговор и начался.

— Эти стулья мама покупала. — Марек благоговейно погладил дерево. — Ей нравилась такая мебель, легкая и красивая. Она сама была легкая и красивая…

— Как стул. — Пробурчал Салаватов. Хам трамвайный, никакого чувства момента.

— Если вам угодно такое сравнение, то да. Мебель, она ведь тоже разной бывает. Согласитесь, глупо сравнивать топорную работу какого-нибудь слесаря станочника Верхнезуйской мебельной фабрики и творение рук великого мастера, к примеру Томаса Чиппендейла.

— Чип и Дейл — это круто.

— Тимур!

— А что Тимур? Тимур ничего, Тимур совершено не против считаться мебелью. Главное, чтоб человек хороший был, так?

Салаватов совершенно невозможен. Как можно вести себя так, словно все вокруг тебе чем-то обязаны? Впрочем, несмотря на мои опасения, ужин прошел вполне мирно. Тимур большей частью молчал, зато Марек говорил за двоих, рассказывая, какой замечательной женщиной была моя мама. Не знаю, очень хочется верить, но обида мешает. Вот раньше я не обижалась, росла с отцом, теткой и Ларой, которая заменяла мне всех родственников сразу, и была довольна. А теперь? Откуда этой обиде взяться-то, но все равно, сидит внутри маленький червячок, нашептывает на ухо гадости. Дескать, если бы мама хотела со мною встретиться, то встретилась бы, нашла бы способ. А она предпочла сбежать, бросив меня в чужой семье. Правда, про то, что семья чужая, я узнала не так и давно.

Обидно.

От обиды даже листья салата кажутся горькими. Все вокруг уверены, что мне можно лгать. Ну и ладно, ну и пускай…

— Место бесподобное, вы не находите? — Осведомился Марек.

— Угу. — Место действительно замечательное, но я не в том настроении, чтобы любоваться прелестями окружающего нас пейзажа.

— Я люблю приезжать сюда летом, бывало, разожжешь на берегу костер, сидишь, слушая ночь, сверчки поют, жабы квакают, лес шумит…

— Комары звенят, кровь жрут. — Пробубнил Тимур, не отрывая взгляд от тарелки. Марек запнулся.

— Да здесь почти нет комаров! Зато рыбалка классная! Я сам вот таких карасей вытаскивал! Не веришь?

— Верю. — Отмахнулся Салаватов. Похоже, прелести местной рыбалки были ему до одного места. Понимаю, меня Марек тоже раздражать начал.

— Да просто городскому человеку, который в жизни не выбирался за пределы железобетонного короба квартиры, не понять простых человеческих радостей.

— Не понять.

— Ты просто издеваешься!

Неужели и до него дошло? Я сразу поняла, что Тимур решил подоставать гостя. Вмешиваться не стану, я ж не рефери, а тут не ринг, взрослые, сами разберутся. А, если не разберутся, им же хуже.

— Остров маленький, но здесь есть такие места… — Марек, сложив руки на груди, вздохнул, демонстрируя, насколько здешние места ему дороги. — Если хотите, то я с удовольствием покажу вам… Тебе, Ника.

Взгляд проникновенный, прямым рейсом в душу, а я не верю. Ну вот чудится мне нечто этакое… недоброе. Или это паранойя уже? Марек — красивый, умный, воспитанный парень, а внимание ко мне — это всего-навсего естественное желание понравится новой родственнице. И, наступив на горло недоверчивости, я почти с пионерского готовностью согласилась:

— Я с удовольствием посмотрела бы.

Салаватов хмыкнул и отвернулся. Гад. Хам и гад.

— Конечно, конечно… Я устрою экскурсию. Ты же ничего здесь не знаешь.

— Ничего, что темнеет? — Поинтересовался Тим.

— Да что ты, темнота только городских пугает, тех, кто с островом не знаком. Я здесь по любой тропинке с закрытыми глазами пройду! И Нику проведу. Что темнеет, это даже хорошо, тут все по-особенному будет! В жизни экскурсию не забудете.

Он говорил с таким пылом, с такой увлеченностью, что мне стало стыдно за собственные гадкие мысли. Марек — умница, а я черствая ленивая особа, которой лень задницу от стула оторвать. Совесть отвесила такого пинка, что я вскочила, словно солдат перед генералом, и бодро поинтересовалась:

— Ну, идем?

— Вы себе как хотите, а я здесь посижу. Или полежу, ночью спать надо, а не по лесам бегать в поисках приключений на… Ну, вы поняли. — Салаватов зевнул. — Мазь от комаров захватите.

Мне почудилось, или он и в самом деле улыбался. А в глазах ни намека на усталость. Врун.

Прогулка же получилась замечательной! Великолепной! Романтичной. Небо чистое, ясное, как личико младенца, тонюсенький месяц свысока смотрит на землю, а звезд столько, что и не сосчитать. Марек же говорил, говорил и говорил. Рассказывал о маме, о себе, о работе. Он был тактичен, мой названный брат, ни одного неудобного вопроса, на который мне не хотелось бы отвечать, ни одного намека, ни одного упрека.

— Это место напоминает мне сад возле бабушкиного дома, — Марек присел на поваленный ствол, нимало не беспокоясь о чистоте брюк, — где я когда-то играл в Робин Гуда и храброго исследователя джунглей. Смешно вспоминать, какими неуклюжими мы были в детстве.

— Да. — Согласилась я, хорошо, что он не знает, насколько неуклюжей была я.

— Мы приезжали сюда, даже когда земля еще не принадлежала нам. Отцу хотелось сделать приятное маме, он очень сильно любил ее, вот и раскопал про остров, про то, что здесь когда-то находилось поместье князей Камушевских, и пообещал выстроить новый дом. И выстроил, правда, собственными глазами увидеть не смог, умер за месяц до окончания строительства.

— Мне очень жаль.

— Зато, всякий раз, возвращаясь сюда, я словно возвращаюсь в свое детство… тот, бабушкин сад, уже не существует, зато есть остров, а, значит, воспоминания не утрачены. Детство — самая чудесная пора, неправда ли?

Я промычала что-то неразборчивое. Конечно, для Марека детство — чудесная пора, предполагаю, что он и раньше был красавчиком, этаким ангелочком, при виде которого руки сами тянуться, чтобы погладить крошку. Тетеньки ахают, дяденьки смущенно хмыкают в усы, воспитатели в детском саду ставят в пример другим, учителя прощают все. Мареку повезло. От собственного детства у меня остался горький привкус крови во рту: имелась у меня такая дурная привычка, при малейшем волнении прикусывать губу до крови. А волновалась я часто. Помню, однажды, на Новый год, мне сшили наряд Снежинки. Красивое платье из белоснежного тюля, расшитое серебряными бусинками и перьями. К платью прилагалась корона из дождика и туфли на самом настоящем каблуке, которые отец привез из-за границы. Лара уложила волосы и даже позволила накрасить губы своей помадой. Я казалась себе самой красивой снежинкой на елке, казалась до тех пор, пока не услышала, как одна учительница говорит другой: «Какие разные девочки. Ларочка — красавица, а Ника… Ее и нарядное платье не спасет». В классе меня не любили: уродина к тому же тупая и тихая, такой не грех и книжкой по башке зарядить. К своему уродству я привыкла, как привыкают маленькой зарплате, вечно тесным туфлям или осенней непогоде, и на одиночество не жаловалась. Постепенно я даже научилась получать удовольствие от одиночества. С самой собой гораздо интереснее, чем с Анькой из параллельного класса, или прыщавым хулиганом Петькой, или… список бесконечен.

— Ты задумалась. — С легким упреком произнес Марек.

— Детство…

— Детство, детство, ты куда ушло. — Пропел он хорошо поставленным голосом. Ну не может у одного человека быть столько талантов! Почему так получается, что одним все, а другим ничего.

Внезапно я подумала, что из Марека и Лары получилась бы идеальная пара.

Лара-пара.

Смешно.

Мой дневничок.

Свадьба С. произвела на меня гнетущее впечатление. Нет, я не ревную, наши с ней отношения лежат в совершенно иной плоскости, но… Но он ее не достоин. М. не подозревает, какое сокровище ему досталось, он самодовольный павлин, слишком смазливый, слишком слабый. Опасаюсь, сумеет ли он сохранить С., она ведь такая хрупкая.

С С. что-то происходит, не могу понять. Больше не приходит, не звонит, на мои звонки тоже отвечает через раз. И эти глупые отговорки, дескать, простуда, учеба, муж. Она избегает меня? Но почему? Я же не причиню ей вреда. Это то же самое, что причинить вред самой себе.

Душа улетает. Ни дня без укола. Салаватов в ярости, но мне плевать на его ярость: Салаватов не страшен, он же сам тогда укол сделал, непонятно, чего теперь кочевряжится. Врачи… На фига мне врачи, когда мне нужна только С.? Без нее конец, без нее не выбраться. Дрянная девчонка украла душу.

Доминика

Тимур ждал нас на террасе. Хорошо, что темно и выражения лица не рассмотреть. Предполагаю, по шкале Марека оно бы заняло место между пунктами «вызывающее» и «оскорбительное». Или «оскорбленное»? Впрочем, я его не оскорбляла.

— Как погуляли? — Поинтересовался Салаватов. Равнодушно так, будто ему абсолютно все равно: хорошо мы погуляли или плохо.

— Вечер замечательный. — Дипломатично заметил Марек.

— Ночь уже.

— Действительно. — Марек потряс часами у меня перед носом, точно желал продемонстрировать, что на дворе и в самом деле ночь. Сама вижу: темно, луна, звезды, значит, ночь.

— Если позволите, я удалюсь в свою комнату, люблю просыпаться вместе с солнцем, а вот ложится поздно, увы, не привычен.

— Ничего, люди ко всему привыкают.

Мне захотелось треснуть Салаватова по голове. Ну как можно быть таким тупым, толстокожим хамом. Марек изо всех сил…

Марек не доверяет Салаватову, так почему Салаватов должен доверять Мареку? Ох уж эти мужчины, вечно они решают, кто сильнее. С уходом Марека на террасе стало тихо и пусто. Кузнечики стрекочут, воздух пахнет влагой, цветами и табаком — Тимур снова курил. Курит. В темноте зажегся огонек — зажигалка, и в следующую секунду появилась красная точка — сигарета. Запах табака стал отчетливее, однако не раздражал. Он прекрасно вписывался в ночь, подобно тому, как тонкая нота цветущего жасмина вписывается в картину новых духов.

Интересно, кто-нибудь пытался рисовать запахи? Хотелось бы воочию увидеть эти картины.

Свет в окне погас, наверное, Марек спать лег. Да и мне пора, нечего засиживаться, завтра новый день. Замечательный теплый беззаботный день. Марек обещал показать пристань и пляж, где нет камыша и вода такая прозрачная, что можно разглядеть каждую песчинку.

Мы подплыли с другой стороны острова, вот и пришлось через камыши продираться.

Марек обещал прокатить на катере. У него собственный катер имеется, наверное, это классно иметь свой собственный катер, в любой момент можно сесть и уехать, вернее, уплыть к другому берегу.

— О нем думаешь? — Вопрос Салаватова мне не понравился. И тон, которым этот вопрос был задан. Какое ему дело, о ком я думаю?

— Не злись. — Примиряющее сказал Тимур.

— Я не злюсь.

— Злишься. Я чувствую, что злишься.

— Ну и что?

— Ничего.

— Тогда я спать.

Красный огонек дрогнул и погас. Было в этом нечто фатальное, сродни глобальной катастрофе.

— Он мне не нравится. — Заявил Салаватов.

— Ты ему тоже. Он тебе не доверяет.

— Ну, и когда ты попросишь меня уехать?

— С чего ты взял? — А у самой коленки дрожат. Я ведь собиралась поговорить с Тимом, но сейчас, когда он первым завел речь об отъезде, мне стало страшно. В конце концов, Салаватов мой… коллега, мы с ним такое дело распутали, вернее, он распутал, я же, как и полагается героине, путалась под ногами.

Путалась-запуталась.

Таким образом, что мы имеем? Надежного, как нефтяной танкер последнего поколения, Тимура и красавчика-Марека, сладкого, обходительного, но пугающе-незнакомого. Кому я доверяю больше?

Салаватову.

Но Марек… Он уедет, а, между тем, мы только-только начали узнавать друг друга. Без него остров станет скучным местом. Да и не в острове дело, дело во мне, в том, что Марек мне нравится. Безумно нравится, и, боюсь сглазить, но, кажется, я ему тоже симпатична.

Он не раз повторял, что мы с ним не кровные родственники. Не просто так же он заострял внимание на этом факте.

Итак, Марек мне нравился. Да и какая, скажите, девушка станет возражать против подобного поклонника? А с учетом того, что девушка мужским вниманием не избалована… Но без Тимура мне будет как-то не по себе, я привыкла к его постоянному присутствию, задумчивой физиономии, мощным рукам и кельтским узорам. Не хочу выбирать, хочу, чтобы они оба остались.

— С чего ты взял, будто я попрошу тебя уехать?

— С потолка. — Тим усмехнулся. — Ладно, Ник, хватит притворяться, я тут лишний. С самого начала лишний, понимаешь?

Понимаю, лучше его самого понимаю. Это только в анекдотах третий не лишний, третий запасной, в жизни по-другому. И Мареку я обещала, что Тим завтра уедет. Марек даже вызвался подкинуть Салаватова до лодочной станции, чтобы тот мог спокойно уехать в Бахтинск. Наверное, решение было разумным и устраивающим все стороны, но, видит Бог, меня трясло от одной мысли о том, что придется остаться одной.

Марек… Марек чужой.

— Не уезжай. — Голос предательски дрожит, точно я маленькая девочка, которой безумно страшно оставаться одной в большой пустой квартире, где много темных уголков и скрипят половица, а из приоткрытого шкафа выглядывает морда фантастического зверя.

— Оставайся, Тим. Пожалуйста, не надо уезжать. Мы… Мы вместе уедем, как приехали. Потом. Позже. Через семь… Через шесть дней. — Наконец, все сказано и можно вдохнуть спокойно. За страх и детский лепет немного стыдно, но Салаватов поймет, Тим всегда меня понимал, даже раньше, когда почти не обращал внимания, но все равно понимал.

За это понимание его и полюбила. И сейчас, наверное, тоже…

Не знаю. Совсем запуталась.

— Смотри. — Предостерег Салаватов. — Потом жалеть будешь, что не выставила, когда была такая возможность.

— Не буду.

— «Не буду». — Передразнил он. — Спать иди.

Мне приснился горбатый карлик в шутовском колпаке с золотыми колокольчиками. Карлик прыгал и корчил рожи, а потом достал из-за пазухи колоду карт.

— Сыграем? — проскрипел он в самое ухо, и колокольчики на колпаке задребезжали, словно дырявые кастрюли в тележке старьевщика. — Это дама.

У червовой дамы было шикарное платье из алого бархата и Ларино лицо.

— И это дама. — Рядом легла еще одна карта: дама трефовая в черном наряде и смешной короне. Лара? Еще одна Лара? Нет, не Лара, эта женщина просто похожа на мою сестру. Наверное, это Вика.

— Это тоже дама.

На сей раз мне было позволено увидеть себя саму в удивительно красивом платье. Огненно-рыжее, с желтыми ромбами.

— Дама пик бьет всех! — Возвестил карлик, швыряя поверх трех карт четвертую. Я хотела посмотреть, кто она, пиковая дама, но карта упала рубашкой вверх.

— Дама пик — старшая! — Карлик шлепнул меня по протянутой руке. — Дама пик… Дама пик…

— Кто она?

— Она — ангел. Под землею, под травою, под полярною звездою ангел спит… Белый ангел, черный лотос. Еще не нашла?

— Нет.

— Плохо, плохо… Пики козыри. Достань лотос, козырем станешь. Это король.

В этом странном раскладе у королей не было масти, да и короля только два: Марек и Тимур.

Тимур и Марек.

Пики и червы. Почему? Не знаю, во сне легко обходится без логики.

— Две дамы и два короля. О-ля-ля! — Карлик с отвратительнейшими ужимками запрыгал вокруг стола. В этот момент он больше всего походил на уродливую обезьяну, выряженную в диковинный наряд.

— Почему дамы две? Их же четыре?

— Ты плохо смотрела. Две. Две дамы… — И точно, на столике остались лишь моя и вторая, пиковая карта, да короли. — Две дамы, два короля. Какой интересный расклад? Кто выиграет? Пики козыри!

— Почему?

— Потому, что они пики, глупая. — Карлик расхохотался, и я проснулась. Голова раскалывалась от боли, а в горле першило. Никак ангина? Вот тебе и прогулка под луной, вот тебе и романтика, небось, к обеду температура прыгнет, горло распухнет так, что глотать не смогу, а тут еще и сны идиотские снятся.

Пики козыри. Идиотизм.

Год 1905. Продолжение

Как и предупреждал доктор, кризис наступил ночью. Аполлон Бенедиктович, несмотря на все свои старания, задремал, однако, как только Наталье стало хуже, очнулся. Она металась по кровати и бредила, звала, стонала, говорила что-то ломким болезненным голосом. Открытые глаза казались черными, а волосы седыми.

— Наташенька, милая моя. — Аполлон Бенедиктович, испугавшись, что она может упасть с кровати, схватил девушку за плечи. Хрупкое тело выгнулось, словно дорогая сабля дамасской стали. Несмотря на болезнь, а, возможно, и благодаря ей, у панны Натальи хватало сил, чтобы отбиваться.

— Мария! Мария!!! — Палевич кричал, надеясь, что Мария услышит. Он же просил далеко не уходит, просил остаться, предчувствуя, что помощь понадобится. — Мария!!!

Наталья, захрипев, вдруг прекратила сопротивление. Она была вся мокрая, точно под дождь попала, но это не от дождя, это от пота. Скорее нужно сменить белье и растереть больную настойкой, которую доктор оставил. Аполлон Бенедиктович подхватил девушку на руки, когда эта Мария еще придет, а тут каждая минута на счету. Наталью он перенес в свою комнату — там белье сухое.

Девушка находилась в том странном состоянии, когда не понятно в сознании она или нет. Глаза открыты, но в них пустота, на лице улыбка, но за ней все та же пустота.

— Это ты? — Вдруг спросила она.

— Это я, милая, ложись. — Аполлон Бенедиктович, как умел, укутал ее одеялом.

— Темно. Вокруг все время темно и страшно. Птичке певчей много крови. Деревья видели. И дождь. Дождь шел. Новой жертвы королева…

— Ты бредишь.

В открытую дверь заглянула Мария, растрепанная, сонная, здоровая. Палевич кивком указал на мокрую Натальину рубашку, брошенную на кресло.

— Ох ты, Господи. — За жалостливый взгляд, брошенный Марией на девушку, Аполлон Бенедиктович готов был убить служанку. Нечего жалеть, Наталья выживет, они вместе выживут, только нужно кризис перетерпеть.

— Темно, темно на ангела могиле. Я знаю, где, я знаю, кто. Он пришел за мной?

— Нет, что ты, здесь никого нет.

— Нет. Никого нет. Души тоже нет, она потерялась в темноте. Я не люблю, когда темно. Почему так много крови было?

— Это сон.

— Пусть он закончится, скажи тому, кто присылает сны, что мне такой не нужен. Остались двое. Он не найдет меня.

— Конечно, не найдет, я тебя спрячу. — Пообещал Аполлон Бенедиктович, проводя рукой по волосам. — Я тебя ото всех спрячу.

— Спасибо. — В серых глазах мелькнуло нечто, похожее на сознание. — Спасибо. Я расскажу тебе про клад. Я знаю, где похоронен ангел. А они… Они сами виноваты.

— Кто?

— Все. Они все виноваты. Но почему же столько крови…

Доминика

Прикрываясь больным горлом, я провалялась в кровати до полудня. На самом деле мне было неудобно перед Мареком за невыполненное обещание, и перед Тимуром за то, что я вообще дала такое глупое обещание Мареку. Воображение с готовностью рисовало картины грандиозных ссор, в которых была виновата я и только я.

Лучше уж пусть они как-нибудь сами разберутся, я же пока с дневником разберусь. Да, стыдно, но Салаватову я соврала, сказав, что дневник полностью расшифрован. Не полностью, осталась ерунда, какие-то полстранички, исписанные мелким Лариным почерком, но весь ужас в том, что на этих несчастных страницах использовался другой шифр. Я сидела. Я думала. Я чертила схемы и все без толку — буквенная абракадабра оставалась буквенной абракадаброй. Наверное, на этих страницах находится важная информация, если Лара поменяла принцип шифровки. Может быть, там сказано, как найти могилу ангела?

Пики козыри… Бред.

В дверь вежливо постучали. Никак Марек — Салаватов себя церемониями не утомляет, он, если уж стучится, то делает это так, что дверь ходуном ходит.

— Войдите. — Тетрадь на всякий случай засунула под подушку и поспешно скорчила рожу, которая должна была продемонстрировать гостю нечеловеческие страдания, испытываемые мною.

— Доброе утро. — В комнату вошел Егорин, вежливый, как церемонемейстер ее величества королевы, и оглушительно красивый, словно новогодний салют.

— Доброе. — Просипела я в ответ, гадко горло моментально перестало болеть, должно быть, присутствие Марека благотворно сказывалось на моем организме. — Горло вот… болит.

— Уж не заболела ли ты? — Поинтересовался Марек тоном заботливой нянюшки. — Температура есть?

— Не знаю. Не мерила.

— Это зря. Нельзя относиться к себе с таким небрежением. Сейчас померяем температуру, потом попьем горячего молока с рыбьим жиром…

— С чем?!

— С рыбьим жиром. — Марек, присев на кровать, принялся щупать мой лоб. — Температура, если и есть, то небольшая.

— Я не хочу жир! — Меня аж передернуло, только представьте, горячее молоко и жир. Бр-р, это даже не гадость, этому даже названия еще не придумали.

— Надо.

— Я уже выздоровела.

— Неужели? — Не поверил Марек.

— Выздоровела. Я и не болела, мне просто… просто хотелось поваляться в кровати, запрещено, разве?

— Нет, конечно, не запрещено. А мы тут уже волноваться стали.

— Зря. — Я чувствовала, что стремительно краснею, и ничего не могла поделать. Стыдно-то как, взрослая, а веду себя, как избалованное дитя.

— Значит, поход на пляж не отменяется? — Поинтересовался Марек.

— Сейчас спущусь.

Он намек понял и, выразив надежду, что мое присутствие скрасит скромную трапезу — надо думать, в виду имелся обед, вышел. Ф-фу, давно не ощущала себя такой дурой. Страус я, вернее, страусиха, толстая и глупая, при любой опасности засовывающая голову в песок.

Скинув подушку на пол — полегчало — я рассмеялась, жизнь идет, нечего прятаться, нужно… Что именно нужно делать, чтобы не отстать от жизни, додумать я не успела: взгляд упал на тетрадь, раскрытую на зашифрованной странице. Она лежала… боком, ну, не то, что вверх ногами, а именно боком, то есть повернутой на девяносто градусов. А глаза выхватили первое слово.

«Ангел».

Лара умудрилась придумать шифр простой и вместе с тем действенный: она писала слова не в ряд, слева направо, как пишут нормальные люди, а в столбик. Столбик к столбику, буква к букве и, если пытаешься прочесть текст, выходит полная нелепица. А, поверни тетрадь, и все становиться понятно.

Прочесть? Марек ждет, не следует его обижать, в конце концов, будет вечер, будет свободное время, тогда и прочту в тихой, спокойной обстановке, когда над душой никто не стоит.

Даст бог, пойму, кто есть ангел и зачем он спит.

А еще почему пики козыри.

Мой дневничок.

С. звонила. Господи, мне так плохо, а она сказала, будто мы не должны больше встречаться. Как это, не должны? Она разрывает связь? Она хочет избавиться от меня, хочет вычеркнуть меня из своей новой, благополучной жизни. Вот просто взять и вычеркнуть, словно фамилию из старого блокнота.

Умру без нее.

Тимур

Ника выглядела жизнерадостной, настолько жизнерадостной, что Салаватова разбирала злость: рядом с ним она и улыбалось-то редко, а, стоило появиться этому красавчику, и, пожалуйста, все печали, все проблемы позабыты.

— Ревнуешь. — Поддела Сущность.

— Не хватало. — Пробормотал Тимур.

— Что? — Ника повернулась к нему, в одной руке бутерброд с ветчиной и нежно-зелеными листьями салата, в другой чашка с чаем. Улыбается, а в глазах безмятежное счастье. — Ты что-то сказал?

— Нет. Тебе показалось.

Ника пожала плечами и вновь повернулась к Мареку, вот уж кто не страдал от недостатка внимания. И что женщины находят в таких вот типах, да он на педераста похож, небось, и косметикой пользуется. Салаватов слышал о существовании специальной косметики для мужчин: разные там крема для век, для щек, для носа, для пяток.

— Ты просто ревнуешь.

— Ладно, ревную, ну и что с того?

— Ничего. — Сущность, не ожидавшая подобной откровенности, растерялась. — Тогда борись.

— С кем?

— Не с кем, а за кого. Если она тебе так нравится…

— А тебе нет?

— Я — твой здравый смысл, мне не может нравиться девица, которая втягивает тебя в дурно пахнущую историю, а потом убегает к подозрительному типу.

— Тим, с нами пойдешь?

— А? — Задумавшись, Салаватов пропустил вопрос.

— Спрашиваю, пойдешь купаться? — Ника щурилась, как кошка, что следит за суетливой воробьиной стаей и прикидывает, стоит ли охотиться или лучше валяться на солнце, дожидаясь, пока воробьи сами подойдут поближе.

— А надо? — Тимуру не улыбалось присутствовать на сей идиллистической картинке в роли глупого воробья.

— Как хочешь. — Она снова улыбнулась и снова не ему, а Мареку, тот самодовольно улыбнулся в ответ. — Жарко будет.

— Тогда пойду.

Салаватова больше всего порадовало вежливое недовольство, промелькнувшее на холеной морде соперника. Марек, похоже, рассчитывал на отказ. Ну уж нет, подобного удовольствия Тимур ему не доставит.

— Значит, купаться! — Подвела итог Ника. — Верите, я тысячу лет не купалась!

К вящему сожалению Салаватова Марек держался с элегантной небрежностью наследного принца, он умудрялся одновременно и вести беседу и не обращать на собеседника внимания. Тимур ощущал себя студентом, которому «посчастливилось» оказаться в одной компании с болтливым и самоуверенным профессором.

На Нику небрежение не распространялось, напротив, Егорин окружил девушку заботой и вниманием. Настроение портилось, как молоко, забытое в жаркий день на столе.

— Здесь замечательные места. — Вещал Марек. — Осторожно, яма. Дорога не очень удобная, не успели заасфальтировать, да и, признаться, мама желала, чтобы все здесь оставалось, как раньше. И колодец засыпать не позволила, хотя отец настаивал.

— Какой колодец? — Ника, кажется, готова была слушать этого типа вечно. А ее рука в лапе Марека смотрелась… неправильно она смотрелась.

— Есть здесь колодец. Наверное, еще со времен старой усадьбы остался, отец говорил, что вроде бы как в доме водопровод сделать пытались, а потом идею забросили, а колодец остался. Страшная, я тебе скажу, штука — однажды сам чуть не провалился…

— Ух ты, смотри, Тим, как здесь классно! — Ника взвизгнула и захлопала в ладоши. А посмотреть было на что, пологий берег, чистенький, в отличие от того, к которому привез — «приплыл»? — Митрич. Желтый песок, украшенный — по-другому и не скажешь — редкими камнями настолько правильной формы, что поневоле создавалось впечатление, будто бы их нарочно подбирали. И вода… прозрачная, чистая вода, сквозь которую видны и овальные ракушки, и мелкий песок, и даже большой, заросший зеленой тиной камень.

А чуть в стороне виднелась пресловутая пристань: обыкновенный деревянный настил, закрепленный на трех врытых в землю столбах. У пристани весело покачивалась на волнах небольшая моторка пижонского красного цвета.

Ника моментально изъявила желание прокатиться, искупаться и позагорать, причем все сразу. Плавала она с дельфиньей ловкостью, и так же искренне веселилась, а потом, заявив, что будет загорать одна и без купальника, убежала куда-то за пристань.

— Забавная девочка. — Марек продемонстрировал великолепную тренированную улыбку. Загорать он не стал, и от купания воздержался, несмотря на собственные заверения, будто бы вода в озере высший класс.

— Хорошая. — Говорить с господином Егориным не хотелось, да и о чем с ним разговаривать? В морду дать, это можно, а вот беседы беседовать… Лучше уж молча валяться на песке, расслабляясь под горячими лучами солнца. Однако господин Невялов, по всему, испытывал острую необходимость излить душу.

— Умненькая. И ладненькая. Сладкая кошечка.

— Кошечки в подворотне мяукают.

— Нежный, да?

— Нежный. — Не стал спорить Тимур. В данный момент он сожалел о двух вещах: о том, что Ника не простит, если с этим красавчиком произойдет небольшой несчастный случай, и о том, что он не додумался захватить солнечные очки. Солнце слепило глаза, приходилось прикрывать ладонью, а лежать в таком положении не очень-то удобно.

— Отпусти ее.

— Чего?

— Отпусти, говорю. Давай поговорим, как мужик с мужиком. — Предложил Марек. — Она молодая, красивая, богатая. А ты?

— А я старый, уродливый и бедный в придачу.

— Вот видишь. — Егорин юмора не понял.

— Что вижу?

— Не придуривайся. Ты прекрасно понимаешь, что ты здесь лишний! Твое присутствие мешает…

— Кому? Тебе?

— А хоть бы и мне! Девочка нравится мне, я нравлюсь ей, чего ты лезешь? А?

— Она или ее деньги? — Лежать надоело, и Тимур сел.

— Какая разница? Мы подружимся, поженимся, чего еще надо?

— Ничего. Ты прав. Муж-красавец — вот мечта каждой нормальной девушки. Она сидит дома, жарит котлеты, стирает, утюжит, а он в это время прогуливает ее деньги в компании девиц помоложе да покрасивше. А потом, как деньги закончатся, и развестись можно будет. Подумаешь, она горевать станет? Ничего, погорюет и успокоится.

— Утрируешь. — Марек поморщился, словно породистый кот, узревший дохлую крысу.

— Разве?

— Со мной она хотя бы выползет из раковины. Вся ее жизнь — тесная серая раковина, унылая и бесперспективная. Пусть хотя бы немного поживет, как человек.

— Где тебя так лапшу на уши вешать научили?

— Так не тебе же, — нимало не смущаясь, парировал Марек. — Брось, ты же нормальный мужик, ты же видишь, что она на меня запала, стоит пальцем поманить, и сама в постельку прыгнет.

— Хочешь в морду?

— Не хочу. — Егорин даже отодвинулся, однако, разговор не прекратил. — Ладно, давай серьезно, сколько ты хочешь?

— В смысле? — В данный момент времени Тимур хотел убраться в тень: плечи неприятно покалывало, знать, слишком долго на солнце сидел, вот и, пожалуйста, чует его сердце, что без солнечного ожога не обойдется: вечером кожа покраснеет и каждое прикосновение будет причинять боль. А все из-за болтуна.

— Ну, пять штук. Пять штук баксов за то, чтоб ты убрался с острова.

— Чего?

— Ладно, десять. Но это потолок, больше дать не могу. Хотя, если не сразу… Пятнадцать. Идет? С нее ты столько не поимеешь, да и ждать придется, пока в права наследования войдет, пока покупателей на квартиру или коллекцию найдет… И прими во внимание тот факт, что девочка, получив бабки на руки, вспомнит о тебе. Ты кто? Зэк. А она — богатая наследница, такую в любой компании с распростертыми объятьями примут. Ей понравится: дискотеки, клубы, магазины, друзья… новые, прошу заметить, друзья. Они быстро подскажут, что зэку в одной с ними компании делать нечего. И она с тобой расстанется, возможно, немного пострадает, как над любимой сумочкой или босоножками — бабы обожают лить слезы по пустякам — но тебе от этого легче не станет. Нет, ты, конечно, можешь нажать на жалость, припомнить славное прошлое, совместные походы в зоопарк. И, вероятно, некоторое время подобная тактика будет приносить плоды, но, вопрос, как долго? Так не лучше ли поступить, как нормальный мужик, и дать ей свободу.

— С тобой?

— А хоть бы и со мной. Я, во всяком случае, ее не обижу, будет заниматься, чем пожелает, но только под присмотром.

— То есть, — уточнил Тимур, — я — неподходящая пара, а ты — подходящая.

— Вот именно! — Марек вскочил. — Вот именно, что я — подходящая пара по всем параметрам. Я выведу ее в свет, я позабочусь о воспитании, образовании, я прослежу, чтобы ее научили подбирать одежду, делать макияж, вести себя в обществе, чтобы…

— А ей это надо? — Салаватов закрыл глаза, пытаясь утихомирить красную пелену, ярость алым клубком дыма клокотала внутри, наверное, когда-то давным-давно из-за такого же дымного клубка случился Большой взрыв, и родилась Вселенная.

Главное, чтобы и сегодня до взрыва не дошло. Вселенная Вселенной, но Марек взрыва точно не переживет. Егорин же, не чувствуя опасности, трещал сорокой, расписывая, как плохо Нике будет с Салаватовым и как хорошо с ним, с Мареком. Господи, сделай так, чтобы он заткнулся, иначе…

У Тимура скулы свело от злости. Этот тип относится к Нике, точно к зверушке, редкостной, дорогой, но абсолютно безмозглой зверушке, которая не в состоянии сама принимать решения.

— Ты подумай, ладно? Пятнадцать штук на дороге не валяются. А за нее не волнуйся, все чин чином будет, свадьба, платье, лимузин…

— И когда?

— Ну… — Марек вдруг замялся, словно услышал неприятный вопрос. — У меня тут одна проблема… знаешь, как бывает, когда… в общем, не важно, я разберусь. А ты подумай.

Единственное, над чем собирался думать Тимур, так это над вопросом: стоит ли пересказывать Нике сию занимательную беседу или нет. Решил, что не стоит: она все равно не поверит, еще сочтет, что Салаватов клевещет на «родственника».

— Может, в тень пойдем? — Предложила Сущность. — А то потом больно будет…

Год 1905. Продолжение

Заснуть удалось лишь на рассвете, пани Наталья успокоилась еще раньше, кризис минул и, судя по всему, девушка выживет, однако…

Они сами виноваты. Ее слова не давали покоя. Кто виноват? Почему столько крови? Бред или… Нет, не возможно. Аполлон Бенедиктович изо всех сил гнал страшные мысли прочь. Заподозрить пани Наталью в столь ужасных вещах? Да он просто подхватил здешнее безумие, которое распространяется по воздуху подобно инфлюэнце. Однако, несмотря на все старания, мысли продолжали преследовать Палевича даже во сне, превращая последний из отдыха в настоящую пытку.

А потом в дверь постучали, и сон исчез. Аполлон Бенедиктович же ощутил себя совершеннейшим стариком.

— Аполлон Бенедиктович, — Мария осторожно, точно опасаясь вспышки хозяйского гнева, заглянула в комнату, — вы снедать будете?

— Нет, спасибо. Как пани Наталья?

— Лучше. Доктор приезжали с Федором, сказали, что теперь на поправку дело пойдет. Порошки свои оставили. — Служанка фыркнула, выказывая собственное отношение к порошкам и микстурам.

— Почему не разбудили? — Аполлон Бенедиктович почувствовал, как возвращается вчерашнее мрачное раздражение. Какого черта эта баба взяла на себя право решать, что хорошо, а что плохо для Натальи? Палевич сам хотел побеседовать с врачом, а тут эта никчемная заботливость. Или тупость?

— Ну, так не добудились. Вы спали, як убитый. Но доктор сказал, что еще заедут сегоння. А сейчас вас дама какая-то спрашивает.

— Какая?

— Не ведаю. Просила, чтоб вы, значит, спустились, а представиться не захотела. Только не из наших она, городская. — Судя по выражению лица, городских дам Мария любила еще меньше, чем врачей вместе с их лекарствами. — Платье на ней бесстыжее!

— Ладно, сейчас. В кабинет проведи и чаю подай. Я спущусь.

Заглянув в комнату к Наталье, Аполлон Бенедиктович убедился, что с той действительно все в порядке. Девушка мирно спала, и видно было, что болезнь отступает. Кожа бледная, но уже без желтизны, лихорадочный румянец исчез и дыхание спокойное, ровное. Осторожно притворив дверь, Палевич спустился вниз, не дело мучить даму ожиданием. Однако, к его удивлению в кабинете никого не оказалось. Ну и как это понимать? Мария к шуткам не склонна. Значит, неизвестная женщина ушла, не дождавшись?

— Тысяча чертей! — Выругался Палевич.

— Не стоит призывать бесов, они ведь могут и явиться.

Аполлон Бенедиктович обернулся, уже зная, кого увидит. Девушка, стоявшая на пороге комнаты, была очень красива. Рыжие волосы, зеленые глаза, личико фарфоровой пастушки… Вот только платье на сей раз скроено по последней моде. Плотная зеленая ткань — под цвет глаз — оттеняет белизну кожи, а изящная шляпка с кокетливой вуалеткой придает весьма светский вид. И ничего мистического, загадочного, странного.

— Добрый день. — Аполлон Бенедиктович поздоровался первым.

— Здравствуйте.

Если и были сомненья, то это ее «здравствуйте» окончательно их развеяло. Невозможно не узнать голос, похожий на серебряные колокольчики.

— Можно мне войти? — Гостья смотрела в пол, предоставив Палевичу возможность вдоволь любоваться фазаньим пером на шляпке.

— Прошу вас.

Она шагнула внутрь с видом революционерки, которую на допрос ведут. Руки в шелковых перчатках сжимали ридикюль, а щеки горели румянцем.

— Да вы присаживайтесь. — Аполлон Бенедиктович подвинул гостье стул. Села она не глядя, куда и на что садится, Палевич, видя подобную растерянность, только хмыкнул.

— Я… Меня… — Бормотала девушка, не поднимая глаз.

— А волк где?

— Дома. — Машинально ответила она. — Он… Он смирный, он никого не тронул бы… Вы узнали?

— Подобную красоту не скоро забудешь. — Палевич решил быть галантным. — Хотелось бы узнать ваше имя.

— Диана.

— Богиня-охотница? Что ж, ваша красота явно имеет божественное происхождение.

— Вы смеетесь?

— Что вы, я более чем серьезен.

— Можно мне воды? Пить очень хочется.

Пила она долго, маленькими глоточками, точно пыталась таким вот нехитрым способом оттянуть неприятную беседу. Аполлон Бенедиктович терпеливо ждал, рассматривая гостью. Молода, образована, манеры хорошие, платье… Пожалуй, насчет последней моды он погорячился, наряд хоть и выглядит почти как новый, но, приглядевшись, можно заметить кое-какие детали, вроде сального блеска на рукавах и мелких, светлых пятен на юбке. И перчатки уже чиненные.

— Вы, вы простите меня, пожалуйста, что тогда я…

— Я не сержусь.

— Спасибо.

— У вас были веские причины.

Она кивнула, соглашаясь.

— Поделитесь?

— Мне нужна помощь, мне очень-очень нужна ваша помощь!

— Я к вашим услугам, мадам. Или мадемуазель?

— Мадемуазель. — Она слегка порозовела. — Понимаете, дело в том… Мне сложно объяснить, но… Юзеф и я.

— Это он вас попросил?

— Да.

— Почему?

— Он полагал, что ваше присутствие, оно, как бы, излишне… Что, если вы уедете, то пани Наталья согласится выйти за него замуж. Он считал, что вы мешаете.

— Ей вы тоже показывались?

— Да. Юзеф, он подобрал мне платье, и научил, что говорить. Но я всего-то пару раз и появилась! Я никому не причинила вреда, я… — Она все-таки разразилась слезами и сразу стала некрасивой, словно дешевая побрякушка, с которой стерлась позолота и вылезло истинное нутро. Фарфоровым пастушкам нельзя плакать.

Аполлон Бенедиктович утешать женщин не умел да и не любил, посему просто сидел, дожидаясь, когда же потоки слез иссякнут. Раздражения или злости не было, только жалость и еще, пожалуй, легкая брезгливость, но скорее к Охимчику, чем к этой несчастной влюбленной дурочке. У нее должна имеется веская причина для визита, если Диана решилась явиться сюда, рискуя собственной свободой.

Наконец, она успокоилась, промокнула платочком покрасневшие глаза, тоненько вздохнула и заявила.

— Юзеф пропал. Уже третий день, как пропал. Я все ждала, ждала, когда же он появится, а он не приезжал. У меня деньги закончились, и… — Диана беспомощно махнула рукой.

— Ну-ка, давайте-ка поподробнее. — Прекратившиеся после визиты доктора, Аполлон Бендиктович отнес на счет беседы, которая должна была состояться между Натальей Камушевской и Охимчиком. И, говоря по правде, обрадовался несказанно. Пан Юзеф не тот человек, чьи визиты способы доставить удовольствие.

— Юзеф и я, мы встретились три года назад. Я актриса. Вернее, — она смущенно порозовела, — артистка цирка.

— И волк?

— Дрессированный. Тува безобидный и добрый, и ко мне привязан, поэтому я и забрала его с собой, он уже старый, чтобы выступать на арене, и, если вам сказали, будто бы я украла его, то не верьте, он сам со мной пошел! Его нельзя назад отдавать, он погибнет! — Диана с таким жаром защищала своего необычного спутника, что Палевич позавидовал волку, подобную любовь непросто заслужить.

— Успокойтесь, никто не собирается его отбирать. Тува, значит?

— Тува. Они с Юзефом быстро подружились. И я тоже.

Аполлон Бенедиктович слова о дружбе понял по-своему, но уточнять не стал, она и без того смущена и растеряна, чтобы вытаскивать на свет божий грехи. Да и какие у нее могут быть грехи: обычная влюбленная женщина, которая пошла на поводу у любимого, надеясь… кстати, а и в самом деле, на что она надеялась? Если Охимчик собирался жениться на Наталье Камушевской? где здесь место для рыжеволосой Дианы, столь удивительно похожей на сгинувшую столетья тому Вайду?

— Мы вместе жили, как муж и жена. Юзеф говорил, что нужно потерпеть, и мы навсегда будем вместе.

— Вы верили?

— Конечно. Как я могла ему не верить. — Действительно, как?

— А потом он приехал сюда. Мне пришлось бросить цирк, и денег почти не стало, а Юзеф точно с ума сошел, жениться захотел на этой… Наталье. Она ведь даже не красивая!

На взгляд Палевича робкая хозяйка старинного поместья была куда привлекательнее Дианы-охотницы.

— Юзеф надеялся, что, женившись на ней, — имя соперницы Диана упорно отказывалась произносить вслух, — он станет богат.

— А вы?

— Он любит меня! Меня и только меня! Он говорил, что и после его свадьбы наши отношения не изменятся, что будет даже лучше: появятся деньги и я буду жить, ни в чем себе не отказывая. Он на ней только ради денег жениться хочет, а любит меня. Юзеф хороший!

Ну, с данным утверждением Аполлон Бенедиктович мог бы и поспорить, у него добропорядочность пана Охимчика вызывала сомненья. Однако, Диана вряд ли согласится выслушивать нарекания на возлюбленного, потому Палевич лишь кивнул, не то соглашаясь, не то просто для поддержания беседы.

— Юзеф ухаживал за ней, да без толку, она не говорила ни "да", ни "нет", держала его на поводке: то отпустит, то снова к себе призовет, якобы для дружеской беседы. Тогда он и решил, что не плохо было бы поторопить события.

— И появился призрак Вайды.

Диана виновато опустила головою.

— Сначала я не хотела, страшно было да и… неправильно, вроде как я собственными руками его другой отдаю. Но Юзеф убедил, что так будет лучше для всех. Сказал, что, если я не хочу помогать ему, значит не люблю, а только притворяюсь, чтобы деньги вымогать. А мне его деньги не нужны, мне он сам нужен, понимаете?

— Понимаю. — Аполлон Бенедиктович не кривил душой, он и в самом деле неплохо понимал рыжеволосую красавицу-циркачку. Палевич согласен был взять Наталью в жены и без денег, это было бы даже лучше, намного, намного лучше, если бы у нее не было ни копейки. Тогда никто не стал бы упрекать его в корыстолюбии.

— А он пригрозил, что бросит, что зачем я нужна, если не люблю.

— А вы любили?

— Да. Он… Он особенный, понимаете? Я не смогла бы жить без него. В первый раз было страшно. Юзеф утверждал, что в доме никого, кроме Натальи нет, что мне ничего не угрожает, но я все равно боялась. Темно и вообще… А все и в самом деле прошло хорошо. Мне даже в дом заходить не пришлось: помахала ей рукой, когда она выглянула в окно, и все. А в доме Тува помогал, знаете, какое у него чутье? Он человека за милю чует! И умный, только говорить не умеет.

— Зато улыбается. — Аполлон Бенедиктович, припомнив ухмыляющуюся волчью морду, поежился: очень уж человеческая у зверя улыбка выходила.

— Улыбается. — Согласилась Диана. — Он умный.

— Ключ от дома где брали?

— Юзеф давал. Вернее, он привозил в одно место, оно не далеко, а потом пешком к дому вел, и открывал дверь.

— Сам ждал вне дома?

— Да. Мне очень-очень стыдно, но, умоляю, найдите его, я чувствую: случилось нечто ужасное. Юзеф попал в беду! Это она виновата! Она!

— Не кричите.

Диана виновато замолчала. А Палевич мысленно вычеркнул одну из загадок дома. Вот вам и призрак Вайды. До чего ж мерзки и отвратительны методы Охимчика, когда тот найдется — а в том, что доктор непременно найдется, Аполлон Бенедиктович не сомневался — Юзефу придется ответить за все.

— Диана, послушайте… — Палевич собирался задать жестокий вопрос, но что поделать, слишком серьезное дело, чтобы заботится о нежных дамских чувствах. — Кроме вас у Юзефа не было… пассий?

— Простите? — Она покраснела.

— Доводилось ли вам слышать что либо о госпоже Магдалене Олиневской?

— Кто вам сказал? — Диана зашипела от злости. — Это ложь! Досужие сплетни, Юзеф любил только меня, меня одну. Не верьте им. Никому не верьте.

Доминика

Марек предсказывал бурю, и предсказание сбылось. К четырем часам дня жара достигла пика, воздух, насытившись влажностью, был неприятен, горячая роса потом оседала на коже. А небо чистое-чистое, ни облачка, ни тучки…

Гроза налетела на остров, словно разбойничья татарская орда на беззащитные русские села. О Золотой орде я только читала, но, глядя на тяжелые серые тучи, точно из свинца отлитые, видела не атмосферное явление, а закованную в железо конницу, что во весь опор несется вперед, томимая желанием смять, уничтожить, разодрать вражеские рубежи в клочья. В завывании ветра слышится лязг оружия, лошадиное ржание, и топот призрачных копыт. Я почти вижу, как они взбивают в пыль мутную озерную воду, сминают камыш, гнут деревья, которым случилось вырасти на путь бури. Удар грома заставил небеса вздрогнуть.

— Ника, очнись! — Тимур силой отодрал меня от окна. — Не стой столбом, нужно окна позакрывать, двери, и подпереть бы чем не мешало, а то повыносит, как… — сравнение Салаватова было ярким, емким и нецензурным, но, главное, вывело меня из ступора.

— Окна ставнями закроем. — распорядился Марек. — Ты, сестричка, изнутри, а мы снаружи. Вдвоем быстро управимся.

Следующие четверть часа я металась по дому, закрывая окна, двери, форточки, в общем, все, что можно было закрыть. Марек вместе с Салаватовым укрепляли снаружи деревянные щиты, которые по замыслу архитектора должны были защитить стекла. Судя по звукам, доносящимся извне, ребятам приходилось нелегко. Вернулись они мокрые, продрогшие до костей, но довольные.

— Успели. — Заявил Марек, отряхиваясь. Тимур, пофыркивая, словно тюлень после купания, руками стирал с волос воду.

— Часто здесь такое?

— Да не то, чтобы часто, но бывает. — Марек, совершенно не стесняясь меня, стянул майку. Впрочем, мужчина с такой фигурой, вряд ли знает, что такое стеснение. Его хоть сейчас можно в музей отправлять, приток посетительниц гарантирован.

— Это от сезона зависит. Иногда, если повезет, то вообще без бурь обходится, а бывает и…

Дом содрогнулся от фундамента до крыши, такое ощущение, будто в стену ударил гигантский кулак.

— Свечи бы найти. — Озабоченно произнес Марек. — Генератор генератором, но свечи не помешают. Точно знаю: где-то на кухне имеется запас.

В подтверждение его слов о необходимости альтернативного освещения, лампочка под потолком испуганно мигнула.

— Свечи и полотенце. — Салаватов, решив последовать примеру моего родственника, тоже стянул майку. Правда, от Марека с его рельефной мускулатурой и дорогим южным загаром, Тимура отличала худоба и некая неуклюжесть, нескладность, точно Салаватова сложили как мозаику, из разных кусочков, и теперь пытались выдать за единое целое. Мышцы-лианы, ребра-ветки, и шрам на груди. Странный шрам. Страшный шрам. Почему я раньше не замечала его?

— Ника, хватит пялится. — Недовольно пробурчал Тимур. — Лучше полотенце принеси.

— А еще лучше два, пока мы тут лужею по полу не растеклися. — Марек свою просьбу подкрепил улыбкой, от которой сердце предательски ёкнуло. Вот подхалим! Ну, уж нет, улыбкой меня не возьмешь, я не девочка на побегушках.

— Лучше всего, мальчики, если вы пойдете и переоденетесь. Одним полотенцем тут не обойтись. И даже двумя.

— А тремя?

— И тремя.

Странно, но они подчинились, разбрелись, оставляя после себя мокрые следы на полу, по комнатам. Мне же достались две мокрые майки — вот нахалы! — одна стильная, с драконом сзади и китайскими — японскими? — иероглифами спереди. От нее пахло дорогой туалетной водой. Вторая — обычная, со знакомым пятном от вишневого сока — сегодня Салаватов сок опрокинул — и запахом табака. Тимур постоянно курит.

Тимур, Тимур, Тимур…

Майки я развесила на спинке дивана — пусть сохнут — и пошла на кухню. Сто против одного: мои «мальчики» не откажутся от горячего чая. Заодно и свечи нашлись — в том же шкафчике, где лежала заварка, сахар, спички и молоток — надо полагать самые необходимые для выживания предметы.

Буря набирала обороты, стены дрожали под ударами ветра, стаканы на полке позвякивали, выражая таким образом возмущение и страх, и только чайник, равнодушный к творящемуся вокруг безобразию, важно пыхтел, выплевывая клубы горячего белого пара.

— Чай, это хорошо. — Первым на кухне появился Марек. Выглядел он так, словно весь вечер провел в кресле перед камином, покуривая трубку и рассуждая о глобальной политике. Или же, на крайний случай, на площадке для гольфа. Новые джинсы сидели столь же хорошо, как и старые, белозубая улыбка вызывала острые приступы зависти, а чуть влажные волосы пребывали в восхитительном беспорядке. Вид у Марека был по-разбойничьи лихой, хулиганистый и лукавый.

— Чай, это замечательно! — Повторил он, усаживаясь на табурет. — А когда сей благородный напиток подает прекрасная женщина, он обретает поистине удивительные свойства.

Что требовалось доказать — подхалим. Но с Мареком легко, можно трепаться, не задумываясь о словах, о том, что ненароком можешь обидеть или разозлить. Марек, как мне кажется, вообще обижаться не умеет.

Салаватов объявился через несколько минут и доверительная, легкая атмосфера моментально улетучилась. Тимур улыбался, но я кожей ощущала неискренность этой улыбки. Так, наверное, улыбается акула-людоед несчастному серфингисту, который, позабыв о правилах безопасности, заплыл слишком далеко. Серфингистом в данном конкретном случае была я.

— Чаевничаете? — Осведомился Тимур таким тоном, будто мы с Мареком не чай пили, а предавались разврату прямо на кухонном столе.

— Будешь? — Спросила я, хотя больше всего на свете мне хотелось двинуть чайником по пустой Салаватовской башке.

— Наливай. — Буркнул он. Тоже мне, одолжение делает.

— Кстати, чай, безусловно, вещь хорошая, но чай с коньяком — еще лучше будет. — Марек попытался разрядить обстановку. — И сам по себе коньяк не плох. Может, по стопочке? В баре есть.

— Можно и по стопочке.

— А что-нибудь, кроме коньяка, имеется? — Пусть кто угодно говорит, будто коньяк — благороднейший из спиртных напитков, но я его не люблю: горло дерет, желудок жжет, и запах, ко всем бедам, препротивнейший.

— Сама посмотри. Бар ведь в твоей комнате. — Марек развел руками, словно извиняясь за столь необычное расположение бара. Два варианта напрашиваются: либо моя мать была тайной алкоголичкой, либо жадной.

— Там за картиной, вернее, картина — это наружная стенка бара, — пояснил мой новообретенный родственник, — специально так делали. Строители виноваты — что-то в планах напутали, а переделать руки не доходили. Неудобно, конечно, но как есть. Захочешь — перестроишь на свой лад.

— Значит, вам коньяк?

— Коньяк. — Подтвердил Марек, Салаватов просто кивнул, выражая согласие. Он изо всех сил старался выглядеть равнодушным, словно монах-отшельник, который пятнадцать лет провел в уединенной пещере. Ладно, пусть психует, только бы с Мареком не задирался.

Бар, спрятанный за картиной — сюжет подходящий, с пузатыми, оплетенными лозой винными бутылями и бокалами, наполненными красным напитком, предположительно, вином — радовал душу нестройными рядами бутылок разной формы, размеров, цветов… Одного коньяка нашлось аж три сорта, я выбрала ту, что покрасивше. Для меня нашлась уютная, темно-зеленого стекла бутылка ликера «Бэйлис».

Я уже собиралась закрыть бар и уволочь добычу на кухню, когда заметила лежащую на полу фотографию. Наверное, из бара выпала. Нагнувшись — бутылки пришлось поставить, чтобы не мешали — я подняла снимок. Вдруг что-то важное?

С глянцевого кусочка бумаги на меня смотрел до невозможности красивый Марек — оказывается, ко всем своим достоинствам, он еще потрясающе фотогеничен! Одной рукой Марек приветственно махал кому-то, полагаю, что фотографу, другой обнимал девушку. Интересно, кто она? Лица не видно, девица отвернулась от фотографа, стояла, уткнувшись Мареку в плечо. Платиновые волосы рассыпались по плечам, короткая юбка позволяет любоваться длинными ногами неземной красоты.

Я ощутила укол ревности. Марек ухаживает за мной, но в то же время, разве я, серая и обыкновенная в состоянии составить конкуренцию этой красавице? Хотя, с чего я взяла, что они еще встречаются. Может, фотография старая, и стеснительная девица давным-давно исчезла из жизни Марека.

Она исчезла, а я… не знаю, хочется ли мне входить в его жизнь. Намеки Марека с каждым разом становились все более откровенными, он вел себя, словно глухарь на току, который вертится, кланяется, курлычет перед самкой, не замечая ничего вокруг. Безусловно, подобное внимание льстит, и Марек — мужчина привлекательный, видный, умный, а я? Я — серая курица, клуша домашняя, я столь же далека от него, как Солнечная система от Магелланова облака. Тимур гораздо ближе, понятнее и надежнее, что ли? Рядом с Салаватовым я чувствую себя спокойно, не нужно думать о том, как ты выглядишь, не размазалась ли помада, не потекла ли тушь, не растрепалась ли прическа…

Если Марек расстался с такой красавицей, как эта платиноволосая девушка, на что остается рассчитывать мне? Подумав, снимок я засунула обратно в бар: глаза не видят, сердце не болит.

И все-таки, что-то знакомое было в облике этой красотки…

Мой дневничок.

Третий день без нее. Больно, пыталась звонить, но она отключается, едва заслышав мой голос. Она больше не желает знать. Бедная, бедная я, брошенная и никому не нужная. Вика лезет со своей любовью, Ника с проблемами, Салаватов с претензиями.

Ненавижу всех! Мне нужна только С..

Пересматривала старые фотографии, папу увидела. Он мною гордился, а я не оправдала надежд. Как погано не оправдывать чьих-то надежд. Вспомнились сказки про клад. Папа уже болел, но, чем черт не шутит, а вдруг?

С. сказать. Если у меня появятся деньги, настоящие деньги, С. вернется. Папа говорил про Лисий остров. Съездить и осмотрется, это недалеко.

Чего я добиваюсь? Не знаю. Ее. Пусть вернется, тяжело жить без души.

Тимур

Обгоревшая спина дико чесалась, а насмешливый взгляд Марека отравлял существование. Эх, сейчас бы сметанкой кожу помазать или кефирчиком, как в детстве. Салаватову, сколько он себя помнил, никогда не удавалось загореть нормально, чуть пересидишь на солнце — и все, прощай шкура. Кефир хотя бы приглушал боль, но мазаться кефиром на глазах Марека… Салаватов представил себе, как удивленно вытянется рожа этого хлыща. Или не вытянется? Хорошее воспитание поможет справиться с чувствами.

Ника вышла за коньяком и пропала. Марек вежливо улыбается, в глазах — печаль, на руке — дорогие часы с золотым браслетом.

— Ты подумал?

— Подумал. — Салаватов внутренне собрался, готовясь к неприятному разговору.

— И что?

— И ничего. Я не уеду.

— Зря. — Марек не огорчился, или, по крайней мере, виду не подал. Улыбка сохраняла вежливую отрешенность, глаза печаль, а стильный браслет стильных часов тускло поблескивал. — Она все равно меня выберет, а ты останешься на бобах.

— Вот что мне в тебе нравится, так это оптимизм. Неужели, своих денег не хватает?

— Ну, как тебе сказать… — Марек задумчиво потер переносицу. Жест получился аристократически-изящным и нисколько не манерным. Жаль, нельзя утешить себя мыслью, что Марек — голубой, ориентация у него традиционная, следовательно, рано или поздно Ника окажется в его постели. Лучше, конечно, поздно, а еще лучше — никогда, но в сказки Салаватов давно не верил. Женщинам нравятся рафинированные типы вроде Марека, женщины, словно дети, выбирают конфеты по обертке: чем ярче, тем лучше.

— Слушай, а зачем она тебе? — Поинтересовался Егорин, пользуясь отсутствием Никы. Кстати, где она пропала?

— Нет, допустим, я сообразил, что на деньги ты не претендуешь. Ты не так глуп, чтобы не понимать бесперспективность ваших отношений, но продолжаешь упорствовать. Неужто, любовь тому причиной? — В устах Марека слово «любовь» приобрело пошловатый оттенок полуночного траха с заезжанной клиентами и жизнью путаной.

— Любовь — страшное чувство. — Соизволил пояснить Егорин. Да что он вообще знает о любви?

— А ты у нас, значит, спец?

— Не вмешивайся. — Попросил Тимур, но просьба пропала втуне.

— Ведь все будет так, как он сказал.

— И что?

— Ничего. Но ты же не собираешься отступать перед этим уродом?

— Не собираюсь.

— Вот и ладненько. — Сущность довольно хихикнула и на прощанье добавила. — А у него в глазах цветные линзы…

— Ника, бесспорно, милая девушка, но ничего особенного, другую найдешь. Разуй глаза, в ней же ничего нет: ни фигуры, ни личика, она и держать себя не умеет.

— Еще одно слово и… — Тимур сжал руку в кулак. Потом разжал. И снова сжал. Марек правильно понял намек, рассмеялся, будто услышал нечто донельзя забавное, и замахал руками, словно мельница.

— Молчу, молчу…

— Молчи.

— Опять ссоритесь? — Ника с подозрением посмотрела на Салаватова и перевела взгляд на Марека, тот, отвесив шутовской поклон, почтительно произнес:

— Да нет, прекрасное созданье, разве уместны ссоры под кровом сего дома? Прекрасная дева кротостью и красой своей способна унять не то, что ссору — войну!

— А… Тогда понятно. — Ника моментально залилась румянцем и, отведя глаза в сторону, выставила на стол две бутылки. Длинную с янтарной жидкостью — надо полагать, коньяк, — и пузатую, из зеленого стекла — какой-то ликер. Чай был моментально забыт, а на столе, словно по мановению волшебной палочки, появились пузатые бокалы, розовая ветчина, краснобокие яблоки и что-то еще.

Ловко откупорив бутылку, Марек разлил коньяк по бокалам. Ликер Ники имел цвет и консистенцию сгущенного молока, а запах отчего-то был кофейный.

— Ну… За то, чтобы мечты сбывались! — Егорин провозгласил тост.

Коньяк желтой бомбой взорвался в желудке, наполняя кровь удивительным теплом и покоем.

За первым тостом был второй, потом третий, потом… Салаватов поднимал, не обращая внимания на тосты, он пил, чтобы пить. И мир стал лучше. И Марек не так уж плох, он вообще-то неплохой парень. В голове ни одной мысли.

— Еще накатим? — Предложил Егорин.

— Накатим. — Собственный голос звучал странно.

А куда исчезла Ника?

Время исчислялось бокалами, в которых плескался уже не коньяк, а нечто другое, с приторно-сладким вкусом и запахом кофе… винограда… спирта…

Мир превратился в водоворот.

Господи, сейчас, кажется, стошнит…

Год 1905. Продолжение

Юзефа Охимчика искали долго — почти трое суток, первый день Палевич не сильно волновался, как-никак доктор — личность темная, вполне мог сбежать, бросив Диану. Однако вещи, обнаруженные в комнате Охимчика, указывали, что побега как такового не было. Да и панна Тереза утверждала, будто бы доктор выехал налегке, вроде бы как в лес, за травами.

В лесу его и обнаружили, на той самой куче валежника, под которой Федор нашел звериные черепа. Вернее, на вышеупомянутой куче лежала голова, а само тело было как раз в яме. Связанные за спиною руки указывали на то, что доктор сначала был пленен, и лишь потом убит. Круглая дыра в левом виске и серебряный рубль во рту привязывали данное убийство к имевшим место ранее жертвоприношениям.

— Да что ж это деется, Господи Божешь мой. — Федор, до глубины души потрясенный сим злодеянием, еще больше уверовал в существование оборотня. Да и сам Палевич был ошеломлен.

— Вернулся, значит, на старое место.

В этом преступлении усматривался зловещий смысл. Юзеф желал денег, они их и получил, серебряный рубль во рту с успехом заменил все сокровища Камушевских.

— Засаду устроить надобно. — Присоветовал Федор. — Один раз вернулся, значит и второй раз придет.

В данном вопросе Аполлон Бенедиктович склонен был согласиться с Федором, и впрямь похоже на то, что данное место для неведомого душегубца является значимым. Хуже всего становилось при мысли, что, догадайся они устроить засаду раньше, то и Юзеф мог бы в живых остаться. В смерти доктора Палевич винил прежде всего себя. Он должен был предвидеть, что, раз Охимчик охотится за кладом, то рано или поздно он должен столкнуться с оборотнем. А Палевич, вместо того, чтоб убийцу искать, собственными проблемами занимался. Женится он, видите ли, изволил.

Засели с вечера, секрет Федор смастерил, хорошо, со знанием дела, видно, что не в первый раз в засаде лежит. Только в прошлые разы зверя поджидал, а теперь… Впрочем, и теперь зверь, разве ж человек, существо разумное, способен на поступки столь отвратительные? Аполлону Бенедиктовичу легче было думать о местном оборотне, как о звере. В зверя стрелять не страшно, зверя убить не совестно.

Смеркалось быстро. Просто вдруг в один момент небо упало на землю и разлилось по ней удивительно густой влажной ночью. Стало холодно, и Палевич мысленно поблагодарил Федора, прихватившего тяжелый овечий тулуп и бутыль рябиновой настойки, за предусмотрительность.

— Ишь сколько звезд. — Федор разговаривал шепотом, но в ночной тишине Аполлон Бенедиктович слышал каждое слово. — К заморозкам, видать. А ночь светлая, боюсь, что не придет. Светлой ночью тати не ходют. Что делать будем, если не придет?

— Придет. Должен придти.

— Ну, коли должен… — Федор, шумно вздохнув, оторвал взгляд от звездного неба и уставился вперед. С того места, где был устроен охотничий секрет, поляна просматривалась великолепно. В свете почти полной — день-два как на убыль пошла — луны трава и гладкие древесные стволы казались отлитыми из серебра и до того яркими, что смотреть было больно. Палевич зажмурился и едва не пропустил момент. Просто Федорово ружье над ухом вдруг рявкнуло сухим злым голосом и следом по лесу прокатился дикий, полный боли вой.

— Твою ж… — Федор выстрелил во второй раз.

— Не стрелять! — Заорал Палевич. Слишком поздно: на серебряной траве, возле приметной кучи валежника лежало черное тело. Оборотень еще шевелился, но даже издалека было видно: ранен он серьезно.

— Ты зачем стрелял!

— Ну так, ваше благородие… того… убивец жеж! — Федор и в самом деле не понимал причин начальничьего гнева, оборотня и убийцу подстрелил, за то награда полагается, а не крики и тумаки. Впрочем, до тумаков дело не дошло. Палевич, в который раз обругав себя — следовало заранее проинструктировать подчиненного — выполз из засады. Говоря по правде, ступать на залитую лунным светом поляну, было жутко, а ну как на траве и вправду не человек лежит, а существо мистическое, в легендах воспетое, с мордой волчьей и клыками звериными.

Однако опасениям не суждено было сбыться, ибо создание, подстреленное Федором, вне всяких сомнений, являлось человеком. Грязным, заросшим волосьями, обряженным в косматые звериные шкуры, но человеком. И руки, коими Вайдин оборотень зажимал дыру в животе, были человеческими руками.

Аполлон Бенедиктович от врачей слышал, будто бы раны, подобные этой, болезненны и, что гораздо хуже, смертельны. Раненый тяжело дышал, грязная кожа блестела потом, а кровь черными в лунном свете ручьями лилась на землю. Выльется вся — и конец настанет оборотню.

Палевич присел рядом и, заглянув в совершенно безумные синие глаза, спросил:

— Кто?

— Она… Она… Велела… — Слова кровавыми пузырями выползали изо рта человека, пузыри лопались и мелкие брызги летели в стороны.

— Кто она?

— Она… Она велела… Ведьма… Клад хранит… Обещала… — Голос слабел, и Палевичу пришлось наклонится к самым губам, чтобы расслышать хоть что-нибудь.

— Дух… Обещала допустить… Если служить буду… Верно…

Человек облизал губы и продолжил.

— Ей мешали… Сказала убить и я… В дом впустила… Доктор разгневал, в жертву потребовала… В жертву ей… Я жертвами чтил… Ей нравилось… Любит кровь… Много крови клад открыть…

— Имя!

— Ва… Вайда! — Раненый захрипел, точно это имя отняло последние силы, предсмертная судорога скрутила тело, и Палевич отвернулся. Федор, молча стоявший в стороне, перекрестился.

— Вот и все. — Аполлон Бенедиктович говорил скорее с собой, чем с Федором.

— Ваша правда. Грех-то какой… Человека… Я ж думал, что волк это, а это он… — Жандарм все никак не мог успокоиться. Сжимал проклятое ружье в руках и бормотал никому ненужные оправдания, про то, что не думал, не знал, а знал бы — в жизни б не выстрелил в живого человека.

— Нужно выяснить, кто это. — Аполлон Бенедиктович оборвал словоизлияния Федора.

— Так… Януш. Кузнец пропавший. А он, выходит, и не пропал, на болотах жил, блаженный, клад все искал.

— Януш?

— Януш. — Подтвердил жандарм.

Последняя деталь мозаики стала на место. Вот и конец.

Доминика

Я проснулась от тишины. Всю ночь выл ветер, снаружи что-то хлопало, трещало. Падало, стучалось в стены, гремел гром, стучал по крыше дождь, и вдруг тишина. В доме темно. Из-за плотно закрытых ставен нельзя понять, день на улице или глубокая ночь. Надо выйти и посмотреть. Надо…

Наружу тянуло с непонятной мне самой силой, которой невозможно быдл противится. Да и зачем. Если очень хочется, то можно. И, быстренько одевшись, пригладив руками волосы — искать расческу и зеркало было лень — я спустилась вниз.

Все-таки день, точнее утро: окна в гостиной распахнуты настежь, приглашая ветер и солнце заглянуть в дом. На полу грелась целое семейство солнечных зайчиков. Они выглядели такими теплыми и радостными, что я не удержалась и, разувшись, стала в центр самого большого и яркого пятна. Горячий пол щекотал ступни, а избыток солнца заставлял жмуриться. Теплые лучи гладили кожу, волосы, воздух пах травой и свободой, хотелось выбраться из дома и бежать, бежать по мокрой траве, сколько будет сил.

Я обратила внимание на эти голоса только потому, что они совершенно не вписывались в это утро. В них звучала целая гамма чувств: страх, раздражение и, самое главное, ненависть. Честное слово, сначала я подумала, что Салаватов вновь с Мареком ссорится, но… но один из голосов принадлежал женщине! Откуда на острове взялась женщина? И о чем разговор? Пожалуй, в другое время я бы не стала подслушивать, это неприлично, но в последнее время вокруг творилось столько всяких странностей, что…

В общем, я тихонько, стараясь не создавать шума, подобралась поближе. Голоса просачивались в дом через приоткрытое окно, я же стала рядом с окном и прижалась к стене. Холодная, и стоять неудобно, но потерплю как-нибудь.

— Ты уверена? — Это Марек, он перепуган до неприличия, жаль, не вижу выражения лица, но в голосе даже не страх — ужас.

— Уверена. — Женщина. Я не ошиблась, на острове действительно была женщина, и она, в отличие от Марека, не боялась. Более того, в ее насмешливом тоне то и дело проскальзывали презрительные нотки. — Если бы я не была уверена, то не приехала бы сюда.

— Но… Сонечка, милая, может быть есть другой способ…

— Марек, очнись. — Милая Сонечка рявкнула так, что я присела. Вот это дама, железная леди, а Марек — тряпка. — Другого способа нет. Ты хочешь жить в нищете? Ты хочешь из своей квартиры переехать в коммуналку, где тебе придется бок о бок существовать с алкоголиками или семьей цыган? Хочешь собирать бутылки по паркам, а на вырученные деньги жрать черствый хлеб с бумажной колбасой, запивая все это дешевым пойлом? Хочешь спиться от безысходности? Носить тряпки не от кутюр, а от помойки? Я тебя спрашиваю, хочешь?

— Нет, но…

— Никаких "но". Ты бакрот, Марек! Слышишь меня, ты — банкрот! И не просто банкрот, ты умудрился занять денег у серьезных, очень серьезных людей, и занимал ты их под залог этого наследства. Представляешь, что случится, когда они узнают, что наследство ушло от тебя к какой-то девчонке? Думаешь, будут выслушивать твои оправдания?

— Меня убьют. — Произнес Марек таким тоном, что мне стало жаль его. Хотя, какая к чертовой матери жалость, Егорин собирался… не знаю, что он собирался или собирается сделать, но явно ничего хорошего.

— Нет, милый, тебя не убьют — много чести. Тебя будут бить. Долго-долго, пока ты не станешь похож на кусок жеваного мяса, после этого тебя отпустят. Только кому ты будешь нужен нищий урод-инвалид.

— Я не инвалид.

— Пока не инвалид. — Заметила Соня. — Но ждать осталось недолго. Представь: зубов нет…

— Почему?

— Выбьют. Почки не работают, мочевой пузырь тоже, будешь ходить в памперсах. Впрочем, откуда у тебя деньги на памперсы?

— Прекрати! — Взмолился Марек. — Я согласен! Я на все согласен!

На его месте я бы тоже согласилась. Эта Соня — настоящая садистка. Я осторожно выглянула в окно: Марек белый-белый, весь какой-то скукоженный, с дрожащими губами и мятой сигаретой в пальцах. Она давно погасла, но Егорин не замечает, пальцы теребят, мнут, ломают вялое тельце сигареты, а взгляд совершенно безумный. Заметил? Нет, похоже, в этом состоянии Марек и слона не заметит. А где же Соня? Очень хочется взглянуть на эту даму. Голос смутно знаком, такое ощущение, что мы встречались, но где? Она стоит спиной. Платиновые волосы собраны в строгий узел на затылке. Шея неестественно тонкая, хрупкая, словно у фарфоровой пастушки, которая так раздражала Лару. Синий спортивный костюм замечательно оттеняет белизну кожи. На удивительной красоты запястье — никогда бы не подумала, что женские руки могут быть настолько совершенными — болтаются дешевые часики. Где-то я их видела…

Где?

На снимке? Ну, конечно, эта девушка с платиновыми волосами и стеснительная красотка с фотографии — одно и то же лицо. Память услужливо выдала картинку: смеющийся, счастливый Марек и девушка, уткнувшаяся в его плечо. Но на фото не видно рук!

И что из этого? Мало ли где я могла видеть часы. Есть шанс, что они вообще никак не связаны с происходящим, такие часики у каждого третьего подростка имеются. Словно почувствовав взгляд, девушка обернулась, но я успела прижаться к стене. Сердце бешено колотилось. Все, больше никаких "подсмотреть", послушаю, о чем говорят, а потом выберу момент и… Тут два варианта: либо сбежать с острова — вопрос как? И Салаватова бросать подло. Значит, разбудить Тимура и…

— Умница. — Произнесла Соня голосом сытой анаконды. — Мы ведь не зря все затеяли. Посмотри в глаза.

— Я… Соня, а если я на ней женюсь?

— Тогда ты, конечно, сможешь выплатить долг. — Вполне мирно заметила Соня. — Но ты забыл кое-что.

— Что?

— Меня. Что будет со мной? Чтобы жениться на ней, сначала нужно оформить развод со мной.

— Но ты ведь не против?

За его скользкий, умоляющий тон я готова была убить Марека. Теперь понятно его внимание к моей скромной персоне. Господин Егорин собирался предложить руку и сердце по оптовой цене. А что, из нас получилась бы неплохая пара, я — дура, он — трус.

— Ты же знаешь, что люблю я только тебя одну!

— Знаю, милый, знаю, но, видишь ли, мне совершенно не хочется менять роль жены на роль любовницы. Мало ли, что может случиться, жизнь — длинная, а вдруг ты завтра полюбишь еще кого-нибудь? Что тогда мне делать? Нет, милый, отпускать тебя я не собираюсь. Понимаю, как тебе тяжело, но лучше думай о том, что, когда все закончится, ты получишь возможность жить, как захочешь. Не нужно будет беспокоится о деньгах, о том, кому и сколько ты должен. Потерпи и делай, что я говорю.

— Ты говорила, что она умрет! Сама умрет! А что получилось? Если бы ты послушала меня и позволила жениться на ней, то не было бы нужды… — Голос Егорина сорвался на визг.

— Нет, котик, давай поставим вопрос иначе: если бы ты, милый, послушал меня, то твоя гусыня-мамаша не успела бы написать это чертово завещание! Маленький несчастный случай, никто не удивился бы, если бы тяжело больная женщина покончила жизнь самоубийством, многие выбирают этот путь, а у нее как раз наступила стадия, когда лекарства уже не помогают. Она ведь мучилась, Марек, сильно мучилась, а ты не захотел облегчить страдания несчастной, и что мы имеем? Правильно, проблемы, которые ты опять же отказываешься решить. — Спокойный, уверенный тон фарфоровой Сони пугал меня гораздо больше, нежели вялые трепыхания Марека. Господи, да она рассуждает об убийстве словно о покупке новых колготок, во всяком случае, тон по-светски равнодушный. Этой барышни следует бояться. Тимур! Следует разбудить Тимура, уж он-то справится и с Мареком, и с Соней. Разумом я понимала, что действовать следует немедленно, но не находила в себе сил отойти от окна. Разговор-то продолжался, и с каждой минутой становился все интереснее и интереснее.

— Я не мог убить маму.

— Он не мог! Он, видите ли, слишком нежный, чтобы замараться в убийстве, поэтому мне приходится решать за него проблемы.

— Я помогал. — Пробормотал Егорин.

— Помогал? Велика помощь! Нашел девчонку, да зная фамилию и адрес и идиот с заданием справился бы. О Вике я вспомнила, я сумела внедрить в ее больную голову, что Лара хочет воссоединиться с сестрой. Я строила декорации. Я не поленилась заняться и бывшим женихом Лары, раз уж наша сумасшедшая послала девчонку к нему.

— Это была ошибка. — Мстительно заявил Марек.

— Не ошибаются только боги. — Отпарировала Соня. — Но я, в отличие от некоторых, работала над ошибками. Еще немного, и девчонка перестала бы являться проблемой. Подумать только, я была в одном шаге от цели, когда заявился этот придурок! Ты даже предупредить не соизволил! Вместо того, чтобы задержать его, свалил.

— Как бы я мог его задержать?

— Да как угодно! Аварию устроить, под машину бросится, скандал учинить! Да. Боже ты мой, вариантов тысяча, а ты удрал!

— Я испугался, что он тебя поймает. — Егорин оправдывался, а я… Я превратилась в каменную статую. Вот, значит, кто пытался убить меня, не сумасшедшая Вика, которая звонила и представлялась Ларой, не мои галлюцинации, не призрак из прошлого, а жадная девушка Соня. Она хорошо рассчитала, если бы не Салаватов, я бы шагнула с балкона. Дело не в ненависти, дело в наследстве.

— И бросил на произвол судьбы. Знаешь, мне повезло, я услышала, как скрипит, открываясь, дверь, но ты и близко не представляешь, что мне пришлось пережить. Если бы этот тип заглянул на кухню, если бы додумался запереть дверь, если бы не был так увлеченно спасал свою дуру, то… А все из-за тебя, котик, из-за трусости твоей. — Соня уже не говорила — шипела, точно змея. Представляю, каково ей было, когда в квартиру неожиданно вернулся Салаватов. Отступить в шаге от цели — такого испытания врагу не пожелаешь. Но я не помню Соню, я помню Лару, которая подвела меня к перилам и велела прыгнуть вниз. Сонины волосы ни с чем не спутаешь, хотя… Сейчас не проблема купить парик, а я была не в том состоянии, чтобы обращать внимание на детали. Господь милосердый, ангел-хранитель, спасибо, что ты надоумил меня переехать к Салаватову. Они говорят: ошибка, это не ошибка, это провидение надоумило безумную Вику восстановить справедливость. Но откуда Вика знала, что Тим не виновен? Еще одна загадка. Ничего, я решу все загадки. А Марек все-таки скотина. И трус. Подельницу бросил — мне стало смешно, пришлось даже рот зажать, чтобы не расхохотаться.

— Но я же извинился.

— Извинился. Ты очень хорошо умеешь извиняться. Только извиняться и умеешь. Девчонку убрать — я, Шныря — снова я. Ты нежный, ты не умеешь, тебе впадлу задницей пошевелить и позаботится о себе самом, вечно мною прикрываешься.

— Тише! А вдруг проснутся?

— Ты снотворное всыпал, как я сказала?

— Да.

— Тогда не проснутся.

— А ты уверена, что множно было? Вдруг обнаружат в крови…

— Чтобы найти, нужно знать, что искать, дурашка, если делается анализ на алкоголь, то обнаружат алкоголь, а не цианистый калий.

— К-какой калий? — Диким шепотом спросил Марек.

— Это просто шутка, уймись.

Шутка? Странные у нее, однако, шутки. Значит, в бокале было снотворное. Стоп, в каком из бокалов? Марека отбрасываю сразу: выпил бы коньячку — а вчера, кажется, коньяком дело не ограничилось — сейчас лежал бы пластом, а не болтал с маньячкой-Соней. Значит, Тимур. Этото урод-альфонс нарочно затеял посиделки, чтобы вывести Салаватова из игры. Вот тут мне стало по-настоящему страшно, настолько, что вспотели даже пятки. А если они дозу неправильно рассчитали? Если Тиму плохо? Если он умрет из-за какой-то серебряноволосой стервы с большими амбициями?

Кстати, почему я тогда бодрствую?

— Я все сделал, как ты просила, только…

— Что «только»? — Нежным голосом полинявшей кобры поинтересовалась Соня.

— Ну… понимаешь… она почти не пила и… ушла рано…

— Идиот. Господи, какой же ты идиот!

— Прости. Соня, а ты уверена, что меня не заподозрят? А ты уверена, что в убийстве обвинят этого типа? А, если он скажет, что не убивал?

— Кто ж ему поверит?

— А, если он на меня укажет? Если догадается? Я читал, будто…

— Марек, ты мне надоел. Боже мой, если бы ты знал, как надоел мне за эти шесть лет… Ты и твои вечные сомненья…

— Соня, ты что? Сонечка… Сонечка, убери это! Сонечка, не надо!

Хлопок, негромкий, словно петарда взорвалась, и удивительно-знакомый. Подобные хлопки «украшают» и эстетично-заумные детективы и совершенно неэстетичные, зато простые и понятные боевики. Хлопок означает выстрел.

Пиф-паф. Как в кино.

Только здесь не кино, здесь все всерьез.

Но зачем ей убивать Марека? Зачем, зачем, зачем…? Вопрос кровью стучал в висках.

— Вот и все, милый, печальный конец красивого романа.

Эта женщина — безумна. Или, по крайней мере, ее извращенный разум граничит с безумием. Усилием воли я заставила себя сделать шаг, один-единственный крошечный шажок в сторону от стены, еще не совсем соображая, что стану делать: сбегу или же попробую схватиться с ней. Черт, разве у меня есть шанс?

Мой дневничок.

Ездила на Лисий остров. Встретила человека из прошлого. Совпадение или она тоже за кладом охотится? В этой истории слишком много совпадений. Она не имеет права, она ни на что не имеет права, она бросила семью, она опозорила семью, а теперь хочет отобрать мое наследство! Хорошо, что мы столкнулись на причале.

Она меня не узнала, зато я узнала ее: дома сохранились фотографии. Смешно, но они с Никой совершенно не похожи. А. — красавица, а Ника… Господи, в кого она пошла? Одним словом, бродяжка — бродяжка и есть.

Алик звонил. Снова работа. Снова грязь. Уроды, кругом одни уроды… Твою мать, придется ехать. Убью скота.

Вспомнила папину присказку: под травою, под землею, под полярною звездою ангел спит…

У него лицо С., лицо моей потерянной души, без которой мне жизнь не в радость.

Салаватов

Голова гудела, точно внутри черепа целое дикарское племя во главе с шаманом устроило пляски. Били тамтамы, горели костры, плясали негры. Костер, по ощущениям Салаватова, расположился ближе к затылку, а тамтамы обосновались у висков. Сущность и та молчала, придавленная тяжестью похмелья.

— Черт. — Тимур попытался сесть. Тамтамы мгновенно зарокотали оглушительным камнепадом, пришлось придержать голову руками, чтобы не отвалилась ненароком. Во рту было кисло и сухо, а распухший язык лежал мертвым бревном. А вчера казалось, будто все в норме, от хорошего коньяка ничего не будет.

— Ничего хорошего. — Пробормотал Тимур, бешеные пляски в голове при всем желании никак нельзя было отнести к хорошему.

Если не шевелится, то жить можно. В комнате темно и дышать нечем: ставни не пропускают ни свет, ни воздух. На втором этаже ставни закрываются и открываются изнутри. Мысль потрясала своей логичностью и Тимур, желая от нее избавиться, неосмотрительно тряхнул головой. Тамтамы радостно зарокотали.

— Черт. — Повторил Салаватов, пытаясь вспомнить, сколько же выпил вчера. Но память отчего-то работала лишь до определенного момента, за которым расстилалась блаженная темнота. Но в пределах этого момента в бутылке оставалось чуть больше половины. А, может, внутри не коньяк, а денатурат был?

Встать получилось раза с третьего, угнетенное похмельем тело требовало отдыха и воды. Но воды в пределах досягаемости не наблюдалось. Вода внизу, на кухне, в холодильнике, ледяная, вкусная вода. Представив заиндевевшую бутылку, Салаватов аж застонал. Придется идти. Тимур утешал себя мыслью, что верблюдам в Сахаре хуже приходится.

С первого же глотка жизнь заиграла красками. Даже неизвестное племя в голове прервало свою дикую пляску, притомилось, видимо. Только тамтамы продолжали стучать, но не зло, как раньше, а убаюкивающе. Тамтамы предлагали вернуться в кровать и поспать еще немного. Тимур так бы и сделал, но на глаза попался пистолет. Салаватов моргнул, прогоняя диковинное видение, и поклялся больше никогда в жизни не пить коньяк, но пистолет не исчез. Он, нагло выставив курносое дуло, лежал между хрустальными бокалами на тонкой ножке и бутылкой вина. Вино? Теперь понятно, отчего голова деревянная, кто ж коньяк вином запивает? Только сумасшедшие идиоты. Узнать бы, чья это была идея… и ведь не поленились же достать бокалы. Тимур щелкнул пальцем по хрустальному боку, и бокал отозвался возмущенным звоном, остатки вина на дне придавали звону глубину и выразительность.

Похмелится, что ли? Но вместо бутылки руки сами потянулись к пистолету: следовало убедится, что оружие существует на самом деле. Убедился. Галлюцинации не бывают тяжелыми, холодными на ощупь и не пахнут порохом. Тимур потер лоб в надежде реанимировать хоть часть памяти. Неужели вчера дело дошло до пьяной пальбы? Если они умудрились что-нибудь испортить в доме, Ника убьет. Найдет и убьет.

Кстати, почему в доме так тихо? Ну, с Мареком понятно: вино поверх коньяка выводит из строя подобно кирпичу, упавшему на голову. Тамтамы согласно заухали. А Ника где? Насколько помнится, она вчера почти не пила — несколько рюмок сладкой гадости, по внешнему виду похожей на сгущенное молоко, не в счет — и ушла спать рано, они с Мареком только-только общую тему нашли. Вспомнить бы какую… но говорили же о чем-то. А Ники уже не было. Ника — девушка благоразумная. Скорее всего, уже проснулась и улетела куда-нибудь, она вчера про пляж что-то спрашивала.

Черт, не память, а рыбацкая сеть, причем, судя по прорехам, ходят с этой сетью исключительно на китов.

Пистолет следует вернуть хозяину. Тимур почти не сомневался, что оружие приволок на остров Марек: ну не Ника же, в самом-то деле. Вернуть и объяснить, что пистолет — не та игрушка, которую можно оставлять без присмотра. Заодно Салаватов прихватил бутылку минеральной воды, чтобы не бегать вниз всякий раз, как пить захочется. Судя по состоянию организма, пить будет хотеться постоянно, значит, и минералка пригодится.

Тимур медленно, стараясь не делать резких движений, дабы не потревожить угомонившееся племя, побрел к лестнице. Она выглядела… высокой. Это ж сколько сил понадобится, чтобы доползти до комнаты? Может, имеет смысл не штурмовать вершину, подобно больной осенней мухе, которая из последних сил ползет по стеклу, а лечь внизу, например, в гостиной?

— Стой! — Дикий вопль ударил по нервам. — Стой, кому говорят! Не шевелись! Оружие на пол!

Словам приходилось пробиваться сквозь болезненную круговерть из тамтамов, пляшущих дикарей и горящих костров, но они пробивались и кузнечным молотом били по остаткам сознания. Салаватов, проглотив стон, обернулся, желая взглянуть в глаза шутнику, которому вздумалось поиздеваться над больным человеком.

— Не шевелись! — Последовал новый приказ.

У шутника была испуганная юная мордаха с веснушками и рыжим пушком над верхней губой, серая милицейская форма, украшенная лейтенантскими погонами, и пистолет в руках. В глазах застыл испуг, а руки дрожали, отчего ствол пистолета вихлял из стороны в сторону, подобно собачьему хвосту.

— Брось оружие! — Велел лейтенант и добавил не слишком уверенно: — А то стрелять буду!

Салаватов разжал руку и черный, пахнущий порохом и оружейной смазкой ствол, упал на пол.

— Это тоже брось!

Бутылка воды в отличие от пистолета сама покатилась под ноги менту. С водой расставаться было жалко: холодная и вкусная.

— Ты… это… отойди к стене! — Лейтенантик, сообразив, что сопротивления оказывать не будут, оживился. В голосе прорезались командные нотки, совсем как у щенка, впервые безнаказанно облаявшего большого и страшного зверя.

— И руки за спину!

Салаватов подчинился. Глупо дергаться, когда в тебя целятся из пистолета, а человек, который держит тебя на мушке, молод, неопытен и оттого нервничает. Этот вихрастый лейтенант из-за любого пустяка может психануть и нажать на спусковой крючок. Откуда он только взялся на острове?

— Ты поаккуратнее. — Попросил Тимур, когда щенок чересчур зажал наручники. — Пережал ведь.

— Заткнись! — Последовал содержательный ответ.

— За что хоть?

— А ты не знаешь? — Одев наручники, мент почувствовал себя хозяином положения. Страх ушел, уступая место стыду. Мальчишка понимал, что Тимур видел, как он боялся, и как, несмотря на все усилия, не мог справиться со страхом, и от этого понимания злился.

— Не знаю. Скажи, командир. — Спокойный тон подействовал отрезвляюще, лейтенант, засовывая пистолет в кобуру, пробурчал.

— За убийство гражданина Ег… Его… — Запнулся.

— Егорина? — Тимур почувствовал, что земля уходит из-под ног, превращаясь в юркий теннисный шарик. — Марека?

— Егорина. Точно, Егорина! — Мент уцепился за фамилию, как бульдожка за палку. — Марека Олеговича Егорина!

— Бред.

— Ага, конечно. Ты бредишь, я брежу. А это что?

— Где?

— Вон там, на диване. Да ты подойди, подойди… Ур-р-род. — Лейтенант оказался настолько любезен, что позволил подойти к вышейпомянутому дивану. Лейтенант был почти счастлив, рыжие веснушки на лице сияли радостью, а в наивных глазах плескался праведный гнев.

И было от чего.

Тимур подошел. Тимур посмотрел на диван. Тимур зажмурился от невозможности увиденного. На диване, на том самом светлом здоровом диване, который так понравился Нике, лежал Марек. Мутные глаза, раскрытый рот, руки, сложенные на груди, и черная дырочка во лбу.

— Влипли. — Как-то чересчур равнодушно заметила Сущность. — Влипли мы с тобой по самое «не хочу».

Ника

У меня почти получилось выйти из дома, почти получилось добраться до лодки, а там и до лодочной станции было бы рукой подать. Назад бы я вернулась с милицией… «бы», как много в этом маленьком слове из двух букв.

Я кралась по дому как кошка — на кухне имелась еще одна дверь, нужно было лишь добраться до нее. Только оказалось, что Соня умеет двигаться не только быстро, но и тихо. Тихо-тихо… Не знаю, сколько она шла за мной, но, стоило открыть дверь, как сзади раздался нежный голос.

— И куда это мы собрались?

Вместо знака вопроса — хлопок, такой же, как там, на другой стороне дома, где открытое окно и глупый мертвый Марек.

Больно, больно, больно… Не предполагала, что может быть настолько больно. Неведомый зверь ударил сзади и швырнул на дверь.

Дверь открылась. Дальше… Дальше тело двигалось само, разум корчился, пытаясь справится с болью.

— Стой! Стой, дура! — Сонин голос подобен раскаленному штырю, отчего-то я слышу эту стерву не ушами, а раной. Бегу вперед, стоит остановиться хотя бы на минуту, да что там минута — секунда и я мертва. Соня идет по следу. Соня чует меня, подобно королевской гончей, которая, захлебываясь торжествующим лаем, летит за раненым оленем.

Кажется, есть такая порода: блад-хаунд. Гончие по крови переводится. Соня их них, из блад-хаундов, только внешность у нее по странному недоразумению человеческая.

Огненный шар, застрявший в плече, начал укоренятся в тело. Волны жара текут к сердцу, а сердце отвечает волнами слабости. К сердцу идут вены, а из сердца — артерии. Зачем мне биология? Надо бежать…

Задыхаюсь.

Заблудилась. Лес. Трава. Деревья. Небо. Солнце торчит и словно издевается. Куда, куда, куда? Налево? Направо? Щупаю плечо — пальцы скользят по горячему киселю. Кровь. Правильно, Соня выстрелила и попала. Я ранена. Я умру.

Я не хочу умирать так бездарно! Я вообще не хочу умирать! Где-то сбоку хрустнула ветка, я рванула в противоположную сторону и…

Земля ушла из-под ног. Земля стала бездной.

Больно. Господи, как же мне больно.

Мир потерялся в тишине.

Боль ушла.

Год 1905. Продолжение

В дом Палевич возвращался в том необычном состоянии, когда тело отравлено алкоголем, а разум по-прежнему работает. Лучше бы наоборот, он бы многое отдал, чтобы заглушить, уморить знатной Федоровой настойкой именно разум. Самое смешное, что никто ничего не понял, даже Федор, хоть он-то был с самого начала, видел и слышал все то же самое, что и Палевич, а все равно не понял. Обрадовался, дурак, что с оборотнем покончено.

А ведь нету оборотней, не существует, люди кругом нежитью притворяются. Или нежить людьми?

Вечный сумрак дома обрадовал. Сумрак как нельзя более располагает к задушевным беседам, а Аполлон Бенедиктович настроился на долгую и откровенную беседу.

Камушевская, ах, простите, уже Палевич, его молодая супруга, чей покой Палевич поклялся беречь, сидела одна в пустой гостиной. Впрочем, кажется, она нисколько не тяготилась одиночеством: задумчивый взгляд, руки протянутые к огню в камине — еще немного и коснуться рыжих косм, аккуратная прическа, неприметное серое платье. В этой картине было столько нежности…

В этой картине не было правды.

— Как ваше здоровье, пани Наталья? — Поинтересовался Палевич. Он только что обнаружил прискорбнейший факт: тело отказывалось подчиняться и норовило упасть. Все-таки не надо было столько пить. Пришлось рухнуть в кресло, не дожидаясь приглашения.

— Спасибо, хорошо. Вы пьяны?

— Пьян. — Признался Аполлон Бенедиктович. — Я пьян, но, к несчастью, не настолько, как хотелось бы.

— Что-то случилось? — В серых глазах не мелькнуло ни тени беспокойства, сегодня Натали была спокойна и холодна. Сегодня она была уверена в своих силах. А быстро она оправилось от болезни. Или болезнь — такая же ложь, как все остальное?

— Случилось.

— Что же?

— Я нашел оборотня.

— Вы поймали убийцу? Николя освободят? — И снова полнейшее равнодушие, будто бы судьба брата совершенно не волнует ее. Впрочем, так оно и есть.

— Николя… Давайте лучше о вас поговорим. Поговорим. Зачем вам все это было нужно? Ваш брат вас любил, а вы…

— Любил. Да что вы знаете о его любви! — Наталья вспыхнула яростью, точно сухая ветка огнем. — Он только и делал, что командовал. Они ничего мне не позволял, себе все, а мне ничего. Он играл, покупал для своих любовниц наряды, драгоценности, снимал квартиры и дома, а я даже в город выехать не могла. В монастыре и то свободы больше!

— И поэтому вы его убили.

— Я не убивала. Я никого не убивала!

— Правильно, — Аполлон Бенедиктович облизал пересохшие губы, — у вас было кому делать черную работу. Януш, человек помешанный на кладе. Вы обещали показать ему, где лежит золото, в награду за верную службу, и он служил, делал все, что вы говорили, так?

— Так. — Она и не думала отпираться. — Януш блаженный. Хотите расскажу, как мы встретились? Мне очень хочется поговорить, а здесь не с кем. Совсем не с кем, больше к нам не ездят гости, а выезжать Олег запрещает, он сердитый, а Януш смешной. Мы на болотах встретились, отсюда, из сада, есть тропинка, которой на болота выбраться можно, я и выбиралась. А он золото свое искал, он сам меня за Вайду принял, все умолял место показать, где клад зарыт. Жертвы приносил. Януш хороший, никто мне подарков не делал, а он делал. Грязные, и крови много, но выбрасывать нельзя было — подарки. Как богине. Знаете, раньше люди богам животных в дар приносили, складывали головы в кучу и молились. У меня тоже такая куча была.

— Платье ему вы сами подарили?

— Сама. Кровью вымазала. Януш не специально ту девочку убил. Мы не знали, что она слепа, поверьте.

— Что она могла увидеть?

Пани Наталья лишь плечами пожала, то ли не знала, то ли не помнила. Ну отчего он раньше не придал значения этому странному ее обычаю переходить с одной темы на другую, играть словами, точно ребенок куклами. И перепады настроения, которые так удивляли Палевича прежде, вполне объяснимы. Охимчик знал? Догадывался? Олег знал наверняка, оттого и держал сестру взаперти, оттого и не вывозил в свет. Бедная больная девочка.

Жестокая девочка.

— Кто убил Анастасию?

— Януш. Крови было много, больше, чем от лисицы. Если умыться кровью, можно стать красивой. Магдалена красивая… Но она говорила про меня плохие вещи. Она носила мое платье, она забрала моих братьев, и мою душу хотела украсть. А я не позволила. Это она убила Олега.

— Олега убили вы. Или Януш.

— Януш, Януш, Януш… Я-нуш. Олег запретил мне выходить из дому, он плохой был, совсем-совсем плохой, а Януш хороший. Януш крестик принес, чтобы я не волновалась. Он заботился обо мне, он любил меня и не отказал, когда я попросила.

— О чем вы попросили?

— Убить Магду. Помните, я говорила, какая она плохая. Олег умер, так она решила за Николя замуж выйти. Все надеялась меня из дому выгнать, а дом мой и только мой, здесь не было места для нее. Януш хорошо сделал…

— Вы впустили его в дом?

— Он здесь жил. Возле кухни. Ночью слуг нет, а Януш есть. Он и вас хотел убить, только я не разрешила, я вас люблю, и вы меня любите, теперь мы будем вместе навеки вечные. — Пани Наталья счастливо улыбнулась. — Юзеф не помешает. Я сначала его любила, а он плохим оказался, ему деньги были нужны, а не моя любовь. Обманывать — плохо, за обман наказывать нужно.

— И Януш его наказал.

— Да. Теперь нам никто не помешает. Больше некому мешать.

— А Николай, его же повесят!

— Ну и что. Он вредный, он мне коробку со шляпкой как-то ужа подложил. — Наталья вздохнула. — Мне хорошо одной. Или с вами. Вы ведь меня не бросите, вы ведь обещали, что всегда будете обо мне заботиться и в Париж свезете.

В пустых серых глазах отражался огонь, от этого было вдвойне страшней. Безумие — вот истинное проклятие рода Камушевских. Теперь это и его проклятье.

— А когда мы в Париж поедем? Я уже почти поправилась.

— Скоро, милая моя, скоро.

Тимур

В первый день Салаватов лелеял надежду на то, что произошла ошибка, менты разберутся и выпустят его. Черта с два.

На второй день Тимур попытался разобраться в происходящем и выдвинуть собственную версию событий. Идиот — сказала Сущность, и оказалась права, на него посмотрели, как на сумасшедшего. Конечно, задачка-то из разряда А и Б сидели на трубе, А упало, Б пропало, что осталось на трубе?

Марек убит, Доминика пропала, зато Салаватова взяли с пистолетом в руке, тут и без экспертизы сомнений нет, что выстрел был сделан именно из этого оружия. Ко всему возле кухонной двери обнаружены следы крови. Человеческой. Женской. Вторая группа, резус-фактор положительный. Полностью совпадает с данными медкарты Никы.

На третий день Салаватов понял, что еще немного и он сойдет с ума.

Больше всего Тимура беспокоила Ника. Он согласен был сесть на шесть, на десять, на двадцать, да пожизненно, в конце концов, только пусть ее найдут. Беда в том, что Нику не искали. Менты требовали показать, где Салаватов спрятал тело, и не хотели верить, что Ника жива.

А Тимур верил, до последнего верил и понимал, что, если Ника погибла, то он себе этого не простит.

Один, молодой, но уже растерявший часть шевелюры и былой задор, мужик, вчера так и сказал:

— Чего ты упираешься, все ж понятно, скажи и легче станет.

Все, как в прошлый раз. "Скажи и станет легче". "Признайся и получишь меньше", а верить, что признаваться ему не в чем, никто не хочет.

Сегодня все тоже. Третий день кряду все то же. Кабинет с серо-зелеными стенами, стол, пыльное жалюзи и следователь в серо-зеленом, под цвет стен, костюме. И вопросы те же. Ответы, впрочем, те же. Да. Нет, не знаю.

— Зачем ты убил Егорина?

— Я не убивал.

— Вы поссорились?

— Я не убивал.

— Вы пили. Потом поссорились, у тебя оказался пистолет и ты выстрелил. Подружку пришлось убрать, как свидетеля, так?

— Нет. Не так.

— А как? — У следователя были примечательные глаза цвета линялой мыши: не серые, не голубые, не белые — в природе не существует белых глаз — а именно такие вот непонятно-линялые. Зато ум в них светился крысиный, ведь не даром говорят, что крысы умнее собак, и хитрее, и гораздо более жестоки. Впрочем, жестокости Иван Юрьевич не проявлял, наоборот, был терпелив и любезен, курить разрешал, и в самый первый день, когда похмелье, сопряженное с шоком, скрутило подследственного в бараний рог, таблеткой помог. Теперь Иван Юрьевич рассчитывал на ответную любезность в виде чистосердечного признания, но, вот беда, признаваться Салаватову было не в чем.

— Вас там было трое.

— Трое.

— Егорин, Камушкевич и ты, правильно?

— Правильно.

— Егорин убит, Камушкевич пропала. Остаешься ты. Правильно?

— Не правильно. — Тимур отвернулся, чтобы не видеть этого внимательного взгляда. — А эта, ну, которая заявила, она тоже была!

— Была. — Согласился Иван Юрьевич, закуривая. От запаха сигаретного дыма рот наполнился слюной, курить хотелось неимоверно, но унижаться и просить Салаватов не станет. Конечно, может, Иван Юрьевич и догадается угостить, хотя вряд ли, видно, что своим упрямством подследственный конкретно его достал.

— Была, только вот часа через два после убийства.

— Зачем она вообще приперлась?

— Ну… Хотя, чего уж там. Был звонок от мужа, который кричал что-то невнятное, потом ей показалось, будто она услышала грохот, и связь оборвалась. На ее звонки супруг не отвечал, вот госпожа Егорина и забеспокоилась. Помчалась на остров, наняла перевозчика, зашла в дом и увидела труп своего мужа. Кстати, у дамочки хватило мозгов тихо убраться с острова. Теперь понимаешь, что тебе деваться некуда? Доказательств выше крыши.

— А, если она раньше приехала? Убила, уехала назад и устроила спектакль со звонком.

— Ну, — Иван Юрьевич стряхнул пепел прямо на бумагу, поморщился и ладонью смахнул на пол, — оно, конечно, бывает и такое, только остров — это ж не дом, до него так просто не добраться, а записи в журнале аренды совпадают со словами гражданки Егориной. На остров она приехала после убийства, понимаешь?

— Может, она не на станции лодку брала. — Салаватов чувствовал себя мамонтом, тонущем в бездонной смоляной яме. С каждым новым вопросом, с каждым новым доводом, он все глубже погружался в вязкую черную смолу. Скоро она залепит глаза, затечет в уши, забьет нос и рот, оставив его слепым, глухим и беспомощным перед лицом правосудия.

Вопрос, кто дает право судить?

Ответ… Ответа нет.

— Будь спокоен, проверили все окрестные деревни, никто за лодкой не обращался.

— А если она с мужем заранее договорилась? Если это он ее привез?

— А назад как? По воде, аки по суху? Его катер на месте, у причала стоит, так что, кончай Ваньку валять, давай, бери бумагу и пиши, за что ты их убил, и куда тело спрятал!

— Я — не убивал!

— Твою ж мать! — Иван Юрьевич вспылил и даже кулаком по столу ударил. — Слушай, вот ты мне скажи, чего ты добиваешься?

— Чтобы вы мне поверили.

— А ты бы сам себе поверил? — Иван Юрьевич залпом осушил стакан воды, платом вытер вспотевшую шею и вздохнул, показывая, насколько ему надоело возиться с упрямым мужиком, который в упор не видел, чем ему грозит его упрямство.

— Нет.

— Тогда чего от меня хочешь.

— Хочу, чтобы поверили.

— Во вселенский заговор против какой-то девчонки, жертвой которого пал Егорин? Да кому она нужна была, кроме тебя.

— Не говорите "была". — Салаватов не чувствовал ни злости. Ни раздражения, ничего, кроме вселенской усталости. Словно великий титан атлант ушел, бросив весь небесный свод на плечи Тимуру. — Она жива.

— И где ты ее прячешь? — Следователь тоже устал, устал настолько, что готов был согласится с чем угодно.

— Не знаю. Это не я, это Марек… Его жена… Лара… Не знаю.

— Хорошо, где ее могут прятать?

— Не знаю.

— Слушай, ну ты же нормальный человек, этот… — Иван Юрьевич щелкнул пальцами, вытряхивая из памяти нужное слово. — Адекватный ты, должен понимать, что хрень несешь. Ты ее убил, ты и закопал где-то, скажи где, и я отстану.

— Не скажу. Я… Я покажу. В лесу.

— Закопал?

— Закопал. Объяснить сложно.

— Показать сумеешь?

— Сумею. — Салаватов закрыл глаза. Если Ника умерла, то он сядет. Но следственный эксперимент — единственная возможность выбраться на остров. Почему он раньше не додумался! Идиот! А, если за три дня с ней случилось непоправимое?

— Значит, признаешь, что Егорина и Лютову убил ты?

— Признаю. — Отступать поздно, да и не позволят отступить — вон какая у следака рожа довольная.

— А я предупреждал. — Вякнула Сущность, и тут же исчезла.

— Ну, Тимур Евгеньевич, рассказывайте, не стесняйтесь.

— Мы пили. Сначала коньяк, потом ликер… Кажется, ликер. Ника… Лютова ушла наверх. Егорин в разговоре стал ее оскорблять. Мне это было неприятно, я попросил его прекратить, но он лишь раззадорился. — Салаватов замолчал, собираясь с мыслями. Рассказ должен вписываться в общую картину преступления, иначе не поверят. Так, Марек лежал на диване. Знать бы там его убили или просто перетащили на диван? И тут небо, смилостивившись, послало подсказку. Иван Юрьевич, обеспокоенный паузой, спросил.

— Когда он вышел, ты пошел за ним.

— Да. Я пошел за ним. Взял пистолет.

— Где?

— В кармане. Я принес его раньше.

— Зачем?

— Хотел пострелять по мишеням. Впечатление произвести.

— Понятненько, значит, ты взял пистолет и…?

— И выстрелил. Он упал. На шум выглянула Ника. Начала кричать, что я убийца, стала угрожать милицией. Я хотел ее догнать, успокоить, а она вдруг побежала. Я испугался, что Ника сдаст меня, и выстрелил в нее. Решил убраться в доме. Сначала перенес ее, она легче, потом вернулся за Мареком, а тут как раз менты приехали. Место, где Ника лежит, я покажу.

— Сразу бы так, а то заговор, привидения, восставшие мертвецы… мистики меньше читать надо. Значит, завтра выезжаем, а пока пиши.

Мой дневничок.

Встретилась с С. Рассказала про клад, а она рассмеялась мне в лицо. Сказала, что больше я ей не нужна. Теперь у нее новая жизнь, в которой нет места таким как я. Вдруг, М. узнает о моем прошлом, тогда он подаст на развод, а С. не желает рисковать будущим ради мифического клада.

Она меня прогнала!

Меня… Прогнала…

Ненавижу!

Мы поссорились. Во гневе я сказала, будто не уничтожила фотографии. Она испугалась, сразу пошла на попятную, сразу стала той С., которую я любила, как сестру, как себя. Умоляля отдать, но мне было обидно и больно за то, что она так поступила со мной. Потребовала денег. Двадцать тысяч долларов. Знаю, что у нее их нет, а М. сразу всю сумму не даст.

Договорились на завтра.

Что мне делать? Я не могу без нее…

Доминика

У боли цвет кленовых листьев — много-много золота и чуть-чуть багрянца. У боли вкус ноябрьского дождя, горечь и холод. Холод и горечь. Здесь холодно, все время тянет в сон, но желто-красная боль не отпускает. Понимаю, что, если засну, то умру, но мне уже все равно, в голове одна мысль — скорей бы. Там, за порогом, нет ни боли, ни холода, ни дождя, ни листьев. Там, за порогом, я встречу Лару и спрошу, за что она с нами так поступила. Может быть, она даже ответит.

Я в яме, глубокой-глубокой яме с гладкими стенками и ковром из прелых листьев на дне. Я упала в нее сама, значит, сама и выбрала такую вот смерть. Странно, что Соня не сумела обнаружить яму. Хотя, вероятно, сумела, просто решила не мараться — все равно без посторонней помощи отсюда не выберешься, а ждать помощи не откуда.

Падая, я сломала ногу и получила сотрясение мозга: тошнит постоянно и в глазах все двоится. Правда, насчет перелома не уверена: раны нет, кости не торчат, просто боль, распухшая, точно резиновая, нога, и кожа неприятного красного цвета. Больное место я кое-как обвязала куском майки, стало легче. Второй кусок ушел на рану под лопаткой, странно, но она беспокоила меня гораздо меньше, чем нога. Да и вообще к боли постепенно привыкаешь. У боли цвет кленовых листьев.

Кажется, я это уже говорила?

Снова ночь, далеко вверху, на черном-черном небе загораются лукавые звездочки. Одна, вторая, третья, их много, целые россыпи, целые звездные поля. Вон Большая медведица — гигантский ковш, из которого на землю льется мягкий свет небесного молока. У медведей ведь есть молоко? Должно быть. А вон там, в самом дальнем углу — Гончие Псы. Из других созвездий я знаю Южный крест и Малую медведицу, но их почему-то нет, наверное, плохо ищу. Здесь нечем заняться, кроме как считать звезды, это хотя бы отвлекает. Умирать не страшно, обидно только за себя и за Тимура. Его снова посадят, кто поверит, что Марека убила Соня, кто поверит, что я жива, да и немного той жизни осталось.

Чувство вины причиняет гораздо больше неудобств, нежели нога и плечо вместе взятые. Если не шевелится, то и не больно почти, а вот совесть грызет, шевелись — не шевелись. Ей-то все равно.

Красиво, однако: маленький остров, двое мужчин и одна женщина, классический любовный треугольник. Женщина приезжает с одним спутником, а собирается уехать с другим. Насчет «собирается» — это я гипотетически, никуда уезжать я не собиралась, но кто поверит. Итак, напряжение росло, росло, и привело к убийству. Они решат, что Тимур убил Марека из ревности, а потом и со мной расправился, как со свидетельницей.

Не получилось из меня Кармен.

Может, повезет и Соню поймают?

Вряд ли, она хитра, не может такого быть, чтобы она не позаботилась об алиби. И меня не ищут, это не в том плане, что страшно, к страху я уже тоже начала привыкать, это в том плане, что, раз не ищут, значит, считают мертвой.

Вот так, похоронили при жизни, главное, убийца найден. А что он упрямо не желает показывать, куда спрятал тело, так не беда, есть пистолет — думаю, Соня догадается оставить его в доме; есть труп Марека, есть кровь. Улик хватит. А еще Сонечка «поможет», уж она-то не останется в стороне.

Господи, вот влипли-то! Превозмогая боль, я встала. Нельзя сидеть, иначе замерзну, ходить надо, но как ходить, если нога распухла и горит огнем? Точно, перелом. Повязка жестким обручем сдавливает мышцы, причиняя дополнительные неудобства, а, развяжи, так станет еще больнее. Не вижу, как там плечо, главное, кровь больше не идет, значит, проживу немного дольше, ровно столько, пока не умру от заражения. Вполне вероятно, что оно уже началось. Впрочем, какая разница, от чего я умру: голода, холода, потери крови или гангрены? Никакой. Самостоятельно мне из колодца не выбраться, Соня спасать меня не станет, а Тимуру никто не поверит. Даже, если и поверят, то колодец еще отыскать надо. Полярная звезда весело подмигивает с небосвода, если зажмурится, то можно представить, что она рядом.

— Мамочки… — Голос я сорвала в первый же день, и теперь могла лишь сипеть, точно больная кобра. — мамочки… пожалуйста, кто-нибудь! Пожалуйста!

Пожалуйста! Где бродит мой ангел-хранитель? Заснул, наверное, или отвернулся, не желая иметь со мной дела.

Где спит ангел? Под землею, под травою, под полярною звездою. Так было написано в дневнике Лары, эти слова говорил странный карлик, который требовал отдать ему черный лотос, эти слова я слышала во сне. Тогда мне это выражение показалось идиотской метафорой, или героиновым бредом. Как можно спать одновременно под звездою и под землею. А, оказывается, можно. Я под землей, а полярная звезда голубой лампочкой висит на небе.

За что? Что я сделала? Наследство? Но я же не претендовала на него! Я не просила! Я бы вообще не узнала, но Марек сам позвонил. Что толку стонать и искать виноватых. Выбираться надо. Но как? Стены колодца гладкие, скользкие, по ним и альпинист со снаряжением не взберется. Кричать тоже бесполезно, да и голос сорван, из горла вместо слов — невнятный сип, того и гляди завою полярной волчицей на синюю звезду. Одна нога затекла, вторая пульсировала привычной болью, все больше стоять сил нет. Опускаюсь на землю. Холодная и мокрая, от каменного дна отделяет толстый ковер скользких прошлогодних листьев, прикасаться к ним противно — листья прелые, частично сгнившие, в руках расползаются этакой черной жижей. Зато, если нагрести кучку этой гадости в носовой платок, а потом выкрутить, то можно добыть воды. Пусть грязной, пахнущей болотом, зараженной неизвестными вирусами и бактериями, но все-таки воды. Интересно, что я буду делать, когда "выжму" все листья? А еще интересно, насколько они съедобны, съежившийся до размеров теннисного мячика желудок настойчиво требует еды.

Если свернутся в клубок, то холод чуть отступает, но долго так не пролежишь — боль в ноге становится невыносимой. Хоть бы сознание потерять, что ли…

Да здравствует новый день, четвертый по счету, который я встречаю, сидя в яме. Смешно, но рассвет, впервые в жизни я увидела именно здесь. Красиво. Сначала небо светлеет, и звезды постепенно гаснут, сливаясь с фоном, который из бархатисто-черного становится синим, потом голубым, потом вдруг разом вспыхивает золотом. Это означает появление солнца. Скоро и золото начинает таять, становясь то нежно-розовым, то зловеще-багряным, то ослепительно-белым, но в конечном итоге все сводится к привычной синеве.

Ближе к обеду солнце взберется на самую вершину, на миг зависнет над головой, и стремительно покатится вниз, к закату. Закат — это тоже очень красиво.

Сегодня я умру. Мысль появилась ближе к полудню и, прочно угнездившись в голове, окончательно испортила день.

Испортила день. Смешно. Ни распухшая нога, от малейшего прикосновения к которой я готова была выть от боли, ни колодец, ни холод, ни голод, ни жажда, а крохотная, гадкая мыслишка, угнездившаяся под черепом. Сегодня я умру. Аминь.

Остается лечь и ждать. Легла. Жду. Лежать холодно и неудобно — уже и по здоровой ноге побежал мурашки. А сверху небо качается, такое красивое, нежно-голубое, словно… словно небо. Его и сравнить-то не с чем. По небу плывут облака. "Облака, белогривые лошадки… Облака, что вы мчитесь без оглядки… Не смотрите вы, пожалуйста, свысока… А по небу прокатите-ка, облака…"

Скоро я умру и, оседлав пушистое облако-лошадку, ускачу в рай. Какая идиотская мысль, ну с чего я решила, что умру, причем сегодня? Вчера же не умерла, и позавчера, и позапозавчера, значит, и сегодня выживу. И завтра. Я вообще буду жить вечно, как дедушка Ленин.

Кажется, задремала. Мне снилась белая-белая, как облако, яхта, и капитан в белом же кителе с золотыми погонами, и оркестр, и толпа на палубе. Все танцевали вальс, а я не могла, я знала, что не умею танцевать, и, сидя за самым дальним столиком, с завистью наблюдала за остальными. Люди веселились, сон пах шампанским и мандаринами, над палубой качалось ослепительно желтое солнце, а легкий ветерок игриво трепал края юбки. На мне юбка? Нет, платье, красивое бальное платье из легкой ткани все того же белого цвета. Мне идет, и я почти счастлива, вот бы еще научится танцевать…

— Разрешите пригласить вас. — Перед моим столиком возникла рыжеволосая девушка в старинном наряде. — Слышите, оркестр играет танго?

Музыканты и в самом деле заиграли танго, а мое сердце рухнуло куда-то вниз. Рыжеволосая незнакомка выжидающе смотрит.

— Я не умею танцевать танго. Я вообще не умею танцевать.

— Все умеют. — Уверенно отвечает она. — Все должны танцевать танго, иначе корабль утонет.

Палуба дрожит, а небо над головой чернеет, наливаясь злобой.

— Вот видите, — говорит рыжеволосая, — нужно танцевать.

— С кем? — Я готова сдаться, хотя и страшно: все вокруг увидят, какая я неуклюжая, и засмеют. Надо мной всегда смеялись.

— Со мной.

— Но вы же девушка!

— Когда ангел спит, все должны танцевать танго.

И мы танцуем, летим в лучах солнца, ноги едва касаются палубы, а перед глазами рыже-золотой хоровод. У моей партнерши зеленые глаза и приятная улыбка.

— Вот видишь, совсем нестрашно! — Она радостно смеется, а по небу плывут белые кучерявые облака. Какая красота, я почти счастлива. Настолько счастлива, что не сразу замечаю, как лицо рыжеволосой красавицы начинает меняться. Черты плывут, пока не превращаются в одно сплошное бледно-розовое пятно…

— Уйди! — Пытаюсь оттолкнуть ее, но руки держат крепко. Уже не руки, а лапы с когтями и серой шерстью. А вместо лица — волчья морда.

— Отпусти!

— Ты должна, иначе корабль утонет! — Волк облизнулся, а потом вдруг залаял. Я закричала.

И проснулась. Нет ни корабля, ни моря, ни капитана в белом кителе с золотыми погонами, ни волка, а сверху раздается заливистый собачий лай.

На острове нет собак! И людей тоже нет. Но, если собака лает, значит… У меня появился шанс, нужно привлечь внимание. Нужно закричать, но вместо крика из горла вырвался сип. Нет, так не пойдет, я сама себя не слышу, не говоря уже о других.

— Спасите! Помогите! — Лучше, но все равно не то, вместо того, чтобы лететь к людям, крики раздавленными бабочками падали на прелую листву. Что же делать? Что… от волнения, я совсем забыла про рану, и оперлась на больную ногу.

— Мамочки! — Вопль получился приличный. Услышали или нет? Собака снова залаяла, а вот люди? И я решилась. Зажмурившись, чтобы было не так страшно, я размахнулась и изо всех сил ударила по ране.

Господи, неужели бывает такая дикая боль…

Я кричала, кашляла, давясь собственным криком, и снова кричала, уже просто от боли.

Пусть она уйдет, господи, пусть уйдет…

Тимур

Катер замер, покачиваясь на волнах. Сухие, прогретые солнцем доски старого причала поскрипывали под ногами, прозрачная вода притягивала взгляд, а песчаный пляж ни на йоту не изменился. Да и с чего бы ему меняться, белый песок, аккуратные камушки, а чуть дальше — зеленая полоса травы и лес. Песок моментально забился в ботинки, но придется терпеть, с обувью некогда возиться.

— Ну, куда теперь? — Иван Юрьевич хмурился, кусал губы и нервно озирался по сторонам, на острове ему не нравилось, и вся затея с поездкой казалась глупой: а ну как подозреваемый сбежит? Впрочем, куда ему бежать с острова-то, да и охрана спать не собирается, ребята молодые, надежные. И собака с ними, здоровая такая овчарка с умными глазами. Собак Иван Юрьевич уважал за ум и честность, которые столь редко встречаются у людей.

— Туда. — Махнул Тимур в сторону леса. Честно говоря, он совершенно не представлял, что делать дальше. Лисий остров радовал глаз пышной зеленью, а слух — заливистым птичьим пением, такое ощущение, что сюда вообще не ступала нога человека. Овчарка, точно почуяв неуверенность Салаватова, громко гавкнула. Тимур тайком показал ей кулак: тут только этой твари не хватало. Зверюга ощерилась и залаяла уже в полный голос.

— Фу. — Охранник дернул поводок, призывая собаку к порядку. — Фу, сказал.

Однако черная с рыжими подпалинами тварь и не думала успокаиваться, она лаяла так, что хотелось заткнуть уши пальцами. Или огреть ее по голове, чтобы заткнулась.

— Угомони. — Попросил следователь и на всякий случай отошел от собаки подальше, мало ли, собаки, бесспорно, животные умные, но и с ними всякое случится может. А вдруг бешенство? Вон как слюна с клыков брыжжет. И на хозяина, который беспомощно поводок дергает, псина обращает внимания не больше, чем на конвоируемого. Лает куда-то в лес и рвется с поводка.

— Да не случалось с ней такого, Иван Юрьевич, Найда, она ж умная, а тут чегой-то… совсем, видать… — Оправдывался молодой совсем парень. — Фу, сказал!

Собаку свою он удерживал с трудом: овчарка налегала на поводок всем своим немалым весом, скребла когтями землю и аж повизгивала от нетерпения. Самое странное, рвалась она не к Тимуру, а в лес.

— Она умная, она просто так лаять не станет. — Попытался оправдать подопечную лейтенант. — Она у спасателей раньше работала…

— У спасателей, говоришь? Это когда собаки людей ищут?

— Ага.

— Хорошая, хорошая девочка. — Следователь осторожно прикоснулся к вздыбленному загривку. — Что ты чуешь? Ну-ка, пойдем. Пойдем, пойдем, пусть показывает.

И тут раздался крик, дикий вопль, в котором не осталось ничего человеческого. Один из охранников, тот, который помоложе, перекрестился, а овчарка захлебнулась новой порцией лая.

— Вперед! — скомандовал Иван Юрьевич. — Поспешайте, ребята.

Ребята поспешали, собака силком волокла старшего, за ним бежал Тимур, как ни странно, но наручники почти не мешали, главное ведь не удобство, главное — успеть.

— Господи ты боже ж мой! — Иван Юрьевич, заглянув в яму, перекрестился, хотя раньше за ним особой религиозности не замечалось. Впрочем, Салаватов и сам бы перекрестился, если бы руки были свободны. Сердце больно стучалось о ребра, под лопаткой кололо, а разодранное колено — он все-таки упал — саднило, но разве на подобные мелочи стоит обращать внимание?

Собака привела к Нике и за это Тимур готов был расцеловать черную морду, за это он готов был полюбить всех собак сразу, даже тех злобных тварей, что жили на зоне. Найда, лежа на краю ямы, повизгивала и бешено стучала хвостом по земле. Найда требовала от людей помощи, она-то выполнила свое предназначение, она привела к пострадавшей, а дальше дело человеков.

Больше всего яма походила на дыру в земле, будто кто-то когда-то собирался рыть колодец, но бросил, не доведя дело до конца, а засыпать получившуюся яму землей не стал, бросил как есть. Если заглядывать сверху, то ничего не видно. Одна сплошная чернота. Только земля начинает сыпаться вниз, ноги скользят и возникает желание уйти подальше от края.

— Эй… — Осторожно крикнул Иван Юрьевич. Эхо радостно застучало по стенкам колодца, только эхо и ничего больше. А Ника? Что с Никой? Собака тявкнула и подползла еще ближе: передние лапы уже свисают над бездной, еще немного и четвероногая спасательница сама упадет.

— Эй… Ау… — В ответ снова тишина.

— Она там? — Тимур не сразу сообразил, что вопрос адресовался ему, а, сообразив, поспешно кивнул. Там она, там и, кажется, жива.

— Ну ты и… — Договаривать Иван Юрьевич не стал, но Салаватов понял. Правильно, пускай считают его скотиной, уродом, способным обречь человека на медленную смерть, пускай, лишь бы спасли, лишь бы вытащили, лишь бы выжила.

— Иван Юрьевич, того… Спустится надо бы. — Не слишком уверенно произнес старший из охранников. — Найда видите, беспокоится, может, живая еще.

— Надо. — Согласился Иван Юрьевич. — Надо, Леша, надо, а, раз надо, значит, спустимся. Какая тут глубина?

— Без понятия. — Совершенно искренне ответил Тимур.

— Поводка два метра. А если еще ремни снять… — Леша поскреб голову. — В доме веревку найти можно…

Пока бегали за веревкой — бегал младший из конвоиров, черноволосый, юркий, словно рыбешка, Славик — пока решали, кто именно вниз полезет — выбор вновь пал на Славика именно потому, что он невысокий и юркий — пока Славик обвязывался веревкой и выслушивал инструкции от начальства, Салаватов считал слонов. Вот просто сидел и считал слонов: время шло быстрее. Огромная серая гора с белоснежными бивнями и усталыми мудрыми глазами проплыла мимо — значит, прошла минута, за первой горой важно топает вторая, точно такая же, с бивнями и куцыми на фоне тела ушами. Это вторая минута. Третья… Десятая…

Он предлагал помочь, но менты посоветовали заткнуться и не мешать. Они ему не верили, и Салаватов их не винил. Он и сам на их месте не поверил бы. Оставалось ждать.

Ждать тяжело, гораздо тяжелее, чем нырять в черную пустоту колодца, поэтому Салаватов считал слонов и молился Богу, чтобы помог хорошему парню Славику спасти Нику.

Вокруг тихо: кузнечики, пчела, тяжелое собачье дыхание не в счет. Зато слышно, как ползет, трется о землю и человеческие ладони, веревка, кольца на земле разматываются, их остается все меньше и меньше, а спуск продолжается. Хватит? Или нужно будет искать еще веревку и начинать все сначала?

Должно хватить.

Стоп. Веревка дрогнула и дохлой змеей легла на траву.

— Кажись, все, Иван Юрьевич. — Леша продолжал держать веревку, точно боялся, что, если отпустит, то она улетит в яму. Не улетит, перед спуском второй конец троса обвязали вокруг дерева.

— Слава? Слава, ты как?

— Нормально… Ан… Ич… — Донесся из колодца голос.

— Что там?

— Дев…шка… Жива… Без соз…ия.

«Ия, Ия, Ия…» — радостно подхватило эхо. Ему-то что, ему весело, эху нравится играть с человеческими словами, а вот до самих людей дела нет.

Но главное Салаватов услышал: жива. Ника жива, а, значит, все будет хорошо, все будет просто замечательно, как этот день, как это эхо.

— Прив…л. Тащите, только осторожно. — По странной прихоти последние слова Славика колодец выпустил без искажений.

— Ну? — Иван Юрьевич, поплевав на ладони, ухватился за канат. — На счет три?

— А сумеем? — Леша смотрел на веревку с подозрением.

— Иван Юрьевич, разрешите, помогу? — На согласие Тимур не рассчитывал, а спросил лишь потому, что считать слонов стало невмоготу.

Ему разрешили и даже наручники сняли. Веревка в руках казалась тонкой и шершавой на ощупь. Под сердце испуганно кольнуло: выдержит ли? Но ведь Славика выдержала, а Ника весит куда как меньше.

— Ну, на счет три. Раз, два, три…

Веревка натянулась, больно царапнула ладони, и медленно поползла вверх.

Ника

Снова море, снова корабль и спящий ангел.

Больно.

Я лечу вверх, я уже почти взлетела, но боль тянет к земле. Боль цепью приковала меня к колодцу, а я не хочу обратно в колодец, я хочу вверх, к небу, к созвездью Гончих псов и Большой медведице. Лететь приятно, и, не удержавшись, открыла глаза.

Какой странный сон: перед самым лицом раскачивается стена. Влево-вправо, вверх-вниз. Стена серая с тонкими черно-бурыми прожилочками. Если всмотреться, то линии складываются в картинку. Забавную такую картинку: лежащий на боку человек, руки сложены на груди, над головой нимб, а чуть выше сердце из крыльев и звезда удивительного синего цвета.

Мне очень захотелось коснуться звезды, но, стоило протянуть руку, как стена завертелась-закружилась и пребольно ударила в плечо. Это в корне неправильно: сны тем и хороши, что в них не существует боли.

Значит, я не сплю? А штука, которая причиняет неудобства — это веревка? Откуда в колодце веревка? Меня нашли?

Боюсь поверить и спугнуть. Слышала, будто перед смертью люди часто видят галлюцинации. Не хочу, чтобы моя веревка и серая стена со спящим ангелом оказались галлюцинацией. Словно специально, чтобы опровергнуть мои опасения, веревка качнулась из стороны в сторону, а больная нога вписалась в стену.

Огненный шар боли затопил сознание.

Кажется… кажется все…

Год 1905. Продолжение

Казнить Николая Камушевского должны были утром, на рассвете. Аполлон Бенедиктович понятия не имел, откуда взялся сей странный обычай, да и, признаться, никогда не задумывался. Колеса кареты стучали по мостовой, а в окно стучались сумерки. Странное время, когда все выглядит иначе, не так, как днем. Вот и тюрьма, серое, приземистое здание, уродливое этой своей обыкновенностью и непримечательностью, каменный монстр, Левиафан, в чьей утробе томятся люди.

Ох, и тянет же его на поэзию по вечерам, не для того Аполлон Бенедиктович добивался этой встречи, чтобы в его голове нарисовались сии сравнения. А для чего? Признаться, он и сам не знал, просто чувствовал, что этот разговор многое изменит в его жизни.

Ворота распахнулись с протяжным скрипом. Холодно тут, хоть на дворе лето, но солнце обходит тюремный двор, словно сторонится заключенных. У высоких стен всегда тень, сами стены похожи на тень, этакую корявую, окаменевшую на веки вечные тень.

В камере Камушевского было чисто, бедно, но уютно. Трогательный букет ромашек на столе, почти новая шинель, небрежно брошенная на спинку деревянного стула, да клочок стремительно чернеющего неба в забранном решеткой окне. Что же, деньги, потраченные Наталией на взятки, не пропали даром.

Николай встретил гостя без особой радости, впрочем, тяжело радоваться, если на рассвете тебя повесят. Палевич отметил, что младший из братьев повзрослел. Взгляд у него трезвый, прямой и неуместно насмешливый, будто бы Камушевский видит нечто, понятное лишь ему одному и недоступное другим.

— Ну и с чем пожаловали? — Поинтересовался Николай, садясь на кровати. Пригладил руками взлохмаченные волосы, заправил мятую рубашку в штаны и лишь после этого поздоровался с Палевичем.

— Вечер, правда, не могу сказать, что добрый. — В серых, как у сестры глазах, блестели искры не то слез, не то смеха — в сумраке сложно разобрать что-либо, а толстая, чуть кривоватая свеча на столе больше чадила, нежели освещала помещение.

— Да вы присаживайтесь, чаю хотите? Пардон, сорт не самый лучший, но, как говорится, чем богаты, тем и рады. — Николай старательно улыбался, правда улыбка у него выходила больше похожей на оскал, но смертникам многое прощается. Палевич не без опасения сел на стул. Не стоять же в самом-то деле, разговор предстоял долги и нелегкий, да и устает он в последнее время быстро.

— Мебель тут крепкая. На века сделана. — Камушевский, подойдя к двери камеры, постучал. Заслонка моментально отошла в сторону, и в окошке показалось любопытное лицо часового, приставленного стеречь арестанта.

— Чаю принеси. — Попросил Николай. — Мне вот и их благородию тож. Только чтоб горячим был.

Палевич не слышал, что ответил часовой, заслонка вернулась на место, а Николай, потянувшись так, что кости хрустнули, извиняющимся тоном произнес.

— Обслуживание здесь не очень. Ну, оно и понятно, тюрьма все-таки.

— Я к вам, понимаете ли, с разговором. — Аполлон Бенедиктович ощущал себя странно, с одной стороны, ему хотелось встать, кликнуть охранника да убраться прочь отсюда, из камеры, из тюрьмы, из самой этой затянувшейся истории. С другой — остаться и выяснить все до конца.

— Говорите. — Разрешил Николай. — Я, если позволите, постою, а то тут только и делаешь, что сидишь, или лежишь. Но, даже если лежишь, то все равно сидишь. — Он засмеялся над собственной немудреной шуткой. Мальчишка, глупец, неужто не понимает, что завтра все? Веревка на шее, шаг в пустоту под эшафотом, и конец? Ни жизни, ни солнца, ничего, кроме холодной мокрой земли и червей? Смешно ему! Злость отступила, стоило лишь заглянуть в спокойные серые глаза, и Палевич понял — Николай больше не мальчишка. Не тот щенок, плакавший над телом убитой Магдалены пьяными слезами, он повзрослел и принял решение. Остальное — всего-навсего попытка не сорваться и дойти до конца. Решить просто, но не каждый умеет довести решение до конца.

— А, хотите, я вам скажу?

— Хочу.

— Вы не помилование привезли. И не известие о том, что настоящий убийца найден. Вы совесть свою успокоить приехали, а теперь не знаете, с чего начать, так ведь?

— Так.

— Вы лучше, чем кто-либо другой, знаете: я не убивал. Я любил Магдалену, я бы ее и пальцем не тронул. И вы даже знаете, кто убийца. Более того, при желании вы сумели бы доказать мою невиновность и виновность того, другого. Или вернее будет сказать другой?

— Он мертв.

— А я жив. Но это ведь ненадолго, правда? Уже завтра исчезнет последняя угроза спокойствию моей драгоценной сестры. Представляю, как она дрожала, ожидая, расскажу я на суде о ее ненависти к Магде или не расскажу. И про отношения с Янушем, который был готов выполнить любой, самый безумный приказ Натали. Вы узнали про Януша? Я, честно говоря, долго думал, рассказывать вам, ежели появитесь, или умолчать. А потом решил. Какого черта я молчать должен, когда вы собственноручно меня на виселицу спровадили. Впрочем, я и сам толком не знаю, что у них там с Янушем было. Может, клевещу, может, и нет, вам, как супругу лучше знать.

Николай потянулся. Молодой, сильный, хорохорится, разжигает в душе искорки ненависти, вот и говорит всякую ерунду. Аполлон Бенедиктович сам мог бы рассказать ему много интересного. Например о том, что Натали так и не оправилась после болезни, о том, что с каждым днем она все дальше и дальше уходила в свои собственные сумерки. И Палевич долго мучился, осознавая, что передать в руки суда больную девушку, которая, собственно говоря, и не ведала, что творит, не способен. А без показаний Натальи свалить убийство Магдалены на Януша не получится.

— Почему она сама не появилась? Ни на суде, ни теперь? Боится? Впрочем, о чем это я, Натали всегда умела выходить победительницей. Олег считал ее слабой и беззащитной, он ошибался. И я ошибался, когда решил, будто бы она любит меня. Она вообще любить не способна. Подумайте, Аполлон Бенедиктович, зачем вам супруга, которая в любой момент может ударить в спину? Вам кажется, будто бы она полностью в вашей власти? Ошибка. Сегодня, да, а завтра? Что будет завтра? Ждать она умеет, и предавать тоже умеет. И жар загребать чужими руками.

— Вы ее не выдали.

— А вы хотели, чтобы я прилюдно обвинил Натали в столь ужасных деяниях? — Камушевский сел на кровать и, накинув на плечи шинель — в одной рубашке здесь было холодновато — пояснил. — Что бы она не сделала, она — женщина. Ни один из Камушевских не причинит вреда женщине. Что бы не случилось.

— А Вайда?

— Глупая легенда, не более. Впрочем, вы уже, наверное, в курсе, Охимчик никогда не умел держать язык за зубами. — С той стороны в дверь робко постучали, а в следующую минуту в окошко просунулась рука со стаканом.

— Чай принесли. — Весело заметил Николай.

Чай был крепкий, горячий и сладкий, и стаканы чистые, а жестяные подстаканники даже украшены нехитрым узором.

— Больше угостить нечем. — Николай развел руками, точно извиняясь за неосмотрительность дирекции тюрьмы, который плохо подготовился к визиту важного гостя. — Вам это может показаться смешным или даже глупым, но я простил ее. Натали ведь всегда меня защищала, и от Олега, и от жизни вообще. Заботилась, а я, как я мог ответить злом на ее заботу? Глупо, правда? И, ведь если разобраться, убивала не она.

— Не она. — Палевич и сам держался за эту простую мысль. Убивала-то не Натали. Она лишь говорила, а за слова нельзя наказывать. В конечном итоге каждый сам принимал решение. И Януш, и Юзеф, и Николай, и Аполлон Бенедиктович. Разве можно винить ее в чужих грехах?

— Знаете. Чего я больше всего боюсь?

— Нет. — Разговор складывался совершенно не так, как хотелось Аполлону Бенедиктовичу, но как перевести его в нужную колею, он не знал.

— Я боюсь не самой смерти, в конце концов, глупо бояться того, о чем не имеешь представления. Я боли боюсь и того, что не сумею умереть достойно. Олегу-то легко было, раз и все, ни ожидания, ни страха, ничего, а я, сижу тут и представляю, как это будет. Все гадаю: сумею или нет?

— Сумеете. — Уверенно заявил Палевич. Николай лишь усмехнулся, словно другого ответа и не ожидал. Да и то правда, кто осмелится сказать обратное.

— Хотелось бы верить. Нет, честное слово, хотелось бы вот так, храбро выйти, сказать что-нибудь такое, чтобы долго помнили потом, и самому шагнуть вперед, не дожидаясь момента, когда палач нажмет на рычаг и люк провалится под ногами. Хотелось бы, но страшно. Вы даже не представляете, насколько мне страшно, я бы все отдал, чтобы… впрочем, не важно. Спать не могу. — Пожаловался Камушевский, кутаясь в шинель. За окном совсем уж стемнело, и слабый огонек свечи испуганно дрожал, готовый в любой миг погаснуть, оставив людей один на один с темнотой.

— Все вижу, как Олег умирает. И Магдалену вижу. Они счастливы вместе, там, на небе, зовут с собой и обещают скорую встречу. А еще Олег говорит, будто бы нельзя прощать такое. Впрочем, он никогда прощать не умел. Вы останетесь?

— Какое-то время.

— Нет, я про другое, не уходите сегодня, уже поздно, и рассвет не заставит себя долго ждать, обещаю — мы славно побеседуем. Как-никак последняя ночь, не тратить же ее на сон в самом-то деле.

— У меня были несколько иные планы. — Мысль о том, чтобы провести в камере целую ночь была безумной и в то же время логичной. Аполлон Бенедиктович понял, что отказа Николай не примет, да и умирающему не принято отказывать в последней просьбе.

— Бросьте, какие у вас могут быть планы. Напиться, чтобы совесть замолчала? Вздор, я раньше тоже так поступал, а теперь понял — какая это была несусветная глупость, так бездарно тратить время, жизнь… Если хотите, мы даже не будем философствовать. Я стал чрезмерно болтливым, но это оттого, что здесь не с кем поговорить, только стены и охрана, ни то, ни другое меня не устраивает. Охране правду доверять никак не возможно — слухи пойдут, а нам это ни к чему. Стены же безмолвны, с ними скучно разговаривать. Когда вы догадались?

— Когда Януш сказал, будто клад охраняет ведьма.

— Ведьма… Красиво звучит. Я раньше поэзией баловался, но там все больше про ангелов, а тут ведьма… демоница. Успел описать?

— Нет.

— Но вы поняли?

— Понял. Рыжие волосы долго смущали, откуда в округе могла взяться рыжеволосая девушка, та, что имелась, в жизни не тронула бы Охимчика. А потом, точно озарение, понял, что у нее не волосы, а парик. А дальше просто — женщин в этой истории было две: Элиза и Наталья. Элиза непроходимо глупа, она бы в жизни не додумалась до чего-нибудь этакого, а Наталья…

— Поверить было непросто, так? — Николай лег на кровать, прямо в обуви и шинели, и поставил на грудь пусто подстаканник — чай давным-давно выпит, мутное стекло стакана ловит гранями отблески свечи, а подстаканник в руках Камушевского похож на безмерно большое кольцо, снятое с руки сказочного великана.

— Я тоже не верил. Знаете, когда Олег погиб, там, в лесу, я нашел носовой платок, красивый, с вышивкой и инициалами. Я решил, что он принадлежит одной из Олеговых… знакомых. — Николай слабо улыбнулся. — Мне и в голову не пришло, что платок обронила она. Даже, когда узнал, все равно… Мало ли, у Олега часто кровь носом шла, вот она могла и… понимаете?

— Понимаю.

— Ну, как подозревать ее? Как вы думаете: там, за чертой, есть жизнь? Или смерть конечна? Раньше было совсем просто — все верили в Бога, а, значит, и умирать не боялись. Вам интересно?

— Очень.

— Просто. Очень-очень просто. Магдалену любили все, даже ее овечка-сестра, у которой Магда жениха соблазнила, все, кроме Натали. Но это же не повод, чтобы подозревать, правда? Это не повод. А помните, как она приезжала? Не сюда, еще раньше, сразу после ареста. Помните?

— Помню.

Наталья умоляла позволить ей увидеться с братом, и Палевич сделал все, чтобы ее желание исполнилось. Тогда эта просьба не показалась ему странной, ведь о привязанности Натальи Камушевской к младшему брату знала все.

— Я был рад ее видеть, а она… Она спросила про платок. Сказала, что мне все равно уже не помочь, но, если я не трус, каковым меня считал Олег, то не позволю запятнать имя сестры. Представляете, она прямо призналась в убийстве.

— Но на суде вы не сказали ни слова.

— Не сказал. — Николай, закинув руки за голову, лежал и разглядывал потолок. Потолок был серым и даже ночь не сумела укрыть грязные разводы и трещины на нем.

— Потрясение было сильным, очень сильным, но она — моя сестра. Вероятно, я получил бы свободу, вероятно… Но всю оставшуюся жизнь меня почитали бы за труса, который во спасение собственной шкуры оболгал женщину, родную сестру. Никто бы не поверил, что я говорю правду.

В словах Камушевского был резон, Аполлон Бенедиктович сам вспомнил, с каким трудом принял истину, как пытался найти оправдания, доказательства невиновности и трусливо прятался за щит слов. «Не возможно».

Невозможно поверить, что хрупкая, нежная женщина — убивала. Не сама, но, что ни говори, убийство чужими руками все одно остается убийством. Невозможно поверить, что ее забота, ее слезы, ее робкие мольбы о защите — ложь. Все ложь, от первого до последнего слова. Невозможно поверить, что ей хватило сил и выдержки дойти до конца. На рассвете погибнет последний участник трагедии. Хотя нет, не последний. Останутся еще двое — Аполлон Бенедиктович, поклявшийся молчать ради той, кого любил, и Наталья Камушевская, женщина-оборотень.

Кто сказал, что обряжаться в волчью шкуру могут лишь мужчины? Женщинам подобные шутки тоже неплохо удаются.

— Я все думаю, что, если бы Олег был с нами чуть помягче, если бы он так не душил нас своей заботой, которая, по сути, не так уж и нужна была, Наталья никогда не решилась бы. Впрочем, чего гадать. — Николай замолчал, Аполлон Бенедиктович тоже сидел молча, в гадании о том, каким могло бы быть прошлое и настоящее, смысла он не усматривал. Настоящее есть и следует принимать его таковым, а не искать оправдания. Тем более, что Палевич давно уже понял: в некоторых случаях оправдываться бесполезно.

Николай Камушевский, невзирая на желание провести последнюю ночь без сна, задремал. Дрожащий огонек свечи разбрасывал тени по камере, но ни одна из них не осмелилась коснуться лица заключенного. Тени боялись нарушить покой, и Аполлон Бенедиктович тоже тихонько сидел, думая о своем. Он завидовал умиротворению и покою спящего, пусть даже этот покой — не долог. Летом ночи короткие, почти такие же короткие, как сама жизнь.

Салаватов

"Не умирай, девочка моя, все что угодно, только не умирай. Дважды терять любимого человека — слишком много для одной жизни. Это даже не боль, этому ощущению нет имени, внутри пусто, внутри огонь, внутри лед, и все сразу.

Не умирай".

Услышит ли Господь молитву его, Тимур не знал, он молился не Богу, не Дьяволу, не предвечной Вселенной, далекой и равнодушной, он молился душе, которая выбиралась из тела подобно тому, как бабочка выбирается из старого тяжелого кокона. В коконе не останется жизни, бабочка улетит…

Не умирай.

Пусть ее глаза лгут, пусть пылают гневом, пусть ненавидят, только бы жили.

Тогда, по возвращении, Иван Юрьевич соизволил проинформировать, что Ника жива, но состояние критическое. Это было два дня назад. С тех пор ни слова, ни словечка, ничего. Критическое состояние означает пятьдесят на пятьдесят. Либо выживет, либо нет.

Критическое состояние…

Пожалуйста, пусть она выживет.

Ника, которую достали из ямы, больше всего походила на куклу, что год провалялась на помойке.

Кукла Маша, кукла Даша, кукла Ника.

Кожа не белая — грязно серая, одежда грязная до такой степени, что невозможно понять, что на ней одето. Глаза закрыты, ее замечательные, зеленые с огоньками глаза закрыты, а на плече дурацкая импровизированная повязка.

Салаватову и прикоснуться к ней не позволили. Правильно, он же убийца, маньяк и сумасшедший, которого нужно запереть подальше, чтобы не смущал покой граждан.

Иван Юрьевич вызвал «Скорую», и Нику прямо с причала увезли в больницу. Иван Юрьевич сказал про критическое состояние, закрытый перелом, огнестрельную рану и опасения врачей. Зачем ему вообще понадобилось делиться информацией, Салаватов не понимал, но был благодарен.

Оставалось ждать и молится, не важно кому: Богу, Дьяволу, Великому духу, кто-нибудь да должен услышать.

Иногда Тимур начинал разговаривать вслух, шепотом, сам с собой, будто юродивый, на которого снизошло благословение свыше, в такие минуты ему казалось, что еще немного, и Ника его услышит. Она проснется, а при встрече скажет: "Ну и чушь ты нес, Салаватов"

Лишь бы проснулась.

Лишь бы сказала.

Если бы он был на воле… Если бы он был рядом с нею, в палате, то можно было бы сидеть, накрыв ладонью ее руку и слушать ее сердце, и не зеленую лесенку на мониторе, а настоящее, живое, которое медленно сжимается, проталкивая кровь в сосуды. Пока живо сердце, жива и она. Слушать и нашептывать единственную известную ему молитву. В ней всего-то два слова.

Не умирай.

Доминика

В больнице потолок белый, настолько белый, что глазам больно. А закрыть не получается — глаза не слушаются. И плакать тоже не получается. Ничего не получается, только лежать и пялиться в белый-белый потолок. Я уже успела изучить спиной каждый катышек, каждую впадинку на больничном матрасе. Наверное, еще немного и прорасту в него, пущу корни, точно какой-нибудь вьюнок. Нет, вьюнком быть не хочу, лучше буду кустом роз, большим, красивым с блестящими листьями, колючками и белыми цветами… Белыми? Как потолок? Нет, цветы будут нежно-розовыми, как пастила, которую продают на рынке.

Обожаю пастилу.

Медсестра уверяет, что совсем скоро я смогу бегать. Не верю. Розовые кусты не бегают, они растут, тянутся, подставляя солнцу зеленые ладошки-листья, дрожат, переговариваясь с ветром, и ловят капельки росы.

От лекарств в голове туман-туман. И во рту сухо, а позвать кого-нибудь лень. Необъятная вселенская лень — это тоже последствие лекарств, которыми меня пичкают. Лекарства поступают в кровь через прозрачную трубочку, если постараться и скосить глаза, то трубочка попадет в зону видимости. Она и еще большой ящик синего цвета, что за он — разглядеть не удалось. А спрашивать лень. И голову повернуть тоже лень.

— Как наше самочувствие? — Медсестра улыбалась так, словно здесь и сейчас проходила пробы на участие в новом сериале.

— Вы выглядите гораздо, гораздо лучше. — Радостно сообщила она. Если я выгляжу хотя бы вполовину так же плохо, как чувствую, то мумия царицы Клеопатры по сравнению со мной красавица.

— Не обманывайте. — Медсестра помахала пальцем. — Вам совсем не так плохо.

— Плохо.

Раздражение на эту девицу, которая улыбается и не желает понять, что мне нужны покой, сочувствие и неназойливая забота, выплеснулось наружу. Слово получилось сухим и невкусным. Как таблетка. Слово-таблетка… пожалуй, в этом что-то есть.

— Вот видите! — Воскликнула моя мучительница, взбивая подушку. — И заговорили! А сейчас сядем и…

Сядем? Не хочу садиться, хочу лежать, рассматривая потолок, и врастать в больничную койку невидимыми корнями. Человеком быть больно. А вот розовым кустом…

Медсестра на мои возражения обратила не больше внимания, чем на демонстрацию микробов, вздумай те устраивать демонстрации и отстаивать свои, микробьи, права. Или правильно "микробовые права"? Нет, "микробные". "Микробные права".

Почему защитники природы, отстаивая права всяких там жучков-паучков, забывают о микробах? В голове сам собой возник лозунг: "Каждому микробу по унитазу!" или еще лучше: "Руки прочь от унитазов! Унитаз — заповедная территория редких видов бацилл".

Красота.

С такими мыслями и сидеть приятно. Впрочем, медсестра оказалась не такой и садисткой, я полулежала, откинувшись на высокие подушки. Теперь видно, что синий ящик — не просто ящик, а какой-то сложный прибор, он пищал и подмигивал зелеными огоньками. Наверное, огоньки и линии что-то означали, но в моем извращенном сознании странный прибор ассоциировался с заложенной террористами бомбой. Как только пиканье стихнет, или зеленая линия доберется до верхней отметки — жаль не видно, что на ней написано — грянет взрыв.

По звуку взрыв похож на выстрел. А выстрел означает боль. Боль и кровь. Много-много красной, словно спелая клюква, крови.

— К вам посетитель. — Не слишком радостным голосом сообщила медсестра, словно посетители, которые пытались проникнуть в мою палату, являлись ее личными врагами. — Это, конечно, безобразие, беспокоить больного человека, но… вы уж постарайтесь не утомляться.

— Постараюсь. — Оказывается, если сидеть, то лень уходит вместе с желанием превратиться в куст роз. Розовых роз, на всякий случай я закрепила образ в памяти, очень уж красиво вымечталось: куст роз розового цвета. Может, это Салаватов? Мне так хочется, чтобы посетителем был Салаватов, с ним даже разговаривать не надо: он и так все поймет. Тимур только выглядит толстокожим, на самом деле он чуткий и… Додумать не успела: в палату бочком, как краб-переросток, запутавшийся в белом, не по размеру большом, халате, вошел незнакомый мужчина.

— Добрый день. — Голос у него был никакой. То есть, такой серый, невыразительный, будто погребенный под слоем пыли старый тапочек. Да и сам посетитель походил на тень. Такой же угловатый и неуютный. Отвечать я не стала: еще успею наговориться, ибо от мужчины за версту несло милицией. Догадываюсь, зачем он явился, и даже рада: хоть объяснит, куда Тимура дели.

— Как ваше самочувствие?

Я на всякий случай кивнула. Посетитель обрадовался, будто услышал именно то, что хотел услышать. Подобрав полы чересчур длинного — где он только такой откопал — халата, мужчина неловко взгромоздился на стул и соизволил, наконец, представится.

— Иван Юрьевич. — И чуть тише добавил. — Кукушка.

Иван Юрьевич Кукушка. Забавная фамилия.

— Вы можете рассказать, что с вами произошло? — Вежливо поинтересовался Иван Юрьевич.

— Все? Долго.

К счастью, он правильно понял. На всю историю от начала до конца у меня просто не хватило бы сил. Для меня каждое слово — почти пытка.

— Тогда хотя бы вы можете подтвердить показания гражданина Салаватова? Я зачитаю, а вы скажете, правда это или нет. — Поспешно добавил он и извлек из серого портфеля кипу бумажных листов. Читал он довольно долго, и, если бы не были затронуты мои кровные интересы, я бы заснула, настолько унылый у Ивана Юрьевича голос. Да и сам текст радовал, ни за что не поверю, что Тим изъяснялся так…казенно. В изложении Кукушки моя история выглядела бредом.

Впрочем, не думаю, что в моем собственном изложении бреда было бы меньше. К чести Салаватова он догадался о многом. Тимур умница. Почему они его не отпускают? Иван Юрьевич не словом не обмолвился о местонахождении Салаватова, но я-то знаю, что Тим сидит. Я уверена, ведь в противном случае он бы обязательно навестил меня.

— Итак, Доминика Витольдовна, что скажете? — Добравшись до конца своего-чужого повествования Кукушка с удивительным педантизмом сложил листы вместе и, закрепив в левом верхнем углу металлической скрепочкой, упрятал в прозрачный файл, а файл в портфель.

— Где Тим?

— Гражданин Салаватов временно задержан.

— Он не при чем. Он не убивал. — Только что я совершила удивительное открытие: оказывается, если говорить медленно, то сил уходит меньше, и слова получаются более внятными.

— Идет следствие. — Ответ Кукушки был профессионально обтекаем. Конечно, идет следствие, всех заинтересованных лиц просят обождать, пока следствие не пройдет мимо. Как поезд. Длинный-длинный поезд навроде знаменитого Восточного Экспресса.

— Марека убила Соня. — Глоток воздуха, минута отдыха и можно продолжать. — Она его жена.

— Она стреляла в вас?

— Да.

— Почему?

— Наследство. — Подобного рода беседа мне нравилась. Усилий минимум, результата максимум. Иван Юрьевич понял, мышастые глазки заблестели, а клочковатые брови поползли вверх, выражая не то сомнение, не то удивление подобным поворотом событий.

— Вы имеете в виду, что мотивом для преступления стало ваше наследство. Да… Салаватов упоминал нечто такое…

— Он не при чем. Она убила.

— Может быть, может быть… Но, понимаете, Доминика Витольдовна, ваши показания, они как бы не вписываются в общую картину преступления… Вы сумеете опознать эту Соню?

— Не знаю. — Память быстро прокручивала картинки прошлого. Сумею ли я опознать Соню? Вряд ли. Я же ее только со спины и видела: волосы, запястье, шею, вряд ли этого достаточно.

— По голосу. По голосу сумею.

— Уже хорошо. — Иван Юрьевич вдруг улыбнулся, и эта улыбка выглядела настолько чуждой его устало-равнодушной физиономии, что становилось по-настоящему смешно.

— Знаете, а ведь врачи не дают гарантий относительно вашего выздоровления.

— Что?

— Ну, сложный перелом, огнестрельное ранение, потеря крови, частичное обезвоживание организма… — Перечисляя, Кукушка загибал пальцы. — В общем, более чем достаточно, чтобы отправить на тот свет одну милую, слабую, а, главное, беззащитную, девушку.

— А охрана?

Слово «милиция» серо-зеленым колючим мечом застряла в горле. Ведь, действительно, если Соня придет, я даже на помощь позвать не сумею. А она придет, она обязательно придет, иначе весь ее хитроумный план рассыплется прахом.

— Ну… — Иван Юрьевич поскреб макушку. — Охрана, конечно, дело нужное, однако у меня к вам другое предложение.

Мой дневничок.

Ночь не спала, даже укол не помог. Тело расслаблено, а душа корчится от боли. Звонил Салаватов, у него снова какие-то требования. Пусть приходит: пошлю к чертовой матери, зачем он мне нужен. Мне вообще не нужен никто, кроме С.

Она придет, она должна придти, ведь она думает, что у меня есть те фотографии. Смешно, я сожгла их собственными руками, ненавидя Алика, осмелившегося на подобную подлость, а теперь сама готова занять его место.

Не ради себя, ради нее. С М. она долго не сможет, он не тот мужчина, который ей нужен. Мы поговорим, мы просто поговорим, я расскажу про клад, а потом… Потом мы помиримся и снова будем вместе.

На всякий случай пересмотрела все папины записи, нашла интересное место. Дургой бы не догадался, а я… Я в папу пошла, а он — гений. В принципе, все до смешного просто, дело в колодце и водопроводе. На всякий случай поменяю шифр. Нет, все-таки отец — гений! Зачем в лесу колодец? Кому он там нужен? Правильно, никому. А в книге — глупая, в общем-то книженция, собрание сказок какого-то Палевича А.Б про усадьбу говорится, про то, что ее перестраивали после пожара и наткнулись на остатки старого водопровода, вроде бы как две трубы в лес шли, но они песком засыпаны. Этот факт Палевич упомнинает как забавное происшествие — дескать, вода через трубы в погреб просачивалась и подтапливала, а все на ведьму грешили. Но водопровод шел к дому не из пустого места! Нужно искать колодец и еще одну трубу! Не вниз копать, как все, а вбок, в сторону.

Даже знаю куда.

Ох, Боженька, если ты есть, помоги мне убедить С. в том, что я ей нужна.

Умру без нее.

Вижу, Салаватов тащится, сейчас начнутся разборки.

Господи, как можно быть таким быдлом?

Тимур

На третьи сутки тупого полурастительного существования покой Салаватова был нарушен вызовом к следователю по особо важным делам Кукушке Ивану Юрьевичу. К предстоящему разговору Тимур отнесся с поразительным для него самого равнодушием, в конце концов, никто не знает, сколько таких разговоров впереди, так зачем нервничать.

Хотя, с другой стороны, может, удастся узнать про Нику, не зря же его двое суток в камере мариновали, а теперь вот проснулись. В кабинете Ивана Юрьевича было пыльно, сумрачно и душно, сам Кукушка медленно варился в сером пиджаке, который, судя по выражению лица, тихо ненавидел, но снять не решался. Забавно, костюм — это же не униформа.

— Садись. — Махнул следователь на стул. Голос вялый, как у полузадушенной курицы, вид такой же. Кажется, еще немного, и Иван Юрьевич станет еще одной жертвой жаркого июльского солнца. Тимур сел.

— Итак, Тимур Евгеньевич, давайте-ка вернемся к нашим баранам… да… баранам… Читаю вот ваши показания и понять не могу, то ли вы специально врете, чтобы следствие запутать, то ли… Вот, допустим, пишете, будто выстрелили в Егорина, тот упал. Вроде все понятно, но тогда как со звонком быть, а?

— Каким звонком?

— Телефонным, который гражданин Егорин успел сделать перед смертью.

— Звонок… ну…

— Ну… Му… — Передразнил Иван Юрьевич. — Или вот, вы пишете, что стреляли в доме, а между тем экспертиза утверждает, что убит Невялов на террасе, а уже потом тело перетащили в гостиную. Дальше снова несоответствие: вы признаетесь в убийстве гражданки Лютовой, тело которой якобы закопали в лесу, между тем вышеупомянутая гражданка жива.

— Жива?

— Жива, жива… Относительно здоровья порадовать не могу, но жива и, по словам врачей, жить будет. — Кукушка достал из кармана мятый носовой платок в клеточку, и промокнул пот на лбу. Шумно вздохнул, один в один как горбатый кит, которого Тимуру довелось видеть в передаче про животных. Кит был большим, серым и измученным длительным переходом, в маленьких, относительно необъятных размеров тела, глазках, отражалось море, небо и белая лодка наблюдателей, которые в красках расписывали, насколько опасными могут быть такие животные. А кит никого не тронул, только смотрел вот так же печально и устало, как следователь по особо важным делам Кукушка.

— Как она?

— Как? — В печальных глазах человека-кита мелькнула насмешка. — Неплохо для человека со сломанной ногой и простреленным плечом. Живучая она… да… повезло.

— Кому?

— Вам повезло. И ей тоже повезло. Всем повезло.

Насчет всех, Салаватов не был уверен: вряд ли Марек согласился бы с утверждением, что ему повезло. Пуля — это не везение, это, скорее, наоборот.

— Итак, Тимур Евгеньевич, что с откровениями вашими делать будем? — Иван Юрьевич извлек из серой папочки листы. По ходу, то самое "чистосердечное признание", которое Салаватов накропал пару дней назад.

— Что хотите, то и делайте.

— Скучно с тобою, Салаватов. — Иван Юрьевич укоризненно покачал головой, словно пеняя за недостаток веселости. — Предсказуемый ты, как дважды два. Ладно, претензий у меня к тебе нет, надеюсь, взаимно.

— Что? — Тимур пытался понять, шутит Кукушка или нет, но тот был спокоен и даже равнодушен, точно происходящее в кабинете волновало его меньше всего на свете.

— Претензий, спрашиваю, ко мне нет?

— Нет.

— Вот и замечательно. Сейчас оформим подписку о невыезде и свободен.

— Что?

— Подписку, говорю, дашь, и свободен. У тебя со слухом проблемы?

— Нет.

— А похоже на то… да, очень похоже… ты на всякий случай сходи, проверься, а то, знаешь, как бывает?

— Как? — Салаватов давно уже не чувствовал себя таким идиотом, а Иван Юрьевич забавлялся от души.

— Каком кверху. Живет человек, живет, а потом раз и оглох. Или вообще помер, но это так, отношения к делу не имеет. Да, Салаватов, пока не убег, глянь-ка на фотографии, авось кого и признаешь.

— Наручники снимите?

— Наручники? А, извини, запамятовал… тоже, видать, к врачу пора.

Фотографий было всего пять, размер стандартный: десять на пятнадцать сантиметров, сюжет, впрочем, тоже стандартный: жених, невеста плюс друзья-подруги. Даже пейзаж на заднем плане и тот почти не разнился, будто фотографии нарочно выбирали по степени схожести. Забавно. Четыре снимка Салаватов сразу отложил в сторону: запечатленные на фото люди были ему незнакомы. А вот пятая, пятая фотография требовала гораздо более пристального изучения.

Группа из четырех человек снята на фоне реки, синее небо, синие воды, синие, как васильковое море, глаза невесты. Пожалуй, глаза — единственная яркая деталь в ее облике. Девушка, несомненно, хороша. Кремовое с золотом кружево оттеняет белизну кожи, светлые волосы забраны вверх, а над верхней губой примостилась бархатная родинка, вполне невинная и даже по-своему симпатичная, но у Салаватова она вызывала острый приступ брезгливости. Казалось, будто на хорошеньком девичьем личике сидел паук. Гадость. Впрочем, если отбросить эту крошечную деталь, невеста была само совершенство: нежная, хрупкая, трогательно-изящная, она напоминала Тимуру орхидею, красивую белую орхидею, рожденную во тьме, чтобы украсить ночь своим присутствием.

Ну и мысли в голову лезут.

Итак, невеста. Девушка-цветок, девушка-эльф. А ведь это неестественно-бледное личико, живое воплощение декадентских идеалов красоты, ему знакомо. Если изменить тон волос на чуть более светлый, и глаза сделать почти прозрачными, а на впалых щеках изобразить румянец, то… Но родинка, родинка-паучок, ее невозможно спрятать, ее невозможно не запомнить. Хотя, сейчас, кажется, родинки удаляют хирургическим путем… Тогда…

Да, в этом случае одно лицо. И, похвалив себя за наблюдательность, Тимур переключил внимание на жениха. Хорош, однако, под стать прелестнице-орхидее. Глядя на эту пару, сложно поверить, что фотография любительская, уж больно хороши и жених, и невеста, да и невестины подружки. Салаватов с некоторой отстраненностью заметил, что на снимке Марек выглядит чуть моложе и человечнее, улыбается во весь рот, ни мало не заботясь о правильности и уместности улыбки, видно, что счастлив и не пытается счастье свое скрывать, наоборот, желает поделиться со всем миром. Конечно, ведь ему досталось такое сокровище…

Интересный поворот сюжета.

Слева и справа от молодой пары стоят две девушки в практических одинаковых платьях, такие наряды, как правило, шьют близняшкам. А девушки и в самом деле удивительным образом походили друг на друга: волосы, глаза, упрямо вздернутые носики и пухлые губы. Они словно отражение друг друга, две сестрички, повзрослевшие, но не избавившиеся от привычки дурить людям головы своей схожестью.

— Итак? — Иван Юрьевич смотрел на фотографию в руках Тимура с любопытством естествопытателя, которому только что удалось обнаружить престраннейшее существо, и теперь предстояло решить, что с этим существом делать: отпустить или препарировать во имя богини Науки.

— Есть кто знакомый?

— Есть. — Салаватов развернул фотографию таким образом, чтобы Кукушке было видно, и принялся перечислять:

— Лара Камушкевич. — Палец, коснувшись блондинки слева, предательски дрогнул. Ох, Лара, Лара, Ларочка, в какую аферу ты умудрилась втянуть сестру? И что тебя связывает с Мареком и его невестой?

— Вика. Фамилии не знаю, но могу показать, где живет, точнее жила.

— А что с ней случилось? — Поинтересовался Иван Юрьевич, разминая в пальцах сигарету. От сигареты шел такой аромат, что Салаватов непроизвольно сглотнул, мысленно подсчитав, что он уже пятый день без курева.

— Будешь? — Кукушка вежливо протянул открытую пачку, и рука сама цапнула сигарету. От дыма слегка закружилась голова: видать, организм и за такой короткий срок успел отвыкнуть от табака.

— Ну, так что с этой Викой случилось?

— С ума сошла. Сестра определила ее в больницу — куда, не знаю, сами спросите.

— Спросим, спросим. — Пообещал Иван Юрьевич. — Дальше.

— Егорин. Марек. — Тимур обрадовался было, что не придется вникать в детали, не придется объяснять, из-за чего, вернее, из-за кого сошла с ума Вика, и почему они с Ларой так похожи друг на друга, но потом понял, если старая история будет представлять интерес для ментов, то они ее раскопают и без его, Салаватовской, помощи.

— А это… — относительно невесты Тимур испытывал некоторые сомнения, и в конечном итоге решил сказать, как есть: — Если родинку убрать, волосы сделать светлее, а глаза темнее, то она будет похожа на…

Доминика

Она пришла не ночью, а утром, ранним-ранним утром — на часах, что висят на противоположной стене, стрелка еще до шести не добралась, но за окном уже светло. Летом рано светает, вот зимой, зимой мне вряд ли бы удалось разглядеть ее лицо. Зимой по утрам темно и холодно, поэтому увидеть можно лишь силуэт.

О чем это я? Страшно, вот и пытаюсь отвлечь себя какой-то ерундой, чтобы не выдать ненароком. Стоит ей заметить, что я не сплю, и тогда… Не знаю, что тогда, но уж точно не изящное «медицинское» убийство, обещанное Иваном Юрьевичем.

Ох, зря я согласилась на эту аферу, а на тот момент идея казалась на редкость удачной. Как же, поймать злодея на месте преступления, отомстить за собственный страх, унижение и боль. Кто в моей ситуации не захочет отомстить? В общем, сама виновата.

Ночь напролет лежала без сна: боялась глаза сомкнуть, чтобы не пропустить визит дорогой гостьи, а она пришла утром. Утром, когда я, расслабившись — все знают, что преступления совершают в темноте, а днем относительно безопасно — задремала. Разбудила — читай «спасла» — меня скрипнувшая дверь, спасибо коменданту за несмазанные петли.

Дверь утренняя гостья плотно прикрыла: защелок или замков не имелось и, полагаю, данное обстоятельство донельзя раздражало мою гостью, она некоторое время прислушивалась к звукам, доносящимся из коридора. Хотя, какие там могут быть звуки, шести нет, все спят. Все, кроме ее и меня.

Только бы не заметила, что и я бодрствую, стараюсь дышать пореже, и не шевелится. Что бы не случилось, шевелится нельзя. Рука моментально затекает, а между лопаток кожа свербит. Почесать бы, но нельзя, нельзя, ничего нельзя. Единственное, что мне дозволено: наблюдать за ней сквозь ресницы. Чисто женская уловка, когда вроде бы и спишь, и в то же время следишь за происходящим, немного неудобно, да и угол обзора оставляет желать лучшего, но мне не до капризов.

Ей удивительно идет костюм медсестры, халат, правда, несколько великоват: на ее субтильную фигуру сложно подобрать одежду по размеру. Впрочем, полагаю, ей было не до переборов.

Вздыхает, этот печальный вздох я скорее чувствую, чем слышу. Знать бы, о чем она печалится, о том, что придется убить человека? Сомневаюсь. Скорее о том, что я не умерла там, на острове, тогда ей не пришлось бы теперь рисковать. Ненужный риск ее раздражает, заставляет нервничать, оттого и тянет время. Но вот, решается, подходит к кровати и несколько секунд пристально вглядывается в мое лицо. Взгляд колючий, настороженно-недружелюбный, как у волчицы, которая пытается угадать в какой стороне сидит охотник, и удастся ли пересечь открытое пространство прежде, чем ударит выстрел. Холодные пальцы касаются щеки, я едва не взвизгнула от неожиданности и отвращения, сердце стучит слишком сильно, вдруг услышит? Вдруг Кукушка ошибся и она снова пришла с пистолетом? Тогда… тогда конец.

Пальцы перемещаются на шею и, нащупав артерию, замирают. Да она же пульс считает! Поймет или не поймет, что я притворяюсь? Утешаю себя мыслью, что и у тяжелых больных сердцебиение бывает учащенным, например, от лекарств. Пальцы убрались с шеи. Скрипнул пол. Отошла? Снова приоткрываю глаза, да, она отошла от постели. Не далеко, к специальной стойке, где закреплен пакет с физраствором, с которым я соединена прозрачной пластмассовой пуповиной. Почти профессионально осматривает пакет — жидкости внутри осталось около трети и трубку. Мне тоже достается задумчивый взгляд. Господи, а, если она сделает укол мне? Подойдет и всадит какую-нибудь гадость прямо в вену, без посредников, так сказать. Этот вариант мы с Иваном Юрьевичем не предусмотрели. Нажать на кнопку? Рано, рано еще, но как бы потом поздно не стало.

В ее руку появляется шприц, пальцы уверенно зажимают трубку, полупрозрачная игла — я почти не вижу ее, перед глазами все плывет, пробивает пластиковую оболочку… все. Пора. Нажимаю на ту штуку, которую оставил мне Кукушка.

Тимур

Хуже нет, чем ждать да догонять. Особенно ждать. Время ползет вялой сколопендрой, каждая минута выматывает, с головой погружая в тупое спокойствие. Еще не сон, но уже вот-вот, на самой грани, стоит закрыть глаза и блаженная тишина ласково оттеснит напряжение.

Спать нельзя. Ника, наверное, тоже не спит. Она совсем рядом, в соседней палате, отчего ожидание становится совершенно невыносимым. Плюнуть бы на все, пойти к ней, но Кукушка предупредил, что, если Салаватов станет вести себя "неправильно", то из больничной палаты вернется в камеру. Нельзя сказать, что Тимур испугался, дело в другом: если он останется за решеткой, то кто тогда защитит Нику? Иван Юрьевич?

Да он спит, придвинув стул к стене. Глаза закрыты, дыхание спокойное, только пальцы сами по себе шевелятся. Словно у пианиста, которому снится, будто он на концерте выступает. Кукушка всхрапнул и от звука проснулся. Заморгал, словно в глаз что-то попало, и широко зевнув, поинтересовался шепотом.

— Ну, что тут?

— Тихо. — Собственный голос в тишине показался оглушающе громким.

— Это не есть хорошо. — Кукушка потер переносицу, и на всякий случай поднес черную штуковину, которая должна была подать сигнал, к уху. — Придет, я уверен, что придет.

Салаватов его уверенность разделял. Слишком велико искушение решить все проблемы одним махом, как тут не придти, но вот вопрос: когда. Сегодня? За окном уже светло, скоро день, а днем убивать неудобно: слишком много вокруг любопытствующих. Завтра? Еще одна бессонная ночь? Нет, пожалуй, завтра слишком поздно, тут счет на часы: ведь, если Ника очнется и даст показания…

Ей, наверное, очень страшно.

И все-таки, когда прибор на столе замигал зеленым глазом и зачирикал, Тимур растерялся. Целую ночь ждал, а тут растерялся.

— Ну, чего расселся? — Недовольно спросил Кукушка, поднимаясь. — Зовут, слышишь?

Дальше все происходило быстро, слишком быстро, чтобы уставший разум поспел за событиями. Поэтому Салаватов сначала действовал, а потом уже оценивал собственные действия. Да и чего их оценивать…

А светловолосая девушка в зеленом халате медсестры их появлению не удивилась, сразу все поняла. Надо же, оказывается, и блондинки бывают умными.

— Ждали, да? — Она кокетливым жестом поправила шапочку и улыбнулась. Улыбка, правда, вышла немного кривой.

— Ждали. — Подтвердил Иван Юрьевич. Салаватов кивнул, от холеного вида этой блеклой красавицы у него сводило скула от ярости.

— И он здесь. — Тоненькие пальчики разгладили невидимую складку на халате. — Выпустили, значит… обманули… а я, как дурочка, право слово…

— Вы не дурочка, вы умная, очень умная и очень сильная. Поверьте, при других обстоятельствах эти качества в женщине меня восхищают, но вы… Вы, Софья Сергеевна… Или вас правильнее было бы назвать Светланкой? Соня или Света?

— Обе. — Ни мало не смутившись, ответила она. — Но лучше Соней, так привычнее. А она тоже не спит?

Вопрос адресовался Кукушке, но ответила Ника.

— Не сплю. — Голос сиплый, а вид… Господи, да будь его воля, Салаватов размазал бы по стене эту белокурую стерву за то, что она сотворила с Никой.

— А… а это? — Соня достала шприц из кармана халата. — Врача позовите, а то еще загнется.

— С чего такая заботливость? — Поинтересовалась Ника.

— Мне сейчас лишний труп совершенно ни к чему, мне и без него хватит.

— Понятно… Смотри. — Ника неловко отодрала пластырь, который удерживал иглу. Отодрала вместе с иглой. Тимур отметил чистую кожу, без малейших следов укола, и улыбнулся. Все-таки, Кукушка — хитрющий мужик, этакий фокус придумать. И Ника умница, не испугалась.

А зеленые глазищи стали еще больше, горят огнем, а на лице застыло выражение праведного негодования. Ника злилась, Салаватов читал ее злость в нервно подрагивающих уголках губ, в побелевшем кончике носа и ярким зеленым искрам вокруг зрачков.

Первобытный человек, внезапно проснувшийся в теле Салаватова, требовал: во-первых, отомстить за самку, а, во-вторых, схватить эту самую самку в охапку и утащить в пещеру, подальше от посторонних взглядов.

— Игла запаяна. — Счел нужным сообщить Иван Юрьевич. — Так что ваше лекарство осталось в… ну, в этой системе.

— Обманули дурачка на четыре кулачка… — Рассмеялась Соня-Света. — Помните, в школе так дразнились? А, хотите, я расскажу все, как есть? Сама, в деталях, и на вопросы отвечу, на все до единого, даже на интимные? — Она сложила руки на груди и стала похожа на маленькую девочку, которая умоляет родителей купить ей щеночка. У девочки худенькое личико с острыми скулами и беленькие волосики, а глаза голубые, но не яркие, как на фотографии, а бледные, похожие на редкостные по красоте голубые алмазы.

— Я все расскажу, но здесь. Здесь и сейчас, таково мое условие.

— А смелый сейчас преступник пошел, а, Салаватов? — Пробубнил Иван Юрьевич. — Условия выдвигает, не то, что ты, лапки кверху и признаваться.

— Или так, или никак. Арестуете, и ни слова не скажу, ни словечка, сами тогда доказывайте.

— И докажу.

— Докажете, — легко согласилась Соня. — но, представьте, сколько уйдет сил, времени… А тут я сама, добровольно, и при свидетелях признаюсь. Боитесь, что сбегу? Куда. Бежать можно с деньгами, а все деньги у нее, так что не бойтесь.

— Не хватало еще какой-то пигалицы бояться. — Кукушка поскреб в затылке, потом, махнув рукой, разрешил. — Рассказывай.

— Я присяду.

— Садись.

Она присела на жесткий стул с видом царицы, усевшейся на опостылевший за годы правления трон.

— Итак… Знаете, хочется рассказать все и сразу, а с чего начать — не знаю. — Сониных губ коснулась печальная улыбка. — Когда вам пятнадцать, и вы влюблены, безумно и неистово, но ваш избранник уходит к другой, потому что та, другая, может позволить себе модное платье, красивые туфли и прическу из салона, мир рушится. Сначала вы понимаете собственную никчемность, желаете свести счеты с жизнью, но, поостыв, приходите к единственно верному выводу: миром правят деньги.

— Ближе к теме. — Попросил Кукушкин.

— Куда уж ближе, ведь именно из-за них, из-за денег, все и началось. Даже не из-за денег, а из-за проклятой нищеты, в которой я жила… Ненавижу нищету. — Она так это сказала, что Салаватов сразу поверил.

— Мне хотелось заработать. Официантка, потом продавщица, потом танцовщица в стриптиз-баре. Но это все не то, понимаете? Я зарабатывала, но немного, деньги расходились, а я по-прежнему оставалась нищей девицей третьего сорта. А еще все норовят воспользоваться: клиенты, охрана, хозяин. Пощупать, трахнуть, но не больше. Я ведь красивая, но кому нужна красота, если у нее нет подходящей упаковки? А красоту приходилось поддерживать: спортзал, бассейн… В бассейне мы и познакомились с Мареком, на тот момент это было потрясающей удачей для меня. Он влюбился с первого взгляда, называл русалочкой, ангелом… — Соня провела рукой по волосам. — Говорил, что я — настоящая наяда. А как он ухаживал… Честное слово, я сама почти влюбилась. С работы пришлось уволиться в срочном порядке: стриптизерша могла претендовать на роль любовницы, а мне хотелось стать женой. Для Марека я была невинной девушкой, этакой романтичной особой, от которой далеки мировые проблемы. На этом история могла бы и закончится, но судьба… Вы верите в судьбу?

— Нет. — Кукушка грыз сигарету. Курить в палате нельзя, а не курить тяжело, вот он и нашел собственный выход из положения. Тимур молча завидовал: во избежание искушения сигарет он не взял вообще.

— А я верю. Судьба свела меня с Мареком, а в противовес, чтобы не зазналась, одарила знакомством с Аликом и Ларой, еще та пара. Впрочем, если соблюдать хронологию, то сначала я познакомилась с Ларой, потом с Аликом, а уже потом с Егориным. На первый взгляд, пустяк, какая разница, с кем и в каком порядке я знакомилась, но именно очередность сыграла роковую роль.

— Ты по делу давай.

— Не перебивайте, пожалуйста, мне и так тяжело собираться с мыслями. Значит, Лара… В то время я крутила роман с одним… скажем так, молодым человеком. Он казался довольно перспективным объектом: молодой, довольно симпатичный и, что гораздо важнее, довольно состоятельный. Не новый русский, но все же. Одна беда — наркоман, причем наркоман со стажем, прошел весь путь от безобидной травки до героиновых уколов. На игле сидел давно, но я, молодая и наивная, верила, что сумею вытащить его из этой ямы, а он, в припадке благодарности, жениться на мне и будет холить и лелеять всю оставшуюся жизнь. Ну не дура ли?

Сонин вопрос остался без ответа, Салаватов предполагал, что ответ, как таковой, ей не нужен, а вопрос был задан исключительно ради доверительного тона беседы.

— Я таскалась за ним по кабакам и притонам, уговаривала, угрожала, умоляла… Следила, чтобы не укололся, а он… Хотя, кому я рассказываю, ты же сам все знаешь. — Соня заглянула Салаватову в глаза и улыбнулась. Эта растерянная, чуточку печальная улыбка говорила: «ты понимаешь, ты тоже через это прошел, через страх за близкого человека, отчаяние, ненависть к тому, кого недавно любил… ты такой же, мы с тобой одной крови». Тимур отвернулся, чтобы не видеть улыбки, бледно-голубых, словно сушеные васильки, глаз, некрасивых белых ресниц и очень красивых белых волос.

— На квартире Шныря мы с Ларой и встретились. Она мне сразу понравилась: чистая, ухоженная, гордая. Она обращалась с ними, даже ос Шнырем, которому была должна, как с подданными. Этакая королева отверженных, роза, выросшая в мусорной куче…

— Вам бы книжки писать. — Хмыкнул Иван Юрьевич. — Складно излагаете.

— Спасибо. Лара… С ней было интересно. Мы подружились, она учила, я училась. Она рассказывала о себе, а я слушала, я перенимала ее манеры, ее речь, ее жесты, движения, умение подбирать одежду. А она рисовала меня.

— Писала. — Четко произнесла Ника. — Правильно говорить писала.

— Пусть писала, какая разница. У нее были очень странные картины, она пыталась объяснить суть, но… Боюсь, понять их мог только такой же сумасшедший. Не надо считать меня неблагодарной, я очень любила Лару.

— Любила и убила. — Салаватов и сам не понимал, откуда появилась эта мысль, она просто взяла и возникла, и сразу же показалась удивительно логичной, объясняющей все или почти все.

— Любила и убила. — Бесплотные Сонины ладошки прижались к щекам. — Убила. Да, я ее убила. Но я не хотела… Убивать не хотела, хотела, чтобы она отстала от меня. Но, давайте по-порядку?

— Давайте.

— Ларина дружба не разрешала денежной проблемы, более того, собственную ущербность я стала ощущать острее. Просить? У самой Лары денег было… немного. Героин — дорогое удовольствие, да и по жизни она не умела экономить. Честно говоря, я и предположить не могла, как она зарабатывает, думала, жених деньги дает, завидовала… Лара уговаривала бросить бар, утверждала, что там не место девушке, если, конечно, девушка не мечтает о карьере проститутки… Ничего, что я так, ну, не совсем понятно излагаю?

— Излагайте. — Похоже, Кукушка окончательно смирился с тем, что чистосердечное признание совершается в столь нестандартной обстановке, и теперь слушал, не вмешиваясь в рассказ.

— Я бы ушла, но куда? Официанткой в МакДональдс? А тут Алик подвернулся, из постоянных клиентов бара, с той же песней: дескать, работаю за гроши в каком-то свинарнике, того и гляди туркам продадут. Предложил вариант: я фотографируюсь для журнала, ничего пошлого, вроде порнухи, так, легкая эротика, и получаю неплохие деньги. Честно говоря, названная Аликом сумма в несколько раз превышала мой недельный заработок, а работы — на пару часов. Я согласилась. Все было, как он обещал: чистая студия, гример, освещение, фотограф… И деньги, приятная наличность. Я и не предполагала, куда вляпалась.

— А Лара не рассказала? — Поинтересовался Салаватов. Стоять посредине палаты, словно столб на поле, было неприятно, но, если отступить в сторону, то путь к выходу будет свободен, и, кто знает, не воспользуется ли Соня счастливой возможностью?

— Она не знала, что я тоже знакома с Аликом. С Ларой мы разговаривали о Ларе, а не о моих денежных проблемах. С каждой сессией фото становились все более откровенными, у Алика была богатая фантазия и богатые клиенты.

— Он вынудил вас заниматься проституцией? — Вопрос Ивана Юрьевича не застал Соню врасплох, она тряхнула головой, не то соглашаясь, не то отгоняя неприятные воспоминания прочь.

— Он говорил, что это не проституция, вернее, не совсем проституция, ведь я спала только с избранными, очень ограниченным кругом людей. Поверьте, Алик умел беречь ценные кадры, а меня он считал именно ценным кадром. У меня внешность… специфическая. Но я понимала, что рано или поздно стану такой же законченной, отупевшей от бесконечного унижения наркоманкой, как Вика.

— Вы имеете в виду Веронику Грушкину?

— Ее. Вот уж кто походил на Лару, как сестра, так это Вика. У нее на этом сходстве крыша поехала. Но, до Вики мы чуть позже доберемся. — Соня снова улыбнулась. — Всему свое время. Пока… Пока очередь Марека. Представляете, мне делает предложение настоящий принц: богатый, красивый, но что будет, если принц узнает, чем подрабатывает Золушка? Алик отпускать меня не собирался, вернее, готов был за определенную ежемесячную мзду забыть мое имя и адрес, но я ему не верила. С другой стороны, денег, чтобы откупится, у меня не было, а Алик торопил, он почуял наживу и ни за что бы не отступился. Дальше… Дальше в дело вмешалась судьба. Знаете, я представляю себе судьбу в виде паутины: дерни за одну ниточку, и вся паутина содрогнется, обнимая жертву, и уже не вырвешься, даже если покажется, что повезло… Мне вот показалось. Лара случайно увидела меня с Аликом в кафе: я уговаривала его подождать, клялась, что заплачу, а он требовал денег или отработать. Противно вспоминать. А тут еще Лара с ее поучениями. Видите ли, мне следует держаться от Алика подальше. Не знаю почему, но я рассказала ей о проблеме, а она пообещала помочь.

— Помогла?

— Помогла. Через несколько дней она позвонила, сказала, что фотографии уничтожены. Я не поверила, но Алик отстал, стоило намекнуть, что я в курсе кражи. Он пришел в бешенство, но отстал. Господи, как же счастлива я была! Знаете, какая красивая у меня была свадьба?

— Фотографии видели. — Индифферентно заявил Кукушка.

— Фотографии… В этом деле во всем виноваты фотографии. Там и Лара есть, я пригласила на свадьбу мою единственную подругу, а она притащила Вику, видите ли, та помогала украсть компромат. Вы не подумайте, я ничего против Вики не имею, ей просто не повезло в жизни. А еще она любила Лару, не как подругу, а как женщину, я и раньше знала, что у нее с головой не все в порядке, но не предполагала, что настолько. А она вдруг решила, будто Лара испытывает ко мне такие же чувства, как она к Ларе, а я, гадкая, изменяю, да еще открыто. Вика посчитала мою свадьбу с Мареком предательством по отношению к Ларе! Дурдом. Хуже того, Викуша стала внушать свои мысли Ларе, дескать, за любовь нужно бороться, мужчины — скоты, а меня следует хорошо наказать… По-моему, бред полный, но Ларе мысли пришлись по душе.

— Она стала преследовать вас?

— Ну… Не то, чтобы преследовать… она звонила, приглашала встретится, кофе попить, поболтать, но, понимаете, Лара была частью той, другой жизни, о которой я хотела забыть. Я не имела ничего против Лары, я была благодарна ей за помощь, но… За Лариной спиной маячил Алик, проституция и наркотики… Я избегала ее, а она с каждым разом становилась все настойчивее. В конце концов, состоялся откровенный разговор. Лара пришла в ярость, а на следующий день подкараулила меня и заявила, будто фотографии вовсе не уничтожены, она сохранила их и в любой момент может отправить Мареку вместе со списком моих клиентов. За снимки она потребовала деньги, большую сумму, она специально это сделала, она знала, что денег у меня нет, она хотела видеть мое унижение, чтобы все было как раньше: она учит и командует, а я подчиняюсь. Она готова была разделять мое горе, но не мою удачу.

— Вы раздобыли деньги?

— Нет. Я знала, что деньги не нужны, точнее, что, если удастся, я договорюсь с Ларой, и она отдаст фотографии без денег.

— Где должна была состояться встреча? — Иван Юрьевич, несмотря на образ простоватого мужичка, вопросы задавал весьма профессионально, голос жесткий, а взгляд холодный, цепкий.

— В Лариной квартире. Договорились на час дня, я немного опоздала.

— Почему?

— Пробки. — Соня потерла виски и пожаловалась. — Голова болит. Тогда тоже болела, но не так сильно. Извините.

— На чем вы приехали?

— На машине. Марек подарил мне авто. Я не думала убивать ее, я хотела решить дело миром, но… Лара была в ярости, буквально перед самым моим приходом, она поссорилась с женихом. Я даже столкнулась с ним у подъезда.

— Не помню. — Признался Салаватов. Он вообще очень плохо помнил тот день. Утро, солнце, приглашение на прогулку, затуманенные героином Ларины глаза, разговор. Слово за слово, и вспыхивает ссора. Лара бросает обидные слова. Какие? Память не сохранила, но Тимур взрывается, тогда он плохо умел контролировать собственные эмоции. Он ушел, позорно сбежал с поля боя, щадя самолюбие, и до вечера зализывал раны в кабаке, а вечером его взяли.

Сталкивался ли он у подъезда с этой бесцветной молью? Нет, не помнит.

— Лара стала уговаривать меня вернуться. Твердила, что Марек не достоин, что он слабый и трусоватый. Говорила о каком-то кладе, который нашел ее отец, о том, что Марек не имеет на этот клад прав, потому как он своей матери не родной сын, а приемный, а мать — позор семьи… Я не восприняла ее слова всерьез. Я думала только о фотографиях, а она о том, как мы уедем. Она превращалась в точное подобие Вики и… я испугалась. Да, испугалась того, что она из-за своих больных фантазий разрушит мою жизнь! Она бы сделала это, не задумываясь! Уничтожила бы меня, раздавила, как козявку, а потом подобрала бы на осколках счастья и долго-долго утешала. Когда же Лара призналась, что фотографий у нее нет, но она все равно не отпустит меня, потому что знает имена клиентов, а Марек, как и все мужчины, ревнив… Это как лавина, я плохо понимала, что делаю.

— И вы схватились за нож. — Заключил Кукушка.

— Он на столике лежал, там ваза с фруктами и нож. Он сам прыгнул в руку. Я ударила. Раз, потом еще раз, потом еще и еще… А, когда остановилась, Лара была мертва. — Соня прикусила губу.

— Что вы делали потом?

— Ушла. Нет… Сначала я взяла ее платье: мое было в крови. Натянула поверх своего сарафана. Вытерла нож салфеткой. Потом… Потом вышла из квартиры, села в машину и уехала. Я боялась, что меня найдут, но, когда арестовали ее жениха, успокоилась. В конце концов, обо мне никто не знал, а Лара многим перешла дорогу. Начни вы копать, добрались бы до Алика и его бизнеса, а, где наркотики и проституция, там и убийство. Многие знали, что Лара конфликтовала с Аликом, а я… Зачем я нужна кому-то? Потом еще Вика, не разобравшись, застрелила Алика, дело совсем запуталось, и я успокоилась.

— Вы знали, что за совершенное вами преступление был осужден другой человек?

— Да. Но не я же его посадила, а она. Представляете, я и знать не знала, что она в квартире находится! Впрочем, Лара часто говорила, что ее сестра — полная дура. С нее и спрашивайте.

После этих слов у Салаватова возникло стойкое желание убить Соню, положить одну руку на затылок, второй закрыть рот, и резко повернуть, чтобы шея хрустнула. Тимур сам испугался такого порыва и на всякий случай сделал шаг к двери, чтобы расстояние между ним и этой линялой гадюкой стало больше.

— Может, вернемся к событиям дней сегодняшних? — Предложил Кукушка.

— Вернемся. — Охотно согласилась Соня. Ее щеки порозовели, а в глазах появился задорный блеск. — После Лариной смерти мне казалось, будто, жизнь, наконец, наладилась. Родители Марека меня приняли, сам Марек обожал, денег… Впервые, мне не пришлось заботится о деньгах, я могла покупать те вещи, которые мне нравились, а не те, на которые хватало денег. Это была сказка… Но, как любая сказка, она закончилась. Года через два после свадьбы отец Марека умер, оставив фирму и прочее имущество — как принято выражаться движимое и недвижимое — своей супруге, мачехе Марека.

— Ваш супруг остался ни с чем?

— О, нет. Понимаете, Валентина была слишком далека от дел мужа, она существовала в мире фантазий. Благотворительные обеды, заседания клуба садоводов, клуба любителей левреток, клуба ценителей камерной музыки, клуба помощи православной церкви… Она вообще была помешана на религии. Ко всему Валентина была больна. Рак. Она полагала, будто болезнь — наказание божье, и, вместо того, чтобы лечиться, молилась. Фирмой управлял Марек, к несчастью, способность зарабатывать деньги по наследству не передается. Марек за три года умудрился не только развалить все, что создал его отец, но и влезть в долги. Он оказался именно таким, как говорила Лара, слабым и беспомощным, умел лишь ныть. Валентине становилось все хуже и хуже.

— Вы рассчитывали на наследство?

— Да. Одна коллекция живописи стоила бешеных денег. Отец Марека в свое время неплохо заработал на переправке картин непризнанных в Союзе художников на запад, заодно и для себя неплохую подборку сделал. Валентина категорически отказывалась продавать полотна, а после ее смерти наследником стал бы Марек, уж он-то не отягощен сентиментальностью. К тому же слаб, при разводе я бы могла претендовать на часть имущества. Денег хватило бы на первое время, а там, дальше, я бы что-нибудь придумала.

— Но, согласно завещанию, все получал не Марек, а Доминика.

— Вот именно! — С жаром воскликнула Соня. — К разговорам о дочери, с которой ее якобы разлучили в далеком прошлом, мы относились, мягко говоря, с недоверием. Валентина прочно сидела на обезбаливающих, а они, как известно, негативно сказываются на мозгах. Мы считали дочь фантазией, вымыслом, этаким бзиком умирающей, представьте, каково было наше удивление, когда огласили завещание. И картины, и фарфор, и квартиры достались какой-то Доминике Витольдовне Лютовой! Чуя приближение смерти, Валентина наняла сыщиков, чтобы отыскать девочку. А сыщики составили весьма занятный отчет, подробный отчет.

— Что произошло дальше?

— Ну… Марек ушел в запой. Не помню, упоминала ли я, что мой супруг занял денег у серьезных людей, занял под залог наследства, которое в конечном итоге досталось незнакомой девице.

— А что делали вы?

— Изучала досье. Детектив, нанятый свекровью постарался на славу, даже детские фотографии раздобыл. И карту из психдиспансера, согласно диагнозу милая девочка Доминика имела неуравновешенную психику и ярко выраженные суицидальные наклонности. Прибавьте к этому любовь к умершей сестре, ненависть к ее убийце и неудовлетворенную жажду мщения. Адский коктейль, неправда ли?

Доминика

Она вот так просто рассуждала обо мне, что становилось страшно. Неужели любой, совершенно посторонний человек способен разложить душу по полочкам и вынести диагноз. Противнее всего смотреть ей в глаза: Соня не смущается, взгляд не прячет, смотрит прямо, с насмешкой, с вызовом, словно подчеркивает пропасть между нами.

Ненавижу. Знакомое ощущение: все проблемы отступают, тускнеют на фоне ненависти, словно деревенская девчонка с нарумяненными свеклой щеками на фоне Мисс Мира, тело деревенеет, а затылку горячо, будто костер разложили.

— Конечно, я была удивлена, более того, шокирована, — признается Соня. Ее манерность вызывает новую вспышку ярости. Манерность и задумчивый взгляд Салаватова. Тимур смотрит не на меня, а на Соню. Господи, да она гипнотизирует их! Нет, чушь, гипноз — это выдумки. Просто…

Просто она нравится ему, вот и весь ответ. Нравится, как женщина, и Кукушке тоже нравится, вон как внимательно слушает, даже улыбается в ответ. Наверное, они считают Соню красивой. Блондинка, голубоглазая, хрупкая, нежная, словно подснежник…

Убийца. Она — убийца, а не цветок. А кто я? Я ведь тоже едва не… Я хотела, чтобы Тимур умер, а, вместо этого едва сама не погибла.

— Признаюсь, первая мысль была: нанять специалиста, который избавил бы меня от проблемы. — Соня поправляет выбившуюся прядь, нежно улыбается Салаватову, а я… Я слушаю, что еще делать человеку, если он без посторонней помощи и сесть в кровати не способен.

— Но, подумав, я отказалась от этой идеи.

— Почему? — У Кукушки синие мешки под глазами и взгляд медведя, который только-только вышел из спячки и теперь озабочен одной мыслью: чего бы съесть.

— Слишком явно вышло бы, один вопрос: кому выгодно, и убийство раскрыто. Я решила действовать иначе, тоньше, аккуратнее. В конце концов, и преступление имеет право быть изящным. Закурить, конечно, нельзя?

— Нельзя. — С явным сожалением ответил Иван Юрьевич. — Больница как-никак.

— Жаль. Итак, включайте диктофон или что у вас там припасено, приступаем к основному блюду. Для начала пришлось нейтрализовать нотариуса.

— Убили?

— Ну почему сразу убили, я же не маньячка какая-нибудь. Просто господин нотариус получил сведения, согласно которым гражданка Лютова временно выехала за пределы страны. В Турцию, на отдых, на три недели. Кстати, это чистая правда, некая Лютова В. В. действительно выиграла поездку в Турцию. В маленьком недоразумении с именами сложно было бы кого-нибудь обвинить. — Соня очаровательно улыбнулась. — Первую неделю мы наблюдали.

— Кто «мы»?

— Я и Марек.

— Чья это была идея?

— Естественно, моя. Марек и собственный распорядок дня не в состоянии спланировать, не то, что убийство.

— Большой недостаток. — Буркнул Салаватов, Сонечка лишь пожала плечами, в ее понимании данный недостаток и в самом деле был большим.

— Она показалась мне сумашедшей и глупой, еще более сумасшедшей, чем это написано в отчете. Через день ездила на кладбище, разговаривала с памятником, будто с живым человеком… А мысль о мести большими буквами была на лбу написана. Идеи ее любому маньяку честь сделали бы.

— Откуда… — Я хотела спросить, откуда она могла знать про мои идеи, но поняла сама. Дурная привычка излагать мысли вслух. Раньше мне это помогало готовится к урокам, а позже… от старых привычек тяжело избавляться.

— Разговаривать потише надо. — Подтвердила догадку Соня. — Когда я жучок покупала, думала, деньги на ветер выбрасываю, а, оказалось, очень даже полезная штука. Ее план мне очень понравился, настолько, что я решила повторить его.

— Какой план? — Иван Юрьевич повернулся ко мне.

— Интересный. — Ответила Сонечка. — Наша милая, бедная девочка хотела покарать убийцу сестры. Банальное убийства из разряда «око за око», показалось ей чересчур мягким наказанием, и бедняжка придумала план, как свести своего врага с ума. Сомневаюсь, что у нее получилось бы: он, — бледный пальчик указал на Салаватова, — рационален и подозрителен, в визит с того света не поверил бы, а вот она… Идеальная кандидатура, трепетная, нервозная, неуверенная в себе, плюс склонная к самоубийству. Она бы поверила и в воскрешение мертвых, и во многое, многое другое.

— Вы решили сыграть в покойную сестру?

— Не я. С одной стороны, я довольно много знала о Ларе, о ее прошлом, привычках и манере поведения, с другой внешность, голос… А они были нужны. Я вспомнила о Вике, которая была почти точной Лариной копией. К счастью, Викуша обитала по старому адресу, выглядела она, конечно, не ахти, но с большого расстояния эффект был поразительный. Ты, кстати, на вокзале повелся.

— Значит, Вика? — спросил Тимур.

— Вика.

— Зачем?

— Проба. Хотелось проверить, как отреагирует человек, хорошо знавший Лару.

— И как?

— Тебе лучше знать.

— Что за вокзал? — Иван Юрьевич хмурился, полагаю, ему не нравилось, когда кто-то в его присутствии вел беседу не понятно о чем.

— Потом. — Отмахнулся Салаватов. — Пустяк.

— Разве? — Соня покачала пальцем. — Не ври, это совсем не пустяк. Ты ведь тогда удивился, очень удивился, мы едва успели уйти. А забавно получилось, правда? Ника пугает тебя, мы ее. Духи, картины, забытая под кроватью чашка… Как просто воскресить человека, правда? Несколько мелочей и вот, тебе кажется, будто любимая сестра вернулась домой. А там телефонный звонок…

— Почему ты попросила… Сказала… Велела ехать к Тимуру? — Вспоминаю тот телефонный звонок, самый первый, самый странный, свое удивление и испуг, вспоминаю и ненавижу. Нельзя поступать с людьми так, как они поступили со мной, это не честно, гадко и подло. На Сонином личике ни тени раскаяния.

— Я? С тобой разговаривала Вика, поверь, если бы она дождалась сигнала, если бы говорила именно то, что я велела, все сложилось бы иначе. Понимаешь, беда в том, что Вика — шизофреничка, настоящая стопроцентная шизофреничка. И наркоманка к тому же. Врачи сочли ее безобидной и выпустили. Она и в самом деле была не опасной, никаких тебе вспышек ярости, ни голосов, ни галлюцинаций, одна беда — любовь к Ларе. Бедная Викуша, сколько ни пыталась, но так и не сумела осознать факт Лариной смерти. Стоило упомянуть, что Лара погибла, как Вика впадала в истерику. Несложно было внушить, что в Лариной смерти виновата ты, что старшая сестра положила на тебя, неблагодарную, жизнь, а ты отплатила убийством, в котором обвинила жениха Лары.

— Богатая у вас фантазия. — Заметил Иван Юрьевич.

— Не жалуюсь. Давайте, не будем отвлекаться, я устала.

Я тоже устала, но ведь не жалуюсь, жалобы — пустая трата времени, а времени мало, сейчас рассказ закончится, и Соню увезут. Интересно, что с ней станет?

Хотя, пожалуй, не хочу. Пусть она исчезнет из моей жизни, этого будет достаточно.

— Мне почти удалось обойтись без Викиной помощи. Антидепрессант и вино оказали весьма интересное влияние на психику подопытной.

— Зачем? — В памяти возникли лиловые астры и шарики смеха, прилипшие к стене. Кажется, это было еще до звонка Лары.

— Честно говоря, я не ожидала, что эффект будет столь… необычный. Обычно лекарство вызывает подъем настроения и дикую болтливость, мне хотелось, чтобы соседи запомнили Никину…необычность. Позже она замечательно вписалась бы в общую картину. А у нее крышу сорвало. — Соня хихикнула. Какой знакомый смех, где-то я его уже слышала, но где? Во сне с астрами и смехом, точно, дверной глазок смеялся точно также, как она.

— Когда Ника выбежала на улицу, я одновременно испугалась бы и обрадовалась. С одной стороны, попади она под машину — проблема была бы решена, с другой, она имела неплохие шансы выжить и обратить на себя внимание. А он помешал.

Она произнесла это с таким укором, что мне стало стыдно за Тимура, который взял и вмешался в такой замечательный план.

— Пришлось отступить. Я надеялась, что Ника надолго в гостях не задержится, она ведь ненавидит своего спасителя, а на всякий случай велела Вике позвонить. Инструкции оставила, подробные, как для идиотки, но я не учла одного факта: Вика была настоящей сумасшедшей, в ее голове все перепуталось, переплавилось и в результате вместо того, чтобы приказать Нике держаться подальше от него, Вика приказывает ехать и жить в его квартире. Нет, это было нечто! Одна душевнобольная отдает приказ, другая его исполняет.

— Вы не хотели, чтобы Доминика общалась с гражданином Салаватовым? Почему?

— Потому, что он мужчина. Нет, поймите меня правильно, я ничего не имею против мужчин, но они думают иначе, действуют иначе, я опасалась, что ваш Салаватов не поверит в призрака, а критический взгляд со стороны мог разрушить план. Собственно говоря, так и произошло. Он постоянно вмешивался, более того, начал расследование, до Шныря добрался.

— Кто такой Шнырь?

— Наркоман один, — Соня скорчила забавную рожицу. — Мерзкий тип, но память у него хорошая, и про Аликовы дела знал, мог и меня вспомнить, мы с Ларой в свое время частно в одной компании со Шнырем зависали, так что… Я решила убрать Шныря, а тут они.

— Помешали?

— Не совсем. С ними было интересно поговорить, они меня даже пожалели…

— А кассета? И вторая встреча? — Тимур сел на корточки у двери и получалось, что смотрел на Соню снизу вверх.

— Ну… Кассету я тебе дала, чтобы отстал от Шныря, ты бы не ушел, пока своего не добился, а Шнырь, заметь он меня, сдал бы, не задумываясь. На кассете не было ничего такого, Вику без моей помощи ты бы не нашел, а я получила отсрочку, заодно и тебя из квартиры убрала. Я знала, что кассету ты будешь смотреть один, без Лариной сестренки, как же, ведь грубая правда может ранить нежную душу девочки. И ты высадил ее у подъезда и уехал. К счастью, мы с Мареком добрались раньше, едва-едва успели декорации подготовить.

— Кто остался в квартире?

— Я. Марек должен был следить за подъездом, а я за тобой, Ника.

— Что ты подсыпала в воду?

— Какая разница? Или понравилось? Смотри, станешь наркоманкой, как твоя сестрица.

Сонино нахальство поражало, она открыто смеялась и надо мной, и над Салаватовым, и над меланхоличным Иваном Юрьевичем. А они прощали, заранее прощали все ее выходки, потому что чувствовали себя победителями: как же, разгадали, поймали. Зря. По лицу вижу: Соня задумала что-то, ох, выскользнет она из цепких рук милиции, как угорь из сети.

— Ты видела то, что хотела видеть. Кстати, падение с четвертого этажа показалось мне делом гораздо более надежным, нежели гипотетическая автоавария. Кто мог знать, что господин Салаватов… — Кокетливый взгляд в сторону Тимура, — вернется? Марек струсил, мне пришлось самой выкручиваться. Вы не представляете, как обидно отступать в шаге от цели! Я не знала, плакать или смеяться: наша жертва оказалась не такой легкой добычей, она снова сумела выкрутиться, а меня едва не поймали на месте преступления.

Год 1905. Продолжение

Николай очнулся ото сна на рассвете, небо за окном из чернильно-черного стало красным, и сон ушел, испугавшись этого неба, раскрашенного кровью. Дальше все проходило быстро и как-то буднично. Охрана принесла горячей воды, чистую одежду, о которой — злая ирония, не иначе, — позаботилась Наталья, завтрак.

Камушевский поел с аппетитом, а вот Аполлону Бенедиктовичу кусок поперек горла стал.

— Ну, прощайте. — Николай по-дружески обнял Палевича. — Скажите, что я не струсил, ладно?

— Скажу.

— Спасибо. И… — Камушевский отмахнулся от охранников, попытавшихся поддержать барина под локоток — в поддержке он не нуждался, гордый слишком. — И еще! Я ее прощаю, скажите?

— Скажу.

— Ее, но не вас. У вас-то, в отличие от меня, выбор был! Вы-то могли поступить иначе, могли остановить ее, и мне могли поверить, поэтому… — Один из охранником потянул Николая за рукав, но Камушевский лишь отмахнулся. Ему очень нужно было успеть сказать, а там он сам пойдет, без помощи охраны, он же не трус, в самом-то деле!

— Поэтому я вас проклинаю! Вас и весь ваш род!

Аполлон Бенедиктович поразился не столько самому проклятью, сколько сумасшедшей улыбке Камушевского, и огню в серых глазах, будто бы сама душа Николая воспылавши праведным гневом, вопила о справедливости. Охрана, отступив к двери камеры, взяла ружья наизготовку.

— Вы, ставши на страже закона и справедливости, этот самый закон предали, вы, зная, что я невиновен, отправили меня на эшафот. Думаете, она будет вас любить? Да она поступит с вами так же, как с Олегом, Янушем, Юзефом и мной. Скоро свидимся, Аполлон Бенедиктович, там, на небе. А детям вашим… Пусть они тоже попытаются свою невиновность доказать, и, если кому удастся, то значит так тому и быть. Значит, я и вас простил. — Николай повернулся к охранникам. — Ну что, господа, идем, время-то уж позднее, не хорошо на собственную казнь-то опаздывать.

— Какую невиновность? — Спрашивая Николая, Аполлон Бенедиктович чувствовал себя на редкость глупо. Господи. Да он же не верит в проклятия, и детей-то у него нету.

— Да хоть какую. — Весело отозвался Камушевский, — бывает, что и за малым грехом наказание большое.

Николай Камушевский не струсил, быстрым шагом, словно спешил умереть, взошел на эшафот, с той же улыбкой счастливого безумца поклонился присутствующим…

Он умер быстро — Аполлон Бенедиктович наблюдал за казнью издали, и после тысячу раз проклинал себя за то, что не уехал еще вечером и за то, что вообще явился сюда. Хотя теперь он мог засвидетельствовать перед кем угодно: Господом, Сатаной или людьми, что порой бывают хуже самого Диавола, что Николай Камушевский не струсил. Не отступил, не плакал, не висел беспомощной тряпкой на руках охраны. Он даже от мешка, который на голову одевали, отказался, и, несмотря на то, что сие являлось нарушением заведенного порядку, палач не стал натягивать мешок силой.

Вот веревка легла на шею, и Николай нервно мотнул головой. Палач затянул петля, поправил узел, спросил что-то — из-за расстояния Аполлон Бенедиктович не слышал слов, только видел, как шевелятся губы — а Николай ответил. Дальше быстро: хмурый человек в мятом костюме зачитывает приговор — опять же до Палевича не долетело ни звука. А потом взмах рукой и тело падает вниз.

Аполлон Бенедиктович перекрестился, пусть суд Божий, ежели таковой есть, будет милостивее к этому мальчишке, нежели суд людской.

Спаси и сохрани душу его.

Пора возвращаться домой.

Тимур

Салаватов готов был поклясться, что в тот день, когда он вернулся, чтобы отдать сумочку, Ника находилась в квартире одна. Он бы заметил присутствие другого человека. Или не заметил? Он четко помнит открытую дверь, знакомый до боли запах «Черной магии», страх, холодной ящерицей скользнувший вниз по позвоночнику, и Нику, которая пыталась выпрыгнуть с балкона.

Так. Стоп. Балкон в комнате, с коридора его не видно. Значит, он прошел в комнату? Выходит, что прошел. Прошел, но не запомнил. И на кухню он не заглядывал. То есть, Соня имела все шансы тихо убраться из квартиры, пока она приводил в сознание Нику.

Стоило опоздать на минуту. Всего на одну минуту и…

— И все. — Печально заметила Сущность.

— И все. — Согласился Салаватов. Он сам не заметил, что сказал это вслух, а Соня, услышав, удивилась.

— Почему все? Еще не все, но уже немного осталось. Следующим пунктом пришлось убрать Шныря.

— Почему?

— После просмотра кассеты, господин Салаватов непременно захотел бы пообщаться со Шнырем поближе. Неудачная попытка вывела игру на совершенно новый уровень. Я правильно рассчитала, что Салаватов станет копать, и боялась, как бы он не докопался до чего-нибудь существенного. Убрать Шныря было легко: после укола он отрубался, ничего не стоило ввести еще одну дозу. Окурок на промасленной тряпке — вот вам и пожар, это чтобы наверняка.

— Зачем ты дала Викин адрес?

— Чтобы ты ее нашел. Не понимаешь? Вика — сумасшедшая, шизофреничка, влюбленная в Лару, похожая на Лару, ненавидящая младшую Ларину сестру. Идеальный объект. Признайся, ты же решил, что нашел источник всех бед? Обрадовался, верно?

— Верно. — Не слишком радостно подтвердил Салаватов. Собственная тупость убивала.

— Вот и я решила, что обрадуешься, может даже, угомонишься на радостях. И Ника немного успокоится. Для меня Вика не представляла интереса, для тебя, впрочем, тоже. Больница, куда ее определила сестра, кстати, с подачи Марека — хоть на что-то да сгодился, место надежное, посторонних туда не пускают. А, если и пустят, то кто поверит шизофреничке, которая уверена, что о мести ей рассказал ангел, посланный Ларой? Я бы не поверила. И ты бы не поверил. Таким образом, я уладила сразу несколько проблем: во-первых, убрала со сцены свидетеля, во-вторых, позволила господину Салаватову думать, будто он раскрыл «заговор», в-третьих, усыпила бдительность моей дорогой родственницы, доказательством чему стал ее переезд на собственную жилплощадь. Одновременно в голову пришла еще одна хорошая идея.

— Ну и стерва! — Восхитилась Сущность. — И коленки у нее ничего, аппетитные.

Тимур отвел глаза, стало стыдно: ему про убийство рассказывают, а он на коленки пялится. В голову моментально пришел знаменитый эпизод из «Основного инстинкта». А Сущность, пожалуй, права. Прав. Соня — порядочная стерва, и той, другой, из фильма, сто очков вперед даст.

— Что такое остров? — Соня небрежно закинула ногу за ногу и поправила подол халата. Жест получился наредкость вызывающим. — Остров, это замкнутое пространство, огражденное от мира и, следовательно, от посторонних глаз. Случайные свидетели исключены. Зато есть неслучайные. Я знала Марека, я неплохо успела изучить эту сладкую парочку, и знала о дурацком условии, что наследники должны провести неделю на острове вместе, чтобы поближе познакомится. Рискнуть стоило. Марек сообщил о наследстве и уладил мелкие проблемы с переездом. Тут даже присутствие Салаватова было нам на руку, он замечательно подходил на роль козла отпущения. Об уликах я позаботилась, но… Не хватало достоверности, понимаете?

— Не совсем.

— Допустим, имеется труп и двое подозреваемых. Один ранее сидел за убийство, второй перед законом чист, зато смерть девушки ему выгодна. То есть, оставалось пространство для маневра. Честное слово, сначала я не хотела убивать Марека, и не убила бы, но он запаниковал, он трус, надави, пригрози и сломается. К тому же, когда из трех человек, находившихся на острове, в живых остается один, то вопрос «кто убийца» неуместен. Но, повторюсь, если бы Марек был чуть более смелым, чуть более выдержаным, остался бы в живых.

— Как вы попали на остров? — Поинтересовался Кукушка. Выглядел он подавленным и уставшим, видно, бессонная ночь сказалась.

— Вплавь. Я хорошо плаваю. Вернее, сначала Марек забрал меня с берега, мы заранее договорились о месте. А уже назад пришлось плыть. Это не так сложно, как кажется. Убивать сложнее. — Призналась Соня. — Жаль, только, до нее добраться не получилось, из-за Марека, идиот должен был подсыпать в вино, или что она там пить будет, снотворное. Ей и ему, но не сразу, чтобы в крови алкоголь нашли, понимаете? Ему он подсыпал, а ей нет. Она проснулась, поняла, что… и убежала. В колодец сама провалилась, без посторонней помощи, а там глубоко: мне не спустится. Внизу темно, она вроде не шевелилась, ну, я решила, что она шею свернула. Конечно, стрельнула пару раз вдогонку, но попала или нет, сказать не могу.

— Не попала. Только в самый первый раз, когда на кухне. — Нике все-таки, удалось сесть. Выглядела она плохо, настолько плохо, что Тимур испугался: а вдруг эта болтовня плохо на ней скажется? Ей отдыхать нужно, а не слушать о том, как ее убивали.

— А… Помню, была кровь. — Соня засунула руку в карман. — Я еще понадеялась, что рана серьезная, а ты антилопой в лес поскакала. Слушай, отчего ты в яме не сдохла?

— Меня ангел хранил.

— Ангел? — Белые бровки поползли вверх, выражая недоумение. — Какой ангел?

— Тот, который спит… Под звездой. — Ника облизнула губы. — Помнишь, ты еще спрашивала, где его могила?

— Чья? — Иван Юрьевич моментально встрепенулся.

— Могила ангела. — Соня рассмеялась. — Господи, ты решила, что в той дыре клад? Да ладно, успокойся, нету там ничего, в колодце мы в первую очередь смотрели. Пусто. А я-то понадеялась, что Ларе и вправду удалось узнать, где клад, а она, значит, колодец имела в виду. Забудь, в колодце нет ничего, кроме листьев… Да ладно, не расстраивайся, я на клад и не рассчитывала.

— А звонок зачем?

— Ну, для правильной постановки спектакля на острове нужен был твой герой-любовник, я надеялась, что после звонка тебе хватит мозгов не тащиться на остров одной. А ты и вправду клад поверила. Прямо как Лара…

— Сука ты. — Совершенно спокойно произнесла Ника.

— Сука. Признаюсь, но не раскаиваюсь. Итак, господа, финальная сцена. — Соня достала руку из кармана и подняла вверх, чтобы всем было хорошо видно. Тонкие пальчики, похожие на полупрозрачные щупальца кальмара, крепко сжимали гладкий шарик темно-зеленого цвета.

Граната.

Доминика

Она оказалась хитрой, эта бледная поганка, хитрой и рисковой, я бы так не сумела. Красиво. Нет, честно, подобная наглость вызывает восхищение.

— Это граната. — Пояснила Соня, будто кто-то здесь еще недопонимал, что в ее руках отнюдь не теннисный мячик. — Без чеки. Стоит отпустить и будет взрыв.

— Сама погибнешь. — По лицу Ивана Юрьевича невозможно было понять, испуган он или нет. И голос равнодушный. Салаватов тоже спокоен, чуть побледнел, но и только, а я… Господи, сердце сейчас через ребра выпрыгнет. А я же предполагала, что эта тварь без боя не сдастся!

— Как ни банально звучит, но смерти я не боюсь. В моем положении выгоднее умереть, нежели десяток лет проторчать на зоне, а потом выйти нищей больной старухой. Не хочу так, лучше уж… — Соня отпустила большой и указательный пальцы. Если она разожмет еще один, то…

— Бабах и все. — Сказала она. Пальцы, слава богу, вернулись на место. Не знаю, как они, но я ей поверила.

— Ну и чего ты хочешь?

— Ничего особенного. Хочу выйти отсюда.

— Не получится. — Кукушка не делал попыток остановить Соню, он спокойно сидел на своем стульчике, разглядывая ботинки, а руки на коленях, на виду, значит.

— Посмотрим. На всякий случай предупреждаю: граната не учебная. А в углу баллон с кислородом, поэтому взрыв палатой не ограничится. Так что, прежде, чем глупости делать, подумайте о бедных людях, которые погибнут.

— Террористка.

Соня лишь пожала плечами.

— Ты. Да, ты, мент, прости, забыла, как зовут. Доставай наручники.

— Какие наручники? — Кукушка не шелохнулся.

— Обычные. Ты же не с цветами сюда шел. Не надо упрямиться.

— Не буду. — Иван Юрьевич положил требуемое на пол.

— Одень. — Потребовала Соня. — Нет. Стой. Сначала ключ на пол.

Кукушка выполнил и это требование. У меня спина вспотела со страху. Соня казалась такой неестественно хрупкой, неспособной долго удерживать опасную игрушку. А граната выглядит тяжелой.

— Теперь слушай и делай правильно, иначе будет бум. Один браслет одеваешь себе. Пропускаешь через… Через батарею.

— Не пролезет.

— А ты постарайся, вон, в углу, труба тонкая. А второй одеваешь своему приятелю. Надеюсь, ребята, вы будете вести себя хорошо. Не зря же я два часа распиналась, должны были понять, что слова с делом у меня не расходятся… Давай, господин Салаватов, поднимайся, пока…

Договорить она не успела. А я не успела понять, что происходит. Тимур сидела на корточках у двери. Когда Соня приказала встать — встал. И как-то сразу вдруг оказался рядом с ней. Как-то сразу вдруг получилось, что ее рука, та, с гранатой, угодила в капкан его ладони. Соня сдавленно пискнула, совсем как мышка.

Ненавижу мышей.

А вторая лапа Салаватова ухватила ее за горло.

— Ну и? — Совершенно спокойно произнес он.

Тимур

Когда Соня достала из кармана гранату, то…

… сердце застучало быстрее… еще быстрее… шум в ушах… кровь ломиться наружу, расцветая в глазах алыми пятнами… пятна заслоняют мир… вокруг слишком много красного… красного, зеленого и белого. Белое лицо, белые волосы и тусклые глаза выплывают из красного мира, а где-то рядом белые пальцы на зеленом теле.

Остановить. Остановить, во что бы то ни стало.

Затылок ломит. Это ярость, как тогда, на зоне. Тогда в руках противника был нож… тогда получилось. И теперь получится.

Сердце съеживается в комок, пропуская удар, а тело само прыгает к бело-зеленому пятну. В руках бьется добыча. Теплая. Пахнет духами и железом.

Черная магия. Где-то в подземелье сознания ютится память, которая утверждает, будто «Черная магия» — плохой запах. Пусть.

Сердце снова стучит. И кровь шумит в ушах. Пальцы онемели. Правильно, в руке — рука, а в той руке граната. Романтика блин.

— Мы — психи. — Печально замечает Сущность.

— Ты — псих. — Вторит ей усталый мужик с тоскливым взглядом брошенного пса.

— Знаю. — Онемевшие губы с трудом пропускают слова.

— Тимур… Тимур, осторожнее. — В зеленых глазах страх. Страх за него? Странно. Раньше с ним такого не случалось, раньше боялся он, а, чтобы вот так… неугомонное сердце подпрыгивает от радости. А в голень врезается острый каблук.

Соня брыкается. Пускай брыкается. Главное, чтобы не вырвалась.

Доминика

Когда Салаватов сделал это, я испугалась, испугалась до смерти. Господи, ну почему он такой идиот?! Пусть бы она ушла! Пусть бы убралась к чертовой матери! Какое право он имел рисковать собой?! Псих, натуральный псих.

В этой истории чересчур много психов.

А хватка у Тима мертвая. И решительности хватает: когда Соня попыталась ударить в пах, он сдавил горло, так, что у нее дыхание перехватило. А потом, когда она почти потеряла сознание, выволок из палаты. И, думаю, вообще из больницы.

А Иван Юрьевич потом сказал, что Салаватов держал Соню до приезда спасателей.

Граната оказалась боевой.

Господи, как подумаю, что он в любой момент мог умереть из-за своего непробиваемого упрямства, становится плохо.

Соня сидит в следственном изоляторе, а я все еще лежу в больнице.

Зачем она рассказала все, как есть? Время тянула? Хотела усыпить бдительность? Просто, чтобы похвастаться? Не знаю, Соня, как и обещала, молчит. Отказывается сотрудничать. Пускай. Не хочу ничего знать про Соню.

Кукушка иногда заходит. Детали уточнить или просто, чтобы поговорить. Он заходит, а Салаватов нет. Тим про меня забыл.

Точнее, я перестала нуждаться в его защите, а, значит, можно заняться собственной жизнью, предоставив мышь тушканчиковую, младшую сестру бывшей невесты самой себе. Я ведь не пропаду, я ведь теперь богатая наследница.

А еще, что бы там не говорила Соня, я знаю, где спит ангел, осталось лишь проверить догадку.

Сегодня меня выписали. На ноге еще гипс, но рана под лопаткой почти зажила, а, значит, можно домой. Вызываю такси. Жду. В холле пусто. Совсем, как у меня в квартире, правда, в квартире обитают неприятные воспоминания, но, делать нечего, я не имею права навязываться Тиму, я и так ему жизнь испортила.

Медсестра знаком показывает, что такси приехало. Поднимаюсь — с костылями дико неудобно, кто их только придумал — и кое-как ковыляю к выходу.

— Помочь? — Над ухом раздается до боли знакомый голос.

— Тим!

— Только, давай без слез. — Он улыбается, у меня же против воли на глаза наворачиваются слезы. Нет уж, плакать не буду. Ни за что в жизни не буду плакать перед ним. Мне не нужны одолжения, пусть убирается. Пусть убирается к чертовой матери, я же поеду домой и наплачусь вволю!

— Тише. — Шершавая ладонь скользит по щеке. — Что мне сделать, чтобы ты не плакала?

— Ничего.

— Совсем?

— Совсем.

— Тогда поехали домой.

— Не хочу домой. — Совершенно не к месту вспомнились обои, этажерка и картина на стене, после случившегося я не смогу жить в этой обстановке! — Я у тебя жить буду.

— А по-другому и не получится. — Совершенно не к месту сказал Тимур.

Год 1906. Финал

— Все умерли. Все-все. Смотри, что у меня есть. — Наталья показала сжатый кулачок. Белая-белая, словно толченый мел, кожа некрасиво обтягивала кости. Вздутые синие вены казались уродливыми щупальцами болезни, что засела в этом хрупком теле. Только глаза остались прежними — спокойные и веселые, неподвластные ни боли, ни безумию.

Ничего нету. — Натали разжала ладонь. — Пусто, пусто. Пусто. У меня в ладошке есть пусто, посмотри! Она улетела!

— Кто улетел, милая? — Аполлон Бенедиктович ласково обнял супругу.

— Душа. Она сидела на ладони, а потом вдруг улетела прочь. Раз и нету. Почему вокруг пусто? И темно? Почему темно?

— Ночь, поэтому темно. Ночью всегда темно, ты же помнишь?

Натали спрятала ладошки под одеяло, словно боялась замерзнуть.

— Николай, ты не должен сердить Олега. — Серьезно произнесла она. — Он расстроится, если узнает правду, не говори ему, хорошо?

— Не скажу.

— Почему ты приходишь так редко? Вы совсем меня забыли. Вы к ней, вы все к ней ушли, а меня забыли. Я же не хотела… — Ресницы задрожали, и по снежно-белой щеке скатилась первая слеза. Аполлон Бенедиктович привычно смахнул ее пальцем и столь же привычно удивился, насколько неживая, холодная кожа у Натали.

— Вы же знаете, что я не хотела, вы же простите меня, верно? Скажи, что простите?

Палевич обнял супругу. Он был готов простить ей все, но как сказать, как донести это до ее разума, выстроившего свой собственный мир. Возможно, следовало прислушаться к советам врачей и отдать Наталью в клинику. Сейчас много клиник, где лечат душевные расстройства, но Аполлону Бенедиктовичу подобный выход казался предательством. Одна Диана его понимала, спасибо ей за то, что не уехала тогда, после смерти Охимчика. Впрочем, Палевич прекрасно понимал, что ей попросту было некуда ехать, и на место компаньонки Натальи согласилась она от безвыходности.

Так и жили втроем: Палевич, Наталья и Диана. Тува четвертый, впрочем, его ни в коей мере нельзя было назвать человеком. А с недавнего времени у Аполлона Бенедиктовича появился секрет. Грязный, постыдный секрет из тех, что разрушают сказки о вечной любви. У секрета бесстыжие зеленые глаза, рыжие волосы и личико невинной пастушки.

Вчера Диана призналась, что ждет ребенка, и Палевич, глядя в беспомощные серые глаза жены, осознавал, что она никогда не сможет родить здоровое дитя, и пытался убедить себя, что счастлив. Только вот счастье стыдное, ворованное, проклятое какое-то счастье.

Диана не требует признать ребенка, она настаивает, чтобы дитя носила ее фамилию. Все из-за Николая Камушевского, Диана уверена, что, если ребенок будет Салаватовым, то проклятье его не коснется, ведь прокляли-то Палевича.

Тяжело с краденым счастьем.

— Олег, это ты? — Слезы исчезли, и на губах грешной княжны играла счастливая улыбка. — Олег, скажи, где ты был?

— Здесь. — Аполлон Бенедиктович поправил белую шаль, с которой Наталья Палевич упорно отказывалась расстаться. Олег… Она больше не узнавала собственного мужа, да и как она может узнать, если считает себя незамужней девицей, оттого и принимает Палевича то за Олега, то за Николая и совсем-совсем редко за Юзефа.

— Я тебя не видела. Ты прятался? — Она погрозила тонким пальчиком. — Олег, ты ведешь себя как мальчишка, а у меня горе.

— Какое?

— Вот. — Перед носом Аполлона Бенедиктовича появились ладошки, сложенные лодочкой. — Представляешь, душа улетела! Только никому-никому не говори, хорошо? Это тайна! У оборотней нет души, понимаешь?

Content

Карина Дёмина
Танго на цыпочках

Год 1664

Год 1905. Начало истории

Год 1905. Продолжение

Год 1905 продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1905. Продолжение

Год 1906. Финал