Алексей Леонидович Янов

Смоленская Русь. Экспансия

© Алексей Янов, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Глава 1

После отъезда Изяслава Мстиславича «в отпуск на юга» я, уже в новом статусе князя-наместника, был вынужден передислоцироваться на левый берег Днепра в Свирский терем. В Заднепровье, в моём тамошнем покинутом дворцово-производственном хозяйстве, поставил главным верного мне дядьку-пестуна Перемогу.

В первый же день, в то время, когда челядь перевозила с места на место сундуки и узлы с вещами, я вместе с небольшой кавалькадой конных разведчиков, приодетых по случаю в полные доспехи, проехался по улочкам Окольного города. Нужно было во всей красе показать себя свету.

Смоленск стал многолюден как, наверное, никогда прежде. Откуда и народу столько взялось? Горожане и приезжие бродили по улицам толпами. Серо-чёрная людская масса разбавлялась изредка нарядными шубами вельмож. Вместе с тем из-за срочного отъезда князя с большей частью дружины чувствовалось, что обстановка в городе нервная и несколько напряжённая.

Тем не менее торговля, получившая от меня живительный пинок в виде латунных монет и новых товаров, процветала. Торговые ряды, засыпаемые охапками снега, по-прежнему, словно и нет зимы, ломились от всякой всячины, к которой добавилась убоина.

Меня приостановила группка молодых боярских дочерей, о чём-то щебечущих у распахнутых ворот боярских хоромов. Они были в дорогих парчовых одеждах, подбитых мехом, и в синих шапочках с меховой опушкой. С раскрасневшимися то ли от холода, то ли от смущения лицами девчата у меня поинтересовались на предмет того, появлюсь ли я на гуляньях по случаю дня какой-то Катерины-санницы, покровительницы невест. В этот день, оказывается, принято гулять, гадать и кататься на санях. Ну его к лешему такие праздники, подумалось мне, не успеешь и глазом моргнуть, как оженят на ком-либо. Вежливо отказался, отмазка у меня железная появилась – я теперь был не каким-то княжичем, а целым «подручным» князем своего отца Изяслава Мстиславича, да к тому же ещё и его наместником. А вы мне тут, понимаешь, предлагаете подростковые забавы!

Около полутора часов таким вот макаром неспешно курсировали по улицам города. Снегопад ещё больше усилился. Наконец, мы все, с ног до головы засыпанные снегом из-за разыгравшейся не на шутку вьюги, покинули Окольный город и въехали на территорию Свирского детинца.

На подворье помимо «радушных» цепных псов нас встречала суетящаяся дворня, частично разбавленная моей заднепровской челядью, единственным желанием которой было угодить своему новому хозяину. Весь «трудовой коллектив» дружно падал в ноги, отказываясь самостоятельно подниматься, несмотря на мои настойчивые просьбы. Ну и так далее, всячески проявляя своё низкопоклонство.

Вечером того же дня в гриднице собрались представители главных боярских родов города. Практически все они были моими компаньонами, только вовлечённые в совместный наш с ними бизнес с разной степенью интенсивности. Но в Паевом торговом товариществе состояли все без исключения лично или через своих доверенных купцов. На эту встречу также заявились смоленский епископ вкупе с игуменами нескольких пригородных монастырей.

С отъездом князя охрана дворца поменялась, и теперь вельмож встречали расквартированные здесь бойцы первой роты первого батальона первого Смоленского полка. Размещались они здесь на ротационной основе. Через неделю их должны будут сменить бойцы того же батальона, но уже из второй роты и так далее. Первым батальоном командовал Улеб, он, соответственно, пробудет в этом дворце ровно три недели, а потом будет заменён комбатом-2. В Ильинском подворье на аналогичных условиях встала двадцать пятая рота девятого батальона третьего Смоленского полка под началом комбата Твердилы. Хоть комбат-9 никогда не просыхал, но и на службу откровенно не забивал, делегировав большую часть своих служебных обязанностей своим ротным командирам.

Вельможи нескончаемой чередой заходили и рассаживались по лавкам, ждали моего появления. Я в это время в компании своих дворян находился в ныне опустевшей светлице князя.

Дворянам было объявлено о том, что я освобождаю их от ненужных мне должностей «меченош», «конюших» и прочих сомнительных «спальников». Охрана у меня теперь из пехотинцев, а поить-кормить-одевать меня и челядинцы смогут. Поэтому для них я придумал новые должности и иные места приложения их трудовых усилий.

Ещё раньше из состава моих дворян убыли спальник Корыть, подавшийся в науку, спальник Веруслав, возглавивший заводское правление и училище (ПТУ) при металлургическом заводе, четверо из пяти «пороховщиков» без остатка «растворились» в химических производствах, пятый, Нил, заделался математиком. Теперь же пришла пора и остальных, так и не поддавшихся искушениям научно-преподавательской и естественно-испытательной деятельности, распределить по более вменяемым и понятным мне должностям.

– Все вы, друзья мои, с сего дня начнёте новую для себя службу! – начал я своё выступление. – Неволить никого не буду, но поработать некоторое время на новых должностях вам придётся! Потом тех из вас, кому новая служба не понравится, я переведу туда, куда вы сами того пожелаете, обещаю!

Дворяне были само внимание, все как один навострили уши и затаили дыхание.

– Ты, Борислав Немунич, больше не конюший! Отныне станешь моим управляющим и должен будешь создать новую организационную структуру – Управление при князе. Она в себя будет включать две отдельные службы: первая – Служба по делам князя (включающая штат моих личных помощников) и вторая – Служба охраны.

– Вот, держи, управляющий, – стоявшему на вытяжку по стойке смирно Бориславу я передал несколько исписанных мной листов бумаги. – Здесь я расписал тебе то, как мне видится функционирование этого твоего управления. Сразу хочу тебя успокоить, всё, что здесь мной написано, быстро на практике ты осуществить не сможешь. Поэтому поспешай не спеша и начни со службы моей охраны. Отныне тебя должны слушать и подчиняться всем твоим требованиям дежурные охранные роты в моих дворцах, а также их командиры, кто бы они ни были – от звеньевого до полковника. Очень важную и ответственную, Борислав, возлагаю на тебя задачу!

– Слушаюсь, княже! – Борислав, на манер моих пехотинцев, козырнул, поднеся свою пятерню к непокрытой голове. Ну, на эти мелкие условности я внимания не обращал, фуражки здесь ещё не в ходу.

– В штате твоего управления будет состоять мой личный секретарь с помощниками, точнее с будущими помощниками. Даю тебе, Борислав, на ознакомление с документами ровно сутки! Завтра в это же время доложишься, что тебе понятно, что нет. В чём смогу – помогу и подскажу.

– Всё ясно, Владимир Изяславич.

Борислав выглядел довольным донельзя, похоже, очень уж он впечатлился своей новой должностью.

– Николай Башмаков! – гаркнул я на примостившегося на краюшке лавки парня пятнадцати лет от роду. Тот вскочил, как ударенный током.

– Слушаю, Владимир Изяславич! – протараторил он, преданно, по-собачьи, поедая меня глазами.

– Чем последний месяц при мне занимался, то и будешь продолжать делать, но уже получая зарплату десять латунников в месяц!

Всегда живой и подвижный как ртуть Николка замер, как будто впал в каталептический ступор. Ещё бы, сын простого городского сапожника не только всегда будет при князе, что уже само по себе великая честь, но будет ещё и бешеные по нынешним временам деньги получать.

– Усади ты его, наконец, на лавку! – обратился я к стоявшему рядом Бориславу.

Но тут Николка сразу ожил и кинулся ко мне в ноги, благодарить своего благодетеля. Успокоился через минуту, когда его бывшие дворяне еле-еле отняли от моих сапог и, держа под мышки, посадили обратно на лавку. Когда все успокоились и умолкли, я продолжил.

– Следующий у нас по списку…

Спустя полчаса выдал всем сёстрам по серьгам. Объявил также об учреждении ещё одного важнейшего ведомства – Главного военного управления (ГВУ), правда, с пока ещё вакантной должностью управляющего, но зато сразу с тремя службами: хозяйственной во главе с Братило – сыном княжеского истопника, Особой военной службой (ОВС), верховодить которой теперь будет мой бывший спальник Тырий, Военно-технической службой (ВТС) под руководством бывшего меченоши Нерада.

К этим пока ещё эфемерным службам прилагались такие же существующие пока только на бумаге отделы: «военного строительства», «вооружений», «резервистов и призывников», «материального обеспечения (питание, вещевое довольствие)», «кадрово-аттестационный» – все входящие в структуру хозяйственной службы; «военной разведки и контрразведки», «специальных войск», «политический отдел» – все в составе Особой военной службы (ОВС); «оборонного заказа» и «технического контроля (проверки качества)» – в ведомстве военно-технической службы (ВТС).

Кроме того, всем службам в обязательном порядке были приданы финансово-кадровые отделы, их я поручил сформировать, а потом возглавить «математику» Нилу.

Остальных своих дворян – Люта, Усташа, Вертака и Вторижа, излишне боевитых и плохо подходящих для системной управленческой работы, – я отфутболил в гнёздовские полки. Там для них самое место! Им я выдал нашивки с буквами «ПП», что у меня означало помощник полковника, или подполковник, и направил их на помощь зашивающимся действующим полковникам, с обязанностями адъютантов-преподавателей. Дело в том, что мои полковники, бывшие княжеские десятники, всё ещё оставались малограмотными, и их следовало срочно подтянуть в этом направлении. Адъютантов-подполковников в конфиденциальной беседе я заверил, что эта их должность временная, максимум на год, а потом они сами смогут единолично возглавить батальоны и полки, чем их сильно обрадовал.

Несколько дней спустя наметил ещё две точки роста. Были созданы Военно-промышленное управление (ВПУ) под началом Веруслава. Он теперь стал у меня многостаночником, так как от работы в заводском правлении и в училище (ПТУ) я его не освобождал. Начальником химической службы при ВПУ стал главный гнёздовский химик Прибиш. Пороховой отдел при этой же службе возглавил «советник» Клепик Василь. Оружейную службу при ВПУ с отделами: «пушкарским», «ручного огнестрельного оружия», «корпусов гранат, мин, снарядов», «бронным», «холодного оружия» – возглавили мастера-пайщики СМЗ, при этом по-прежнему оставшись работать на действующих производствах.

Все эти новые структуры существовали пока неофициально, так как мной не было ни подписано, ни тем более обнародовано никаких нормативно-правовых актов, которые могли бы придать легальность новым учреждениям. ГВУ разместили в Гнёздово в одном из бараков, ВПУ – в пустующем амбаре при металлургическом заводе, а УПК были выделены комнаты во всех моих теремах. И заработали хоть как-то приемлемо все эти управления, службы и отделы тоже далеко не сразу – более или менее они «раскочегарились» спустя многие месяцы, после периода долгого и напряжённого, я бы даже сказал, кропотливого ковыряния в моих нервах. Но иного выхода нет: с тиунами и прочими огнищанами нам было не по пути!

А через неделю я вспомнил о здравоохранении, в приложении к санитарно-карантинным баракам, и организовал очередную «бумажную» службу на вырост: образования, книгопечатания, науки и здравоохранения, отдав её под патронаж «учёного-естествоиспытателя», бывшего спальника Корытя.

В этот вечер обстоятельно побеседовать с будущими управленцами и адъютантами не получилось. Неожиданно раздался деликатный стук в дверь. Получив разрешение, в дверной проём вошёл и сразу, как положено, вытянулся пехотинец с нашивками взводного на жёлтом поле сюрко. Это был молодой человек лет восемнадцати с гладко выбритым лицом. В отличие от княжеской дружины что-либо отращивать у себя на лице в пехотных войсках Устав разрешал только в званиях от ротного и выше, все остальные были вынуждены регулярно бриться, если, конечно, не хотели схлопотать наряды вне очереди. В походах это правило, конечно, так строго не соблюдалось.

– Княже! Разреши обратиться?

– Слушаю тебя, взводный.

– Бояре с попами все в сборе!

Стоило лишь войти в гридницу, как все бояре встали, приветствуя меня поклоном. Один лишь епископ продолжал как ни в чём не бывало восседать на своём обитом бархатом персональном кресле.

– Господа бояре! – поклонился на три стороны. – Рад вас всех видеть! – поздоровался сразу со всеми присутствующими.

– Здравствуй, святой отче, – в отдельном порядке подошёл и облобызал волосатую длань священника, за что, с плохо скрываемой неприязнью, был осенён крестным знамением.

«Недолго тебе кочевряжиться осталось, – думал я, рассматривая этого сноба в ризе, – дай мне только несколько месяцев подтянуть новое пополнение рекрутов, и потом при моём появлении ты на коленях будешь ползать!»

На большинство этих деятелей от церкви, погрязших в ростовщичестве, массово холопящих в своих монастырях православных людей, наплевав на все заповеди Божьи, я просто не мог спокойно смотреть. Потому как знал, что дальше будет ещё хуже: когда истерзанные усобицами русские земли обратятся в пепелища под копытами степной орды, эти деятели, получив от монголов налоговые преференции, с радостью провозгласят Батыя царём, а главного предателя Ярослава Всеволодича признают святым.

Я вернулся назад, плюхнувшись в своё кресло. Сидящие на лавках бояре притихли, выжидающе смотрели на меня. Алексий сидел, опершись обеими руками о посох, и в мою сторону даже не смотрел, игумены перебирали чётки и тоже помалкивали. Вероятно, открывать заседание придётся мне.

Откашлявшись, я начал свою речь:

– Я, как наместник нашего князя Изяслава Мстиславича, буду самостоятельно, точнее при помощи княжеских ключников, тиунов и огнищан, заведовать дворцовым хозяйством и всеми делами в княжеских уделах и волостях. Кроме того, готов вместе со смоленским тысяцким отвечать за оборону города, случись такая надобность, а за все остальные дела я не в ответе!

Бояре уже хотели было разродиться гулом, но я его успел перекрыть своими следующими словами.

– Не спешите, не совсем правильно я выразился! Остальные княжеские обязанности, как то формирование новых погостов, назначение судей, тиунов, таможенников в городах княжества и иные дела предлагаю передать Боярской думе. До чего вы на этой думе договоритесь большинством голосов, то я и завизирую. Но только при условии, если принятое решение меня будет устраивать, в противном случае ничего подписывать и скреплять печатями не буду! В таком случае будете дожидаться князя и уже с ним решать спорные вопросы. У меня много других дел, а потому прошу вас меня избавить от всех этих мелочных вопросов. – Хотел ещё добавить незабвенные слова ЕБээНа «берите суверенитета столько, сколько хотите», но промолчал, всё равно не поймут.

Такая постановка вопроса боярам явно пришлась по душе. А я про себя лишь злорадно усмехался, думая о том, что пусть вельможи напоследок немножко потешатся, а мои управления, отделы и службы поднаберутся опыта, потом я их поменяю местами. Лояльных бояр инкорпорирую в свои новые властные структуры, а остальных или разгоню «по-хорошему», или же разметаю в клочья, но уже «по-плохому», время покажет. И тратить сейчас это время на пустые вопросы и разговоры с моей стороны было бы крайне недальновидно.

– Что вы, бояре, притихли? Или не хотите мне помогать?

Епископ стукнул посохом.

– Не пристало тебе, княже, дела так весть! Спокон веку иначе заведено, и не тебе всё переиначивать!

– Мудрые твои слова, святой отче! – я закивал головой. – Но только если с думцами буду каждый божий день заседать, то боюсь, что другие мои дела встанут.

– А нам какая печаль? – Алексий зловредно улыбнулся.

Тут большинство бояр вскочили и коршунами налетели на епископа, напрочь позабыв о его священном сане. Они несколько минут изобличали епископа, поставившего под возможный удар их собственные шкурные интересы.

Наконец, искоса поглядывая на мою невозмутимую физиономию, бояре несколько успокоились, вновь рассевшись по своим местам.

– Владыко, я ведь думаю расширять производство парафиновых свечей, а заодно для матери нашей церкви цены на них снизить. Но если вам сии свечи не нужны, то…

Епископ сразу переменился в лице.

– Потребны! – И даже пристукнул посохом. – Дело это богоугодное, и здесь ты прав, и мирские заботы тебя сильно не должны отвлекать!

– Ну вот, святой отче, и замечательно! Из числа бояр-думцев есть кто против Боярской думы? – Чтобы не разводить дальнейшую демагогию я поставил вопрос ребром.

Как и следовало ожидать, возражающих не нашлось.

Потом вся эта честная компания со мной во главе переместилась в трапезную.

Ночное застолье я покинул в числе первых, наплевав на все условности. К моим экстравагантным поступкам и прочим не менее оригинальным делам местные уже давно привыкли, а потому никто не удивился такому поведению нового наместника.

Две служанки, воспользовавшись отсутствием беременной Инеи, не пойми как оказались в моей кровати и наотрез отказывалась её покидать. Впрочем, я настолько устал от переезда, что сил бороться с чем бы и кем бы то ни было совсем не осталось, ну, почти совсем…

* * *

Первая неделя моего наместничества прошла для меня очень тяжко. Бояре, по давно заведённой традиции, прибывали в терем с самого раннего утра. Приезжали они или в санных возках, или верхом на конях, сдавая свои «транспортные средства» своим же слугам, неотлучно сопровождающим хозяев. Слуги отводили боярских лошадей в пустующие княжеские конюшни, а сами шатались по подворью, точа лясы с моими челядинниками. Бояре же целенаправленно направлялись в терем, расползаясь, как тараканы, по коридорам, гриднице и горницам. Если бы такой бардак творился на моём Ильинском подворье, то я бы точно не стал дожидаться лета, постарался бы прямо здесь и сейчас взять все бразды правления в городе в свои руки.

Из-за непрестанного шума, издаваемого громогласными глотками бояр, терем превращался в филиал сумасшедшего дома. Происходящее запомнилось мне нескончаемым потоком разговоров, славословий, шумом и хмельным угаром. Ежедневно я вёл долгие муторные разговоры с городским нобилитетом. Приходилось игнорировать или пропускать мимо ушей раздающиеся с разных сторон тонкие намёки на толстые обстоятельства, не давая себя втравить во всякие мутные политические группировки. Адекватно со мной боярству можно было поговорить разве что по предпринимательским делам. Здесь я был дока, чувствуя себя как рыба в воде, и активно шёл на контакт.

Но всё-таки с горем пополам работа Боярской думы наладилась, и моё постоянное присутствие на этих сборищах уже не требовалось. У нас с боярами установился новый обычай. Думцы самостоятельно собирались в Свирском тереме через день и в моё отсутствие выносили свои предварительные решения по различным вопросам. А решались ими в основном дела, по моему разумению, не стоящие и выеденного яйца, особенно в свете того, что в будущем я собирался всё переиначить на свой лад. Поэтому ну какое мне, спрашивается, дело до земельных споров, расширения боярских наделов за счёт закабалённых жителей соседних свободных весей и тому подобной грызни. Вскоре всё это будет нивелировано, ну а если вдруг у меня ничего не получится, то история просто пойдёт по своему привычному пути, и станет неважно, превратилась ли вервь Гадюкино в боярское село в 1234 году, или это произойдёт спустя два-три года… двадцать лет – без разницы!

Оттого на земельные захваты боярами свободных общин я смотрел сквозь пальцы. Лишь бы только они поменьше меня донимали, давая возможность заниматься своим собственным производством. Микроскопическое уменьшение доходов казны из-за некоторого сокращения налогооблагаемой базы меня тоже трогало мало, так как мои доходы уже превышали все княжеские сборы вместе взятые. Поэтому, в отличие от прежнего прижимистого князя, боярам был очень выгоден такой щедрый наместник, без особых проблем и возражений удовлетворявший их земельные аппетиты. В общем, всё у нас с боярами вершилось к обоюдной выгоде сторон.

И теперь один раз в две недели я устраивал общий сбор думцев, где председательствовал и рассуживал все эти их «пленарные постановления», шлёпая печатью направо и налево. Все были счастливы!

И едва только наладив работу думцев, я тут же взялся за старое – принялся в ежедневном режиме навещать своё Заднепровское подворье, пропадая там днями напролёт. Больше некому было ограничивать моё времяпрепровождение на СМЗ. Мне было почти пятнадцать, что в глазах местной общественности означало полное совершеннолетие, особенно с учётом отъезда князя. Это событие автоматически повышало мой статус, превращающий меня в самостоятельную фигуру – князя в полном смысле этого слова. Этими обстоятельствами я и воспользовался на всю катушку, «зажигая» по полной на заводе.

За лето существенно расширили орудийный цех. Теперь он, по сути, превратился в отдельный завод со своими доменными и пудлинговыми печами. Модернизировали старые цеха. Теперь на СМЗ в общей сложности было четыре доменные печи.

К тому же теперь зима не была большой помехой. Воздушные двигатели с лихвой заменили бесполезные в стужу водяные колёса. Перевод на новую механическую тягу воздуходувок, молотов, а также реконструкция доменного и печного оборудования стале- и железолитейного цехов заняли практически всю осень. Тем более что заготовленные запасы руды полностью исчерпались уже к концу лета. В пусконаладочных работах я принимал самое активное участие.

Сегодня, после технического перерыва, предстояло перезапустить доменный процесс на новой, модернизированной производственной базе. Благо, что и руды на складах удалось за осень поднакопить.

Утро выдалось морозным и ясным, но одновременно то ли с неба, то ли с деревьев сыпался совсем мелкий, редкий снежок. Будем считать это хорошей приметой.

Все главные действующие лица были в сборе. С моего одобрения мастер даёт отмашку – начинается загрузка угля. От угольного бункера и до домны выстраивается цепочка рабочих, и, передавая друг другу, по их рукам пошли полные ведёрки с углём. Угля загрузили в общей сложности почти тринадцать тонн. Вслед, аналогично углю, в печь посыпалась заранее размельчённая, обожжённая руда и прочие присадки.

Вот и всё, домна готова к задувке! Мастер даёт команду:

– Включаем воздуходувки!

Как всегда медленно, но уверенно набирая обороты, заработали воздушные двигатели, в другой истории известные как двигатели внешнего сгорания Стирлинга.

– Сопла открыть! – отдаётся очередная команда.

Рабочие-доменщики сноровисто вынимают задвижки и по соплам – трубам, с сильным шипением, в домну начинает поступать воздух. Он через клапан холодного дутья с резким шумом врывается в каупера. Задувка пошла! Температура начинает расти, через полчаса поступает новая команда:

– Открыть клапан горячего дутья!

От горячего воздуха домна вдруг тяжело и громко загудела. Из печи вырвалось облако угольной пыли, которое тут же сменяется сизым дымом над трубой. Плавка началась!

Постояв ещё немного, я удаляюсь в терем. До вечера ничего интересного тут не должно происходить. После первой рудной засыпки через каждые двадцать минут будут добавляться в печь новые порции угля, руды, известкового камня для флюса, а также несколько килограммов мелкого чугуна в крошьях.

Во дворце время пролетело быстро. Поужинав, я вновь спешу на СМЗ, чтобы увидеть «файер-шоу».

Литейный двор заметно выделялся на общем фоне. Его интенсивно освещали пылающие повсюду костры. Ранние декабрьские сумерки заполошно метались, неизменно отступая под напором яркого пламени.

Немного припоздал. Из шлаковой лётки уже вытекал первый расплавленный, пышущий огнём шлак.

– Желоба подготовлены, скоро чугун пустим! – встречает меня мастер – начальник третьей, ночной смены.

Я перевожу взгляд на желоба, прикрытые железными листами, на которых горит уголь. Это было сделано для того, чтобы чугун раньше времени не остывал.

– Не забыли желоба известью обмазать? – уточняю на всякий случай.

– Ничёх не позабыли! – с нотками праведного возмущения в голосе отвечает мастер, являющийся к тому же ещё и миноритарным пайщиком СМЗ.

Через некоторое время он уже обращается к группе рабочих:

– Хватит языками чесать, облачайтесь!

Горновые рабочие, помогая друг другу, одеваются в защитные халаты, перчатки и войлочные шапки. Вооружившись ломом с кувалдами, они подкрадываются к чугунной лётке. Далее следуют осторожные, но в то же время сильные, выверенные удары. Лётка крошится. Рабочие отскакивают, их разом освещает ослепительное белое пламя.

Огненной шипящей рекой чугун врывается в желоб, заботливо укрытый сверху разогретыми железными заслонками. Народ что-то радостно и возбуждённо кричит.

– Хороший чугун! – даёт своё заключение мастер, вглядываясь в исходящий жаром ковш.

Горновые рабочие забили вместе с матюгами лётку. Далее пошла ставшая уже привычной рутинная работа. Чугун первой плавки был разлит по формам. Чугун второй плавки пойдёт в железоделательные печи. Чугун третьей плавки будет отлит в чушки. И так по кругу.

Для отливки чугунных орудий мы старались использовать более качественную импортную руду, но её всю извели ещё в прошлом месяце. Отлитые по технологии Родмана чугунные единороги на санях свезли в Гнёздово. В сухих доках корабелы уже приступили к их установке на галерах.

Бронзовые пушки сверлили на горизонтально-сверлильной машине. Борштанги были изготовлены полностью из стали, при этом сами расточные головки, точнее их зубья, естественно, были съёмными. Для движения подачи ствола к сверлильной машине использовалась металлическая зубчатая рейка, сцепленная с реечным зубчатым колесом.

Но прежде чем приступать непосредственно к сверлению, предварительно определялось местонахождение центра орудийного канала. Заготовку раскручивали вокруг собственной оси, и от этого движения закреплённый напротив мелок оставлял круг, далее мелок переносили в центр только что нарисованного круга, повторяли вращение ствола, внутри первого мелового круга образовывался второй, и так продолжалось до тех пор, пока круги не суживались до точки – центра, где и надлежало начать сверление канала.

Для дальнейшей обработки стволы орудий пушек поступали в Резной цех, где резательными станами отрезались пушечные «прибыли», а снаружи они обтачивались токарным станком. Кроме того, на токарных станках выполнялись и такие мелкие операции, как, например, обточка цапф. Здесь главная сложность в обработке возникает из-за необходимости обеспечить равенство диаметров обеих цапф и наличие у них общей оси, которая вдобавок должна пересекаться с осью канала ствола орудия. Для механизации этого сложного производственного процесса пришлось очень сильно извратить токарный станок, чтобы в итоге на свет появился узкоспециализированный цапфовый станок.

Кроме обточки цапф требовалось выполнять над пушечным орудием и другие сверлильные работы, такие, как просверливание запальных отверстий. Предварительно, перед просверливанием, требовалось провести разметку запальных отверстий, а именно найти между цапфами по длине пушки среднюю линию, отстоящую равно с обеих сторон от цапф, посредством налагаемого на пушку у казённой её части и у дульного фриза горного уровня, установленного на отвесной деревянной доске. Цель этих разметочных действий – добиться пересечения оси запального отверстия и оси канала орудия.

Режущие инструменты различных форм и размеров изготовлялись из «уклада» (то есть стали), а в последнюю партию резцов вообще был добавлен легирующий компонент – молибден. Это отдельная история!

Ещё осенью, перед окончанием навигационного сезона я приобрёл большую партию так называемых «карандашных камней». «Карандашный камень» – это не что иное, как графит, и покупал я эти «камни» главным образом не с целью использования для письма, но как очень ценную добавку в огнеупорные глины. Графит существенно улучшает износостойкость металлургических тиглей и печей.

Так вот, раньше этот «карандашный камень» вместе с киноварью и другими ценными мелочами я закупал у немецких купцов. А крайнюю партию «карандашного камня» я перехватил у шведских купцов, направлявшихся на юг, в Киев. Это был их обычный маршрут – из Финского залива по реке Неве в озеро Ладогу, а далее вниз по Волхову в Новгород, затем по реке Ловать через Усвяты они попадали в Днепровскую водную систему, и первым крупным городом на Днепре на их пути был Смоленск. По словам шведов, эти «карандашные камни» добывались в Финляндии, и даже место мне назвали, правда, запомнить я его даже не помышлял, а потому сразу же записал это невыговариваемое название в блокнот.

По внешнему виду молибден слабо отличим от графита, но при письме на бумаге он оставляет серебристую черту. Вот эта его особенность при опробовании карандаша меня сразу же насторожила, а взвывшая от жадности жаба заставила все эти финско-шведские письменные камушки тут же выкупить.

Быстро примчавшись на СМЗ, я тут же приступил к экспериментам над новым «чертёжным» приобретением. Проведённые мной опыты, при участии селитры и азотной кислоты, лишь окончательно подтвердили, что этот финский «карандашный камень» на самом деле имеет совсем другое, отличное от графита, происхождение. Это был, к моему превеликому счастью, сульфид молибдена. Процесс очистки этого сульфида трудоёмкий, происходит в несколько этапов. На первом этапе применяется концентрированная азотная кислота, в результате реакции из сульфида молибдена выделяется серная и молибденовая кислоты. Далее молибденовая кислота нагревается, и получается молибденовый ангидрид. И наконец, для выделения из ангидрида металла необходимо его прокалить с углём.

Насколько важен молибден для стали? Например, всем известные японские клинки и мечи приобретают такую высокую твердость, вязкость, тугоплавкость, кислотоупорность и ряд других ценных свойств именно благодаря добавлению молибдена. Для инструментальной промышленности молибден незаменим, для орудийных стволов, кстати, тоже. Он оказывает аналогичное вольфраму действие на сталь, но гораздо более эффективно, и молибдена требуется в два-три раза меньше, чем вольфрама (примерно процентов шесть на металлорежущий инструмент), чтобы достичь той же твёрдости сплава.

Получившиеся резцы могли с той же лёгкостью обрабатывать стальные заготовки, как стальные резцы обрабатывают железные. Поэтому молибденовые резцы попусту переводить на обработку железа я не стал, а решил их использовать только для обработки стали. Назначил ответственных людей с целью перехвата по весне шведских купцов на обратном пути из Киева. Нужно было срочно договариваться с ними об оптовых поставках финских «карандашных камней». А так как камней мне надо очень много, открою я им по секрету, что школу подмастерьев при заводе открыл, учеников кучу набрал, а письменных принадлежностей совсем нет. В любом случае шведы металл молибден без участия азотной кислоты получить не смогут, да и вообще вся европейская химия пребывает в зачаточном состоянии. Даже если они о чём-то там догадаются, то повторить уж точно не смогут!

По Смоленску неожиданно ударили первые лютые морозы. Вокруг было белым-бело от выпавшего ночью снега. Дороги засыпало так сильно, что впряжённые в возки лошади с трудом торили себе дорогу, проваливаясь в снег чуть ли не по брюхо. С теремного гульбища, поёживаясь от холода, я смотрел, как над городом плывут сизые дымы печных труб. Но такую роскошь, как печное отопление, могли себе позволить далеко не все горожане. Многие избы топили по-чёрному, и дым из них выходил через оконца, дыры в крышах, приоткрытые двери и серой, удушливой поволокой медленно струился по городским улицам.

В Свирском тереме с отоплением тоже были большие проблемы. Выстроить здесь «русские печи» я так и не удосужился, дворец по-прежнему отапливался печами-каменками, потребляющими огромное количество дров. Вот и сейчас с подворья слышался неумолкающий перестук топоров – челядь принялась рубить дрова. Позавтракав в трапезной, отправился верхом на коне на правый берег Днепра в своё Ильинское подворье.

На въезде у обитых железом ворот проездной кирпичной башни меня встретил десяток пехотинцев, а уже на воротах заводской территории СМЗ меня приветило звено стрельцов – накануне я перевёл это подразделение из Гнёздова в количестве аж целого взвода. Это, собственно говоря, и были все мои наличные стрелецкие войска!

Вооружены они были пока что фитильными пищалями, активно нарабатывая опыт обращения с новым оружием. Кремневые замки под руководством мастера Нажира сейчас разрабатывались «замочниками», ранее корпевшими над арбалетными воротами. Перед ними стояла задача сконструировать замок как можно с большим количеством деталей, которые можно было бы массово получать штамповкой. Новые замки я был намерен прежде всего использовать в устройстве пистолей, которыми намеривался в первую очередь вооружить свою конницу. Всё равно из-за дефицита пороха создать массовую стрелецкую армию у меня в ближайшие годы не получится.

Пищали делали по самым примитивным, на мой взгляд, технологиям, но здесь и сейчас новаторским и прорывным. Железные листы гнули в трубу на желобковой наковальне и сваривали продольный шов ствола внахлёст. После этого приваривали остальные детали ствола. Сверлением внутреннего канала ствола я пока не стал заморачиваться – слишком мало производилось ружей, и налаживать под это дело сверлильный станок с приводом от воздушного двигателя было бы слишком расточительным удовольствием.

Калиевую селитру и порох, соответственно, производили пока ещё в небольших объёмах. В Гнёздове сейчас активно шла технологическая оснастка порохового завода. В качестве сырья для получения калиевой селитры использовалась аммиачная вода, получаемая из Ковшаровского торфопредприятия. Первые селитряные бурты начать вскрывать планировалось лишь весной следующего года.

Каждый стрелец носил кожаный подсумок с бумажными патронами на поясном ремне. Бумагу скручивали в кулёк и засыпали в него порох, а поверх пороха клали пулю и всё это вместе скручивали бумагой. Перед зарядкой в ружьё стрелец зубами откусывал нижнюю часть патрона, чтобы открыть доступ к пороху, часть пороха ссыпал на полку фитильного замка и с помощью шомпола проталкивал патрон до самого конца ствола. Применение бумажного патрона значительно упрощало процесс заряжания и повышало скорострельность оружия.

Ружья-пищали были снабжены ремнём, поэтому их можно было носить за плечом. Высококачественное железо, получаемое из шведской руды, позволяло серьёзно облегчить вес ружья и обходиться без сошек. Кроме того, для ведения ближнего боя все ружья были снабжены штыком.

Опытовые стрельбы показали пробивную силу пули: если удавалось попасть в цель, то на дистанции как минимум до пятидесяти метров она прошивала навылет любой доспех.

С заводскими стрельцами-охранниками раз в неделю начали устраивать учения, где отрабатывались новые тактические схемы боя. Воины строились в десять рядов глубиной. Это объяснялось низкой скорострельностью фитильных ружей. Стоявшие в первом ряду спускали курок, имитируя выстрел, затем делали поворот кругом и маршировали назад. Там, за спинами товарищей, они могли перезарядить оружие в относительной безопасности. Те, кто стоял во втором ряду, делали шаг вперед и в свою очередь «стреляли». Воины повторяли эти движения снова и снова, пока не смогли выполнять их автоматически.

Здесь же вместе со стрельцами проходили обучение пушкари. Дело в том, что в Гнёздово никто из командиров-дружинников дела с огнестрельным оружием не имел и ничему вразумительному никого научить не мог. Поэтому обучением приходилось заниматься мне, а чтобы не сидеть постоянно в Гнёздово, стрельцов и пушкарей я перевёл к себе на территорию Ильинского детинца. В стрельцы, а особенно в пушкари и помощники командиров (вестовые, знаменосцы-сигнальщики, трубачи и барабанщики) попадали самые смекалистые призывники, способные осилить школьную программу и заодно суметь выучить и применять на практике написанные и уже отпечатанные воинские уставы. Этих уставов было два: общевойсковой, посвящённый всем родам войск, и отдельно пушкарский – для артиллеристов.

Этот Пушкарский устав писался параллельно с производством и испытанием первых пушек. В него мною сразу была внесена стандартизация стволов, зарядов, лафетов и единиц измерения. Так, основой для пушек стал вес чугунного ядра, которое при диаметре 2 дюйма (5,08 сантиметра) весило один фунт, названный артиллерийским (около 491 грамма). Ядро весом 3 артиллерийских фунта имело диаметр около 7,6 сантиметра, 6 фунтов – 9,5 сантиметра, 12 фунтов – 12 сантиметров и так далее. Длина орудийного ствола измерялась диаметром его ядра, в калибрах. Какое число ядер можно уложить вдоль ствола, таков будет его размер в калибрах.

Постепенно, в результате опытов, определилось необходимое количество пороха, чтобы и ствол не разорвало, и ядро улетело как можно дальше. Для больших орудий оно равнялось половине веса ядра, для малых – две трети или даже целому ядру.

Приводились в Уставе и некоторые математические, баллистические расчёты. Поэтому каждый пушкарь знал, что для достижения наибольшей дальности стрельбы ствол должен быть поднят на 45 градусов по отношению к линии горизонта.

В Пушкарском уставе была прописана «Инструкция для приема артиллерийских орудий», по которой каждый орудийный ствол должен был подвергаться осмотру и проверке на предмет правильности изготовления канала ствола, расположения цапф, мушки. После этого проводилось испытание на прочность тремя выстрелами. Вес боеприпасов для каждого выстрела определялся соответствующей таблицей, прилагаемой к инструкции. На вооружение армии от производств принимали только те орудийные стволы, которые отвечали всем требованиям данной инструкции.

При СМЗ во главе с Веруславом уже не первый месяц функционировала заводская школаучилище, получившая название ПТУ. Пушкари, стрельцы, а также вестовые, знаменосцы-сигнальщики, трубачи и барабанщики отзывались из гнёздовских полков и в обязательном порядке проходили в ПТУ обучение. Заводская школа давала не только начальное образование, но и совмещала его с курсами повышения квалификации и лабораторией. Преподавателями в ней были бывшие ученики первого набора «дворянской школы», подросшие как физически, так и интеллектуально. Профессиональные навыки и умения пэтэушникам прививали мастера и наиболее способные подмастерья. Также здесь проходили обучение сами рабочие, подмастерья, их дети, а также некоторые отобранные в ходе тестирования горожане и жители окрестных сёл, занятые рудно-угольными заготовками для завода. В лаборатории учителя-химики осуществляли опыты при активной помощи наиболее заинтересовавшихся этим делом подростков. Ну и заводскую практику для учащихся никто не отменял.

Глава 2

Суздальский купец Данила Микифорович на санях вкатывался в Смоленск, в его Заднепровскую часть. Уже в посаде, не доезжая до деревянного частокола Ильинского конца, обнаружилась знакомая по прошлому приезду корчма, где могли останавливаться на ночлег торговые гости. Рядом с корчмой ютился княжий питейный дом, или попросту – кабак, где торговали водкой, вином, медовухой и пивом. Подобные заведения изрядно пополняли карман их владельца – всё того же князя-наместника.

Минувшим летом купец привёз в Смоленск восточные ткани, а в этот раз, по просьбе самого Владимира Изяславича, с коим он долго и плодотворно общался в прошлый свой приезд, купец вёз странные, на его взгляд, товары – бочонки с земляным маслом (нефть) и индийский снег (селитра). Эти не пользующиеся особым спросом товары Данила заказал, а потом и купил у булгарских купцов. Булгары же, в свою очередь, достали их откуда-то из-за Хвалынского моря.

Обратно в Суздаль Микифорович хотел прикупить железной проволоки, железный строительный инструмент и побольше кухонной чугунной утвари. Эти заводские товары в его торговых рядах надолго не залёживались – вмиг разлетались, особенно проволока, шедшая на кольчуги. А за право купить распроданные в первый же день чугунные котлы суздальские хозяйки вообще устроили скандал. Напрямую у князя все эти товары прикупить было нельзя, вся торговля с приезжими русскими купцами велась через местную боярскую братчину – паевое торговое предприятие.

Близился вечер, морозец усилился, и лицо купца защипало сильнее, но его нос уже почуял запах вкусной еды и тепла приближавшейся корчмы. Данила мысленно воздал хвалу Творцу за то, что доменные трубы заводов дымят в противоположную от этой части посада сторону. В прошлом году летом дым из домен не только дул в сторону корчмы, но ещё и довольно низко стелился вдоль земли. В тот памятный день смрадом он надышался будь здоров. Самого завода из-за наступившей темноты купец не видел, лишь вдалеке едва угадывались освещаемые башенные ворота. В хлебосольной корчме Данила разместил своих людей, а под охраняемым навесом – сани с привезённым товаром. Вкусно перекусил лесной дичью да сладко завалился спать в хорошо натопленной комнате. Долгая поездка требует долгого отдыха.

Проснулся купец ни свет ни заря, зимой светало очень поздно. Затем Данила перекусил на скорую руку пятью пирожками с разными начинками, запил всё квасом. Купец спешил отправиться в Ильинский конец, чтобы посетить церковь и воздать должное лишь ему известным святым, благодаря заступничеству которых он счастливо добрался в эти земли.

– И товар цел, и сам здоров! – с этими словами Данила перекрестился, с благодарностью глядя на иконное изображение своего небесного покровителя.

Детинец князя с дымящими огромными трубами, множеством мастерских и амбаров произвёл на суздальчанина сильное впечатление. В прошлый его приезд вся заводская территория казалась ему одной большой стройкой, и так сильно не бросались в глаза все эти кирпичные махины. Первые секунды купцу показалось, что он попал в нижнегерманские города, до того много было фахверковых зданий, разбавленных редкими кирпичными постройками, сплошь покрытыми черепицей. Прошлым летом все эти амбары находились ещё в стадии строительства.

Да и в самом Ильинском конце в этот его приезд купцу часто попадались на глаза подобные дома, выстроенные в немецком стиле. Причём «немецкие» дома некоторых горожан богато украшались затейливой резьбой, что не только радовало глаз купца, но и придавало каждому такому строению неповторимость. На глаза Даниилу, когда он ехал в церковь, попадалось много боярских деревянных хоромов, покрытых черепицей. Вообще кирпича и черепицы в этом конце города было до неприличия много. Не иначе, как у здешнего князя потрудились немецкие зодчие, сделал логичный вывод Данила.

По заводской территории торговый гость шёл в сопровождении пешего ратника. Как ему уже успели сообщить, князь был на заводе и желал лично принять суздальского купца. Воротная стража и дружинники важно расхаживали по заводским территориям в необычных доспехах – вороненых кирасах с наплечниками, в тупых шеломах, имели латную защиту рук и ног, шею прикрывал закреплённый к кирасе нашейник. Доселе купцу подобная бронь нигде не встречалась. Поддоспешником служила обычная стёганка, но у некоторых воев, видать, командиров, поверху стёганки была надета ещё и кольчуга для дополнительной защиты тела. Странно, но и одновременно грозно смотрелся единообразный для всех наддоспешник. Он был сделан из плотной парусины с капюшоном, раскрашенный в жёлтый цвет с нашитыми поверху спереди и сзади чёрными крестами, с непонятными буквами и числами на пустых полях, по сторонам от крестовых линий. Встречавшиеся боевые кони тоже были защищены дай боже! Стальные наглавники и нагрудники дополнялись толстой воловьей кожей под жёлтой попоной с чёрными крестами.

Рядом с огромным фахверковым заводом, из черепичных крыш которого торчали дымящие трубы, были выстроены небольшие двухэтажные кирпичные хоромы, покрытые, как и все здешние крыши, черепицей.

«Видать, княж пожара опасается», – думал Данила, разглядывая черепичные крыши десятков строений. Дом этот кирпичный, прозванный отчего-то «заводоуправлением». Только в этих хоромах, в одной из комнат, называемой «конторой», велись дела с торговыми людьми. Все эти чудачества купца мало волновали, пусть как хошь свои хоромы прозывают, главное было то, что княж Владимир Изяславич почтение и уважение к торговым людям имеет, да и излишней скаредностью, этим смертным для торговцев грехом, не страдает. И, несмотря на свои малые года, через месяц только пятнадцать лет сполнится, всех удивляла оборотистость молодого князя – любого зрелого купца за пояс заткнёт! Такая предприимчивость вызывала уважение, особенно у торговых гостей и купцов.

В конторе, чуть в отдалении от входа, сидя за большим столом, его встретил уноша, лет шестнадцати, звавшийся Николкой. Князь его должность называл «секретером», наверное, из-за того, что тот хранил какие-то секреты, по-русски говоря – доверенный, переиначил Данила должность Николая. Доверенный подозвал неподалёку болтавшегося мальчишку с испачканными в чернилах руками для доклада князю о заявившемся торговом госте. Мальчишку пришлось прождать несколько минут, во время которых купца досмотрели ближние дружинники князя. Они проверяли, нет ли у него с собой припрятанного оружия, но, ничего запретного не найдя, купца отпустили.

Всё с тем же прибежавшим от князя мальчуганом Данила побрёл, путаясь в полах своей длинной шубы, при этом крепко держась за поручни лестницы, круто уходящей вверх. Поднимался он осторожно, чтоб, не дай бог, не оконфузиться падением.

* * *

Встретил я купца сидя за столом. Не стал утруждать себя, как здесь было принято, расспросами о семье, здоровье родственников, а сразу перешёл к делу.

– Ты, Данила Микифорович, знаешь, что я пустословья не люблю, вижу, что ты доехал хорошо, жив и богат, – услышав последнее слово, купец протестующе выпучил глаза, а я, словно не замечая, продолжил: – Так что мой секретарь Николай покажет, куда привезённый тобой товар надо завезти, там же с тобой и рассчитаются.

– Очень пользителен этот индийский снег от болей в животе, – расхваливал купец свой товар, пытаясь набить ему цену, – ещё его можно для лучшего горения добавлять в смолу – случись осада города, вернейшее средство! Ну а земляное масло вылечит от всех кожных болезней. Поэтому извиняй меня, Владимир Изяславич, я цену снизить не могу, иначе сам без порток останусь!

– Ладно, купец, уговорил, но в следующий раз вези и масла, и снега индийского побольше, а цену спрашивай пониже, иначе я разорюсь! Уговорись как-нибудь со своими булгарскими купцами, они должны понимать, что чем больше партия купленного товара, тем меньше должна быть цена, так как торговый оборот и так сильно возрастает.

– Истину глаголешь, княже! – согласился с моими словами суздальчанин. – Постараюсь цену у булгар ещё больше сбить! А как много тебе товара потребуется?

– Куплю всё, сколько ни привезёшь!

– Ух ты! – Данила схватился в восторге за свою бороду. – Так я летом на ладьях могу раз в десять больше, чем на санях сейчас привёз, к тебе доставить. Купишь ли?

– Если цену хотя бы вполовину сбавишь, то куплю! – твёрдо пообещал я.

– А ежели на треть? – прищурился купец.

– Договоримся как-нибудь! – Я неопределённо махнул рукой. – Главное побольше привези!

– За этот привоз дашь ли мне, княже, расчёт в чугунных горшках, котлах и в железной проволоке? Или через вашу братчину мне куплять?

– Дам! – Я махнул рукой, мне-то лучше, не придётся гривны тратить, а бояре и так на перепродаже моих товаров, дай бог, навариваются. – Давай теперь сочтёмся, кто, кому, что и за сколько продаёт.

– Дело говоришь, Владимир Изяславич, – кивнул головой Данила.

Я быстро перемножил вес на цену в столбик и объявил об итоговой сумме в гривнах и за селитру, и за нефть, затем полученные результаты соотнёс с ценой на товары собственного производства и выдал купцу готовые результаты. На всё про всё потратил минут пять, но Данила такому быстрому и непонятному ему способу подсчёта явно не доверял, тем более индийские цифры, которыми я оперировал, ему ни о чём не говорили.

– Надо на костях подсчитать! – заявил он, вставая со скамьи и покидая кабинет. Правда, очень скоро он вновь объявился, но не один, а со счётными причиндалами.

Счёт костьми осуществлялся при помощи плодовых косточек – сливовых и вишнёвых, они хранились в маленьком мешочке. Числа выражались в «буквенной» нумерации.

Купец стал бережно доставать свои счётные инструменты – мешочки с плодовыми косточками, дощечку для писания по воску (цера) и писало – деревянную палочку, имевшую на концах с одной стороны заточку, а с другой лопатку – используемую для стирания. Исходные данные он стал заносить писалом на восковую поверхность церы, предварительно разбив счётное поле на вертикальные колонки. В колонках он сперва разложил плодовые косточки в соответствии с числовой записью на цере, а затем по определённым правилам стал перемещать их. Получив искомый числовой результат, он переносил на церу полученное число.

Все эти телодвижения мне больше всего напоминали игру в нарды. Бывшие ученики моих дворян подобной счётной премудростью владели и обучали ей уже своих учеников. В том году один смоленский купец за весьма «скромную» плату их этой науки обучил. Я по причине острого дефицита времени и банальной лени во все эти таинства вникать не стал – таблицы умножения, столбики деления, дроби, а в качестве персональной вычислительной машины – счёты, те самые, из моего советского детства, с разноцветными деревянными костяшками на железных прутиках, меня более чем устраивали. Знакомой мне системе счёта обучались и все ученики, так как, что ни говори, а она более простая и понятная, и самое главное, уже доказавшая свою универсальность и жизнеспособность временем. Но учителей я всё же решил обучить существующему здесь счёту, исходя из народной мудрости: с волками жить – по-волчьи выть.

Результаты моих подсчётов, к плохо скрываемому удивлению Данилы, сошлись с его собственными расчётами. Вызвав Николая, я выдал ему записку с указанием, чего и сколько выдать Даниле со складов, и отправил купца с его товаром и со своим секретарём на производственные склады.

А сам вышел на улицу размять свои кости. Заводская территория за последние месяцы сильно преобразилась. Плотины с водяными колёсами за ненадобностью были разобраны. Металлургический завод, разнесённый ранее на две части по речкам Городянка и Ильинка, теперь, с появлением воздушных двигателей (двигатели Стирлинга), полностью переехал на берег речки Городянки. Таким образом, СМЗ территориально оказался полностью совмещён с моим княжеским подворьем, окружив мой терем со всех сторон заводскими цехами, мастерскими и складами. Всё подворье, включая здание банка, было обнесено крепостными сооружениями со стенами и башнями – кирпичными бастионами. Вся эта фортификация органично вписывалась в оборонительные сооружения Ильинского конца, защищённого всё ещё по старинке земляным валом с тыном. Но в моих планах было со временем обнести весь Ильинский конец крепостной кирпичной стеной и параллельно обложить кирпичом Левобережный город.

А на берегу речки Ильинки, там, где ранее размещались металлургические цеха, теперь работали только лесопилки. Но и там я планировал вскоре дополнительно выстроить новые производства.

У нас теперь было что и, самое главное, чем производить. Семимильными шагами развивалось станкостроение.

Получили своё развитие сверлильно-расточные станки, применяемые в обработке канала стволов артиллерийских орудий. Они стали всё активнее использоваться и в конверсионных производствах для обработки цилиндров различного назначения, используемых в двигателях, воздуходувных аппаратах, насосах и других устройствах.

Повысить точность обработки цилиндров удалось прежде всего благодаря модернизации борштанги горизонтальносверлильных машин. Для того чтобы добиться механического передвижения режущей головки вдоль образующей обрабатываемого цилиндра, через всю борштангу был сделан глубокий паз, в котором помещён по всей длине ходовой винт. Режущая головка могла свободно скользить вдоль борштанги, так как она была глухо скреплена с маточной гайкой, перемещавшейся при вращении винта. Последний, осуществляя движение подачи, был связан с движением самой борштанги с помощью пары зубчатых колёс. Нечто подобное изобретут в Англии лишь в конце восемнадцатого века (станок Вилкинсона)!

В обработке зубчатых колёс – ответственнейших и наиболее трудоёмких деталей машин – применялся специально изготовленный для этой цели зубофрезерный станок. Он был полностью механизированным, имел три ходовых винта, что позволяло перемещать фрезу в трёх взаимно перпендикулярных плоскостях (это обеспечивало обработку всего профиля зуба). Для фрезерования зубьев применялся делительный диск с пружинным фиксатором. На стержне, соединённом неподвижно с делительным диском, при помощи шайб и гаек крепилась заготовка.

Цилиндрическая направляющая служила опорой для узла фрезы, который мог перемещаться при вращении ходового винта по двум направляющим. Фреза приводилась в движение от приёмного рабочего трёхступенчатого шкива. Изменение положения фрезы в вертикальной плоскости осуществлялось с помощью нажатия на рукоятку рычажного механизма, а изменение фрезы в горизонтальной плоскости – при помощи вращения специальной рукоятки. Для нарезания колёс большого диаметра использовался люнет, он поддерживал обрабатываемый край заготовки для предотвращения прогиба и вибраций. Для сравнения в Европе делительные шайбы появятся во второй половине шестнадцатого века, но сама механизация процесса разметки зубьев и их нарезания будет осуществлена французским инженером-приборостроителем Бионом только через сотни лет, в 1709 году.

Также был сконструирован ещё один фрезерный станок, но его использовали для фрезерования поверхностей металлических заготовок. В устройстве станка не было ничего сложного: шкив приводился в движение при помощи ремня, железный кронштейн поддерживал валик механизма подачи. На валике находились шкив и бронзовый червяк, приводившие валик в движение. Шкив валика подачи соединялся ремнём со шкивом на шпинделе. Червячный вал находился в зацеплении с зубчатым колесом, насаженным на винт, осуществлявшим механическую подачу стола станка, при желании можно было работать и вручную, с помощью рукоятки на червячном колесе.

Нарезание винта осуществлялось на токарно-винторезном станке: вдоль оси заготовки перемещался механический суппорт, и резец, закреплённый в нём неподвижно, выполнял винтовую нарезку. Обдирка поверхностей (литейных швов, штамповочных заусенец и другого), различные шлифовочные работы, а также заточка режущих инструментов осуществлялись на абразивном станке. Исходным сырьём для абразивных изделий (кругов, точил, брусков и тому подобного) служил завозимый с Ростиславля песчаник.

Благодаря применению воздушных двигателей производственные мощности всерьёз возросли, и этот рост в дальнейшем только усилится. В этой связи заводской станочный парк должен дополняться не только количественно, но и качественно, в том числе из-за появления в ближайшее время новых станков. В частности, мастера сейчас активно трудятся над разработкой строгальных (продольных и поперечных) станков, абразивных кругов с искусственной связкой, плюс к этому думают над усовершенствованием уже существующих.

Потихоньку начались первые опытно-конструкторские работы и над паровым двигателем. Я не случайно уделил так много внимания станкам, ведь именно вся эта вышеперечисленная машинерия, управляемая обученным персоналом, непосредственно воплощала в металле наши коллективные туманно-паровые умствования. Теорию работы сдавленного пара, примерную конструкцию двигателя я, как смог, попытался объяснить. Но чувствую, над нормальной, надёжно работающей паровой машиной придётся колдовать ещё не один год.

Послонявшись бесцельно по заводу, вступая по поводу и без в разговоры с мастерами, я направил свои ноги в медеплавильный цех. Готовые медные отливки и руду закупали всё лето у немецких и итальянских купцов.

В этом цеху меня радушно встретил Провотворов Никита, бывший смоленский медник, ныне переквалифицировавшийся в начальники медеплавильного производства. В этом же цеху отливали бронзовые единороги.

Всё бы хорошо, но в последний раз в монетный цех СКБ поступила какая-то странная партия меди. Вот как раз по этому поводу я сюда и направился, чтобы прояснить этот вопрос у Провотворова.

– Никита, а разве вот эти отливки, – я вытащил из кармана медную пластину, – тебе странными не показались? Думается мне, что там помимо меди ещё кое-чего намешано.

Провотворов насторожился. Он, конечно, понимал, что здесь медь с какой-то примесью, будь она неладна, да вот с какой, а главное, как её от этого очистить, Никита не представлял. Медь, проданная по осени немцами, ему приглянулась необычно яркой раскраской, а потому с неё он хотел отлить колокола. Не всё же только бронзовые пушки делать!

– Да, Владимир Изяславич, ты, верно, подметил эти отливки, больно красивые! Хочу я их опробовать на колоколах. Думается мне, что звон таких колоколов очень звонким выйдет!

– На кой чёрт мне твои колокола? Ты что, ополоумел?! – я сильно возмутился, сбившись с темы.

– Ждём привоза олова, княже, то, что было, всё израсходовали на тяжёлые полевые орудия. Вот я и решил: чтобы навык не терять, нужно колокола медные отлить. План по монетам мы выполнили. Вот, с Божьей помощью, с завтрашнего дня начнём лить колокола. Их можно, если самим не надо, хорошо продать…

– Я тебе дам… продать! Только попробуй эти отливки куда деть! Будешь отвечать за них головой!

Меня совершенно вывела из себя тупость Провотворова, захотевшего золото закатать в пушки и колокола. А том, что в этой меди было золото, приглядевшись повнимательнее, я уже не сомневался.

Никита, не ожидавший такой реакции князя, лишь удивлённо хлопал глазами.

– Владимир Изяславич, – испугавшись, взмолился Провотворов, – ты нам тока скажи, что да как с нею, проклятой, делать, вмиг исполним!

– Вмиг не получится. Пойдём, поговорим в твой кабинет.

Разместившись за грубо сколоченным столом, мы продолжили прерванный разговор.

– Ну, так что, ты ещё не догадался, что это за медь?

На Никиту, кажется, снизошло озарение, он выпучил глаза и произнёс:

– Неужто и впрямь бесовская?

Я усмехнулся, Никита имел такой встревоженный вид, как будто ему только что объявили о сошествии сатаны на Землю. Меня так и подмывало рассмеяться, а потому я решил побыстрее всё объяснить:

– Золото, Никита! В той меди золото. Поэтому никому об этом ни слова, ни полслова! Договорись с немцами, чтобы тебе эту медь поставили с расширением закупок. Сам, лично займёшься аффинажем этого металла.

Увидев непонимание на лице собеседника, пришлось пояснять:

– Будешь, как сказано в Библии, отделять зёрна от плевел! То есть медь от золота. Очень много, конечно, не добудешь, но всё же… Аффинаж тебе надо будет проводить лично, одну десятую часть золота будешь оставлять себе, а остальное – мою долю – будешь складировать в хорошо припрятанный сундук. Об этом золоте будем знать только я и ты. Если ещё кто узнает из пайщиков предприятия, то есть вероятность, что и немцам об этом взболтнут, от зависти иль по дурости – не важно. Канал поставки мигом накроется!

Никита вытаращился своими глазищами на меня и судорожно закивал головой.

– Вот те крест, – Провотворов размашисто перекрестился, – о сем злате я буду нем как рыба!

Дождавшись окончания «представления», я продолжил:

– Купорос, то есть серную кислоту, для разделения золота тебе будут из Гнёздова привозить. Чтобы из правления в это дело никто не лез, мы его отнесём к моему личному химическому производству при СКБ. Что для этого надо? Бери перо с бумагой и записывай…

Впрочем, ничего удивительного, что золото никто не смог опознать, даже из мастеров его мало кто держал в руках, а уж о способах извлечения золота из других металлов здесь никто и подавно не слышал. Тем более что золото и серебро в русских княжествах вообще не добывали, весь драгметалл был привозным.

По хрустящему под ногами свежевыпавшему снегу я подошёл к караульному, охраняющему вход в здание заводоуправления. Тот, как и положено, вытянулся по струнке, приставив пищаль к левой ноге, доложил:

– За время несения службы без происшествий. Доложил рядовой Федоров, первый отдельный пищальный взвод!

– Вот что, рядовой, – проговорил я, всё ещё не отойдя от мыслей относительно золота, – дуй к ротному Бедокурову, скажи ему, чтобы выделил мне отделение, поеду в Воищину.

– Слушаюсь, княже! – Фёдоров поднёс ладонь к правому виску.

Да, я, конечно, приложил руку к здешним воинским традициям, сделав их более для себя привычными. Благо то, что и материал для этого был подходящий. Костяк моей частной армии составляла молодёжь с ещё незашоренным сознанием.

Кроме того, советник кадрово-аттестационного отдела Страшко завёл на каждого бойца личное дело, где указывались привычные мне фамилия, имя и отчество. Некоторые бойцы записывались своими христианскими именами, другие предпочитали вписывать в метрики прозвища. С отчествами происходило всё то же самое – полный разнобой. Фамилий в привычном понимании и вовсе не существовало – в ходу у бояр, некоторых горожан были кроме имён, отчеств ещё и родовые прозвища – восходящие к имени/прозвищу основателя династии или преобразованные от названия сферы трудовой деятельности предка.

Вот и у меня в армии был такой же винегрет. Не мудрствуя лукаво, приказал Страшко вписывать в качестве фамилий имена или прозвища дедов рекрутов. Так у меня на службе появились и Фёдоровы, и Бедокуровы, и всякие разные млекопитающие, и не пойми без ста грамм водки кто.

Войлока ручной выделки на все армейские нужды катастрофически не хватало. Если я думаю воевать зимой, то без тех же войлочных палаток никак не обойтись. Потому, как только на СМЗ сумели выполнить заказ на требуемые для войлочного производства машины и вчерне их испытать, я тут же, по санному пути, рванул вместе с этими железяками и их разработчиками-инженерами в городок Воищину, на наше совместное с боярином Борисом Меркурьевичем войлочное предприятие.

Вначале мастерам-инженерам СМЗ объяснял общие принципы работы машин, которые я хочу получить, а потом направил их непосредственно на войлочное предприятие к своему партнёру. Чтобы они уже там, на месте, смогли узреть, что вообще из себя данное производство представляет и как, используя мои подсказки, всё это можно механизировать не на словах и чертежах, а непосредственно в железе. Вернувшись из Воищины, мастера, засучив рукава, приступили к делу и добились успеха. А мне оставалось лишь самого себя поздравить с удачной идеей и оправдавшимся расчётом!

Несколько дней устанавливали и налаживали работу оборудования, в том числе и парового. И вскоре производственный цикл был запущен. Воздушные двигатели приводили все остальные машины в движение. Кардная машина начала обрабатывать шерсть, и уже расчёсанную шерсть рабочие начали выкладывать на ровничные машины, где она превращалась в массу требуемой ширины и толщины. Далее полученную массу пропускали между десятью парами валиков, расположенных один над другим. Под ними расположились цилиндры с продырявленными поверхностями, через которые выбрасывался водяной пар под войлочное полотно, в такие же полые цилиндры, нагреваемые паром. Войлочная ровница, проходя через первые ряды валиков, подвергаясь сильному давлению, нагревалась под паровым цилиндром, снова проходя под другими валиками, подвергалась действию пара, тянулась между следующими валиками. Таким образом, здесь в короткое время достигалось то, что при ручном производстве потребовало бы много времени и сил.

Однако в этой машине уваливание производится только в одном – продольном – направлении, что недостаточно для получения хорошего товара. Поэтому образовавшееся здесь войлочное полотно переносится на другую такую же валяльную машину, в которую оно пропускается не прямо, а под некоторым углом, и, следовательно, уваливание производится уже в другом направлении. Повторяя эту операцию несколько раз, переменяя направления уваливания, мы достигли приемлемых результатов. Для окончательной же отделки полотно пропускалось через ряд валиков, погруженных в подкисленную водяную ванну. Вышедшее отсюда и отжатое войлочное полотно становилось полностью готовым и могло уже нарезаться на куски желаемых размеров.

Кстати говоря, ещё в прошлом году мы нашли войлоку новые области применения. В том же химпроме он стал употребляться для фильтрования жидкостей, в технике его можно было использовать для покрывания паровых котлов, обматывания паропроводных труб, в строительстве – для покрывания кондов деревянных столбов, опускаемых в сырую почву, с целью теплоизоляции зданий, помещений и так далее.

В Воищине у боярина мы гостили целую седмицу. За это время инженеры полностью отрегулировали производство. Я поторапливался вернуться в Смоленск, оставлять надолго столицу было как-то неспокойно. Хотя, с другой стороны, князь во время своих частых охот и других выездов, бывало, зависал непонятно где и на куда более длительное время.

В Смоленске надолго мне не суждено было засидеться. Посреди ночи в дверь настойчиво застучали, не дожидаясь ответа, в дверной проём стал щемиться мой секретарь Николай Башмаков, а за его спиной с зажжёнными подсвечниками в руках стоял Борислав. Судя по их взбудораженному виду, случилось что-то нехорошее. Предчувствие меня не обмануло.

– Княже! Словили соглядатых! – увидев мою нахмуренную бровь, Борислав поспешил исправиться и добавить информации: – Шпионов!.. Шпионов поймали и в холодную посадили!

Я медленно присел на кровати, вперев костяшки кулаков в матрац, и уставился на мигом смутившегося управляющего, возглавлявшего не только Управление при князе, но и входящую в состав этого управления Службу охраны.

– Управляющий! Докладывай как положено! – И в следующей фразе я процедил каждое слово. – Лица, занимающие столь высокие посты, по моему мнению, не должны страдать излишней эмоциональностью, то есть горячностью, – я перевёл непонятное для Борислава слово. – У них должны быть, как говорится, холодная голова и горячее сердце, а иначе излишне горячая голова может с плеч слететь! Докладывай всё по порядку и как положено!

Борислав сразу вытянулся по стойке смирно, нервно сглотнул слюну и начал свой доклад:

– Владимир Изяславич, в Гнёздово арестована группа из четырёх человек, выдававших себя за амбарных грузчиков. Ночью они попытались проникнуть в содовый цех, но были схвачены дежурной четырнадцатой ротой. Над ними служащим Особой военной службой Тырия, ротным Зуболомом сразу же была учинена пытка. – Посмотрев на меня и дождавшись одобрительного кивка, Борислав продолжил: – Под пыткой они показали, что были наняты немецкими купцами, дабы разузнать, откель у нас добывают соду, да как её далее выделывают. Двое из них ранее работали на поташных промыслах, в общем, знающие люди.

– Они у немцев по рядному договору работали, или они их тайно наняли? – спросил я, а у самого вертелась в голове лишь одна мысль: началось! Если немчура почуяла запах денег, то будут рылом землю рыть и не успокоятся, пока не упокоятся.

– Двое работало по найму, двое – их дворовые люди.

Борислав, продолжая стоять навытяжку, замолчал, а я задумался. Что делать с пойманной четвёркой? Оставить их в живых – немцы обнаглеют, убить – вой поднимут на весь свет. Выходило лишь одно решение.

– Отпустите их! Но прежде скажите им, чтобы они на словах передали немцам, своим нанимателям, что если те ещё раз к нам шпионов подошлют, то содой мы будем торговать не с ними, а с итальянцами и прочими иностранными торговыми гостями, но только не с имперцами! Каждому участвовавшему в поимке шпионов выдать премию в размере годового заработка. Исполнять!

Борислав чётко козырнул и поспешил удалиться.

– А ты, Николай, – обратился я к оставшемуся стоять в одиночестве у дверей секретарю, – поутру готовь мой выезд в Гнёздово!

Прошёл праздник Солнцеворота, отгремели коляды и святки. Незаметно подкрался христианский праздник Крещение, который накладывался на славянское празднество Водосвята. Основной традицией этого торжества является водосвятие всей воды на земле, отсюда, наверное, и крещенские купания в проруби.

Отдельные личности в этот морозный солнечный день запасались чудодейственным крещенским снегом, способным, по поверьям, излечить от многих болезней. Молодёжь, весело шумя, каталась на санках с косогоров. И мне досталось – знакомые по вечеринкам боярские дочери забросали меня снежками, когда я верхом на коне ехал в Свирский дворец.

– Княже! Хватит скучать! Пошли с нами кататься с горки, – задиристо кричали мне вслед раскрасневшиеся на морозе девушки.

С момента моего избрания наместником все игры и забавы, участием в которых я изредка баловал молодое боярское поколение, теперь полностью прекратились. Повод-то какой замечательный предоставил мне отбывший на юг князь! Из княжича я превратился в князя, правда, пока в подручного, то есть не совсем полноценного, зависимого от вышестоящего князя, которым являлся Изяслав Мстиславич. Но такое зависимое положение на мне сейчас ничуть не сказывалось – князя-то рядом не было, а значит, я был сам с усам. Кстати, насчёт усов… Чёрные волосы над верхней губой начали активно расти ещё с лета, их я не брил, а наоборот стал отращивать, беря пример с князя. До родительских усищ мне, понятное дело, было ещё далеко, но лиха беда начало.

– Вы что, не видите, до какой я жизни докатился и без всяких санок? Ни одной лишней свободной минуты не осталось! – отшучивался я от назойливых девиц.

– Ну и езжай себе дальше с боярами лавки протирать! А мы себе другого парня найдём, не такого скучного! – попытались они меня задеть.

Был бы я действительно подростком, то, может быть, и повёлся бы на эту провокацию, но эти девчата явно не понимали и даже не догадывались, с кем они связываются и кого пытаются раззадорить. Все знали, что смоленский княжич странный и необычный, но никто даже отдалённо не представлял, насколько он в действительности экстраординарен и даже парадоксален.

– Только поспешите! Те, кто долго будет искать, в старых девах останутся! – сказал и сразу пустил коня в галоп, а в мою спину полетели возмущённые выкрики вперемешку со снежками. Из-под копыт коня вверх взметались облачка серебристого снега, а сзади меня стали резво догонять приотставшие конники охраны, не ожидавшие от своего князя такого резкого старта.

Уже два часа кряду шло совещание с банкирами – главными пайщиками РостДома. Оно проходило в центральном офисе, являющемся, по сути, небольшой кирпичной крепостицей с охраной в сотню человек. Подводились финансовые итоги января месяца, живо обсуждался вопрос введения чеков и, соответственно, чековых книжек. Теперь, начиная с весны, держатели крупных денежных сумм смогут выдавать своим контрагентам чеки – именные или на предъявителя, прописывая в них денежную сумму, которую чекодержатель сможет получить в банковских отделениях РостДома.

А банковские филиалы открылись не только во всех городах княжества, но и за его пределами – в Новгороде, в Пскове, во Владимире-Волынском и даже в Киеве; в этих крупных городах они управлялись местными ростовщиками, заключившими соответствующий договор и передавшими РостДому контрольный пакет паев своих ростовщических контор. Вести подобный бизнес в независимых от смоленского князя городах было для тамошних банкиров, конечно, большим риском, но, тем не менее, очевидная выгода перевешивала потенциальную угрозу закрытия и разграбления, висящую над ними как дамоклов меч.

Постучавшись в дверь, вошёл секретарь Башмаков. Николай передал мне записку, в которой было написано всего два слова: «Мальчик родился».

Ну что же, моя полюбовница Инея благополучно родила сына, и эта новость меня обрадовала. Нажили всё-таки мы с ней дитятю! Хотя чему я удивляюсь? В интимных вопросах местные женщины не просвещены, да и нормальные средства контрацепции отсутствуют.

С ублюдками здесь, на Руси, как и с бастардами в Европе, поступали жёстко. Незаконнорождённые считались плодом грехопадения, местной общественностью априори порицались и напрочь ею игнорировались, несмотря на родовитость родителей. В качестве наследников высшей государственной власти бастарды вообще никогда никем всерьёз не рассматривались. Тот же Владимир Креститель был единственным исключением, да и то он был рождён от рабыни ещё в языческую пору. А сейчас на Руси – в условиях христианства с его моногамией, освящаемого церковью брака, а также лествичного наследственного права и просто огромного выбора родовитых свободных князей – бастарды были низведены в ничто.

Но, несмотря на эти обстоятельства, держать в чёрном теле ребёнка я не собирался, намереваясь обеспечить вместе с матерью им необходимый достаток и инкорпорировать их как минимум в боярско-купеческое сословие.

Говорить компаньонам ничего не стал. Совещание по-быстрому закруглил. С дежурным десятком конников проскакали Торг, переправившись по мосту в Заднепровье и проехав несколько сотен метров по набережной, миновав причал в устье Городянки, прямиком направились в Ильинский детинец.

У кровати роженицы суетилась повитуха, а челядинка купала громко кричащего ребёнка в деревянном корыте, наполненном горячей водой. По умиротворённому лицу Инеи блуждала улыбка. Закончив купание, младенца обтёрли сухим полотенцем, завернули и передали мне на руки маленький голосящий розовый комочек.

– С сыном тебя, князь, – сказала молодая «акушерка».

Я его некоторое время рассматривал, при этом глупо улыбаясь. Потом подошёл к Инее. Её тёмные волосы разметались по подушке, поцеловал её и подарил шкатулку с золотыми украшениями.

В крещении мой первенец получил имя Александр. Оставлять Инею с сыном в своём тереме я не стал, чтобы ещё больше к ним не привязываться. За своим сыном я намеривался присматривать, но издалека. Неизвестно, когда я ещё женюсь, к тому же в будущем всякое возможно. Кто знает, может быть, я себе с дури заработаю нечто вроде перкутанной кастрации, отбив мошонку в седле. А так потенциальный наследник лишним точно не будет, тем более что сейчас он у меня в единственном экземпляре.

Инее я купил купеческий двор в Окольном городе и передал ей во временное управление до момента наступления совершеннолетия Александра пять процентов паев компании «Арома». Сам пакет этих паев по документам находился в собственности Александра и был записан на его имя. Получаемых от этой доли дивидендов вполне хватит если не для жизни на широкую ногу, то, по крайней мере, позволит матери-одиночке с тремя несовершеннолетними детьми вести в городе благородное существование. Таким поворотом дела Инея осталась вполне себе довольна и даже мне благодарна, хоть при расставании без слёз не обошлось. Как уже говорилось, менталитет здесь у народа был другой. У многих князей и бояр бастарды вообще пребывали в качестве челядинников, то есть простых дворовых холопов.

Потому-то мой широкий жест с покупкой хором и передачей им паев высокодоходного предприятия Инея смогла оценить по достоинству.

В последней декаде февраля ударили сильные морозы, совать нос на улицу совершенно не хотелось. На следующий день после праздника Сретения Господня я организовал первые выпускные экзамены при заводском училище.

И вот сегодня самыми первыми экзамен будут сдавать слесари. У них был свой собственный класс для практических занятий – отгороженный конец машинного цеха с установленными там же, уже порядком раздёрганными станками и верстаками. Здесь ученики в течение полугода постигали работу напильниками, обтачивая вручную детали, а также изучали устройство станков. Те из учеников, кто успешно пройдёт сегодняшнее испытание и получит звание подмастерья, продолжат свою учёбу и будут допущены для учебных занятий на станках. Всё это время, с июня месяца, их обучал важнейшему искусству, особенно важным в наших непростых условиях, а именно ручной доводке деталей, пожилой мастер, удачно совмещающий преподавательское дело с работой на заводе.

Большинство учеников этого класса, кстати говоря, тоже были заводскими рабочими, правда, неквалифицированными. Кроме работы руками в общеобразовательных классах ученики постигали грамоту и счёт. И мастерами могли рассчитывать стать только те из них, кто кроме работы с железом не просто освоит на обывательском уровне математику, но и научится применять её в практической работе, производить расчёты.

С целью пропаганды просвещения на экзамены были приглашены некоторые мои компаньоны по совместному бизнесу – полтора десятка бояр и купцов. Хотелось им, так сказать, для наглядности показать, как должны выглядеть и кого готовить будущие ПТУ при наших СП. Передовые образовательные технологии я был намерен всемерно развивать везде, где это только возможно. Грамотные специалисты – вот главное узкое место нашей стремительно развивающейся промышленности, потому срочно требующей соответствующих действий.

Вошедшие гуськом в механический цех бояре заворожённо принялись вертеть головами, с удивлением оглядываясь вокруг. Приводные ремни нависали над каждым станком, густо переплетаясь и сбиваясь вокруг трансмиссий. Чтобы ненароком не перепугать компаньонов, сегодня в цеху был устроен выходной, и станки не работали. Работа станочного парка из-за наличия приводных ремней впечатляла даже меня. При этом складывалось такое впечатление, что над головой вертится огромный клубок беспрестанно шипящих змей. Поэтому-то я и решил поберечь психику средневековых бизнесменов, впечатлений от увиденного у них и так более чем достаточно. Ведь для большинства наших с боярами совместных предприятий было ещё далеко до технологически-машинного уровня, уже достигнутого на СМЗ.

Бояре в экзаменационную комиссию включены не были, они здесь присутствовали исключительно в качестве посторонних гостей-наблюдателей, создавая необходимый антураж. Экзамен принимали заслуженные мастера, профессионалы своего дела, возглавлял комиссию главный заводской механик Тетер, когда-то начинавший с производства водяных колёс. Весь преисполненный собственной важностью от порученного ему дела, он с высоко поднятой головой расхаживал вдоль столов, где, съёжившись, сидели побледневшие от волнения ученики. Они с ужасом переводили взгляды со знакомых членов комиссии на вальяжно рассевшихся бояр во главе с князем.

– Не тяни, Тетер, кота за хвост, начинай испытания! – Я дал отмашку на начало экзамена сразу после того, как был зачитан список присутствующих на экзамене учеников.

Главмех согласно кивнул головой и принялся по одному вызывать к себе экзаменуемых, выдавая им заготовки деталей с заданиями вроде обстрогать гайки или обточить валки. Вместе с заготовками ученики получали также и листки, где были письменно указаны требуемые параметры обточки деталей.

Экзаменуемые, получив задания вместе с заготовками деталей, сразу вооружались измерительными инструментами – кронциркулями и угольниками, после чего с озабоченными лицами расходились по своим рабочим местам, вдумчиво читая выданные им задания. Все заготовки должны были обтачиваться ими только вручную, без использования станков, сильно облегчающих труд.

Ученики, мигом позабыв о своих тревогах, быстро погрузились в работу, полностью отрешившись от окружающего мира. Помещение мастерской наполнилось неприятным скрежетом от работы напильников.

Я, вместе с приглашёнными боярами поспешил удалиться, оставив учеников наедине с членами экзаменационной комиссии. Результаты своего труда на суд широкой общественности они должны будут предъявить только на завтрашний день, точнее вечер. Не быстрое это, однако, дело – ручной труд!

Великосветские бизнес-партнёры были приглашены в гости в терем. Сутки напролёт, с перерывами на сон и еду, мы обсуждали не только наши совместные дела, но и введение на наших паевых предприятиях общеобразовательных школ с дополнительным производственным обучением. Я работал всё же не с ретроградами, а с активными, прогрессивно мыслящими боярами, поэтому моё предложение особых возражений не вызывало. Бояре с купцами понимали всю свою выгоду от наличия на предприятиях грамотных, высококвалифицированных спецов. Ну а те, кто не совсем это осознавал, вернее, жалел денег на эту затею, очень быстро прозревали под моим словесным напором. В конечном итоге договорились уже через месяц завести при всех наших совместных предприятиях ПТУ, аналогичные существующему при СМЗ. В моих же планах было самостоятельно открыть в Гнёздове архитектурно-строительное и химическое училища, благо тамошняя производственная база как раз под эти дела и была заточена.

На следующий день лишь пятая часть учеников выдержала строгий экзамен, получив заслуженное звание подмастерья. Теперь, согласно утверждённым мной учебным программам, выдержавшие экзамен могли стать мастерами, но не раньше, чем через два года. Для этого им необходимо было сдать зачёт по работе и обслуживанию станков и двигателей, выдержать намного более сложный квалификационный экзамен, предварительно овладев школьной программой, сдав при этом на «отлично» математику с черчением. Те же, кто будет претендовать на звание мастера в химических производствах, должны будут на «отлично» сдавать химию с физикой. И эти новые мастера должны быть в массе своей куда как профессиональней, ну или как минимум учёней нынешнего поколения, имеющего довольно куцую теоретическую подготовку.

Ученики, не справившиеся с заданием и предъявившие экзаменаторам дефектные, скособоченные детали, продолжат обучение в ученической мастерской, чтобы через три месяца попытаться повторно пересдать этот экзамен. Никто не собирался допускать неумёх до ответственных работ, так как себе дороже выйдет, поскольку ничего кроме брака они просто по определению изготовить не смогут.

Те из них, кто и в третий раз не сможет сдать экзамен, будет безжалостно отчислен. Использовать таких «отчисленцев» в качестве грубой, ломовой рабочей силы было бы крайне неэффективно и расточительно. Ведь помимо работы с железом они учились в ПТУ математике, письму, им преподавали дополнительные курсы по агротехнике, селекционной работе, биологии, основам рудознатского дела (геология) и прочему. Поэтому «отчисленцев» после дополнительных курсов я намеревался вливать в активно сейчас формирующийся при моей персоне чиновничий аппарат. По моим планам, они должны были стать основой нового служилого дворянства, исполняя свои обязанности в различных органах госвласти в столице и в волостях, работать в качестве учителей в школах, а также с документооборотом на предприятиях, занимая управленческие должности.

Разбрасываться грамотными людьми, сумевшими сладить с новой образовательной программой и овладеть новыми предметами, введёнными мной в оборот, было бы с моей стороны самым настоящим преступлением. Тем более что явные недотёпы в ПТУ не обучались, подобные недалёкие личности очень быстро отсеивались по результатам ежеквартальных контрольных работ. Их прекращали чему-либо обучать, отчисляя из ПТУ, оставляя при этом на рабочих должностях, не требующих особого ума и творческих способностей.

Поэтому я имел все основания рассчитывать на то, что неудавшиеся мастера смогут много лучше реализовать себя в других сферах, став вместо потенциальных бракоделов на предприятиях вполне себе неплохими служащими.

Летом, согласно моим планам, в Смоленском княжестве должна будет разразиться крупномасштабная война. На первом её этапе нужно было в срочном порядке брать под свой единоличный контроль столицу, а также подмять под себя большинство внутренних сепаратистских удельных княжеств. И этим роковым для себя шагом я ставил на кон все свои достижения и даже собственную жизнь, но дальше тянуть не было никакой возможности. Добьётся князь успехов в своём походе или потерпит фиаско, уже становилось не важно. Маховик военных приготовлений стремительно раскручивался, осталось лишь привести в действие эту военную машину – и она всё вокруг себя затопит кровью. Дальнейшее промедление, в свете предстоящего нашествия Орды, было смерти подобно. Мне необходимо было срочно увеличивать численность своей армии и делать это за счёт покорённых городов и территорий, ведь людские ресурсы подконтрольных князю смоленский земель далеко не безграничны.

В этой связи вставала во весь рост проблема снабжения армии продовольствием, а следовательно, и длительной сохранности продуктов питания. Дело в том, что копчёности и солонина – это, конечно, хорошо, но летом и они будут портиться в многомесячных походах. Долго я насиловал свою абсолютную память, что досталась мне в виде бонуса из прежней жизни, пока полностью, предложение за предложением не восстановил рецепт приготовления галет из когда-то давным-давно прочитанной статьи. Дело это оказалось, в общем-то, не хитрым. Мясо отваривалось до получения мясного желе, а затем перемешивалось с мукой и запекалось. Вкус, правда, у этих галет получался отвратным, но зато это был высококалорийный, практически не портящийся продукт.

Теперь, разобравшись в первом приближении с продовольственным вопросом, по крайней мере, наметив реальные пути его решения, я взялся за ещё одну проблему.

Требовалось что-то срочно решать с нашим допотопным текстильным производством. Новобранцы нового осеннего призыва из-за крайне медленной работы и периодических срывов поставок всё ещё не были как следует обмундированы. Положенных им по штату доспехов и вооружений хватало, а вот с одеждой постоянно возникали непонятки. И если я намерен был приумножать свою армию, то с этим бардаком надо было что-то делать.

На данный момент самым передовым оборудованием в этой области считались примитивнейшие ткацкие рамы с челноками. Нужно было срочно брать в свои руки создание более прогрессивных ткацких и прядильных машин. Но здесь, увы и ах, моих познаний было явно недостаточно. Я мог разве что подсказать своим мастерам только общие принципы работы текстильного оборудования.

Мыслительный процесс не мешал мне созерцать открывающиеся из возка зимние виды приближающегося Гнёздова. Перед глазами медленно проплывали занесённые снегом дома сильно разросшегося посада. И даже зимой здесь для всех тружеников всегда находилась работа – рабочие кирпичных заводов переквалифицировались в лесорубов и сейчас валили лес в дальних окрестностях города.

Встречали меня как обычно – местные бояре вперемешку с главами предприятий и полковниками. Но я приехал не один, а привёз с собой из Смоленска своих главных «инженеров».

Когда все разместились за совещательным столом, то для всех вызванных на эту планёрку мастеров была доведена цель сегодняшнего собрания – создание опытово-производственной ткацко-прядильной фабрики в Гнёздове.

– Первым делом, как только выстроим заводские корпуса, начнём производство на этой фабрике ножных прялок. В них нет ничего сложного. По мере изготовления эти прялки мы будем раздавать жёнам наших рабочих. Соберём их всех в отдельный барак, и пускай там прядут. Знакомые с прядильным делом бабы, работая с неумёхами под одной крышей, заодно научат всех этому ремеслу. Поставим этот барак рядом с портным, где обмундирование кроят и шьют.

Примитивная ножная самопрялка здесь и сейчас представляла собой самый настоящий средневековый хайтек. К прялочному аппарату планировалось присоединить педальный механизм, позволяющий освободить правую руку прядильщика от функции вращения рукояти колеса, что даёт возможность правой руке принимать непосредственное участие в операциях крутки и намотки. Эти усовершенствования в конечном итоге должны будут всерьёз повысить скорость и эффективность работы.

Но ножная самопрялка – это был только первый шаг, так сказать, для затравки. На ныне достигнутом техническом уровне её массовое производство не представляло для нас никакой сложности. А вот далее я принялся излагать всё, что помнил о механическом (самолётном) челноке, существенно ускорявшем очень трудоемкую операцию при ткачестве – ручную прокидку челнока. В ещё более сложном ткацком оборудовании я ни грамма не разбирался и ничего о нём не помнил. Поэтому в конструировании более производительных станков нам могла помочь только логика и здравый смысл, более рассчитывать было не на что.

Назначив ответственных мастеров за развитие этого направления, создав из них нечто вроде конструкторского бюро, я с чувством выполненного долга завершил это производственное собрание.

Долгих сомнений в необходимости развития лёгкой промышленности я не испытывал. Одежда для человека – это насущная ежедневная потребность, спрос на неё всегда был, есть и будет. Поэтому текстильная промышленность, особенно в эти неизбалованные техническим прогрессом века, является краеугольным камнем экономик целого ряда передовых стран и территорий (Фландрия, Франция, Италия и другие), а изделия текстильной промышленности – основным продуктом европейского экспорта. Упускать из вида этот наиважнейший сектор лёгкой промышленности – значит добровольно обогащать европейцев, от испанских овцеводов до венецианских банкиров. Я был всё ещё в своём уме, чтобы выкладывать звонкую монету за чужой ширпотреб. Чтобы страна процветала и развивалась, необходимо ввозить в неё деньги посредством вывоза произведённых внутри неё товаров, и чем высокотехнологичней товар, тем лучше. В тринадцатом веке текстиль – высокотехнологичный товар, и ещё долго, целые столетия он им будет по-прежнему оставаться. И если на европейских рынках нас с нашим текстилем особенно никто не ждёт, то свой собственный, внутренний рынок можно и нужно заполнять без дорого обходящейся «помощи» извне. На том и стоять будем…

Глава 3

Пока не спал мороз и не разверзлись хляби земные и небесные, я успел провести военные учения с привлечением всех своих наличных воинских сил, максимально при этом задействовав артиллерию. Но снаряжать пушки в основном пришлось не пороховыми картузами, а муляжами с крупой – в целях экономии пороха, которого у нас и так практически не было. Массовый сбор с первых заложенных селитряниц был намечен на март месяц этого года. Но в манёврах на «поле боя» артиллерия, пусть и вхолостую, но отрабатывала по полной. Возможности единорогов командный состав и старослужащие себе хорошо представляли, ведь уже более полугода мы испытывали, так сказать, в индивидуальном порядке, все имеющиеся у нас калибры и типы орудий.

Чугунные трехфунтовые единороги передвигались и действовали в боевых порядках пехотных батальонов. Перемещали эту артиллерию в зависимости от расстояний передислокации войск на конной тяге или силами артрасчётов. Артиллерийский резерв состоял из двенадцатифунтовых бронзовых единорогов и располагался в середине боевого порядка. Он должен был, следуя приказам командования, быстро перемещаться, поэтому целиком перешёл в ведение конной артиллерии.

Пушкарский устав прямо регламентировал порядок расстановки артиллерии отдельными батареями или рассеянно среди войск в зависимости от ситуаций на поле боя – оборона, наступление, прикрытие, осада крепости. Он же прописывал и меры безопасности – зарядные ящики размещались по одному у каждого орудия не ближе двадцати-тридцати метров от него, остальные – на расстоянии свыше пятидесяти метров. Передки отводили в безопасное место, охрану артиллерии осуществляли те войсковые подразделения, к которым пушки были приписаны – от взводного уровня и выше.

Тем не менее в последний день учений показательные стрельбы для своих войск мы всё же устроили, отстреляв по целям из трехфунтового и двенадцатифунтового единорогов. Эти пушки стреляли на зарядах тринитроцеллюлозы, более известной как пироксилин. Бездымный порох получался из целлюлозы, обработанной серной и азотной кислотами. Он был в три-четыре раза сильнее классического дымного. Пироксилином же начинялись разрывные и шрапнельные бомбы. Но затык в налаживании массового производства пироксилина здесь опять же упирался в существующий у нас острый дефицит азотной кислоты.

Рекруты свежего осеннего набора ещё не видели нашу артиллерию в действии. На занятиях и учениях в Гнёздово всё больше обходились только имитационными стрельбами. Поэтому осеннее пополнение специально разместили поближе к единорогам, чтобы бойцы смогли получше прочувствовать на себе «царицу полей». И результат не задержал сказаться – от реальной пальбы из единорогов боевыми снарядами молодое пополнение оказалось впечатлено по полной программе, в отдельных случаях вплоть до недержания отходов жизнедеятельности человеческого организма.

В общем, последняя неделя зимы пролетела быстро, но самое главное – результативно и… весело!

* * *

С началом весны производство калиевой селитры – главного компонента пороха – развернулось сразу по двум направлениям.

С осени для этой цели стали использовать аммиачную воду. Её нагревали, выделяющийся газ проходил через осушительную колонку, заполненную каустической содой, которая улавливала содержащийся в газе водяной пар. Далее аммиак проходил через раскалённую ржавчину, образовывались окислы азота, которые затем пропускали через раствор поташа, получая на выходе калиевую селитру.

А уже в начале марта стали вскрывать первые заложенные бурты, содержащие продукты жизнедеятельности (навоз, моча), останки животных, отходы скотобоен, донные отложения прудов, болотную жижу и другие, смешанные с известковыми почвами, с добавлением туда же извести, мусора, золы и отходов мыловарения.

«Селитряную землю» выщелачивали (с добавлением золы, поташа, сульфата калия). Затем раствор упаривали в котлах с добавлением щёлочи, уксуса и переливали в чаны, где селитра выкристаллизовывалась. Потом обесцвечивали с помощью угля и очищали от примесей поваренной соли промыванием холодной водой.

Директором порохового завода, открывшегося в Гнёздово, стал Василь Клепик, раньше заведовавший закладкой буртов, а сейчас возглавивший пока ещё существующий неофициально, только в рамках моего личного бизнеса, Пороховой отдел, в рамках хозслужбы ГВУ. Штатная численность рабочих и мастеров предприятия составляла восемьдесят человек.

На заводе ингредиенты (селитра, сера, древесный уголь) смешивали и подвергали измельчению на «бегунах». Это были два спаренных жернова, установленных вертикально в круглом поддоне, причём горизонтальная ось жерновов крепилась на вертикальной вращающей оси, так что они «бегали» по кругу, размалывая смесь в течение трёх-четырёх часов. Измельченная и смоченная водой смесь формовалась в «пороховую лепешку», которую затем подвергали грубому измельчению в решетах («грохотах») с помещёнными внутрь свинцовыми шарами. Полученный кусковой порох сушили в сушильных сараях с закрытыми печами. Затем его полировали, помещая во вращающуюся бочку, в которой зёрна пороха тёрлись друг о друга и приобретали тем самым твёрдую блестящую поверхность. После чего порох снова сушили и сортировали по величине зёрен с применением разных «грохотов», решета и сита. В результате получали два основных сорта пороха, различавшиеся по величине зёрен – пушечный и ружейный.

В самом конце первого весеннего месяца от Изяслава Мстиславича прибыл взмыленный гонец, что уже само по себе было необычно, так как раньше мы с князем поддерживали связь посредством почтовых голубей. Поэтому о складывающейся на юге ситуации я был неплохо информирован, что называется из первых рук.

В течение зимы развитие ситуации чем-то мне напоминало американские горки. Началось всё с того, что Михаил Черниговский в союзе с Изяславом Смоленским двинули свои войска на Киев. Владимир Рюрикович, князь киевский, сразу запросил помощи у своего естественного союзника (принцип «враг моего врага – мой друг» никто не отменял) Даниила Галицкого – давнего недруга Михаила.

Даниил быстро собрал многочисленные галицкие полки и пошёл на помощь киевскому князю, тем самым кардинальным образом изменив баланс сил. Принимать бой смоленский и черниговский князья не захотели, отведя свои силы на пополнение. Причём если Михаил отвёл свои войска к Чернигову, то Изяслав Мстиславич отошёл в степь, к родичам своей покойной жены, к половцам Котяна. Киевский и галицкий князья погнались за самым «жирным зайцем», двинулись вслед за Михаилом, в Черниговское княжество.

Михаил оказался тёртым калачом. Он не надеялся только на свою военную силу и при случае не гнушался действовать увещеваниями и златом. В стане противника Михаил Всеволодич сумел подкупить многих бояр, тем самым внеся смуту в ряды галицко-волынского и киевского войска. А затем, орудуя через подкупленных бояр, сумел и вовсе расколоть противостоящую ему коалицию князей, вынудив их действовать обособленно друг от друга. И вскоре этим обстоятельством воспользовался по полной программе, поочерёдно обрушивая все свои собранные силы то на Даниила Галицкого, игнорируя Владимира Киевского, то наоборот. В итоге истрепанные в боях галицко-волынские и киевские полки вынуждены были отступить.

Но на сей раз гонец привёз настоящую «бомбу». Грамота, написанная Изяславом Мстиславичем, начиналась интригующе: «КНЯЗЬ ВЕЛИКОЙ И МАЛОЙ РУСИ ИЗЯСЛАВ IV, СЫН МСТИСЛАВА РОМАНОВИЧА».

«Да-а-а!!! Дела-а-а!!!» – подумалось мне, а присутствующие рядом ближники в один голос охнули и радостно что-то закричали.

Тишину Перемога устанавливал несколько минут. Послание было полностью зачитано. Дополнительно расспросили гонца. И вот что получалось…

При отступлении к Киеву галицко-киевские союзники обнаружили в окрестностях столицы половцев, призванных Изяславом Мстиславичем. Даниил уже хотел было отвести свои утомлённые и потрепанные войска в Галицкое княжество, пользуясь лесными тропами, но дал себя уговорить Владимиру Рюриковичу и волынскому воеводе Мирославу повернуть свои полки в степь, против окопавшегося в половецком стане Изяслава Мстиславича. Полки, состоящие из галицких ополченцев, роптали, не желая идти в степь, но всё же Даниил смог их убедить, мотивируя их начавшимися нападениями половцев на собственно галицко-волынские земли (разъезды половцев были замечены у Звенигорода).

У Торческа сошлись галицко-киевские полки с союзными Изяславу Мстиславичу половцами. Произошла лютая сеча. Войска Владимира и Даниила были полностью разгромлены и рассеяны превосходящими силами половцев. Отличились и галицкие бояре-предатели, перешедшие на сторону Михаила, они, по сути, сдали в плен половцам Владимира Рюриковича и волынского воеводу Мирослава.

Даниил всё же сумел вырваться из сечи и ушёл в Галич. Но в его родном городе уже созрел боярский заговор. Подзуженные Михаилом Черниговским галицкие бояре пошли на обман с целью выдворить из Галича брата Даниила – Василько. Волынский князь стоял в Галиче со своим волынским полком. Бояре прислали ложное донесение о том, что половцы двигаются к столице Василько – Владимиру-Волынскому. Брат Даниила поверил этому донесению и немедленно увёл свой полк. Таким образом оставив вернувшегося брата, лишившегося большей части своей дружины, один на один с боярской фрондой. А галицкие бояре просто и без лишних затей предложили Даниилу тихо-мирно покинуть Галич. Лишённый военной силы князь предпочёл не искушать судьбу и отправился искать поддержку к уграм.

В Венгрии после смерти короля-крестоносца Андрея II Даниил мог ожидать от нового короля Белы IV смены внешнеполитического курса королевства, поддерживавшего ранее черниговского князя.

А галицкие бояре, не теряя времени даром, сразу позвали к себе на опустевший Галичский стол все того же черниговского князя Михаила.

Полный разгром у Торческа киевского войска, пленение князя Владимира Рюриковича – все вместе эти обстоятельства позволили Изяславу Мстиславичу практически беспрепятственно, даже не применяя пороха, занять беззащитную древнюю столицу. Киевляне испугались не малочисленной дружины князя, их устрашили его многочисленные половецкие союзники, вкупе с подошедшими войсками Михаила.

Сами половцы преследовали в этом конфликте сугубо меркантильные интересы – это прежде всего, разграбление киевских земель и получение выкупа за пленённого ими Владимира Рюриковича.

Киевляне недолго держали осаду, вынужденно подчинившись «тройственному союзу». Однако, прежде чем открыть ворота, сумели выторговать у Изяслава Мстиславича приемлемые для себя условия сдачи города. А от половцев, к их полному удовлетворению, откупились деньгами.

Резюмируя сказанное, к весне 1235 года оба князя-союзника, Даниил и Владимир, утратили свои столы – Галич и Киев. К тому же Владимир Рюрикович потерял не только стол, но и лишился свободы. Вместе с женой и малолетними детьми его увезли в степь. Изяслав Мстиславич Смоленский, сын великого князя Мстислава Романовича Старого, сел в Киеве. А Михаил Всеволодич, сохраняя за собой Чернигов, после ухода Даниила был приглашён горожанами в Галич, где и утвердился, превратившись, таким образом, в самого влиятельного правителя Юга Руси.

В самом конце грамотки Изяслав Мстиславич просил меня сразу, как только вскроется Днепр, прислать ему один из моих пехотных полков. Маловато у него под рукой было сил для надёжного удержания Киева. А сам князь, оставив в городе мой полк, с большей частью дружины собирался отбыть в противоположном направлении – в Смоленск, чтобы помочь мне здесь утвердиться.

После недолгих раздумий и споров собственной совести с душившей её «жабой» я сам для себя, с неохотой, но всё же решил выполнить его просьбу. Сил контролировать Смоленск у меня и так останется более чем достаточно, просто войска нового строя в Киеве не хотелось раньше времени светить. Но тут уж ничего не поделаешь, придётся уважить родителя.

Удалив все лишние уши, я остался наедине со своим бывшим наставником. Внимательно перечитав послание ещё раз, я поинтересовался у Перемоги, отчего так бояре галицкие не любят Даниила, зато с лёгкостью признали над собой, в лице Михаила Всеволодича, по сути, власть Чернигова?

Из долгого и сбивчивого рассказа дядьки, сдобренного массой примеров и дилетантскими рассуждениями, я сумел сделать для себя определённые выводы. Оказывается, что всё дело, как обычно, кроется в деньгах.

Если в словах Перемоги оставить лишь выжимки из сухих фактов, то они свидетельствовали о том, что враждебные Галичу Чернигов или Киев автоматически сильно ухудшали экономическое положение Галицкого княжества, разрывая сложившийся торговый путь между Западом и Востоком. А вся мощь и процветание Галича образовались именно благодаря нахождению города на этой широтной коммерческой «магистрали», связывающей через Чернигов и Киев богатый Восток с Венгрией, Малой Польшей и другими странами Запада. Поэтому навязываемый князьями Романовичами союз с Волынью себя не окупал. Бедная северная торговля с Мазовией и нищей Литвой просто по определению никак не могла заменить собой богатый широтный путь Восток – Запад.

Поэтому власть волынского князя Галич признавал лишь под давлением военной силы. Да и делалось это лишь при соблюдении обязательного условия – сохранения торговых путей в западном и восточном направлениях. А при противоборстве с Черниговом эти условия были невыполнимы, что в конечном итоге вылилось в недовольство и в бунты среди галичан. Поэтому-то галичане при первой подвернувшейся возможности сразу освободились от Романовичей и призвали к себе черниговского князя – единственного правителя, который мог бы обеспечить бесперебойную работу такого важного коммерческого маршрута. Всё сложное на первый взгляд оказалось простым на проверку.

Не знаю, откуда именно, но вести о последних событиях в Киеве со скоростью верхового пожара уже расползлись по городу, и потому секретить послание дальше не было никакого смысла. Да я, в общем-то, и не собирался этого делать. Скрыть такие известия просто априори невозможно, ведь Киев находился не на Луне, а стоял вместе со Смоленском на берегах одной и той же реки.

На следующий день грамота была зачитана собравшимся по такому случаю боярам, а затем и горожанам на вече. К счастью, моя потаённая тревога, что немедленно поднимут вопрос об избрании нового князя, не оправдалась. Пока, по крайней мере. Но то, что этот вопрос в ближайшие дни, а может, и часы, возникнет на повестке дня, я, что называется, копчиком чувствовал.

Вечером того же дня в Свирском тереме я распорядился устроить пир по случаю занятия Изяславом Мстиславичем киевского престола. Ещё засветло на это празднество стали съезжаться не только думцы, но и все остальные мои компаньоны, не входящие в состав Думы, гнёздовские командиры тоже были приглашены на это застолье.

Разодетые в шубы бояре, красуясь друг перед другом, входили в гридницу, преобразившуюся в огромный пиршественный зал. Прежде чем усесться на лавку, они с достоинством кланялись, пристраивались за стол, стараясь при этом занять место поближе ко мне. Припёршегося епископа, много о себе мнящего, пришлось приветствовать отдельно, традиционном способом – целованием руки, чувствуя себя при этом начинающим мужеложцем. Ну никакой святости в этом человеке не было ни на грамм! Все эти ритуальные пляски вокруг него вызывали у меня лишь отвращение и ещё больше усиливали мою неприязнь!

Слуги стали подавать с пылу с жару мясные и рыбные блюда в серебряной посуде, расставляя их на огромном П-образном столе. Среди жаркого возвышались зеленоватые стеклянные бутылки выделки Заройского стеклоделательно-зеркального предприятия с водкой, стоялым мёдом, вином и квасом.

Пили из стеклянных бокалов. Первый тост, как и положено, подняли за нового князя киевского. Второй выпили за смоленского князя-наместника. Третий – за дорогих гостей. А потом понеслось-поехало. Гости наливали себе из бутылок и пили кто, что и когда хотел со здравницами и без оных. Ели мясо с рыбой, кидая под стол кости и объедки, а лоснящиеся от жира руки и бороды вытирали о скатерти.

Многие из присутствующих налегали на водку, а потому быстро начались весёлые хмельные разговоры. Перебивая друг друга, бояре заверяли меня в своей вечной любви. Все как один были настроены решительно поддержать кандидатуру молодого наместника при избрании нового смоленского князя.

– При тебе, князь, словно врата рая раскрылись, – говорил заплетающимся языком боярин Есиф Симеонович, – милости неисчислимые на нас, грешных, просыпались!

– Да! Да! – поддержали выступающего сразу несколько глоток.

– Щедр наш князь и милостив до нас без меры, – снизошёл до комплимента в мой адрес крупнейший смоленский землевладелец Жирослав Олексич. – Вот мне недавно даровал угодья по реке Сож.

– А у меня все сёла ульями князя нашего заставлены! – подал голос доверенный боярин Изяслава Мстиславича Дмитр Ходыкин.

– А торговля как в рост пошла с этими латунными монетами! Теперь смерды нам и меха, и воск за них продают, – восхищённо вторил хвалебным одам Терентий Луготич, смоленский купец и таможенник в одном лице.

– Несть числа твоим милостям, Владимир Изяславич! Немцы даже своё серебро на латунь у нас меняют! – не удержался от дифирамбов и купец Фёдор Волковников.

– И не только немцы, в других городах латунные монеты тоже мало-помалу в оборот входят, – заявил Юрий Захарьевич, глава совета директоров РостДома, да так важно, как будто это была его личная заслуга.

– Без вас, господа бояре, ничего бы этого не было! Вы – соль русской земли и становой хребет нашего княжества! Опора и подмога смоленскому князю! – льстил я в ответ.

От этих слов некоторые расчувствовавшиеся бояре чуть ли не со слезами на глазах полезли целовать мою руку.

– Ну, хватит, Пантелей Братонежкич, – пытался отстранить руку от конецкого старосты Ильинского конца. – Давайте выпьем за боярина Пантелея Братонежкича! Золотой он человек. И за посадника Артемия Астафьевича тоже выпьем, за верную его службу!

– Спасибо на добром слове, князь-батюшка!

– Уважили вы меня, бояре! Спасибо всем вам, что за меня стоите!

Потом заявились гусляры, начав перепевать песни «моего сочинительства», а скоморохи дёргались на импровизированной сцене между столами.

Спиртное полилось в боярские глотки с ещё большей силой. Ближе к утру многие свалились под стол, кто-то храпел, упав лицами в ендовы, другие разбрелись по теремным закуткам.

Когда рассвело, бояр из теремных хором начали выволакивать приехавшие за ними их собственные слуги. Мои же челядинники, заранее проинструктированные, выдавали с наилучшими пожеланиями каждому покидающему застолье боярину «джентльменский набор» для опохмела.

А спустя двое суток в Смоленск нагрянул дорогобужский князь с лживой улыбкой, но с постной физиономией. Второй претендент на смоленский престол, кричевский князь, по слухам, болел и не вставал с постели.

– Прознали мы, что Изяслав Мстиславич Киевский великокняжеский стол, подобно своим пращурам, занял, – произнёс с максимально дружелюбной маской на лице Ростислав Мстиславич. – Я уже распорядился и заказал в соборе благодарственный молебен… – скрывая самодовольную гримасу, сказал он. – Надоть и нам, по-семейному, отметить победу великого киевского князя Изяслава Мстиславича, – слово «киевского» Ростислав Мстиславич подчеркнул особо, намёк не понял бы только полный дурак.

Но я, следуя заветам Изяслава Мстиславича, решил тянуть время и не форсировать события. Усилиться дружиной князя, в свете предстоящих событий, было бы неплохо.

– Смоленский стол теперь по праву мой становится, – осторожно ввернул дорогобужский князь, прощупывая почву. – Ты, Владимир Изяславич, посидишь пока в своём уделе, в Зарое. Наследуешь стол после меня, али, может, прежде что интересное под руку тебе подвернётся, на всё Божья воля! Тем паче Изяслав Мстиславич ныне первый на Руси князь.

Да, подумалось мне, Ростислав Мстиславич тот ещё лицедей, такой талант – и не в театре! Ну что же, придётся здесь и сейчас в отношениях с родственничком расставить все точки над «i»:

– Если и когда этот вопрос поднимется, то его мы разрешим на городском вече! Кого народ выкрикнет, тот великокняжескую власть и возьмёт. А пока что с Изяслава Мстиславича никто полномочия смоленского князя не снимал.

Про себя же я надеялся, что дополнительно «заряженный деньгами» электорат всецело будет на моей стороне. Вчера провели на эту тему консультации с моими главными компаньонами из числа бояр. Остальные члены Боярской думы или прямо поддержали мою кандидатуру, или юлили, или многозначительно отмалчивались, подобно епископу. Боярскую думу моя кандидатура в качестве смоленского князя очень даже устраивала. Помимо того, что все думцы входили в число пайщиков тех или иных наших совместных предприятий, я в течение трёх месяцев своего наместничества сумел неплохо себя зарекомендовать в их глазах, щедро одаривая всех «земельными взятками».

– Не будем, Ростислав Мстиславич, делить шкуру неубитого медведя. А желаешь, княже, отпраздновать победу Изяслава Мстиславича – всегда пожалуйста, скоро столы накроют.

– Но ведь по лествице моя очередь! В Смоленске традиции Ростиславичи блюдут, не то что в других землях! Мой покойный отец чин чином передал Смоленский стол твоему отцу, а не мне! – грубо заявил князь, пойдя на конфликт. – Отчего же ты теперь поперёд меня залезть алчешь?

– Глас народа – глас Божий! – отделался я очередной мудростью. – Вече городское решит, кто из нас двоих более достоин Смоленского стола! Ты и сам прекрасно знаешь, что лествица далеко не всегда и далеко не во всех случаях действует и соблюдается. Примеров тому тьма тьмущая!

Ростислав Мстиславич прекрасно знал, что горожане в своих предпочтениях, мягко говоря, далеко не всегда считаются с княжеским старейшинством и порядком, заведённым давным-давно в замшелом лествичном праве. Плевать они хотели, что Ростислав Мстиславич по старшинству стоит впереди Владимира! Город при последнем князе ожил, в калитах у горожан завелись деньги. От добра добра не ищут, и смоляне искать не будут, и их в этом поддерживают множество связанных с Владимиром бояр.

Ростислав Мстиславич попытался было что-то возразить, но я лишь высокомерно произнёс:

– Я всё сказал, Ростислав Мстиславич. И решения своего не изменю!

– Не по старине ты поступить хочешь! – не сдавался упрямый дорогобужец.

– Повторяю ещё раз! Давай дождёмся приезда Изяслава Мстиславича в Смоленск, соберёмся вместе, по-семейному, и всё решим, если раньше на Вече этот вопрос не поднимется. Но пока именно Изяслав Мстиславич является законным смоленским князем, а мне он вменил в обязанность следить за порядком в городе. Случится вече раньше прибытия князя, то ты выставишь себя, я – себя, и посмотрим, кого на вече народ поддержит.

Дорогобужский князь, казалось, готов был вот-вот взорваться. Если бы не многочисленная охрана в моём тереме, то ей-богу, он меня бы прямо на месте порешил!

– Пойми, Ростислав Мстиславич, слишком много меня связывает со Смоленском. Просто так, за здорово живёшь уступать его тебе я не намерен. Тем более таких полномочий от великого князя я не получал.

– Пожалуй, княже, я на твоём пиру не останусь, у себя в Дорогобуже отмечу! – выплюнул мне в лицо Ростислав Мстиславич, резко развернулся и поспешил на выход из дворца.

Ну что же, скатертью дорога. Чувствую, крови мне он ещё попьёт!

* * *

Восседая в персидском седле, вставив ноги в серебряные стремена, правя расшитой серебряными нитями уздечкой, боярин Ян Васильевич Пивов ехал на покрытом бархатной попоной жеребце в Дорогобуж. Боярина сопровождали в пути три десятка его дружинников. На Пивове была надета соболиная шуба, на груди болтался массивный золотой крест, весь унизанный драгоценными камнями. Из-под шубы выглядывал атласный кафтан, подпоясанный широким поясом с золотыми пластинами, на боку висел меч в позолоченных ножнах.

Происходил Пивов из семейства потомственных чешских пивоваров, три поколения назад осевших в Смоленске. Боярин был сильно обижен на смоленского наместника – тот, несмотря на все уговоры Яна, наотрез отказывался его брать компаньоном в своё водочное предприятие. Для боярина это было самое настоящее оскорбление, даже пощёчина. С кем только совместные предприятия князь ни налаживал, а его только в торговое паевое предприятие впустили! Князь своим отказом задел профессиональную гордость боярина. Хоть Ян Васильевич, в отличие от его прадедов, сам лично пиво не варил, но в Смоленске он являлся главным и самым крупным пивоваром, а за городом имел вотчинные сёла, где смерды выращивал хмель, солод и зерно.

Показался Дорогобуж, возвышающийся на левом берегу Днепра. Город был окружён рвом и земляным валом с кольями и брусьями. В центре окольного города, на вершине холма, стоял детинец местного князя.

В воротах, прислонив копья к стенам частокола, разведя для согрева костры, на завалинках сидели дружинники. Увидев подъезжающего боярина, они привстали со своих насиженных мест.

– Еду в гости к вашему князю Ростиславу Мстиславичу! – громко объявил им Пивов.

– Надо князя о гостях упредить, – произнёс старший воротник, – как звать-величать тебя, боярин? Откуда ты к нам путь держишь?

– Пивов Ян Васильевич я. Из Смоленска по важному делу к князю! Поспешайте, некогда с вами лясы точить!

Вскоре прискакавший обратно стражник разрешил проезд и сам взялся сопровождать до детинца конный отряд боярина.

Въехал на княжеский двор боярин в гордом одиночестве, дружину его не пропустили. У терема Ян спешился, бросив поводья подбежавшему конюху, который повёл недовольно фыркающего коня к коновязи. Прежде чем идти на поклон к князю, Пивов проследил за тем, чтобы конюх насыпал коню зерна и дал воды. Очень уж берёг боярин своего аланского коня, купленного за огромные деньги.

Смоленский боярин приехал к дорогобужскому князю не с пустыми руками, а с уже готовым планом действий, разработанным совместно с Людольфом – старостой немецкой слободы. Люди Яна Васильевича отвечали за охрану надвратной башни, через которую осуществлялся въезд и выезд из Окольного города. Людольф за оказанную помощь по проникновению в город обещал боярину отдать все те приспособы, в которых князь варит свою водку, а также мастеров. Для этого Пивову нужно в определённый день и час открыть для войск Ростислава Мстиславича городские ворота. Немцы в предстоящем деле тоже не останутся безучастными, предоставив в помощь дорогобужскому князю немецких кнехтов и новгородских ушкуйников.

В Киеве, по туманным намёкам немца, тоже готовилась провокация против Изяслава Мстиславича. Слишком многим они вместе с сыном перешли дорогу, особенно Владимир, зарабатывающий неприлично много и узнавший, дескать, из украденных у немцев древних свитков тайные алхимические знания. Во всяком случае, своё участие в заговоре с целью восстановить справедливость немцы аргументировали именно этим сомнительным, с точки зрения боярина, обстоятельством. Ну да, Владимир сам накликал на себя беду, не захотел по-хорошему впустить Яна в дело, значит, боярин теперь в своём праве действовать по-плохому.

Теперь осталось все эти сведения срочно донести до Ростислава Мстиславича. Ведь всем было кристально ясно, как именно проголосует смоленское вече, кто станет следующим смоленским князем, а кого оно прокатит, оставив ни с чем.

В гости к дорогобужскому князю неожиданно заявился удельный князь Вяземского удела Владимир Андреич, внук полонённого половцами Владимира Рюриковича.

С дорогобужским князем они были дружны уже не первый год, плетя на пару интриги против смоленского князя. Ростислав Мстиславич обещался передать своему вяземскому родственнику в случае избрания его великим князем смоленским Дорогобужский удел. Вот Владимир Рюрикович и старался вовсю, при этом сам облизываясь на Смоленск и всегда готовый, при случае, подрезать и обогнать дорогобужца на крутом повороте.

Князья сидели вдвоём за скромным столом, сначала поднабрались медовухой, а потом осмелели, ходить вокруг да около не стали, повели откровенный разговор.

– Люди боярина Яна Васильевича Пивова, что охраняют проездную башню Пятницких ворот, откроют их нам! Немецкое подворье выделит в помощь кнехтов, да ещё новгородских ушкуйников присовокупят. К тому же некоторые бояре и купцы со своими отрядами также нас поддержат, действуя изнутри – из Окольного города.

– Немцы-то что хотят?

– Хотят, чтобы им отдали «на поток» Гнёздово с мастерскими княжича. Бояре, что нас поддержат, тоже жаждут захапать эти мастерские да на себя их переписать.

– Ясно, брате! Но давай я тебе прежде свои известия расскажу, они тебя напрямую касаются!

– Слушаю со всем вниманием, Владимир Андреич.

– Выкупили из половецкого плена моего родного деда, великого князя Владимира Рюриковича! Нашлись в Суздальском княжестве добрые люди. Скоро он вернёт назад свой по праву великокняжеский киевский стол. Ты, я смотрю, тоже хочешь в этом правом деле поучаствовать, очистив Смоленск от Изяслава и его выкормыша, став союзником Владимира Рюриковича? – заглянув в глаза Ростиславу Мстиславичу, спросил вяземский князь.

– Я Владимиру Рюриковичу, деду твоему, верным союзником буду! Стола ни под ним, ни под тобой, Владимир Андреич, искать не буду. Одну просьбу только мою выполните: не поддерживайте притязания Святослава Полоцкого на Смоленск.

– Случись тебе, Ростислав Мстиславич, князем смоленским стать, выступишь ли ты против Михаила Всеволодича Черниговского? – в свою очередь, спросил Владимир Андреич. – И крепко ли твоё слово отдать мне Дорогобуж?

– Вот тебе крест, – Ростислав Мстиславич перекрестился на икону, – выступлю! Всем, чем смогу, подсоблю твоему деду. Токмо, сам понимаешь, ежели Владимир Рюрикович уймёт Святослава Полоцкого, чтобы он своими зенками не лупал на Смоленск. И Дорогобуж тебе отдам, я от своих слов никогда не отказываюсь!

– А с сыном Изяславовым, Владимиром, что делать намерен? – нехорошо так оживился Владимир Андреич.

– Тут уж как выйдет, – задумался Ростислав Мстиславич. – Если добром мне власть отдаст, да всё, что нажил и понастроил в Смоленске, – так и быть, оставлю я ему его наследный городок Зарой, пускай там сидит. Только мнится мне, что подобру не выйдет, придется княжу помирать молодым!

– Не прост сей княж, – молвил Владимир Андреич, отхлебнув из кубка стоялого мёда. – Владимир охомутал вокруг себя большинство бояр, многих купцов и ремесленников. С каждым днём его власть возрастает…

– Ей-ей, истину глаголешь! – поддержал Ростислав Мстиславич своего гостя. – До чего сей отрок допетрил – собрал и поселил в военном городке смердов, а дружинники князя их воинскому мастерству учат!

– Думаешь, княж сам действует или по чьему-то наущению? – Владимир Андреич придал своему лицу озабоченное выражение.

– Мнится мне, что сам измысливает. Я с Владимиром не раз встречался, беседовал, дюжего ума сей отрок, да и бояре сходное доносят.

– Тогда надо немедля упокоивать Изяслава Мстиславича да скидывать со Смоленска его сына! Иначе ещё год-два, Владимир войдёт в такую силу, что всем нам несдобровать.

– Этот княж может ещё и на великокняжеский стол Киевский усесться, унаследовав его от Изяслава, с него станется! – поддержал почин Ростислав Мстиславич.

– Встречался я намедни с гонцом от владимиро-суздальских князей, сам знаешь, у меня жена оттуда родом. Так вот, сказано мне в послании было, что если мы с тобой сговоримся скинуть со Смоленска княжа, то мне для такого дела выделят суздальские князья сотню справных дружинников на конях!

– О-о-о! – воодушевлённо застонал от удовольствия Ростислав Мстиславич и тут же опомнился, спросил: – А как же Изяслав Мстиславич? А ну как они сговорятся с черниговцем да по мне вдарят?

– Изяслав Мстиславич вскоре помрёт. Слишком многим он перешёл дорогу, слишком много они со своим сыном власти на Руси взяли!

– Опасаются Юрьевичи, что Киев и Смоленск под одним князем будут? – понимающе улыбнулся дорогобужец.

– И это тоже! – ответил Владимир Андреич. – Ещё суздальские князья боятся, особенно Ярослав Всеволодич, того дела, что многие новгородцы проявляют интерес к торговым и производственным товариществам Владимира. Даже некоторые новгородские бояре желают княжа к себе пригласить, но большинство господ опасаются с ним связываться. С таким князем-прохвостом легче лёгкого власти лишиться. Сам говоришь, что умён и хитёр Владимир не по годам. Ещё раз повторяю если сейчас его с отцом не скинем, вовек на Смоленский стол по праву княжить не сядем. Кроме удела твоим потомкам ничего уж светить не будет, если ты свою очередь княжения на Смоленском великом престоле пропустишь.

– Не уговаривай меня, Владимир Андреич, я сам кого хошь уболтаю! – ухмыльнулся Ростислав Мстиславич. – Скажи лучше, это точно, что Изяслав Мстиславич вскоре преставится? И когда это случится? – спросил дорогобужец, мигом посерьёзнев.

– Точно! Кому надо с кем надо уже сговорились, подробностей не знаю. Через седмицу-две будь готов выступать! – прошептал вяземский князь.

– А брат Всеволод Мстиславич, из Кричева, как мыслишь, не выползет ли зариться на Смоленск?

– Не думаю. С этим пентюхом ты, ежели что, сговоришься быстро, по-плохому ли, по-хорошему ли – тебе решать!

Князья опять отпили медовухи, вяземский князь спросил:

– Ну, так что, давай сочтём наше воинство. Хватает ли сил супротив княжа?

– Давай! У меня сотня конных, две сотни кнехтов дадут немецкие купцы…

– Немцы точно к сроку в Смоленск подоспеют? – прервал подсчёты дорогобужца Владимир Андреич.

– Как раз недавно торговый сезон морской открылся, вот немцы до Смоленска, как обычно, и спустятся за товарами вместе с корабельной охраной…

– А ты что в ответ им обещал?

– Обещали они мне подсобить бесплатно власть взять, если я потом позволю им пограбить алхимические мастерские княжа. А мне что – не жалко! – И перешёл к дальнейшему подсчёту. – Ты сотню суздальцев обещаешь…

– И свою сотню тоже. Под моим началом будут две сотни конницы действовать! – сказал Владимир Андреич, величаво махнув рукой.

– В таком разе объединённых сил хватит, – уверенно произнёс Ростислав Мстиславич.

– Наверное, – с сомнением в голосе ответил Владимир Андреич, – особенно, если его пешцы во время нашего выступления будут в Гнёздове.

– После нашего с княжем последнего разговора в марте месяце он в Заднепровье подтянул три сотни пешцев, ещё сотню в Свирском детинце на левом берегу Днепра держит. Если неожиданно нападём – вмиг сомнём этих лапотников. К тому же, мыслю я, без княжа оставшиеся не у дел гнёздовские полки не выступят. Тем более один из полков на его галерах седмицу назад отплыл в Киев.

– Зря ты княжа насторожил своими речами, – попрекнул вяземский князь Ростислава Мстиславича.

– Сам знаю. Но кто ведал, что помощь мне предложишь ты со своим дедом, суздальские князья да купцы немецкие. Ночами я тайно буду проводить на своё смоленское подворье своих и твоих дружинников. Немцы из Пятницкого конца ударят, там их торговое подворье.

– Я смотрю, ты уже всё просчитал, – с улыбкой заметил Владимир Андреич.

Ростислав Мстиславич польщённо склонил голову и поднял кубок с медовухой. Князья опорожнили кубки, закусили.

– С пешцами ясно. А как себя бояре смоленские поведут? – спросил Владимир Андреич.

Ростислав Мстиславич ответил не задумываясь:

– Около трети смоленских бояр не шибко довольны княжем. Слишком он с чернью близко сошёлся, в военном деле отодвигает бояр на задворки, вооружает и облачает своих пешцев, к боярам уважения ни на грош не имеет. Думаю, если город с ходу возьмём, то уже половина бояр нас поддержат. Выступят они не в одиночку, а со своей боярской служней и отроками, а это полтысячи конников. Поперёк горла им княж со своим отцом, который ему во всех его начинаниях потакает.

– А с горожанами, что за Владимира стоят, что думаешь делать?

– Разгоним чернь, руки у них коротки супротив нас воевать!

– Опасаюсь я пехотных полков, коими руководят и учат ратному делу дружинники Изяслава… – с сомнением в голосе протянул Владимир Андреич.

– Сам подумай, – раздухарился Ростислав Мстиславич, – если князь Изяслав Мстиславич погибнет в Киеве, значит, там же, в Киеве, останется пока и большая часть княжеской дружины. Поэтому, пока дружина из Киева не вернулась, напасть на княжа самое время! А как мы прихлопнем княжа, то что тогда? Что смогут сделать нам поддерживавшие Владимира бояре, его гнёздовские пехотные полки? Ничего! Изяслав и его сынок уже будут мертвецами, из земли их не поднимешь! Пешные воеводы, что ли, стол смоленский займут? Не смеши, брате, мои пятки!

– На словах вроде ладно всё выходит, – глубокомысленно изрёк Владимир Андреич.

– Попомни, брате, мои слова, может, кто из его бывших дружинников ещё на службу ко мне попросится! Вот увидишь, так и будет!

И оба князя задорно и громко рассмеялись.

Заговор разрастался не по дням, а по часам. Пивов с немцами, к удовлетворению Ростислава Мстиславича, действовали быстро и решительно. В городе вторгшиеся войска обещались поддержать своими дружинными отрядами перекупленные немцами завистливые бояре и купцы, не входящие ни в Думу, ни в паевые предприятия князя. Предатели истово желали все доходные предприятия отобрать у их владельцев и заново переделить между собой. Вторая половина весны обещала быть жаркой…

Глава 4

Боярин Пивов не в первый раз в своих смоленских хоромах встречался с тайным посланником дорогобужского князя.

– Будь готов, Ян Васильевич, открыть нашему князю ворота Пятницкой башни через восемь дней. В город войдут дорогобужская, вяземская и суздальская дружины. А ты, Ян Васильевич, с остальными сведущими о нашем деле боярами и купцами этот прорыв изнутри города поддержишь. Новгородцы вместе с кнехтами в это же время пойдут на приступ Свирского дворца. Запомни добре, мы выступаем за полночь, в следующее воскресенье, спустя ровно через седмицу после Пасхи! Кого надо, сам упреди о сроке.

– Слава те, Господи! – Боярин привстал и перекрестился на висевшую в углу икону. – Как гляну на Владимира, так воротит меня с души. С чернью держится как последний людин. С резоимцами спутался, многие купцы смоленские у него теперь в долгах как в шелках! Я и сам, признаться, намедни денег в РостДоме княжа занял, отдавать-то хоть не придётся, – разлился соловьём сразу повеселевший боярин.

– Княж-то ни о чём не догадывается?

– Не-а, через два дня готовит к отплытию в Киев свои чёрные корыта с тысячей пешцев.

Боярин был донельзя доволен. Владимир считает себя умнее всех, а сам скоро угодит в расставленные на него, не без участия Яна, силки. Воистину, думал боярин, жадность – смертный грех, вот она и сгубит смоленского наместника!

– А что владыка смоленский, думцы княжа?

– Пока всё тихо. Готовые нас поддержать бояре и купцы, слава те, Господи, держат языки за зубами.

– Оно и немудрено, в случае успеха такой куш им отвалится! А Алексий что?

– Епископ ничего не знает, да ежели что вынюхает, то смолчит. Он, думаю, за здравие Ростислава Мстиславича ещё и свечу поставит, и помолится, только бы тот отсюда княжа изжил да часть его добра церкви передал.

– Ха, наверное! Ну и ладушки, боярин, коли так. До скорой встречи, Ян Васильевич!

– Передавай мой поклон нашему князю Ростиславу Мстиславичу, – осклабился в улыбке боярин.

* * *

Неожиданно для себя я вдруг проснулся, точнее, был разбужен непонятными звуками. Внизу, из гридницы, доносился какой-то странный и непривычный шум – звон мечей и крики боли. Встряхнул головой, постарался отогнать непонятное наваждение, но оно не развеивалось. Отвратительные комки страха, зародившиеся в моей груди, начинали быстро разрастаться.

Всё говорило о том, что внизу шёл бой. Вдруг до меня донёсся призыв, чей-то незнакомый голос громко проорал:

– Сдавайтесь, честные вои! Того, кому вы присягали, уже нет в живых! Помер в Киеве Изяслав Мстиславич, теперь смоленским князем будет его законный наследник – брат Ростислав Мстиславич! Не дуркуйте, бросайте оружие!

Звон мечей стих на несколько мгновений, потом опять возобновился. За несколько секунд я при помощи топора вынул из стены оконце. Этот «запасный выход» был мной уже давно примечен и планировался быть использованным для подобных случаев, если вдруг потребуется экстренно эвакуироваться. Пролезть в это окно из-за его весьма скромных габаритов здоровому мужику, да ещё в доспехах, было бы весьма затруднительно, в отличие от подростка.

Спрыгнув со второго этажа вниз и приземлившись на мягкую землю, я прислушался к собственным ощущениям. Слава богу, ничего не ушиб и не сломал! Отовсюду доносились чужие, незнакомые мне боевые кличи – кричали что-то про Дорогобуж, замешанные на женском визге и собачьем лае взахлёб. Значит, без Ростислава Мстиславича начавшаяся мясорубка не обошлась. Мне этот княжий субъект давно не нравился, и никакого доверия его слова не вызывали.

Слегка содрогаясь от озноба, вызванного нервным перенапряжением и холодным ночным воздухом, я побежал к хлеву.

– Миро, вон того холопа подстрели! – донесся до моих ушей чей-то грубый и опьянённый кровью голос.

И сразу вокруг себя я услышал жужжание стрел и удары тетивы о наручи. Прямолинейный бег я сменил на змейку. Если бы не ночь и не мой тёмный тренировочный поддоспешник, меня бы нашпиговали стрелами, как ежа.

Забравшись на крышу конюшни, я перелез оттуда на крепостную стену. Всё это мне удалось проделать, благодаря выбросу адреналина в кровь, меньше чем за минуту. Ни о чём не думая, спрыгнул со стены в темнеющий зев рва, при этом чудом себе ничего не сломав. Но самое главное, я сумел выбраться за пределы детинца, превратившегося в западню. Сверху, на стене, послышались голоса. Тут же упал на брюхо, вжавшись в тень от холма. Неподвижным чёрным пятном, казалось, я провалялся целую вечность. Голоса, удаляясь, постепенно смолкли, и я пополз к ближайшим дворам.

Жителей посада нигде не было видно, все они попрятались по домам. Только лишь заливались тревожным лаем дворовые собаки. Спустившись чуть в стороне от речной пристани, я заметил там чужие лодьи и два десятка вооружённых людей. А с противоположного берега явственно доносился звон оружия и прочие звуки боя. Разглядеть хоть что-то было невозможно. Небо на востоке было по-прежнему тёмным. Походило на то, что неприятели пытаются штурмом взять Ильинский конец. Переправляться на тот берег сейчас было бы большой глупостью, можно было запросто угодить из огня да в полымя. Срочно надо было двигать в Гнёздово, к своим полкам.

Словно вор, я долго крался вдоль высокого, обрывистого берега. Внизу шелестящие чёрные воды Днепра поблескивали тусклым лунным светом. Тут мне в очередной раз за сегодняшнюю ночь повезло. Не пройдя и семи сотен метров, я заметил тропу, спускающуюся к берегу. Следуя какому-то наитию, пошёл по тропе и увидел привязанную к дереву, мерно колышущуюся на воде рыбацкую лодку-однодревку. Это для меня в данных чрезвычайных обстоятельствах был поистине царский подарок. Управляться такими судёнышками я вполне себе мог, мне не раз доводилось на них рыбачить. Теперь, сплавляясь по стремнине вниз по течению, добраться до Гнёздова было лишь делом времени…

Добрался до Гнёздовской крепости, когда первые лучи восходящего солнца начали несмело заливать багряным светом горизонт на востоке. Нетерпеливо постучал ногой в закрытые на ночь створы ворот.

– Кого там черти носят? – донесся недовольный голос с парапета надвратной башни.

Воротные стражники меня сразу не узнали, что, в общем-то, неудивительно. Выглядел я весьма колоритно – весь мокрый, перепачканный с ног до головы грязью, в порванном тегиляе на голом теле.

– Глаза разуй, олух! Или ты своего князя не узнаёшь?

В это время один из воротников внизу приоткрыл смотровое оконце, недоверчиво разглядывая прибывшего чумазого субъекта.

– Это Владимир Изяславич! – сделал он ошеломляющее открытие, повнимательней вглядевшись в моё лицо.

– Что? – удивлённо спросили наверху.

– Говорю тебе, взводный, князь это!

Комвзвода не поверил на слово, сам спустился вниз. В смотровой щели появилась новая пара глаз, настороженно меня рассматривающих.

– Ох-ё!! – воскликнул взводный за воротами. – Это князь!! Отворяйте живей ворота!

Загремели засовы, одна из створок приглашающе распахнулась.

Три десятка вооружённых пехотинцев настороженно вытаращились на меня, не веря своим глазам.

– Закрывайте ворота! Срочно полковников сюда!

Вскоре появилась кавалькада конников. Клоч и Бронислав синхронно соскочили со своих коней.

– Ты ли это, княже?! – удивился Бронислав.

– Что с тобой случилось, Владимир Изяславич? – мигом посмурнел Клоч.

Не тратя попусту время на эмоции, сразу перевёл разговор в деловое русло, начав раздавать приказы.

– В Киеве, возможно, убили моего отца, великого князя Изяслава Мстиславича! В Смоленске бунт! – Грозным взором я обвёл сразу посуровевшие от этих известий лица своих воевод. – Мой стрый Ростислав Мстиславич вторгся в Смоленск. В Свирском тереме был бой, много наших пехотинцев из двадцать шестой роты девятого батальона Твердилы сложили там свои головы. Может быть, и сам комбат погиб, не знаю. Поэтому поднимайте всех командиров, изготавливайте свои полки к бою. Командиров от замка и выше сразу собирайте в моём тереме. Дело нам ратное предстоит, завтра поутру выступаем!

– Слушаюсь, княже!

– Будет сделано!

– Да… и ещё! – я стукнул себе рукой по лбу, вспомнив об одном типе. – Найдите немедля управляющего ОВС Тырия и посадите его в поруб! И советника отдела разведки и контрразведки поместите туда же!

– Будет исполнено!

Этот недоумок прошляпил такой заговор, имея в своём Управлении профильный отдел, специально под такие дела заточенный. Оставлять без последствий этот их провал я не собирался.

У находящегося при Брониславе «адъютанта» Вторижа тут же реквизировал его коня и вихрем помчался в свой терем. Встречающиеся на пути пехотинцы сначала удивлённо пялились на меня, потом, следуя вбитым в подкорку рефлексам, замирали по стойке смирно и отдавали честь.

Подъезжая к терему, я услышал тревожный перезвон колокольного набата, исходящий из башен. Таким сигналом в крепости войска поднимали по боевой тревоге.

Теремные ворота были распахнуты, на улицу стала торопливо высыпать сонная челядь, испуганно вопрошая друг друга, что случилось. Опознав в запыленном и грязном всаднике князя, они воззрились на меня, словно на привидение. Приметив среди слуг своего гнёздовского тиуна Петра, тут же подозвал его к себе.

– Княже? – узнав меня, он низко поклонился. – Что здесь творится, никак пожар?

– Нет! Войска собираю для дела! В бане вода наношена?

– Поди, малость водицы осталось, чичас прикажу ещё наносить. Быстро стопим баньку… – завёлся с полуоборота Пётр.

– Не надо ничего топить, – поумерил я его трудовую активность. – Я лишь обмоюсь и переоденусь в чистое. Не забудь доспехи мне подготовить! – напоследок крикнул я в быстро удаляющуюся спину.

Понимаю, что сейчас не самое подходящее время чистить пёрышки, но очень уж хотелось смыть с себя грязь и переодеться. Помыл испачканное лицо, натянул на себя новый поддоспешник. В дверях бани появился челядинник.

– Княже, там дружинники во дворе тебя ждут!

По-быстрому, при помощи слуг напялив на себя доспех, я вышел из бани.

Командиры стояли нестройной гурьбой, активно и громко при этом галдя, как на торге, обсуждая последние известия. Но в то же время все они были в доспехах и при оружии. При моём появлении гвалт голосов стих, все подтянулись, а их взоры скрестились на моей персоне.

Из передних рядов вперёд вырвался мой пестун Перемога и громко прокричал, размахивая при этом саблей:

– Веди нас в бой, князь! Мы все присягали на верность твоему отцу, теперь настал черёд служить тебе! – И, поднабрав в лёгкие побольше воздуха, что есть силы он прокричал: – Слава нашему князю Владимиру Изяславичу!!

И воины дружно, хором грянули:

– Слава!!

Дождавшись, когда стихнут раскаты их луженых глоток, я взволнованно произнёс:

– Спасибо вам, други мои, за верную службу! Сейчас не время говорить, но время действовать! Поэтому собирайте и готовьте к бою вверенные вам подразделения, утром мы должны выступить на Смоленск!

Если раньше лишь крепость и княжеский терем напоминали разворошённый муравейник, то сейчас проснулось и засуетилось всё Гнёздово. Его жители, во главе со своим посадником Гаврилом Хотеславичем, самостоятельно, без моего ведома, сформировали сотни и изъявили желание отправиться в поход вместе с моими полками. Обижать отказом я их не стал, хотя они мне, в общем-то, и не требовались, особенно в свете прибытия в наш стан некоторых бояр и купцов со своими личными дружинами.

Разрозненные боярско-купеческие отряды, вырвавшиеся из Смоленска, приходили в Гнёздово в течение всех суток. И к утру следующего дня их набралось четыре сотни конников. Основная же масса смоленских бояр заняла выжидательную позицию, не присоединившись ни к одной из противоборствующих сторон, слиняв по-тихому в свои вотчинные сёла. Нет сомнений, что они дожидаются победителя, кто бы ни одержал верх в этой схватке за власть.

После обеда, пока я приводил себя в порядок в бане, с улицы раздались громкие крики, тревожно залаяли собаки. Несмотря на то что я был полуголым, сразу рванул на выход и в дверях чуть лоб в лоб не столкнулся с десятником охраны.

– Княже! – Он был так возбуждён, что напрочь позабыл о всякой субординации. – Галеры наши вернулись!!

Я выдохнул с облегчением, испытав ни с чем несравнимое удовольствие. Об этом своём полке я переживал больше всего. По-быстрому напялив на себя кафтан, я вскочил на тут же подведённого коня, и мы помчался на пристань.

И действительно, к гнёздовскому причалу швартовались мои галеры, появившиеся здесь так неожиданно, словно по волшебству! С первой флагманской галеры слышался отборный мат Анфима, или, как там это «творчество» потом будет называться, «боцманские морские загибы», что ли?

Все пять моих красавиц возвратились в родную гавань, откомандированные всего шесть дней назад в Киев! Они вмещали в себя, без одной роты, дежурившей прошлой ночью в Свирском дворце, весь третий Смоленский полк в полном составе под командованием Малка.

Десятник Станила вместе с тремя гриднями, его сопровождающими, усевшись на лавку и ёрзая на ней, словно на раскалённой сковороде, долго мялся, не решаясь начать разговор. Командиры в звании от комбата и выше, в том числе и новые, только что прибывшие с Анфимом, сидели насупившись, с мрачными донельзя лицами.

– Прости, Владимир Изяславич, – наконец гридень решился, – не сберегли мы князя…

В гриднице стихли все шевеления, воцарилось полное молчание. Не проронив ни слова, я встал, налил себе рюмку водки и залпом выпил. Всё так же молча походил взад-вперёд по гриднице, успокаиваясь, потом уселся обратно на своё место. Князя было очень жаль! За два года я даже успел с ним как-то сродниться.

– Рассказывай… – я обессиленно откинулся спиной к стене.

Станила горестно вздохнул и начал говорить:

– Поехал Изяслав Мстиславич в Треполь с сотней Фёдора. Местные бояре, не знаю, за каким лядом, его туда позвали. У городка Тумащ на отряд князя в больших силах напали чёрные клобуки во главе с самим Владимиром Рюриковичем. Всю сотню порубили степняки вместе с князем! Моему десятку гридней ещё в начале боя сам князь приказал идти на прорыв, дабы упредить Злыдаря с оставшейся в Киеве дружиной. Узрев в засаде самого Владимира Рюриковича, Изяслав Мстиславич сразу понял, что живым ему из этого капкана не вырваться. Повелел он мне передать Злыдарю, чтобы тот срочно с двумя сотнями дружины уходил из Киева прямо в Смоленск, к тебе на службу, Владимир Изяславич. Вспомнил князь и про твою судовую рать, повелел её перехватить на Днепре, упредить и развернуть назад.

Гридень замолчал.

– Дальше!

– Из десятка только мы вчетвером смогли прорваться через заслоны степняков. И то клобуки в наш загривок не вцепились мертвой хваткой только потому, что им был нужен князь. Поэтому мы кое-как сумели от них ускакать и донести весть до воеводы. Злыдарь последнюю волю твоего родителя сполнил! Дружина идёт к тебе, Владимир Изяславич, самым коротким путём по берегу Сожи и сейчас, верно, Гомий прошла. Но ещё седмицу, мыслю, до Смоленска им скакать придётся.

– Ходят слухи, – счёл нужным вставить кормчий Анфим, когда Станила снова замолк, – что выкупиться из половецкого плена Владимиру Рюриковичу помог переяславль-залесский, а с недавних пор ещё и новгородский князь Ярослав Всеволодич. Освободившись, Владимир Рюрикович сумел быстро сговориться со своими служивыми степняками, вот и… – недоговорив, Анфим замолчал.

А я вспомнил, что действительно были такие полукочевые чёрные клобуки, торки и даже отдельные рода половцев, являвшиеся давними союзниками киевских князей, несшие службу на границе со степью.

Ярослав же Всеволодич, являющийся отцом ныне живущего Александра, будущего Невского, моего, кстати говоря, ровесника, похоже, решил сыграть на опережение. Во-первых, не допустить мощного союза Киева и Смоленска, плюс Чернигова, князь которого, вокняжившись в Галиче, теперь, вполне вероятно, мог бы перенести своё внимание на Рязань, сейчас во многом подконтрольную суздальским князьям. А во-вторых, в самом Новгороде уже успела образоваться пока ещё малочисленная боярско-купеческая партия моих сторонников, но их число год от года росло, что в перспективе тоже было весьма опасно для новгородского князя.

– Но Котян каков подлец! Пусть и за большую деньгу, но выпустил-таки на волю Владимира Рюриковича, – с леденящей злостью в голосе заговорил Перемога. – Не думаю, княже, что Котян с твоим отцом о подобном сговаривались.

– Да! – подтвердил Станила. – Владимир Рюрикович должен был у половцев не меньше года в полоне просидеть, об этом мне Злыдарь сказывал.

– Понятно! Придёт Злыдарь, тогда и выспросим у него всё об этом деле. Анфим! – обратился я к флотоводцу. – Где галеры твои перехватили?

– Встретились мы, княже, с дружиной под Вышгородом. Сразу завернули назад, как Злыдарь и приказал.

– Тризну по князю будем после победы над его здешними врагами справлять. Как раз к этому времени и дружинники подоспеют. Но их мы дожидаться не будем, завтра с утра выступаем!

В то время как я, добравшись до Гнёздова, изготавливал к предстоящим боям пехотные полки, Ростислав Мстиславич пытался взять власть в Смоленске в свои руки.

Мятежные бояре со своими сторонниками из горожан захватили и отворили крепостные ворота Окольного города. Через них ещё недавно удельный князь, а ныне главный претендент на великое княжение Ростислав Мстиславич с верными ему войсками въезжал в город.

Как и следовало ожидать, с первых же минут бунтовщики стали распространять по городу слухи, что смоленского князя-наместника убили, а повинны в этом злодеянии сбежавшие из города бояре – как раз те, кто перешёл на мою сторону.

Люди по тревожному зову колоколов собирались группами во всех концах города, активно обсуждая произошедшие ночью события. В историю, сочинённую людьми Ростислава Мстиславича, мало кто верил. Но беда была в том, что сила была на стороне мятежников, а организоваться, чтобы дать отпор узурпаторам, было крайне сложно, так как многие боярские лидеры горожан либо перешли на сторону дорогобужского князя, либо же сохраняли нейтралитет, а большинство и вовсе покинули в город – кто-то подался в Гнёздово, кто-то в свои вотчинные сёла.

На общегородском вече (хотя Ильинский конец в нём не участвовал, запершись изнутри) горожанам было объявлено о гибели в неравном бою киевского князя Изяслава Мстиславича. На вопрос горожан, что случилось с князем Владимиром, Ростислав Мстиславич вразумительно ответить не мог, поскольку и сам достоверно не знал. Во всяком случае, явившиеся из запершегося в обороне Ильинского конца гонцы сообщали ему, что там княжа не было. Такие уклончивые ответы дорогобужца окончательно смутили разум большинства горожан.

В Окольном городе во второй половине дня вспыхнул стихийный, никем не управляемый бунт. Чёрные люди, кузнецы, кожемяки, сапожники, мясники, вооружившись копьями, луками и стрелами, косами и топорами, потребовали вывода из города пришлых войск. В ответ хорошо вооружённые конные дружины на конях с копьями наперевес пошли на восставших. Много народа побили насмерть, иных ранили, оставшиеся в живых разбежались.

В Заднепровье весь план интервентов с самого начала пошёл прахом.

С первыми лучами солнца по улицам Ильинского конца бежали, переругиваясь между собой, местные жители. Множество вооруженных чем попало людей скопилось у въездных ворот – именно здесь только что закончился кровопролитный бой. Ворота пытался захватить отряд новгородцев, но он был вынужден отступить, а потом и вовсе бежать после скоротечной схватки с силами расквартированного в Ильинском детинце четвертого батальона второго полка под командованием Аржанина.

Теперь народ, успевший поучаствовать в обороне ворот, пытался понять, кто были нападавшие и что вообще тут творится. Вскоре всё раскрылось. С импровизированного помоста стал вещать наспех перевязанный окровавленными бинтами пленный боярин, принимавший участие в нападении.

– Смерть принял князь Изяслав Мстиславич под Киевом! Свирский детинец княжа-наместника захвачен. Сдавайтесь лучше по-хорошему вашему новому князю Ростиславу Мстиславичу!

От таких известий собравшаяся толпа народа взвыла, раздались громкие крики и пронзительный негодующий свист. Повсюду послышались громкие бабские слёзные завывания.

Но больше всего собравшихся людей волновала судьба Владимира, их многочисленные голоса достигли ушей вещающего боярина.

– А с Владимиром, с князем-то что? Неужто и его сгубили?

– То мне не ведомо…

Пока большинство народа пребывало в шоковом состоянии, руководить действиями горожан взялся комбат Аржанин.

– Давайте быстрей, сбрасывайте жмуриков в ров, – командовал он, – да ворота надо запереть, неровен час, переветчики сюда нагрянут! И болезных всех отсюда выносите, нечего им на земле лежать! – руководил он действиями народа вместо самоустранившегося кончанского старосты Ильинского конца.

Батальон Аржанина, разместившись повзводно, охватил весь периметр Заднепровского острога. К пехотинцам стали присоединяться кончанские сотни вооружённых мужиков, множество заводских рабочих и мастеров.

Раненные в только что отгремевшей сече лежали на замазанной кровью соломе, около них суетилось множество баб, помогая перевязывать кровоточащие раны.

Горожане споро подхватывали за руки-ноги трупы с навсегда застывшими, искажёнными от боли гримасами на лицах и скидывали тела за ворота, в глубокий ров, предварительно успевая обобрать с них всё ценное имущество.

На неожиданную поживу тут же начали слетаться неведомо откуда взявшиеся вороны. Когда ворота заперли, тела бунтовщиков были облеплены падальщиками со всех сторон.

– Глянь-ка ты, как пчёлы на мёд слетелись, – говорил Аржанин, наблюдая со стены за воронами, – видать, их с того берега Днепра пугнули, не дали там потрапезничать.

Стоявшие рядом с ним на стене ополченцы согласились с такими выводами.

Веруслав, уже почти четыре месяца как возглавляющий Военно-промышленное управление, подошёл к Аржанину, взявшему на себя все бразды правления в Ильинском конце.

– Комбат, – обратился он к нему, – на заводских складах скопилось много брони с оружием, надо бы ополченцам раздать…

– Точно! – командующий хлопнул Веруслава по плечу и тут же обратился к местному сотскому: – Бери своих ополченцев и иди вслед за управляющим! На заводских складах получите в пользование броню и оружие.

Лишь только во второй половине дня жители Ильинского конца заметно приободрились, когда прибывший к ним из Гнёздова гонец сообщил, что Владимир жив-здоров и собирает свои полки для похода на Смоленск. Несчастного гонца от таких радостных известий чуть насмерть не удушили в крепких мужских объятьях.

Ближе к вечеру к стенам Ильинского острога в который уже раз за сегодняшний день подъехал десятник Ростислава Мстиславича, опять предлагая признать нового смоленского князя в лице своего господина и открыть ему ворота, попутно обещая ильинским затворникам многочисленные блага от новоявленного князя. Но в очередной раз со стен он услышал уже набивший ему оскомину многоголосый ответ:

– Наш князь – Владимир Изяславич!

Вечером того же дня Ростислав Мстиславич в хоромах в последний момент переметнувшегося на его сторону столичного посадника вёл военный совет. Вместе с Артемием Астафьевичем на сторону дорогобужского князя вынужденно, вследствие сложившихся обстоятельств, или добровольно перешли смоленский тысяцкий Михалко Негочевич и ещё несколько думцев. Большинство членов Боярской думы, как и вообще представителей боярско-купеческого сословия, поспешно выехали из города кто куда, в основном направились отсиживаться в свои вотчины, предпочитая пережидать смуту издалека.

– Эти лапотники нам не верят! – расхаживая в кругу своих сторонников, бояр-изменников, кричал и всячески горячился новый, самоназначенный великий смоленский князь Ростислав Мстиславич.

– Утвердит тебя вече, не переживай, княже, – успокаивал взбешённого князя посадник.

– Как же, утвердит, держи карман шире! – ярился самоназначенец. – Ильинский конец успел запереться!

– Теперь из Заднепровья каверзы нам будут устраивать! – поддержал своего кузена присутствующий на совете удельный вяземский князь Владимир Андреич. – Как бы концы Окольного города снова не взбунтовались.

– Верно князь говорит! – согласился Людольф. – Надо Ильинский конец срочно брать штурмом, пока к ним не подошла подмога.

Много чего для себя интересного глава немецкой общины рассчитывал увидеть на расположенных там предприятиях.

– И ещё надоть побыстрее усадьбы сбежавших к Владимиру бояр раздать верным тебе людям, княже, – заискивающе произнёс тысяцкий.

– Рано! Только чёрный люд взбаламутим! Завтра будем собирать городское ополчение, двинем в Гнёздово, за сбежавшим блядским племянничком, гори он в аду!

В разговор вновь вступил вяземский князь:

– Не думаю, что многие горожане согласятся исполчаться и идти на Гнёздово, где их княж-торгаш со своими смердами засел. А Заднепровский конец вообще своим князем избрал твоего племянника, и оттуда они могут по нам в любой момент в тыл ударить. Смоленский епископ, опять же, отмалчивается, не хочет благословения на твоё княжение давать…

– Так что ты предлагаешь? Сидеть сложа руки?! – Ростислав Мстиславич отчётливо заскрежетал зубами.

– Просто, брате, говорю, что если мы верные тебе войска двинем на княжа, то горожане как пить дать оставшихся в Смоленске воев перебьют, а после закроются в городе. А могут вообще, объединившись с Ильинским концом, и в спину нам ударить!

– И что же ты, Владимир Андреич, предлагаешь? Подождать, покуда княж разберётся в делах, малость повзрослеет, соберёт воедино дружину своего отца, подучит ополченцев и со всей этой силой навалится на нас. Так, что ли?!

– Дружину, допустим, можно и перекупить…

– Всех всё равно не купишь, – влез в разговор Ян Васильевич, один из главных организаторов переворота в Смоленске. – Даже если не брать в расчёт личную верность погибшему Изяславу Мстиславичу, то остаётся ещё не меньше двух доводов в пользу княжа. Во-первых, денег у этого княжа-купца куры не клюют, его казна не тронутая вся в Ильинском конце осталась. Во-вторых… – начал было боярин и, глянув на князя, осёкся.

– Говори! – потребовал Ростислав Мстиславич.

Боярин нехотя продолжил, старательно пряча от своего князя глаза:

– Худой славы, что уже о нас пошла, на себя не многим примерить захочется…

– Когда мы это всё задумывали, ты худой славы не боялся, боярин, – окончательно взбесился князь. – А раньше об чём думал? – продолжал разоряться он, найдя, наконец, крайнего, и ещё несколько минут срывал на боярина всю скопившуюся за последнее время злость.

– Ладно, буде, Ростислав Мстиславич, разоряться, – успокаивал родственника вяземский князь. – Какие у княжа силы, известно?

Ответил воевода дорогобужской дружины:

– Три тысячи пеших воев, ещё ополченцев в Гнёздове при желании можно столько же набрать, работных мужиков там обитает дай боже. Да в Ильинском конце противу нас три сотни воев, а ополчения ещё более гнёздовского могут выставить.

– Ну, тогда тут и думать нече! – решительно заявил Владимир Андреич. – Завтра с утра сберём смоленских ополченцев и переправимся на правый берег. В Окольном граде оставим полсотни верных нам дружинников.

– Думаю, больше двух сотен ополченцев мы не соберём, и то придётся для этого дела мошной тряхнуть… – задумчиво проговорил смоленский тысяцкий. – Остатние против Владимира и за деньги не пойдут.

Денег у бунтовщиков изрядно прибавилось после разграбления центрального отделения РостДома на Торговой площади.

– А кто не пожелает к нам присоединиться, выгоним за городские стены! Пока будем Ильинский конец брать, они перебедуют как-нибудь на улице! Так и порешим! – постановил дорогобужский князь.

– А ежели бунт поднимут али к своему княжу в Гнёздово перебегут? – спросил настырный Михалко Негочевич.

Все присутствующие на собрании на некоторое время задумались. Первым нашёлся вяземский князь:

– Городскую чернь в первых рядах на приступ Ильинского конца выставим, да новгородцами и немцами их сзади подопрём. Пускай их же сотоварищи в Заднепровье их и проредят! – Князь, как ему казалось, нашёл гениальное решение возникшей проблемы.

Участники совета довольно зашумели, послышались здравицы в адрес князя.

– Зовите сюда кончанских старост, сотских, будем ополчение сбирать! – распорядился князь. – Надо поспеть взять Ильинское до того, как мой сыновец успеет своих смердов исполчить! Потом уже его очередь придёт…

Ещё затемно, в исполнение моего приказа, на тренировочном поле выстроились все три почти полноценных пехотных полка, без одного батальона, дислоцированного в Ильинском конце. Они были усилены конницей командиров среднего и старшего звена, а также отдельным отрядом конной разведки под командованием ротного Душилы.

Само поле было вязким и мокрым от росы, перепаханным множеством пар обуви и конскими подковами. Поэтому вдоль строя пристально взирающих на меня бойцов я проскакал несколько неуклюже, моему коню приходилось высоко задирать копыта и опасливо рысить по липкой грязи. Проехав весь строй и развернув коня, я остановился напротив стоявшего в центре второго полка.

Выхватив у сопровождающего меня вестового раструб и собрав всё своё красноречие, я, до предела напрягая голосовые связки, обратился с воззванием к замершим войскам:

– Ратники! Великий князь киевский и смоленский Изяслав Мстиславич погиб! Меня пытались злодейски убить, но у переметчиков ничего не вышло. Верные присяге пехотинцы двадцать шестой роты во главе с Твердилой ценою своей жизни спасли не только меня, но и всю Смоленскую землю от гибели и разорения, каковую участь им приготовили заговорщики. Сегодня нам предстоит дать сражение войскам и дружинам подлых изменщиков, во главе которых стоит клятвопреступник Ростислав Мстиславич!

Задувший сильными порывами ветер принялся трепать мои волосы. Вместе с ветром по войскам прокатился злой, недовольный ропот.

– Вы смело покажете всему миру свое воинское мастерство, всё, чему вас учили наставники, и разобьёте в прах подлых врагов! – Этим категоричным утверждением я вызвал оживление в рядах. – Сегодня же мы отправимся в Смоленск и отомстим проклятым христопродавцам за учинённое ими зло и предательство!

Закончил свою речь известным в этом времени только мне воззванием:

– Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами! – С последними, прозвучавшими подобно громовому раскату словами, в которые я вложил всю силу своих лёгких, на мгновение установилась оглушительная тишина, но она тут же была прорвана всеобщим ликующим взрывом тысяч голосов. От неожиданности даже мой конь слегка шарахнулся в сторону. Пики, луки, арбалеты, мечи, бердыши беспорядочно, как штормовые волны, судорожно потрясаемые пехотинцами с раззявленными в крике ртами, опускались вниз и поднимались вверх. Удивлен, что моё ораторское искусство столь высоко, потрясённо думал я, успокаивающе похлопывая своего занервничавшего коня по шее.

Войско выступило на Смоленск восемью батальонными колоннами, примерно по триста пятьдесят человек в каждой, плюс конница – три десятка ратьеров, плюс гнёздовское ополчение в составе двух полков по тысяче человек в каждом.

Мои войска, в отличие от ополченцев, были полностью обмундированы и укомплектованы. Тактические построения атаки, обороны, маневров на поле боя были уже неоднократно отработаны в теории и на практике, в ходе учебных боёв. Поэтому не только командиры, но и каждый пехотинец, как говаривал полководец Суворов, знал свой манёвр.

Самым слабым местом в моих войсках были ратьеры, точнее их малочисленность, поэтому приходилось полагаться на боярские дружины.

Ещё одним козырем в моём рукаве была разнокалиберная артиллерия – девятиорудийная батарея двенадцатифунтовых бронзовых единорогов и трёхфунтовые полевые чугунные пушки в количестве восьмидесяти орудий. Взяли с собой практически всё, что успели произвести к этому моменту. Все орудия были на лафетах, их перевозили двулошадные упряжки. Осадные орудия решил с собой не брать, так как мы и без того были перегружены артиллерией.

Нынешняя насыщенность артиллерией была пиковой, впоследствии, когда численность армии будет расти, хорошо, если одно трёхфунтовое орудие будет приходиться не на взвод, как сейчас, а хотя бы на одну роту. Подготовленные кадры пушкарей впоследствии неизбежно будут размываться по новым подразделениям. А всё из-за нехватки пороха, который просто неизбежно ещё долгое время будет оставаться нашей ахиллесовой пятой.

Переправляться на галерах в Смоленск я тоже не видел особого смысла, проще пройти двенадцать километров по довольно приличной дороге и уже на месте разобраться, где находится враг, что и как с ним делать.

Остановив своего коня на выходе из казарм у дороги, я долго наблюдал проходящие мимо походные колонны. Лица большинства пехотинцев излучали уверенность в собственных силах, испуганных, излишне суетливых взглядов с бегающими глазами, как ни всматривался, я так и не увидел. Облегчённо выдохнув, я поспешил переместиться поближе к головным колоннам.

Глава 5

Во второй половине дня пешие полки, под бдительной охраной рыскающей в округе конной разведки под командованием ротного Душилы, вышли к предместьям Смоленска. Весь путь от Гнёздова барабанщики задавали постоянный ритм движения всему пешему войску. Конница двигалась впереди и с флангов, внимательно высматривая врагов.

Путь длиною в двенадцать километров, проходящий параллельно мерцающему на солнце издали руслу Днепра, шёл через недавно засеянные поля и невысокие холмы. Попадавшиеся на пути войску крестьяне старались быстро и незаметно ретироваться.

На привале в пяти километрах от города я приказал зарядить все трехфунтовые орудия – половину дальней картечью, половину ближней. А бронзовые двенадцатифунтовые единороги зарядили картечными гранатами с дистанционными трубками на тысячу метров. Каждая такая граната содержала по сто граммов пироксилина и пятьдесят пять двадцатиграммовых пуль.

Наконец, за перелеском явственно проступили маковки заднепровских церквей Ильинского конца города. А неприятель, застигнутый перед осаждаемыми крепостными сооружениями, заметив нас, стал быстро и суматошно разворачивать свою конницу, поднимая при этом тучи пыли.

Я медленно разглядывал пологую долину, плавно спускающуюся к Днепру. Она должна была стать местом битвы, определяющей не только мою дальнейшую судьбу, но и судьбы Смоленского княжества и, возможно, всей Руси в целом. Устоят ли, не побегут ли пешие полки в своей первой настоящей битве? Учения учениями, но реальный бой они всё равно не заменят. А первый бой – самый важный. Если удастся избежать излишних кровавых потерь, то тогда бойцы поверят в себя и в своих командиров и пойдут, уверенные в себе, дальше, от победы к победе.

Размеренный маршевый барабанный бой сменился быстрыми перестуками, но первыми в дело вступили трубы, выдувшие из своего чрева короткие звучные команды. Полки пока не подводили, начали разворачиваться из походных колонн в боевые построения почти так же быстро и сноровисто, как и на учениях. Единственно, что голоса командиров звучали громче обычного, и буквально кожей ощущалась нависшая над войском всеобщая нервозность. Многие бойцы заметно сбледнули с лица, рассматривая вдали «резвящуюся» у городских стен вражескую конницу, усиленную пешим ополчением.

Позади пехотного строя выстраивалась в линию наша многочисленная артиллерия, которая затем побатарейно начала вкатываться внутрь батальонных построений. На каждый батальон приходилось примерно по девять трехфунтовых орудий. Конная артиллерийская девятиорудийная батарея двенадцатифунтовых бронзовых единорогов выехала вперёд, развернув дула орудий в сторону неприятеля.

Вместе с ратьерами, несколькими вестовыми, сигнальщиками и конными боярскими отрядами я расположился за выстроившимися войсками, доверив ведение боя Брониславу, находящемуся во втором батальоне в центре пехотной линии. На левом фланге, позади нашей пехоты, нестройной толпой встали гнёздовские ополченцы.

Все эти чёткие, грамотные перестроения, похоже, не убедили и не поколебали уверенности Ростислава Мстиславича в собственных силах. Его конница как ни в чём не бывало продолжала накапливаться, изготавливаясь к бою. Он был уверен, что сможет разогнать выстроившееся мужичьё быстрым кавалерийским наскоком. Такая небрежность и предубеждения против пехотинцев были понятны. Со времён несокрушимых римских легионов прошло уже не одно столетие, с тех славных пор значение пехоты в бою обесценилось и измельчало. Мало кто, особенно на Руси, воспринимает её всерьёз, используя как вспомогательные войска, а исход боя решают конные рати.

Самим наступать не пришлось, Ростислав Мстиславич облегчил нам жизнь, первым пойдя в атаку. Оно и понятно, он хотел как можно дальше отойти от враждебных стен Ильинского конца, чтобы иметь возможность изготовиться в случае удара с тыла.

В мутноватую подзорную трубу я внимательно рассматривал выстроившееся и начавшее медленно отдаляться от стен Ильинского конца войско. В центре двигалось городское ополчение численностью до двух тысяч, сзади шли новгородцы, кнехты остались караулить у ворот Ильинского острога. Справа от пешцев двигалась конница, состоящая из полутысячи боярско-купеческой служни – «отроков» и «детей», на этом же фланге шла дорогобужская дружина самого князя. «Левую руку» возглавлял Владимир Андреич с двумя сотнями конников. Это левое крыло войска меня заинтересовало после слов находящегося рядом Перемоги.

– Глянь-ка, княже, никак суздальцы под началом вяземского князя?

Я перевёл окуляр подзорной трубы вправо. Над крупным отрядом конницы вились на ветру красные стяги с вышитым золотыми нитками львом – гербом Владимирского княжества.

– Похоже на то! – ответил я дядьке.

Стоило лишь объединённой рати Ростислава Мстиславича пересечь километровый рубеж, отделяющий его от нашего строя, как стоявшие по центру двенадцатифунтовые орудия выплюнули картечные гранаты, дружно и громогласно взорвавшиеся в рядах противника. Перепуганная применением неведомого доселе на Руси оружия накатывающая пехота резко сбавила темп наступления, практически остановившись.

* * *

«Шутихи» Владимира оказались на редкость смертоносны, подумал Ростислав Мстиславич, одновременно подавая знак всей своей конной рати перейти с шага на рысь, не дожидаясь своей забуксовавшей пехоты. Князь намеревался обогнуть пехотную линию Владимира и врубиться в боярские отряды, уступающие в численности союзникам.

Оторвавшись от пехотных сотен центра, конные «крылья» продолжали плотными колоннами двигаться по фланговым коридорам. Они явно не желали ввязываться в бой с пехотой, намереваясь обогнуть её по краям. А мне же нужно было обратное, чтобы противник атаковал именно моих пехотинцев, а не резался почём зря с боярской ездовой ратью. Пушки были равномерно распределены по всему фронту, и перетаскивать их на фланги или в тыл было уже поздно.

– Перемога! – громко крикнул я своему дядьке. – Срочно уводи отсюда подальше всё наше конное войско!

– Зачем, княже? Счас сшибка с Ростиславом будет!

– Это приказ! Скачите обратно в сторону Гнёздова. Погонится Ростислав за вами – и хрен с ним, мы тогда с его отставшей пехотой разберёмся. Помнишь, план боя накануне обсуждали?

– Да, княже!

– Вот, поэтому действуй по варианту «В»! Уводи за собой Ростислава. Если он за вами не погонится, а займётся моей пехотой, то выжди из засады время, пока он хорошенько не завязнет в наших построениях, и по сигналу ракеты ударь по нему. Исполняй, боярин!

– Слухаю, княже! – с явной неохотой подчинился дядька моему приказу.

А сам я, не теряя времени даром, спрыгнул с коня и побежал в расположение стоявшего напротив меня третьего батальона. Со мной увязались несколько телохранителей, два вестовых и трое сигнальщиков.

Вскоре над третьим батальоном по флагштоку поднялся условный сигнал, означающий, что князь принимает командование всеми батальонами на себя.

Конница союзников, увидев быстро удаляющиеся от них боярские конные отряды, в замешательстве стала тормозить. И окончательно остановилась на расстоянии где-то полукилометровой отметки от моей пехоты, как раз находясь на дистанции эффективного огня дальней картечи, ею было заряжено сорок трехфунтовых единорогов. По флагштоку взвился новый сигнал, и пушкари центральных батальонов начали выкатывать заряженные дальней картечью орудия чуть вперёд, при этом разворачивая их по направлению на остановившуюся конницу. Заодно немного усилил свой левый фланг за счёт центра, успев перенаправить туда до двух третей всей своей трехфунтовой артиллерии.

А в это время смоленские ополченцы, подгоняемые сзади новгородцами, наконец, двинулись вперёд, весьма приободрённые зрелищем сбежавшей с поля боя моей конной рати. Чтобы охладить пыл разгорячённых азартом пешцев противника, двенадцатифунтовые единороги ещё раз дружно пальнули по ним, опять введя их во временный ступор.

Огонь трехфунтовыми орудиями я пока не открывал, ждал, как в этой ситуации поведёт себя дорогобужский князь – будет атаковать мою пехоту или погонится за боярами. Через несколько минут конница неприятеля вновь начала брать разбег, немного сместив угол атаки – теперь было видно, что они нацеливались на мои крайние батальоны.

Зрелище накатывающей на пеший строй вражеской кавалерии, с копьями наперевес в одной руке и с червлёными каплевидными щитами – в другой, резко подняло у всех уровень адреналина.

Пикинеры в передних двух шеренгах стояли довольно разреженным строем, готовые впустить в свои ряды отстрелявшуюся артиллерию. Поэтому железные упоры своих щитов в землю они пока не вгоняли, но в боковые прорези щитов уже были вставлены грозно торчащие длинные копья.

Я дал отмашку сигнальщику и трубачу. Слитно громыхнуло четыре десятка орудий, и четыре сотни тяжёлых чугунных пуль дальней картечи с визгом врезались в конницу.

Перед тем как облака пороховых дымов окутали батальоны, я увидел, как фонтанирующие кровью кони начали замертво падать, спотыкаясь на ровном месте. Другие раненые животные взвивались на дыбы, скидывая седоков и становясь полностью неуправляемыми, начинали шарахаться по сторонам и сбивать с пути своих соседей. Дружинники, раненые и мёртвые, сыпались на землю, как перезрелые плоды, ломая себе кости.

Несмотря на эту ужасную картину, я был счастлив: картечь сделала своё дело. До последнего момента сомневался в её эффективности, так как опыт обращения с подобными снарядами приобрёл только здесь, в этом времени. Хотя испытательные стрельбы, проводимые ещё осенью, внушали оптимизм. Они показали, что на дистанции в шесть сотен метров почти половина пуль дальней картечи с железным поддоном поражала цель. Но учения учениями, а реальный бой всё расставил по своим местам.

Ростислав Мстиславич в самом начале боя мог воочию наблюдать, как «шутихи» княжа разили своими взрывающимися прямо на лету железными кругляшами медлительную пехоту, а потому он небезосновательно рассчитывал, что на скорости, против всадников, этот трюк у Владимира не выйдет. Но и здесь Владимир, это сатанинское отродье, выкрутился и выстрелил теперь уже в его конницу новыми зарядами – мелкими железными осколками.

На полном скаку дорогобужский князь увидел вспыхнувшие белые облака у расставленных перед строем «шутих», сразу раздался гром такой силы, что показалось, будто на землю обрушилось небо, а потом противный свист железяк, крики, стоны и ржание коней всецело заполнили собой слух князя.

– Бежим, князь! – не своим голосом заорал дорогобужский воевода.

Этот окрик вывел князя из прострации. Князь, оглядываясь по сторонам, заёрзал в седле. Скакавшая в крайних левых рядах конница сейчас лежала на земле, насмерть истерзанная и заживо истекающая кровью. Не слушая ничьих команд, многие всадники стали разворачивать вспять своих коней, некоторые, остановившись, ошеломлённо глядели по сторонам, и лишь немногие сохранили присутствие духа, уставившись на князя с немым вопросам в глазах: что делать?

– Княже, глянь, они свои пушаки назад закатывают! – надсаживая горло, прокричал десятник, жеребец которого призывно ржал, так и норовя развернуться в противоположную от кровавого месива сторону.

– Половина их осталась стоять на месте, я заметил, стреляла каждая вторая! – Эти слова воеводы помогли князю принять окончательное решение.

– Уходим! – размахивая мечом в воздухе, громко прокричал князь, хотя почти все боярские конные отряды, на которые и пришёлся основной удар «шутих», быстро летели назад к городу и без всяких подсказок со стороны.

Дружина дорогобужского князя пёрла напролом в сторону набережной Ильинского конца. Там у причалов стояли ладьи. Слава богу, подумал Ростислав Мстиславич, что Владимир заявился сюда пешком, а не приплыл на своих галерах, на которых, по слухам, стояли всё те же «шутихи».

И тут князь увидел, как ворота Ильинского конца распахнулись и на кнехтов бегом двинулась колонна в три сотни пехотинцев, а вслед за ними из ворот начала вываливаться многотысячная толпа вооружённого заднепровского мужичья. Не доходя сотни шагов до сразу запаниковавших немцев, узревших бегство союзной конницы, пешцы княжа остановились, и больше сотни лучников, сжимающих в руках странные, несуразные луки, обрушили на головы кнехтов сотни и тысячи стрел.

Передовые отряды бегущей боярской конницы сразу разделились на два рукава, не рискуя вступать в бой с войсковым подразделением княжа. Половина поскакала на север, а другая половина, побросав своих лошадей, ломанулась к стоящим у причала ладьям, намереваясь побыстрее переправиться на левый берег. Но около двух десятков бояр продолжили движение по прямой, намереваясь проскочить мимо батальона и переправиться на левый берег по мосту, вероятно, жалея бросать своих жеребцов. Но когда они приблизились к левой стороне батальона, то были за считанные секунды ссажены наземь железными самострелами княжа. Но что удивительно, от этой колонны послышались всё те же до боли знакомые выстрелы, правда, намного менее громкие, а потом над строем появились небольшие облачка белого дыма.

– Бросаем коней, уходим на ладьях! – приказал князь своей изрядно поредевшей дружине, не рискуя прорываться по мосту, дабы не повторить судьбу утыканных стрелами кнехтов или бояр, в муках корчащихся на обочине.

Наспех стали грузиться в ладьи и тут же отчаливать от берега. Ильинские ополченцы, возглавляемые пешцами Владимира, добивали кнехтов, а многие вооружённые горожане уже бросились к причалам.

– Княже, глянь назад! – прокричал князю на ухо воевода.

Князь, внимательно следящий за избиением немецких союзников на берегу, резко развернулся на полкорпуса. И увидал вдали многочисленные чёрные точки быстро приближающихся всадников. Это скакали ранее сбежавшие с поля боя бояре княжа Владимира. Они громко кричали, размахивая оружием, и прямо на скаку вбивали свои сулицы и копья в спины отставших, азартно рубя мечами по головам и шеям оказавшихся в хвосте всадников его бывшей конной рати.

– Быстрее гребите, дурни! – запаниковал князь, окончательно потеряв самообладание.

Когда облака порохового дыма окончательно развеялись, стало ясно видно, что «левая рука» конницы с двумя сотнями конников была истреблена чуть ли не наполовину, а в три раза более многочисленное правое крыло лишилось до одной пятой части своей кавалерии, но и этого им хватило за глаза. Уцелевшие всадники, шокированные произошедшим, стали разворачивать коней.

– Veni, vidi, vici, – громко продекламировал я известное в моё время изречение.

– Прости, княже, не расслышал? – комбат третьего батальона Возгривец вопросительно уставился на меня.

– Не обращай внимания, комбат, это латинские слова, они означают «Пришёл, увидел, победил».

Возгривец улыбнулся в бороду.

– А ведь так оно и есть, княже! Никогда не видел и даже не слыхивал о таких победах, что ты одержал сегодня. Я до сих пор не верю своим глазам! – признался комбат.

Не обошлось, что называется, без ложки дёгтя. Главные злодеи, предусмотрительно скакавшие в глубине конных колонн, похоже, выжили! Во всяком случае, улепётывающего Ростислава Мстиславича я успел рассмотреть в свою трубу.

Пушкари откатывали свои отстрелявшиеся единороги в глубину пехотных построений, но четыре десятка орудий с ближней картечью всё ещё находились на изготовке.

Хоть победу я и одержал, но автоматически «потерял» при этом половину всей своей артиллерии. Пороховому заводу потребуется целый месяц, чтобы восстановить прежний запас пороха, к тому же очень много селитры шло на производственные нужды. Да и запаса зарядов дальней картечи я тоже лишился на неделю минимум. Теперь, если придётся воевать, а делать это придётся, так как я намеревался подняться вверх по Днепру до взбунтовавшихся уделов, сражаться будем всё больше по старинке, стрелами да болтами.

– Сигнал коннице! – отдал я распоряжение сигнальщику, и высоко в воздух взлетела пороховая ракета – это был условный сигнал для Перемоги.

Этой поразительной победой, похоже, был окрылён не только я. Окружавшие меня телохранители, вестовые, сигнальщики, казалось, были изумлены до глубины души открывшейся перед ними батальной панорамой. Пехотинцы удивлённо переглядывались. Они ещё долго не могли понять, что случилось! Разбили начисто конного супротивника, погибших нет, а раненных пущенными на излёте стрелами всего два человека на все три полка! Лучники с арбалетчиками во врага ни одной стрелы не выпустили! «Что случилось, и как такое вообще может быть?» – вот что выражали их шокированные происходящим лица.

Прискакало несколько ратьеров, точнее конных разведчиков, пережидавших минувший бой в ближайшем лесу. Ротный Душило лично подвёл к третьему батальону моего коня. Забирался я на свою четвероногую скотину под громкие крики батальонов, дружно оравших:

– Слава князю Владимиру! Слава!!

Старательно подавляемый страх, ещё несколько минут назад сковывавший пехоту, сейчас пропал, как его и не было вовсе, и сменился радостно бурлящим возбуждением. На лицах ратников непроизвольно расцветали улыбки.

Учения учениями, но разгром конных дружин пехотой очень многим хорошенько так рвал шаблон. К тому же убитых с нашей стороны вообще не было! Только два человека оказались ранены пущенными на излёте стрелами.

На горизонте появились спешащие к месту боя, точнее разгрома, конные отряды верных мне бояр и купцов. Объехав выдвинувшиеся вперёд пехотные колонны, громко закричав, они с места в карьер, поднимая пыль столбом, кинулись преследовать остатки беспорядочно отступающих отрядов бояр и дружинников Ростислава Мстиславича.

Переведя взгляд с быстро удаляющейся конницы, я обратил своё внимание на поле боя. Оно было усеяно многочисленными трупами, но попадались и живые – бившиеся на земле кони, силившиеся встать на ноги, а также залитые своей и конской кровью дружинники, бросавшие оружие, сдаваясь на милость победителям. Выделенные из состава полков призовые команды стрелков, навесившие на крюки и за плечи уже не нужные арбалеты и луки, вовсю орудовали верёвками и кинжалами, связывая пленных и добивая раненых животных.

Набранное Ростиславом Мстиславичем из смолян ополчение даже и не мыслило сопротивляться. Они с видимой радостью и облегчением кидали наземь своё разномастное оружие и, усевшись на пятые точки, заискивающе поглядывали на пехотинцев. Выполняя мою установку, бойцы полонили только командиров, профессиональных дружинников и бояр. Всех остальных смолян тут же отпускали на свободу.

Пленных кнехтов, новгородцев и бояр-бунтовщиков в тот же день, точнее под вечер, перекололи копьями – моим пикинерам надо было набираться соответствующего опыта. Ведь убить человека – это не то же самое, что разить учебное чучело. Трупы скинули в Днепр.

Казнил бояр-бунтовщиков я без всякого сожаления. Попадись мне в руки князья – и их бы недрогнувшей рукой порешил.

Сейчас боярство на Руси цветёт и пахнет, как сорняк на разлагающейся куче, в которую быстро превращалась ранее централизованная Киевская Русь. Князья, отринув всякий здравый смысл, с умилением и всё нарастающей скоростью продолжали самозабвенно дробить русские земли. А бояре этим обстоятельством вовсю пользовались, руководствуясь простой логикой: чем больше князей, тем больше при них обретается ближних бояр, наделяемых князем властью и землёй. Хоть в этом отношении монголы сделали благое дело – физически сократили количество князей и пару столетий выдавали ярлык на великое княжение индивидуально конкретному князю, что очень в дальнейшем поспособствовало централизации складывающегося государства – Московской Руси.

А так, если бы, конечно, не нашёлся Александр Македонский местного разлива, вроде тех же Ярослава или Мономаха, способных устранить своих соперников-князей и объединить русские княжества в единое целое, то уже на начало четырнадцатого столетия Русь имела бы все шансы встретить полной развалюхой! Превратясь, на радость соседям, в несостоявшееся государство, в некое аморфное образование, начисто лишённое какого-либо единства, кроме религиозного. Да и то те же галицко-волынские Романовичи не по-детски заигрывали с Римом. Даниил Галицкий даже умудрился некоторое время пробыть, с благословления католической церкви, королём.

Расположившись на ночь в Ильинском конце, я велел провести допрос пленных дружинников из числа боярско-купеческой служни. Те из них, кто не пожелал мне присягнуть, были отправлены на убой, остальных перевёл в ратьеры – в свою формирующуюся конницу.

Также удалось доподлинно установить, что князья Ростислав Мстиславич и Владимир Андреич вместе с некоторыми своими боярами-прихлебателями сумели уйти на ладьях. В этом, откровенно говоря, был мой косяк. Перед началом боя о лодках, имеющихся у неприятеля, я даже и не вспомнил. Всё-таки от убытия пары сотен пехотинцев-гребцов я бы сильно не обеднел, но даже одна-единственная галера была способна нагнать, а потом и проредить всю эту удравшую из Смоленска флотилию.

– И на том спасибо, с драной овцы хоть шерсти клок, – вздохнул я удручённо.

– Княже! – недоумённо вздел вверх брови Перемога. – Уплыли князья – да и чёрт с ними! Главное, великокняжеский Смоленский стол теперь станет твоим! А ты вздумал грустить! Гоже ли это?!

– Владимир Андреич чудом избежал смерти, под ним была ранена лошадь, говорят, и сам князь, когда удирал, болезным выглядел, – решил подсластить мне пилюлю и поднять настроение Бронислав.

– И пехотинцы в Ильинском конце молодцы, – включился в разговор Клоч, завуалированно нахваливая своего подчинённого комбата-4 Аржанина. – Мало того что не пустили дорогобужца к себе, так ещё и вылазку устроили, и славно ратились с немцами и прочими бегунами.

– Через две седмицы, Анфим, готовь галеры к отплытию!

Все присутствующие недоумённо уставились на меня, а я продолжил развивать свою мысль:

– А что такого? Пройдёмся по следам изменников. Заодно я все уделы и вотчины предателей под свою руку возьму. Избавим Смоленское княжество от гнили!

Последними моими словами была прорвана плотина, и словесный поток закружил всех присутствующих чуть ли не до утра. Но прежде чем отправиться за головой Ростислава Мстиславича, высокое собрание военачальников решило сначала искоренить в Смоленске всю крамолу и официально посадить мою тушку на великокняжеский Смоленский стол. Эти мероприятия, по их мнению, были крайне необходимы, чтобы в походе не переживать за свой тыл. Взвесив все «за» и «против», мне оставалось только согласиться с их доводами.

На следующие сутки после одержанной победы мы в составе отряда ратьеров перебрались на главную Торговую (Вечевую) площадь города. Над Смоленском гудел вечевой колокол. Смоляне с любопытством вглядывались в противоположный берег Днепра, где к мосту приближались марширующие колонны панцирной пехоты. Несмолкаемые ни на секунду говор, крики, ругань, вопросы, смех и шутки горожан распространялись по воздуху, заполняя собой всё пространство вокруг невнятным гулом, похожим на рокот волн.

Быстро «переобувшийся» посадник Артемий Астафьевич имел глупость остаться в столице. И сейчас, взобравшись на помост, он что-то громко вещал народу, вроде как расписывал всем собравшимся перипетии недавней битвы.

В первых рядах стояли священники с иконами и хоругвями, за ними возвышались многие из числа сбежавших из столицы во время бунта бояр с купцами, массово нагрянувшие сегодня с утра в город. За спинами вельмож шумно толпился простой народ. И тут по моей команде в открытые ворота Старого Окольного города рысью устремились ратьеры. Воротные стражи не успели как-то прореагировать. Со всех сторон послышались испуганные крики, вскоре перешедшие в рёв и стон, людское море заволновалось.

Уже почти столетие резиденция смоленских князей была вынесена за пределы детинца и Окольного города. Княжеские войска в городе на долговременной основе тоже давно не размещались. Эти традиции, истово поддерживаемые смоленским боярством, я был намерен здесь и сейчас сломать.

– Я здесь полновластный князь! – что есть мочи, громко прокричал я, поднявшись в конских стременах. – И никто более и никогда не посмеет мне указывать, где я должен держать свои войска и откуда править княжеством! Я здесь высший закон, я здесь главный порядок. Вот вам моё слово! Кто пойдёт против моей воли, против моего слова – мигом лишится головы! С сего дня я запрещаю созывать вече!

Первые мгновения над площадью царило безмолвие, никто не решался перечить княжескому слову. Посадник, новый тысяцкий (старый – Михалко Негочевич – погиб во вчерашнем бою), кончаковские старосты и сотники, другие бояре и купцы, сбившись в кучки, тоже молчали, поражённые услышанным. Но было заметно, что лица горожан после моего показательного демарша, совмещённого с публичным выступлением, сразу приняли угрюмый, настороженный вид. В открытую выражать недовольство пока никто не решался, только перешёптывались, недовольно стреляя по сторонам глазами.

Вдруг на помост взобрался боярин Юрий Нежданович, отсутствовавший вчера в городе. Он торговал воском и льном с немцами. Предварительно отвесив народу поясной поклон, боярин что есть силы, громко закричал, обращаясь к собравшемуся на площади народу:

– Господа и братие! Земля наша стоит испокон веку на правде и вече, а князь хочет нашу святую старину, наш покон похерить! Не бывать тому!

Я кивнул взводному арбалетчиков.

– Сними этого болтуна!

Раздался щелчок, загудел металл дуги, и вылетевший болт угодил оппозиционеру в подреберье, высунувшись с противоположной стороны, пробив руку в районе предплечья.

– Не жилец! – прокомментировал восседающий рядом со мной на коне полковник Бронислав, глядя на заваливающееся тело, рухнувшее прямо в толпу.

Площадь, словно раздавшийся в небесах гром, взорвалась негодующими криками. Из толпы взметнулись вверх руки, кулаки, многие сжимали дубины и оружие.

В это время ротные колонны моих полков спешно переправлялись по мосту. Первые ротные коробки уже занимали причалы. В это же время бледный, словно снег, посадник Артемий Астафьевич выдвинулся на край помоста. Он понимал, что сейчас решается не только его судьба, но и определяется дальнейшая участь города.

– Братие! – над площадью разнёсся взволнованный голос посадника. – Вижу, у Смоленска нет воли стать за княжа Владимира, за его кривду! Мы – вольные люди, а не холопи, а потому сами вольны призывать на княжение любого нам князя…

– И этого говоруна сними! – приказал замку, тот лишь молча кивнул и вскинул арбалет.

Посадник заодно с тысяцким при вторжении войск Ростислава Мстиславича повели себя очень некрасиво. Мало того что даже не попытались оказать интервентам сопротивление, они сами перешли на их сторону, быстро поддавшись увещеваниям дорогобужца, обещавшего всем вместе и каждому в отдельности золотые горы.

– …За старину! – надрывал голосовые связки посадник, его поддерживали отдельные выкрики из толпы:

– Не хотим во Владимира кабалу!

– Мы не холопи!

– Смоленск – вольный град!

Но в толпе слышались и голоса моих сторонников.

– Не брехай, посадник!

– Мы за Владимира!

Было видно, как собравшийся на площади народ разделялся прямо на глазах, в отдельных местах среди горожан встали вспыхивать стычки.

– Братие! Бей княжьих прихвостней! С моста их… – Это были последние слова посадника, он захрипел, захлёбываясь собственной кровью, и стал заваливаться на настил.

– На мост!

– Хватай князя!

Толпа разделилась, и часть народа, размахивая дубинами, устремилась к причалам, а другая начала напирать на скучковавшихся вокруг меня ратьеров.

Набегавшие на причал мужики походя были встречены копейщиками и посечены стрелами, переправа войск не останавливалась ни на минуту.

Те, кто намеревался наброситься на меня, тоже так и не сумели прорваться и достичь своей цели, так как были остановлены той частью горожан, что заняли в этом споре мою сторону.

Вече превратилось в побоище! Люди сцепились в общей свалке, словно две стаи бродячих собак: размахивали кулаками, переплетались руками и ногами в борьбе, таскали друг друга за волосы и бороды. По земле катались людские клубки, об них спотыкались стоячие, и образовывались огромные кучи-малы из вцепившихся друг в дружку борцов.

Дерущийся народ где сам подавался в стороны, а где и раскидывался ударами щитов – на площадь вступал строй пехоты десятой роты. Эта колонна, словно ледокол, рассекая толпу, медленно продвигалась к воротам. А у ворот уже стреляли из луков – ратьеры расстреливали вооружённых ополченцев, пытающихся вернуть утерянный контроль над воротной башней.

Следом за десятой ротой двигались поротно другие батальоны, вытянувшись длинной змеёй от Заднепровья, по мосту и до ворот Окольного города.

А бурлящая Вечевая площадь на это движение войск практически не обращала внимания. Люди, словно на арене Колизея, азартно дрались друг с другом. Сунувшиеся было к колоннам несколько десятков вооружённых ополченцев были сразу же проткнуты копьями. Наглядный урок подействовал, остальные горожане из числа моих политических противников предпочитали выяснять отношения с каким-либо соседом напротив, являющимся сторонником князя, при этом напрочь игнорируя входящие в город войска.

А вообще творящееся сейчас на площади действо мне сильно напоминало здешние праздники, вроде Масленицы, когда, подкрепившись блинами, на лёд Днепра сходился чуть ли не весь Смоленск и начиналась «потеха». Конец шёл на конец, улица на улицу, лодочник на гончара, и начиналось всамделишное кровопролитие – на лицах людей появлялись разбитые в кровь носы и губы, глаза украшались синяками, и трещали рёбра от дружеских объятий. Единственное отличие тех гульбищ от наблюдаемого мною сейчас зрелища заключалось в наличии в руках у некоторых вечников разного рода вооружения – от простых палок и камней до профессиональных мечей и копий. А так, людская свалка как свалка, где лупцевали и дубасили друг дружку, уже особо не разбираясь, кто правый, кто левый, кто за Сталина, кто за Путина. Все политические предпочтения были позабыты, и народ просто, со всей широтой славянской души, погрузился в пучину русского бунта, бессмысленного и беспощадного.

И только тогда, когда первые колонные втянулись в город, побоище на Вечевой площади стало стихать. Бунтовать и дальше моим недоброжелателям уже было поздно, хотя подобные крамольные мыслишки средь многих из них нет-нет да проскакивали. А самое главное, спустив пар в драке, народ просто физически выдохся. Я их понимал и даже не собирался наказывать бунтовщиков из числа мизинных людей. Трудно расставаться с вольницей, пусть даже иллюзорной. Ведь каждый свободный горожанин мужского пола уже считался воином-ополченцем, а тут, по воле князя, в городе появляется новая неизвестная сила – пехотные панцирные полки.

Да и смоленские бояре, естественно, ввод войск в столицу княжества не одобряют, ведь, как говорится, князья приходят и уходят, а бояре остаются на своей земле. В открытую против меня из бояр никто не выступил, а вот их люди, как вскоре выяснилось, были замечены в вечевом побоище на стороне моих противников. Ясно, по чьему науськиванию они там дрались, но и на это я пока закрыл глаза.

Высыпавшие на улицы Окольного города люди, в основном женщины и дети, многочисленные холопы, лишённые права присутствия на вечевых сходах, с двояким чувством страха и любопытства смотрели на марширующие, вытянувшиеся длинной железной змеёй войска.

Пока всё шло согласно разработанному плану. Местные ополченцы с боярами вооружиться для какого-либо серьёзного, организованного сопротивления явно не успевали. Эксцесс на вечевом сборе хоть и случился, но все обошлось для меня благополучно, как, впрочем, и для города, отделавшегося малой кровью.

Как уже говорилось, последние десятилетия, с того момента, как детинец был уступлен церкви, смоленские князья со своими дружинами квартировали за пределами городских стен, в специально обустроенных для этих целей княжьих дворах. Поэтому приход князя в городские пределы не только с дружиной, но и вдобавок с многочисленным пешим войском очень и очень многим горожанам, а особенно вельможам, не понравился. Ещё бы, ведь введённые в столицу войска по своей силе будут явно превосходить смоленское вечевое ополчение. А что это в потенциале означает? Конец «дерьмократии» и начало княжеского авторитаризма. Для данного исторического периода смена раннефеодального строя на более продвинутый монархический станет громадным шагом вперёд, опережающим своё время на столетия.

Глава 6

На следующий день после взятия войсками полного контроля над Смоленском в военный лагерь, раскинувшийся подле городских стен, были созваны смоленские бояре. За последние дни я практически не спал, исхудал и являл сейчас собой некое подобие зомби с красными, лихорадочно горящими глазами. Но и терять попусту время сейчас было бы преступлением. Май месяц – самый сезон для парусно-гребного флота. А потому я старался побыстрее и в максимально сжатые сроки переделать в столице все оставшиеся дела и со спокойной душой уйти воевать отпавшие от Смоленска верхнеднепровские удельные княжества.

По одному, несколько боязливо бояре входили в огромный войлочный шатёр и, по обычаю, степенно кланялись князю. Последним зашёл владыка Алексий. Остановившись посреди шатра, он, вероятно, ожидал от меня какой-либо реакции, но я его проигнорировал. Епископ, под шепотки бояр, укоризненно покачал головой, перекрестил всех разом и уселся на обычную лавку, никаких персональных кресел здесь для него запасено не было. С епископом я был намерен более плотно пообщаться сразу после своего восшествия на престол.

Место наших собраний было изменено мною сознательно. В теремной гриднице Свирского дворца сейчас наводили порядок после учинённого неприятелем штурма. В Ильинский дворец я специально никого не приглашал: во-первых, с теремом соседствовали производственные цеха, а во-вторых, не хотел там разводить бардак и антисанитарию.

Перемогу посадил по правую руку от себя, подчеркивая тем самым особое к нему отношение.

– Вот, бояре, прошу любить и жаловать нового смоленского наместника, боярина Перемогу Услядовича! Своей верной службой моему отцу Изяславу Мстиславичу и мне, его наследнику, он доказал свою честность и верность данному им слову! Отныне он станет моим гласом, моими руками, моими глазами, а если надо, то и моим мечом в Смоленске. Он будет председательствовать в Боярской думе, решая и скрепляя своей печатью наместника все принятые вами и одобренные им лично вопросы, их список я утвержу отдельно.

Бояре пребывали в ступоре, не зная, как реагировать на этот спич, при этом поглядывая на меня с опаской. Крови боярской во время боя и уже после него я пролил с излишком.

Хорошенько подумав накануне, я принял решение сохранить пока при наместнике Боярскую думу. Тем более что теперь она будет состоять исключительно из числа бояр, прошедших проверку на лояльность. Случившийся бунт в этом отношении стал прекрасной лакмусовой бумажкой, наглядно продемонстрировав мне, «who is who». Для остальных же родовитых драпунов или нейтралов вход в этот совещательный орган при наместнике, несмотря на всю их родовитость, авторитет и богатство, был закрыт.

– Позволь спросить, княже, а кто же в таком разе будет посадником и как они будут вместе уживаться с твоим наместником? – спросил Дмитр Ходыкин, участвовавший в подавлении бунта и лично уважаемый как мной, так и погибшим в Киеве князем, будучи его самым доверенным боярином из числа смоленских вельмож.

– Хороший вопрос, Дмитр Лазаревич. Напомню всем вам, что вечевые сборы в городе я запретил, поэтому и посадник, председательствующий на них, нам более не нужен! А все иные полномочия посадника я передаю своему наместнику. Тысяцкого у нас тоже не будет! Сбором городского ополчения будет заведовать наместник, а руководить полками в походе и в бою будут мои воеводы или, в случае их отсутствия, опять же – наместник. Или кто из вас против?

Прямо возражать никто из бояр не посмел. Более половины собравшихся не только были моими компаньонами, но и участвовали в недавних боях на моей стороне, и им совсем не с руки идти против князя. Остальные, пережидавшие смуту за городом, теперь, после учинённых расправ над бунтовщиками, боялись привлекать к своим персонам внимание разошедшегося не на шутку князя. После показательного избиения конных дружин Ростислава Мстиславича бояре разуверились в своих силах, боясь противопоставить себя моим войскам. Тем более что самые смелые и отчаянные непосредственно участвовали в недавних событиях на той или иной стороне, а явившиеся сюда после драки бояре необходимыми волевыми качествами для противостояния со мной не обладали.

– Хочу вас сразу предупредить, господа бояре, что после того как я по всем правилам займу отчий великокняжеский Смоленский стол, то сразу уйду в поход в верховья Днепра, дабы покарать бунтовщиков и христопродавцев. За главного в городе останется мой наместник. Думаю, что вы найдёте с ним общий язык и будете ему послушны, иначе, когда я вернусь… – Я сделал драматическую паузу, обведя всех присутствующих своими воспалёнными от недосыпа глазами, что делало мой взгляд особенно грозным и даже кровавым, – …то разберусь и покараю виновных. Вы, верно, уже видели или слышали, как я могу наказывать, но и как я могу жаловать верных себе людей, тоже знаете, – при последних словах я перевёл красноречивый взгляд на неимоверно возвысившегося Перемогу.

– Теперь слушаю вас, господа бояре, кто что хочет сказать по существу поднятых сегодня вопросов?

Откинувшись на спинку кресла, я долго слушал их глубокомысленные речи, при этом едва не заснул. Вопросы введения мной нового института наместничества или одобрялись, или благоразумно обходились выступающими стороной.

В основном же все разговоры велись вокруг темы предстоящего военного похода. И, о чудо, большинство собравшихся вельмож даже изъявили желание в нём поучаствовать. Я поблагодарил этих смельчаков, но желания тащить их с собой в поход у меня не было никакого, собственных сил должно хватит с излишком. Ответил им, что доверяю на время моего отсутствия в их руки, под верховенством наместника, оборону стольного града. И надеюсь, что в случае, если сюда явятся новые или старые враги, боярская конница вместе с городскими полками сможет дать достойный отпор всем моим недругам.

Епископ, совершая подозрительные манипуляции со своим посохом во время всех этих разговоров, сидел как воды в рот набрав, не проронив ни слова.

В конце совещания стали обсуждаться церемониальные вопросы моего восшествия на престол. Тут уж епископу отмолчаться не получилось, и он нехотя начал просвещать вопрошавших его бояр, как всё это действо будет организовано со стороны церкви. Алексий с удовольствием бы пошёл мне наперекор, но был не меньше бояр запуган моей армией, наглядно продемонстрировавшей всем свою удивительную мощь.

* * *

Утром следующего дня прямо в полуразгромленный Свирский дворец явился сопровождаемый небольшой свитой мой стрый Всеволод Мстиславич, удельный князь города Кричев. Участия в заговоре и бунте он, по всей видимости, не принимал. Во всяком случае, никакой подозрительной активности в минувшие дни от него не исходило.

– Наслышан я о твоих горестях, племянник! – первым начал разговор Всеволод и сразу же полез лобызаться. Придав своему лицу подобающее данному случаю выражение, я мужественно перенёс эту процедуру.

С трудом удалось отстраниться от рослого, немного осунувшегося и уже немолодого человека, явственно напоминавшего мне Изяслава Мстиславича.

– В минувшей битве Господь Бог рассудил, кто прав, кто виноват! – с патетикой в голосе, громко заявил я, чтобы все присутствующие при нашей встрече услышали мои слова. – Мне осталось лишь докончить начатое и исполнить до конца Его волю! А именно, я намерен выжечь все гнёзда скверны и покарать изменников по всей строгости закона людского и Божьего! – напоследок, тяжело вздохнув, закончил я свою обличительную речь.

Дядя молчал, напряжённо о чём-то думая.

– Как твоё здоровье, Всеволод Мстиславич? – резко, без перехода я сменил тему. – Не надоел ли тебе отдых в твоём удельном граде?

Специально стал подводить князя к началу разговора на нужную мне тему.

– Нездоровится мне, княже! Старые сабельные раны каждую ночь дают о себе знать! Да и возраст уж не молодецкий… – горестно вздохнул мой родственничек.

– Стало быть, ты зла на меня не держишь, что я, в заботе о твоём здравии, при поддержке и одобрении смоленского боярства, дружины и вообще всего смоленского люда, занял поперёд тебя отчий великокняжеский Смоленский стол своего покойного отца? – От прозвучавшего вопроса в гриднице мигом установилась полнейшая тишина, все замолчали, уставившись на гостя.

Тут уж даже при всём желании Всеволоду Мстиславичу дальше юлить не оставалось никакой возможности. Вопрос был сформулирован предельно конкретно и требовал такого же ответа.

– Ты в своём праве, великий князь! – стрый покорно склонил голову. – И по праву сильного, и по праву своего рода. Ныне ты законный глава Смоленского княжества. А в лествице, коли уж на то пошёл разговор, хоть и стою я выше тебя, но уступаю тебе своё старшинство. О чём прилюдно сейчас всем и заявляю! Мне же позволь удалиться в свой удел.

– Не торопись жить, Всеволод Мстиславич! – весело улыбнулся я, и обстановка вокруг мигом разрядилась. – Поприсутствуешь на моём вокняжении, а затем сможешь уехать к себе.

Я похлопал своего родича по плечам, мы с ним ещё раз троекратно расцеловались. Всеволода Мстиславича я приказал разместить в лучших палатах и ни в чём его не стеснять. После публичного отказа дяди от смоленского трона одной проблемой у меня стало меньше.

Сегодня, 9 мая, мне предстояло вокняжиться на Смоленском столе. На Вечевой, точнее теперь уже только Торговой, площади шумел смоленский люд. Накануне вечевой колокол был торжественно срублен и со звоном скинут с вечевой колокольни. С высоты помоста – бывшего крыльца Пятницкого терема – я наблюдал битком набитую народом площадь. На нового смоленского князя смотрели тысячи глаз – большинство с надеждой на лучшее, некоторые с плохо скрываемым неудовольствием.

Сначала глашатай долго зачитывал статьи новой харатьи, принятой без одобрения вече, о правах и обязанностях смоленского наместника. Затем зачитал закон «О смоленском государе», посвящённый моей скромной персоне и мной же полностью написанный. Здесь я постарался. Во-первых, смоленского князя переименовал в государя, а во-вторых, нарезал ему столько власти и полномочий, что Боярская дума и смоленский наместник, при моём присутствии в городе, превращались в чистые декорации. Реальную власть над городом, и то со множеством условностей и оговорок, они могли обретать лишь в случае отсутствия в столице смоленского государя. Вводить царские титулы не получилось бы, для этого требовалось заручиться согласием Константинополя или Никейской империи, становиться же самозваным царём было ещё хуже. Поэтому для обозначения своего нового положения и уровня власти решил использовать давно употребляемый на Руси термин «государь», который был синонимом слову «князь». Я сознательно решил дистанцироваться от князей, выделяя, таким образом, себя из общей массы Рюриковичей.

– Здравствуй, государев Смоленск!

Когда глашатай закончил чтение, я взял рупор и обратился к народу. Горожане зашумели, приветствуя меня в ответ.

– Хотя отныне общегородские вечевые сборы будут под запретом, но вам, смоляне, не воспрещается устраивать сходы во всех концах города и обсуждать там волнующие вас вопросы, а принятые большинством голосов решения потом вносить на рассмотрение смоленского государя, наместника или Боярской думы.

Площадь довольно загудела. Я уже думал было двинуть речь по поводу своего нового статуса, как из окружавшей помост толпы бояр раздался чей-то вопрос на злобу дня:

– Так тебя теперь, Владимир Изяславич, величать надоть государём, а князем нельзя?

– Да! – отвечал я не столько боярину, сколько внимательно слушающей меня толпе народа. – Отныне я более не князь над вами, но государь! В моём государстве – Смоленской Руси – не будет более места удельным князькам и прочим сепаратистам! – Единственное исключение было сделано для кричевского князя, удел которого рано или поздно, но будет прибран к моим рукам. – Отныне Смоленскую Русь всю целиком будут наследовать только старшие сыновья смоленских государей!

Я перевёл дух, и стоящая на площади звенящая тишина взорвалась глухими перешёптываниями собравшегося народа. На меня устремились взгляды с эмоциями всех оттенков – удивления, непонимания, одобрения, злости.

– Да-да, вы не ослышались! Настала пора внести изменения в нашу жизнь! И потому я более не князь, но государь над всеми вами, с правами и обязанностями главы семейства над своими домочадцами! Отец, добрый христианин, своих детей попусту и без причины не обижает, а наоборот, холит их и лелеет, но за ослушание – наказывает!

Закончив своё выступление, я сошёл с помоста. Предстояло ещё пройти обряд благословения владыки в главном кафедральном храме города. А уже затем последует процедура присяги – целование креста.

Сопровождаемый толпой свитских, я направился в Успенский собор. Народ тоже стал перетекать с Торговой площади поближе к Соборной горе.

Остановившись перед входом, я трижды перекрестился. В храме было не протолкнуться от именитых горожан и многочисленного церковного клира. У алтаря уже поджидал епископ, сияющий в отсветах свечей своим золотым одеянием.

– Благослови, владыка, на стол отца моего и деда!

Епископ Алексий, невнятно что-то бормоча, трижды меня перекрестил, а с хоров начало раздаваться стройное пение. Когда эти песнопения закончились, к кресту стали по одному подходить присутствующие в храме вельможи, мои ближники, и со словами «ты наш князь» целовать крест.

И здесь епископ мне подгадил, ведь заранее с ним было оговорено, что слово «князь» в словах присяги надо было заменить словом «государь». Хотя после присяги полковника Клоча, произнёсшего вместо «князь» слово «государь», остальная очередь быстро смекнула, и все остальные присягать стали со словами «ты наш государь» на устах.

Присяга проходила не только в Успенском соборе, она полным ходом шла также по всем церквам во всех концах города. В этот же день присягали новому князю-государю не только в Смоленске, параллельно процедура принесения присяги развернулась во всех не отпавших от Смоленска городах княжества.

Вечером того же дня на Торговой площади были выставлены бочки с водкой и пивом. Спиртное разливалось бесплатно всем желающим. Но народ вусмерть не успел напиться, уже через пару часов все ёмкости с хмельным опустели. Всю ночь до утра не смолкало в городе веселье. Народ развлекали скоморохи, играли и пели песни гусляры, а отпущенные в увольнительные вои, пребывающие навеселе, тискали повизгивающих девок в переулках.

Через день после грандиозного пира, устроенного в честь моего вступления в «новую должность», мы, во главе с новым наместником Перемогой, при участии выборных от горожан, вместе с некоторыми членами Боярской думы и при силовой поддержке вошедших в город войск продолжили искоренять изменническую скверну. Все, кто был замечен в поддержке Ростислава Мстиславича и чьи люди наиболее активно участвовали в вечевом побоище, хватались прямо в своих дворах и препровождались в порубы лояльных мне боярских семейств. А оттуда по одному попадали на мой княжий суд, где беседовали не только со мной, но и с мастерами заплечных дел во главе с Зуболомом.

Провокация, случившаяся на Вечевой площади, меня мало заботила. Это было в основе своей не чьим-то заранее спланированным злым умыслом, а, по большей части, стихийным явлением. Меня же прежде всего интересовал вооружённый мятеж, возглавленный дорогобужским князем.

По показаниям арестованных, главными организаторами и зачинщиками переворота выступили удельные князья – Ростислав Мстиславич и Владимир Андреич, при активной поддержке некоторых смоленских бояр. Большинство же вельмож влились в ряды бунтующих уже в процессе интервенции и захвата города. Отметились в мятеже, прежде всего денежными вливаниями, и немецкие купцы, жаждущие узнать секреты моих высокодоходных производств. Ну и обиженные бояре с купцами, так и не сумевшие вовлечься в мои предпринимательские затеи и проекты, но жаждущие приобщиться к такой заманчивой кормушке.

Людольф погиб, другие выжившие немецкие организаторы переворота сбежали в неизвестном направлении. На проделки немцев я предпочёл закрыть глаза. Пришлось, скрипя зубами, продолжить наши с ними деловые отношения. Отказываться от немецких металлов, полагаясь при этом лишь на итальянцев, было бы крайне недальновидно.

Но определённые санкции и ограничения в отношении немцев и прочих иностранных купцов всё же последовали.

Во-первых, наложил всем скопом, сразу на всю Немецкую слободу, денежный штраф в размере 1000 гривен серебра. После чего сразу же в их торговом смоленском кумпанстве конфисковал на означенную сумму товары.

Во-вторых, все купцы из имперских земель, находившиеся в момент бунта в Смоленске, стали, что называется, «persona non grata», нежелательными лицами, которым запрещена торговля в Смоленском княжестве. Также на территории немецкого подворья теперь воспрещалось держать вооружённые отряды, точнее, их численность ограничивалась тремя десятками. Все остальные вооружённые лица, включая корабельные команды, превышающие этот лимит, должны будут размещаться в пригородном селении Ясенском. Но и здесь их число одномоментно не должно было превышать двух сотен. В Ясенском отныне будут квартировать и все остальные купцы Балтийского региона. Для венецианцев и прочих южных и восточных купцов были установлены аналогичные ограничения, но местом их пребывания был определен город Катынь.

Немцы, да и иностранцы в целом, на мои санкции малость побухтели, да и успокоились, поскольку рвать налаженные торговые отношения ни одна из сторон по-настоящему не хотела. Существующие пошлины, права и обязанности, зафиксированные в торговых договорах, я пока оставил без изменений.

Новые места базирования иностранных торговых гостей отныне будут как официально, так и негласно находиться под бдительной опекой ОВС. Тырий и советник отдела разведки и контрразведки, проспавшие на пару всё на свете, были прилюдно обезглавлены руками Зуболома – сотрудника всё того же Управления, являющегося там штатным палачом и пыточных дел мастером. Этой казнью, думаю, я всем доступно и наглядно объяснил, что игры закончились и ждать снисхождения провинившимся не стоит, особенно если у них случаются провалы такого поистине мегагалактического масштаба.

Всё возможное, что считал нужным, я сделал. Будем надеяться, что этих мер хватит, чтобы подобные инциденты впредь не повторялись.

Жёстко разобравшись с боярской фрондой, я решил вплотную заняться смоленским епископом Алексием. Этот мой «друг сердешный» ещё в первый же день после подавления бунта через своего посыльного попытался отмазаться: дескать, я – не я и хата не моя! В грамотке владыки писалось о том, что он призывал народ на вече подняться и ополчиться против меня не по своей воле, а действуя так лишь исключительно под нажимом узурпатора – Ростислава Мстиславича. Ну-ну, так уж я ему и поверил! Спасло его от немедленной расправы только то обстоятельство, что церковный обряд вокняжения на Смоленский стол дорогобужца епископ так и не провёл – то ли не успел, то ли побоялся спешить. Тогда, прочитав «писульку» Алексия, я сразу же отправил назад гонца с заверениями искренней дружбы и симпатии, адресованными главному смоленскому пастырю. Время епископии в тот момент ещё не пришло, первым делом я считал необходимым разобраться с мятежным боярством.

А вот теперь-то во главе третьей роты первого полка я направлялся на Соборную гору, в главный кафедральный смоленский храм. Очень уж мне хотелось «душевно» поговорить с епископом, прямо руки чесались!

Вообще стоит сказать, что мои войска в немалой степени были укомплектованы язычниками, тайными или даже открытыми, кои ещё в немалом числе обитали в медвежьих углах Смоленщины. Да и вообще на нынешних церковнослужителей, ведущих активную политику закрепощения землепашцев, погрязших во всех мыслимых пороках, зуб имели не только язычники, но и христиане.

С собой я прихватил, на всякий пожарный, пороховые заряды, чтобы в случае чего вынести ворота. Ведь главный Смоленский собор являл собой хорошо укреплённую крепость, что неудивительно, так как в своё время под нужды епископии был отдан самый первый смоленский княжеский детинец.

Выдвинулись мы ночью, сразу после полуночи. В столь поздний час горожане мирно дрыхли в своих домах, отсыпались после бурных событий последних дней. Но не это главное, в городе по ночам теперь действовал комендантский час, все центральные сквозные улицы плотно перекрывались патрулями. Пехотинцы из сторожевых взводов, гревшиеся у костров, завидев нас, вытягивались и отдавали честь.

Приветствуя патрули, я чувствовал себя просто королём положения, прекрасно осознавая тот факт, что здесь и сейчас Смоленск находится целиком и полностью в моей власти. Первый и третий полки побатальонно размещались в конфискованных подворьях мятежных бояр, а второй полк стоял в Гнёздове. Такой всецелой единоличной власти князя над собой город не помнил, наверное, со дня своего основания. А за последний век, когда смоленские князья передали свой детинец под нужды церкви, съехав на отшиб, за Окольный город, и подавно.

Но и ныне достигнутый мной уровень личной власти был далеко не пределен, было ещё куда расти. Для полного торжества мне не хватало времени. Только оно сможет надёжно сцементировать воздвигаемую властную архитектуру. В сознании людей ещё не укоренились все эти многочисленные новшества, перманентно привносимые в их жизнь. Стоит умереть мне, и вся эта конструкция с треском обрушится, не намного пережив своего создателя! Только время способно придавать прочность, а значит, и долговечность новым социальным структурам и явлениям. Новая миросистема, пускай и потенциально мощная, при появлении на свет всегда априори слабее старого миропорядка, уже устоявшегося, закалившегося за долгие века своего существования. Это как в природе, новорождённый львёнок с лёгкостью может быть затоптан копытами или заколот рогами травоядных, даже старым, дряхлым козлом, который, к слову говоря, взрослому хищнику был бы на один зуб. У меня аналогичный случай. Хоть изменения и нарастают лавинообразно, всё более подгребая под себя прежде заведённые порядки, но точка бифуркации ещё не пройдена.

Вообще же с олигархической демократией я был намерен продолжать бороться всеми доступными средствами! Поскольку совершенно точно знал, что такая аморфная форма правления просто не способна выжить в условиях средневековья и уж тем более сгенерировать жизнеспособное государство. Поэтому-то я и прилагал все силы к построению абсолютистского государства, которому, как на многочисленных примерах показала всемирная история, было бы по силам не только успешно противостоять натиску половины Евразии, но и эффективно развиваться и самосовершенствоваться.

Нить моих размышлений, хорошо помогающих мне коротать время в пути, бесцеремонно оборвал окрик ротного.

– Государь, не пущают нас попы, велят завтрева посветлу приходить!

Я мельком глянул в сторону неприступной плинфяной надвратной башни, украшенной иконостасом, обвёл взглядом крепкую дубовую стену, окружающую собор, а потом посмотрел на развёрнутую в боевой порядок и прикрывшуюся щитами пехотную роту.

– Крикни им, что если ворота не отопрут сейчас же, то мы их возьмём приступом, а всех изменников, спрятавшихся в соборе, развешаем вдоль стен! – громко, чтобы слышали за стеной, приказал я ротному.

Крайние меры не понадобились, соборные служки, как и следовало ожидать, включили заднюю, отворив ворота.

И вот я, под мерцающим светом свечей, вышагиваю по обширной крестовой палате, позвякивая доспехом. Епископ всё-таки изволил (кто бы сомневался!) меня принять в своей богато обставленной келье.

Алексий, облачённый в шелковую мантию, нервно сжимая в руке посох и отчаянно стараясь придать себе величественный вид, восседал в резном кресле, что характерно, прямо под иконостасом. Ну-ну! Раскланиваться с вами, дорогой товарищ, я пока не собираюсь. Надо вначале все точки над «i» расставить, а там посмотрим!

Развязной походкой войдя в келью, я демонстративно не стал кланяться и креститься на иконы, висящие над епископом, устремив на Алексия свой колючий взгляд.

– Как я рад тебя видеть, Владимир Изяславич! Подойди ко мне, я тебя благословлю! – Епископ, не обратив внимания на мою показную грубость, всё же берёт себя в руки, придав физиономии пусть и натужный, но приветливый, максимально добродушный вид. Но любезничать с ним я не собирался!

– Не стоит себя утруждать, отче! Проживу как-нибудь и без твоего благословления! Я, знаешь ли, не шибко богобоязненный. Тем более, если мы с тобой не договоримся кое о чём, то смоленский епископ скоропостижно скончается этой же ночью, прямо у меня на глазах. Вот беда, вот печаль будет! – Я зловеще ухмыльнулся, держа на всякий случай руки с зажатыми в них заряженными пистолями в карманах. Попы – те ещё затейники, любят они разные тайники и прочие сюрпризы устраивать. Так даёт о себе знать их духовная родина – Византия. Поэтому-то я и двери в келью за собой не закрывал, оставив у входа отделение бойцов.

Алексий побледнел.

– Как это понимать?! О чём нам надо сговориться?!

– Завтра, точнее, уже сегодня днём, в честь моего восшествия на престол ты прямо на Вечевой площади откажешься от взимания церковной десятины.

– Но…

– Молчать! Не перебивай меня, если тебе дорог твой язык! – прошипел я ему в лицо, вложив в сказанные слова всю свою злость.

Очень уж мне не хотелось и дальше, за здорово живёшь, продолжать финансировать церковь, отдавая им десятую часть доходов со своих земель. Тем паче, я был намерен их в самое ближайшее время существенно расширить за счёт своих буйных родственничков. А во-вторых, эта пиар-акция сразу прибавит мне популярности у простых горожан, нещадно обираемых церковью.

Судя по невербальному ряду, Алексия хорошо пронимало. Он был полностью обескуражен и, похоже, всерьёз воспринимал мои угрозы.

– Если хочешь жить, то впредь ты будешь мне послушен, как пёс цепной! И чтобы я никогда более не слышал от смоленской епископии никаких возражений или, не дай-то бог, каких-то противодействий на проводимую мной внутреннюю и внешнюю политику.

Я вкладывал в произносимую речь всю свою силу, давил, стараясь, чтобы мой голос звучал зловеще и убедительно. Судя по реакции епископа, это у меня хорошо получалось. Хотя я мог бы особо сильно и не стараться. Пятнадцатилетний подросток, многократно учёней любого учёного, обладающий невероятной харизмой и убойными ораторскими способностями, и так, сам по себе, у всех, кто с ним контактировал, оставлял неизгладимое, ошеломляющее впечатление. Ну, на том и стоим!

Потихоньку я стал раскрываться, сбрасывая личину умного, но всё же ещё отрока, сразу после отъезда на киевщину Изяслава Мстиславича. А теперь, после известия о его смерти, я и вовсе перестал себя одёргивать, больше не стараясь соответствовать образу средневекового подростка из благородной княжеской семьи. Уверенность в собственных силах и чувство собственного интеллектуального превосходства так и сквозили от каждого моего слова и телодвижения. Окружающими, в массе своей, моя сверхъестественная учёность, исходящая от меня необычная энергетика, иногда странные слова и выражения, вводимые в лексический оборот новые понятия и словообразования и, наконец, просто выбивающееся из нормы экстравагантное поведение воспринимались как некая отметка свыше, даруемая лишь по-настоящему богоизбранному правителю.

Серьёзно, таковы здесь были местные реалии и представления людей. Дар в чём-либо, власть над кем-либо, счастье и горе, богатство и нищета – всё это, по понятиям подавляющего большинства населения, ниспослано нам свыше. И это они понимают буквально; с абстрактным, образным мышлением в эти времена дела обстоят совсем плохо. А что такое наследственность и с чем её едят – им и вовсе невдомёк. Идея о том, что кроме физического фенотипа можно ещё унаследовать и какие-то умственные способности и предрасположенности не от высших сил, а напрямую от родителей, как и любая другая абстрактная идея, населением практически не воспринимается. У людей из-за дефицита образования и знаний (даже местные учёные будут выглядеть в глазах выходцев из двадцать первого века наивными детьми) словно пелена в мозгах, многое осознаётся на инстинктах и на интуитивном уровне. Недостаток элементарных знаний как раз и порождает всю эту мистику и мракобесие.

Ну, да это всё лирика. А я, меж тем, продолжал обрабатывать мужика эффективными методами шоковой терапии.

– Попробуешь хоть в чём вставлять мне палки в колёса, подбивать прямо, тайно, опосредованно или иным каким способом народ на бунты и непослушание – сразу умрёшь скоропостижной смертью! А мне придётся вести нравоучительные беседы уже с другим, более сговорчивым священнослужителем. Теперь, отче, я тебе разрешаю задавать мне вопросы. Спрашивай!

– С чего же тогда, княже, церковь жить будет?

– Во-первых, обращайся ко мне государь. Во-вторых, как только вы откажетесь от взимания десятины, я составлю грамоту, подтверждающую все предыдущие пожертвования в пользу церкви прежних смоленских князей. А это, между прочим, множество имений, сёл и даже городов – центров волостей (вроде Сверковы Луки), монастырских слобод, деревень и погостов. За церковью сохранятся их судные духовные и ставленные пошлины. Никто вам по-прежнему не воспрещает промышлять ростовщичеством, делать земельные приобретения монастыри смогут и дальше, а также развивать в монастырских стенах ремёсла.

– Государь, но меня церковный клир не поддержит!

– Ты смоленский епископ или погулять вышел? Впрочем, самых несговорчивых можешь направлять в мой ОВС к Зуболому. Умные поймут и попридержат язык, а дураков не жалко – станут живыми мишенями для моих пехотинцев.

Епископ осуждающе покачал головой, но промолчал. Потом продолжил:

– Ты, Владимир Изяславич, не подумай, что через меня, но киевский митрополит про всё творящееся в княжестве рано или поздно узнает! Особливо ему не по ндраву придётся отмена взимания десятины. И за такие богопротивные дела уготовано тебе будет церковное отлучение…

– Ха-ха-ха, – я громко заржал, – напугали ежа голой задницей! Киевский митрополит мне не указ! Пускай хоть отлучает, хоть на голове стоит – мне до его анафем нет никакого дела! Ещё вопросы?

Епископ вскользь бросил на меня мрачный, задумчивый взгляд.

– Не вопрос, государь, но предупреждение хочу изречь устами древних, коими сказано было: «А которая земля переставливает порядки свои, и та земля недолго стоит».

– Хватит мне в уши заливать древними изречениями, на мякине меня не проведёшь! Ты ведь, отче, не дурак, а потому прекрасно знаешь, что на любой жизненный случай в Святом писании или в других древних манускриптах можно найти соответствующее случаю изречение. Оно может тебя и твои действия как прямо поддерживать, так и опровергать. Хотя зачем далеко ходить, прямо на поверхности есть аналогии. Новый завет, выражаясь твоими словами, «переставил порядки», учреждённые Ветхим заветом. У славян христианство «переставило» многовековые языческие древние порядки и так далее, и тому подобное. По сравнению с этими поистине титаническими сдвигами отмена десятины – сущий пустяк!

– Но сказано было…

– Тебе сказано было, что у нас здесь не богослужебный дискурс, поэтому оставь своё заумное красноречие для других. Давай поговорим по существу, – я жёстким тоном прекратил пустопорожние разглагольствования, но и сам замолчал, заметив в дверном проёме взволнованное лицо комвзвода, тут же к нему и обратился:

– Докладывай!

– Государь, в подвалах под кельями обнаружена темница с двадцатью двумя сидельцами!

– Отлично! Освободите их, накормите, помойте да затем отведите ко мне на подворье.

– Зачем тебе эти тати? – удивился вслух епископ, впрочем, сразу же прикрывший себе рот, столкнувшись с моим нахмуренным взглядом.

– Поговорю с ними, если толковые люди среди них найдутся, то поставлю их при твоей персоне помощниками. Случится что хоть с одним моим соглядатаем – не обессудь, спрос будет лично с тебя. Кроме того, для вящего нашего спокойствия отныне Соборную гору будет охранять посменно рота пехотинцев, между нами говоря, тайных язычников. Поэтому вести с ними душеспасительные беседы, пытаться их ещё как-то завербовать я тебе не советую! И просто в разговоры с ними вступать не надо, они подчиняются только своим командирам – и никому более! С сегодняшнего дня они будут, меняясь между собой посуточно, дежурить на соборной крепостной стене. И все эти мои распоряжения, святой отец, не обсуждаются! Ясно?

– Уразумел, государь, – буркнул совсем сникший Алексий.

– Я вскоре отправлюсь в поход, надо навестить своих родичей. В городе оставлю батальон, то есть более трёх сотен бойцов, под командой нового наместника Смоленска – Перемоги Услядовича. Прежний выборный посадник себя скомпрометировал участием в мятеже и сейчас кормит червей. И вообще, институт посадничества я отменяю, буду сам, своей властью назначать в столице и в других городах наместников. Но моё отсутствие – это не повод тебе как-то обольщаться и проказничать. В отношении меня тебе жизненно важно кое-что осознать: я ни на секунду не верю в какую-то святость вашей долгогривой братии. По моему скромному мнению, вы, всего лишь прикрываясь служением Господу Богу, туго набиваете свою мошну.

Епископ угрюмо взглянул на меня, но промолчал.

– Я вас, дармоедов, не трогаю лишь исключительно из-за того, что вы имеете некоторое влияние на суеверный народ. Только нежелание затевать новую смуту останавливает моё страстное желание половину из вас перевесить, а остальных разогнать!

Я намеренно запугивал и сгущал тучи, всё-таки боязно мне было оставлять Смоленск. А ну как патлатые подобьют народ на новый бунт? Теоретически это было вполне возможно.

– Да ты, государь, никак атеист? – подал голос епископ.

– Вовсе нет! Есть и среди вашей братии святые старцы, имеющие полное право вещать от имени высших сил. Но их на всю Русь считанные единицы, да и вы им рты закрываете, записываете их в язычники да в ведьмаки. Ну да не об этом речь. Как сказано в Евангелии, «Отдайте кесарево кесарю, а Божие Богу», поэтому не следует церкви соваться в мирские дела правителей земных, иначе можно отхватить много неприятностей, при этом загубив свою душу, заменив служение Господу мирскими дрязгами. Поэтому, отче Алексий, я тебя спасу от сей печальной участи, самостоятельно или с моей помощью, но ты откажешься от всех этих дьявольских соблазнов. Ну а будешь соваться в мирскую политику, манипулировать боярством или мизинным людом – будешь отгребать наравне с мирскими правителями. Некоторые князья и бояре уже пострадали за то, что перешли мне дорогу. Поверь на слово, если в мои дела влезут священнослужители, скидку на их сан я делать не буду! Надеюсь, мы друг друга поняли?

– Понятливый я, Владимир Изяславич! На тот свет не спешу. Служба Господу Богу уже давно приучила меня к смирению. Ежели тебе довелось побить своих врагов и стать смоленским князем – значит, на то есмь воля Его, всё в руце Божией… – Алексий приподнялся и смиренно перекрестился на икону.

Вот человек! Врёт – и не краснеет!

– Хорошо, коли ты так действительно думаешь! – я дурашливо осклабился. – Не буду больше тебя отвлекать своим присутствием, готовься спокойно к сегодняшним мероприятиям! Увидимся днём, отче, благословлять меня не надо!

– Тому, кто не верит в святость чинов церковных, благословление творить – лишь святотатствовать! – оставил всё-таки, змеюка, последнее слово, вернее, колкость, за собой. Придётся притормозить с отбытием, а то он невесть что о себе начнёт мнить.

– Верно у тебя голова варит, только никому об этом не взболтни! Я хоть и скептически отношусь к церкви, отданной под власть грешников-лицедеев, но на почётное звание Антихриста совсем не претендую! – грубо осадив священника, я резко встал и пошёл, обернувшись у выхода, произнёс в приказной форме: – Как только ты мне понадобишься, тебя вызовут. Являться по моему зову ты должен быстро и без промедлений!

Развернувшись, я выскочил из кельи. Хотелось верить, что мы друг друга поняли. Ну а вздумает епископ кочевряжиться, пускай винит только себя.

Отдав необходимые распоряжения оставляемому здесь ротному, я направился проведать церковных узников.

А в это время, оставшись наедине с самим собой, владыка Алексий бормотал себе под нос:

– Истинно, этот князь осенён печатью либо дьявола, либо Бога! – Перекрестившись на икону, он ворчливым шёпотом добавил: – Лишь время да Божественная воля раскроют истинный лик его!

Владыка Алексий, прижатый к стенке, сдержал своё слово и, выступая перед людьми на Торговой площади от лица смоленского епископата, публично отказался от взимания церковной десятины. Толпа горожан одобрила это решение многоголосым гулом. Но вскоре во всём городе уже ни для кого не было секретом, кто является истинным виновником отмены этого ненавистного народом налога.

Глава 7

После того как у «замочников» под руководством Нажира стало получаться изготавливать дееспособные ударно-кремнёвые замки батарейного типа, я сразу же решил отказаться от использования тяжеловесных кованых пищальных стволов, полностью перейдя на более прочные и лёгкие сверлильные.

Главная особенность батарейного замка – в вертикально действовавшем шептале. На колесе лодыжки имелись два выреза для боевого и предохранительного взвода. Огниво было объединено в один элемент с крышкой полки. Подогнивная пружина в данном случае выполняла две функции: удерживала крышку полки и создавала необходимое сопротивление в момент удара кремня по огниву. Весь механизм, кроме курка и подогнивной пружины, монтировался на внутренней стороне замочной доски. При спуске шептало выходило из вырезов лодыжки, и курок под действием боевой пружины, давившей корольком на носок лодыжки, ударял по огниву. При ударе крышка полки автоматически открывалась, и высеченные искры воспламеняли затравку.

Эволюция ружей, занявшая в моей истории многие столетия, у нас свершилась меньше чем за два года. Теперь к этому чудо-ружью нужен был соответствующий боеприпас, не требующий нарезки ствола.

Поэтому, зайдя в цех к Нажиру, дал задание начать отливку пуль Нейсслера. По идее, они должны увеличить дальность поражения из гладкоствольного ружья вдвое. Конструкцию этих пуль я представлял себе только теоретически – что-то вроде конусовидное, с юбочкой у основания и просверленным спиральным каналом. Благодаря этим обстоятельствам они способны вращаться при полёте самостоятельно, нарезка в ружье им не требуется. Конкретных форм таких пуль я не знал, поэтому предложил ответственным лицам провести серию экспериментов, при главном условии: на выходе должна получиться пуля с прицельной дальностью стрельбы, вдвое превышающей обычную круглую пулю. А следующим шагом уже сконструировать станок, позволяющий осуществлять спиральную нарезку свинцовой пули.

И уже через несколько дней, перед самым отбытием, мы начали испытания самой удачной из всех представленных моделей – пули Мирушина. Почему Мирушина? Ну, в самом деле, не называть же её пулей в честь ещё не родившегося немца Нейсслера. А так, кто смог выточить лучшую пулю – в честь того и назвали новое изделие. Результаты испытаний полностью оправдали мои ожидания.

Теперь, с новыми пулями, скомпонованными в единый бумажный патрон, по групповой мишени можно было смело начинать стрелять с дистанции триста шагов (212–220 метров), получая тридцать попаданий из ста выстрелов, а на расстоянии сто шагов точность была почти стопроцентная. Пулю забивали в ствол железным шомполом, скорость стрельбы достигала четырех-пяти выстрелов в минуту.

Брать с собой в поход стрельцов я не стал, новые ружья и пули ещё только-только начали поступать из оружейного цеха. Взвод стрельцов был увеличен до роты. Обязанность по обучению новичков была возложена на командный состав «старичков», разом поднявшихся в званиях от звеньевых и выше.

Но своей доморощенной армии, несмотря на выигранное недавно сражение, я ещё в полной мере не мог доверять. Слишком легко им далась эта победа. И новое оружие не всегда помогает, может и навредить.

Ведь, к примеру, армия людей с дубинками сможет без особых потерь со своей стороны победить армию шимпанзе, вооружённую автоматами Калашникова. Иметь превосходное оружие мало, надо уметь ещё его грамотно использовать. Физическая, тактическая и морально-психологическая подготовка бойцов – вот основа основ любой армии, а техническая оснащённость без вышеперечисленных компонентов мало что стоит. И в этих компонентах какого-то значительного преимущества над соперниками у нас ещё нет, разве что в тактическом плане, однако без реальных боёв все это носит лишь гипотетический, умозрительный характер. Один настоящий, кровавый бой в плане уверенности в себе, в напарниках, командирах стоит больше сотни учебных.

Поэтому новые ружья и пули, без сомнения, нам нужны и важны, но впадать в эйфорию из-за них не стоит. К тому же не стоит забывать о хроническом пороховом дефиците, который диктует нам очень низкий предельный потолок численности стрельцов.

* * *

За окнами медленно серело, закатное солнце пряталось в низких дождевых облаках. Последние несколько дней, вечерами, а часто и ночами напролёт, вместе с воеводами и ближниками, с привлечением доверенных бояр и купцов, обсуждался самый животрепещущий вопрос – предстоящий военный поход в верховья Днепра. На карты, крайне приблизительно, наносились точки городов и прочих населённых пунктов, рисовались нитки рек с указанием бродов на них, прикидывались расстояние, скорость передвижения галер, дощаников, ладей и отдельно рассчитывалась скорость конных отрядов, что пойдут своим ходом вдоль берега.

Старшие командиры, весьма заинтересованные таким необычным способом планирования войны, стали залезать в такие глубокие дебри, споря о несущественных деталях, а потом и вовсе с детским азартом начали задавать мне вопросы, в принципе никак не просчитываемые заранее, будто бы я был ясновидящим.

Окончательно меня взбесил полковник Клоч, когда стал интересоваться, что я буду делать после того, как подомну под себя смоленские уделы. Его любопытство надо было немного осадить.

– Клоч, мы в шахматы с тобой играли?

Присутствующие воеводы навострили уши.

– Так точно, государь! Но при чём здесь шахматы?

Я шумно выдохнул. Объяснять что-то кому-то не было никакого желания.

– Ты просишь меня всё объяснить? Так вот, представь, что ты пешка и видишь только два хода – две клетки справа и слева. Есть ферзь, который способен ходить и, соответственно, видеть множество клеток и целых восемь путей. Но целиком всё игровое поле видит лишь игрок, и то он не может со стопроцентной вероятностью сказать, чем закончится игра, так как сам зависит от действий второго игрока – своего противника. Чем ближе финал игры, тем чётче и достоверней можно прогнозировать результат. А мы сейчас начали новую партию, сделаны лишь первые ходы. План на игру у меня есть, но он весьма мутный и может по ходу игры неоднократно измениться. Поэтому сейчас его нет смысла излагать, да и к тому же вы все, мои воеводы, те же шахматные фигуры. Вы должны слепо выполнять мою волю и не брать на себя роль игрока. В противном случае нам всем грозит провал, ведь даже ферзь не видит всей шахматной доски и потому целиком послушен воле игрока. Когда и какой конкретно надо будет сделать ход, каждый из вас узнает в своё время.

– Если мы тогда ещё будем стоять на шахматной доске! – схохмил Малк.

– Совершенно верно! Мало кто из вас сейчас может приподняться со своей клетки и разглядеть игровое поле целиком, не говоря о том, чтобы вникнуть в замысел игрока и оценить его по достоинству, так как, повторяю, планов на игру у меня много – от полного разгрома противника малой кровью до сведения партии в ничью. Многое зависит не от меня или вас, а в целом от складывающихся обстоятельств.

– А против кого мы играем, государь? Кто наш противник? – спросил Бронислав.

– Запомните: все, кто не с нами, тот против нас! Я тебе, Бронислав, понятно ответил на твой вопрос?

– Да, государь!

– А тебе, Клоч, всё ясно?

– В общих чертах всё ясно, государь! Шахматной фигуре всё знать вовсе не обязательно, главное, вовремя делать ходы – правильно выполнять твои приказы, государь.

– В правильном направлении мыслите, господа воеводы! А теперь все в баньку шагом марш!

Весело похлопывая друг друга по плечам, воеводы во главе со мной потопали париться.

А я задумался о том, что вскоре азы военного планирования придётся заново объяснять, и едва не взвыв от такой перспективы, нервно сплюнул себе под ноги. Со дня на день должна была прибыть дружина во главе со Злыдарем и подбросить мне новых забот, хлопот и разговоров на уже пройденные пехотными воеводами темы.

В качестве моей временной резиденции в окольном городе была избрана усадьба скоропостижно скончавшегося посадника. А разгромленный Свирский терем под руководством зодчего Авдия начали восстанавливать, заодно его перестраивая. Стены обносили кирпичом, разбирали деревянные постройки, на их месте начали возводить саманно-каркасные и кирпичные здания, покрытые черепицей. В новом местообиталище меня и застала весть о прибытии дружины во главе со Злыдарем.

Только сел я за стол ужинать после дневных трудов праведных, как в трапезную влетел вестовой с новостью о том, что у городских ворот объявилась дружина. Для меня это событие особой новостью не стало. Голубиная почта, полученная из города Мстиславль пару дней назад, докладывала о возвращении потрёпанной в боях дружины во главе со Злыдарем.

– Государь, прикажешь их запустить в ворота? – выжидательно уставился на меня вестовой.

Не отвечая прямо на вопрос, я окликнул присутствующего здесь же Перемогу.

– Собери моих ратьеров, сами к ним выедем!

Наша кавалькада выехала из Духовских ворот окольного города. На этом участке стены собралось много городских ополченцев, непонятно зачем вооружившихся. Громко переговариваясь, они показывали руками в сторону разбитого около леса военного лагеря.

А из-за тынов близлежащего посада на объявившийся невесть откуда конный отряд со страхом поглядывали мужики и бабы.

В этом военном лагере на ротационной основе, периодически меняясь, размещались квартирующие в Смоленске батальоны. В поле перед лагерем проводили учения. Они были необходимы, чтобы войска не растеряли за время простоя в городе полученные ими боевые навыки.

Молодая трава и зазеленевшие берёзы были залиты жёлто-розовым светом медленно заходящего над кромкой леса солнца. Этим же слепящим глаза светом сейчас было залито и учебное поле перед лагерем, и недавно поставленные шатры и палатки новоприбывших. Из лагеря виднелись дымы костров. На ближайшем лугу паслись стреноженные кони.

Навстречу к нам медленно поскакали два десятка дружинников. При ближайшем рассмотрении это оказались десятники и два сотника во главе со Злыдарем.

Два конных отряда остановились друг напротив друга. Первым спрыгнул с коня Злыдарь, вслед за ним последовали и остальные дружинные командиры.

– Будь здрав, Владимир Изяславич, – совсем невесёлым голосом поприветствовал меня воевода. А затем, неожиданно для меня, они все разом, гремя железом, бухнулись на колени.

– Погиб в бою Изяслав Мстиславич, и нас никого рядом в той сече с князем не оказалось, – довольно искренне проревел Злыдарь, остальные в знак согласия с этими словами лишь молча кивали головами. Воевода развёл руки в стороны, указывая на стоявших за его спиной коленопреклонённых командиров. – Повинны мы в том пред тобой, Владимир Изяславич! Наказывай нас, как хочешь, по своему уразумению, примем любую твою кару!

– И ты будь здрав, Злыдарь, и вы все, десятники, сотники! – не ожидая такого начала разговора, я несколько замешкался с ответом. – Встаньте, други мои! Виноваты в случившемся с Изяславом Мстиславичем в первую очередь не вы, а враги-заговорщики, что уже отметились нападением на Смоленск. Мне уже обо всём доложили, и вашей вины в гибели Изяслава Мстиславича я не вижу. Но нам есть о чём поговорить, а потому, Злыдарь, выстрой дружину!

Прежде чем исполнить моё приказание, Злыдарь поднялся и с поклоном вручил мне лично в руки золотые пояс и цепь как символы княжеской власти, а также княжескую шапку с меховой опушкой – всё, что осталось от погибшего под Киевом Изяслава Мстиславича. Я с поклоном принял эти вещи и поблагодарил воеводу.

Без малого две сотни дружинников выстроились в четыре шеренги.

– Слушайте меня, дружина! Кто такие ратьеры, что такое Устав и по каким правилам и порядкам служат в моих войсках, думаю, никому из вас объяснять не надо. Поэтому всех, кто согласен присягнуть мне на верность и начать службу в моих конных войсках – в ратьерах, я с радостью приму. Всех остальных я не неволю, можете устраиваться дальше сами по себе, как и где вам будет угодно!

– Правильно, государь! Они князя Изяслава Мстиславича не сберегли, нечего с ними цацкаться! – поддержал меня Перемога.

– Но помните одно: присяга, что вы принесёте государю и Смоленской Руси, будет для вас пожизненной. Семьи погибших ратьеров в течение десяти лет будут получать от смоленского государя ежемесячное денежное вспомощевание, сироты будут учиться и находиться на полном обеспечении. Те ратьеры, кто из-за ран, полученных в бою, не сможет далее служить, будут устроены на посильную работу. Если кто без моего согласия уйдёт со службы или сбежит, то его будут искать, и он понесёт наказание, вплоть до смертной казни.

Для меня более нетерпимой была ситуация, когда дружинники и бояре могли свободно кочевать от одного князя к другому.

– У вас впереди вся ночь, есть время хорошенько подумать и поутру принять какое-то решение! Все те, кто захочет мне служить верой и правдой, завтра приезжайте в Смядынский монастырь и там, рядом со склепами моих пращуров, будете приносить мне крестоцеловальные клятвы!

Отдельно ото всех переговорил со Злыдарем, сразу его предупредив, что коноводить он будет только ратьерами, командовать и как-то распоряжаться пехотными полками, батальонами и ротами он не сможет. Бывший воевода воспринял мои слова адекватно, по крайней мере, внешне никаких признаков недовольства не проявил. Единственное, что он у меня попросил, так это дать ему звание полковника. Быть комбатом, когда его бывшие десятники стали у меня полковниками, претило его самолюбию. Я согласился, в данном случае мне висюлек, шевронов и прочих нашивок было не жалко.

На следующий день, кроме нескольких отказников, дружина всем кагалом принесла присягу и поверсталась в ратьеры. По этому случаю без пира никак нельзя было обойтись! Правда, гулянка у нас выдалась совсем невесёлой, ещё всем грустнее стало после того, как я исполнил новую песню-реквием, посвятив её памяти Изяслава Мстиславича.

Тучами кружилось вороньё над полем,

Войско Святослава возвращалось с боя.

Но одна княгиня свято мужа ждала,

В тереме высоком время коротала.

В небо высокое улетели птицы,

Тем, кто погиб в бою, уж не воротиться.

Плачь, Ярославна, плачь,

Ярославна, плачь.

Плачь, Ярославна, плачь,

Ярославна, плачь.

Перед ней дружина встала на колени:

Порубили князя в поле печенеги.

Обвела дружину синими глазами,

И упали слёзки наземь жемчугами.

Пролетели годы, пролетят столетья:

Нет уж больше князя – сгинул в лихолетье.

Но однажды в мае зашумят берёзки,

Упадут на землю Ярославны слёзки.

Последующие несколько дней я посвятил личному составу конной дружины. Персонально переговорил с каждым дружинником, выяснив желания, чаяния, заботы и дальнейшее их виденье собственной судьбы. Я был не первый год знаком с дружинниками и в целом представлял не только уровень квалификации, но и командно-лидерские качества каждого из них.

В соответствии со всем этими данными дружинники были распределены в конные подразделения телохранителей и ратьеров. Некоторых дружинников назначил на командные должности в пехотные части. Средний командный состав в кавалерии и старшие командиры в пехоте, в соответствии с новым законом, автоматически возвращались в боярское сословие. Заодно, по ходу дела, значительная часть дружинников («отроков») была выведена из холопского состояния.

Суть дружины и социально-правовой статус самих дружинников всерьёз изменился. Кроме того, мною предполагалось и уже начало осуществляться постепенное перевооружение – оснащение ратьеров огнестрельным оружием ближнего боя – колесцовыми пистолями, что, безусловно, коренным образом должно будет изменить саму тактику боя.

Основной деталью колесцового замка было зубчатое колесо, вращающееся с помощью пружины и трущееся о кусочек пирита, высекая искры. Для конницы эти малогабаритные пистоли были очень удобны. Хранились они в седельной кобуре. Перед боем колесцовый механизм можно было заранее взвести, а в нужный момент нажать на спуск и выстрелить.

Но пистолей с колесцовым замком в достаточном количестве ещё не было, поэтому основная масса ратьеров вышла в поход, будучи вооруженными по старинке.

Два дня назад в поход отбыли ратьеры, а завтра от пристаней отчалит парусно-гребной флот вторжения. Пришло время наказать главных виновников произошедшего бунта и кровопролития. Очень скоро я наконец-то смогу выдрать с корнем поганое княжеское семя из их же собственных городов и детинцев!

Пора раз и навсегда кончать с пагубной практикой смоленских Ростиславичей. Ресурсы собственной земли они не одно столетие использовали не для округления собственных земель, а для получения новых и новых столов для представителей своего княжеского дома. В последние десятилетия Ростиславичей расплодилось так много, что распад начался и внутри самого княжества. Этот постоянный экспорт князей и бояр, вкупе с ростом княжеской популяции и появление всё новых уделов, неумолимо вёл к деградации и упадку Смоленской земли.

Сегодня, накануне отплытия, повелел созвать бояр и выборных от народа. Необходимо было перед отплытием произнести им напутственное слово. Это мероприятие было решено устроить в виде праздничной трапезы. Когда прозвучали здравицы в честь государя и собравшихся гостей, был утолён первый голод, я взял слово.

Шумно встал, привлекая всеобщее внимание, окинув взглядом всех присутствующих, громко произнёс.

– Уважаемые бояре, священнослужители, смоляне! Как вы все знаете, я иду на удельных князей – своих кровников, повинных в заговоре, бунте и через своих киевских подельников в гибели нашего светлого князя Изяслава Мстиславича. Собрал я вас накануне отплытия наших славных ратных войск для того, чтобы ещё раз указать вам на своего наместника, что будет замещать меня в столице, на моего бывшего пестуна – Перемогу Услядовича. В моё отсутствие он будет в Смоленске моим оком, моим гласом и моей государевой волей! Слушайте его и исполняйте его распоряжения как мои собственные! С наместником останется батальон панцирной рати. Возможно, придётся дополнительно исполчить городовые полки, на случай, если враги попробуют нагрянуть на столицу в моё отсутствие, будьте готовы и к такому повороту дела. На этом всё! Всем спасибо за внимание. Мы с воеводами покидаем пир, а вы продолжайте веселиться, есть и пить. Занимай, Перемога Услядович, моё место во главе стола!

Я с показной решимостью усадил заупрямившегося было Перемогу на своё княжье место, при этом его троекратно расцеловал. У нового наместника только и хватило сил, что смущенно пробормотать: «Государь мой, Владимир Изяславич!

Спаси Бог тебя за любовь твою и ласку! Клянусь не посрамить твоё доверие!» При этом действе собравшиеся за столом громко загудели, зашептались. А я с воеводами отбыл на покой, досыпать остаток ночи.

Пробегая глазами вытянувшийся в линию строй полков, я в очередной раз мысленно проверял готовность войска к походу. Почти три тысячи пехотинцев, тысяча человек посошной рати из числа прошедших в Гнёздово военную подготовку и отчисленных в запас. Городская сотня ополченцев была представлена кузнецами с походной кузней, корабелами и плотниками. Были зафрахтованы отдельные купцы со своими судами и судовыми ратями. Всего 4,5 тысячи человек.

В поход с собой я брал молодого чешского штейгера и приданных ему учеников. Будем надеяться, что отец чеха, трудившийся всё это время в Дорогобуже, по-прежнему жив и здоров. Поставки шамота и колчедана с дорогобужских шахт, по понятным причинам, в последний месяц прекратились. С собой, на отдельном дощанике, я вёз разнообразное шахтное оборудование, воздушные двигатели, много разных инструментов. Требовалось не только модернизировать процесс добычи полезных ископаемых, но и срочно увеличить отборку серного колчедана из добытого угля. С этой целью на угольных сортировках планировалось установить специально сконструированные под это дело обогатительные барабаны.

На корабли были загружены снаряжение, плотницкие инструменты, подковы, гвозди, скобы, топоры, запас холодного и огнестрельного оружия, походные палатки, котлы, полевые кухни и хлебопекарни, провиантские припасы в виде галет, сухарей, солонины, копчёностей, муки, крупы, водки, пива и фуража для коней.

Отдельной статьёй шла артиллерия – сорок трехфунтовых чугунных единорогов, девять двенадцатифунтовых бронзовых орудий и три двухпудовых бронзовых осадных единорога. А в комплект к единорогам шли пушечные лафеты, запасные, обитые железными полосами колёса, ядра, картечь двух видов, картечные гранаты, шрапнельные бомбы для осадных орудий, запальные трубки и порох.

Сорок пять разноразмерных дощаников и купеческих лодий и двадцать галер требовали для собственного обслуживания и ремонта запасные снасти, парусину, уключины, верёвки, конопать, смолу – всё это тоже должно находиться на кораблях.

Короче говоря, голова шла кругом от всего этого походного хозяйства! Хорошо ещё, что всё это мы будем перевозить на речных судах, а не тащить в тележных обозах по непроходимым дорогам!

Построить быстро столь многочисленный речной флот удалось благодаря налаженному ещё с прошлого года производству унифицированных деталей каркаса, днища и обшивки. Кораблестроители просто соединяли уже готовые детали, процесс напоминал сборку модели из детского конструктора. Так, для сборки галеры нужны были только две разновидности каркасных деталей и 240 деревянных деталей. Этот принцип работал великолепно. Достаточно просто соединить необходимые детали правильным образом, чтобы быстро получить отличный корпус. Сам набор деталей возник в результате практических ходовых испытаний построенных в прошлом году галер, транспортно-грузовых дощаников и тщательных математических расчетов.

* * *

Торговая площадь и набережные с обоих берегов Днепра были под завязку набиты смоленским людом. Всем им было любопытно посмотреть на отбытие в ратный поход войск их нового молодого правителя. Взоры горожан также притягивала к себе необычность доспехов, вооружений и жёлтых наддоспешников с чёрными крестами.

А вообще, я с удовлетворением отмечал, что жизнь в Смоленске окончательно вошла в мирное русло и потекла своим привычным чередом. Все так же бойко велась торговля, задымили трубы заводов, а причалы начали заполняться судами иностранных торговых гостей. В Окольном городе стало намного безопасней – военные патрули и днём и ночью сторожили покой горожан, гарантируя всем законопослушным подданным смоленского государя спокойствие, закон и порядок.

– Головы обнажить! – скомандовал Клоч, пропуская вперёд смоленского епископа.

Пехотинцы и стоящая поодаль посоха поснимали свои шлемы и подшлемники.

К строю подошла группа священников во главе с владыкой. Один из монахов нёс перед Алексием чашу-кропильницу со святой водой. Алексий лично окунал в чашу кропило, поднимал руку и с усилием, крест-накрест, махал кропилом на замерших в строю воинов.

– Храни вас Господь, – благословлял людей епископ на воинский поход. – Храни Господь. Во имя Отца и Сына и Святаго Духа… – Владыка со своими присными медленно прошёл вдоль всего строя, щедро окропляя шеренги ратников святой водой.

По завершении процедуры воины перекрестились на главы Успенского собора и под колокольный звон обратно надели свои головные уборы.

На мне скрестились ожидающие дальнейших распоряжений взгляды высшего командного состава.

– По коням! – лаконично скомандовал я пехотным полковникам, заметив непонимание на их лицах, добавил: – Отчаливаем!

Командиры сразу засуетились, разбили своих пехотинцев на ротные колонны и повели их к ожидающим погрузки судам. Далеко им идти не пришлось – галеры с дощаниками стояли у причалов или просто на мелководье у необорудованного берега. Суда, зачаленные за вкопанные ряжи пристаней, тихо покачивались на раздуваемой течением волне.

Чтобы не допустить возникновения путаницы, все суда были заранее закреплены за конкретными подразделениями. А для наглядного обозначения принадлежности того или иного судна на остриях мачт были вывешены жёлтые вымпелы с номерами и литерами, обозначающими роту. Эта же информация, выведенная краской, дублировалась на бортах судов.

Сопровождаемый свитой, я быстро взлетел по широким сходням, поднявшись на борт своей галеры. Пехотинцы третьей роты первого полка, с которыми нам предстояло совместное плавание, уже разместились за галерными вёслами. Опустевшие пристани начали занимать просачивающиеся сюда гомонящие толпы народа – кто-то плакал, кто-то крестил речную флотилию, кто-то веселился.

От причальной стенки и от вкопанных на берегу ряжей отряды смоленских ополченцев, под командованием оставшегося на хозяйстве в столице Перемоги, стали отдавать швартовы.

Вот он, момент истины настал! На моей флагманской галере вверх по мачте взмыл специальный флажной сигнал, и одновременно с ним раздался холостой выстрел из пушки. Условленные сигналы немедленно сработали, и собранная у стен Смоленска речная армада начала дружно отчаливать от родных берегов. Экипажи заработали вёслами, на палубах стали расправлять паруса, ловя в них попутный западный ветер.

Пристани, Торг, да и вообще днепровские берега разразились, словно гром небесный, оглушительными криками и ором. Люди все повскидывались и что есть сил замахали пустыми руками или же зажатыми в руках шапками, платками и платочками, провожая начавший вспенивать вёслами воду флот.

Глядя на раздувающиеся паруса, поднимающиеся и опускающиеся вёсла, я думал о том, как долго готовился к этому дню и часу, обучая людей, создавая невиданные прежде войска, перевооружая их и облачая в новые доспехи, непрерывно создавая и развивая промышленную базу, без которой ничего бы этого вообще никогда не состоялось! Сил и средств было затрачено немерено! Первые обнадёживающие результаты в виде разгрома под Смоленском неприятельских сил уже есть в нашем активе. Теперь остаётся выяснить, насколько моя армия мобильна и как она себя проявит, сражаясь вдали от дома.

Глава 8

Из крови, пролитой в боях,

Из праха обращенных в прах,

Из мук казненных поколений,

Из душ, крестившихся в крови,

Из ненавидящей любви,

Из преступлений, исступлений —

Возникнет праведная Русь.

Я за нее за всю молюсь

И верю замыслам предвечным:

Ее куют ударом мечным,

Она мостится на костях,

Она святится в ярых битвах,

На жгущих строится мощах,

В безумных плавится молитвах.

М. Волошин

Ростислав Мстиславич был в гневе, плохо сдерживаемая ярость буквально клокотала в нём. Мало того что захват великокняжеского Смоленского стола провалился, так его сыновец (племянник) посадил свои смердьи полки в ладьи и поплыл с ними на восток, вверх по Днепру. Но окончательно его добило сегодняшнее известие о предательстве собственных бояр, сбежавших к смоленскому князю. Их и выжило-то всего с гулькин нос – меньше десятка, остальные погибли под стенами Ильинского конца. Здоровых дружинников тоже мало – семь десятков. И как, спрашивается, с такими ничтожными силами воевать с Владимиром? Придётся срочно горожан с окрестными смердами (по примеру ненавистного Владимира) исполчать, чай, хватит сил отсидеться в осаде, если не за городским частоколом, то за крепкими дубовыми стенами детинца.

О сражении в открытом поле Ростислав Мстиславич даже не помышлял. Его последней надеждой был вяземский князь Владимир Андреич, а точнее, дорогобужский князь до самого последнего момента надеялся на помощь, вроде как обещанную владимиро-суздальскими князьями.

* * *

Не прошло и трёх суток с момента отплытия из Смоленска, как речная флотилия дошла до Дорогобужа. Галеры были способны и за день добраться до места назначения, но их сдерживали не такие проворные суда сопровождения.

Действовали мы внаглую. О силах, располагаемых дорогобужским князем, нам было доподлинно известно из сообщений переметнувшихся на нашу сторону дорогобужских бояр.

Плацдарм внезапным наскоком заняли ратьеры, двигавшиеся все это время параллельно судовой рати вдоль берега Днепра. Пехотинцы, прикрывшись корабельной артиллерией и стрелками, сразу с нескольких галер стали высаживать десант прямо на городской причал в районе его южной окраины, поодаль от городских стен окольного города. На бревенчатый помост, гремя железом, бойцы спрыгивали с мостков целыми взводами. Под их весом причал угрожающе раскачивался.

Десантирующиеся с галер подразделения сразу же устремлялись к портовым амбарам и начинали там укрепляться. За исключением редкого и неэффективного навесного обстрела из луков, иных каких-либо агрессивных поползновений со стороны города мы так и не дождались.

Вслед за галерами, описывая плавную дугу, к берегу стали подходить грузовые дощаники. Рулевые кораблей всем телом упирались в рукоять руля, выставляя рулевое перо под углом к речному течению. Поднявшийся ветерок стал надувать, хлопать парусами и кренить дощаники на левый борт. Опытные купеческие экипажи судов быстро спустили паруса, а гребцы стали налегать на вёсла. Один за другим дощаники стали въезжать носами в травяную кромку пологого берега.

Посошный полк сгружал с дощаников обоз, прочие припасы и обустраивал защищённый лагерь, обнося его рогатками под руководством «стройбата». Три строевых полка растекались по равнине вокруг города, окружая его по всем правилам ромейской военной науки, перегородив все дороги и тропы – соорудив на скорую руку некое подобие циркумвалационной и контрвалационной линий.

Полковники, комбаты, ротные на взмыленных лошадях скакали галопом между своими частями, направляя деятельность пехотинцев в нужное русло. А я, в компании конных дружинников, в течение всего дня напряжённо следил за городскими воротами. Все ожидали вылазки горожан, но она так и не случилась.

Дорогобуж возвышался на левом берегу Днепра, был окружён рвом и земляным валом с кольями и брусьями. Город был деревянным, за исключением главной городской церкви. Детинец князя располагался на вершине холма высотою двадцать метров, в самом центре города, и тоже был обнесён деревянной стеной. Внутри города имелись хорошо укреплённые боярские хоромы, ныне, по большей части, опустевшие.

По сообщениям перебежавших на мою сторону бояр выходило, что Ростислав Мстиславич располагал, как показалось моим воеводам, значительными для обороняющейся стороны силами: семью десятками дружинников и двумя тысячами ополченцев, собранных не только из числа горожан, а со всего удела. Меня эти цифры не очень впечатлили, но я предпочёл перестраховаться.

– Государь, надоть град сей брать облежанием, – на военном совете вещал воевода ратьеров Злыдарь. – Если верить боярам-перебежчикам, запаса еды в городе хватит не больше чем на месяц. Начнётся голод – сами нам врата отворят, никуда не денутся.

– Влюбятся и женятся, – произнёс я вслух, вдруг вспомнив слова одной песенки.

– Ась? – не понял моего юмора Злыдарь.

– Так, присказка одна, не обращай внимания, – стёр я улыбку с лица и, придав ему серьёзный вид, спросил: – Я так и не понял, зачем нам целый месяц ждать у моря погоды, почему не хочешь штурмовать?

– «Ждать у моря погоды…» – задумался о чём-то своём Злыдарь. – Хорошо сказано! Ты ведь, государь, сам слышал, если эти дорогобужские бояре не завирают, что силы у Ростислава очень большие, две тысячи ополченцев вооружил. Немногим меньше, чем у нас, но их вои будут сидеть в обороне, а наши – лезть на стены! Поэтому мой вывод таков: брать Ростислава надо токмо с облежанием, на измор. Ну а ежели они вздумают за стены выйти, так ещё лучше, твоя дружина, государь, их мигом всех раскидает! Но сам понимаешь, на конях на стену не залезешь.

– Что же получается, ты мои пешие полки ни в грош не ставишь? – с поддёвкой спросил я у воеводы.

– Почему же, – Злыдарь говорил слегка пренебрежительным тоном, – в поле они ополченцев Ростислава разгонят, особливо если с пушками будут. А вот на стену пешцы с пушкой, так же как и мы с конями, не вскарабкаются. Дорогобужцев, конечно, разобьём, но и сами кровью умоемся. Нет, государь, если ты, конечно, хочешь больше половины своей пехоты потерять, то тогда, пожалуйста, приказывай брать город на копьё. Но токмо мыслю я, лучше месяц обождать, тогда мы и город возьмём, и людишек твоих не потеряем.

Я лишь ухмылялся про себя, слушая столь наивные рассуждения воеводы. Дело в том, что некоторые наши князья и их воеводы, соответственно, были весьма поверхностно знакомы с современной осадной техникой, а уж воссоздать её в большинстве случаев и подавно не могли. Поэтому предпочитали действовать по старинке (вязанки хвороста для заваливания рва и приставные лестницы), не связываясь с малопонятными для них метательными машинами (теми же пороками). Это был как раз случай Злыдаря, на поле боя он – рубака хоть куда, а вот крепости брать, мягко говоря, не его конёк. Вслух же я спросил:

– А ты, Бронислав, что думаешь?

Полковник первого Смоленского полка ответил, даже не задумываясь, как о чем-то само собой разумеющемся:

– Государь! Зачем нам на рожон лезть? Подведём крупнокалиберные пушки, постреляем из них и вынесем ворота! Дальше боевой колонной войдём в город и из трехфунтовых единорогов, снаряжённых картечью, перестреляем там всех! Если даже дойдёт до рукопашной схватки – милости просим, наш строй, как в твоей в твоей песне, «не дрогнет в бою за Отчизну свою!».

– Больно складно ты балакаешь, полковник, – влез в разговор Злыдарь, – только одно дело – в поле по мягким людским телам стрелять, а совсем другое – по твёрдым вратам! Опять же, пока будете свои пушки к воротам подводить, твоих всех пушкарей стрелами посекут. Дружина Ростислава теперь учёная, не станет на твои железки пялиться и смеяться.

– Слушаем меня! – решил я прервать рискующий надолго затянуться спор с непредсказуемыми последствиями, судя по наливающемуся нехорошим румянцем лицу Бронислава. – Сделаем, как ты, полковник, предлагаешь, только заготовьте заранее помосты, по которым будете переправляться через ров. Осадные орудия и пушкарей прикроем мешками с землёй и досками. А в первых рядах первого штурмового батальона разместите две-три трёхфунтовки и держите их заряженными. Как пушечным огнём выломаем ворота, то их обязательно кинутся заделывать, вот вы по ним картечью и саданёте, очистив проход. Далее, как ты и говорил, боевой колонной входите в город. На том и порешим! – стукнул я ладонью, прерывая готовые сорваться с губ Злыдаря возражения.

Его понять можно – не нравилось человеку действовать по плану какого-то полковника, его же бывшего десятника, уступать пальму первенства всем и во все времена было тяжело.

Конечно, можно было бы просто, без всяких лишних заумствований, подорвать у ворот заряд взрывчатки, а ещё лучше специально заготовленные для этого дела петарды и ворваться в город. Но мы не ищем простых путей! Мне страсть как хотелось испытать в настоящем деле свою осадную артиллерию.

– И ещё, – я пристукнул ладонью по столу, привлекая всеобщее внимание, – ради всего святого, сделайте внушение своим людям. Когда мы прорвёмся в детинец, не дайте им устроить там резню и разгул! Особенно, Злыдарь, это касается твоих подопечных. Никакой вольницы!

– Так что же, княже, нас будут убивать, всячески сопротивляться, а мы будем их уговаривать? – нахмурился Злыдарь.

– Тех, кто оказывает вооружённое сопротивление, убивайте, но сдающихся в плен и безоружных не трогайте! Дорогобуж станет моим городом, и он мне нужен будет не вконец разорённым и разрушенным. К тому же я не хочу, чтобы нас ненавидели местные жители, потому как, помимо прочего, из них и жителей удела, то есть теперь уже волости, я буду формировать новый пехотный полк! Этим делом займётся оставляемый здесь гарнизон четвертой роты второго батальона первого полка.

Названный мной ротный подскочил, чуть не опрокинув лавку.

– Государь, так я же…

Я сделал останавливающий жест рукой.

– Об этом мы с тобой потом поговорим более подробно. Тебе во всём будет помогать новый наместник Дорогобужской волости, которого я назначу из числа перешедших на мою сторону дорогобужских бояр. Он будет знать все местные расклады и тебе в деле сбора рекрутов помогать.

Мои слова слабо успокоили ротного, он присел назад, сохраняя на лице всё такой же растерянный вид.

На этом я и закруглил наше совещание.

Ночёвка в лагере прошла спокойно.

На следующий день всё произошло как по-писаному. Частокол окольного города не представлял для нашей осадной артиллерии серьёзного препятствия. Первыми же артиллерийскими выстрелами прямой наводкой по воротам их удалось сразу выбить, открыв прямой доступ в город. Правда, пока двухпудовые единороги пристрелялись к воротам, они проделали проломы ещё в двух местах, снеся и перемешав с землёй деревянные колья.

С первых выстрелов в осаждённом городе сразу же установилась какая-то нездоровая суета. Шум, производящийся защитниками за стенами крепости, возрастал с каждой минутой. На всех колокольнях стали бить в колокола, пронзительно затрубили трубы, и всё это на фоне явственно слышных воплей людей. Из-за стен стали подниматься столбы дыма.

К выбитым воротам и двум проломам в частоколе устремились батальонные колонны с мостками и штурмовыми лестницами. Дружинники Ростислава Мстиславича, быстро сориентировавшись, благо под стенами Смоленска получили опыт, погнали в усмерть перепуганных пушечной пальбой ополченцев заделывать открывшиеся проходы. Но передвигаемые в передних рядах штурмовых колонн трехфунтовые единороги своими картечными залпами быстро очистили дорогу для войск.

Больше всего штурмовые батальоны беспокоил обстрел со стен рядом с проходами. Защитники, укрывшись за парапетом, не давали стрелкам из батальонов прикрытия вести по ним действенный обстрел. Под обрушившийся на штурмовые колонны град стрел моих бойцов от ранений и смерти не спасали никакие ухищрения. Пехотинцы то и дело падали. И не всегда было понятно, были ли упавшие поражены стрелами, или же просто споткнулись. Поэтому в построении «черепаха» ежесекундно образовывались дыры, впрочем, быстро затягивающиеся соседними щитами и ранцами, уже порядком обросшими оперением стрел.

Несмотря на ожесточённое сопротивление защитников, штурмовые колонны одна за другой продирались в город и, тут же перестраиваясь, открывали огонь по вражеским лучникам с тыла, теперь уже лишённых защиты ограждений стены. Лучники в штурмовых колоннах мощным обстрелом быстро погасили все беспокоящие их очаги сопротивления на стенах.

Вместе с конным отрядом мы въехали в город через проштурмованные и распахнутые настежь главные городские ворота Спасской башни.

– А вот и падалище, – мимолётно заметил ехавший рядом со мной Злыдарь, держа в руках лук с наведённой стрелой и внимательно шаря взглядом вокруг.

Всё пространство внутри и за пределами проломанной башни было усеяно трупами. В основном это были ополченцы, продырявленные, местами разорванные от действия ближней картечи. Над ними жужжали мухи, а вороны, усевшись на коньках соседних крыш, не сводили с них своих чёрных глаз, при этом недовольно каркая на всадников, мешающих им немедля приступить к кровавой трапезе. Желая проскочить это место побыстрее, кони без всяких понуканий прибавили хода.

Центральная городская улица между двумя богатыми дворами, окружёнными мощными заборами из частокола, оказалась забаррикадирована. Прямо на моих глазах второй батальон произвёл в это рукотворное препятствие орудийные залпы, и сразу за выстрелами, по сигналу трубы, весь батальон ринулся на заграждение. Сопровождающие меня ратьеры не остались безучастными и открыли стрельбу из луков, выцеливая защитников баррикады. Батальон с грохотом врубился в заграждение. Атакующие набросились на защитников, словно стая волков на загнанных зверей. В воздухе замелькали бердыши стрелков и мечи пикинеров. Фанерные луки и длинные пики при штурмовке таких заграждений были почти бесполезны. Напор строя буквально выталкивал впередистоящие шеренги, волей-неволей заставляя их карабкаться по баррикаде. Пехотинцы, завывая в азарте буйной злобы, с рёвом обрушивались на врага, на завалах начались отчаянные рукопашные схватки. Не прошло и пары минут, как враги дрогнули и побежали.

Пехотинцы быстро разобрали завал, освобождая проход для собственной артиллерии, а заодно и для конницы. Неожиданно из-за переулка показался отряд дорогобужских конников и с ходу, свесив копья наперевес, устремился на разбирающих завал пехотинцев. Раздались команды, все работы мигом прекратились, а на скачущую конницу обрушился град стрел и болтов. Во все стороны полетели кровавые брызги. Нашпигованные стрелами кони завалились на мостовую вместе с наездниками. К ним устремились перевооружившиеся с луков на бердыши лучники. Лошадей добили, а израненных и вяло сопротивляющихся всадников по-быстрому оглушили и связали.

Появившаяся в городе смоленская конница, начавшая растекаться по улицам, стала для местных ополченцев последней каплей. Побросав своё нехитрое вооружение – рогатины, топоры да охотничьи луки, – народ просто и незатейливо стал разбегаться по домам, а мобилизованные Ростиславом Мстиславичем смерды, ввиду отсутствия в городе ПМЖ, попрятались в торговых рядах.

Хоть здесь дорогобужский князь сослужил нам хорошую службу, подумалось мне. Считай, что я уже получил в качестве прощального подарка от него один-два полка отмобилизованных новобранцев.

– Хватаем заложников – баб и детей, а мужиков направляйте к воротам детинца с петардой (зарядом взрывчатки с запалом), – отдал распоряжение Бзыреву, командиру стройбата.

Под воротной башней детинца можно нехило огрести от обороняющихся. Поэтому для меня более приемлемой при минировании ворот была потеря десятков горожан, нежели потом недосчитаться даже нескольких своих пехотинцев.

Из башни детинца Ростислав Мстиславич наблюдал, как через обрушенные ворота и проломы в частоколе в город втягивались длинные змеи пехотных колонн его племянника. Встречные бои дорогобужских ополченцев и смоленской пехоты завязались на городских улицах. Ополченцы, засыпаемые стрелами и болтами, этот бой явно проигрывали. Даже перегораживающие улицы завалы и хорошо укреплённые боярские дворы для смоленской пехоты не были серьёзным препятствием – они с лёгкостью вскрывались выстрелами металлических индриков, или единорогов, как их назвал Владимир, дьявольского его изобретения.

Последним оплотом князя оставался детинец, но надолго ли? Хорошо, что всю дружину не послал участвовать в уличных боях, пять десятков сохранил, подумал Ростислав, но в глубине души он понимал, что сопротивление напрасно и всё уже кончено.

Не прошло и двух часов, как бои в городе стихли, более оказывать сопротивление захватчикам было некому. Неожиданно к поднятому через ров мосту подбежала толпа пленных дорогобужцев, неся над головами мешки с землёй. Их прикрывала трёхсотенная колонна смолян, сразу начавших из своих странных луков обстреливать стены и башни, откуда защитники детинца уже принялись забрасывать сверху своих земляков стрелами и камнями. Неся большие потери, полоняники долго копошилась у ворот, пока не прикрепили к ним странный колокол с трубкой, которую тут же запалили и, побросав рядом свои мешки, сразу же разбежались в разные стороны. Грянул страшной силы взрыв! Как только чёрный дым, густо перемешанный с пылью, развеялся, стало видно, что мост размочалило в труху, а его остатки сорвало с цепей, но самое страшное, створы ворот были разворочены!

К пролому тут же кинулись прикрытые щитами пешцы Владимира, сразу же начав разгребать завалы, а по перекинутому через ров помосту в воротный пролом стали вкатываться единороги.

Отчаянная атака семи десятков дружинников на захваченную воротную башню детинца провалилась. Всадники напоролись на залпы всё тех же единорогов, изрыгающих из себя снопы железных осколков, не отставали и лучники, встретив дорогобужцев нескончаемым потоком стрел и болтов. Ростислав ясно осознал, что это конец.

Серьёзный очаг сопротивления возник в княжеском тереме. Туда сумел отойти вместе с десятком дружинников и с несколькими сотнями ополченцев дорогобужский князь. Чего он хотел добиться со столь малыми силами, разве что выторговать себе условия почётной капитуляции? Но в мои планы это не входило. Применив двенадцатифунтовую конную артиллерию, я направил в терем пехотную роту вместе со спешенными ратьерами.

Ворвавшись во дворец, дружинники напрочь забыли про дисциплину.

С визгом женщина неслась вниз по лестнице, внезапно замерев, будто споткнувшись, рядом со мной. За её спиной сначала послышался топот, а затем появился десятник. Внезапно остановившись, словно наскочив на невидимый барьер, он во все глаза вперился на меня, не зная, что сказать и как себя повести. Я помог ему разрешить мучающую его дилемму.

– Смирно!!

В десятнике резко проснулся служака, и он целиком перешёл на вбитые в него рефлексы.

Откуда ни возьмись, нарисовался Злыдарь, коему и было сделано внушение о неподобающем поведении его подчинённых.

Я поднялся выше по лестнице. Ростислав Мстиславич с тремя сыновьями (ещё двое погибли при штурме) предстал предо мной во всей красе, стоящий на коленях со связанными за спиной руками.

– Любуешься, изверг?

По-прежнему стоя с ухмылкой, я промолчал. Но тут не сдержался воевода моих ратьеров Злыдарь, заехав Ростиславу Мстиславичу с ноги, от чего тот брыкнулся на спину. Злыдарь, всю жизнь прослуживший под началом Изяслава Мстиславича, искренне возненавидел дорогобужского князя, замешанного в сговоре с киевским коллегой.

– Ты чёрт рогатый, гадюка ёб…ая!.. – от души орал разошедшийся воевода.

Знатно он отходил ногами Ростислава Мстиславича, отчего тот потерял сознание, затем воевода принялся избивать связанных княжичей.

– Государь, разреши мне их собственноручно порешить! А всем скажем, что эти паскудники пали в бою! – раскрасневшийся Злыдарь наконец-то обратил на меня внимание.

– Зачем мы будем стесняться и что-то выдумывать? Я всё это семейство просто повешу! – выдал я полковнику давно лелеемую в своей голове мечту. – Прямо над городскими воротами, чтобы все видели!

– Другие князья не одобрят такое…

Я не дал воеводе договорить.

– Полковник, – позвал стоящего за спиной Малка, – слышал, о чём я говорил?

– Так точно, государь!

– Исполняй!

– Есть! – приложив ладонь к виску, полковник доведённым до автоматизма движением развернулся и быстро кинулся созывать своих подчинённых.

– Владимир Изяславич, что делать будешь с жёнами и дочерями? – обратился ко мне слегка ошалевший от происходящего Злыдарь.

Я задумался. Действительно, о женской половине этой семейки я как-то подзабыл.

– А где они?

Злыдарь перевёл взгляд на отирающегося поблизости от нас пехотинца.

– Я их с малыми детьми приказал запереть в одной из комнат терема, – тут же доложил ротный, штурмовавший детинец.

– Пускай пока посидят, после казни я решу!

Ещё через несколько минут князя с сыновьями поволокли к городским воротам, на которых бойцы уже приладили петли.

Вот Ростислава Мстиславича вместе с сыновьями поставили на телегу, запряжённую перепуганной старой клячей. Я махнул рукой, по крупу лошади хлёстко ударила плеть, телега резко тронулась. Лишившись опоры под ногами, князья провисли и сразу же задёргались в предсмертных судорогах. Присутствующие дружно перекрестились.

– Клоч! – подозвал я к колодцу полковника.

В доспехах можно было заживо испечься, пот заливал глаза, поэтому, схватив колодезное ведро с водой, опрокинул его целиком на себя. Прохладные, живительные брызги с лихвой окатили и подошедшего на мой зов полковника.

– В городе было два полка, половина состоит из ополченцев, сформированы из окрестных деревенских смердов. Горожан распустим, а смердов всех собери в пустующих боярских хоромах. Будем из них настоящих воинов земли смоленской делать! Всё ясно?

– Так точно! Разреши исполнять приказ?

– Да, свободен пока, – ответил я, а затем обратился к ротному: – Веди меня к княжьим подстилкам, хочу на них посмотреть.

– Следуй за мной, государь!

Когда мы вместе со Злыдарем, ротным, в сопровождении телохранителей, вернулись в терем, то застали там самую настоящую вакханалию. Ратьеры… Нет, в них проснулось их истинное альтер-эго, от пролитой крови они снова превратились в дружинников, а потому даром времени не теряли – набились сюда как сельди в бочке и творили кто во что горазд. Кто-то занимался мародёрством, кто-то бражничал, кто-то пользовал княжеских челядинок. Повсюду слышались ор, вопли, громкий смех, отпускались сальные шуточки. Прямо на моём пути следования дружинник завалил визжащую и брыкающуюся боярыню (судя по одежде), засунув ей под юбки свои руки. Получив плашмя мечом от Злыдаря, молодой дружинник поспешил убраться с дороги, при этом не забыв перехватить за волосы и ноги свою захлёбывающуюся в плаче добычу, поволок её в неизвестном направлении.

Еле сдерживаясь от бешенства, я ещё раз окинул взглядом творящуюся вокруг бесприглядную картину, затем молча и быстро зашагал в женские комнаты, по пути гадая, что на женской половине делают пехотинцы. Но там, к моему несказанному облегчению, мы застали островок спокойствия и благополучия. Пехотинцы, взявшие под караул теперь уже вдовую семью князей, спокойно стояли, сидели, прохаживались по коридорам. Здесь чувствовалась прививаемая мной дисциплина, все драгоценности и иные материальные ценности были свалены в одну кучу, никто не безобразничал и не творил непотребств. Княгини с малыми детьми были заперты в чулане, по стойке смирно их покой охраняли трое ратников.

– Глянь, Злыдарь, на моих пехотинцев! Любо-дорого на них посмотреть! Приказа «вольно» им никто не отдавал, потому они и продолжают нести ратную службу, действуя по Уставу, в отличие от твоих отморозков, – произнёс я громко, чтобы все слышали. – Иди и приведи в чувство своих дружинников! Какого хрена они без моего приказа начали пировать и бесчинствовать? Быстро наведи там такой же порядок, какой видишь здесь!

– Слушаюсь, государь! – побагровевший от стыда и досады Злыдарь чуть ли не бегом пустился обратно.

Воевода уже успел понять, что юный правитель не очень-то любит от души повеселиться со своими дружинниками, зато страсть как полюбил «дицыплину», будь она неладна! И прививает эту ромейскую науку во всём ему послушным смердам-пешцам, а те рады стараться. Оно и понятно, почему эта наука так легко ложится на них, ведь откуда этим в недавнем прошлом землепашцам-лесовикам знать, что такое молодецкая удаль и боевой угар. А Изяславич, хоть он и не по годам разумен, сам в сече ни разу не побывал, лишь наблюдал её со стороны, а потому ещё и не переживал то состояние боевого сумасшествия, что нападает на дружинников во время жаркого боя. Хотя Злыдарь был вынужден признать, что в этот раз дружинники в деле почти совсем не участвовали, всю работу за них выполнили пешцы, поэтому и веселиться во взятом на копьё городе им вроде бы и не с чего. Наоборот, веселиться должны бы в первую голову пешцы, а они, как назло, блюдут государеву дицыплину, подставляя тем самым дружинников в глазах Владимира.

Что делать с женой князя и двумя юными вдовами его старших сыновей, долго голову я не ломал, определив их в женские монастыри. Хотя поначалу была мысль отдать баб в гнёздовские бордели. Но повели они себя смирно, проклятиями в мой адрес не сыпали, эти обстоятельства в конечном итоге и сыграли в их пользу.

Решив женский вопрос, вернулся в гридницу. Порядок Злыдарь восстановил быстро! Многие дружинники, хотя нет, теперь уже снова ратьеры (прям не люди, а оборотни), красовались свежими, наливающимися под глазами фингалами.

– Государь, победу над ворогом будем праздновать? – всё-таки не удержался от вопроса бывший сотник, ныне ратьерский ротный Малыть. – В городе полно всяческих припасов.

– То, что надо для пира, возьмите. А остальные долго хранящиеся припасы грузите на суда, пойдём дальше вверх по Днепру вырезать удельных князей.

– Как скажешь, государь, – задумчиво проговорил Малыть.

– Да… Чуть не забыл! Перед отплытием надо будет пробежаться по усадьбам местных погибших под Смоленском бояр-изменников. Все ранее принадлежащие им сёла я заберу себе. В отдалённых больших усадьбах создадим новые княжеские погосты, а мелкие присоединим к уже существующим. Поэтому надо ещё раз бояр-перебежчиков допросить, узнать местоположение таких дворов. Ну и тиунов погостных и огнищан соберём, введём их в курс дела, а на освободившиеся вакансии назначим новых.

– Бронислав, – обратился к полковнику, подумав, что от ратьеров и их командиров в этих делах будет мало толка, – возьмись за это моё поручение да назначь по этим вопросам ответственных среди ротных.

– Так точно, Владимир Изяславич! – гаркнул полковник и тут же меня озадачил старой проблемой на новый лад: – Что прикажешь делать с вдовами и отпрысками этих бояр?

– Всех похолопить и доставить в Смоленск, там разберёмся! Этим делом займутся купцы. И скажи им, чтобы на обратном пути привезли сюда советника Порохового отдела Клепика и его людей. Будем здесь закладывать бурты.

В других городах княжества, подконтрольных Смоленску, селитряницы начали закладывать ещё с прошлого года. В счёт налогов народ вполне охотно и активно сдавал отходы органического происхождения. И даже окрестные смерды везли в пункты приёма благоухающую органику в своих телегах.

– Слушаюсь! Злато-серебро княжеское тоже, государь, прикажешь на смоленский двор свезти? – уточнил полковник.

– Конечно! – ответил я как о чем-то само собой разумеющемся, хотя об этой финансовой стороне дела и вовсе позабыл. – Боевые будете латунной монетой получать! И ещё, найдите мне, наконец, священников, нужно горожан привести к присяге!

Пир с запечёнными на вертеле в полный размер быками, поросятами и гусями по случаю победы очень быстро перерос в обычную русскую пьянку – бессмысленную и беспощадную.

На следующий день, терзаемый похмельем, я принимал специально вызванного в Дорогобуж чеха Матея Лукашича, руководителя местных шахт. Меня прежде всего интересовала добыча по-настоящему стратегически важных каолиновых глин и пирита.

– Владимир Изяславич, белую глину мы сейчас поднимаем с глубины около шестидесяти метров. Эти глины подстилают собой угольный пласт толщиной полтора-два метра, и сами они залегают мощным слоем не менее двух метров. Среди бурого угля во множестве встречается пирит, – начал доклад штейгер, сдабривая свою речь цифрами добытого сырья.

– Теперь всё добываемое, кроме угля, будете отправлять в Смоленск. С переработкой угля мы с тобой чуть попозже поколдуем. Шахту не затапливает?

– Боремся с водой! Как ты мне, государь, присоветовал, выкопали водопонижающую скважину для борьбы с надугольными водами, теперь вот дополнительно для откачки будем ставить привезённый тобой воздушный насосный двигатель. Сточные воды донимают, но мы с ними справляемся, по специальным штолевым канавкам отводим излишки воды. А также оставляем небольшую водоупорную глиняную прослойку, она сдерживает подугольные воды. Но случались и прорывы – десяток шахтёров утонул! Но теперь-то, с насосом, дела лучше пойдут!

– Да, однако… Как там твоя шахта в общих чертах работает? – с грустью спросил я, мысленно начав искать решение проблемы прорыва подугольных вод.

– В шахте глыбы пород подпирают столбы и крепи, дабы избежать обвала. Отбитую орудиями в штольне породу подвозим на тачках к стволу шахты. На поверхность её поднимаем с помощью корзины или бадьи, прикрепленной к подъёмному канату, который крепим к валу с рукоятями, вращаемому двумя мужиками. Канат наматывается на вал и поднимает груз на поверхность. Примерно так выходит…

– Хорошо, Матей Лукашич, я тобой доволен. Со временем при помощи воздушных двигателей мы многое механизируем. Там, под этим угольным бассейном, огнеупорных подпластовых глин залегают миллиарды пудов! – Я тут же уточнил: – Неисчислимое количество. Так что смело расширяй производство! Мне огнеупорные глины и пирит как воздух нужны!

– Хорошо, Владимир Изяславич! Но много людей отвлекается также на добычу в деревне Молодилово тугоплавкой глины. Может, часть из них перевести?..

– Нам тугоплавкая глина тоже нужна! – Чех не успел договорить, как я его перебил. – Рабочих с места не срывай! Будет тебе пополнение, но летом, поэтому готовь бараки! Сколько тебе мужиков надо, чтобы нарастить в несколько раз производство?

– Несколько сотен, не больше пятьсот человек, взять могу! Ежели ты, государь, выделишь для них пропитание и деньги на содержание и охрану.

Чех хитро прищурился и уставился на меня.

– Что с тобой сделаешь! Придётся тебя во всём удоволить, ведь ты со своими шахтами у меня в приоритете!

Поговорив с чехом ещё с полчаса, я с ним попрощался, нужно было кое о чём обмолвиться с местными боярами и готовиться к выдвижению войск.

Войско оставалось в Дорогобуже шесть дней. За это время захоронили тела всех павших, восстановили порушенные городские стены и ворота, полностью расчистили улицы города. Абсолютное большинство пленных ополченцев присягнули мне на верность. Остальных, «непримиримых», уже в новом для них качестве рабов отконвоировали в Смоленск. Оставшаяся в городе рота взялась за обучение формируемого Дорогобужского полка.

Своих раненых мы разместили в местном монастыре. Из-за царящей вокруг антисанитарии многие, казалось бы, на первый взгляд, вполне себе безобидные раны начинали загнивать. Войсковым лекарям, по совместительству стройбатовцам, срочно пришлось проводить разъяснительную работу с монахами, ухаживающими за ранеными.

На седьмой день войско покинуло Дорогобуж и двинулось на восток. Конница по-прежнему передвигалась берегом, а пехотные части поднимались вверх по Днепру на судах.

Глава 9

Нацелившись на Вязьму, судовая рать выгребала несколько суток против течения сначала Днепра, потом реки Вязьмы. Погода стояла великолепная, речные воды весело искрились на солнце. Иногда на глаза попадались редкие деревеньки, а так пейзаж был всё больше разукрашен сочной луговой травой и сменяющими друг друга перелесками березняка.

Ранним утром берега Вязьмы дымились густым паром, и, скрывшись в этом речном тумане, войско неожиданно вынырнуло под самыми стенами одноимённого города. Хотя там были в курсе о приближении вражеского войска, весть о захвате Дорогобужа уже долетела до них, но местный князь не успел как следует подготовиться к предстоящей встрече, вероятно, рассчитывая на то, что, высадившись, мы будем действовать по опробованной в Дорогобуже схеме, а именно сначала обкладывать город, разбивать лагерь и только потом его пробовать штурмовать. Но смоленские войска действовали слишком быстро для неторопливого средневековья.

Чтобы не терять времени даром на разбивку лагеря, высадившиеся войска сразу вступили в бой. Ведь в случае чего, всегда можно было отступить к своим галерам.

Слабо укреплённый тыном Окольный город для моей артиллерии никакого серьёзного препятствия не представлял. С первыми же выстрелами в стене образовались зияющие проломы, сквозь которые были явственно видны пострадавшие от обстрела городские дома и мечущиеся в панике по улицам толпы горожан. Некоторые постройки занялись дымком, потихоньку разгорались огни пожарищ. Непосредственно к пролому неуверенно, с изрядной опаской стягивались маленькие фигурки вяземских ратников с копьями и прочим дрекольем. Просматривался в отдалении княжеский детинец, который сейчас забаррикадировался – судорожно захлопывались ворота, и поднимался мост через ров.

– Вызови сюда Веринеева! – обратился я к вестовому, не отводя взгляда от проломленных городских стен.

Главный пушкарь прибежал через минуту. Не дав ему возможности доложиться, властно указывая рукой на обитые бронзой замковые ворота, я громко распорядился:

– Комбат, переноси огонь на детинец! Посмотрим, насколько у тебя меткие пушкари. Времени тебе – час! Не успеете за отведённое время взломать ворота – сниметесь с позиций и при поддержке пехоты выкатитесь к окраине.

– Слушаюсь, государь! – Веринеев отдал честь и сразу маханул к своим орудийным расчётам с новыми полученными вводными.

Брёвна расщепляло и выбрасывало вместе с землёй из крепостной стены детинца. Долго выдерживать громыхающий чугунный дождь защитные сооружения не смогли. Наконец, через полчаса, посбивав заодно ненароком кровельные верхушки стен детинца, расчёты осадных орудий пристрелялись. Тяжёлое ядро пробило ворота, частью погнув, частью сорвав их с петель, а через пару минут второе ядро расширило проход до вполне приемлемого размера.

– В стене уже большой пролом, Владимир Изяславич, – с намёком заявил Клоч.

Постояв в раздумьях несколько секунд, под напряжёнными взглядами воевод, я скомандовал, обращаясь сразу ко всем трём полковникам:

– Идём на приступ! Помните о детинце – там будут отступающие накапливаться и в любой миг могут по нам ударить. Действуйте!

Мои уши заложило от многоголосого «есть!».

В месте пролома руины обрушившейся городской стены смешались с разрушенными соседними дворами, образовав непролазную мешанину. В проём, забитый этим строительным мусором, медленно вползали непрерывно стреляющие из луков пешие колонны.

* * *

Дружины Владимир Андреич лишился практически полностью ещё под Смоленском. Вовремя исполчить и организовать застигнутое врасплох ополчение у вяземского князя тоже почему-то не получилось. Поэтому входящие в Окольный город пехотинцы видели, как по улицам заполошно метались испуганные вооружённые мужики, прятались по домам истошно вопившие бабы, а мычащая и блеющая домашняя скотина жалась к частоколам дворов.

Плывший над городом тревожный колокольный звон стих. Войска вскоре отрезали детинец от Окольного города. За стенами местного кремля что-то оглушающе громко ухнуло, к небу поднялся сноп искр и дыма.

Некоторое время дожидались, пока зачистят детинец. Соваться туда вместе со всеми, с риском нарваться на случайно выпущенную из-за угла стрелу, мне совсем не хотелось. Наконец, меня позвали внутрь. Во дворе сидели окровавленные связанные бояре во главе с князем Владимиром Андреевичем. Многочисленные женщины, дети и челядиники повизгивали и причитали в сторонке, под охраной пятнадцатой роты.

«Ещё один гусь в моих силках», – радостно вертелось в моей голове. В предвкушении его казни даже возбуждённо потёр друг о друга ладони, но одновременно подумал о том, что как бы мне в маньяка такими темпами не превратиться.

Несмотря на поздний час, главная торгово-вечевая площадь города была полна народа. Согнали сюда практически всех горожан. Выстроенный на скорую руку эшафот полукругом обступала многоликая толпа. Дожидаясь главного вечернего представления, люди тихо переговаривались. Кто-то интересовался судьбой полонённых ополченцев, волнуясь за своих родных или знакомых. Другие, кто молча, кто со слезами на глазах, переживали смерть близких им людей.

Возвышаясь над всей этой толпой, я стоял в полном воронёном доспехе с золотой насечкой. Рядом деловито суетился десяток пехотинцев, наводя окончательный лоск, по мере сил колдуя над здесь же установленной виселицей. Ещё сотня панцирников заняла место у подножия этого тамбура. А за спинами горожан, на улицах, примыкающих к вечевой площади, грозно поблескивали в лучах заходящего солнца наконечники копий и воронёные шлемы конных дружинников. Остальные пехотные подразделения расположились по периметру городских стен и у ворот.

– Готово, государь!

Повернув голову, я обнаружил закреплённые на перекладине крепкие пеньковые верёвки, слабо качавшиеся на ветру.

Всех по уши замаранных в мятеже бояр, во главе с князем вяземским, крепко повязанных, с кляпами во рту, торжественно подняли на эшафот. Сразу над вечевой площадью установилась тишина, смолк гул от множества голосов.

Медленно подняв руку, переключая на себя внимание толпы, и, напоследок набрав в лёгкие побольше воздуха, что есть силы стал выкрикивать в толпу рубленые фразы.

– Я, ваш законный князь Владимир Изяславич, помиловал всех вяземских воинов!

Толпа оживилась, кто-то обрадованно закричал.

Ополченцев вяземских я, конечно, помиловал, а вот с остатками дружины поступил иначе – их согнали на берег реки, а потом всех перерезали.

– Этих честных горожан обманом и злодейством завлек в свои воровские путы ваш бывший князь-изменник и убивец, действующий заодно со своими христопродажными боярами. Именно они повинны в гибели не только Изяслава Мстиславича, но и множества славных воинов и простых горожан, как среди смолян, так и вязьмичей. В случившейся распре и в пролившейся крови именно на этих злодеях лежит вся вина! – Повернувшись вполоборота, я указал пальцем на связанных пленников, что-то мычащих из-под кляпов. – И вот им мой приговор… – Чуть помедлив, я громко выкрикнул: – Петля!

Владимир Андреич смотрел на собравшийся на площади народ испуганными глазами. Мужество стремительно его покидало. Он плохо понимал, о чём говорил с горожанами смоленский князь. Единственный звук, который доходил до его сознания, был едва уловимый для слуха шорох раскачивающейся на ветру верёвки, от которого отчего-то у него закладывало уши. Он был молод, ему хотелось жить, всё его нутро противилось скорой смерти. Князь неоднократно видел смерть в бою, и она его не страшила, но здесь и сейчас его всего трясло.

Когда широкоплечий смоленский копейщик накидывал на его шею петлю, лицо князя залила мертвенная белизна. И тут чья-то чужая сила вырвала из-под его ног скамью, и, падая вниз, он увидел перед собой молодое лицо с нежной кожей, губы, растянутые в саркастической улыбке, и последние слова, которые он услышал от своего высокородного родича и тёзки, были:

– Устал, брате? – Голос смоленского князя казался добрым и участливым. – Отдохни, с кем не бывает…

Вяземский князь уже не видел, как вслед за ним собравшийся на площади народ с редкостной смесью ужаса и любопытства во все глаза пялился на судорожно извивающихся в петлях бояр, так бесславно закончивших свой тернистый жизненный путь.

На следующий день, приведя город к присяге, я решил дать войскам пару дней отдыха.

А самому себе устроил конную прогулку по городу. Вначале проехался вдоль речной пристани. Причаленные галеры вальяжно покачивались на речной ряби. На набережной дымили полевые кухни, горели костры. В чугунных котлах готовилась еда. Пехотинцы стирали в реке свою пропотевшую амуницию, купались, надраивали доспехи и оружие. Долго разговаривал с командирами и рядовыми, искренне их хвалил и обещал по возвращению выдать всем повышенное жалованье, выплачиваемое за участие в боевых действиях. Посошный полк тоже не обошёл вниманием. Зачисленные в него бойцы не только пожизненно освобождались от всех налогов и податей, но также получали боевые, правда, в несколько меньшем размере.

Ближе к полудню проехался по местному торжищу, хотел изучить наличествующий там товарный ассортимент. Честно говоря, я думал, ещё долго торговать не будут, ведь минувшей ночью никто в городе не сомкнул глаз, ожидая от пришлых войск грабежей и всевозможных зверств, но ничего подобного, к удивлению горожан, не случилось.

«Кому война, а кому мать родна», – вспомнил я эту народную мудрость, наблюдая издали за отпущенными в увольнительные пехотинцами, заполонившими местный рынок. Воины и торговцы активно друг с другом торговались, жестикулировали, иногда собачились, но рук никто не распускал.

Местные жители, убедившись, что их никто грабить и пускать на поток не собирается, осмелели и все как один повылезали из своих жилищ. Смешавшись в уличной толчее с моими бойцами, они вступали с ними в разговоры, всячески присматривались к происходящему в городе. Окончательно осознав, что со сменой князя ничего существенно в их жизни не изменилось, городской люд принялся заниматься своими обыденными, повседневными делами.

А дела у каждого были свои. Самые осторожные из купцов пошли откапывать припрятанные товары; загрузив ими телеги, они устремлялись обратно к Торгу, спеша поскорее открыть свои лавки, пока здесь бродит много покупателей. Кузнецы тоже извлекали припрятанные инструменты и в спешке раздували свои горны. После боя многим воинам требуется что-нибудь починить или подковать. Прямо на глазах Вязьма оживала и возвращалась к привычной мирной жизни.

В городе оставил гарнизон – роту пехотинцев. Командиру поставил задачу – начать набор призывников из числа окрестных смердов. Я рассчитывал, что к весне следующего года мою армию пополнит Вяземский полк.

На самый дальний восточный край княжества, к городкам Можайску, Числову, Берестову, Загорье, Добрятино, Ження, Беницы, раньше подконтрольным Вяземскому уделу, в пешем порядке направил полк Бронислава и всех ратьеров. Туда же на приграничные с Владимиро-Суздальским княжеством земли отправился один батальон посошной рати для несения гарнизонной службы. На базе этой территории должен будет сформироваться ещё один Можайский полк.

А я с оставшимся войском, переправив волоком галеры на реку Вазузу, направился в Ржевское удельное княжество. Хоть местный князь и не участвовал в военном перевороте, но земли эти формально являлись частью Смоленщины.

Дальше, к западу от Ржева, лежали земли Торопецкого удельного княжества, давно отделившегося от Смоленска. К северу, вверх по Волге, находилось стратегически важное озеро Селигер, отданное смолянами Новгороду. Сейчас мне не было резона связываться с Новгородом и союзным ему Торопцом, прежде всего, требовалось взять под контроль северо-восток и восток княжества. А вольнолюбивым Торопцом, Новгородом и тем же беспокойным Полоцком я планировал вплотную заняться немного позже, сперва нужно понадёжнее укрепиться на уже захваченных территориях.

Оставленный комплектовать Вяземский полк ротный-5 Олекс, выведенный из состава второго батальона первого полка, цепко взялся за порученное ему дело.

Четыре десятка смердов, собранных в Ельшинском погосте, ныне чудно именуемых «призывниками», понуро брели в сопровождении десятка пехотинцев в свой волостной центр, в город Вязьму. Здесь из жителей города и его окрестностей оставленная князем смоленская рота формировала новый полк.

Прибыв на место, призывники сразу направились в чьи-то бывшие боярские хоромы, переименованные непонятным словом «казарма». Там переписали их имена и название весей, откуда их два дня назад забрали.

Из переписного барака вновь прибывших забрали пешие вои, облачённые в железные доспехи, укрытые жёлтой тканевой хламидой с чёрным крестом и непонятными чёрными буквицами и значками. Эти воины, с матюгами и пинками, погнали новичков на большую, хорошо вытоптанную множеством ног площадку. Здесь недавних пахарей построили в одну шеренгу, окружив её десятком панцирников.

Моложавый сотник, прозываемый «ротным», напустив на себя грозный вид, подошёл к стоящему первым по счёту смерду, внимательно глянув тому в глаза, стараясь понять, что этот тип вообще собой представляет. Встретившись с новобранцем взглядом, ротный громко гаркнул:

– Кто таков?

Нервно вздрогнув, семнадцатилетний парень всё же собрался и ответил:

– Петряйкой родичи зовут.

В ответ на эти слова он совершенно для себя неожиданно получил удар под дых, тут же согнувшись. Выстроенные в линию новобранцы недовольно зашевелились, заволновались, но выставленные в их направлениях панцирниками копья тут же заставили шеренгу застыть на месте.

– Ты теперь рядовой тридцать седьмой роты тринадцатого батальона пятого полка, или Вяземского, – медленно, выговаривая чуть ли не по слогам каждое слово, произнёс ротный Олекс. – Ну-ка, повтори, кто ты таков?

Петряй непонимающе, сморщив лоб, слушал своего обидчика, но тут вдруг, по наитию, до него дошло, что надо отвечать.

– Рядовой… – неуверенно произнёс Петряйка, но увидев одобрительный кивок ротного, более уверенно продолжил: – Тридцать седьмой роты тринадцатого батальона пятого Вяземского полка, господине.

– Товарищ ротный – так для тебя меня зовут, понял?

– Понял.

Ротный нежно, почти что любя, отвесил рядовому затрещину.

– Не понял, а надо отвечать «так точно, товарищ ротный». Если обратится к тебе товарищ полковник, то ты его, рядовой, обязан называть и обращаться к нему товарищ полковник. Комбат – товарищ комбат, взводный – товарищ взводный, десятник – товарищ десятник, звеньевой – товарищ звеньевой. Понял, рядовой?

– Так точно, товарищ ротный!

«Хваткий попался, – мысленно похвалил ротный Петряя, – до некоторых доходит только после того, как все кости не по одному разу пересчитаешь».

Поднеся к глазам Петряя, но так, чтобы видело и всё остальное пополнение, безрукавный жёлтый наддоспешник, перечёркнутый чёрным крестом, ротный начал пояснять, что означают нашитые на нём цифры и буквы.

– В правой верхней стороне от креста вот эта буква означает род войск. «П» – пикинеры, «Л» – лучники, «А» – арбалетчики, «С» – стрельцы. В левой верхней стороне обозначаются звания – «Р» – рядовой, «З» – звеньевой (помощник десятника и командир тройки), «Д» – десятник, «В» – взводный. А у меня, видишь, здесь вместо букв нашита звезда? – ротный указал пальцем на свой собственный наддоспешник.

– Вижу… товарищ ротный, – с заминкой ответил Петряй.

– Одна звезда означает, что перед тобой ротный. Две звезды – комбат, три звезды – полковник, четыре звезды – ратный воевода, пять звёзд – корпусной воевода. Повтори! – потребовал ротный, и Петряй удивительно точно всё повторил слово в слово.

– Под крестом, справа внизу, – ротный продолжал наставлять бойца, – значки – цифры и буквы указывают номера корпусов, ратей и полков. Видишь, вышито «5п»? Что это означает, как думаешь?

– Пятый полк? – неуверенно протянул Петряй. – Товарищ ротный…

– Верно, ты всё уяснил, пятый полк, Вяземский! Есть первый, второй и третий Смоленские полки. Они сейчас в полоцких землях воюют, а мою роту оставили здесь, чтобы вас, балбесов, уму-разуму учить. В Дорогобуже четвёртый полк, в Ржеве – шестой, на востоке – седьмой Можайский!

От выстроившейся колонны новобранцев донёсся удивлённо-восхищённый ропот.

– Внизу слева под крестом нашиты номера батальонов и рот. Догадайся, что означает здесь вышитое «13б» и «37р».

– Тринадцатый батальон и тридцать седьмая рота? – выдал Петряй после недолгих раздумий.

– Верно, рядовой. Чувствую, быть тебе скоро десятником! Хочешь десятком командовать?

– Ага.

– Не ага, а так точно, товарищ ротный. Повтори!

Петряй послушно повторил.

– Десятник Хвостов! – сотник подозвал к себе старослужащего. – Принимай всех этих опарышей в свою учебную тридцать седьмую роту. Справишься с обучением, пройдёшь аттестацию – станешь ротным. Взводных и десятников в роту назначишь из своего бывшего десятка. Всё ясно?

– Будет исполнено, товарищ ротный, – обрадовался возможному повышению в звании Хвостов, тут же скомандовал своему новоприобретённому пополнению: – Нале-во! Шагом марш!

Так как никто из рекрутов не понял только что озвученной команды Хвостова, оставшись стоять на месте, то десятнику пришлось отданную им команду объяснять тупым концом копья, кулаками и матюгами.

В начале зимы в Вязьму приехала инспекция от ГВУ. Предварительные результаты военной подготовки Вяземского полка аттестационная комиссия сочла удовлетворительными. Ротный Олекс был повышен в звании сразу до полковника, выросли в званиях все без исключения старослужащие. А уже весной Вяземский полк принял участие в своём первом бою под Новогородком.

Переход на кораблях к Ржеву вызвал затруднения только с точки зрения общей транспортно-логистической удалённости этого удела. Пришлось переволакивать суда с притока Днепра Вязьмы на Вазузу.

Пройдя в устье Вазузы два-три поворота, наш флот вошёл в реку Волгу у города Зубцов Ржевского княжества. Заросшие лесом берега Вазузы сменились широко раздавшейся волжской поймой с лугами и видневшимся вдали лесом. С холма, на котором стоял город, к воде тянулись утопающие в зелени кривые улочки, по которым лениво бродил народ. У заросших пристаней некоторые рыбаки продавали свежий улов, другие чинили растянутые сети.

Но неторопливая пасторальная жизнь маленького города разбилась вдребезги с появлением нашего флота. Над Зубцовом тревожно забили колокола. Посад стремительно очищался от своего народонаселения – все, и стар, и млад, бежали в спешно закрывающиеся городские ворота.

Однако гроза над городом минула, так и не разверзшись. Не задерживаясь ни на минуту, страшные чёрные корабли пришельцев повернули вверх по Волге и вскоре без следа растаяли на очередном изгибе реки, как будто их и не было вовсе!

К Ржеву флот подплыл в предрассветных сумерках. Город располагался на перешейке высокого мыса, образованного рекой Халынкой близ её впадения в Волгу. Следуя уже отработанной тактике, переквалифицировавшиеся из гребцов снова в пехотинцев воины быстро высыпали на берег, занимая оборону у крайних изб, нижними венцами упершихся в реку. Другие перескакивали с бортов высоких галер на покачивающиеся на редкой волне купеческие лодии, причаленные у стенок главной городской пристани. Как только первые штурмовые группы закреплялись на позициях, на берег начинал высаживаться второй эшелон войск, расширяя захваченный плацдарм.

Город мы брали без использования артиллерии, путём минирования взрывчаткой ворот. От взрыва петарды, показалось, задрожали и застонали земля и небо. Городские ворота оказались напрочь вынесены взрывом, а по городу гуляло неистовое громовое эхо, в которое вплетались испуганные вопли горожан и взволнованные крики расквартированных в Ржеве гарнизонных войск, усиленных, как оказалось позже, наёмными ватажками новгородцев.

На улицах города разгорелся скоротечный, но яростный бой. Особо жестокая бойня случилась в детинце. Из дружинной избы, переполненной новгородскими наёмниками, выскакивали полураздетые ратники, не знавшие спросонья, что им делать и за что хвататься. Как безумные они метались по двору, пока не упокоивались арбалетными болтами, стрелами, копьями пикинеров да бердышами стрелков, расстрелявших свои ранцы со стрелами.

Когда я подскакал к детинцу вместе с десятком ратьеров и конными сигнальщиками, там вовсю кипела кровавая сеча. Четвертый батальон второго Смоленского полка уже полностью втянулся в ворота детинца, в спины их подталкивали спешащие на помощь пятый и шестой батальоны. Новгородцы и дружинники Ржева свирепо бросались в рукопашную, стремясь оттеснить вторгнувшегося противника за ворота детинца. Но у них плохо получалось даже навязать ближний бой, не говоря уж о чём-то большем. До переднего края щитов добирались лишь единицы, остальные безжизненно пропарывались или повисали на копьях, раненные стрелами валялись под ногами, затрудняя новгородцам атаку.

Впрочем, к виду крови я за последнее время уже привык и взирал на расчленённые трупы с видом опытного патологоанатома, которому давно наскучила собственная работа. А вот к чему я никак не мог привыкнуть, так это к звукам ближнего боя. Хотелось срочно заткнуть уши пальцами или берушами, только чтобы не слышать отчаянные, полные боли и ужаса крики, стоны раненых и умирающих, проклятия и мат, смешиваемые с непрекращающимся ни на секунду лязгом металла, ударами щитов, хлопаньем луков и арбалетов, визгом мечей, шелестом болтов, стрел и хрустом ломаемых костей.

Эту адскую какофонию звуков заглушил гром двух орудий – полевых пушек, вытащенных на передний край. Не знаю, что сработало больше, визжащая картечь или производимый громкой пальбой психологический эффект, но противник, не выдержав боя, принялся массово сдаваться в плен, бросая оружие и садясь наземь, кто-то бросился бежать, рассчитывая укрыться в тереме.

Василий Мстиславич, удельный князь Ржевский, скончался от ран на исходе первого дня. Малолетних княжат Василичей вместе с княгиней и сопровождающим их местным священнослужителем, являющимся по совместительству духовником княжеской семьи, доставили прямо к крыльцу терема. Телохранители сразу взяли всё это семейство в коробочку.

– Вы мне здесь живыми не нужны!

От этих слов княгиня сбледнула лицом.

– Но и чад твоих малых, безвинных, княгиня, тоже негоже лишать живота. А потому на выбор даю вам два пути: или езжайте немедля на восток к владимиро-суздальским Всеволодичам, или уматывайте на запад, в Торопец, к своему дядьке. Чтобы уже завтра мои глаза вас не видели! – заявил я с нарочитой грубостью, жестом руки приказав удалиться.

Для сильного, централизованного государства, что я здесь пытаюсь строить, удельные князья категорически противопоказаны.

– Благодарствуем, княже! – не сказала, а выплюнула быстро взявшая себя в руки княгиня. Обхватив за головы зарёванных мальцов, она быстро удалилась.

– А ты, – мой указующий перст нацелился на здешнего церковного главу, – готовь горожан к присяге! Аржанин окажет тебе организационную помощь в этом деле, – взглядом я указал на комбата-4. – А завтра отслужишь благодарственный молебен в честь воссоединения Ржева со смоленской землёй!

– А коли народ творить клятву новому володетелю не захочет? – чуть помявшись, осторожно спросил владыка.

– А ты им по-свойски, да через своих служек объясни, что все, кто будет противиться этому делу богоугодному, – я интонацией выделил последнее слово, – в рабских колодках отправится в далёкое путешествие. Отныне в Ржеве будут жить только мои подданные и никто более! Кто из бояр не запятнал себя кровью моих ратников и захочет отъехать, я не буду против, это их право, выбирать себе князя, коему служить им любо. С полонёнными же боярами я сам разберусь, ещё не вечер. Ясно ли тебе, отче?

– Уразумел, княже! – он с поклоном поспешно удалился.

Хоть этот не стал читать мораль на тему «Что такое хорошо и что такое плохо», с облегчением подумалось мне.

Ржев как стратегически важный оплот северо-восточных земель Смоленского княжества нуждался в срочном укреплении. Поэтому на следующий день после штурма я вызвал к себе нового наместника города Ржева и волости, местного боярина, а также ротного командира оставляемого здесь гарнизона.

– Перед тобой, наместник, в ближайшее время я ставлю две задачи. Первое: залатать разрушенные стены и ворота, при этом привлекай к работе местные трудовые ресурсы. Впоследствии крепостные стены я планирую обложить кирпичом, этой осенью или следующей весной пришлю к тебе строительную бригаду, они должны на месте наладить кирпичное производство. Второе: по окончании уборки урожая со всей волости ты должен начать призыв новобранцев. Но подготовительные допризывные мероприятия надо осуществлять уже сейчас, отстроить казармы, взять под надзор волостные погосты и веси, откуда будет осуществляться осенний призыв. Командирами и наставниками у ржевских призывников выступят гарнизонные войска.

Затем обратился к внимательно слушающему нас бывшему гридню Мечеславу, ныне ротному-6. Шестую роту для этой цели ещё в Вязьме я специально выделил из состава первого полка.

– Уже к весне следующего года в моём распоряжении должен появиться боеспособный Ржевский пехотный полк и приданная к нему сотня конных ратьеров. Коней, теперь бесхозных, в городе хватает. Справишься с задачей – станешь полковником, не справишься – не взыщи…

– Владимир Изяславич, не сумлевайся! Не подведу! – смело заявил ротный.

– Надеюсь, Мечеслав, командир ты умелый и справный, голова хорошо работает и в нужном направлении, поэтому и оставляю тебя здесь на хозяйстве. Если к тебе вдруг пожалуют «гости» из соседних княжеств, главное, дай мне об этом знать, город ни в коем случае не сдавай, держись в нём до последнего, на выручку я всегда к тебе приду, помни об этом!

– Будет исполнено! Государь, как скоро мой полк получит доспехи, оружие?

– Сложно сейчас ответить, мне надо прежде всего посетить столицу, но ситуация по материальному обеспечению в любом случае нерадостная. Смоленские заводы вышли на круглосуточную работу, но с обрушившимся на них валом заказов не справляются. Сам знаешь, я формирую не один только Ржевский полк, в волостях всего княжества создаются с нуля воинские части. Поэтому первое время обходись тем, что есть, главное, чтобы призывники усвоили строевую подготовку, научились слушаться командира и правильно выполнять его команды. Это уже больше, чем полдела. А довооружить их и облачить в доспехи, по сравнению с привитой им дисциплиной и воинскими умениями, – это ерунда, лишь вопрос времени.

– Понятно… Раньше весны подвозов не ждать? – горестно вздохнул ротный.

– Скорей всего. Но ты не забывай, я тебе оставляю все добытые здесь трофеи, совсем голым не останешься.

– Мало их, государь, и дряни всякой нестандартной полно…

– Кому сейчас, Мечеслав, легко? Терпи, ротный, полковником станешь! – И я весело засмеялся понятной только мне шутке.

Через час после нашего разговора я с чувством глубокого удовлетворения наблюдал, как новый ржевский наместник смело взялся за порученное ему дело, активно руководя горожанами, возводящими на угрожающих участках бревенчатые частоколы. Наместник так прямо горожанам и сказал, что чем быстрее они восстановят Окольный город, тем быстрее из него уйдут смоленские полки, причиняющие столько неудобств. Что, впрочем, неудивительно, так как войска, по праву победителя, я нагло разместил во дворах горожан. Поэтому с дефицитом трудового энтузиазма ни у кого проблем не было.

Вторые сутки кряду сидя в порубе, Глеб Васильевич, суздальский боярин, о многом успел подумать. В Ржеве боярин выполнял поручения своего князя Юрия Всеволодича. Кроме него были схвачены ещё трое владимиро-суздальских купцов. Это случилось после того, как в город на рассвете неожиданно вторглись смоленские рати и за пару часов овладели им всем.

Тут дверца в потолке со скрипом открылась, а вниз двое смоленских пешцев спустили лестницу. Сверху послышался голос:

– Вылезай из своей норы!

Глеб не стал заставлять себя упрашивать. Отряхнув кафтан от налипшей соломы, он полез наверх, на свет божий.

– К государю нашему на приём пойдёшь! – сказал второй ратник, выглядевший старше и много здоровее первого, он был длинным и широким, как дуб. – Дай-ка я тебя обшмонаю. – Смысла последнего произнесённого слова суздальчанин не понял, но когда его стали обыскивать и ощупывать со всех сторон, догадался о его значении.

– Да неужто меня в поруб с мечом бы посадили? – возмутился Глеб на такую бесцеремонность.

– Попридержи язык, боярин! – посоветовал ему вой с медвежьими статями.

Выйдя на улицу, Глеб долго щурил слезившиеся от яркого света глаза.

– Не плачь, боярин, – усмехнулся великан, – государь у нас добрый, на край голову отрубит или повесит… – И бывший под началом этого, наверное, десятника отряд весело заржал.

Глеб Васильевич на эту шутку не обратил никакого внимания, старательно вычёсывая из свалявшейся бороды солому. Всё-таки ему перед князем надо будет предстать. А Владимир Смоленский был для всех сведущих людей той ещё загадкой. Хоть взошёл он на Смоленский стол без году неделя, но о нём уже не первый год по всей Руси ходит немало разговоров, баек, кривотолков и прочих сплетен.

Боярский двор и хоромы, куда отвели боярина, был под завязку набит воями всё в тех же единообразных наддоспешниках.

– А чего ваш князь не в тереме разместился? – спросил у своих конвоиров Глеб, то и дело озираясь по сторонам.

– Ремонт там делают, кровищи много.

Значение первого слова боярин уловил только из общего контекста фразы. Бывал он в молодости в Смоленске, местный люд, по его воспоминаниям, говорил вроде на языке, мало отличимом от речи народа в его родном княжестве, а сейчас о значении чуть ли не каждого третьего слова приходится гадать. Действительно, суздальские купцы не брешут, странные дела творятся в этом самом Смоленске, сделал боярин для себя однозначный вывод.

Они пересекли заполненный ратниками двор, поднялись на крыльцо, но сразу в сени Глеба не повели. Десятник ушёл, оставив его вместе с остальными воями дожидаться у закрывшейся двери. Вскоре он вернулся, и уже вдвоём они вошли внутрь.

Войдя в гридницу, Глеб огляделся. Посреди помещения стояли широкие дубовые столы, заполненные яствами. За ними сидело больше десятка воев, даже не воев, а скорее всего, воевод. Хоть парусиновые наддоспешники с буквицами и непонятными значками на них были те же самые, что и у всех прочих воев, но под ними проглядывала богатая одежда странного покроя.

Со второго этажа хором спустился ещё один вой, неодобрительно, с ног до головы оглядел Глеба, опять прощупал его кафтан и портки и, не сказав ни слова, поднялся наверх по лестнице. Вскоре он снова появился и, не спускаясь вниз, поманил взмахом руки десятника:

– Подь сюда, замок, вместе со своим эскортом!

Глеб удручённо покачал головой, мало, что понимая в произнесённой фразе.

Князь смоленский Владимир принял Глеба, восседая во главе небольшого стола, по правую и левую руку от него сидели явно начальные люди, на лавках около стен ютилось ещё несколько человек. Боярину указали садиться с противоположного от Владимира края стола. На столе стояла скромная закуска, хмельного не было – только квасы да взвары в стеклянных бутылках (!!!), рядом валялись какие-то исписанные бумаги со знакомыми буквами, но малопонятными текстами, стояли чернильницы, лежали перья для письма.

Угощаться Глебу никто и не подумал предлагать, хотя он и не ел со вчерашнего вечера. Вместо этого сидящий во главе стола молодой князь пристальным взглядом оглядел боярина, сделав какой-то про себя вывод, тихо хмыкнул, а потом заговорил тоном, не терпящим возражений:

– Сегодня тебя выпустим на вольные хлеба, боярин. Сразу поедешь во Владимир и передашь брату нашему, Юрию Всеволодичу, горячий привет от смоленского государя.

– Поклон от смоленского князя передашь, – торопливо зашептал на ухо Глебу какой-то отрок, незаметно умостившийся рядом с боярином.

Сей отрок до конца разговора переводил Глебу так и сыплющиеся из смоленского князя, словно из рога изобилия, непонятные слова или вполне понятные, но имевшие в устах князя особое, сразу непонятное, потаённое значение.

– …Зла я на него не держу, – тем временем продолжал говорить смоленский князь. – Думаю, Юрий Всеволодич догадывается, на что я мог бы на него озлиться. Но его брата Ярослава Всеволодича, если на своём пути встречу, укорочу на голову! Сам искать войны с ним не буду, но и дружить с ним мне западло. Поедешь во Владимир не один, а с тремя другими купцами. Тебе и им всё ваше добро вернут. Завтра с утра, не задерживаясь, и выезжайте!

– Все передам, как велишь, князь! – Глеб встал и сдержанно поклонился.

Долго потом, после короткого разговора с Владимиром Смоленским, Глеба не покидало странное ощущение, что говорил он не с молодым князем, а с каким-то неведомым существом, поселившимся внутри князя. Слишком не соответствовал возраст князя, по большому счёту ещё отроческий, его словам, поведению и делам, что он вокруг себя уже изрядно наворотил. И ещё так и веявшая от князя невидимая и неосязаемая сила не сила, но явно чувствовалась так и исходящая от него инаковость, какая-то чуждость этому миру. Эти наблюдения порождали в боярине страх, но и одновременно будоражили его любопытство, к сожалению, удовлетворить которое ему было совершенно невозможно.

Сразу после воскресной заутрени, проведённой мной вместе с воеводами в главном городском храме, к причалам Ржева пришвартовалась купеческая ладья, привезшая всем нам неожиданные новости из Смоленска.

По сумбурному рассказу присланных Перемогой гонцов вырисовывалась следующая картина. Мой родной дядька Святослав Мстиславич Полоцкий, лишь только прослышав о том, что в Смоленске случилась новая замятня, а юный князь Смоленский вместе с пешим войском и дружиной отправился покорять Дорогобуж, тут же начал собираться в новый поход, усилив свою дружину тремя сотнями литовских наёмников. По его прикидкам, Смоленск, лишившись полков и дружины, потеряв в смуте половину своих бояр, теперь пребывал практически в беззащитном состоянии.

Но до Смоленска судовая рать полоцкого князя так и не дошла. Преградил ей путь, сыграв роковую роль в судьбе самого князя город Каспля – главный судостроительный центр княжества. Рядом с верфями моего главного корабела Гавши Стояновича, на которых и строился весь галерный флот, была установлена батарея двенадцатифунтовых чугунных единорогов, а русло Каспли с мая этого года можно было перетянуть цепями. На сей раз разведка сработала, вовремя предупредив об отплытии из Полоцка вражеской судовой рати. Извещённый голубиной почтой наместник выдвинулся к Каспле, прихватив с собой гарнизонный батальон, городские полки и боярскую конницу. Перед моим отбытием мы с Перемогой обсуждали возможность появления в наших краях Святослава, и план действий на такой случай был заранее разработан, наместнику оставалось лишь чётко ему следовать.

В итоге судовую рать полочан, уткнувшуюся носами лодий в цепи, единороги приветили брандкугелями, зажигательными гранатами, выкосили частыми картечными залпами. Но трудились не только пушкари, стрелецкая рота часто палила из ружей, вооружённые луками горожане, боярские дружинники и стрелки двух рот засыпали врага стрелами и болтами. Взять в плен в полубезумном состоянии удалось лишь каждого третьего ратника. Оставшиеся две трети войска либо в панике утонуло, либо было нашпиговано картечью, как фаршированные перцы – мясной начинкой, либо сгорело, либо было изрублено на берегу боярскими дружинами при помощи городских полков. Святослав Мстиславич утоп, по всей видимости, не сумел вовремя освободиться от тяжёлого доспеха. Да и немногие умели плавать, такие и в луже могут утонуть.

Теперь планы следовало срочно менять, по полной использовать выпавший случай и захватывать оставшийся обезглавленным Полоцк. Успев не одиножды наглядно убедиться в боеспособности своих войск нового строя, я решился продолжить эту военную кампанию, нанеся удар на западном направлении.

Поэтому из Ржева следовали всё тем же водным путём, только сплавляясь в обратном направлении. Галеры по пути назад навестили обделённый моим вниманием Зубцов, жители которого благоразумно, без какого-либо сопротивления, приняли новую власть. И через несколько дней мы уже были в Вязьме, где некоторое время дожидались возвращения первого Смоленского полка во главе с Брониславом. Недосчитавшись четырёх рот, оставленных в гарнизонах, а также ещё сотни бойцов, выбывших из строя навсегда или временно по ранению, парусно-гребной флот двинулся обратно, к Смоленску.

Глава 10

Попутное речное течение быстро выносило наш победоносный флот к столице. Пехотинцы на вёслах по большей части отдыхали, начиная грести лишь на изгибах русла Днепра. Параллельно с флотом, по берегу, то приближаясь, то отдаляясь, скакали ратьеры. В захваченных ранее городах я не останавливался, просто посылал к наместникам вестовых узнать, всё ли в порядке.

К Смоленску в первом эшелоне подходили одни только парусно-гребные суда. Тяжелогруженые тихоходные дощаники и скачущие берегом ратьеры всерьёз отстали от быстроходных галер.

Толпы народа, словно под напором из шланга, исторгались из Пятницких, Днепровских, Крылошевских ворот Окольного города. На противоположном берегу толпилось не меньше народа, проживающего в Ильинском конце города.

Люди спешили попасть на берега Днепра – к набережным и пристаням, к которым начали подходить первые галеры смоленского государя, возвращающегося из многонедельного боевого похода. В это же время разномастные купеческие суда и рыбацкие лодки спешили отчалить от мостков и вбитых в берег ряжей, дабы освободить место вновь прибывшим кораблям.

Огромные толпы смолян, считай, что весь город, высыпали к Днепру и в нервном смятении наблюдали за начавшими причаливать галерами. В первых рядах встречающих возвышалась на коне фигура смоленского наместника Перемоги, окружённого городскими чинами, а также ротой пехотинцев. А в это время несколько сотен городского ополчения пытались оттеснить от причалов горожан, чтобы освободить пространство для сгружающейся на берег пехоты.

Подплывающие галеры прямо на ходу, по-пижонски, убирали паруса, а гребцы в последний момент синхронно втягивали вёсла. Вот, под бурные и радостные крики горожан, сброшенные с первых подошедших галер причальные концы надёжно принайтовали к пристани. На борту раздались команды, и по опущенным с галер сходням стали спускаться, хоть слегка потрёпанные и исхудалые, но с донельзя бравым видом, первые подразделения бойцов.

Перемога заметил мою галеру издали и внимательно следил за тем, куда она причалит, а как только место нашей парковки определилось, то он немедленно поскакал туда, а вслед за ним бросилась и вся сопровождающая его толпа.

Встречал дядька меня у сходней. Он в пояс поклонился, а потом мы с ним обнялись и трижды расцеловались. Следом подоспел смоленский епископ, долго читая молитву и благословляя.

Пока с галер сходили и выстраивались пехотинцы, наместник, под закладывающий уши колокольный перезвон и шум многотысячной толпы, сумел-таки кратко поведать мне о грозных событиях дней минувших.

Узнал новые подробности о том, как разогнавшиеся на речной быстрине суда неожиданно для себя, на полном ходу, влетели в цепи, перетягивающие русло Каспли. Через несколько минут образовался жуткий затор. Сзади идущие лодки, не в силах быстро затормозить, врезались в уже застрявших товарок. Удары в корму были такой силы, что зачастую проламывали обшивку, приводя в конечном итоге к затоплению. И в довершение всех бед, свалившихся на полочан, по ним прямой наводкой отработала батарея двенадцатифунтовых чугунных единорогов. Бессчётная жалящая картечь, частые разрывы гранат и тысячи стрел быстро сделали своё дело. Не ожидавший ничего подобного враг просто опешил. Борта лодий и щиты насквозь прошивались картечью, а сверху на их головы сыпался не прекращающийся ни на минуту разящий дождь из стрел. Воины стали искать спасения в воде, но и там его не находили.

Пленники были разделены по национальному признаку: литовцы в качестве каторжан отправились в Дорогобуж на угольные копи. Пленённые полоцкие дружинники, совершив крестоцеловальную клятву, перешли на службу в формирующиеся новые ратьерские сотни.

Наконец, выстроившиеся на пристани полки, выслушав благодарственный молебен, устроенный церковным клиром во главе с епископом, по моему приказу, парадным строем промаршировали по Большой дороге насквозь через весь Смоленск: войдя в Днепровские ворота и выйдя из города через Духовские. Этот проход для пехотинцев был лучшей наградой – все они в этом пути чуть не потонули в море народной любви и обожания!

* * *

Воевод, думских бояр, некоторых служащих я собрал на пир в бывших хоромах посадника. Там владыка Алексий «обрадовал» меня посланиями из Киева и Константинополя. Ответка киевского митрополита, в связи с отменой взимания в княжестве церковной десятины, не заставила себя долго ждать. Причём митрополит известил константинопольского патриарха об отлучении от церкви смоленского князя, а византиец это отлучение не только подтвердил, но и мне персональную грамотку направил.

В своём послании патриарх писал: «Благороднейший великий князь смоленский Владимир, мерность наша узнала, что ты попранием вековечных устоев православной церкви ополчился против своих подданных христиан… за что преосвященный митрополит Киевский и всея Руси… отлучил тебя и сделал хорошо и правильно… ибо ты совершил тяжкий грех против своей веры и своего христианства, поэтому мерность наша имеет тебя отлученным за то злое деяние, и ты тогда только можешь получить от нас прощение, когда сознаешь, какое сделал зло, обратишься и раскаешься искренно и чистосердечно, и со слезами прибегнешь к своему митрополиту, прося у него прощения, и когда митрополит напишет об этом сюда, к нашей мерности…» и так далее. В конце патриарх грозил, что тело умершего отлученного даже земля не принимает.

В общем, напугали меня патриарх на пару с митрополитом просто до дрожи в коленях. Самое главное, что реально воздействовать на меня кроме своих слов и этих писулек они более никак не могли. Определённые меры против отравлений и покушений мною были уже давно апробированы. Стопроцентной гарантии они, конечно, не давали, но риск от подобных инцидентов, по моему мнению, сводили к минимуму.

А в Полоцком княжестве, вернее, в том «огрызке», что от него остался, набирали силу центробежные силы. Ещё раньше, задолго до вокняжения Святослава, от полоцкой земли отпали Минское, Друцкое, Изяславское, Городецкое и Логожское княжества. А сейчас этот список пополнился ещё и Витебским княжеством. В самом Полоцке на смену пришлым Ростиславичам, представителем которых был утонувший Святослав, к власти вернулась изначальная местная династия Изяславичей.

Мне такая ситуация была на руку. Чем раздробленнее княжество, тем легче будет его «съесть», а потом и «переварить». Мысли подобного рода были мною озвучены на военном совете:

– Ещё век назад единое и могучее Полоцкое княжество сейчас пребывает в намного более худшем по сравнению со Смоленском состоянии, вызванном полной децентрализацией власти.

– Верно, государь, сейчас стольный великокняжеский Полоцк, кроме своих ближайших окрестностей, ничего под собой не имеет, всё княжество рассыпалось на множество уделов.

– Я к чему клоню разговор, – я пристально оглядел всех присутствующих на военном совете. – Если всё пойдёт по плану, то брать мы будем не только сам Полоцк, но и другие бывшие полоцкие земли.

Совет загудел как растревоженный улей.

– Что, государь, и Ерсике с Кокнесом, что захватил рижский епископ, вертать будем? – с плохо скрываемым азартом в голосе спросил Клоч.

– Те земли, что уже успели оттяпать немцы и литовцы, пока трогать не будем, нам ни к чему сейчас с ними война.

После вводной лекции воеводы, со мной во главе, засели за военное планирование предстоящей операции. Соответствующий опыт мы все уже получили в недавней кампании на востоке.

Накануне отбытия войск из Смоленска в главном кафедральном храме города отслужили торжественную вечерню. Всю службу я простоял вместе с воеводами у алтаря. В Успенском соборе собрался весь цвет городского нобилитета. Кто-то из них исступлённо, искренне молился, кто-то делал вид, натянув на себя личину религиозности. По окончании службы епископ с амвона всех долго благословлял.

Поднявшись на освободившееся место епископа, я с торжественно-патриотической речью обратился к присутствующим. Моё выступление было больше рассчитано на городских бояр, с воеводами и ближниками я обо всём переговорил заранее, в кулуарных условиях и более предметно.

– Други мои! Наши славные дружины, как в былые времена Святослава, Ярослава, Мономаха, с Божьей помощью одержали блистательные победы над врагами нашими! Разорванное на клочки, словно лоскутное одеяло, Смоленское княжество вновь едино и неделимо! Теперь настала пора посчитаться с внешними вражинами – Полоцком и его беспокойными уделами, неоднократно злоумышляющими против Смоленска и алчущими его богатых земель.

Князья на Руси за последние годы и десятилетия скомпрометировали себя, опорочили свои титулы непрекращающимися кровавыми междоусобицами, перманентными делёжками земель, привлечением половцев, поляков, венгров и прочих немцев в свои семейные разборки. И самый главный грех, что на них лежит, – это развал единой Руси на воюющие друг с другом княжества. Вместо того чтобы расширять Русь на восток – к Волге, к западным и южным морям, брать под свою руку иноверцев и язычников, укрепляя русскую державу, князья уже целое столетие грызутся между собой, а заодно своими пустыми распрями межуют некогда единый русских народ на мелкие, слабые народцы! И даже мои предки в лице тех же Владимира, Святослава, Ярослава и Мономаха, военным путём объединив под своей дланью всю русскую землю, затем её сами же разваливали, раздавая огромные княжества, равные по силе Киеву, своим младшим сыновьям. Пока я жив, то этого более не допущу! Одна Русь – один правитель! Собирать воедино огромную Киевскую Русь я не буду, слишком много крови прольётся, – я сознательно лукавил, незачем излишне настораживать своих князей-соседей, открыто декларируя свои истинные намерения, – но собрать воедино Смоленскую Русь в рамках кривецких земель считаю своей обязанностью и нашей общей целью! А там и до литовцев и чудинов доберёмся, обеспечив Смоленску выход к морю, существенно улучшим наши торговые связи, проложив подконтрольные нам речные и морские пути!

Вновь по храму поползли шепотки, как мне показалось, количество неодобрительных взглядов резко уменьшилось, всё больше появлялось задумчивых физиономий, наверное, мысленно подсчитывающих свои возможные барыши от покорения прибалтийских народов.

– Поэтому в полоцкие земли мы идём не на разбой и не порабощать тамошний люд! О взятии там полона не может быть и речи. Разогнав местные рати и городовые полки, все полоцкие земли и уделы мы присовокупим к Смоленску и Смоленской Руси!

Земно поклонившись, я сошёл с амвона.

Моё выступление, щедро сдобренное ораторскими приёмами из будущего, по-настоящему зажгло народ. Со всех сторон стали раздаваться одобрительные восклицания, дело чуть было не дошло до оваций, но жаль, что на Руси ещё не было принято аплодировать, иначе бы я сорвал целую бурю оглушительных аплодисментов.

На освободившийся амвон вновь взошёл епископ, загодя мною идеологически обработанный. Он горячо одобрил мою речь, предложил всем помолиться за здравие смоленского государя и благополучие Смоленской Руси. Никто из присутствующих вельмож возражать против этого предложения епископа не осмелился.

Только парочка малознакомых мне бояр попытались незаметно покинуть собор, но они были схвачены на выходе. В ходе допроса выяснилось, что «работали» эти бояре на владимиро-суздальских князей. Под утро высокородных шпиков тайно, без суда и следствия, повесили в их же дворах.

А вообще это предложение епископа помолиться за государя и Смоленскую Русь не было его собственной импровизацией, просто он строго следовал заранее мною разработанному сценарию. Всё дело в том, что после этого совместного молитвенного акта всем здесь собравшимся боярам уже не получится отбояриться от выдвинутых мною идей, во всяком случае, сделать это публично. Присутствовал в соборе? Присутствовал! Молился за здравие смоленского государя и процветание Смоленской Руси? Молился! Поэтому теперь хочешь не хочешь, а новое государственное образование и изменившуюся форму правления ты просто обязан признать и поддержать, иначе сам уронишь своё реноме и получишь недобрую славу переметчика и веро- и клятвоотступника.

Новая идея проникла в народные массы. Долгое время после ухода войск из столицы на смоленских улочках судачил народ, обсуждая и всячески перевирая мою речь. Большинство сходились во мнении, что их князь, точнее государь, наделённый великим разумом и многими талантами, всякую ерунду и бестолковщину предлагать не будет, а значит, Смоленская Русь во главе со своим государем – дело стоящее, и его стоит поддержать. Тем более от смены названий в жизни и быту простых горожан, да и тех же бояр, купцов ничего не менялось. Ведь никакие дополнительные тяготы на народ от «смены вывески» не налагались, а раз так, то чего без толку супротивиться воле своего князя-государя?!

В последующие дни на днепровских речных пристанях неиссякаемым ключом била жизнь. Берега Днепра были усеяны множеством палаток, шатров, шалашей и навесов. Здесь же пехотинцы питались из полевых кухонь, а также дополнительно готовили себе в чугунках на кострах немудрёную походную пищу.

На галеры и дощаники спешно перегружали подходящие один за другим возы с продовольствием – сухарями, галетами, крупою, сушёной рыбой, копчёностями и другими долгохранящимися продуктами. Загружали выработанный заводом в Гнёздове порох, боеприпасы.

В день отбытия смоленских ратей в новый поход над городом висела тонкая пелена дождя, который мелодично накрапывал с самого рассвета. На городских причалах после недолгого молебна священники во главе с епископом окропили святой водой собравшееся в поход воинство.

При первых звуках труб и ударов барабанов, смешанных с колокольным перезвоном, поротно построенные полки, гремя железом, стали загружаться в галеры.

Наконец, на флагманской галере был подан спецсигнал, и суда начали неторопливо отчаливать от берега.

Я долго стоял на корме, провожая взглядом затянутый дождливой поволокой город, а потом и его пригород. Спустился к себе в каюту только тогда, когда за высокими берегами Днепра исчез из вида храм Троицкого монастыря.

До тех пор, пока мы не вошли в полноводное русло Западной Двины, больше всего нашу судовую рать донимали встречающиеся время от времени пороги. Крупнотоннажные суда приходилось разгружать, вытаскивать на берег, тащить по нему некоторое расстояние, а затем опять спускать в реку и напряжённо ждать встречи с очередным порогом. Парусно-гребной флот, состоящий из полсотни дощаников и двадцати галер, растянулся почти на шесть километров.

Но, как по мне, все эти неприятности с лихвой компенсировались окружающими нас видами, наполненными суровой девственной красотой. Особенно запомнилось Поозерье на границе с Витебским княжеством – край бесчисленных озёр, высоких холмов, где плавно поднимаются к небу вершины синеватых елей. За бортом плещутся шумные и пенистые речные воды, а в воздухе разлит аромат лесных ягод и хвои. По вечерам можно заворожённо, часами напролёт наблюдать протяжный закат над болотами, а когда совсем стемнеет, ночью, начинают сиять звёзды в блекнущем небе. Ощущения, будто бы ты заблудился в старинной, но прекрасной сказке. Хотя почему будто бы? Я и есть тот самый заблудший странник!

На очередной ночной стоянке вся минорная лирика мигом вылетела из моей головы. Всех нас ждал приятный сюрприз – на лодке приплыло отделение с отдалённого выносного поста с информацией об обнаружении ранее ушедших от нас берегом ратьеров.

Остальные галеры со стоянок снимать не стал, а свою распорядился перегнать поближе к лагерю ратьеров, прихватив заодно с собой воевод.

– Гребцы, табаньте взад! – громко распорядился Осляд, и, вздрогнув, галера начала медленно, пятясь задом, отходить от берега, пока не попала в речную стремнину, а потом, подгребая левым бортом, развернулась вдоль начавшего её сносить течения.

– Полный вперёд! – раздался громкий звук трубы, а в галерном трюме, под мерный бой барабана, напряженные спины гребцов стали привычным для себя образом налегать на вёсла, и корабль ходко пошел вниз по течению реки.

На палубе с довольным видом расхаживал Ос-ляд, заместитель Анфима, сейчас отвечающий за весь галерный флот. Его двоюродный брат Вышата, теперь именуемый не иначе как Вышеслав, тоже, будучи замом Анфима, отвечал за все суда транспортно-грузового класса (дощаники).

Вскоре на берегу Осляд разглядел сигнальный костёр, раздалась новая команда, барабан, отбивавший ритм, сменил тональность. Галера резко сбавила ход и начала заворачивать к берегу.

Находясь на юте судна, в отблесках костра я сумел рассмотреть нескольких всадников. Это были наши. Отличий в экипировке от русских дружин хватало, и даже при таком освещении можно было узнать своих.

Половина команды гребцов, по-быстрому облачившись в доспехи, покинула галеру вместе с нами, спустившись по трапу на берег. Остальные гребцы остались сидеть на скамьях, ожидая от Осляды новых распоряжений.

Через десять минут мы все, кроме оставленного на галере дежурного экипажа, уже были в лагере, устроенном ратьерами в двух-трёх сотнях метрах от берега.

По полученным донесениям конной разведки, до города оставалось около десяти вёрст. Витебск располагался на левом берегу Западной Двины, в устье впадающей в неё реки Витьбы. Город делился на детинец (Верхний замок) и Окольный город (Нижний замок), вокруг которого располагался практически не укреплённый посад. На противоположном берегу реки Витьбы стоял Узгорский замок.

На сразу же собранном военном совете обсуждался единственный, но животрепещущий вопрос – как с ходу, без лишней крови и мороки овладеть городом. И решение было найдено, вполне стандартное для моего времени, но здесь и сейчас вполне себе оригинальное.

Местные пейзане по только им известным тропам повели бойцов пятнадцатой роты второго Смоленского полка к городу. Во главе с частью войск – вторым Смоленским полком – я шёл следом. Большая часть моей армии, собранная в «судовую рать», скользила на галерах вдоль берега – они должны будут стать третьей волной, штурмующей город. Им ставилась задача по сигналу ракетницы подгрести к берегу и высадиться на причалы, чтобы присоединиться к передовым войскам, штурмующим городские ворота. А два батальона первого полка должны будут с ходу захватить Узгорский замок местного князя.

Ротному-15 Рагуилу лично самим смоленским государем была доверена важная и ответственная миссия – подорвать зарядом взрывчатки ворота Окольного города и удерживать их до подхода основных сил. Затем, действуя со всей возможной скоростью, аналогичную процедуру повторить с воротами Верхнего замка.

Пятнадцатая рота, ведомая двумя проводниками, остановилась в рощице на пригорке. Бойцы, получив команду на отдых от своего ротного, шумно повалились на землю, давая отдых натруженным ногам. Рагуил, в отличие от своих бойцов, себе не мог позволить расслабиться даже на минуту. Он поднёс ладонь к вспотевшему лбу и долго вглядывался через сумрачный лунный свет в очертания городских ворот Витебска и ведущую к ним дорогу.

Вдоволь насмотревшись, ротный подал знак вестовому возвращаться к основным силам полка. Тот, отдав честь, быстро скатился с пригорка и растворился в густом еловом лесу. Рагуил, как и было уговорено, принялся терпеливо выжидать полкового связного. Минут через двадцать томительного и напряжённого ожидания появился государев вестовой.

– Ротный-пятнадцать! Слушай команду государя! – Вестовой вплотную приблизился к ротному и говорил еле слышно, почти шёпотом: – Начинай действовать через полчаса, войска князя уже на подходе.

– Слушаюсь!

Вестовой некоторое время вглядывался в ворота, а затем, кивнув на прощание ротному, спустился с пригорка и исчез в ночи.

– Звеньевые первого взвода, ко мне!

Три младших командира приблизились к ротному.

– Со своими звеньями тащите петарду и мешки к воротам. Взводный Светоликов!

К шепчущемуся кружку воинов присоединился ещё один человек.

– Идёшь вместе с ними за старшего. Скрытно подожжёшь фитиль, отвечаешь за подрыв детонатора. Выполнять!

Нацепив на себя маскхалаты, взяв петарду и похватав мешки, десять человек стали осторожно спускаться с пригорка. Согнувшись в три погибели, словно ожившие кусты, отряд приблизился к воротам. С надвратной башни кто-то принялся их окликать, число встревоженных голосов всё возрастало, шум усиливался. У ворот копошились бойцы недолго. Не прошло и минуты, как вся десятка уже во всю мощь улепётывала от ворот, последним бежал взводный. С городских стен по беглецам начали бить стрелами, завалив троих диверсантов. Ротный скрипнул зубами, рядом кто-то из бойцов тихо заматерился. И тут грянул оглушительный взрыв! Чёрный дым и туча взметнувшейся пыли застлали небо, ров, дорогу – всё вокруг.

Не дожидаясь, пока осядет пыль и разлетятся клубы дыма, ротный выкрикнул уже давно изготовившимся бойцам команду:

– Рассыпным строем бегом! – И сам вместе со всеми побежал, выполняя свой же приказ.

Из раскуроченных взрывом, дымящихся ворот показалось два силуэта. Ротный услышал голос командира второго взвода:

– Арбалеты! Снимите!

Бойцы тут же остановились, и сразу раздались щелчки арбалетов. Фигуры, маячившие у частично осыпавшегося башенного проёма, повалились на землю.

Рота ворвалась в город, спешно занимая оборону подле ворот. Пока врагов, кроме двух убитых болтами, видно не было, но из городских дворов слышались растревоженные крики. Сверху, со стены, послышался топот чьих-то ног. Рагуил хотел было привлечь внимание и дать команду, но его опередили взводные, указывая своим стрелкам на новые цели. Все бойцы роты укрылись за щитами, и началась вялая перестрелка витебских лучников со смоленскими стрелками. Но вскоре из подворотен стали появляться вооружённые витебчане, а просветы между домами стали заполняться шевелящейся людской массой. И вот накопившаяся критическая масса сорвалась с места. Конные и пешие, неорганизованной толпой, что-то отчаянно вопя, кинулись на чужаков.

В роте Рагуила все лучники ещё перед боевым заданием сдали свои луки, чтобы те не мешали выполнять поставленную задачу. А потому теперь набегающую толпу приходилось встречать на копья и бердыши. Редкие арбалетные выстрелы выцеливали и преднамеренно выкашивали хорошо бронированных конных, но последних было крайне мало. Набежавшая толпа принялась рубить, растаскивать и выдёргивать выставленный против них ёжик из пик. В этот момент ротный очень сильно пожалел, что все его лучники разоружены. В подобной ситуации лучники своим беспрестанным обстрелом не дают противнику разрушать стену из выставленных вперёд копий.

Задние ряды горожан, создавая давление, просто выталкивали впередистоящих на жала пик, насаживая тела этих несчастных, словно на вертел. Послышались душераздирающие крики и стоны, в отдельных местах уже завязывался ближний бой. Ещё через пару минут копья вовсе стали не нужны, началась рукопашная рубка. Строй перевооружился на мечи и бердыши и начал стремительно таять. Зло ощерившись, ротный вытащил свой меч, выцеливая в мельтешащей толпе себе противника, но для активных действий длины собственных рук ему пока не хватало. Но вдруг рядом раздался предсмертный хрип – спина знакомого лучника стала оседать на землю, высвобождая место. Ротный изловчился и резко кольнул в шею вражеского воина в доспехах, затем, словно змея, извернулся и ткнул под мышку витебчанина, отчаянно рубившего топором щит соседа справа. Периферийным зрением Рагуил заметил мелькнувшее лезвие бердыша, и замахивавшаяся на него вражеская рука отделилась от тела и стукнулась о чьё-то распростёртое на земле тело.

– Рагуил! – из-за спины послышался знакомый голос десятника, почему-то радостный. – Сзади наши подходят!

– Подмога уже идёт, братцы! – громко прокричал звеньевой.

Ротный резко оглянулся, и его лицо тронула еле заметная улыбка. По дороге, гремя железом, к ним приближались три батальонные колонны, следовавшие одна за другой. Откуда-то из задних рядов последнего батальона в небо взмыла ракета, расчертив огнём уже начинающий сереть небосвод. Ротный знал, что это был сигнал для десантирования на берег судовой рати. У всех сразу же резко прибавилось сил.

А у городских причалов в это время разворачивалась десантная операция. Высаживавшиеся с галер пехотинцы, минуя хозпостройки и посад, полноводным потоком ринулись в Окольный город. Судовая рать вливалась в него через взорванный проход в надвратной башне, сейчас полностью контролируемый нашими передовыми войсками. Проходит несколько минут, из предрассветной тьмы слышны лишь крики, звон оружия и неясный шум. Вот уже и у ворот детинца бухнул громкий взрыв, снесший ворота, и конные ратьеры врываются в княжеские хоромы.

Остановившись вместе со спешенными телохранителями в трёх сотнях метров от взорванных ворот, я внимательно наблюдал за происходящим вокруг. Из города доносился многоголосый рёв, слышалось звяканье железа о железо. Время от времени гремели пушечные раскаты, казалось, будто рядом бушевала сильная гроза.

Миновав скромный посад, я въехал в Окольный город и медленно проехался по предрассветным улицам, направляясь прямо к детинцу. Повсюду снует и мечется всполошившийся народ, но бравый вид пехотных подразделений, разошедшихся по городу, мигом остужает все горячие головы.

Витебский князь со всем своим семейством и ближниками был взят прямо в своей загородной резиденции – в Узгорском замке – силами первого и второго батальонов первого полка, высаженных с галер прямо на пристань.

В Верхнем замке были застигнуты врасплох и заблокированы в гриднице вооружённые люди – вои местных бояр. Сами же бояре даже не казали носа, сидели в своих усадьбах тихо, как мыши под веником.

– Государь! – подъехал ко мне на коне ратьерский десятник Елферий. – В столовой избе заперлись два десятка оружных! Выходить – не выходят, хотят весть переговоры.

– Передай им, что если добром не выйдут, то их там и подпалим!

Затем я, обдумывая новую информацию, обратился к только что подскакавшему Елферию.

– Дружинников, что были в гриднице, уже повязали?

– Да, княже! В амбар их покудова всех без разбора свели.

– Где сейчас витебский князь?

– Под нашей охраной, в своих жилых хоромах Узгорского замка. – Елферий чуть подумал и добавил: – Вместях с жёнкой своею и детьми.

– Ладно, – махнул я рукой. – Детинец под контроль взяли, городские ворота – тоже. Со всем остальным разберемся, как рассветёт. А сейчас поговорим с местным князьком. Ума не приложу, что с ним делать?!

Вдруг неожиданно из-за спины послышалось:

– Вот, Владимир Изяславич, владыку витебского привели.

Я обернулся. На меня смотрел вполне себе благообразный старичок, лет за шестьдесят. Похоже, он расслышал последние мои слова.

– Княже, Владимир Изяславич! Не бери грех на душу, не губи Изяслава Брячиславича, из славного рода наших былых волостителей.

– Что же с ним делать, отче? Молиться на него прикажешь?

– Зачем же, он не икона.

– Вот-вот! И я о том же! – я усмехнулся.

– Не о том думаешь, княже. – Владыка не принял мой шутливый тон. – Свяжи его душу на верность тебе крестоцеловальной клятвой, и будет у тебя целиком и полностью, от кончиков ногтей до кончиков волос, верный тебе и твоему роду удельный витебский князь!

– Витебск для него сильно жирно будет! Максимум, что я ему могу дать, при условии принесения им клятвы, какой-нибудь погост в вотчину, и не более того!

– Скуп ты, княже, а то есмь грех! – назидательно произнёс священнослужитель.

– Не суди, да не судим будешь! – отбрехнулся я. – Мне нет никакого резона с тобой разводить дискуссии, сначала надо с самим князем словом перемолвиться.

Переправившись в Узгорский замок, мы поднимались по лестничным переходам, и тут ко мне на ухо присел желающий выслужиться перед новой властью диакон Фотий.

– Владимир Изяславич, помимо целованья креста свяжи есчо Изяслава Брячиславича проклятой грамотой! Ведомо мне, что он ещё с малолетства колдовства да проклятий жуть как боится!

Я вспомнил своего духовника, он как-то рассказывал о существовании особых письменных клятв, с призывом на себя проклятий в случае их нарушения.

– Спасибо, отче! Диакона Фотия я запомню и при случае отблагодарю! – так же тихо шепнул я ему на ухо.

Таких людей я старался продвигать. Пускай они действуют из своекорыстной выгоды, главное в этом деле, чтобы наши корысти совпадали.

Витебский князь в окружении жены и трёх малолетних детишек скромно сидел на скамье, понурив голову. Завидев меня, он бросился на колени со словами:

– Брате мой! Не погуби нас, многогрешных!

С такими приспособленцами воевать одно удовольствие, но и одаривать их властью тоже себе дороже выйдет. Стоит ли говорить, что бывший витебский князь согласился со всеми моими условиями, не возразив ни словом, ни делом. Добросовестно принёс клятвы, подписал грамоты и в тот же день отъехал вместе со всем своим семейством и частью челяди в своё новое владение, которое я ему выделил на востоке Смоленской земли, на всякий пожарный случай подальше от Витебска.

Присягу горожан я повелел проводить в плинфяной Благовещенской церкви. Храм стоял в Окольном городе, на холме, и был прекрасно виден с реки. Начавшаяся с вечера процедура присяги растянулась до утра, плавно перейдя в заутреню. Прошедшим днём мы вместе с компетентными товарищами разбирались с боярами и дружинниками. Десяток человек пришлось казнить, действуя больше в профилактических целях, для острастки остальных. Не выспавшиеся горожане, уставшие от всенощных бдений, только с первыми лучами солнца начали разбредаться по своим домам.

– Потопали отсыпаться, – с завистью прокомментировал Малк, наблюдая вместе со мной из башни детинца за просыпающимся, вернее, засыпающим городом и посадом.

Проспав несколько часов, во второй половине дня разослал гонцов, повелев созвать в терем переживших минувшую ночь витебских бояр.

В назначенный час бояре начали дисциплинированно накапливаться в гриднице. Дав вельможам около получаса потомиться в безвестности, быстрым шагом в сопровождении воевод я вошёл в гридницу и уселся в кресло. При моём появлении все бояре суетливо вскочили с лавок, долго кланялись, всячески изъявляя при этом верноподданнические чувства. Видать, наслышаны, бедолаги, о судьбе своих непокорных смоленских коллег.

– Звал я вас сюда, господа бояре, для важного дела. Отныне Витебск из удела превращается в смоленский волостной центр. Святослав, ваш бывший князь, ушёл с Полоцкого стола прямо в могилу, вернее, под воду, за своё клятвопреступление! Вашего нового князя Изяслава, ставшего моим подручным князем, я наделил вотчиной в Смоленской земле. Зла он мне не причинял, а потому и я на него зла не держу. По правде ли я поступил, бояре?

– По правде, государь, по правде! – Бояре согласно закивали головами, затрясли бородами.

– Ваш град я взял не для того, чтобы его опустошать или ещё как-то ущемлять, а для того, чтобы раз и навсегда покончить с враждой и усобицами, что меж нами часто возникали. Теперь в Витебске будут действовать все те законы, что приняты в Смоленске. Будет вводиться латунная монета, часть налогов горожане будут уплачивать навозом, отходами, можно будет создавать паевые предприятия и так далее. Для введения всех этих законов в жизнь я оставлю здесь своего наместника, одного из вас. Кого именно, пока не знаю. Надеюсь здесь на вашу помощь, вам надо договориться между собой и выдвинуть самого достойного. Согласны вы со мной, бояре?

– Согласны, государь! Всё верно! Выдвинем! – собравшиеся бояре разом оживились.

– Я ухожу дальше, на Полоцк, а у вас в городе останутся две мои роты. Наместник должен во всём этим ротным командирам помогать, в том числе и в наборе окрестных смердов и желающих вступить в мои войска горожан. Они будут у вас на правах вроде прежних тысяцких, но приказывать им никто не смеет, кроме моих воевод и меня. К весне будущего года Витебская волость должна будет выставить два полка и две сотни ратьеров. Справитесь с этим поручением, бояре?

Бояре дружно заявили, что будут помогать ротным всем миром, но порученное дело сладят.

Отдельно затронули вопросы ввода в оборот новой монеты, для этого во главе с тремя присутствующими на совете боярами будет открыто новое, Витебское отделение РостДома. Коснулись паевых предприятий – впускать витебчан в уже действующие предприятия резона не было, но всех желающих я пригласил в Смоленск, чтобы они там могли закупать различное оборудование и уже самостоятельно в Витебске открыть высокодоходные производства. Как мне показалось, несмотря на не самые благоприятные обстоятельства нашего знакомства, расстались мы вполне довольные друг другом.

Глава 11

После гибели Святослава Мстиславича под Смоленском власть в Полоцке взял представитель рода полоцких князей Брячислав Василькович, сын полоцкого князя Василька Брячиславича, что правил в городе до Ростиславичей. Поэтому у нас были все основания для визита в Полоцкую землю. Во-первых, посчитаться за нанесённую обиду – за вторжение в Смоленск полоцких войск. Во-вторых, восстановить законную справедливость в деле престолонаследия путём посадки Ростиславичей, в моём скромном лице, на Полоцком столе.

Но просто так уступать своё, уже «нагретое» место новый полоцкий князь, похоже, не собирался. На подходе к городу встретился лесной завал явно искусственного происхождения, перекрывающий на сотню метров речное русло вместе с правым, пологим берегом реки.

– Явно не бобры поработали, – нахмурив брови, со знанием дела заявил Анфим.

Со своим главным флотоводцем я был полностью согласен.

– Похоже, о нас уже знают и пытаются задержать…

– Придётся разгребать завалы, по высокому, левому берегу галеры не протащим.

– Не надо, государь!

Я удивлённо посмотрел на начальника полевой разведки Душилу, только что взошедшего на галеру.

– Чего так?

– Разведка только что донесла, что к нам со своими ратями движется Брячислав. Войск у него в два-три раза больше, чем у нас, по примерным подсчётам, до шести тысяч, в основном, конечно, полоцкие городские полки.

При подходе к Полоцку мы уже лишились в общей сложности целых двух батальонов, поротно оставленных в бывших смоленских уделах и в Витебске в качестве не только гарнизонов, но, самое главное, костяка будущих, формируемых там сейчас полков.

– Хорошо! Высаживаем войска и сразу разбиваем лагерь! – отдал я приказ, и всё вокруг привычно закрутилось калейдоскопом.

* * *

Боярин Жадимир вспоминал, с какой радостью после неудачного похода и гибели Святослава Мстиславича под Смоленском полочане возвели собственного князя из древней полоцкой династии – Брячислава – на его законный отчий престол. В отличие от смоленских Ростиславичей, Брячислав Василькович был сыном ныне покойного полоцкого князя Василька Брячисла-вича, чей род восходит к сыну Владимира Святого Изяславу. Ведь, как всем известно, Полоцк первым приобрел собственную династию из рода Рюриковичей. В начале одиннадцатого века Владимир Святой передал эту землю своему сыну Изяславу, за потомками которого – Изяславичами – и утвердилось наследственное владение этой областью. Смоленские же Ростиславичи для Полоцка были пришлыми чужаками, недавно, лишь путём пролития крови, овладевшие Полоцком. И вот новая напасть! Резвым оказался князёк Владимир Изяславич, раз не только разбил войска своего дядьки, но и успел присоединить за лето все отпавшие от Смоленска уделы, и, по достоверным сведениям, уже пал Витебск! Но больше всего будоражили Жадимира неясные слухи о новом оружии смолян – вот была загадка из загадок!

Несколько полоцких бояр, участвовавших в том злополучном Святославовом походе на Смоленск, сумели чудом спастись и вернуться домой. Они-то и рассказали о речном побоище, о разгромленной напрочь судовой рати Святослава. Столь сокрушительную победу смоляне одержали с помощью этих самых загадочных смертоносных металлических труб, извергающих железное крошево и ядра. Поэтому-то Брячислав Василькович и перегородил завалами Двину, чтобы не дать смолянам палить из этих труб, установленных на гребных ладьях смолян.

Большое, почти пятитысячное войско вели полочане к перегородившему Двину лесному завалу. В основном это были пешцы городовых полков, но также имелась и тяжеловооруженная бронная боярская конница числом в три сотни. Дозорные сообщали, что смоляне, не разбирая завал, высаживаются прямо на берег. Теперь главное успеть атаковать их, пока они не сняли с лодий свои громовые трубы!

Полочане медленно выстраивались в поле, до смолян, также успевших построиться, оставалось немногим более версты. Вглядываясь в ряды смолян, Жадимир мысленно улыбнулся: захватчиков было от силы две с половиной тысячи. Он перевёл взгляд на многорядное полоцкое войско, вытянувшееся чуть ли не на полверсты. Быть сегодня смолянам битыми!

Жадимира вместе с его полусотней отроков князь поставил надзирать и командовать тележным обозом. Обоз разместили в роще перед полем, сцепив телеги и выстроив их неровным кругом. Сюда, в случае чего, могут отступить полоцкие войска. Бояре со своими людьми разместились по периметру этого укрепления, здесь же находились и многочисленные вооружённые возницы. С этого места Жадимир хоть и не видел ничего, но зато мог прекрасно слышать происходящее впереди.

Вначале перед построившимся войском выступал Брячислав. Слова, произнесённые князем, боярин толком не разобрал, зато прекрасно услыхал, как полоцкое войско взорвалось истошным рёвом. Вот всё стихло, и послышалась какофония звуков, издаваемая отрядом рожечников и бубенщиков, призванная подбадривать войска в бою.

«Раз зазвучала музыка, значит, пешцы тронулись в путь!» – сделал верный вывод Жадимир. Прошло ещё немного времени – и резко зазвучали боевые трубы, донёсся стук копыт и лязг железа. «Тронулась конница!» – молча подумал Жадимир. Обозные возницы и его собственные дружинники тоже, затаив дыхание, внимательно прислушивались к происходящему.

Минут через пять в обозный стан скорым шагом пришли, почти прибежали заметно нервничающие церковнослужащие во главе с протоиереем Евстахием. Забравшись в ярко раскрашенный возок, вздрагивающий, то и дело крестящийся протоиерей приказал своему служке:

– Правь в Полоцк!

– Отче, что так? – вмешался Жадимир, весьма удивлённый поведением святых отцов.

– Что тебе, боярин, нужно! – начал грубить раскормленный, как на убой, диакон. – Молебен о даровании победы над супостатом провели, крестным знамением войско осенили! Что ещё, ратиться нам прикажешь?! То дело мирское!

– Правь! – повторил приказ протоиерей и вдруг неожиданно обратился к Жадимиру: – Я своими глазами узрел смоленскую пехоту! У всех есть доспехи! Передвигаются строем, да так слаженно, словно ромейцы в свои лучшие годы! Полоцкие лапотники смолянам не противник! – вынес резкое суждение протоиерей. – Спаси нас, Господи! – церковник снова мелко перекрестился. – Правь, что застрял!

Жадимир, заразившийся от церковников страхом и неуверенностью, скоро зашагал к своим воям. В голове у него билась мысль: «Неужели и вправду всё так и есть, и нас ждёт разгром?!» И тут он услышал удары грома, шум исходил от ратного поля. Загремело так часто и сильно, что казалось, воздух сотрясается даже здесь, в этом удалённом от сечи перелеске. Жадимир на последних метрах дистанции подбежал к своим воям, кучкующимся и жмущимся друг к другу.

– Боярин, что это? Адовы трубы? – испуганно округляя глаза, громко спросил один из его боевых отроков.

Дождавшись согласного кивка боярина, заговорил десятник Жадимира, отчего-то веселящийся:

– Во как громят! Ажно уши закладывает! – то ли попрекнул, то ли похвалил смолян.

Вместе с раскатами рукотворного грома на поляну среди общего гомона проникали отдельные, холодящие кровь крики боли. Жадимир поёжился.

– Сходи, посмотри, что там творится! – приказал он одному из своих людей. – Да поживее! – поторопил боярин, видя, с какой нерешительностью начал двигаться его гридень.

Тут к обозу выскочили несколько возниц, их сразу окружили «коллеги по цеху», подоспел и навостривший уши боярин.

– Там всё в адовом серном дыме, почти ничего не видно! – живо описывал, размахивая руками, рыжебородый мужик. – А грохот! Оглохнуть можно!

– Наши-то как, сошлись со смолянами? – спросил оказавшийся рядом с Жадимиром десятник.

– Видели, что стрелами наших сильно закидывают! Смоленские пешцы сплошь с луками и колчанами! А тут и их трубы зарокотали! Бронзовые трубы начали палить по коннице разрывными ядрами – сразу дымом всё поле и заволокло! Малые железные трубы смолян молчали, я так мыслю, хотели поближе подпустить наших! А как мы сюда побегли, вроде и малые трубы бить начали!

– Чего побегли-то?

– Утекать надо, боярин! Чую, разделают нас под орех!

Жадимир хотел было возмутиться, но тут расслышал надвигающийся на рощу, всё возрастающий шум, издаваемый сотнями конских копыт. К обозу накатывала собственная драпающая конница, её бешеный поток в мгновение ока захлестнул всю рощу, наполнив её криками и конским ржанием. Ни у кого из дружинников даже не возникло мысли остановиться и попробовать занять оборону, укрывшись обозом, все неслись под защиту стен Полоцка. Жадимир быстро сориентировался и присоединился к потоку убегающих, но хватило его лишь на полсотни метров: конь боярина оступился, и Жадимир кулем свалился на землю, на несколько минут потеряв сознание. Привет в себя его внезапно нахлынувший и наполнивший всю рощу шум от нового потока охваченных паническим ужасом пешцев. У многих из них в телах торчали стрелы, другие просто кровоточили по неизвестным, на первый взгляд, причинам. А вдали уже появилась шедшая в намёт вражеская конница.

Пошатнувшись от внезапного головокружения, Жадимир встал и, превозмогая слабость, побежал вместе со всеми. Справа послышался стук копыт, и в тот же миг из бегущего рядом с Жадимиром пешца во все стороны брызнуло кровью, а его голова, отделившись от тела, отлетела в сторону. Опахнув Жадимира потоком пахнущего кровью воздуха, смерть пронеслась дальше, швырнув на прощание из-под копыт куски дёрна. Перепуганный только что случившимся Жадимир свернул, взяв правее, и побежал, сам не понимая, куда и зачем. Он бездумно перепрыгивал через тела убитых, катающихся по земле и кричащих от боли раненых, через разбросанный повсюду обозный скарб. Затяжной бег понемногу привёл Жадимира в чувство. Вот он заприметил вражеского всадника, быстро догоняющего пешего и рубящего того с ходу. Жадимир припал к земле, чтобы смоленский дружинник его не заметил. План боярина сработал, всадник наметил себе новую жертву, занося меч, устремившись к улепётывающему без оглядки молодому белобрысому парню.

Глянув на поле, пересекающее его дорогу к Полоцку, он сразу передумал туда бежать, там повсюду конные беспощадно рубили пешцев. Жадимир выбрал другое направление, к виднеющейся вдали желтеющей полоске осеннего леса. Он не был одинок, в том же направлении устремились очень многие. Но не прошло и минуты, как со всех сторон раздались отчаянные, полные боли крики – на беглецов обрушился смертоносный дождь из стрел. Одна из них пригвоздила Жадимира к земле, прошив насквозь ступню. Боярина до того сильно охватило чувство безнадёги, что он почти и не ощущал острую боль в ноге.

И всё же любопытство взяло своё, Жадимир посмотрел туда, откуда на их головы обрушился удар лучников. Он увидел рассыпавшееся длинной цепью пешее войско смоленских крестоносцев. Они по-хозяйски шли по полю, деловито добивая тяжелораненых и связывая руки сдающимся в плен. Из раструба одного из смоленских бойцов раздавался громкий и какой-то металлический голос, призывающий сдаваться. Повторялась одна и та же фраза:

– Садитесь на землю! Поднимайте руки вверх! Сдавайтесь!

Горько усмехнувшись, боярин подумал, что его и так стрела уже усадила на землю. Преодолевая боль, Жадимир переломил древко стрелы, высвободил кровоточащую ногу, снял сапог и перевязал ступню портянкой.

Когда он закончил перевязку, в десятке шагов от него обнаружились бодро вышагивающие разреженные шеренги смолян.

– Подымай руки, сучок! – донёсся до него чей-то грубый окрик.

Боярин молча потянул свои руки к хмурому осеннему небу и почти сразу почувствовал, как их туго стянула верёвка.

– Ранен в ногу, сам не доковыляет! – Над Жадимиром разговаривали двое смоленских ратников, приотставших от своих войсковых шеренг.

– Счас мы его вон к той группе полоняников определим!

Жадимир посмотрел в том направлении, куда указывал смолянин, и наткнулся взглядом на безвольно бредущих полочан со связанными руками в количестве, наверное, до полусотни и под охраной всего трёх пешцев.

– Товарищ звеньевой! – громко прокричал один из пленителей Жадимира. – У нас тут раненный в ногу, выдели ему пару своих полоняников, пускай его доведут до лагеря!

Звеньевой выцепил из толпы пару здоровых человек, разрезав им верёвки на руках, и указал на боярина. С боярина быстро сняли все тяжёлые доспехи, подхватив Жадимира с двух сторон под руки, приподняли его и, прыгающего на одной ноге, повели в толпу полоняников, сразу тронувшуюся в путь.

«Вот я и отвоевался!» – с грустью подумал боярин, неуклюже припрыгивая.

Бежавшие с поля боя успели закрыться в городе, рассчитывая отсидеться за крепкими дубовыми стенами. К тому же среди пленников ходили невнятные слухи или домыслы о подходе союзных Полоцку литовцев.

Сразу же по завершении боя я созвал военный совет. Необходимо было определиться, как именно будем штурмовать город, также требовалось срочно расставить полки на позициях и укрепить их на местности – на случай вылазки горожан или подхода к ним подкреплений.

– Расставим полки полукольцом, от Полоты до Двины, – высказывал на совете свои мысли Бронислав, при этом неуклюже тыча указкой в схематичную карту Полоцка и его ближайшего пригорода. – У Полоты, напротив Великих ворот поставим седьмой батальон комбата Рядки с осадными орудиями и ещё пятый и шестой батальоны второго полка. Остальные войска поставим ближе к Двине, за исключением четвёртого батальона Аржанина – он у нас будет сторожевым и резервным. Две роты – десятую и одиннадцатую – этого батальона расположим ниже по течению Двины, на дальних подступах к городу. Двенадцатую роту поставим на юге, вверх по течению Двины.

План Бронислава все присутствующие в целом поддержали, дополнив его в мелочах. У нас уже выработался определённый шаблон действий, применяемый при штурмах городов, серьёзно менять его не было никаких веских причин.

На всё про всё ушёл час времени. К этому моменту подоспели донесения дальней конной разведки – в радиусе примерно двадцати километров никакого противника обнаружено не было. Эта новость всех окончательно успокоила. Полки и батальоны, под руководством своих командиров, занимали предназначенные им позиции и укрепляли их до самого вечера.

С наступлением ночи, решив все первоочередные задачи, связанные с передислокацией войск, мы провели, что называется, по горячим следам разбор полётов – совместными усилиями проанализировали тактические схемы прошедшего боя, разложили его на отдельные эпизоды, внимательно рассмотрев каждый из них в отдельности. Воеводы, с плохо скрываемым азартом, выявляли друг у друга допущенные ошибки, упущения, недочёты в командовании, во взаимодействии полков и родов войск, оценивали действия противника, высказывали различные идеи, что и как можно было бы исправить или сделать лучше. Я на подобных советах брал на себя роль суда последней инстанции, одобряя или нет те или иные предложения, разрешал все возникающие спорные вопросы, в случаях, когда творческий процесс стопорился, тогда уже сам высказывал своё мнение по тому или иному поводу, иногда подсказывал соображения различного характера воеводам при помощи наводящих вопросов.

Самое главное, я замечал, что мозги моего «генштаба» от боя к бою, от штурма к штурму работают всё лучше и эффективнее. Мыслить воеводы стали критически, а не так, как раньше – одним махом семерых побивахом, при этом полагаясь на эфемерные удачу или Божье благословение. Поговорку «На Бога надейся, а сам не плошай» из моих уст они слышали не один и не два раза. В общем, серое вещество в головах моих «генералов» понемногу переформатировалось в нужную мне сторону. Теория теорией, без практики, как известно, она мертва. И десяток учебных боёв не заменит один реальный! А всех недалёких, буйных, безбашенных и прочих адреналиновых «наркоманов», априори не способных на глубокий критический анализ, вдумчивое, хладнокровное и осмысленное командование, выше ротного уровня я не поднимал. К тому же все эти многочисленные рубаки были в массе своей малограмотными неучами, что уже официально, согласно Уставу, закрывало для них дорогу на уровень батальонного командования и выше. Но Главный Военный Совет, как я назвал военный совет, не был какой-то закрытой кастой. На подобные собрания регулярно привлекались перспективные ротные командиры, отличившиеся не только в боях, но и в речных сплавах, волоках и переходах. Вот так примерно мы с моими ротными, комбатами и полководцами и жили во время всей этой затянувшейся военной кампании. Учились не только по-новому воевать, но и ещё при этом думать, всегда и везде правильно применяя свой мыслительный аппарат, нарабатывая бесценный военно-командный опыт.

Уже к полудню следующего дня, проезжая мимо башен Великих полоцких ворот и близстоящих стен, я увидел, что в результате воздействия на них осадной артиллерии они были сильно разрушены. Дубовые брёвна скатились прямо в ров, а поверх брёвен обильно просыпался наружу грунт, практически заполнив собой весь ров. Стоявший со мной рядом Клоч ехидно прокомментировал:

– Ай да молодцы наши пушкари! Не только стену снесли, но ещё и ров засыпали!

На развалинах активно суетились дружинники полоцкого князя вместе с ополченцами, пытаясь подручными средствами заделать брешь. Но наши ядра сносили все результаты их труда вместе с самими защитниками. Часть ядер перелетали разрушенные стены, сокрушая городские постройки. От очередного снаряда на землю обрушилась церковная колокольня, издав при этом неимоверно громкий «БУУМММ».

– Пора! – махнул я рукой. Со стороны окружающих меня наблюдателей, наверное, показалось, как будто я специально ждал этого события. – Выступить к исходным позициям!

Войска принялись выстраиваться в установленные для штурма колонны, в авангарде которых размещалась снаряжённая картечью трехфунтовая артиллерия. Штурмовые колонны по команде «черепаха» укрылись щитами и ранцами, практически не обращая внимания на начавшейся обстрел со стен, двинулись на приступ крепости.

Засыпанный в результате артиллерийского обстрела ров был преодолён по штурмовым трапам и лестницам с ходу. Появившиеся было в месте пролома полочане были тут же снесены картечными залпами и стрелами. Первая штурмовая колонна, стоило ей слегка углубиться внутрь крепости, тут же исчезла с глаз, её затянуло дымом разгорающихся пожаров. Шедшие следом за утонувшими в дыму колонны, разделившись на два рукава, используя приставные лестницы, принялись споро подниматься на стены. Доспехи и щиты надёжно укрывали смоленских ратников от обрушившегося на них града стрел. В первых рядах на стену карабкались бойцы, вооружённые несколькими пистолями, они открывали огонь по поджидавшим их на верхотуре полочанам. Окончательно расчищали от противника площадку взрывы ручных гранат.

Штурмовым подразделениям активно помогали стрелки, выстроившиеся под защитой щитов на краю рва, ведя беспрестанный огонь в защитников города, находящихся на стенах крепости. Непривычный к таким интенсивным боям с широким применением огнестрельного оружия противник дрогнул. Тем более что военных профессионалов – дружинников – среди обороняющихся было слишком мало, а местное ополчение ни морально, ни физически не было готово противостоять моим войскам нового строя.

На Софии, перекрывая пушечный грохот, тревожно забили колокола.

Часть ополченцев побежали кто в детинец, кто по домам прятаться, другая часть, побросав оружие, уселась на землю, обхватив руками голову, крича при этом «пощадите!» и «сдаёмся!».

– Отлично! – изрёк я, наблюдая эту картину. – Все бои были дистанционными, до рукопашки даже на стенах дело не доходило.

– Дух защитников сломлен, государь, – сказал Злыдарь.

– Да причём тут дух? – не согласился ротный Малыть. – Они, даже если бы и пылали желанием, всё равно толком в ближний бой вступить не смогли бы! Лишь простреленные болтами да свинцом землю устлали.

– Так и так им конец! – я подвёл итог этой дискуссии. – Не забывайте, товарищи воеводы, мы ещё с детинцем не разобрались, – напомнил я раздухарившимся ратьерам, ожидавшим момента, когда «стройбат» наведёт нормальную переправу через ров и расчистит проход.

Клоч, командир второго полка, первым через развалины Великих ворот прорвавшегося в Окольный город, действовал согласно заранее утверждённому на ГВС плану. Он подозвал к себе командира шестнадцатой роты и приказал ему, воспользовавшись смятением в городе, проникнуть к воротам детинца и снести их направленным взрывом петарды, занять образовавшийся проход и оборонять его до подхода полкового подкрепления.

А сам полковник двинулся ротными соединениями полка сразу вслед за штурмовой ротой. Окольный город в кварталах, прилегающих к Великим воротам, во многих местах дымил и пламенел оранжево-красными вихрями пожаров. Из-за стелющихся по земле волн дыма было тяжело дышать. Следуя приказу, пехотинцы натянули на свои лица влажные повязки для дыхания. Впереди, у самого детинца, полковник услышал частую пальбу из единорогов. Ещё через несколько минут, продвигаясь по слегка изогнутой улице, ведущей от Великих ворот к детинцу, всматриваясь в густую завесу дыма, Клоч сумел увидеть, как штурмовая рота расстреливает из пушек защитников города, засевших у ворот детинца.

Полоцкие воины во множестве скопились у перекинутого через ров моста и сейчас безуспешно пытались скрыться от картечин за деревянными кольями-надолбами. Но большинство ополченцев о каком-либо сопротивлении даже не помышляли, лишь заслышав частую пальбу, одни стали сигать в ров, другие увеличили давку и напор у ворот, стремясь побыстрее протиснуться на территорию детинца, создавая вокруг себя панику и напрочь дезорганизуя предпринимаемые отдельными командирами вялые попытки хоть как-то самоорганизоваться и дать отпор захватчикам. Слишком уж большой ужас вселяла артиллерия в людей, впервые с ней сталкивающихся, оттого совсем не привычных к такому чуду с явственным сатанинским душком. Сложившейся ситуацией полковник воспользовался сполна: не прошло и получаса, как он уже приказал подавать сигнал ракетницей о захвате ворот детинца! А по следам второго полка уже спешил второй эшелон в виде конных ратьеров. С падением детинца у защитников Полоцка окончательно улетучились и без того мизерные шансы отстоять свой город от навалившихся на него смоленских войск.

Недавно избранный полоцким вече и успевший прокняжить меньше месяца князь Брячислав Василькович лежал раненым в своих покоях. Мои телохранители, ворвавшиеся первыми, бесцеремонно прижали ухаживающих за князем челядинников к стене. Заходя в покои, я непроизвольно сморщился, уж очень заливисто заголосила какая-то баба, но, отхватив затрещину, быстро умолкла, всхлипывая.

– А вот и наш князь… – Вокруг ложа больного была расставлена посуда с различными лечебными взварами. – Ай-ай-ай, – я состроил прискорбную мину лица, – как же ты так, князюшко, поранился?

– Издеваешься! – прохрипел в ответ Брячислав, его бок был перевязан, похоже, у него сломано ребро, из-за этого князю было трудно говорить.

– Угадал, издеваюсь! – подтвердил я. – У тебя два варианта: присягнуть мне и убраться в ту дыру, откуда ты выполз… – не успел я договорить, как был перебит грубым окриком.

– Да как ты смеешь! – прокричала, густо покраснев, богато разодетая малолетняя пигалица, правда, очень красивая пигалица. Видать, это была дочь князя. Она была в наряде красного цвета, с вышитыми золотыми орнаментами, с золотым поясом, рукава нижней одежды были с золотыми поручами, башмаки – и те золотые.

– А это что за коза? – спросил у своих людей.

«Коза» от возмущения вспыхнула, не найдя слов, что ответить. Голос подал кто-то из полочан.

– Это Параскева Брячиславна, дочь князя полоц… – сам собой оборвался голос говорившего, но тут же поправился: – Дочь князя Брячислава.

Я хмыкнул, прям Прасковья из Подмосковья. Ещё раз оценивающим взглядом осмотрел княжну. Деваха была очень даже симпатичная, в моём вкусе и, судя по внешней атрибутике (повою – головному убору), не замужем. Поэтому обстановку в княжеских покоях я решил дальше не нагнетать. Первоначально я планировал своим издевательством и грубыми словами вывести Брячислава из себя, чтобы получить законный повод подвергнуть его обструкции, вплоть до смерти, но, глядя на его дочь, передумал.

– Предлагаю тебе, князь, присягнуть мне и вернуться в свой бывший удельный город Браслав, но уже в новом качестве, в качестве моего наместника – градоначальника. В пригороде получишь в собственность вотчинные земли. Я, знаешь ли, уделов на своей земле терпеть не могу, – рассмеялся от своих же слов.

Моё настроение резко улучшилось и теперь стремительно попёрло вверх, сказывалось, наверное, присутствие Параскевы.

– Слыхал уж про твою нелюбовь, – прошипел то ли от боли, то ли от злости Брячислав.

– Вот я тебе и предлагаю, став моим подручным князем, остаться на своей земле или, отказавшись от столь высокой чести, покинуть навсегда Полоцкие земли, выбор за тобой.

– Присягну, – недовольно пробурчал князь, – куда уж мне деваться.

– Вот и хорошо, Брячислав Василькович, я распоряжусь прислать к тебе епископа, мне, в его присутствии дашь крестоцеловальную клятву. Выздоравливай, князь, попозже поговорим, – закончил я миролюбиво, а затем неожиданно подмигнул опешившей от всего происходящего Параскеве.

Выйдя из покоев, я распорядился, обращаясь к ключнику бывшего полоцкого князя:

– Мой тебе наказ! Сегодня на пир приведёшь Параскеву Брячиславну!

– Где, кстати говоря, полоцкий епископ, почему его в городе нет? Нам есть о чём с ним поговорить, – спросил я у боярина Пантелея Романовича, без долгих раздумий назначенного мной наместником Полоцка. Дело в том, что он являлся старинным другом и бизнес-партнёром сразу нескольких смоленских бояр и купцов, имеющих паи в наших совместных предприятиях.

– Он вроде как обретается на левом берегу Полоты, в Спасо-Евфросиньевском женском монастыре, – ответил наместник.

От такой новости я от души рассмеялся, задыхаясь от избытка чувств, и сказал:

– Сразу видно, что местный епископ – наш человек! У монахинь под юбки спрятался! Чувствую, с таким смельчаком мы быстро сговоримся о совместном нашем житии-бытии.

– Государь, тут ты не совсем прав, – решил внести ясность Пантелей Романович. – Там находится усыпальница и загородная резиденция полоцких епископов, поэтому…

– Хрен редьки не слаще! – я подвёл итог всем этим оправданиям. – В любом случае губа у полоцких епископов не дура – свою резиденцию в самом настоящем гареме разместили! Самому, что ли, к нему съездить? Не доводилось мне в женских монастырях еще бывать…

– Владимир Изяславич, может, не стоит туда тебе ехать? – испугался моего озорного настроения наместник. – Всё ж монастырь женский, зачем полочан лишний раз злить?

– Ладно, убедил, – подумав, согласился я, – но людей за епископом побыстрее пошли. Срочно надо князя Брячислава к присяге привести.

– А если не захочет ехать? – уточнил Пантелей Романович.

– Плевать! Свяжите, оглушите, делайте, что угодно, но привезите его ко мне.

– Будет исполнено!

Параскеву ввели в гридницу. Во главе большого дружинного стола сидел молодой смоленский князь, который с лёгкостью разбил войско её отца и захватил их стольный град Полоцк.

Странного вида гусляры мощными голосами пели необычную песню, таких княжна ещё никогда не слышала, слова и музыка завораживали. Бывшие бояре и дружинники её батюшки, присутствующие здесь же, на пиру, слушали эту песню раскрыв рты, с потерянным и полным изумления видом. Княжна, наконец, прислушалась к словам.

Черный ворон, черный ворон,

Что ты вьешься надо мной?

Ты добычи не дождешься,

Черный ворон, я не твой.

Что ты когти распускаешь

Над моею головой?

Иль добычу себе чаешь?

Черный ворон, я не твой!

Завяжу смертельну рану

Подаренным мне платком,

А потом с тобой я стану

Говорить всё об одном.

Полети в мою сторонку,

Скажи маменьке моей.

Ты скажи моей любезной,

Что в бою я смертном пал.

Отнеси платок кровавый

Милой любушке родной.

Ты скажи – она свободна,

Я женился на другой.

Взял невесту тиху-скромну

В чистом поле под кустом.

Обвенчальна была сваха —

Сабля острая моя.

Калена стрела венчала

Среди битвы роковой.

Вижу, смерть моя приходит,

Черный ворон, весь я твой.

Заметив княжну, князь лишь махнул рукой, и песня оборвалась, а гусляры расселись по лавкам. Вместе с новым великим князем Смоленским, Полоцким и Витебским пировала его дружина, но взгляды не только юной княжны, но и всех здесь собравшихся приковывал к себе Владимир. От него исходила какая-то грозная сила, даже убелённые сединами бояре почтительно слушали своего князя, и не потому, что он был выше их по положению, уважали они его прежде всего за небывалую воинскую смекалку и невиданную удачу, что способствовала князю во всех его начинаниях. Вместе с уважением чувствовался и страх, молодой князь не боялся крови, сурово наказывая своих врагов и предателей, не прощая им их прегрешений.

Князь встал из-за стола, ликование от отзвучавшей песни и начавшиеся было здравицы в честь князя тут же стихли, взоры всех присутствующих мигом обратились на Владимира. А он медленно двигался к юной княжне, внимательно рассматривая её стати. Параскева Брячиславна мигом покраснела, опустив голову, спрятав от князя свои глаза. Когда он подошёл к ней вплотную и указательным пальцем приподнял её подбородок, она почувствовала на себе прожигающий всё её тело его изучающий взгляд. От исходящих от него невидимых волн её голова закружилась, и если бы не голос бывшего боярина её отца, сотника Онтона, выведшего её из этого непонятного состояния, то княжна бы точно потеряла сознание.

– Полюбуйся, князь, на красну девицу, это дочка твоего подручного князя Брячислава, – громко в установившейся тишине заговорил боярин, – Параскева Брячиславна значит…

– Сколько тебе лет? – спросил у юной красавицы князь, отпуская её подбородок.

– Четырнадцать, – как сомнамбула, ответила девушка, снова пряча от князя глаза.

Надо бы на этой красавице жениться, тем самым сразу убив нескольких зайцев. Первое – полочане быстрее и легче меня примут в качестве своего князя. Второе – её отец (если выздоровеет от ранения, тут, однако, и от царапины можно помереть, если туда грязь попадёт), согласившийся стать подручником, принеся в том клятву, вернее служить будет, повысится обоюдное доверие. Ну и третье – окружающие меня станут воспринимать как полноценного мужчину, без всяких оговорок. Здесь, знаете ли, на вошедших в лета, но не женатых князей искоса поглядывают. Решено – женюсь! Только надо бы с ней предварительно в баньке попариться, осмотреть, так сказать, получше невесту. Наклонившись к уху боярина, я зашептал:

– Вечером я буду в бане, княжну туда приведёшь!

Боярин склонил голову, пряча в усах понимающую улыбку, тихонько ответил:

– Исполню, государь! – и тут же уже мне на ухо зашептал: – Обесчестишь княжну, как бы отец её за такое дело на тебя что худое не злоумыслил! Может, я тебе непорченых девиц каких попроще сыщу?

Я лишь отрицательно мотнул головой.

– Не прекословь!

Боярин ещё ниже склонился и поспешил удалиться с княжной, окружённой испуганными и квохчущими вокруг неё челядинками.

Встретила меня княжна в бане гордо и надменно, от былой ещё несколько часов назад робости не осталась и следа. Видимо, она про себя решила – помирать, так с музыкой, точнее, не помирать, а быть опозоренной. После совместной баньки со мной выйти замуж за какого-либо князя ей уже не светило, в лучшем случае можно рассчитывать выскочить за боярина, а это уже воспринималось как урон родовой чести, то есть понижение в классе. Так и хочется воскликнуть: «О времена! О нравы!»

Она была одета в свой, наверное, лучший наряд, с ожерельем из множества драгоценных камней. Самостоятельно Параскева раздеваться отказалась, гордо задрав вверх голову. Пришлось проделать это самому.

Стонущая от боли, она рефлекторно прижимала раскрасневшееся лицо поочерёдно к моей шее, щекам, пыталась спрятаться и избавиться от пронизывающей низ живота боли, но достигала этими телодвижениями обратного, ещё более меня распаляя. Через некоторое время в её ощущениях произошла странная метаморфоза, боль начала быстро сменяться на всё возрастающее, подобно разгорающемуся костру, наслаждению, быстро превращаясь в плохо контролируемые мышечные судороги экстаза. Не в силах сдержаться, она испуганно закричала, обвиваясь всеми конечностями вокруг моего тела. Таких будоражащих ощущений княжна ещё никогда не испытывала и даже не могла подумать, что такое можно испытать. С зарёванным лицом она испуганно спросила:

– Князь, что ты сейчас со мной делал?

Но князь ей ничего не ответил.

Улёгшись на спину и подложив под голову руки, я лежал, уставившись невидящим взглядом в чёрный, закопчённый потолок, а лицо моё сияло от блаженной улыбки.

«Наивная чукотская девушка», – подумалось мне. Говорить я не стал, а просто придвинулся поближе к ней и положил её голову к себе на грудь, ощущая, как гулко стучит её сердце, как часто она дышит, и в такт этому её красивые полные груди вздымаются туда-сюда, нежно лаская моё выдохшееся от сексуальной эйфории тело. Не знаю, как княжна, но я уснул прямо в предбаннике.

Весь следующий день Параскева желала встретиться и переговорить с Владимиром об их будущем, не о своём, а именно об их совместном будущем. Ещё вчера гордая и недоступная, сегодня она готова была всё отдать, чтобы быть рядом с князем, пусть даже наложницей. Но с самого раннего утра новый полоцкий князь умчался по делам, изучая свой новый город.

Приехав, сказал:

– Готовься к свадьбе, княжна! Сыграем её, как только я вернусь из похода!

От радости Параскева с визгом повисла на его шее. Насилу успокоил разошедшуюся невесту поцелуями.

Следовало спешить, осень с её распутицей и сырыми промозглыми дождями быстро вступала в свои права. Оставив в Полоцке гарнизон в составе трёх рот второго полка, наместника Пантелея Романовича и свою невесту Параскеву, ухаживающую за раненым отцом, войска стали отбывать назад, вверх по Двине и далее на юг с целью захвата Лукомля, Друцка, Логойска и Минска.

На городском причале Полоцка раздалась громкая, усиленная раструбом команда:

– По галерам!

Затрубили горны, и войска организованно, двигаясь по заранее установленным настилам, стали переправляться на свои номерные парусно-гребные суда, которыми был забит весь полоцкий берег Двины. Взойдя на галеру, пехотинцы занимали уже давно закреплённые за каждым звеном лавочные полки у вёсел.

В Полоцке забили во все колокола, кроме вечевого, который вскоре должны будут переправить в Смоленск, в специально организованный Музей колоколов – там будут храниться бывшие вечевые и прочие старые колокола. Переплавлять их, подобно незабвенному Петру, в мои планы пока не входило. Пускай будет стратегический запас, так сказать.

Необычные большие чёрные корабли один за другим стали отчаливать, и вскоре все они уже пенили гладкую поверхность Двины тысячами вёсел. Вдали галеры походили на стаю странных насекомых, машущих у поверхности воды своими бесчисленными крыльями.

Полочане, большей частью бабы и дети, заполнившие собой весь берег, провожали смолян с неоднозначными чувствами. Хоть власть в городе и сменилась, забрав при этом много ратных мужей, но грабежей и иного насилия смоляне в Полоцке не творили, хотя все возможности для этого у них имелись. Полоцк целую седмицу находился под никем и ничем неограниченной властью смоленских войск, но на поток так и не был пущен. Это придавало горожанам оптимизм и вселяло в их скорбящие по недавним утратам души даже некое подобие чувства благодарности новому полоцкому князю, точнее, государю Смоленской Руси, куда теперь и была включена Полоцкая область. Что такое область, куда делось прежнее княжество, полочанам было непонятно, но о бунте никто не помышлял. Владимир Смоленский хоть и уходил, но оставлял в Полоцке своего наместника, гарнизонные войска и военные учебные центры в пригороде, что уже начали набор рекрутов из близлежащей сельской округи в создаваемые полоцкие полки нового смоленского строя.

С совсем другими чувствами отчалившую флотилию провожала заплаканная Параскева Брячиславна. Своим взглядом она буквально по досочкам разбирала государеву галеру, умчавшую её Владимира на новые кровавые бои. До самого последнего момента она жадно вглядывалась в парящий над галерой войсковой стяг, пока он полностью не исчез за речным поворотом. Ещё ей вспомнилась минувшая бессонная ночь, ласковые руки и нежные губы Владимира, его слова о том, что он к ней вскоре обязательно вернётся…

Глава 12

Князь лукомльский Василий Всеславич, праправнук Всеслава Полоцкого, близкий родич недолго поправившего в Полоцке князя Брячислава, ещё накануне велел созывать бояр. Брячислав Василькович для защиты своей столицы от смоленской угрозы сзывал к себе всех удельных князей полоцкой земли, но на его призыв никто не откликнулся. И теперь лукомльский князь об этом своём решении сильно сожалел. Смоленская судовая рать медленно, сдерживаемая идущими по берегу конными дружинами, начала продвигаться на юг. Цель была понятна – Лукомльское княжество. Да и Владимир Смоленский из своих планов не делал никаких секретов, заявив ещё в Смоленске о намерении присоединить к себе все некогда входившие в состав Полоцкого княжества земли, в том числе и ныне независимые уделы.

Едва забрезжил в теремных оконцах рассвет, как бояре быстро заполнили гридницу. Лукомльские вельможи, дожидаясь прихода своего князя, вели в своём кругу разговоры на всех интересующую и уже довольно избитую тему.

– Слыхал, друцкий князь Борис Давыдович подходит к нам с городским полком и дружиной! Вряд ли смоляне возьмут Лукомль! Их сюда немногим более двух тысяч пешцев и три сотни дружины идёт. – Боярин Ипат Иванович горячился, жестикулируя руками.

– Полоцкий князь тоже так думал…

– А ты что же, Глеб Андреич, хочешь жить под властью, под законами и под мечами Владимира? Вольным боярином тебе быть наскучило? В холопья княжьего хочешь обратиться?

– Ростиславичи мне тоже не любы, но Владимир – совсем другое дело.

– Да? – усомнился боярин.

– У него в голове больше, чем у нас с тобой и всех наших князей вместе взятых. Он знает, что нужно делать, и, словно дикий вепрь, идёт напролом. К врагам своим он безжалостен, зря ты Владимира в свои недруги записываешь.

Ипат Иванович сморщился, словно съел ложку горчицы.

– Когда ему исполнилось тринадцать, то он на недолгое время спятил. Сейчас вроде как от своего недуга излечился. Но я лично не поручусь, что у него с головой всё в порядке. И ты, Глеб Андреич, хочешь под такого волостителя пойти? – влез в разговор сидящий рядом боярин Емельян Жировитович.

– Не знаю! Но свою дружину на убой нашему князю не отдам! Отъеду в своё село.

– Я слышал, он от холопки прижил ублюдка, – сказал подключившийся к разговору Путша Константинович. – Значит, здоров! А больных на голову князей я за свою жизнь немало перевидал!

– Александром сына окрестил, – подтвердил Емельян Жировитович, удивив всех своей осведомленностью. – Он до сих пор заботится о своей служанке и даже из дочери кожемяки сделал боярыню!

Присутствующие при разговоре все разом засмеялись.

– Вот и я о том же! Жить под Владимиром – пуще неволи, да и смех один! – весело заключил Ипат Иванович.

* * *

Лукомльский и друцкий князья величаво восседали на своих жеребцах, оглядывая затопившее площадь войско. Друцкий князь вспорхнул в седло легко и невесомо, словно пушинка. Грузный Василий Всеславич долго и неловко вскарабкивался на коня при помощи своих дворских: один вставлял ногу в стремя, другой плечом и руками подпирал княжий зад. Утвердившись в седле, Василий Всеславич оттолкнул своих конюших, гордо вздернув вверх голову, сквозь прищур подслеповатых глаз обозревая собравшихся на площади воев объединённой друцко-лукомльской рати.

Хоть народу и собралось много, но шибко грозной силой они не выглядели. Если первые, окаймляющие войско со всех сторон ряды дружинников, облачённых в кольчуги, в шлемах, со щитами, мечами, сулицами и луками, внушали уважение, то видневшаяся за их спинами безликая масса наспех собранного мужичья – с дубьём, рогатинами, в лаптях да в драных сермягах – производила на князей не самое приятное впечатление. Тем более что поставили они всё это мужичьё в строй, вовсе не спрашивая на то их согласия. Возражать против княжеско-боярских дружин городские ремесленники в открытую не осмелились и сейчас за это расплачивались в полной мере, построившись вкривь и вкось нестройной толпой. «Им ли сокрушать смоленскую рать?!» – подумал Василий Всеславич, отчего непроизвольно поёжился.

Но теперь пойти на попятную без потери лица князю было бы невозможно. Еще вчера в гриднице он во всеуслышание объявил боярам, что смоленские судовые рати уже высадились на берегу реки Усвейка и теперь движутся к Лукомлю. Слава богу, что столица княжества стоит на берегу озера, поодаль от торных речных путей. Завтра враг уже будет на расстоянии поприща от столицы удела, а потому Владимира не след ждать, надо собраться всеми силами, выйти в поле и обратить смолян в бегство!

Друцкий князь Борис Давыдович, казалось, вообще ни на что не обращал внимания. По его лицу бродила от выпитого накануне и сегодня с утра хмельная улыбка. Лукомльский князь не знал о том, что друцкий волхв ещё перед отъездом из княжества предсказал Борису Давыдовичу победу над смоленскими крестоносцами: «Смелый победит там, где робкий проиграет». Это пророчество старого волхва окончательно успокоило и уверило друцкого князя в его собственных силах. А бражничал он только затем, чтобы придать себе смелости, всё прямо как по предписанию Вышних сил!

Глянув на родича с толикой пренебрежения, Василий Всеславич властно махнул рукой. За его спиной сразу загремели барабаны, засопели дудки, вверх взмылись княжеские стяги с изображениями Спасителя и херувимов. Всадники со стягами выехали вперёд, а всё собравшееся на площади войско потянулось вслед за ними к городским воротам.

Здоровых мужчин в Лукомле не осталось, поэтому провожали войско князей всё больше бабы, старики, калеки да многочисленная ребятня, оккупировавшая валы частокола, обрамляющего вал.

Женщины слёзно причитали, висли на шеях у мужиков, нарушая походный порядок и тормозя всё войско. Городские ополченцы совсем не горели желанием воевать с кем бы то ни было, тем более с войсками смоленского князя, походя громившими всех подряд. А потому во время шествия по городским улицам мужики то и дело воровато озирались по сторонам, прикидывая, в какой бы переулок сподручней свернуть и под каким бы кустом незаметно затихариться. Но удрать не получалось. Боярско-княжеская конница, скачущая по краям огромной пешей колонны, неусыпно стерегла свою пехоту.

У ворот возникла неизбежная при такой организации войск сутолока. Толкаясь, мужики оттаптывали друг другу ноги, многие за ворота вышли и вовсе без обуви. Дружинники зло покрикивали:

– Шевелись, лапотники! Стадо баранов и то умней вас!

А утром следующего дня, с первыми лучами зари, оба войска сошлись. Передовой конный отряд князей встретился с таким же точно конным отрядом Владимира прямо на вершине холма. Бой был короткий, но десяток конников князья-союзники в этой сшибке разом потеряли. Друцкий и лукомльский князья слышали странные хлопки, видели дымные облачка и валящиеся из сёдел тела своих дружинников.

Воев у Владимира было поменьше, чем у князей, но наступали они плотным строем, выставив перед собой копья в прорези щитов, шли молча. Рать же князей-союзников являла собой полный контраст смолянам – бежали пешцы по полю вразброд, при этом мужики кричали, не жалея глоток. По левую руку от этой толпы шла конница друцкого князя, по правую – лукомльского.

Разящим дождём из стрел встретили смоленские лучники союзное войско. Дружинники, укрывшись щитами, пригнулись к лошадиным гривам и понеслись дальше, а друцко-лукомльские городские полки вмиг растеряли весь свой напор.

И тут из загородившихся щитами смолян, из чрева их крайних колонн, словно из кротовьих нор, выкатились трубы на колёсах и, сотрясая воздух, жахнули визжащим железом по накатывающей коннице. Ещё не рассеялся дым, как в удельную конницу с копьями наперевес, с мечами и пистолями в руках врезались смоленские всадники. А друцко-лукомльские пешцы сгоряча влетели на железные жала смоленских копейщиков, резко, чуть ли не бегом, двинувшихся вперёд.

Недолго гудело поле боя. Дружинники ещё резались какое-то время, но силы были не равны, вернее говоря, они стали таковыми, когда развеялся дым, и все узрели многие десятки тел лукомльских и друцких дружинников, истерзанных картечью.

Городские же рати стали просто разбегаться – кто утёк в лес, кто переправился вброд через соседнюю мелкую речушку. Освободившиеся от противника смоленские пешцы помогли своей коннице локализовать и ликвидировать последние очаги сопротивления развеянных по полю союзных дружин. Многие из этих окружённых дружинников остались живы лишь благодаря окрику сотника Малытя:

– Буде драться! Ослепли, что ли, князей ваших нет. С кем вы теперь и за что воюете?

Дружинники оглянулись по сторонам – и правда! Ненадолго задумались, а потом стали обречённо бросать копья и мечи.

Лукомльский князь погиб, а друцкий оказался куда проворнее своего незадачливого родственника и с частью дружины сумел уйти по лесным тропам. Вскоре Борис Давыдович объявился в своей столице целым и невредимым.

– Бронислав! Злыдарь! – восседая на коне, запачканном чьей-то чужой кровью, подозвал я к себе своих полководцев. – Вяжите пленных, каждый своих: пехотинцы – пешцев, ратьеры – дружинников!

Порубиться в сегодняшней сече тоже пришлось, хотя желания принимать непосредственное участие во всём этом действе у меня совсем не было. Но всё же имидж князя, предводителя и воителя, надо хоть иногда поддерживать. Хорошо хоть то, что сейчас не времена Вещего Олега, когда все князья в обязательном порядке воевали вместе со своими дружинами. В этом плане русские князья уже успели себе выбить немалые послабления, чем я вовсю и пользовался. Мои военачальники такое поведение их государя вполне понимали и одобряли. Ведь не кто иной, как их же собственный князь долго и упорно объяснял им место и роль командующего на поле боя. Поэтому все они давно уяснили для себя, что воевода должен прежде всего управлять войском, а не ратиться в первых рядах вместе с рядовыми воями. Для наглядного всем урока помог один случай, как одного не в меру драчливого ротного перевели временно в рядовые, так как во время боя он вёл себя не как командир, а как обычный ратник, теряя все нити управления своим подразделением.

С колоннами пленных мы медленно побрели к Лукомлю, прямо к городским воротам. Там нас уже встречала коленопреклонённая делегация местных жителей во главе с лукомльским клиросом.

Не успел Борис Давыдович вернуться в свою столицу, седмица не прошла, как узнал, что по реке Усвейка судовая рать Владимира идёт к Друцку. Потом немного успокоился, когда ему донесли, что свои огромные ладьи смоленский князь стал волоком перетаскивать не на реку Друть, а на соседний исток реки Бобр. Но радовался, как вскоре выяснилось, князь преждевременно – к Друцку направилась конная дружина Владимира. Второй раз искушать судьбу Борис Давыдович не рискнул, сразу засобирался в путь-дорогу, в Волынское княжество.

– Бросаешь нас, князь? – к друцкому князю пришёл растерянный посадник Дивей Баташевич.

– Ты тут, Дивей, сам уж как-нибудь боронись, – отводя глаза в сторону, ответил боярину Борис. – А я пойду к волынским князьям Романовичам, может, подсобят мне с ратной силой.

– Как же я один-то супротив Владимира устою? Назад токмо половина городового полка вернулась, остальные либо погибли, либо полонены смоленским воинством.

– А я, посадник, что могу сделать, дожидаться, пока меня Владимир, как татя, на заборе повесит? Романовичи могут нам помочь, ведь они супротив покойного Изяслава Мстиславича воевали, и сейчас у них пря с Михаилом Черниговским продолжается. Поэтому сказано тебе: боронись сам!

– Да как же я сделаю это? Друцк, чай, не Полоцк. Полоцк не устоял, а нам и подавно…

– Запрись в городе и жди! Владимир идёт сюда без пешцев, только с дружиной. Труб, этих адовых «пушак», тоже у него нет. Потому надолго он тут не задержится! Он, верно, поспешает к Логойску, или Минску, или, не знаю, куда там его черти несут.

– Запалит Владимир Друцк.

– Не боись, Дивей Баташевич, на дворе, чай, не лето, выдюжите как-нибудь…

– Если всё так ладно, князь, по твоим словам, зачем нас покидаешь? Борис Давыдович, может, одумаешься, останешься в городе, без тебя горожане долго не навоюют.

– Своего слова я не порушу! – выпятив грудь, заявил друцкий князь с таким воинственным видом, будто собрался с ворогом биться до последней капли крови. – Господь нам поможет!

С тем разговор в тереме и закончился.

Горожане провожали своего князя злыми взглядами и не менее язвительными словами:

– Втравил нас в котору с Владимиром, а теперь – словно заяц в кусты.

– С виду храбрый, а на деле квашнёй оказался.

– Половина наших мужиков из-за энтого аспида сгинула, а теперь он хочет, чтобы вместо него бабы на стенах ратились!

С остатками вернувшихся из-под Лукомля войск заперся посадник в Друцке и стал высматривать Владимира. Смоленский князь долго себя ждать не заставил, уже на следующий день под стенами Друцка появились конные разъезды смолян, а вскоре и вся дружина заявилась. Лезть на валы и приступом брать город они не спешили. К воротам подъехало четверо конных, в коих посадник узнал пропавших под Лукомлем друцких бояр. Возглавлял их Гордей Антипович – из знатного боярского рода.

Боярин у самых ворот осадил коня и, сложив руки у рта, громко прокричал воротным стражам, чтобы звали посадника. Дивей Баташевич даже обрадовался появлению местных бояр. Уж коли они живы-здоровы, то и у него есть шанс выбраться живым из этого переплёта, в который их затянул Борис Давыдович.

Над частоколом появилась фигура посадника в шеломе, перегнувшись через колья, он громко спросил:

– Почто меня кличешь, Гордей Антипович? – Посадник старался держаться с достоинством, потому как знал, что глядели на него и слушали их разговор с валов горожане.

– И тебе здравствовать, Дивей Баташевич! – ответил переметчик. – Послан я к вам нашим государем Владимиром Изяславичем!

– Ха! – усмехнулся посадник. – Ну так и говори давай, с каким делом тебя к нам твой государь послал?

– Наш это теперь государь, Дивей Баташевич!

– С какой это радости?

Гордей Антипович промолчал, с показной брезгливостью во взгляде осматривая валы.

– Ров у тебя зарос, посадник, да и частокол подгнил.

– То дело теперь не твоё, Гордей Антипович, раз у тебя теперь новый господин, а друцкого князя Бориса Давыдовича и верных ему людей. Ещё раз спрашиваю у тебя, боярин, сказывай, с чем пришёл, или уматывай отседова!

– Неприветлив ты, посадник, ну да ладно, некогда с тобой лясы точить! – улыбнулся Гордей, а потом, резко посерьёзнев и прочистив горло, громко прокричал: – Вот слова нашего государя: «Ежели через час ворота не отворите и не примете честь по чести своего нового князя, то град сей непокорный будет взят приступом, а его выживших жителей, всех как одного, уведут в рабских ошейниках в далёкие дали. Но государь наш милостив, если добром его примете, то он зла ни над кем не сотворит, наоборот, полонённых под Лукомлем дручан вернёт их родичам!» Думайте крепко. Вам на раздумья ровно час. Больше государь наш мирно стучаться в ваши ворота не будет.

Вооружённые мужики долго не думали. Слезли с валов и сразу кинулись отворять ворота, не спрашивая ничьего мнения.

Потом посадник наблюдал, как въезжала в город смоленская конница. Смоленский князь средь прочих своих дружинников ничем не выделялся. Даже корзно не носил, был облачён в не отличимую от прочих бронь и наддоспешник.

Он сразу повелел созвать горожан на площадь перед теремом. И через своего бирюча долго рассказывал собравшемуся народу о распрекрасной жизни, что теперь у них наступит. Но слово своё князь сдержал – город не зорил, и друцкие полоняники уже к вечеру вернулись в город.

До глубокой ночи князь пировал со своей дружиной, слушал угодливые речи приглашённых на пир друцких бояр. На следующий день дручане клялись в верности своему новому государю и целовали в том крест. А вечером, назначив нового наместника, смоленский князь с дружиной отправились обратно на речной волок, к своим галерам.

Друцк зажил прежней жизнью, а всё случившееся бывшим посадником воспринималось, словно дурной сон. Но так продолжалось до поры до времени! Очень скоро жизнь Друцка и других новых городов Смоленской Руси начала стремительно меняться.

В первые дни нашего речного рейда по рекам Бобр и Березина за бортом неторопливо проплывали принявшие нарядный вид жёлто-багровые полосы лесов. Вокруг царили благостные картины всеобщего мира и спокойствия.

Но, к сожалению, идиллия, тем более иллюзорная, вечной быть не может. Так произошло и с нашим неспешным сплавом на галерах, он был прерван у города Борисов Логожского удельного княжества.

За несколько километров от города в берёзовой рощице показались вооружённые всадники. Они принялись нам маячить: размахивали руками, что-то при этом громко крича.

Предводителя отряда на лодке привезли на мою галеру. Несмотря на то что боярин был в тяжёлых бронях и в кольчуге, он довольно легко вскарабкался на борт. Выпрямившись, он долго и безуспешно искал среди команды взглядом смоленского князя, пока ему кормчий не указал на меня – ничем не примечательного ратника, тихо стоящего на юте и разглядывающего в подзорную трубу берег.

– Здрав будь, Владимир Изяславич! – низко склонился в поклоне боярин, а его длинная русая борода едва-едва не достала до палубы.

– И тебе того же, – я прошёлся и уселся в стоящее неподалёку кожаное кресло. – Кто таков? Что тебе надо?

– Мы, – он вильнул взглядом в сторону берега, – бояре города Борисов. Хотим все перейти под твою руку, княже!

– Хм… А как же ваш логойский князь?

– Посадника и всех княжих людей мы из нашего града изгнали, теперь он нам не указ.

– Бунт, значит, против своего князя подняли?

Боярин промолчал, не зная, что ответить.

– Хорошо, мне ваш князь тоже не нравится…

Замерший боярин, забывший, как дышать, облегчённо выдохнул.

– Надеюсь, это был ваш последний бунт. В моём государстве бунтовщики долго не живут.

– Всё верно, княже, супротив тебя никто никогда…

– Никогда не говори никогда, боярин, – прервал я его словесный поток, – но помни, со мной такая увёртка не пройдёт. Изменщики у нас караются смертью без всяких колебаний и сомнений.

– Не сумлевайся, князь! Все вятшие люди города, да и чёрный люд за тебя, княже. Да и в самом Логойске у тебя много сторонников. Головы без толку класть за Изяславичей никто не хочет…

Хоть столичные жители Логожского княжества, по словам борисовского боярина, головы понапрасну класть не желали, но без короткого боя, даже, скорее, стычки, при взятии Логойска не обошлось.

У местного князя хватило ума выстроить всё своё воинство прямо на берегу реки. Лучшей цели для моих галерных пушек и многочисленных стрелков придумать было бы трудно. Рассыпавшиеся по берегу ополченцы под командой своих сотников начали метать в сторону подплывавших галер стрелы.

Дружинники под командой князя в алом, развевающемся на ветру корзно, поднимая брызги, размахивая мечами и копьями, побежали к ближайшей к ним галере, намереваясь взять её на абордаж. Мужики-ополченцы, бросив стрелять из луков, истошно крича, побежали вслед за княжескими гриднями.

Громыхнули носовые и кормовые пушки сразу с нескольких ближайших к берегу галер. В воду завалились разом десятки изувеченных и окровавленных тел. Выбравшиеся из трюма лучники и арбалетчики открыли по набегающей толпе ураганный огонь, а пикинеры своими длинными копьями принялись прямо с бортов колоть самых проворных абордажников.

Про конные сотни ратьеров, шедших вдоль берега и сильно отстававших от авангардных галер, противник, похоже, позабыл, а зря! Заслышав звуки боя, всадники под командой Злыдаря ускорились. Пронеслись вскачь через ручей и, выбравшись на глинистый осклизлый берег, стали строиться, накапливаясь для единовременного сокрушительного удара по врагу.

Даже полностью переправившись на другой берег ручья, ратьеры продолжали бездействовать до того момента, пока я на своей командирской галере не дал отмашку на атаку конницей – по мачте поднялся флажной сигнал, а в воздух взмыла пороховая ракета. И только тогда ратьеры помчались во весь опор.

Заваленные стрелами и картечью пешцы вместе с остатками дружины заметили приближение смоленской конницы, да поздно, путь назад им был отрезан. Охваченные со всех сторон (с воды – галерами, с берега – ратьерами), они были обречены, и сами это прекрасно осознавали. Исход битвы становился ясен даже для самого распоследнего дуралея в городе. Пешцы сгрудились, вяло порыпались да принялись бросать дубины, копья, топоры. Князь, всё время изображавший из себя прекрасную мишень, уже давно подраненной сразу несколькими болтами птицей спикировал камнем в воду. Потому и дружинники не стали брыкаться, последовали примеру своих коллег по несчастью.

Чтобы на галерах не делать кругаля по рекам Березина и Свислочь, после взятия Логойска флот был оставлен на берегу реки Усяжа, на расстоянии двухдневного перехода до Минска. Смоленская рать в пешем порядке направилась к очередной столице очередного удельного княжества.

Но природа преподнесла нам самую настоящую диверсию. Во второй половине дня неожиданно затянувшееся бабье лето сменила холодная погода с порывистым ветром, пригнавшим с Балтики тяжёлые свинцовые тучи. Зарядил проливной дождь, срывающий с деревьев последние жёлтые листья. Шедшая на юго-запад дорога мгновенно разбухла от дождя.

Вышедшее в поход войско с трудом пробивалось через непролазную грязь, постоянно застревали обозы и артиллерия. В компании своих воевод, промокший с ног до головы, я трясся в седле жеребца и сокрушенно вздыхал, кляня на все лады собственную глупость. Поддался искушению быстрого пешего перехода – вот и получил результат: пехотинцы прямо на глазах превращались в заросших грязью бомжей. В лесах воняло сырым, гнилостным запахом увядающей растительности. Весь лес напитался влагой, разводить костры было нечем, поэтому питались только задеревеневшей сухой рыбой и галетами. И только на пятый день дождь прекратился, и в просветах между туч стало робко выглядывать солнце.

Конный авангард постоянно фиксировал небольшие отряды минской конницы, кружащие поблизости и в случае преследования сразу скрывающиеся в лесах. В леса за ними никто не углублялся, опасаясь нарваться на засаду.

На шестой день, когда до Минска оставалось не больше двух-трёх километров, войска вышли к очередной деревушке, но на сей раз непростой. Перед избами была устроена самая настоящая засека, напрочь перегораживающая нам дорогу. А за ней крепко засело городское ополчение. Теперь, чтобы попасть в город, необходимо было или прорубаться сквозь засеку, или идти через лес по изрядно пересечённой местности, изобилующей оврагами, густым подлеском и прочими естественными препятствиями. В общем, конному путь был заказан, а артиллерийскому обозу и тем более там было нечего делать.

Порох, перевозимый в повозках, укрытых рогожами в несколько слоёв, слава богу, удалось сохранить сухим. Засеку разметали первыми выстрелами, пробив в них вполне проходимые коридоры. Непривычные к такому способу ведения боя ополченцы сразу разбежались, бросив свои позиции. Маячившие на горизонте разъезды вражеской кавалерии не пожелали вмешиваться в скоротечный бой.

Засеку разбирали до конца дня. Постарались минчане на славу! Вечером я узнал от дозорного разъезда, что войско минского князя Глеба Владимировича разбивает лагерь в двух километрах от нас. Ни редутов, ни каких-то других оборонительных древоземляных сооружений я строить не стал, надёжно укрывшись в перестроенной на новый лад засеке.

Утром следующего дня туман медленно, но верно рассеивался, солнце поднималось все выше. Впервые за неделю день обещал быть погожим.

После довольно раннего завтрака войска побатальонно начали сниматься с лагеря. Засадный отряд ратьеров отбыл к месту своей дислокации ещё с вечера, вместе с полусотенным отрядом-наживкой, который, по задумке Главного Военного Совета, должен будет вывести минчан прямо в приготовленную им ловушку.

Пехотинцы для отражения неприятеля выстроились на неширокой поляне, как на учениях, оставив за спинами лесной завал.

Минский князь в полной мере купился на провокацию. Из леса, как наскипидаренные, начали выскакивать ратьеры, сразу же поворачивая коней направо и налево, к уже изготовившимся флангам. Мы неоднократно отрабатывали подобные манёвры на учениях. Фланги тут же разрядили строй, вбирая в себя пышущих паром лошадей. Вот, наконец, последний ратьер проскакал в специально образованный коридор, с помощью горна прозвучала команда, и строй тут же сомкнулся.

Не прошло и минуты, как на поляну стали въезжать конные дружинники минчан. Обнаружив наших выстроившихся бойцов, они тут же притормаживали своих коней, внимательно принявшись всё вокруг разглядывать. Пушки на флангах увидеть было проблематично, так как они располагались прямо за строем пехоты, который их полностью скрывал, а мой центр вообще был лишён артиллерии. Вот парочка конных отвернула назад и поскакала, наверное, к своему начальству в основной отряд.

Установилось затишье: мы рассматривали минчан, а они – нас. Через несколько минут стали прибывать снявшиеся с лагеря основные силы, сразу выстраиваясь в некое подобие строя, при этом выдвигаясь вперёд. Похоже, местный князь принял решение нас атаковать – спасибо тебе за это, мой милый друг! Это обстоятельство играло нам на руку, ещё более упрощало нашу задачу.

Три сотни минской конницы – княжих дружинников и боярских отроков, выстроившись в несколько рядов, – медленно начали разгонять лошадей прямо на мой центр.

– Сигнал готовности флангам и засаде! – скомандовал я окружающим меня вестовым. Через десять секунд в небо взмыли две ракеты.

Тем временем, как ракеты ещё только взмывали в воздух, конница врага вдруг резко изменила направление своей атаки, развернув ещё не разогнавшихся коней резко налево, к моему правому флангу.

– Бл…дь! – и множество других матерных слов вырвалось не только у меня, бранный ропот пронёсся по всему центральному батальону.

Дело в том, что рушился весь план этого боя. Позиции перед центральным батальоном были в шахматном порядке заминированы пороховыми минами нажимного действия. А по нарвавшемуся на мины противнику должны были открыть продольный артиллерийский огонь оба фланга. Но, увы, этого не случилось! Минский князь Глеб Владимирович, если судить по мелькающему золоченому доспеху, видать, отличается нестандартным мышлением, раз задумал такой трюк. Однако его тоже ждал сюрприз. Пикинерские шеренги флангов, повинуясь командам своих командиров, сделали несколько шагов назад, внезапно ощетинившись дулами орудий. Этот манёвр вызвал некоторое замешательство в передних рядах атакующих, многие стали притормаживать своих коней, судя по всему, они уже успели наслушаться примечательных историй о моих пушках.

В застопорившейся конной толпе раздались какие-то крики, звуки труб, и дружинники всё же продолжили движение. И в этот момент по вражеской коннице открыл огонь разрывными шрапнельными гранатами оставшийся не у дел левофланговый батальон, а затем к орудийной пальбе подключился и атакуемый правый фланг, засыпав врага ближней картечью.

Сначала над конницей врага распустились дымные облака картечных гранат. Вслед за расцветшими дымовыми бутонами, словно прошлогодняя листва, посыпались на землю тела людей и коней. А через несколько мгновений до моих ушей донёсся залп и визг картечи. Пороховой дым накрыл и спрятал от взоров оба фланга.

Пятикилограммовые картечные гранаты, попавшие и разорвавшиеся в конном строю противника, свалили с коней десятки всадников, ещё, наверное, столько же получили ранения, но остались пока сидеть в своих сёдлах. А залп картечи проредил передний ряд атакующих наполовину, уложив на землю лошадей вперемешку с людьми. Со стороны дружинников до нас долетел дикий вопль боли, ржание перепуганных лошадей и трёхэтажные проклятия в наш адрес.

Счастливчики, пережившие залп гранат и ближней картечи, вплотную приблизились к рубежу наиболее эффективной арбалетной стрельбы. Лучники же ещё раньше начали вести весьма болезненную для противника навесную стрельбу.

У врага опять возникла заминка, буквально на последних метрах перед целью. Первые шеренги пикинеров с лёгкость удерживали на дистанции всадников, лишившихся возможности осуществить свой излюбленный приём – таранный копейный удар, а стрелки в задних шеренгах тем временем продолжали нашпиговывать уцелевшую конницу стрелами и болтами.

Долго такое избиение продолжаться не могло. Враг дрогнул, нервы дружинников сдали, и кони, понукаемые наездниками, начали разворачиваться, и вскоре уже вся вражеская конница в дружном порыве улепётывала туда, откуда пришла. Их осталось немногим больше сотни, причём многие были ранены. Бегущих дружинников накрыло ещё одной серией взрывов, по второму разу отстрелялись двенадцатифунтовки шрапнельными гранатами. Из разрывов пороховых облаков к дороге кони вынесли лишь полсотни очумевших, с вылупленными из орбит глазами и раззявленными в крике ртами всадников.

Полусотня ратьеров, сработавшая ранее приманкой и во время скоротечного боя укрывшаяся за пешим строем, начала покидать свои позиции с целью преследования врага.

Знали бы минские дружинники, с кем на встречу они так спешат, то они, несомненно, поумерили бы свой пыл. Через десять минут из недр мрачной лесной дороги выехали довольные собой наши засадные ратьеры, объединившиеся с отрядом преследования. Всем всё стало понятно. Победа!!

– Действуем по плану. Тяжёлых раненых добить, а лёгких сначала допросим, потом решим, что делать. Оружие, доспехи собираем и относим в лагерь, здоровых коней – туда же, а остальных – на полевую кухню, – начал я раздавать распоряжения, как только в моём войске смолкли крики радости и счастья. Сам же я поехал на правый фланг, поздравить бойцов.

– Здорово, братцы! – кричу я ликующему по случаю моего приезда правофланговому батальону. – Задали вы жару минчанам! Молодцы! С нами Бог! Так держать! – кричал я, проезжая мимо праздновавших победу подразделений.

Наши потери убитыми составили девять человек, в том числе пятеро ратьеров. Почти все убитые появились в момент наибольшего сближения противоборствующих войск, когда дружинниками в ход были пущены стрелы и копья. Высокородное княжеское начальство в лице минского князя полегло от удачно разорвавшейся над ним картечной гранаты. Не буду скрывать, этому обстоятельству я был очень рад, оно автоматически снимало с меня всякий политес и прочие обязательства. На войне как на войне, не до сантиментов.

Наконец, после раннего ужина горнисты протрубили общий сбор, прямоугольниками выстроились батальоны. Ещё раз пришлось произнести пространную пылкую речь в духе «враг будет разбит, победа будет за нами». И мы бодрым шагом тронулись по направлению к Минску.

Вечером того же дня взгляду открылся освещаемый лучами заходящего солнца вечерний Минск, или Менеск, как его здесь называли, столица одноимённого княжества. И самое приятное, ворота детинца были гостеприимно открыты…

Глава 13

В Минск прибыл начальник Особой военной службы Никон, назначенной мной вместо неудачника Тырия. Это был молодой мужчина двадцати семи лет, довольно хлипкого телосложения, но не обделённый умом и, я бы даже сказал, проницательностью. Никон происходил из потомственных дворовых слуг, его отец Ждан всё ещё оставался моим ключником, дед и прадед Никона тоже состояли при моих предках ключниками да писарями.

В Смоленске Никон уже успел развернуться сразу в нескольких направлениях. Посредством проплаченных городских мальчишек и прочих личностей вроде боярских и купеческих слуг, заинтересовав их финансовой стимуляцией или же грубым силовым методом, он создал сеть осведомителей и шпионов. Кадровая основа ОВС, понятное дело, вербовалась из добровольцев, желающих работать на меня в первую очередь в силу своих идейных убеждений, внутренней мотивации. Теперь аналогичную работу ему предстоит проделать в самых крупных городах на присоединённых территориях.

Отдельно Никон начал сотрудничать с купцами и торговыми гостями, в силу профессии обладающими весьма ценными знаниями в тех или иных областях. Вот эти самые прикормленные купцы и помогли мне, посредством Никона, прояснить ситуацию, складывающуюся на юге.

Михаил Всеволодич, с недавних пор чернигово-галицкий князь, решил добить Романовичей в их волынском гнезде и двинуть на Владимир-Волынский галичан вместе с половцами.

И вот в условленное время Михаил выступил к волынской границе, ожидая подхода к себе половцев, но неожиданно для себя узнал об их предательстве. Половцев как-то смогли перекупить волынские князья. Степняки, по своему обыкновению, пограбили Галичскую землю и ушли к себе.

Запланированный Михаилом поход на Волынь, ещё толком не начавшись, был сорван. Галицкие войска были вынуждены немедленно возвращаться в свою столицу, к которой подошёл новый-старый киевский князь Владимир Рюрикович со своими преторианцами – торками и клобуками. Непростую для Михаила ситуацию смогли выправить лишь срочно вызванные им венгерские наёмники.

* * *

Ситуацию в соседних княжествах Верхнего Принеманья, в так называемой Чёрной Руси, а также в литовских землях ГВС объясняли присягнувшие минские бояре и купцы.

Боярин Власий Никитич с перевязанными в результате ранений стрелами правой рукой и левой ногой, болезненно морщась, тем не менее довольно живо и охотно рассказывал о политической ситуации, сложившейся в «закатных» землях:

– Миндовг, при поддержке своих родичей, возглавил объединившихся литовских кунигасов[1].

– И кто там у него в родне? – поинтересовался полковник Клоч.

– Помимо литовской родни затесались туда и Рюриковичи…

– С этого места, пожалуйста, поподробней! – выдал я неизвестный здесь перл.

– Жена Миндовга – дочь новогородского[2]князя Изяслава, от которой он имеет двух сыновей – Войшелка и Доманта. После смерти в том году Изяслава Новогородок выбрал своим князем Миндовга с условием присоединения к Новогородской земле его литовского владения и защиты от набегов других литовских князьков. Но Миндовг на этом не остановился, помимо литовских князей он с прошлого года подчинил себе ещё и гродненских, волковысских, слонимских русских князей.

– То есть вся Чёрная Русь оказалась под литвой? – уточнил воевода.

– И Чёрная Русь, и соседствующие с ней аукштайские и жмудские литовские племена – все оказались под властью кунигаса Миндовга. Он, чтобы захватить единоличную власть, уничтожил даже своих близкородственных князей – Живин-бунда, Довьята и Вилигайло. Разобравшись со «старшими» князьями, имеющими глубокие корни, он приблизил к себе «младших» князей: Бикшиса, Буниса, Лигейкиса, Лянгвениса, Парбуса, Гярдяниса – тех, кто в силу своего худого происхождения не может оспорить великокняжескую власть Миндовга.

– Своими руками тамошние русские бояре вырастили волка и теперь сами его боятся! – подметил присутствующий на совете полоцкий боярин-купец, во время прошедшего похода выполнявший функции проводника.

– Да! – подтвердил рассказчик. – В войске Миндовга не только язычники-литовцы, но и отряды русских бояр, вынужденных воевать за литовского язычника.

– Собрал литовец вокруг себя каждой твари по паре…

– Владимир Изяславич, но это ещё не все родственные Миндовгу Рюриковичи. Старший его брат Довспрунг имеет сыновей Товтивила и Эдивида. У Товтивила есть дочь, которую он хочет выдать замуж за Даниила Романовича.

Так… похоже, Романовичи собирают коалицию. Брат Даниила Василько намерен породниться с суздальскими князьями, а Даниил – с литовцами.

– Ну, допустим, сейчас Даниила из Галича выгнал черниговский князь Михаил Всеволодич, и братьям Романовичам явно будет не до нас, но всё же… – я неопределённо поиграл пальцами, – скользкая ситуация складывается…

Но в любом случае, для себя я твёрдо решил, что набирающих обороты и пошедших на взлёт литовцев надо останавливать, подрубая крылья, иначе в будущем они могут превратиться для Руси в вечную головную боль.

– Дальше на запад, на Миндовга, мы не пойдём! – решительно постановил я, предварительно выставив всех посторонних минских и полоцких бояр.

По горнице разнеслись разочарованные и удивлённые моим решением возгласы воевод.

– Почему, государь?

– Неужто язычникам отдадим русские земли?

– Миндовг ещё не видел наши панцирные полки – его от них как ветром сдует! А про пушки я вообще молчу! – буркнул крайне раздосадованный моим решением Бронислав.

– И я тоже про пушки молчу, полковник! – зло бросил ему я. – Потому как их у нас не будет!

– А куда же они денутся? – воевода непонимающе уставился на меня.

– Стрелять не смогут, пороха не осталось! Ввязываться в заварушку с литовцами без своего одного из главных козырей я не буду! К следующему лету мы многократно увеличим за счёт присоединённых княжеств и уделов численность пехотных полков – тогда и разобьём Миндовга в пух и прах!

Воеводы мигом приободрились, соглашаясь с моими доводами.

Да и природные условия совсем не способствовали продолжению кампании – начавшиеся осенние дожди заливали всё вокруг.

– В Минске я оставлю тебя, Рядка, вместе с твоим седьмым батальоном. Будешь здесь моим наместником, а также обучать ратному делу призывников.

– Слушаюсь, государь!

– Поэтому я здесь ещё пару недель пробуду, а ты давай, пройдись по окрестным весям и отбери рекрутов. К весне будущего года ты должен будешь сформировать и подготовить два минских пехотных полка. А к зиме того же года – ещё четыре полка на основе городов Минской области – друцкий, борисовский, логожский и изяславльский. С тобой останется помощник Малка Вертак, он примет под командование формирующийся тринадцатый минский полк. Ты как, Вертак, не против?

– Никак нет, государь! – Бывший мой дворянин, вскакивая с лавки, едва не вылетел от радости из штанов.

– Но смотри у меня, – я ему погрозил пальцем, остужая пыл, – не справишься с командованием – сниму с должности!

– Справлюсь, государь! – без тени сомнения в голосе ответил бывший меченоша.

Вместе с полковником Малком за этот год он прошёл хорошую практическую школу, единственное, возраст его меня слегка смущал. Ну да ладно, раз обещал сделать их полковниками, значит, придётся слово держать.

Люта и Вторижа, ещё двух своих бывших дворян, служивших при первом Смоленском полку у Бронислава, я уже успел сплавить. Лют должен будет возглавить восьмой Полоцкий полк, а Вториж – десятый полоцкий. Усташ, бывший адъютантом при Клоче, – двенадцатый витебский.

– В общем, действуй, комбат, справишься с поручением – повышу в звании!

– Так точно, государь! Бог даст, справлюсь! – глаза комбата азартно блеснули.

И действительно, разбив свой батальон повзводно, Рядка уже через пару дней начал на ладьях свозить молодое пополнение. Набрать в самом Минске призывников всегда успеется, а если не успеть до ледостава, придётся пешкодралом гонять войска по окрестным весям в поисках призывников – та ещё морока.

Прибывающие ежедневно новички-лесовички растерянно озирались по сторонам, осторожно ступая по скрипучим сходням причалов, крепко сжимая в руках узелки со своими пожитками. Они, следуя командам смоленских ратников, безропотно направлялись в конфискованные дворовые усадьбы некоторых минских бояр. По опыту смолян я знал, что к лету будущего года те из призывников, кто достойно пройдёт курс молодого бойца, разительно изменятся, превратясь из недотёп в стойких оловянных, вернее, стальных, солдатиков.

– Рядка, – время от времени давал я наставления оставляемому на хозяйстве в Минске наместнику, – ты здесь будешь не только новичков обучать, но и самое важное – отвечаешь за защиту всей Минской области. Сам знаешь – рядом Литва, поэтому смотри в оба, не проморгай. Друцк, Борисов, Логожск, Изяславль будут обороняться местными городскими ополчениями, но если к одному из этих городов враг подойдёт, то тут уж действуй по своему усмотрению, не подведи меня. Если нападавших будет до тысячи, сам с ними справишься, ну а если больше – жди от меня подмоги. Но в любом случае держи меня в курсе происходящего, случись что – шли немедля голубиную почту, гонцов.

– Не подведу, государь! – отвечал комбат, полностью уверенный в своих словах и в своей силе. – После твоей ратной науки надо быть совсем дурнем, чтобы я с моим батальоном кому-либо дал бы себя разбить!

– Учти! Враг тоже учится, глядя на нас.

– Для этого, Владимир Изяславич, врагу надо было от тебя живым уйти и где-либо затаиться, а таких ворогов прошедшим славным летом на моей памяти не было! – хитро улыбнулся комбат.

– Всё равно, не переоценивай свои силы!

Перед отплытием оставляемому в Минске батальону было выдано жалованье и положенная им часть трофеев, с остальными расчёт будет произведён по прибытии в Смоленск.

Полоцк встретил меня и возвращающиеся с похода войска как родных. Не знаю, но, наверное, помимо прочего, свою роль сыграли развернувшиеся в городе подготовительные мероприятия по случаю предстоящего бракосочетания смоленского государя и местной княжны Параскевы Брячиславны. В той истории она вышла замуж за Александра Невского и народила ему целую кучу детей: одну дочь и четверых сыновей – будущих правителей Московского царства-государства.

Сейчас на Руси брачным возрастом для мужчин считалось пятнадцать лет, для женщин – тринадцать-четырнадцать, поэтому по всем параметрам мы с невестой друг другу подходили.

На венчание из Смоленска в Полоцк приплыла представительная делегация во главе с епископом Алексием. По негласному ранжиру, он теперь считался старшим над своим полоцким коллегой Симеоном. Полоцкий епископ «добровольно» отменил взимание церковной десятины и также «добровольно», в неофициальном порядке, признал приоритет над собой светской власти в лице смоленского государя. Впрочем, эти нововведения Симеону, совсем не склонному к стяжательству, дались куда легче, нежели смоленскому владыке. Сильно на него давить в этих вопросах или угрожать убийством не пришлось.

Епископ Симеон происходил из рода Изяславичей, князей полоцких, а потому относился ко мне настороженно. Сам по себе Симеон был человеком неплохим, даже добродетельным, особенно на фоне некоторых его коллег по цеху. Помогал нищим, сиротам и вдовицам, богатеев осаживал, на людских горестях не наживался. Но полностью и бесповоротно, а самое главное, вполне искренне, он перешёл на мою сторону, что называется, и душой и телом, когда я в приватной беседе с ним рассказал о своих планах относительно планируемого мной наложения запрета на рабство и рабовладение православным людом. Хоть я сразу и предупредил его, что это дело отнюдь не завтрашнего дня, но Симеон мне почему-то безоговорочно поверил.

Ещё одним немаловажным моментом было то, что эти два епископства дружно положили болт на киевского митрополита и константинопольского патриарха, не признавая ни словом, ни делом отлучение от церкви смоленского правителя. А так случавшиеся периодически внутренние мелкие дрязги Симеона и Алексия меня занимали мало. Большего от них мне пока и не требовалось!

Казалось, весь город готовился к предстоящему торжеству. Но, естественно, особенно заметны эти приготовления были в тереме. Слуги стелили дорогие персидские ковровые дорожки, готовилась пища не только в тереме, но и из многих боярских усадеб свозился во дворец различный провиант. А я, наплевав на все запреты, любовался Параскевой, вокруг которой хороводом кружили портнихи, подгоняя по фигуре наряд невесты – платья с серебро- и золототканой окантовкой.

Церемония бракосочетания происходила в центральном храме города – Святой Софии. Храм изнутри освещался сотнями огоньков восковых свечей, вставленных в позолоченные подсвечники и паникадила. Во время службы дьяконы усердно размахивали тяжёлыми кадилами, хористы своими лужеными глотками громогласно выводили какой-то малопонятный молитвенный речитатив.

Все присутствующие на венчании гости старательно крестились, отвешивали земные поклоны. Нас с Параскевой сам епископ провёл вокруг аналоя. В завершение к нам поднесли для целования крест, Параскева, согласно чину, опустилась на колени.

Епископ Алексий выступил с благословляющей речью:

– Днесь таинством церкви соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему и живете в добродетели. Добродетель ваша есть правда и милость. Государь! Люби и чти супругу, а ты, христолюбивая государыня, повинуйся мужу. Как Христос – глава церкви, так муж – глава жены!

Выйдя из собора, я украдкой разминал затёкшие ноги, оцепеневшие от бесконечного стояния в церкви. Параскева, теперь уже официально государыня, принялась собственноручно раздавать милостыню, вбрасывая в шумные, ликующие народные толпы горсти латунных монет смоленской чеканки. Хорошо, что было выставлено усиленное оцепление, выдержавшее ломящиеся толпы к месту раздачи наличности.

Затем, уже в тереме, начался честной пир. В трапезной столы на три сотни самых почётных гостей ломились от яств и пития. Гости принялись насыщаться, зазвучали здравицы. Параскеве я собственноручно подарил диадему, инкрустированную драгоценными камнями.

Отяжелевшие от обильного застолья, оглушенные поздравлениями бояр, мы наконец-то оказались в спальне. Нам подготовили брачное ложе на традиционных снопах пшеницы. Затушив свечи перед образами, мы, со счастливыми улыбками на лицах, бессильно повалились на кровать. Не знаю, почему так блаженно улыбалась Параскева, я-то был счастлив от того, что это суматошный, невероятно длинный и нервный день наконец-таки закончился! Перед исполнением супружеского долга нам обоим требовалось время, чтобы просто хоть немного отдохнуть. И, обнявшись, мы безмолвно лежали, наслаждаясь тишиной, темнотой и приятным тактильным ощущением друг друга.

Праздничная гульба по случаю венчания государя длилась всю ночь не только в теремной трапезной, но и развернулась во всю ширь славянской души в целом городе. На главные площади Полоцка были выставлены бочки с пивом, вином, медовухой и водкой.

Проснувшись довольно поздним утром, ближе к обеду, я застал в трапезной следы бурной попойки. Причём самые крепкие, а возможно, уже успевшие проспаться, продолжали возлияния, как ни в чём не бывало восседая за столом среди своих упившихся товарищей, валяющихся на лавках или елозящих под ними. При моём появлении шум и разговоры стихли, чтобы через мгновение взорваться громкими радостными возгласами. Я лишь досадливо махнул рукой, наказав всем присутствующим закончить гульбу до вечера и разойтись по домам или отведённому им служебному жилью.

Перекусив на сухую, дабы не подавать дурной пример, который, как известно, является заразительным, отправился назад к супруге. Параскева уже проснулась и даже успела нарядиться. Дождавшись, пока она позавтракает, я, взяв ее под ручку, отправился гулять по дворцу. Вышли на гульбище. За стеной детинца весело, с песнями и плясками, гулял простой народ. Хотя казённые бочки со спиртным давно успели опустеть, но полочане продолжали потреблять горячительные напитки местного разлива.

Творящийся вокруг разгул мне совсем не нравился, но воспринимался как неизбежное зло. Долго общались с Параскевой о всяких житейских пустяках, потом пошли в опочивальню, где до ночи, от нечего делать, я учил её играть в шашки и шахматы. Ночью предавались уже совсем другим играм.

Я расслышал, как сначала во дворе раздался частый перестук копыт, а вскоре и за дверьми послышались громкие голоса. Это явился десятник воротной стражи с неожиданной для меня новостью. В Полоцк прибыли послы от Михаила Черниговского!

Хотя уже и смеркалось, но томить их ожиданием я не стал, велел немедля звать послов к себе. Встретил я рыльского князя Мстислава Святославича и черниговского боярина сидя в высоком кресле. Приподнялся им навстречу, облобызался с бородатым князем, поздоровались с боярином.

Рыльскому князю было около пятидесяти лет, но, тем не менее, он всё ещё оставался поджарым и весьма крепким мужчиной. Вместе со старшим братом Олегом и другими чернигово-северскими князьями он принимал участие в битве на Калке в 1223 году. В той битве выжил, но от судьбы, видать, не уйдёшь, в сорок первом году монголы его прикончат.

Слуги в это время дополнительно внесли новые подсвечники с горящими большими свечами и аккуратно расставили их на столе. Стол не пустовал, был заставлен хоть скромными, но сытными яствами и питием. Журавлей с лебёдушками я, что называется, сам не ел и другим не давал. Птичек было жалко!

Келейный ужин при свечах продолжался более часа. Пили квас, стоялый мёд, пиво, жевали рыбные и мясные закуски, репу и квашеную капусту. Деловой разговор послы пока не затевали, я тоже помалкивал.

Наконец, этот театр мне надоел, демонстративно позёвывая, я спросил у рыльского князя:

– Брате, поздновато уже, может, вас завтра поутру принять?

Мстислав Святославич, разгадав мою хитрость, незаметно улыбнулся уголками губ, начав, наконец, официальную часть визита:

– Поклон тебе, княже, от Михаила Всеволодича. Денно и нощно мы скакали передать тебе слова великого князя, вручить от него грамоту, – Мстислав Святославич достал запечатанный кожаный свиток. – Будь любезен, Владимир Изяславич, прочти её.

Я пробежался по тексту. Вся эта пространная писанина сводилась к простой вещи: черниговский князь предлагал мне заключить с ним союз, что, в принципе, и следовало ожидать.

– На словах вам есть что мне сказать? – спросил я нейтральным тоном, никак не проявляя своих эмоций по поводу написанного в грамоте.

Но первым делом князь выразил соболезнования по случаю смерти Изяслава Мстиславича, спросив у меня, что я буду делать с Владимиром Рюриковичем, спущу ему с рук или пойду в оместники.

Ответил ему, что с внуком Владимира Рюриковича уже разделался, при случае и старика на суку повешу. И может быть, в этом деле мне поможет черниговский князь? На закономерный вопрос князя «каким образом?» я сделал предложение, от которого трудно было отказаться. Во-первых, предложил сохранить сложившийся военный союз Смоленска и Чернигова. А во-вторых, в следующем году «по-братски» разделить земли наших врагов. Себе я хотел забрать Волынь, а также союзные Михаилу Турово-Пинские княжества и, само собой, все оставшиеся не подо мной земли бывшего Полоцкого княжества.

А Михаилу Всеволодичу я «щедро» предложил взять то, чем сам не владел – Киев. Это княжество было отрезано от Смоленского и, как в тисках, зажато между подконтрольными Михаилу Галичем и Черниговым, создавая этим самым естественные проблемы в коммуникациях, перерезая торговые пути.

От такого «прямого поворота» в нашем разговоре рыльский князь на некоторое время обалдел, но быстро пришёл в себя, ухватившись обеими руками за моё предложение. Ещё около часа мы «обсасывали» разные мелкие детали совместных действий на будущий год. Если в конфликт против нас влезет Владимиро-Суздальское княжество, то я предлагал Чернигову аннексировать Переяславль-Южный, принадлежащий Всеволодичам.

Князь, более не таясь, выложил передо мной сложившийся расклад сил. О многих вещах я и сам знал от своих купцов-разведчиков, но предпочёл помалкивать, строя удивлённую мину лица.

Даниил Романович так и не смог получить помощи от нового венгерского короля Белы IV, король продолжал прежнюю политику своего отца – поддержки Михаила Черниговского. Конрад – герцог Польский – тоже позабыл об оказанных ему ранее братьями Романовичами услугах, оставался глух к их просьбам помочь вернуть им Галич.

Михаил Черниговский тоже вел активную дипломатическую деятельность и даже направил посольство к императору Фридриху II, но оно было перехвачено и ограблено австрийским герцогом Фридрихом II Бабенбергом, с которым Даниил, еще будучи в Венгрии, успел завязать дружеские отношения.

Но что меня действительно тревожило, так это женитьбы братьев. Даниил две недели назад женился на литовке, родственнице Миндовга. Кроме того, его прежняя покойная жена была родной сестрой жены Ярослава Всеволодовича (их жены были родными сестрами – дочерями Мстислава Мстиславича Удалого, князя Торопецкого, затем Новгородского, а потом Галицкого). Мало того, суздальские и волынские князья уже действовали совместно против Михаила в 1231 году, когда Михаил Всеволодович предпринимал попытки утвердиться в Новгороде.

А Василько Романович ещё до конца этого года должен был жениться на великой княжне, дочери Юрия Всеволодовича. Явно намечалось вступление в эту междоусобицу, всё ещё продолжающую тлеть, суздальских и литовских князей.

Этот наш военный союз Михаил Всеволодич хотел закрепить моим браком со своей дочерью Марией, но я вежливо отказался, удачно сославшись на то, что уже женат на Параскеве Брячиславне. На Руси, правда, существовала практика заключения неугодных супружниц в монастырь, на это дело как раз князь рыльский и намекал. Но кто его знает, что собой представляет дочь черниговского князя, поэтому от кошки в мешке я решительно отказался. При этом патетично воскликнул: «Ещё летом я с радостью согласился бы на женитьбу с Марией, но теперь женат на другой, менять своё решение я не буду! От своих слов и дел я никогда не отказывался!» И произвел тем самым благоприятное впечатление на князя, дескать, «этому парню можно верить!».

Когда посланцы ушли, я вздохнул с облегчением, задул все свечи, кроме одной. В полумраке одному мне всегда хорошо думалось. А подумать было о чём!

На юге действительно сложилась патовая ситуация. Ни одна из противоборствующих сторон не обладала решительным перевесом в силах. Вымотанные, они были не способны на активные наступательные действия. Участникам конфликта оставалось лишь плести дипломатические интриги да уповать на третью силу или силы.

На стороне Романовичей, Владимира Рюриковича и примкнувшим к ним половцам мог вмешаться неуживчивый, с авантюрной жилкой, вечный возмутитель спокойствия князь новгородский и по совместительству переяславль-залесский Ярослав Всеволодович, а возможно, что и другие владимиро-суздальские князья. Ох, как не нравилось им усиление Чернигова и Смоленска!

Сильный Смоленск расшатывал положение в Новгороде. В городе на Волхове десятилетиями княжили Ростиславичи, и лишь в последние годы он отошёл под крыло могущественной княжеской династии Юрьевичей, они же Всеволодовичи. Вольный Новгород мог в любой момент сменить правящую династию, особенно если это сулило им большие выгоды. Но свои отношения с Новгородом я всерьёз подпортил, когда схлестнулся с новгородскими ватажниками, наведёнными на меня не без участия Ярослава Всеволодича. Поэтому симпатии новгородцев к смоленскому князю сильно поуменьшились, а моя репутация в их глазах очень подпортилась. Ярослав Всеволодич не мытьем, так катанием, но добился-таки своего, с сожалением я констатировал очевидный факт.

Поляки и венгры, симпатизирующие черниговскому князю, пока не вмешивались напрямую в эти разборки, сохраняя дружеский к Чернигову нейтралитет. Рязань и Муром в последние десятилетия проводили политику, диктуемую им из Владимира-Залесского. Поэтому из ещё не вовлечённых в конфликт сильных князей чернигово-галицкий князь Михаил мог уповать лишь на моё участие на его стороне в этой которе. И прямо говоря, оснований считать меня своим потенциальным союзником у него было более чем достаточно.

Пока наши с ним пути-дороги и интересы совпадали, я решил вести с ним честную игру. Михаил Всеволодич был сильным, харизматичным лидером, но и у него была ахиллесова пята – продолжающий идти процесс дальнейшего дробления Черниговского княжества. В составе Черниговского княжества отчётливо выделялись Сновское, Козельское, Трубчевское, Рыльское, Путивльское, Новгород-Северское, Курское, Стародубское, Елецкое, Вщижское и, собственно, Черниговское княжения. Да, пока все они признают верховный сюзеренитет черниговского великого князя, особенно такого активного и деятельного, как Михаил. Но я отчётливо осознавал, что черниговские Ольговичи могут в любой момент, особенно в кризисной ситуации, перегрызться друг с другом, подобно смоленским Ростиславичам. Для дальнейших планов по объединению Руси это обстоятельство могло мне сыграть на руку. Но сейчас ослаблять черниговского князя значило бы усиливать моих явных врагов. Поэтому придётся работать с Михаилом. Самое главное, наше сотрудничество может нас взаимно усилить, причем усилить многократно! А козыри в рукаве в виде черниговских уделов со своими князьями пускай пока полежат на своём прежнем месте.

По длинному коридору, пахнущему сыростью и мышами, во множестве обитающими в кладовых подклетях нижних этажей, я прошёл на женскую половину дворца, направляясь прямиком в ложницу Параскевы. За обитыми медью дверьми в мерцающем свете свечей на лежанке сидела княгиня и задумчиво расчёсывала волосы ныне модным в определённых кругах бакелитовым гребнем. При моём появлении она встала, с улыбкой пошла ко мне навстречу. Начала было выспрашивать про моих недавних гостей, но не смогла, я её бережно обнял, а губы запечатал поцелуем. Потом, подхватив её на руки, понёс обратно к застеленной мехом ложнице.

* * *

Праздники, как светские, так и церковные, слава богу, отгремели! Распутица вначале подмёрзла, а потом и вовсе установился постоянный снежный покров. И по первопутку все лишние на данный момент столичные гости Полоцка наконец-то рванули в путь, обратно в Смоленск!

Из Полоцкого детинца выезжал длиннющий санный поезд, состоящий из отапливаемых буржуйками карет на полозьях, крытых возков и открытых саней, сопровождаемый конными отрядами ратьеров.

За оконцем моей кареты был слышен колокольный перезвон, весело поскрипывал снег. На улицы провожать нас вышли толпы народа. Люди низко кланялись, махали руками нам вслед. За три недели моего здесь безвылазного пребывания я успел отчасти сродниться с этим городом, а полочане, смею думать, со мной и со своим новым государственно-правовым статусом.

Для поездки в Смоленск княгине вместе с её мамками и прочей дворовой челядью был выделен целый кортеж. Я хотел было предложить ей ехать вместе, но по местному пуританскому этикету такое вольнодумство не приветствовалось. Но оно и к лучшему, я особо не упорствовал, так как в пути продолжил заниматься законотворческой деятельностью. По её итогам, при скором вступлении этих законов в силу, Смоленскую Русь ждали новые преобразования.

Примечания

1

Князей.

2

Князь Новогородка (Новогрудка).

Content

Алексей Леонидович Янов
Смоленская Русь. Экспансия

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания