Эдит Хейбер

Смеющаяся вопреки: Жизнь и творчество Тэффи

© Edythe Haber, text, 2019

© I. B. Tauris & Co. Ltd, 2019

© И. И. Бурова, перевод с английского, 2021

© Academic Studies Press, 2021

© Оформление и макет, ООО «Библиороссика», 2021

Памяти профессора Всеволода Михайловича

Сечкарева (1914–1998), пионера исследований

литературы русской эмиграции, приобщившего

меня к радостям, которые может подарить Тэффи

Если бы нам пришлось определить жанр жизни изгнанного писателя – это была бы, несомненно, трагикомедия.

Иосиф Бродский. Состояние, которое мы называем изгнанием

Жить в анекдоте ведь не весело, скорее трагично.

Тэффи. Воспоминания

Вступительное примечание

Дореволюционная Россия жила по юлианскому календарю, на 13 дней отстающему от григорианского, введенного в феврале 1918 года. Я указываю даты по тому календарю, который использовался в описываемые времена. Тэффи редко датировала свои письма. Таким образом, датировки и хронология часто оказываются приблизительными и основаны на более широком контексте жизни Тэффи и эпохи.

Все сокращения, используемые в тексте, приводятся в разделе Библиография.

Предисловие

Я многие годы занимаюсь изучением жизни и творчества Тэффи и обязана многим людям. Прежде всего мне хотелось бы выразить благодарность профессору Всеволоду Михайловичу Сечкареву, моему научному консультанту по докторской диссертации (Гарвард, 1971), который приобщил меня к Тэффи и тогда еще не привлекавшей внимания исследователей литературе русской эмиграции. Я также в долгу у моего второго читателя, навсегда ставшего для меня образцом для подражания профессора Дональда Фэнгера, чья высокая требовательность во многом способствовала улучшению стиля и читабельности моей диссертации.

Благодарю Массачусетский университет (Бостон), предоставивший мне грант на поездку, когда после очень долгого перерыва я вернулась к Тэффи. Трудно подобрать слова, чтобы выразить мою признательность Дэвис-центру российских и евроазиатских исследований Гарвардского университета, многие годы предоставлявшему мне доступ к важнейшим научным ресурсам и возможность общения с его вдохновляющим сообществом специалистов в разных областях. Особую пользу мне принесло участие в Группе литературных исследований, возглавляемой Соней Кетчан, и Рабочей группе по изучению гендера, социализма и постсоциализма, которой руководит Рошель Рутчайлд. Я также благодарна Хью Траслоу, библиотекарю Библиотеки им. Фанга Дэвис-центра, всегда помогавшему мне в разгадывании библиографических ребусов.

Необычайно полезным для меня оказалось и участие в работе Иллинойсской летней исследовательской лаборатории по изучению России и Восточной Европы Иллинойсского университета в Урбане-Шампейне. Благодарю Роберта Бургера, Джулию Граучмен и Хелен Салливан.

Вероятно, самую большую пользу от возвращения к Тэффи я получила благодаря установлению связей с международным сообществом ученых, работающих над сходными проблемами. Я в особенности признательна Ричарду Дэвису (Русский архив в Лидсе, Библиотека Бразертона, Университет Лидса), чья скрупулезность, строгость и научная добросовестность в период нашего сотрудничества послужили для меня недосягаемым образцом, которому я могу лишь стремиться подражать. Он продолжает оказывать мне всестороннюю поддержку и в больших, и в малых делах. Одним из таких больших дел стала состоявшаяся благодаря ему встреча с Наталией Борисовной Соллогуб (1912–2008), дочерью Бориса и Веры Зайцевых, которая любезно поделилась со мной своими детскими воспоминаниями о Тэффи.

Особой благодарности заслуживает и московская исследовательница Тамара Александрова, которая великодушно ознакомила меня со своими обширными изысканиями, посвященными семье Тэффи и ее детству. Также важную роль в реализации моего проекта сыграли сотрудничество и общение с другими учеными: Эльдой Гаретто (Университет Милана); Л. А. Спиридоновой, Д. Д. Николаевым, Еленой Трубиловой и Олегом Коростелёвым (Институт мировой литературы им. Горького, Москва), а также Ольгой Фетисенко (Институт русской литературы, Санкт-Петербург).

Огромную помощь при проведении исследований мне оказывали ученые и работники архивов, в которые я обращалась: они не жалели на меня своего времени и щедро делились опытом. Выражаю особую благодарность Тане Чеботаревой из Бахметьевского архива русской и восточноевропейской истории и культуры Библиотеки редких книг и рукописей Колумбийского университета (Нью-Йорк); Ричарду Дэвису; Маргарите Павловой из Института русской литературы (Санкт-Петербург); Стэнли Дж. Рабиновичу из Амхерстского центра изучения русской культуры Амхерст-колледжа (Амхерст, Массачусетс); Ирине Решетниковой из Российского государственного архива литературы и искусства (Москва). Я также глубоко признательна Дмитрию Беляеву из Архива русского зарубежья в Музее Марины Цветаевой (Москва), Елене Обатниной из Института русской литературы (Санкт-Петербург); Сондре Тэйлор из Библиотеки Лилли Индианского университета (Блумингтон, штат Индиана). Спасибо Рональду Булатову из Архива Гуверовского института (Стэнфорд, штат Калифорния) и Джону Монахану из Библиотеки редких книг и рукописей Бейнеке Йельского университета (Нью-Хейвен, штат Коннектикут) за то, что они присылали мне важные архивные материалы, а также анонимным (или забытым) сотрудникам Литературного архива Музея чешской литературы (Прага), Библиотеки Хоутона Гарвардского университета; Библиотеки Иллинойсского университета (Урбана-Шампейн); Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург); Отдела рукописей и редких книг Санкт-Петербургской театральной библиотеки.

Я также глубоко признательна Роберту Чэндлеру, благодаря великолепным переводам которого у Тэффи появились поклонники среди англоязычных читателей: энтузиазм, с которым он поддерживал мою работу, имел множество счастливых последствий. Я высоко ценю усилия Ричарда Дэвиса и профессора Кэтрин О’Коннор (Бостонский университет), взявших на себя труд внимательно прочитать мою рукопись. Мне хотелось бы поблагодарить и Тома Стоттора, моего высококвалифицированного и влюбленного в свое дело редактора из «I. B. Tauris», за его многочисленные конструктивные предложения; менеджера проекта Алекса Биллингтона из «Tetragon Publishing» и моего замечательного, внимательного корректора Алекса Миддлтона. Если какие-то ошибки и укрылись от его орлиного взора, то ответственность за это лежит исключительно на мне.

Русское издание моей книги требует новой порции благодарностей. Выражаю свою признательность моему прекрасному переводчику Ирине Буровой, редактору Роману Рудницкому, а также Ксении Тверьянович, редактору по правам, Марии Вальдеррама, Ирине Знаешевой и всем сотрудникам издательства «Academic Studies Press».

Наконец, я благодарю моего покойного супруга Тимура Джорджадзе и моих сестер Зельду и Клару Хейбер за их неизменную поддержку и ободрение.

Введение

Приезжают наши беженцы, изможденные, почерневшие от голода и страха, отъедаются, успокаиваются, осматриваются, как бы наладить новую жизнь, и вдруг гаснут. Тускнеют глаза, опускаются вялые руки и вянет душа – душа, обращенная на восток… Умерли. Боялись смерти большевистской – и умерли смертью здесь [Тэффи 1997–2000, 3: 37] («Ностальгия»)[1].

Так писала вскоре после приезда в Париж в 1920 году Тэффи (Надежда Лохвицкая, 1872–1952). Самая выдающаяся русская писательница-юмористка своего времени (а возможно, и всех времен вообще), она присоединилась приблизительно к миллиону своих соотечественников, которые бежали из России, гонимые большевистской революцией 1917 года, и образовали так называемое русское зарубежье, столицами которого изначально были Париж и Берлин, но с далеко разбросанными в географическом плане форпостами, такими как Шанхай и Буэнос-Айрес[2]. Рассказы Тэффи и еженедельные газетные колонки, которые она вела в возникшей по всему русскому зарубежью периодике, стали рупором этих обездоленных людей и изображали – с характерным для нее сочетанием остроумия и трогательного пафоса – бедствия, выпавшие на долю таких же беженцев, как она сама: их непреходящую тоску по утраченной родине; острые финансовые проблемы, с которыми они сталкивались; их безуспешные попытки приспособиться к чужой культуре; антагонизм и подозрительность, с которыми они столкнулись в принявших их странах, особенно в период ухудшения экономической и политической ситуации в 1930-е годы.

Сама Тэффи делила невзгоды со своими читателями-эмигрантами и служила примером их стойкости в худшие времена. История ее жизни, как и созданные ею литературные образы соотечественников, не утратили актуальности в свете неоднократно происходивших в XX–XXI веках массовых исходов населения и перемещений отдельных лиц в результате войн, революций, политических преследований, стихийных бедствий – а также в силу той враждебности, с которой беженцы столкнулись впоследствии из-за тех международных конфликтов, которые ранее превратили их в изгнанников. История русского зарубежья не утрачивает актуальности.

И при этом, вопреки всему, Тэффи так забавна. Говорят, что особенностью эмигрантской литературы является «двойное сознание» писателя, одновременно сосредоточенное на «здесь» и «там», на настоящем и утраченном прошлом [Slobin 2013: 19]. В произведениях Тэффи со всей полнотой отразилась абсурдность, присущая такой «двойной» жизни, в которой бывшие генералы работают таксистами, придворные фрейлины зарабатывают на жизнь вышивкой, а безалаберные Ольги пытаются превратиться в стильных Mesdames d’Ivanoff. Именно способность находить забавное в невзгодах – и тем самым облегчать тяготы жизни читателей – сделала Тэффи одной из самых любимых писательниц русской диаспоры.

Эта книга, основанная на переписке Тэффи и других архивных материалах, а также опирающаяся на ее литературное творчество и журналистскую деятельность, впервые расскажет всю историю писательницы, вписав ее в контекст того бурного времени, в котором той выпало жить. Тэффи стала чрезвычайно популярной писательницей еще в России. Она достигла такого признания, что в ее честь называли конфеты и духи, а присущие ей заразительный юмор и виртуозный стиль превратили в ее поклонников таких разных личностей, как последний царь и В. И. Ленин.

Тэффи завоевала известность прежде всего благодаря юмору, однако она творила в широком диапазоне жанров, от серьезной поэзии и прозы до пьес и даже популярных песенок. Обращаясь к ее трудам, созданным на протяжении весьма продолжительной литературной карьеры, я исхожу из того, что они обладают глубинным единством: в основе абсурда повседневной жизни, изображенного в ее комических сочинениях, лежит то же самое (пусть даже порой принимающее нелепые формы) стремление к более красивой и осмысленной версии и своего «я», и мира, которым отмечена ее поэзия.

Разнообразие дореволюционного творчества Тэффи позволило ей познакомиться с многочисленными представителями литературных и театральных кругов Петербурга, благодаря чему ее биография представляет возможность увидеть панораму жизни артистической среды того блистательного периода расцвета русской культуры, который обычно называют Серебряным веком. Несмотря на то что Тэффи, по большей части, была далека от политики, она испытала на себе те громадные потрясения, которые выпали на долю имперской России на закате ее истории: революции 1905 и 1917 годов; мировую войну; Гражданскую войну. Более того, в ее остроумных, язвительных газетных публикациях присутствуют не только яркие свидетельства этих грандиозных катаклизмов, но и беглые комментарии по поводу таких социальных проблем, как антисемитизм и преступность, которые стали бичом имперской России в последнее десятилетие ее существования.

В более тесном мире русского зарубежья Тэффи стала еще более значительной фигурой. Ее биография позволяет пролить особенно яркий свет на жизнь большой эмигрантской общины в Париже и созданную ею впечатляющую сеть культурных институтов: русскоязычных газет и журналов, для которых писала Тэффи; театров, где ставились ее пьесы; издательств, печатавших ее книги. Там без конца проводились литературные и философские беседы, лекции, концерты, благотворительные вечера, в которых принимала участие и она. В Париже она близко познакомилась с некоторыми выдающимися писателями, и изучение ее жизни позволяет воссоздать яркую картину оживленной литературной атмосферы первых дней эмиграции, а также понять те специфические трудности, с которыми сталкиваются в изгнании писатели, чьим инструментом самовыражения является их родной язык, а темы творчества зачастую неразрывно связаны с родиной. Со временем культурная жизнь русского зарубежья утратила былую активность, возникли сомнения в жизнеспособности эмигрантской литературы. Экономический и политический кризисы 1930-х годов только усугубили ситуацию, но Тэффи, несмотря на острые личные проблемы, продемонстрировала стойкость, продолжая отвлекать читателей от проблем своими юмористическими и трагикомическими историями (в которых все более преобладало трагическое начало). Кроме того, ее газетные публикации ярко свидетельствовали об ухудшении положения в стране и в мире, что в итоге привело к началу Второй мировой войны.

Война уничтожила русское зарубежье в том виде, в каком оно существовало в Европе в течение двух предыдущих десятилетий. Многие погибли, другие бежали, в основном в Америку, но Тэффи и некоторые из ее старых и больных современников остались во Франции. Несмотря на изнурительную болезнь, ограничившую ее возможности писать, в последние годы жизни она создала некоторые из своих наиболее значительных произведений, но этих последних лет у нее, как и у других представителей ее поколения, оставалось немного. Тэффи умерла в 1952 году, и к этому времени ее эпоха уже закончилась. На некоторое время имя писательницы было предано забвению, но за последние двадцать лет, минувшие с открытия в постсоветской России эмигрировавших и репрессированных писателей, она вновь обрела популярность на родине. А благодаря недавно появившимся очень хорошим переводам Тэффи пользуется всевозрастающим признанием в англоговорящем мире и в других странах, где и по сей день ее творчество остается актуальным и привлекает внимание[3].

1. «Компания интересная»: Cемья и первые годы жизни

Лохвицкие

В краткой автобиографии, написанной в 1911 году, Тэффи сообщает, что унаследовала литературное дарование от прадеда, Кондратия Лохвицкого (1774–1849), «бывшего масоном во времена Александра Благословенного» (царя Александра I) и писавшего «мистические стихотворения» [Фидлер 1911: 203][4]. Ее отец, профессор Александр Лохвицкий, как мы читаем далее, «был известным оратором и славился своим остроумием», о матери же она сообщает только то, что та «всегда любила поэзию и была хорошо знакома с русской и в особенности европейской литературой». 36 лет спустя – когда ей уже исполнилось 75 и она доживала последние годы своей долгой эмигрантской жизни во Франции – Тэффи вновь обратилась к своим предкам. «А я последняя из рода Лохвицких», – писала она литературному критику и историку Петру Бицилли (1879–1953)[5]. Это была «компания интересная», добавила она, и она хотела написать все, что ей было о Лохвицких известно, поскольку после ее смерти «никто этим не займется». Тэффи проявляла особый интерес к прадеду: как она утверждала, это был человек, «переписывавшийся с Александром I-м и предсказавший на основании сна войну 12-го года, и на основании его сна открыли в Киеве Золотые ворота». Она также упомянула и более далекого предка, прапрабабушку, «давшую пощечину Петру Великому». Тэффи обсуждала эту тему с П. М. Бицилли, поскольку разыскивала семейную хронику жившей в XIX столетии писательницы Надежды Кохановской (псевдоним Надежды Соханской, 1823–1884), с которой, как она считала, у нее были общие предки. Она надеялась, что книга найдется в собрании университетской библиотеки Бицилли в Софии (Болгария), и хотя ему действительно удалось обнаружить упомянутое ею произведение, выяснилось, что она сообщила ему неправильное название, ввиду чего оставила всю затею – и напрасно, поскольку среди предков Тэффи были весьма выдающиеся личности, представлявшие основные тенденции в русском обществе и русской культуре своего времени.

Требовавшийся Тэффи источник на самом деле назывался «Старина. Семейная память», а в силу того, что его надежность вызывала сомнения, его в лучшем случае можно было рассматривать как мифическую (или полумифическую) историю происхождения Лохвицких [Кохановская 1861][6]. Кохановская прослеживает свои корни до середины XVI века, до князя Константина Острожского, чья вотчина, Острог, была одним из основных культурных центров Западной Украины, тогда входившей в состав Польши. У князя был любимый слуга, которого он называл коханцем (от коханий – любимый); отсюда и пошла фамилия Кохановский, а настоящая фамилия этого человека была забыта. Сестра князя (или, возможно, его дочь, как рассказывает автор) против воли семьи вышла замуж за этого бедного сироту, который вскоре погиб в сражении, оставив ее с двухлетним сыном. Далее следует повествование о скитаниях Кохановских по Украине на протяжении следующего бурного столетия. К середине XVII века Мария Кохановская, вдова, проживавшая с сыном Климентом в городке Лохвице, решила покинуть свою «несчастную родину» и перебралась в казачий городок на русской стороне границы. Когда их спросили, откуда они, они ответили, что из Лохвицы, и так они стали Лохвицкими [Кохановская 1861, 3: 214]. Через много лет, в 1709 году, Климент, «стар и важен, в большом почете», принимал в своем доме Петра Великого после громкой победы, одержанной над шведами под Полтавой [Кохановская 1861, 3: 215]. Именно тогда его дочь Агрипина

…замахнулась на Петра Великого. «Как ты смеешь? Я царь!» – сказал Петр. «А коли ты царь, то и роби по царьску (то и веди себя по-царски» (укр.). – Э. Х.)», – отвечала малороссиянка Агрипина… «Славная у тебя дочь!» – сказал Петр Клименту, уезжая. – «Сыщи ей жениха хорошего» [Кохановская 1861, 3: 217].

Внук Климента Ефим Лазаревич, должно быть, приходился современником прадеду Тэффи Кондратию Андреевичу (далее – К. А.), но, судя по отчеству последнего, тот происходил из другой ветви семьи, о которой не известно ничего конкретного. Из его дневника следует, что в детстве он был беден и зарабатывал на пропитание пением в хоре в одной из московских церквей [Лохвицкий К. 1863]. (Единственное упоминание о его семье – вскользь брошенное замечание о том, что в 1809 году он навестил мать, которую звали Евдокия [Лохвицкий К. 1863: 168, примеч. 1].) Судьба мальчика, не получившего почти никакого образования, изменилась в 1787 году, когда он поступил на службу к Харитону Чеботареву (1746–1815), одному из профессоров Московского университета и известному масону (К. А. пел на его свадьбе), нанявшему его, чтобы он преподавал пение в возглавляемом Чеботаревым «пансионе благородном»[7].

К. А. было дозволено посещать школьные занятия, благодаря чему он, судя по всему, приобщился к идеалам масонов. По-видимому, К. А. не вступил в ложу и остался «уединенным мистиком», но его мысли, поэзия и мечты были исполнены таких масонских идеалов, как всеобщее братство, любовь и равенство (их разделяли и последующие поколения Лохвицких) [Лохвицкий К. 1863: 177][8]. Его трогательные слова о горячей молитве старой нищенки свидетельствуют о вере в равенство: «Сие столько меня тронуло, что я заплакал и благодарил Господа, что Он меня учит чрез сию убогую, простую, нищую, как молиться Ему и как на Него надеяться» [Лохвицкий К. 1863: 201–202]. Правда, в период чиновничьего служения царю дух братской любви проявлялся в нем не всегда, во всяком случае не тогда, когда он делал якобы «неосновательные доносы» [Лохвицкий К. 1863: 170]. Тем не менее к 1808 году он достиг ранга коллежского советника – гражданского чина шестого класса, – что должно было принести ему потомственное дворянство.

В 1822 году царь Александр I, в начале 1800-х годов сам отдавший дань мистическим веяниям, был встревожен ростом массовых волнений и приказал закрыть все масонские ложи, а в последующие годы его преемник, крайне консервативный Николай I (правил с 1825 по 1855 год), пожелал заменить все подобные универсалистские идеи националистической верой в самобытность русского народа[9]. Было это совпадением или нет, но именно в 1822 году К. А. оставил чиновничью службу и, поселившись в Киеве и отдавшись своему новому увлечению, археологии, принялся изучать национальное наследие России [Серков 2001: 492]. В апреле 1832 года он объявил, что нашел то самое место, на котором воздвиг крест святой Андрей, легендарный креститель Древней Руси. Его заявление не нашло поддержки среди серьезных ученых, однако обнаруженные им позднее в том же году остатки Золотых ворот, одного из наиболее значительных памятников Киевской Руси, построенного великим князем Ярославом в 1037 году, а также проведенные в 1833 году раскопки церкви Святой Ирины, относящейся к тому же периоду, в конечном счете завоевали ему высокую репутацию среди современников [Закревский 1868: 417–418; 324–325]. В 1837 году он стал первым директором Археологического музея при Киевском университете [Серков 2001: 492]. Тэффи выделяла К. А. среди всех своих предков, и поэтому позднейшее открытие того факта, что он все же мог и не быть ее прадедом, производит ошеломляющий эффект[10]. Впрочем, для нас важнее то, как Тэффи представляла себе историю своей семьи и какое придавала ей значение: какова бы ни была правда, К. А., несомненно, оказал существенное влияние и на то, как она воспринимала свое положение в обществе, и на ее литературное творчество.

О деде писательницы Владимире Лохвицком известно лишь то, что он принадлежал к купеческому сословию и имел двух сыновей, Александра (отца Тэффи, далее – А. В.), родившегося в 1830 году, и Иосифа, ставшего купцом в городе Тихвине, расположенном примерно в 180 километрах от Санкт-Петербурга[11]. Очевидно, семья была небогатой, поскольку сказано, что образование А. В. стоило ей «многих материальных лишений», но мальчик выказал большое желание учиться и сумел поступить на юридический факультет Московского университета, который окончил в 1852 году со степенью кандидата права [Матт-Жене 1884; Невядомский 1884: 48].

Изучение права при деспотичном правлении Николая I могло бы показаться напрасной тратой времени, поскольку император стремился искоренить просветительский идеал всеобщего права и сосредоточиться на особенностях российского законодательства в том виде, в каком оно сложилось на протяжении столетий.

Студентам, по яркому выражению Роберта С. Уортмана, «нужно было изучать “законы”, а не “право” как таковое»; «зубрежка» должна была превратить их в «послушных исполнителей» [Wortman 1976: 45–46][12]. Однако замечательные профессора Московского университета, в частности выдающиеся западники Т. Н. Грановский (1813–1855) и К. К. Кавелин (1818–1885), сумели обойти это предписание, стремясь к созданию правовой системы, которая объединила бы страну посредством гармоничного законодательства и освободила бы народ от мертвого груза традиции [Wortman 1976: 223–224]. Таким образом, если во времена К. А. выходом из бессмысленного лабиринта государственной службы в мир трансцендентных ценностей служил мистицизм, то в более материалистические и рационалистические 1840-е годы аналогичную роль играло право.

По воспоминаниям одного известного выпускника, студенты-правоведы Московского университета не мечтали о служебной карьере, о работе бок о бок с гоголевскими персонажами, но стремились стать профессорами, чтобы, как им казалось, жить в мире, основанном на безупречных началах [Чичерин 1929][13]. А. В. рано достиг этого идеала, в 1853 году став адъюнктом Ришельевского лицея в Одессе. После того как в 1855 году на престол взошел царь-реформатор Александр II (правил с 1855 по 1881 год), А. В. также воспользовался преимуществами более либеральной атмосферы и начал осваивать еще и профессию журналиста: это были времена, когда пресса обрела новые права и влияние, времена, когда, как писал сам А. В., «все прислушивается к голосу нашей журналистики… она есть единственный орган общественного мнения» [Лохвицкий А. 1859: 22][14]. Таким образом, он, как и его дед, проявил склонность к литературному творчеству, но в более прозаической и прагматической области, соответствовавшей эпохе.

А. В. красноречиво доказывал необходимость заложить «великие основы» независимой правовой системы, которая до того времени не предусматривала ни открытых судебных процессов, ни отдельного сословия адвокатов, а его возвышенное представление о суде присяжных позволяет предположить, что он разделял симпатии К. А. к простому народу:

Эти 12 человек могут быть <…> из самых скромных общественных классов, и пред ними покорно преклоняют голову обвиняемые, принадлежащие к самым верхушкам общества <…>. Такое учреждение, естественно, произведет высокий подъем чувства народного достоинства и народной совести [Лохвицкий А. 1865: 1][15].

В 1861 году А. В. переехал из Одессы в Санкт-Петербург, где занял кафедру государственного права и истории русского права в Императорском Александровском лицее, первом лицее в России. После переезда были опубликованы его наиболее важные книги, так или иначе связанные с назревающими реформами, и его карьера складывалась успешно. В 1871 году (за год до рождения Тэффи) ему было пожаловано потомственное дворянство[16]. В то же время А. В. разделял либеральные представления о том, что реформы открывают путь для индивидуальных достижений: «С учреждением адвокатуры открывается для таланта и знания великая и независимая сфера деятельности» [Лохвицкий А. 1865: 1]. В 1869 году он принял решение испытать свои собственные возможности в частной сфере и сменил преподавание в государственном учебном заведении на адвокатскую практику, пополнив ряды дворян, начавших новую карьеру в либеральных профессиях. В 1874 году он был принят в коллегию адвокатов и стал присяжным поверенным при Московском окружном суде [Невядомский 1884: 48]. Одновременно он все больше погружался в журналистскую деятельность, публикуя бесчисленные статьи в газетах и журналах, адресованных широкой публике, а также редактируя юридическую газету «Судебный вестник» [Невядомский 1884: 48][17].

Карикатура на отца Тэффи, профессора права Александра Владимировича Лохвицкого, который после судебной реформы императора Александра II (1864) получил скандальную известность как адвокат по уголовным делам. Галерея русских деятелей. № 2. Санкт-Петербург, 1870.

А. В. полагал, что открытые судебные процессы должны иметь не только воспитательные, но и художественные цели, образуя, «с одной стороны, непрерывный ряд публичных и бесплатных лекций уголовного и гражданского права, с другой… театр в его высшем значении, где разыгрываются драмы не актерами, а самими действователями…» [Лохвицкий А. 1865: 1]. Он был совершенно прав, когда отмечал присущую им и привлекающую публику театральность, особенно если учитывать, что процессы широко освещались в прессе и «позволяли читателям почувствовать себя членами коллегии присяжных» [McReynolds 1991: 41]. Юристы стали знаменитостями, а А. В. превратился в настоящую звезду юриспруденции: слава его была такова, что в 1877 году к нему обратился Ф. М. Достоевский, прося выступить его защитником в суде, но А. В. был слишком занят и отказался[18]. Тэффи упоминала о его знаменитом остроумии, которое подтвердил писатель А. В. Амфитеатров: «Его шутки повторялись по всей России, входили в пословицы, и многие до сих пор еще не забыты» [Амфитеатров 1931].

Впрочем, представление А. В. об образовательной ценности публичных судебных процессов оказалось безосновательным, поскольку в России, как и повсеместно, людей привлекали не высокие принципы, а шокирующая сенсационность. Именно крах воспитательной миссии, не сумевшей внушить, что все подсудимые, независимо от того, в чем они подозреваются, имеют право на защиту своих интересов в суде, сделал А. В. весьма неоднозначной фигурой. Его деятельность в зале суда приводила к злобным «личным нападкам, какие часто сыпались на него», достигнув апогея в 1878 году в связи с судебным разбирательством, которое тогда произвело фурор, а потом не забывалось еще на протяжении многих лет [Невядомский 1884: 50][19]. По этому делу проходил студент Н. Элькин, который, обручившись с пожилой госпожой Поповой, выудил у нее 15 000 рублей и документ на передачу ему права собственности на ее дом, после чего не только расторг помолвку, но и выселил Попову из ее же собственного владения [Kucherov 1953: 163–164; Невядомский 1886: 30][20]. А. В. удалось добиться оправдания Элькина как в уголовном, так и в гражданском суде, после чего адвокат Поповой подал жалобу, обвинив его в защите аморального человека. Заявление о возбуждении уголовного дела было отклонено, но в результате слушания дела в гражданском суде А. В. был признан виновным и на три месяца отстранен от работы. Позднее Московская судебная палата и вовсе запретила ему заниматься адвокатской практикой, из-за чего в прессе поднялся страшный шум, но год спустя Кассационный департамент Сената оправдал А. В. на том основании, что «критерий индивидуальной нравственности слишком неуловим»[21]. Тем не менее эти нападки, по-видимому, сделали свое дело, и в одном из некрологов А. В. назвали мучеником, который «на своих плечах вынес… независимость и свободу русской адвокатуры» [Невядомский 1884: 52].

Покушение на Александра II, совершенное в 1866 году, вызвало реакцию, направленную против реформаторских начинаний, а после того, как в 1881 году император был убит, его преемник Александр III (правил с 1881 по 1894 год) дал обратный ход многим реформам. Таким образом, пока самодержавие боролось с бунтом против него, мечта Александра Лохвицкого о новом обществе, основанном на единых для всех правовых принципах, как и универсалистский мистицизм К. А., так и оставалась мечтой. Как бы то ни было, после отстранения от адвокатской деятельности известность А. В. пошла на убыль, и незадолго до смерти в 1884 году сатирик В. О. Михневич (1841–1899) назвал его «угасшим светилом на небе отечественной юриспруденции» [Михневич 1884: 131]. Возможно, именно из-за этого угасания А. В. не сумел разбогатеть. Он «оставил после себя многочисленную семью, незначительное недвижное имение и небольшую сумму на похороны» [Невядомский 1884: 53].

Фон Гойеры

То немногое, что известно о матери Тэффи, Варваре фон Гойер, свидетельствует о том, что она происходила из более состоятельной семьи, чем ее муж. Несмотря на немецкую фамилию, описания этой семьи в автобиографической прозе Тэффи подразумевают, что ее корни глубоко уходили в прошлое Российской империи. В «Золотом наперстке» рассказчица сообщает, что данная вещица с надписью «À ma petite Nadine» (французский эквивалент имени Надежда) – была подарком, полученным ею в семилетнем возрасте от бабушки [Тэффи 1997–2000, 4: 131] («Золотой наперсток»)[22]. В свою очередь, бабушка (тоже Nadine), когда ей самой было семь лет, получила этот наперсток от grandtante Жолиши, которая была так хороша собой, что во время войны с Наполеоном ее приходилось прятать от наступающего французского императора [Тэффи 1997–2000, 4: 132]. Далее бабушка продолжает рассказ, повествуя о своей замужней жизни и воскрешая в памяти порядки, царившие в старинной дворянской семье:

Зиму семья жила в имении в Витебской губернии. Лето – в Могилевской.

Переезжали целым поездом.

Впереди в карете – бабушка с дедушкой.

Потом в огромном дормезе бабушкина мать… и четыре ее внучки.

Среди них Варетта, твоя мама.

Потом коляска с гувернерами и мальчиками.

Потом коляска с гувернантками и их детьми.

Потом повара и прочая челядь [Тэффи 1997–2000, 4: 133].

Самым выдающимся членом семьи была сестра Варвары Софья Александровна Давыдова (урожденная фон Гойер, 1842–1915), образцовая представительница того поколения дворянок, которые почитали своим долгом просвещать простой народ и способствовать развитию родной русской культуры[23]. Известный специалист по кружеву и автор множества публикаций о русском кружевоплетении (в 1885 году одна из них была отмечена наградой митрополита Макария), Давыдова общалась с неимущими и неграмотными мастерицами и благодаря этому с горечью сознавала, до какой степени тяжелой была их жизнь [Новый энциклопедический словарь 1913: 412; Юкина, Гусева 2004: 181–182][24]. В 1883 году она основала в Санкт-Петербурге первую школу кружевоплетения, а в 1882–1892 годах – школы прядильщиц, ткачих и вышивальщиц в разных регионах страны. Кроме того, Давыдова занимала посты в Министерстве сельского хозяйства и в Министерстве народного просвещения, а также входила в многочисленные комитеты по содействию образованию бедняков.

Биография Давыдовой позволяет сделать вывод, что в 1850 году фон Гойеры переехали из своего поместья в Могилевской губернии в Одессу, где дети (в том числе, очевидно, и мать Тэффи) получили отличное домашнее образование под руководством «лучших профессоров Ришельевского лицея»[25]. Должно быть, Александр Лохвицкий, начавший преподавать в Ришельевском лицее в 1853 году, познакомился с Варварой в Одессе, и они, вероятно, поженились до того, как в 1861 году уехали в Санкт-Петербург.

Детство и отрочество

Надежда (то есть Тэффи) родилась в Санкт-Петербурге 16 апреля 1872 года. В семье уже были три дочери – Варвара (р. 1861), Лидия (р. 1864) и Мария (1869–1905) – и два сына, Вадим (р. 1862) и Николай (1867–1933)[26]. Через пару лет после Надежды у Лохвицких родился седьмой и последний ребенок, Елена, и две младшие сестры – обычно называемые уменьшительно-ласкательными именами, Надя и Лена – фигурируют в рассказах Тэффи как неразлучные участницы детских приключений и злоключений.

О первых годах своей жизни Тэффи писала: «Детство мое прошло в большой обеспеченной семье. Воспитывали нас по-старинному – всех вместе на один лад». И добавляла: «Ранних жизненных опытов не было. Хорошо это или плохо – теперь судить трудно» [Фидлер 1911: 204]. Учитывая бурную публичную жизнь, которую вел ее отец, можно было бы усомниться в том, что детство Тэффи прошло обыкновенно, без каких-либо ярких событий, однако крайне занятой А. В., возможно, в основном доверил воспитание детей своей супруге. Вместе с тем интеллект и остроумие отца оказали влияние на его весьма выдающихся отпрысков, а его прекрасно образованная жена едва ли отличалась косностью взглядов в вопросе воспитания детей.

Конкретных сведений о детстве и отрочестве Тэффи немного, поскольку она предпочитала не распространяться о своей личной жизни; каких-либо писем, относящихся к ее ранним годам, не найдено, а обнаруженные иные документальные материалы крайне малочисленны. Чтобы сформировать представление о детстве и отрочестве Тэффи, необходимо обратиться к ее литературным и журналистским работам, содержащим автобиографические элементы, и попытаться отбросить явный вымысел, дополнив остальное некоторыми подробностями из других источников. Разумеется, в результате рождается образ детства, традиционного для русского дворянства. Лохвицкие, как это было заведено среди представителей их сословия, проводили осень и зиму в городе, а на весну и лето уезжали в поместье. Несмотря на то что Надежда Лохвицкая родилась в Санкт-Петербурге и в основном ее имя ассоциируется с этим городом, ее первые городские воспоминания связаны с Москвой, куда семья переехала всего через два года после ее рождения, поскольку ее отец занял должность в Московском окружном суде. В ее самом ярком описании детских лет, проведенных в Москве, реальная жизнь сплавляется с тем вымышленным миром, который открылся ей в «прочтенной и десятки раз перечтенной» любимой книге – «Детстве, отрочестве и юности» Л. Н. Толстого [Фидлер 1911: 204]:

Володя, Николенька, Любочка – все они живут вместе со мною, все они так похожи на меня, на моих сестер и братьев. И дом их в Москве у бабушки – это наш московский дом. <…> Наталья Саввишна – я ее тоже хорошо знаю – это наша старуха Авдотья Матвеевна, бывшая бабушкина крепостная. У нее тоже сундук с наклеенными на крышке картинками. <…> И даже бабушка, смотрящая вопросительно строгими глазами из-под рюша своего чепца, и флакон с одеколоном на столике у ее кресла, – это все такое же, все родное. <…> «Детство и отрочество» вошло в мое детство и отрочество и слилось с ним органически, точно я не читала, а просто прожила его[27].

В детстве Надя «читала очень много», и в ее московских воспоминаниях также фигурирует еще один любимый автор, Пушкин [Фидлер 1911: 204]. Когда в шесть лет она заболела корью, ей подарили книгу, на которой золотыми буквами было напечатано его имя. Оказалось, что это коробка шоколадных конфет, к которым прилагалось несколько стихотворений Пушкина. Едва съев конфету, Надя прочитала одно из стихотворений, «Птичка», и хотя она не поняла его содержания, слова заворожили ее и она всё повторяла и повторяла их, пока не выучила стихотворение наизусть. Позднее, играя на прогулке у памятника Пушкину, она посмотрела прямо в глаза статуе и прошептала: «Птичка! Стихотворение поэта Пушкина. Ваше стихотворение». После чего продекламировала его[28].

В произведениях Тэффи содержится очень мало сведений о ее родителях, а те взрослые, с которыми в основном общались дети, были прислугой. В раннем детстве основная забота о них лежала на старой няне, которая по русскому обычаю приобщала своих подопечных к мудрости (или предрассудкам) простого народа и богатству народного языка. Немного позднее, в возрасте «лет пяти», на смену нянюшке приходила бонна (воспитательница при маленьких детях) Эльвира Карловна, которая «обучала азбуке и начаткам Закона Божия», а когда дети становились постарше, их поручали заботам настоящей гувернантки, как правило, француженки [Тэффи 1997–2000, 2: 223] («Домовой»)[29].

С наступлением весны Варвара Лохвицкая увозила детей со всем штатом слуг, гувернанток и домашних учителей из Москвы в свое поместье на Волыни. В рассказах Тэффи описывается идиллическая сельская жизнь, столь знакомая по классической русской литературе. Старшие дети, уже подростки, целиком отдавались характерным для высших слоев общества развлечениям – «пикникам, катаньям верхом, играм, танцам» – и относились к маленьким Наде и Лене как к досадным помехам, которых приходилось отсылать прочь «на самом интересном месте» [Тэффи 1997–2000, 2: 272–273] («Русалка»)[30].

Маленькие девочки находили компанию в обществе слуг и других местных жителей Волыни. Эта провинция, ныне являющаяся частью Западной Украины, была весьма экзотическим местом даже для русских. Граничившая с востоком Польши (тогда входившей в состав Российской империи) и Галиции (принадлежавшей Австро-Венгерской империи), она имела смешанное население, состоявшее из украинцев, русских, поляков, немцев и евреев[31]. Соседи-помещики, сплошь поляки, обычно «держались особняком», но дети много общались с представителями более скромных слоев местного общества и впитывали распространенные среди них народные поверья [Тэффи 1997–2000, 2: 236] («Лешачиха»)[32]. Важную роль в знакомстве их с местными легендами сыграла девочка, в рассказах именуемая Лизой, дочь местного священника, которая приходила учиться и играть с Надей и Леной [Тэффи 1997–2000, 3: 235–239] («Лиза»)[33]. Вдохновенная врушка, Лиза рассказывала доверчивым девочкам Лохвицким о своих встречах с дьяволом и другими чудесными существами. Подобные народные поверья произвели глубокое впечатление на Тэффи, и впоследствии она использовала их в качестве сюжетов для некоторых из своих лучших историй.

В 1884 году, после смерти А. В., семья покинула Москву и вернулась в Санкт-Петербург. К этому времени любимым произведением Толстого у Нади стало не «Детство», но «Война и мир», а когда ей было 13 лет, она, потрясенная смертью героя, князя Андрея, даже посетила Толстого, чтобы убедить его изменить окончание романа. Впрочем, ей не хватило смелости, и она отважилась только на то, чтобы попросить великого писателя об автографе[34]. Это произошло вскоре после того, как Надя поступила в петербургскую Литейную гимназию – женскую классическую среднюю школу, которую она окончила в 1890 году[35]. Краткое воспоминание о ней в школьные годы сохранилось в письме, полученном Тэффи в 1929 году от неустановленного лица: «…вспомнил ученицу Литейной гимназии Надю Лохвицкую… так живо, что… мог бы написать на память Ваш портрет… с распущенными волосами, с приподнятой сбоку шляпой, и может быть, сумел бы даже передать Ваше веселое остроумие»[36].

В отличие от женских институтов, в которых получали образование старшие сестры Тэффи, в гимназии обучали по строгой академической программе, преподавая ученицам не только светские манеры и домоводство (в чем заключалась первостепенная задача институтов), но и такие сложные академические предметы, как математику, естествознание и общественные науки[37]. В одном из фельетонов Тэффи говорится, что некая престарелая родственница была в ужасе от подобной учебной программы: «Теперь очень небрежно относятся к воспитанию молодых девиц. Теперь все внимание обращено на образование. Хотят сделать из них ученых женщин. Хотя они сами не могут не понимать, что для девушки из хорошего общества грация гораздо важнее алгебры»[38].

Чтобы успокоить старушку, рассказчица уверяет ее, что алгебру она вовсе не любит, и нет сомнений в том, что она недалека от истины, поскольку дарования сестер Лохвицких были литературными, а не научными. Вероятно, остается только удивляться, что дочери столь прогрессивного отца и племянницы общественной деятельницы Софьи Давыдовой не пополнили ряды юных российских идеалисток, которые во второй половине XIX столетия изучали науки и посвящали себя таким полезным занятиям, как медицина или педагогика. Возможно, одно из объяснений кроется в том, что они формировались как личности в годы репрессивного правления Александра III, когда страну охватил социальный и культурный застой. По воспоминаниям одной из современниц, в эту «эпоху тупой, глухой реакции» «лучший сорт девушек… кинулся так или иначе в искусство… женщине, жаждавшей свободы и самостоятельности, оставалась одна дорога: В искусство!» [Щепкина-Куперник 1928: 151, 152][39]. К таким девушкам относились и сестры Лохвицкие.

Этот период был также отмечен протестом против утилитаризма и тенденциозности, столь явно доминировавших в русском искусстве на протяжении предшествовавших десятилетий[40]. Поэты отходили от гражданской тематики и возрождали понятие «чистого искусства», а молодые прозаики – в качестве реакции на основательные, насыщенные идеями романы, преобладавшие в предшествующие десятилетия (породившие, в частности, шедевры Толстого и Достоевского), – обращались к более скромному жанру новеллы [Mirsky 1964: 346; Terras 1991: 383]. Первым среди них был А. П. Чехов (1860–1904), чьи ранние юмористические рассказы с их лаконичностью и непредвзятостью, заразительным юмором и частой ноткой меланхолии оказали огромное влияние на Тэффи.

Сестры Лохвицкие шли в ногу с новейшими веяниями в искусстве. Художник А. Н. Бенуа (1870–1960), бывший тогда подростком, вспоминал, что впервые услышал о Д. С. Мережковском (1865–1941) от «прелестных барышень» Мирры (Марии) и шестнадцатилетней Нади (которые проводили время на даче, располагавшейся рядом с дачей его брата): тогда Мережковский был только начинающим поэтом, но вскоре ему предстояло стать одним из первых поборников новых модернистских тенденций в литературе, а затем и автором знаменитых исторических романов, а также религиозным философом [Бенуа 1990, 1: 554, примеч. 3; 2: 47][41]. К тому времени, когда Бенуа познакомился с Миррой и Надей, он сам, исходя из убеждения, что красота способна вызывать духовное преображение, уже создал неформальный клуб, посвященный изучению искусства и поискам путей повышения эстетической культуры в России[42]. Эта цель была достигнута примерно десятилетие спустя, в 1898 году, когда Бенуа и его товарищи основали в высшей степени авторитетный журнал «Мир искусства», а сотрудничавшие с ним художники, в основном придерживавшиеся эстетики, родственной ар-нуво, позаимствовали для себя название этого издания. В «Мире искусства» печатались и некоторые ведущие молодые писатели-модернисты, а его редактор С. П. Дягилев (1871–1929) впоследствии приобрел международную известность как импресарио «Русских сезонов», восхитительные декорации и костюмы для которых были созданы художниками «Мира искусства», прежде всего Бенуа и Л. С. Бакстом (1866–1924).

Ювенилия

Надя начала писать очень рано. Действительно, все дети в семье Лохвицких писали стихи, хотя занятие это считалось у них «почему-то очень постыдным, и, чуть кто поймает брата или сестру с карандашом, тетрадкой и вдохновенным лицом, – немедленно начинает кричать: “Пишет! Пишет!”»[43]. Такие семейные увлечения принесли плоды, поскольку по крайней мере четыре сестры стали писательницами. Помимо Тэффи, большую известность снискала Мария (публиковавшаяся под псевдонимом Мирра), но сочинения Варвары и Елены также печатались и ставились на театральной сцене[44]. Братья избрали себе совсем иные стези. О Вадиме известно очень мало, но Николай сделал блестящую военную карьеру и в 1917 году, во время Первой мировой войны, возглавил Русский экспедиционный корпус во Франции[45]. Сначала Надя мечтала стать художницей, а не писательницей, но склонность к сатире с ранних лет проявлялась и в ее стихотворениях, и в рисунках[46]. К 13 годам она начала писать и в более серьезном, «официальном» духе, сочинив в школе два стихотворения, «написанных стилем пышной оды», – одно в честь государыни, другое (оно стало ее первым напечатанным стихотворением, вероятно, вышедшим в школьной публикации) – по случаю юбилея гимназии[47]. С первым из этих стихотворений, по-видимому, был связан первый контакт Нади с миром профессиональных литераторов в лице издателя и писателя И. И. Ясинского (1850–1931). Оба оставили несколько отличающиеся друг от друга воспоминания об этой встрече. Тэффи рассказывает, что впервые увидела Ясинского в доме одной из школьных подруг, когда ей было около 14 лет. Она прочитала ему свою гимназическую оду, которую он удостоил снисходительной похвалы, но когда она «прочла что-то очень поэтическое о мечте и звезде», он оживился и даже предложил опубликовать это стихотворение.

Сестра Тэффи Мирра Лохвицкая. На рубеже XIX–XX веков прославилась как «русская Сафо» благодаря своим стихам, воспевавшим женскую чувственность.

Брат Тэффи генерал Николай Лохвицкий, командующий Русским экспедиционным корпусом во Франции в период Первой мировой войны, впоследствии – видный деятель эмиграции, монархист. Новое время (Санкт-Петербург). 1916. 30 июля. С. 8.

Однако она отказалась, объяснив, что ее «сестра поэтесса, а печататься всей семьей выйдет очень смешно»[48]. Ясинский вспоминает, что был дома, когда к нему пришли две гимназистки. «“Мы Лохвицкие”, – начала старшая. “И поэтессы”, – пояснила младшая». Стихотворения обеих произвели на него впечатление, но 13-летняя Елена сообщила, что их старшая сестра Мирра сочиняет стихи гораздо лучше и поэтому они решили: «…только когда она станет уже знаменитой и, наконец, умрет, мы будем иметь право начать печатать свои произведения» [Ясинский 1926: 258–259]. Вскоре нанесла визит Ясинскому и Мирра. До этого она в сопровождении Нади и няни носила некоторые из своих стихотворений в редакцию журнала «Север»[49]. Мирра пожаловалась Ясинскому, что редакция отказалась публиковать ее стихи, и попросила сравнить ее сочинения с сочинениями сестер. Он вынужден был признать ее превосходство, вспоминая, что ее «стихи сверкали, отшлифованные, как драгоценные камни, и звонкие, как золотые колокольчики», но предупредил, что их эротическое содержание станет препятствием для публикации. И все же в 1889 году стихи Мирры начали появляться в «Севере» и быстро стали сенсацией.

Между тем Надя не полностью сдержала обещание подчинить собственные литературные амбиции сестринским. Когда ей было 16 или 17 лет, то есть в 1888 или 1889 году, она принесла в «Осколки», самый популярный в те времена юмористический журнал, забавное стихотворение «Песенка Маргариты» – пародию на песню «Фульский король» из «Фауста» Гёте. Редактор, знаменитый юморист Н. А. Лейкин (1841–1906), кряжистый, кривоплечий, уставившийся на нее мрачным взором косящих глаз, показался ей зловещей фигурой. Ее страх оказался оправданным, поскольку месяц спустя она получила от него отрицательный вердикт: «“Песенка Маргариты” никуда не годится». Как пишет Тэффи, впоследствии она опубликовала это стихотворение не менее четырех раз – «исключительно для тайного торжества над сердитым редактором»[50].

Впрочем, на этом в ее литературной карьере наступил перерыв, так как в 1892 году для нее началась новая жизнь – она стала женой и матерью.

Замужество и материнство

Скорее всего, знакомство Надежды с будущим мужем, юристом польского происхождения Владиславом Бучинским, состоялось в Тихвине, где тот служил судебным исследователем, а она часто бывала летом в имении своего дяди. Бучинский, потомок древнего благородного дворянского рода из Могилевской губернии, получил образование в элитном Императорском училище правоведения, и в 1886 году был назначен на должность в Тихвине[51]. Они поженились 12 января 1892 года в Тихвине, и там же в следующем ноябре на свет появилась и была крещена их первая дочь Валерия[52].

Судя по произведениям Тэффи, молодая чета вскоре переехала, так как описания тоскливого отдаленного городка, где служил муж, не соответствуют Тихвину, с которым ее связывали детские воспоминания и семейные узы:

Жили мы… тогда в маленьком степном городке, где муж служил мировым судьей.

И скучное же было место этот самый городишка! Летом пыль, зимой снегу наметет выше уличных фонарей, весной и осенью такая грязь, что на соборной площади тройка чуть не утонула, веревками лошадей вытягивали [Тэффи 1997–2000, 2: 198] («Ведьма»)[53].

Возможно, городок, о котором идет речь, – это Щигры в Курской губернии, где в 1894 году у них родилась вторая дочь, Елена[54]. В любом случае, к 1895 году семья обосновалась в Рыках, имении Бучинского, расположенном в Могилевской губернии, где, если, опять-таки, делать выводы по произведениям Тэффи, жизнь стала еще более тоскливой. В трех опубликованных в 1930-е годы автобиографических рассказах, объединенных одинаковыми именами супружеской четы, Стани и Ильки, муж, который в период ухаживания казался «светским, нарядным», теперь стал «скучный, сонный, на вопросы не отвечает, курит и шлепает пасьянсы» [Тэффи 1997–2000, 2: 363] («Волчья ночь»)[55]. В описаниях Стани постоянно встречаются прилагательные «скучный», «злой», он «бранится», а его строгое морализаторство настолько далеко от истинной морали, что воспринимается Илькой чуть ли не как проявление демонического: «Покропить бы их [Станю и его отца] святой водой, отчитать молитвами. Они бы грохнулись об пол, изо рта пошел бы черный дым» [Тэффи 1997–2000, 4: 218–219] («Чудеса!»). Конфликт между супругами достигает такой остроты, что выведенный из себя Станя заявляет Ильке: «Поезжай, сделай милость, к своей умнице-маменьке, которая сумела сделать из тебя истеричку» [Тэффи 1997–2000, 2: 366] («Волчья ночь»).

В реальности Надежда поступила именно так: около 1898 года, оставив мужа и детей, она вернулась в Санкт-Петербург, где для нее началась новая жизнь, жизнь писательницы. То, что она бросила маленьких дочерей, обескураживает, но, возможно, становится более понятным в свете тогдашнего семейного законодательства, которое предоставляло отцам исключительное право опеки над малолетними детьми [Hutton 2001: 30]. Однако существование третьего ребенка, совсем еще младенца Янека, еще больше осложняет оценку нравственной стороны принятого ею решения. Тэффи никогда не упоминала о сыне, а когда близкий друг ее дочери Валерии Ян Фрайлинг впервые рассказал о нем ныне покойной исследовательнице творчества Тэффи Элизабет Нитраур, эта информация была встречена с большим недоверием [Neatrour 1972: 9, 11]. Впрочем, некоторые автобиографические рассказы Елены Бучинской, опубликованные в польских газетах 1930-х годов, подтверждают воспоминания Фрайлинга[56]. Самое показательное произведение, «Сентиментальная история», начинается с рассказа о двух маленьких девочках, Зу и Бубе, сидящих в темном, пустом доме во время метели, ожидая приезда матери, которую едва помнят. Описанная атмосфера совпадает с тем, как изображен мрачный дом Бучинских у Тэффи: «Дом пуст. На самом деле, в нем живут их отец, тетя, Зу, Буба и их маленький брат; и еще в нем много прислуги. Но дом все же пуст, дом мертв, словно его покинула душа».

Мрачный образ отца, нарисованный повествовательницей, как и его склонность к раскладыванию пасьянсов, также соответствует беллетризированным портретам у Тэффи: «Дети боятся отца. <…> Он спускается к обеду, затем раскладывает на столе пасьянс, по большей части не доводя его до конца; внезапно сметает карты в кучу, поднимается из-за стола натужным, усталым движением, и поднимается наверх». Дети знают, что не должны говорить о матери, но тетя Зося рассказывает им, что она присутствовала при том, как приехала их матушка и как, «когда их братику было месяца два, мама уехала. <…> Уехала в большой город и писала сказки для взрослых, и ей за них платили много-много денег»[57].

После вечернего чая следует наиболее подробное описание брата: «Вдруг их маленький братик встает, раскидывает руки и начинает кружиться (это его любимая забава). Его светлые кудряшки разлетаются по щекам, и он так забавно переваливается с ноги на ногу. Зу и Буба тоже встают. И они кружатся и кружатся, словно заведенные волчки». Дети отправляются спать, но среди ночи просыпаются, разбуженные приездом матери. Буба «вцепляется во что-то милое, мягкое, душистое», а когда чувствует, что лицо матери залито слезами, говорит ей: «Не плачьте, мама. Я куплю вам денег»[58]. Действие рассказа доводится до нынешнего дня. Выросшие Зу и Буба мало изменились, но «маленького братца больше нет – его похоронили под липой. <…> Дома тоже больше нет. Пришли люди, сожгли дом дотла, разорили сад, уничтожили обсаженные деревьями дорожки, все перепахали и засеяли золотистой пшеницей».

В другом рассказе, озаглавленном «Яхор», прямо говорится, что брата «больше нет», потому что он ушел «на войну – с которой ему не суждено было вернуться». Тэффи перевела «Сентиментальную историю» и опубликовала ее под названием «Старый дом» – под своим именем и с посвящением Елене [Тэффи 1997–2000, 6: 85–90][59]. Однако в ее версии были исключены все упоминания о маленьком братике, а также выдающее ее сообщение о том, что мать писала популярные рассказы; возможно, это свидетельствует о чувстве вины, которое испытывала Тэффи, бросив крошку сына. Вопрос о ее отношениях с Янеком еще более осложнился после того, как Тамара Александрова установила, что с 1911 по 1916 год Янек проживал в том же городе, что и мать, обучаясь в знаменитой школе Карла Мая, которая славилась множеством выдающихся выпускников и тем, что в ней учились по двум программам – классической гимназии и реального училища. Янек, сначала поступивший на гимназическое отделение, позднее перешел на другое и, очевидно, после того как началась мировая война, посещал медицинские (санитарные) занятия. В 1916 году он оставил школу, не получив аттестат зрелости, и, по всей видимости, пошел в армию. Сведения о том, каковы были отношения между Тэффи и ее сыном в период его пребывания в Санкт-Петербурге, отсутствуют (сама она никогда не упоминает о нем), но, должно быть, этот позднейший контакт сделал ее страдания по поводу его смерти – а возможно, и из-за чувства невыполненного материнского долга – еще более глубокими.

То, что Тэффи так и не смогла полностью избавиться от чувства вины перед своими детьми, становится ясно из письма, которое она написала Валерии почти 50 лет спустя, когда уже давно установила очень близкие отношения с дочерьми. В нем она признавала, что была «мать плохая», но, как бы оправдываясь, добавляла: «По существу хорошая, но обстоятельства выгнали меня из дома, где, оставаясь, я бы погибла»[60].

2. Начало литературной деятельности (1898–1908)

У нас нет никаких конкретных сведений о том, что именно побудило Надежду бросить мужа и детей. Однако существует беллетризированная версия, изложенная в пользовавшемся большой известностью романе А. А. Вербицкой (1861–1928) «Ключи счастья», и в ней могут содержаться крупицы истины[61]. Героиня, о которой идет речь, Дора, пишущая популярные фельетоны под псевдонимом Дэзи, признается, что разочаровалась в жизни в результате «несчастного брака… несчастной любви… разрыва с мужем… постыдного развода». Она говорит, что «ушла от мужа… к другому… <…> Но он оказался ничтожеством… даже ниже мужа…» Она «жила с ним открыто, как жена» и «для него бросила детей». Другой человек, доктор-еврей, оказавшийся достойным ее любви, заставил ее осознать постыдность положения, в котором она оказалась, и уговорил ее уйти, «хоть в горничные, только чтоб на своих ногах стоять!..» Героиня пыталась покончить с собой, но доктор позаботился о ней, и она поправилась. Но затем, «месяц спустя… он умер», после чего она ушла от своего любовника и приехала в Петербург [Вербицкая 1915: 206–209].

Несмотря на откровенно скандальный характер истории, рассказанной Вербицкой, нельзя исключать возможность того, что к бегству Тэффи был причастен другой мужчина. В ряде ее произведений изображаются женщины, томящиеся в провинции во власти мужей-тиранов, а в двух случаях возможность сбежать от них связывается с мужчинами, которым, как выясняется, не стоило доверять[62]. То обстоятельство, что единственным основанием для развода с женой в России конца XIX века была совершенная ею супружеская измена, придает версии Вербицкой еще большее правдоподобие [Hutton 2001: 30]. Более того, описание реакции семьи Дэзи на ее возвращение в Санкт-Петербург вполне может соответствовать ситуации, в которой оказалась Надежда. Дэзи утверждает: «…она [кузина] и вся родня моя встретили меня как врага. Они не могли мне простить моего развода…» [Вербицкая 1915: 210]. Семья Дэзи отказывается принять ее обратно, и хотя мы не знаем, столкнулась ли Тэффи с такой же враждебностью родных, в воспоминаниях одной из ее современниц отмечается, что в начале своего творческого пути она жила в убогой обстановке:

Она жила где-то на Лиговке, в более чем скромных меблированных комнатах «у чухонки». В ее комнатушке стоял диван, из которого вылезали конский волос и мочала, на столе шипел плохо вычищенный самовар и лежали в бумаге сыр, масло и колбаса – по-студенчески. Сама хозяйка в красном бумазейном капоте, с короткими рукавами, открывавшими очень красивые руки, полулежала на диване, а у ног ее в позе Гамлета лежал влюбленный в нее молодой критик [Щепкина-Куперник 1959: 280].

В начале литературной деятельности ей также пришлось бороться, тем более что она относилась к независимым женщинам-писательницам, в конце XIX века ставшим весьма многочисленными и зачастую прозябавшим в большой нужде[63].

Кроме того, за десять лет, минувших после отъезда Надежды, литературный мир Санкт-Петербурга претерпел разительные изменения. Робкий эстетизм 1880-х годов сменился творческим подъемом в искусствах, ознаменовавшим начало эпохи, которую позднее назовут Серебряным веком и которая продлится примерно четверть столетия[64]. Молодые поэты 1890-х годов, под влиянием европейского (в первую очередь французского) модернизма именовавшие себя символистами, отвергали меркантильное, буржуазное общество и утверждавшуюся им эстетику реализма и в протесте против нее пускались на поиски трансцендентных духовных ценностей, которые, по их мнению, постигаются не рационально, но интуитивно, посредством символов и переноса акцента на могущество звука и ритма, зачастую – в ущерб смыслу. Русскому символизму 1890-х годов было присуще декадентство – симптом тоски конца века, также позаимствованный у французов (эти термины фактически использовались как синонимы). Декаденты концентрировались на мрачных, трагических сторонах бытия, от заурядности и уродства современного общества до ужасов, таящихся в мире природы, и демонических сил, управляющих вселенной. Пытаясь противостоять этим ужасам, они предавались культу собственного «я», превращая свою жизнь в произведение искусства. В некоторых случаях это выражалось в прославлении в творчестве (и в жизни) безудержного гедонизма, стремления к наслаждениям, к каким бы последствиям оно ни приводило.

Одни восторгались поэзией символистов/декадентов, но у других ее зачастую непроницаемая туманность и шокирующее содержание становились объектами насмешек. В ранних сатирических произведениях Тэффи такое насмешливое отношение проявляется со всей очевидностью, хотя использование символов и изысканная звуковая инструментовка в ее серьезных стихотворениях свидетельствуют о том, что и она испытала на себе влияние декадентов. Прежде всего глубокое и стойкое воздействие на нее оказал характерный для символистов дуализм – стремление к трансцендентной реальности, выходящей за рамки абсурда повседневной жизни.

* * *

Перемены, произошедшие в русской литературе за то время, пока Тэффи не было в Санкт-Петербурге, затронули и ее родных, поскольку Мирра Лохвицкая стала знаменитой поэтессой, тесно связанной с символистами и декадентами. Еще в конце 1880-х годов она поражала читателей экстатическими пеанами во славу женской чувственности, яркостью колорита, картинами экзотических и фантастических миров. Едва покинув школьную скамью, благовоспитанная юная петербургская дама стала отождествляться с Сафо из своего раннего стихотворения:

Темноокая, дивная, сладостно-стройная,

Вдохновений и песен бессмертных полна…

[Лохвицкая 1896: 177] («Сафо»).

Несмотря на то что «экстатические клики» Мирры не слишком хорошо выдержали испытание временем, тогда она не только пользовалась большой популярностью, но и получила официальное признание: ее первый сборник, опубликованный в 1896 году, был отмечен Пушкинской премией, присуждавшейся Академией наук [Александрова 2007: 113][65].

Современники отмечали, что в реальной жизни Мирра совсем не походила на тот образ, который создала себе в поэзии: она «писала смелые эротические стихи… и была самой целомудренной замужней дамой в Петербурге» [Ясинский 1926: 260]. Впрочем, ее целомудрие оказалось под вопросом, когда в конце 1890-х годов она пережила страстный роман с невероятно популярным поэтом-символистом К. Д. Бальмонтом (1867–1942)[66]. Надежда впервые встретилась с Бальмонтом у Мирры, когда «Россия была именно влюблена в Бальмонта. <…> Его читали, декламировали, и пели с эстрады, его имя уже гремело по всей Руси» [Тэффи 2004: 233] («Бальмонт»)[67]. Поэт, писала она, был склонен к флирту:

– Si blonde, si gaie, si femme, – приветствовал он меня.

– А вы si monsieur [68], – сказала сестра [Тэффи 2004: 237].

Скоро и сама Надежда предприняла шаги с целью добиться для себя литературного успеха, восстановив старое знакомство с И. И. Ясинским. Тот вспоминал: «Вскоре Надежда Лохвицкая как-то быстро выросла, стала франтихой, вышла замуж, стала носить другую фамилию. <…>…она приехала ко мне, напомнила о детских визитах своих и объявила, что собирается, наконец, печатать стихи свои и юмористические очерки…» [Ясинский 1926: 259]. Леонид Галич вспоминает ее «первый дебют…, еще задолго до ее профессионального писательства, в большой и людной гостиной И. И. Ясинского на Черной Речке. <…> Тэффи пела под гитару свои первые шансонетки про трех инженеров и цемент-батон, про красные башмачки, и т. д.»[69]

Ясинский не хотел публиковать Надежду, поскольку Мирра возражала против появления в печати произведений еще одной Лохвицкой. «…Я не мог бы принять произведения, подписанного известною фамилией… – писал он Мирре в июле 1901 года. – Надежда Александровна была у меня и читала свое произведение, но я не предлагал ей печататься…»[70] Только в 1902 году, когда Надежда начала подписывать свои стихи фамилией по мужу, он все-таки опубликовал «Четырех инженеров» (Галич перепутал их количество), а на следующий год – еще два ее стихотворения[71].

По-видимому, в начале пути ее больше поддерживала З. Ю. Яковлева, тоже писательница, ныне забытая, но тогда довольно известная. «Милая старая писательница», как называла ее Тэффи, «всегда кому-то покровительствовала, кого-то знакомила с нужным человеком, помогала советами и протекцией» [Тэффи 2004: 203] («Алексей Толстой»)[72]. Именно у Яковлевой она познакомилась с некоторыми выдающимися литературными и театральными деятелями, в том числе и с блестящим драматургом, режиссером и теоретиком драмы Н. Н. Евреиновым (1879–1953), с которым у нее установились прочные отношения. У Яковлевой же в декабре 1903 года она впервые встретилась с графом А. Н. Толстым. Бывший тогда «рослым, плотным студентом» с «лицом добродушным», он сочинял символистские стихи, а впоследствии стал очень известным прозаиком [Тэффи 2004: 204]. Тэффи и Толстой очень подружились в начальный период эмиграции, до его возвращения в Советский Союз.

Возможно, Яковлева в определенной степени поспособствовала первой публикации стихотворения Надежды в журнале «Север», состоявшейся в августе 1901 года: она сама печаталась в этом издании (и в нем же дебютировала Мирра)[73]. Знакомые отправили стихотворение в редакцию за подписью «Н. Лохвицкая» без ее ведома. По словам Тэффи, это были «скверные стихи» и она «надеялась, что никто не прочтет» [Фидлер 1911: 205].

Первые сочинения

Однажды Тэффи заметила: «Я родилась в Петербурге весной, а как известно, наша петербургская весна переменчива: то сияет солнце, то идет дождь. Поэтому и у меня, как на фронтоне древнего греческого театра, два лица: смеющееся и плачущее»[74]. Эти «два лица» глядели на читателей уже со страниц самых ранних произведений Надежды. Плачущее возникло в ее первом стихотворении, опубликованном в «Севере», и в двух других серьезных стихотворениях, увидевших свет осенью 1901 года в петербургском журнале «Звезда». В самом конце года в той же «Звезде» писательница открыла свое «смеющееся лицо», вместе с которым миру был явлен псевдоним «Тэффи»[75]. В 1902 году в «Звезде» публиковались ее сатирические произведения, почти полностью вытеснившие ее лирические стихи, но в 1903 году в этом журнале начали преобладать ее серьезные стихотворения, возможно потому, что написанные ею сатиры стали печататься в популярной петербургской газете «Биржевые ведомости».

Фотография Тэффи, сделанная в начале XX века. Фотограф Д. Здобнов

В этот ранний период литературной деятельности Тэффи подписывала серьезные произведения своим настоящим именем (после 1901 года она использовала фамилию по мужу, Бучинская, – возможно, из-за протеста Мирры), а сатирико-юмористические – псевдонимом. Происхождение ее литературного псевдонима точно не установлено, а те комментарии, которые впоследствии давала Тэффи, отнюдь не прояснили картину. Она вспоминала, что использовала его для своей первой пьесы, «Женский вопрос». Поскольку дуракам всегда везет, она утверждала, что остановила свой выбор на имени известного ей дурня по имени Степан, которого родные называли Стэффи (отбросив первую букву, чтобы этот самый дурак не догадался). Преимущество такого имени заключалось в том, что оно могло принадлежать как мужчине, так и женщине, и Тэффи считала, что малодушно «прятаться за мужской псевдоним» – обычная для того времени практика среди женщин, не хотевших, чтобы на восприятие их произведений накладывался стереотип дамы-писательницы[76]. Когда пьеса стала хитом, она постеснялась раскрыть происхождение псевдонима и с готовностью поддержала репортера, предположившего, что он был позаимствован у Киплинга. Единственная проблема с этой версией заключается в том, что «Женский вопрос» был написан в 1907 году, почти через шесть лет после того, как Тэффи впервые воспользовалась своим псевдонимом. Его наиболее вероятными источниками могли стать две истории из «Сказок просто так» Киплинга, повествующие о том, как шустрая, озорная первобытная девочка по имени Таффи изобрела алфавит и написала первое письмо [Kipling 1970: 116–151] («How the First Letter Was Written»; «How the Alphabet Was Made»). Впрочем, с этим тоже есть проблема, поскольку «Сказки просто так» были опубликованы только в 1902 году – через год после того, как появился псевдоним Тэффи[77]. Так что в итоге источником псевдонима мог все-таки оказаться именно дурень Стэффи.

Плачущее лицо

Первые серьезные стихотворения Тэффи весьма заурядны и с точки зрения формы, и с точки зрения содержания. В них практически не чувствуется влияния поэтических экспериментов модернистов, скорее они напоминают меланхолическую, но стилистически традиционную поэзию 1880-х годов. То, что некоторые из них были написаны как тексты для песен (вскоре вошедших в репертуар знаменитых певцов[78]), усиливает оттенок театральности, дистанцирующий лирического героя от автора. Тем не менее они позволяют понять настроения Тэффи в этот мучительный период перехода от обыденной, пусть и несчастливой, жизни жены и матери на менее надежную стезю одинокой женщины, стремящейся сделать писательскую карьеру.

В первом же ее напечатанном стихотворении «Мне снился сон, безумный и прекрасный…» отразилось желание поэтессы избавиться от оков брака и зажить свободной, хотя и трудной жизнью: «…жизнь звала… к труду, к свободе и к борьбе»[79]. Однако во второй (и последней) строфе она пробуждается тоскливым осенним днем и – используя конвенциональную ассоциацию осени с увяданием и упадком – выражает свой страх по поводу того, «что жизнь прошла и что мечтать смешно!» (В конце концов, в 1901 году Тэффи было уже 29 лет!) Последнее слово стихотворения («смешно») является ранним указанием на страдания, которые часто скрываются за юмором Тэффи.

Опубликованный на пару месяцев позднее «Вампир» является данью демонизму и весьма мрачному стилю декадентов, но за этой стилизацией скрывается намек на мучительные отношения поэтессы с мужем. Бледная, страдающая повествовательница рассказывает о том, как ночью к ней приходит «кровожадный вампир». У него «дорогое лицо», его глаза сулят «блаженство без мер, без границ, без конца», но он пьет ее кровь. В заключение она сообщает, что вампир погубит ее: «…мои силы и жизнь унесет…»[80]

В стихотворениях, опубликованных в «Звезде» в 1903 году, Тэффи воспроизводит ту же скорбную тональность и традиционные мотивы – противопоставления мечты и реальности, весны и осени, любви и смерти. Теперь ей уже перевалило за 30, и она продолжает оплакивать свое вступление в «осень жизни»[81]. По-прежнему не избавившаяся от страданий по поводу своего несчастливого брака, она заявляет: «Я не хочу любви. Я вся полна тоскою»[82]. Однако к концу 1903 года эта подавленность исчезает, что, возможно, связано с переменами в личной жизни поэтессы. В «Осеннем признании» – первом серьезном стихотворении, подписанном «Тэффи», – обычно ассоциирующееся с этим временем года мрачное настроение приписывается поэтессой мужчине, к которому она обращается. Это он сожалеет об угасании их любви, тогда как она восклицает: «Тебя целую и смеюсь!» Доминирующая роль женщины со всей очевидностью проявляется в финале стихотворения:

И верю я: – вернется лето <…>

Опять лучом любви согрето,

Я буду счастлива… с другим![83]

Проявленная Тэффи внезапная уверенность в себе, возможно, объясняется ее романом с Л. Е. Галичем (псевдоним Габриловича, 1878 или 1879–1953), который завязался примерно в это время и продолжался до 1914 года[84]. Галич отличался необычайной широтой интересов и образованностью. Выпускник физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета, он в разное время преподавал в Томском и Санкт-Петербургском университетах, писал научные работы по философии (как на русском, так и на немецком языках). Он также занимался прикладной математикой и физикой, был успешным изобретателем[85].

Его журналистская карьера началась в тот момент, когда он, нуждающийся 17-летний студент, предложил популярной петербургской газете опубликовать его сатирическое стихотворение[86].

В дальнейшем он писал статьи по широкому кругу политических, литературных, театральных и философских вопросов для ряда известных газет и журналов. Считается, что он был «одним из создателей в дореволюционной России политического фельетона, жанра, имеющего большой успех у читателей»[87].

Смеющееся лицо

Если ранняя поэзия Тэффи была подражательной и довольно-таки заурядной, то в сатире и юморе ее мастерство проявилось незамедлительно, быстро принеся ей широкую известность и заслонив ее «плачущее» лицо. «Смейтесь!» – с горечью писала она. «“Смейтесь! Это принесет нам деньги”, – говорили мои издатели… и я смеялась»[88]. Дар смеяться, которым обладала Тэффи, считался весьма необычным во времена, когда ведущие философы, такие как Анри Бергсон и Артур Шопенгауэр, дошли до того, что заявили об отсутствии чувства юмора у женщин[89]. Юмор предполагает превосходство насмехающегося над объектом осмеяния, являясь инструментом силы и власти, и действительно, на раннем этапе сатирический смех позволял Тэффи достигать того, к чему она стремилась в серьезной поэзии и, по-видимому, в личной жизни: к превосходству над мужчинами, в частности теми, которые обладали влиянием в области культуры и искусства.

Это бросается в глаза в первом из опубликованных в «Звезде» сатирических стихотворений Тэффи «Новый год у писателей», где пародируются стиль и претензии различных авторов, собравшихся на новогодней вечеринке и представляющихся новому, 1902 году. Тэффи рисует остроумный групповой портрет современных литераторов, в их числе некоторые, с кем у нее уже сложились или сложатся впоследствии близкие личные и профессиональные отношения. Например, передразнивая Бальмонта, она высмеивает его самовозвеличение («Я – новый бог земли родимой»), его манеру многократно использовать приставку пере– («переплеск», «перебальмонт», «перепоэт») и избыточное внимание к звуковой стороне стиха («Пушистый, чистый, серебристый»)[90].

В течение 1902 года Тэффи опубликовала в «Звезде» еще несколько групповых сатир на писателей. В июне появилась пародия, в которой литературные и театральные деятели садятся на поезд, отправляясь на летние каникулы. Среди них Мережковский и его жена, блестящая поэтесса и критик Зинаида Гиппиус (1869–1945). То, как они объясняют свое позднее прибытие, выдает их склонность к самообожествлению. Мережковский заявляет:

Я дома только что молебен

«Богам Воскресшим» отслужил…

<…> мой гимн хвалебен —

Его себе я посвятил.

Эгоизм Гиппиус принимает более практическое выражение:

Нет! Я любя себя как Бога

Беру отдельное купе![91]

Не избежали насмешек Тэффи и писательницы. Декадентствующая поэтесса (подозрительно напоминающая Мирру – и саму Надежду – Лохвицких, но, разумеется, не только их), восклицает, обращаясь к кондуктору:

Я искала тебя! Я желала тебя!

Ты средь лилий душистых уснул!

<…>

Я твоя, я твоя…

Перепуганный кондуктор зовет на помощь[92]. В другом стихотворении, посвященном возвращению писателей, Тэффи пародирует иную, идейную группу «дам-писательниц»:

Пусть наши пылкие слова

Заставят женщин сделать ставку,

Стряхнувши вековую спячку,

Упрочить женские права.

И – главную всех зол причину —

Искоренить совсем мужчину[93].

Тэффи опубликовала в «Звезде» несколько сочинений на актуальные в то время темы, смысл которых скрыт от современного читателя, но в других случаях ее сатирические выпады до сих пор попадают в цель. Так, в «Плаче докторов» (вдохновленном «Записками врача» В. В. Вересаева, которые произвели сенсацию годом ранее) писатель подвергается ироническому порицанию за то, что подорвал веру людей во врачей. В прошлом

Искусно раз над пациентом

Врач операцию свершил,

Но, по ошибке, с инструментом

В него пенснэ свое зашил,

Цилиндр, часы, платок, газету

И свой карманный гребешок.

Пациент не выжил:

Конечно, доктор возмутился,

Узнав, что ветреный больной

Его добро унес с собой.

Как «истый джентльмен» доктор не потребовал возмещения ущерба, но все равно подвергся общественному осуждению. И во всем этом виноват Вересаев[94].

В 1903 году Тэффи стала регулярно печататься в «Биржевых новостях», одной из популярных петербургских либеральных газет, и ее остроумные стихотворные сатиры начали привлекать внимание гораздо более широкой читательской аудитории. Много лет спустя она вспомнила, что «Биржевка», как ее называли в народе, «бичевала преимущественно “отцов города, питавшихся от общественного пирога”», и добавила: «Я помогала бичевать» [Тэффи 2004: 244] («45 лет»)[95]. Ей припомнился случай, когда она написала сатирическое стихотворение «Лелянов и канал», направленное против городского головы, который намеревался засы́пать Екатерининский канал. Как выяснилось, царь Николай был против этого проекта и похвалил сочинение Тэффи, после чего издатель газеты увеличил ее оклад на две копейки.

На самом деле в «Биржевке» Тэффи редко высмеивала мир политики[96]. Большинство ее ранних публикаций, как и в «Звезде», представляли собой стихотворные (реже – написанные прозой) сатиры, посвященные вопросам культуры, главным образом театру. Среди них были забавные заметки по поводу заезжих артистов, таких как знаменитая американская «босоногая» танцовщица Айседора Дункан (1877–1927), заслужившая ее упрек:

Мисс Дункан!

К чему босячить,

Раз придумано трико?

Голой пяткой озадачить

Нашу публику легко![97]

Среди относительно немногочисленных статей Тэффи о литературе особый интерес представляет эссе о смехе. Наиболее показательным в нем является ее рецепт русского смеха: «Смех должен быть и тонкий, и не пошлый, и глубокий: смех должен быть острый и должен задеть кого-нибудь, чтобы в переливах и вибрациях его чувствовались капельки крови. Только при этих условиях запрыгает русская диафрагма»[98]. Таким образом, Тэффи описывает смех как оружие; и в самом деле, из меланхолической жертвы в своих ранних стихотворениях в сатирах она преобразилась в веселого агрессора.

Уникальная роль женщины-сатирика в преимущественно мужском литературном мире требовала от Тэффи немалого мужества. Дерзкий литературный критик и переводчик (а впоследствии и знаменитый детский писатель) К. И. Чуковский (1882–1965) рассказывает о случае, произошедшем вскоре по его переезде в Петербург из родной Одессы. Однажды он застал своего одесского знакомого, красавца поэта А. М. Федорова (1868–1949) в момент, когда тот, не жалея комплиментов, подписывал экземпляры своей только что вышедшей книги, предназначенные для подарков нескольким писательницам, в том числе и Тэффи. Чуковский никогда не слышал о такой, и Федоров рассказал ему, что Тэффи – это «популярная фельетонистка “Биржевых ведомостей”», «молодая… остроумная… Гремит в Петербурге» [Чуковский 2001–2009, 4: 511–512] («Две королевы: страницы воспоминаний»)[99]. И добавил, что собирается «провести вечерок» в ее обществе, однако Тэффи, «пышнотелая красивая женщина с открытым, смеющимся, румяным лицом», придя, категорически отвергла его ухаживания. Этот неловкий эпизод оказался всего лишь прелюдией, так как в скором времени Тэффи опубликовала в «Биржевке» то, что Чуковский называет «убийственно злым» фельетоном, в котором обвиняла в плагиате Федорова и еще одного писателя, А. П. Каменского (1876–1941). Она перечисляла множество совпадений в их сочинениях (одинаково называвшихся «Королева»), а в заключение вопрошала: «Кто же, наконец, настоящая королева, а кто гнусная узурпаторша?»[100]

Такое обвинение вызвало бурный протест со стороны обоих писателей, и они организовали направленное против Тэффи разбирательство, в котором в качестве арбитра выступил критик и философ А. Л. Волынский (1861–1926). Чуковский вспоминает, что, представ перед судилищем, Тэффи держалась с показной бравадой, но так и не сумела скрыть волнение:

На плечах у нее яркая цыганская шаль, расшитая пунцовыми цветами. Насмешливо оглядев все собрание и ни с кем не здороваясь, она садится в проходе, как раз посредине между двумя лагерями. Она весела, словно сидит не на скамье подсудимых, а в ложе театра, где ее ожидает какое-то забавное зрелище. Но если всмотреться внимательно, спокойствие у нее напускное: ее красивые щеки дрожат. Она все туже натягивает пунцовую шаль на свои пышные плечи, словно хочет разорвать ее пополам [Чуковский 2001–2009, 4: 517].

Согласно вердикту Волынского, ни Федоров, ни Каменский не списывали друг с друга, но оба позаимствовали сюжет у Мопассана. Обе стороны не были удовлетворены и обратились со своим делом в Литературный фонд, однако их просьба об арбитраже была отклонена. Тэффи, со своей стороны, продолжала атаковать:

Как сравнишь, да почитаешь,

Ясно видишь – плагиат!

А послушаешь – узнаешь,

Что никто не виноват.

<…>

«Что здесь – просто ль подражанье[?]

<…>

Сил таинственных влиянье?

Телепатия? Гипноз?»[101]

Каким было истинное лицо Тэффи?

Смелость Тэффи вовсе не обязательно означает, что она полностью преодолела чувство собственной уязвимости. Пара прозаических работ 1904 года указывает на то, что опасности грозили ей не только со стороны: она испытывала сильное внутреннее смятение. Миниатюра «Бескрылые души» начинается как весьма беспечная сатира, высмеивающая избитый литературный образ «ищущей женщины»[102]. Даже описание ее внешности, отмечает Тэффи, подверглось кодификации: «Непременно бледное лицо… Непременно огромные глаза с тоскующим или страдающим выражением». Однако во второй половине миниатюры тональность резко изменяется, здесь писательница начинает рассматривать этот литературный тип как реальное человеческое существо, которое «мучается», поскольку ей не дано обладать «могучим и властным духом – духом творчества».

Ссылаясь на Ницше (бывшего тогда в большой моде), она подразделяет человечество на две неравные категории: избранных, «дающих миру что-нибудь новое», и «маленьких, незаметных тружеников», которые «поднимают на своих плечах волну жизни». Она прямо цитирует Ницше: «Я люблю тех, кто не ищет за звездами оснований, чтобы погибнуть, но кто посвящает себя земле, чтобы на ней некогда воцарился сверхчеловек»[103]. Эмоциональная напряженность указывает на актуальность этого представления для самой писательницы, возможно, косвенно выразившей свою неуверенность в том, кто она такая: одна из тех «бескрылых душ», уделом которых является земля, или редкое творческое создание, способное парить над ней.

«Мгла», произведение, весьма нехарактерное для Тэффи, которое появилось в «Биржевке» два месяца спустя, указывает на влияние как Ницше, так и символистов, демонстрируя, сколь отвратительна была для Тэффи мысль посвятить свое творчество унылой, безотрадной земле и ее смиренным обитателям[104]. В первом эпизоде рассказчица вспоминает ясный солнечный день, наполнявший ее радостью до тех пор, пока она не наткнулась на «длинный серый дом», перед которым сидела старуха-лоточница со «злыми выпуклыми глазами». И от этого дома, и от этой женщины исходила «та же молчащая злоба», которая порождала заслонявший солнце «мягкий тускло-серый туман». Во втором, ночном эпизоде рассказчица идет под руку с неким мужчиной сквозь «липкую, тусклую мглу», которую их разговор пронзает и ввысь, до самых небес, и вниз, до подземных глубин. Впрочем, их восторженная беседа прерывается еще одним отвратительным зрелищем, на сей раз исполненным патетики в духе Достоевского: это «странная женщина в большой бесформенной шляпе с длинным отмокшим пером», которую сопровождает изнуренная собака. От вида ее «уродливо, жутко, тоскливо» кивающего пера «мутная мгла влилась в… души», и они «молча расстались», чтобы больше никогда не встретиться.

В заключительной сцене рассказчица повествует о том, как однажды солнечным осенним днем увидела великолепный букет в витрине цветочного магазина, цветочный микрокосм запредельного мира: «Холодные хрупкие лилии… шестикрылые, чистые серафимы земли!» – окружившие одну-единственную золотую хризантему, «всю живую, трепещущую, как маленькое солнце, как знойная светлая радость!» Но затем

…между лилий, что-то шевельнулось. Я увидела тусклое лицо, жутко-знакомое, противно знакомое… Увидела широкий бледный рот с опущенными углами, разбившуюся прядь волос, жалкую, плоскую, и глаза – замученные, тоскующие глаза. Из них глядела туманная, липкая холодная мгла.

Она с испугом понимает, что видит собственное лицо, отражающееся в зеркале позади букета, и делает вывод: «Мгла была – я… Я была – мгла». Здесь поражает почти полное сходство черт повествовательницы «Мглы» и «ищущей женщины» из «Бескрылых душ» – их бледность, их глаза (в одном случае «замученные, тоскующие», в другом – «тоскующие», страдающие»). К своему ужасу, она оказывается одной из тех «ищущих женщин», обреченных посвятить себя тусклой и уродливой земле. Кроме того, этот рассказ, вероятно, представляет собой раннее проявление депрессии (или неврастении, как она ее называла), которой Тэффи страдала на протяжении всей жизни.

Трудно сказать, в какой степени это было обусловлено принятием Тэффи своей земной миссии, однако в сатирико-юмористических произведениях 1904 – начала 1905 годов она все чаще стала переходить от сюжетов из культурной жизни столицы к более скромным. Как ей удавалось создавать юмористические – даже сочувственные – изображения низших сословий, учитывая те противоречивые чувства острой жалости и не менее острой антипатии, которые она проявила во «Мгле», это загадка, разгадать которую помогает неопубликованный очерк о Тэффи великого советского сатирика М. М. Зощенко (1894–1958). Он отмечает, что она любит своих героев, несмотря на их «пошлость и глупость», и приходит к выводу, что положительное впечатление рождается от их «смеющихся слов» (этот эффект он использовал и в собственных сочинениях), превращающих каждого из них в «удивительного дурака», «дурака с разговором» [Зощенко 1972: 140][105].

Такие «смеющиеся слова» играют ключевую роль в «Веселой вечеринке» – одном из первых прозаических сочинений Тэффи, написанном за несколько месяцев до «Мглы» [Тэффи 1990б: 50–57][106]. В центре этого рассказа – не слишком поучительные злоключения кучера Ванюшки, с опозданием явившегося на вечеринку к живущей по соседству девушке, за которой ухаживал, и крепко побитого хозяином дома, принявшим его за грабителя. Главные герои рассказа определенно живут во «мгле» невежества и злобы, но, воспроизводя то, как они нелепо коверкают язык, их народные поверья, смешные последствия их ошибок, Тэффи придает им живость и яркую индивидуальность, окрашивающие серость в яркие тона.

Однако серый колорит сохранялся в ряде серьезных рассказов, которые Тэффи опубликовала в журнале «Нива» в 1905 году. Более длинные, чем большинство остальных ее сочинений, и менее выделяющиеся в стилистическом отношении, они явно были написаны под влиянием серьезной прозы Чехова. Их нельзя назвать автобиографическими в узком смысле слова, но они основываются на личном опыте Тэффи: ее прошлом как несчастной жены и ее настоящем как одинокой трудящейся женщины. Двумя годами ранее она опубликовала сходный рассказ «Забытый путь» – самое раннее из известных на сегодняшний день прозаических сочинений Тэффи [Тэффи 1990б: 117–126][107]. В начале рассказа героиня, Софья Ивановна, супруга начальника маленькой «местной» железнодорожной станции, встречается с приехавшим в городок поэтом-«декадентом». Опасаясь ревности своего раздражительного мужа, она уводит поэта подальше от глазеющих на них работников и затаскивает его в пустой железнодорожный вагон. Внезапно поезд трогается с места, и когда он останавливается на следующей станции, они сталкиваются с мужем Софьи. Он с мрачным видом помогает жене сойти, а когда замечает внутри декадента, запирает того в вагоне и пишет на двери: «В Харьков, через Москву и Житомир» [Тэффи 1990б: 126].

В сложившемся в рассказе треугольнике Софья оказывается между двумя очень разными мужчинами: сварливым мужем и «человеком искусства». Побег героини можно было бы интерпретировать как спасение из плена, напоминающее поступок самой писательницы (если не считать того, что побег Софьи не удался), однако пародийный портрет поэта говорит против такого простого отождествления. «Маленький худощавый господин» едва ли может сравниться с властным мужем, обладателем «сильной руки» [Тэффи 1990б: 118, 126]. Более того, объектом насмешки становятся и его чудной наряд – клетчатый костюм, «странный зеленый галстук», «розовые чулочки с голубыми крапинками», – и его «модернистская» поэзия [Тэффи 1990б: 118, 123]. Когда Софья говорит ему: «Рифмы у вас не хватает», – он восклицает: «Так вам нужна рифма? О! Как это банально! <…> Я ненавижу их! Я заключаю свободную мысль в свободные формы, без граней, без мерок, без…» [Тэффи 1990б: 122].

В первом из рассказов, напечатанных в «Ниве», – «День прошел» – изображена еще одна провинциалка, живущая с деспотичным мужем, а в двух других сочинениях, опубликованных в этом же журнале в 1905 году, автор рисует редко встречавшиеся картины жизни бедных, одиноких конторских работниц тех времен, входящих в число многих обедневших дворянок, обреченных зарабатывать себе на жизнь[108]. Название первого и более сложного рассказа «Рубин принцессы» сразу создает ощущение двойственности, противопоставляя прошлое героини, Аглаи, – когда ее состоятельный отец, который впоследствии разорился, называл ее принцессой, – ее настоящему жалкому положению бедной и болезненной конторской служащей. О ее «королевском» прошлом напоминает только бледно-розовый рубин, поддерживающий в ней веру, что даже во времена жестоких лишений она остается существом высшего порядка: «Только настоящая принцесса может ходить такая рваная и обтрепанная, потому что она любит маленький цветной камушек!» [Тэффи 1997–2000, 2: 26][109].

В начале рассказа главный герой, Руданов, когда-то знавший отца Аглаи, по приезде в Санкт-Петербург встречает ее в конторе, где та работает, и начинает ходить к ней в гости. Аглая вызывает в Руданове противоречивые чувства: острую жалость и не менее острое отвращение к обездоленным, изображавшиеся и в предшествующих произведениях Тэффи, – чувства, доводящие его до парадоксальной идеи жениться на ней именно потому, что «она калека, и безобразна, и глупа» [Тэффи 1997–2000, 2: 30]. Когда рубин исчезает, сама Аглая лелеет некие надежды, полагая, что Руданов взял его, чтобы сделать себе булавку – знак, что он питает к ней чувства. Это приводит его в ярость, и когда она дотрагивается до него «дрожащей, холодной и мокрой от слез рукой», ее прикосновение вызывает в нем «дрожь отвращения», которая убивает «ноющую жалость», и он спасается бегством в родную Одессу [Тэффи 1997–2000, 2: 34]. Только следующей весной, вновь оказавшись в Петербурге, Руданов обнаруживает, что Принцесса умерла, словно не смогла жить без своего рубина. Вернувшись домой, он узнает, что портной нашел этот камень за подкладкой его пиджака, и это оживляет его полузабытые чувства к Аглае, в которых он не может разобраться:

Он думал о маленькой мертвой Принцессе, и старая ноющая жалость тихо вползала и присасывалась к его сердцу. <…> И все эти мысли, бесконечные, томительные, свертывались и развертывались…, и он покорялся им…, не зная своей вины и не находя себе оправдания [Тэффи 1997–2000, 2: 37].

Катерина, бедная служащая канцелярии из «Утконоса», не вызывает таких противоречивых чувств жалости и отвращения, но даже при том, что у нее все в порядке и со здоровьем, и с внешностью, она несчастлива. С утра до вечера она выполняет монотонную работу, но еще хуже то, что служащий, которого все называют Утконосом, придирается к ней, стремясь укрепить собственное положение. В итоге ему удается добиться увольнения Катерины. Когда она в тот вечер проходит мимо дома, в котором находится квартира Утконоса, ей хочется обойти это место стороной, но она передумывает: «Пусть смотрит на нее, не она опустит глаза, во всяком случае»[110]. То, что она видит, производит неожиданный эффект:

У стены на диване, спиной к окну, без пиджака лежал Утконос. Он забился лицом в самый угол и дышал тяжело, как загнанная лошадь. <…>

А около самого окна перед столом, покрытым рваной бурой клеенкой, стояла маленькая старушонка с отекшим желтым лицом и такой странной плоской головой, точно ее всю жизнь били по темени. <…>

Катерина Николаевна быстро отошла от окна.

Какая-то тихая, остро-звенящая нотка заныла у нее глубоко под сердцем, стала расти, крепнуть и, заглушив ту прежнюю, злобно-гудящую, слилась с нею, и обе угасли.

В «Утконосе» Тэффи наделяет физическими и психологическими отклонениями не бедную работницу, а ее мучителя, который, если посмотреть на ситуацию шире, сам выступает в роли жертвы. Жалость растворяет чувства отвращения и возмущения – Тэффи проявляет сострадание ко всем несчастным, характерное для ее самых лучших зрелых произведений. А в революционном 1905 году у нее появилась возможность проявить это сочувствие не только в литературном творчестве, но и в собственных поступках.

Революция 1905 года

Многочисленные беды, обрушившиеся на Российскую империю в 1905 году – рост волнений среди рабочих, пагубные результаты войны с Японией, увеличивающееся недовольство царским самодержавием, не говоря о других, менее значительных несчастьях, – создали взрывоопасную ситуацию. Искрой, из-за которой вспыхнула так называемая Первая русская революция, стало массовое выступление петербургских рабочих, состоявшееся 9 января. Когда безоружная толпа приблизилась к Зимнему дворцу, военные убили свыше 100 человек, при этом число раненых было значительно больше[111]. Известие о так называемом Кровавом воскресенье спровоцировало забастовки и крестьянские бунты по всей Российской империи.

Мнение образованной общественности, за исключением наиболее реакционной, развернулось против правительства; возникли самые разные политические группировки, от умеренно либеральных конституционных демократов (кадетов) до социалистов-революционеров (эсэров), наследников российского революционного движения XIX века, и марксистов – социал-демократов (эсдеков), которые раскололись на меньшевиков и более экстремистски настроенных большевиков. Как 45 лет спустя вспоминала Тэффи, «Россия вдруг сразу полевела. Студенты волновались, рабочие бастовали, даже старые генералы брюзжали на скверные порядки и резко отзывались о личности государя» [Тэффи 2004: 243] («45 лет»).

Ее приятель Константин Платонов, сын сенатора, «тесно связанный, к недоумению своего отца, с социал-демократами» [Тэффи 2004: 244], познакомил ее с некоторыми выдающимися большевиками, в том числе Л. Б. Каменевым, А. А. Богдановым и А. М. Коллонтай.

Платонов уговаривал Тэффи ехать в Женеву, чтобы учиться у Ленина. Она, что неудивительно, не поехала, но в марте 1905 года опубликовала стихотворение «Знамя свободы» в издававшейся в Женеве большевистской газете «Вперед»[112]. Стихотворение (посвященное Платонову) написано от лица бедных «работниц-пчелок» – швей, дни и ночи напролет шьющих наряды для богатых. Однажды на празднике они увидели, как другие танцуют в платьях, которые стоили им (пчелкам) таких страданий, и вечером, вернувшись в мастерскую, где они так долго занимались каторжным трудом, пчелы заявили:

Сшивали мы полосы красного шелка

<…>

Мы сшили кровавое знамя свободы [Тэффи 1910а: 57–54]

(«Пчелки»).

Попытки царя подавить революционное движение, предпринимавшиеся в течение почти всего 1905 года, были запоздалыми и слабыми. На выдвинутое в начале августа предложение о созыве учредительного собрания, или Думы, Тэффи отреагировала газетной публикацией, в которой рассказчицу, выздоравливающую после продолжительной болезни и не подозревающую о последних событиях, навещает дама – воплощение радикального шика. Посетительница сообщает о новейших реформах, но когда рассказчица спрашивает ее, появилась ли свобода речи, та отвечает: «Ну, разумеется, свобода слова, но об этом запрещено говорить»[113].

Тэффи умудрилась написать этот забавный фельетон в очень тяжелое для Лохвицких время: 27 августа в возрасте 35 лет умерла Мирра. Причина ее смерти остается невыясненной. Говорили, что она умерла от туберкулеза, но более вероятно, что у нее были проблемы с сердцем[114]. Замечание Тэффи в одном из писем, написанном много лет спустя, позволяет предположить, что смерть Мирры была связана с причинами психологического, духовного характера: «Мирра (Маша) была уверена, что она “порченная”, и очень серьезно просила поискать знахаря. Доктора ее болезни не поняли. Находили, что сердце здоровое, а умирала она от сердечных припадков»[115].

Тем временем революционные события стремительно развивались, и ответом на них стал царский манифест 17 октября, которым устанавливалось всеобщее избирательное право (для мужчин) и различные гражданские свободы. Одним из результатов этого манифеста стало немедленное появление оппозиционной прессы, в том числе первой российской легальной большевистской газеты «Новая жизнь». Она начала выходить 27 октября, ее главным редактором стал поэт Н. М. Минский (1855–1937), который не был большевиком, но, подобно многим писателям и художникам, в тот год заразился революционной лихорадкой [Тэффи 2004: 251] («Новая жизнь»)[116]. Тэффи и Галич присоединились к нему на правах беспартийных членов редколлегии (хотя, по словам одного из участвовавших в ней большевиков, они в то время и изображали из себя «марксистов или марксистствующих» [Новая 1925: x][117]). В «Новой жизни» публиковались самые разные современные писатели, от символиста Бальмонта до реалиста Бунина и революционно настроенного Горького. Газета стала сенсацией: большевики объясняли ее успех колоссальным энтузиазмом рабочего класса, а Тэффи – интересом, который проявила к ней интеллигенция: «Новизна союза социал-демократов с декадентами…, а к тому же еще и Горький, очень всех интриговала» [Тэффи 2004: 252].

В напечатанном в самом первом выпуске «Новой жизни» очерке Тэффи «18 октября» изображаются улицы Санкт-Петербурга на следующий день после публикации царского манифеста. Вначале, используя визуальную образность, характерную для революционного искусства, она дает яркое описание масс, слившихся «в могучую и торжественную процессию»; красных знамен, вырисовывающихся на фоне серого неба и изливающихся, «как темные гигантские струи воскресшей торжествующей крови»[118]. Фрагменты, насыщенные революционной риторикой, перемежаются маленькими виньетками, указывающими на то, что пропасть между классами, с такой болезненной остротой изображенная в ряде ранних работ Тэффи, преодолена: «Солдат, дама в белых перчатках, студент, рабочий, офицер, чиновник с кокардой, женщина в платке, матрос. Все вместе…»[119] В заключительной части Тэффи возвращается к революционной образности, использованной ею в начале текста: знамена «ведут за собой свой народ, свое великое воинство, вперед, через черную ночь, к новому рассвету, в новую жизнь»[120].

В следующем выпуске она повторно опубликовала свое стихотворение «Знамя свободы», теперь озаглавленное «Пчелки»[121]. Затем ее попросили вернуться к своему обычному сатирическому амплуа. Для выпуска от 1 ноября она выбрала внушительный объект – Д. Ф. Трепова (1850–1906), бывшего генерал-губернатора Санкт-Петербурга, оставившего этот пост после публикации Октябрьского манифеста. В ответ на его сетование по поводу того, что он

Был один над всей Россией

Покровитель и патрон!… —

повествовательница, обыгрывая второе значение русского слова «патрон» (боеприпас), резко отвечает, что он сам отдавал войскам приказ «патронов не жалеть»[122]. «К вечеру, – пишет Тэффи, – уже везде – на улицах, в трамваях, в клубах, в гостиных, на студенческих сходках – повторяли шутку» [Тэффи 2004: 253].

Сотрудничество Тэффи с «Новой жизнью» было кратковременным; в самом деле, отношения между большевиками и литературными сотрудниками были напряженными с самого начала. Она вспоминала, что со времени ее первых встреч с марксистами их разговоры «о каких-то съездах, резолюциях, кооптациях» были для нее непонятны [Тэффи 2004: 245]. В целом они «были неинтересны и уважения к беседующим не вызывали»:

Они никогда не говорили о судьбах России, никогда не волновало их то, что мучило старых революционеров, за что люди шли на смерть. Жизнь шла мимо них. И часто какое-нибудь важное событие – забастовка большого завода, какой-нибудь крупный бунт – заставало их врасплох и поражало неожиданностью. <…>

Но жизнь их мало интересовала. Они были по уши погружены в съезды, кооптации и резолюции [Тэффи 2004: 247].

Ленин вернулся из ссылки в ноябре, и к нему у Тэффи тоже развилась антипатия. На ее взгляд, он обладал ничем не примечательной внешностью: «Ничто в нем не обещало диктатора. Ничто не выражало душевного горения. Говорил, распоряжался точно службу служил, и казалось, будто ему и самому скучно, да ничего не поделаешь». Он держался «просто, без всякой позы», но к людям относился всего лишь как к вещам:

Всякий был хорош, поскольку нужен делу. А не нужен – к черту. А если вреден или даже просто неудобен, то такого можно и придушить. И все это очень спокойно, беззлобно и разумно. Можно сказать, даже добродушно. Он, кажется, и на себя смотрел тоже не как на человека, а как на слугу своей идеи. Эти одержимые маньяки очень страшны [Тэффи 2004: 260–261].

Как только Ленин получил над ней контроль, «Новая жизнь» все больше стала заполняться партийными делами, и вскоре из-за одной подстрекательской статьи Ленина Минский был вынужден бежать за границу. Затем вся литературная секция ушла в отставку, и «Новая жизнь» превратилась в орган партии. 3 декабря 1905 года полиция закрыла газету после публикации ее 28-го выпуска.

К концу 1905 года царское правительство начало восстанавливать контроль над ситуацией, однако беспорядки продолжались еще в течение полутора лет [Zelnik 1997: 218]. Оппозиция в прессе также сохранялась, и после завершения сотрудничества с «Новой жизнью» Тэффи продолжила печататься в различных сатирических журналах. Один текст, опубликованный в 1906 году, указывает на то, что, несмотря на постигшее ее разочарование в большевиках, ее вера в кровавую революцию не угасла. Она описывает старую львицу, растерзанную гиенами, намеревающимися пожрать и ее детенышей. Но они ждут напрасно, потому что львята пока «растут, крепнут, обращаются в могучих, сильных, непобедимых львов. <…> Они придут»[123].

Антиправительственная сатира продолжала появляться до 1908 года, однако становилась менее едкой, отчасти из-за наложенных властями более суровых ограничений, но, несомненно, также и из-за угасания революционного запала. В стихотворениях и прозаических очерках, опубликованных Тэффи в периодических изданиях в 1907–1908 годах, она выступает скорее в поддержку реформ, чем революции, и все больше и больше возвращается к темам литературного и социального характера[124]. Так, стихотворение «Евреи и русская литература»[125] стало ответом на полемическую статью с таким же названием, опубликованную Чуковским, в которой тот утверждал, что евреи не могут в полной мере понять русскую литературу из-за своих нерусских корней [Чуковский 2001–2009, 7: 315–322][126]. Тэффи обращает аргумент Чуковского против него самого, задавая вопрос: «Где же корни у Корнея?» Далее она задает длинный ряд риторических вопросов, которые, следуя логике Чуковского, ставят под сомнение его собственную способность разбираться не только в русской, но и в мировой литературе: сражался ли он против Аттилы? Ел ли манну с Моисеем? Забирался ли он в ванну к Марату? Под конец она заявляет, что каждый в состоянии понять литературу других народов, за единственным исключением:

Но Корней какой же расы,

Что никто его не понял?

Тэффи среди модернистов

К 1905 году Тэффи, по-видимому, зарабатывала достаточно, чтобы позволить себе переехать в квартиру в доме 10 по Саперному переулку, где проживали несколько влиятельных деятелей культуры и науки. Почти 40 лет спустя Галич вспоминал «громадный дом с тремя внутренними дворами», среди жильцов которого были религиозные философы Н. А. Бердяев (1874–1948) и А. В. Карташёв (1875–1960), писатель и создатель «мистического анархизма» Г. И. Чулков (1879–1939), Тэффи и сам Галич[127]. Два соседа Тэффи, Бердяев и Чулков, стали издавать новый литературно-философский журнал «Вопросы жизни» и пригласили ее публиковаться в нем. Она так и не собралась, но именно в редакции журнала произошла ее первая встреча с прозаиком-модернистом А. М. Ремизовым (1877–1957), заведующим хозяйственной частью редакции [Тэффи 2004: 248] («45 лет»). 45 лет спустя он вспоминал: «С вами познакомился 11 окт. 1905 г. <…> А были вы Тэффи с прибавлением: сестра Лохвицкой»[128].

Согласно Галичу, петербургский художественный и философский авангард почти ежедневно собирался в квартире Чулкова, и нет сомнений в том, что там часто бывала и Тэффи, в своих воспоминаниях назвавшая Чулкова другом [Тэффи 2004: 248]. Е. В. Аничков также вспоминает, что встречался с «веселой и не по-женски умной Теффи» на знаменитых собраниях в квартире поэта-символиста и ученого-эллиниста Вяч. Вс. Иванова (1866–1945) и его жены, писательницы Л. Д. Зиновьевой-Аннибал (1866–1907). Квартира была расположена на последнем этаже шестиэтажного дома у Таврического сада и поэтому именовалась «Башней» [Аничков 1923: 48]. Поэт С. М. Городецкий (1884–1967) оставил яркое описание одного из таких характерных вечеров:

Большая мансарда с узким окном прямо в звезды. Свечи в канделябрах. <…> Собирались поздно… Спорили бурно и долго. <…> После диспута, к утру, начиналось чтение стихов. <…> Много прекрасных вещей, вошедших в литературу, прозвучали там впервые [Александр Блок в воспоминаниях 1980, 2: 331–332][129].

Поразительно, что гости «Башни» дышали этой изысканной атмосферой в течение революционного 1905 года. Бердяев отмечал, что его «поражает контраст. На “башне” велись утонченные разговоры самой одаренной культурной элиты, а внизу бушевала революция. Это были два разобщенных мира» [Бердяев 1991: 155][130]. Тэффи и Галич относились к тем, кто умудрялся существовать в обоих этих мирах, которые в известном смысле не были так уж разобщены, ибо Иванов предвидел аналогичную культурно-историческую революцию [Иванов 1916: 276, 280–281][131]. Она должна была стать духовно-эстетической параллелью уличному восстанию, ее источником Иванов видел театр, которому, по его мнению, следовало вернуться к своим древним корням, уходящим в обряды, отбросить современные условности, отделявшие публику от актеров, чтобы все могли слиться в «сборном действе» [Иванов 1916: 282]. Теоретические рассуждения Иванова были положены в основу литературно-театрального кружка «Факелы», которому, как в начале 1906 года высокопарно писал Галич, суждено было стать «первым зачатком будущего театрального мистического хора, будущей “общины” художников» [Галич 1906: 139]. В кружок входили ведущие модернистские поэты и критики, а на его периферии, добавлял Галич, находилась и «красочно-мистическая Тэффи (Н. А. Бучинская) с ее глубокими и прозрачными символами» [Галич 1906: 127]. Проект театра «Факелы» (сам театр так и не родился) возглавлял великий режиссер-экспериментатор В. Э. Мейерхольд (1874–1940), карьера которого еще только начиналась, а Тэффи входила в инициативную группу [Волков 1929: 218–219]. Впоследствии она вспоминала:

Несколько лет назад, когда талантливейший В. Э. Мейерхольд еще не был режиссером на Императорской сцене, а только горел и мечтал, он часто в кругу сочувствующих говорил о театре будущего. О «настоящем» театре.

У него была своя теория. <…>…помню, что она основывалась как-то математически, геометрически.

<…>

Мы все горели и мечтали вместе с Мейерхольдом и поверили бы ему без всякой теории.

– Долой рампу! – пищали одни.

– Долой сцену, – рекомендовал другой.

– Сборное действо! – ухал кто-то в углу.

Горели! [Тэффи 1915в: 85–89][132].

Понятно, что Тэффи, и без того озабоченную разобщенностью классов, привлекало такое мистическое единство. Тем не менее она не смогла полностью принять абстрактные мечты Мейерхольда и писала, что он и Чулков пришли к выводу, будто ее от них отделяет «видимая стена». «Они были правы», – соглашается Тэффи [Тэффи 2004: 188] («Георгий Чулков и Мейерхольд»)[133].

Федор Сологуб

Судя по всему, Тэффи так и оставалась на периферии кружка Иванова, но при этом у нее сложились довольно близкие и длительные отношения с еще одним знаменитым символистом, Федором Сологубом (1863–1927)[134]. В своих воспоминаниях об этом поэте Тэффи пишет, что впервые встретилась с ним в связи с «Пчелками». После того как в августе или сентябре 1905 года она прочитала их в университете, ей сказали: «Сологуб написал ваших “Пчелок”… переделал по-своему и будет печатать» [Тэффи 2004: 190] («Федор Сологуб»)[135]. Когда их познакомили, Тэффи напустилась на него, заявив, что «ведь это же нехорошо так – забрать себе чужую вещь», а он ответил: «Нехорошо тому, у кого берут, и недурно тому, кто берет». Она рассмеялась и сказала, что очень польщена тем, как ему понравилось ее стихотворение. «Ну вот видите. Значит, мы оба довольны», – парировал он [Тэффи 2004: 191][136]. Через несколько дней после этого Сологуб пригласил ее на одно из своих воскресных собраний, на которых с тех пор она регулярно присутствовала[137].

Сологуб, сын служанки и портного, был выходцем из совсем иного мира, чем большинство других писателей-модернистов[138]. Проработав десять суровых и изматывающих лет деревенским учителем, в 1892 году он получил должность в Санкт-Петербурге и начал публиковать свои стихи и рассказы, в которых безупречность и ясность стиля (редкая у символистов) сочетались с декадентской одержимостью смертью, жестокостью и правящими миром силами зла[139]. Его «точность и постоянное внимание к мелочам жизни», близкие стилистике самой Тэффи, помогают понять, почему их потянуло друг к другу [Rabinowitz 1980: 6].

В 1905 году, когда Тэффи познакомилась с Сологубом, он служил инспектором училища и жил вместе с чахоточной сестрой на квартире, предоставленной самим училищем. По ее воспоминаниям, тогда это был человек лет сорока, но ей он «показался старым. Даже не старым, а каким-то древним. <…> Всегда усталое, всегда скучающее лицо» [Тэффи 2004: 190]. Тэффи вспоминает его скромную «квартирку с лампадками», заваленную рукописями, где он «угощал мятными пряничками, румяными булочками, пастилой и медовыми лепешками, за которыми сестра его ездила куда-то через реку на конке» [Тэффи 2004: 192]. Во время этих «очень интересных» встреч с «близкими литературными друзьями», среди которых были поэты Александр Блок, Николай Гумилев и Андрей Белый, Сологуб читал отрывки из своего романа «Мелкий бес» и первой части «Творимой легенды» [Тэффи 2004: 192][140]. Тэффи также подружилась с сестрой Сологуба Ольгой Тетерниковой и незадолго до ее безвременной кончины в июне 1907 года послала ей цветы, которые, как она утверждала в сопровождавшей их записке, были «заколдованные»: «Как только они зацветут, – Вы сейчас же поправитесь»[141]. Тэффи вспоминает, что Сологуб сообщил ей о смерти Ольги «очень милым и нежным письмом», на которое она ответила: «Я глубоко тронута тем, что в такое тяжелое для Вас время Вы вспомнили обо мне. <…> Ольга Кузьминична была такая милая, ясная, ласковая. Мне отрадно, что я, хоть короткое время, все же знала ее» [Тэффи 2004: 193][142].

Позднее в том же году произошли два события, коренным образом изменившие жизнь Сологуба. Первое – публикация «Мелкого беса» отдельной книгой – мгновенно превратило незаметного писателя в знаменитость. Тэффи прислала ему вырезку из газеты, сравнивавшей Передонова из «Мелкого беса» с чеховским «Человеком в футляре» как «наиболее типичные образцы бюрократической флоры», которые «произрастают в стенах школы», и от себя добавляла: «Смотрите, дорогой Федор Кузьмич! На Вас уже ссылаются в передовых статьях. Скоро начнут ссылаться в правительственных указах». В том же 1907 году Сологуб познакомился с писательницей и переводчицей А. Н. Чеботаревской (1877–1921). На следующий год они поженились, и его тихая жизнь сразу закончилась. Они переехали в большую квартиру, купили позолоченные стулья, а «тихие беседы сменились шумными сборищами с танцами, с масками» [Тэффи 2004: 194]. Среди фривольных развлечений была игра, в которой требовалось заменить одну часть слова на семантически связанную, а другую – на противоположную по значению. В письме Сологубу от 2 мая 1908 года Тэффи отдала дань этой игре, задавая вопросы вроде: «Почему говорят Георгий, а не triste-попоек?» Несколько дней спустя она отправила литературному редактору «Биржевки» А. А. Измайлову (1873–1921) один из своих самых смешных ранних рассказов, «Взамен политики», в котором некое семейство пристрастилось к такой игре [Тэффи 1990б: 38–41] («Взамен политики»)[143]. Как писала Тэффи в сопроводительном письме, эта вещица предназначалась «на самый тонкий вкус! То занятие, которое я описываю, охватило весь кружок модернистов»[144].

Тэффи отметила, что слава, внезапно обрушившаяся на Сологуба, как и закрутивший его нескончаемый вихрь светской жизни, пагубно отражались на его творчестве. Только «в стихах своих был он прежним, одиноким, усталым, боялся жизни и любил ту, чье имя писал с большой буквы – Смерть. <…> Рыцарь Смерти, – называла я» [Тэффи 2004: 196]. Временами казалось, что и сама Тэффи разделяет увлеченность Сологуба смертью. Больная, с высокой температурой, в ноябре 1908 года она написала: «Ночью пришла смерть и сказала мне: “поцелуй меня, заинька!” Но не соблазнила»[145].

Помимо гостиной Сологуба эти двое встречались на других литературных собраниях и часто вместе посещали поэтический кружок, основанный Константином Случевским: «Может быть, поехать и вернуться с последним поездом, т. е. в 1 час, – писала Тэффи Сологубу в мае 1908 года. – Если Вы не поедете, и я тоже не могу ехать. Таков закон природы»[146]. Они также обменивались положительными отзывами о творчестве друг друга: Тэффи написала хвалебную рецензию о «Каплях крови»; он, пусть и безуспешно, старался добиться постановки ее пьесы «Царица Шаммурамат» в театре Комиссаржевской[147]. В августе 1908 года, после того как пьесу не напечатали в символистском журнале «Золотое руно», Тэффи попросила его: «…скажите им, что они свиньи. Мне они не поверят!» Впоследствии она включила пьесу в поэтический сборник «Семь огней», переименовав ее в «Полдень Дзохары» и посвятив Сологубу. И все же Тэффи не до конца понимала Сологуба: «Что за человек Сологуб, понять было трудно, – писала она. – Его отношения ко мне я тоже не понимала. Казалось бы, совершенно безразличное» [Тэффи 2004: 198].

Модернистские антипатии

Несмотря на то что Тэффи часто общалась с символистами и они оказывали влияние на ее поэзию, ее симпатия к ним не была безграничной, однако никто не вызывал у нее такого неприятия, как московский поэт Андрей Белый (1880–1934). С особым пылом оно сказалось в ее рецензии на поэтический сборник Белого «Пепел», опубликованной в «Речи» в конце 1908 года[148].

Тэффи критиковала «Пепел» не за обычные для этого поэта словесные выверты, но за то, что он неожиданно обратился к темам и стилю гражданской поэзии таких мастеров XIX века, как Н. А. Некрасов (1821–1878). В итоге, резюмирует она, книга получилась «назойлива и скучна. <…> Бедные слова в бедных сочетаниях» [Клягина 1999a: 267]. Через несколько дней, как впоследствии вспоминала Тэффи, редактор «Речи» и лидер кадетской партии П. Н. Милюков (1859–1943) предложил прислать ей копию письма в защиту Белого, написанного Гиппиус (под псевдонимом Антон Крайний), чтобы Тэффи могла ответить на него в том же номере [Тэффи 2004: 224] («Зинаида Гиппиус»)[149].

В письме Гиппиус, в равной мере и защищавшем Белого, и дававшем отповедь автору рецензии, говорилось, что всякий, кто не понимает гениальности строк Белого «Над страной моей родною / Встала Смерть», «не знает… ни что такое “родина”, ни “смерть”, ни “встала”» [Клягина 1999a: 273]. В заключение говорилось:

Ни мне, ни Андрею Белому, ни всем нам, живым, до вас нет никакого дела. У меня есть родина, у меня есть мое человеческое сердце, мой сегодняшний час, моя жизнь, моя смерть, наша жизнь, наша смерть… А вам, конечно, в голову никогда не приходило, что есть жизнь, есть смерть [Клягина 1999а: 275].

Как писала Тэффи, она была до такой степени «ошеломлена» этой атакой ad hominem, что отреагировала на нее с несвойственной ей злостью [Тэффи 2004: 224]. Она отказывала строкам Белого в гениальности, отмечая, что с 1906 года «в прогрессивных газетах не было буквально ни одной передовой статьи без слов “призрак смерти и разложения навис над Россией”. <…> И вот пришел “гений” и… сказал то же самое – и это откровение» [Клягина 1999a: 276] («Чающие от юродивого»). Тэффи была особенно уязвлена обвинением в том, что она, принявшая столь активное участие в революционной борьбе, не знает значения слов «родина» и «смерть», причем прозвучавшим из уст той, которая тогда отсиделась за границей: «Мы прожили страшные годы. Но вас тогда не было с нами» [Клягина 1999a: 277]. В конце концов ее гнев вылился в ничем не обуздываемую – и недостойную – нападку на Белого: «…не люблю его, старого слюнтяя и кривляку» [Клягина 1999a: 278]. В книге воспоминаний «Между двух революций» Белый отреагировал на наскок Тэффи со своеобразной свирепой ухмылкой: «Я горжусь: Тэффи так не понравились эти строки, что она высказалась печатно: “Не люблю этого старого слюнтяя”» [Белый 1934: 199].

Причина этой взаимной враждебности не вполне очевидна. Ясно, что аффектация Белого порядком раздражала Тэффи, но она была достаточно терпима к столь распространенному в Серебряном веке позерству других. Возможно, причина ее враждебного настроя крылась в том чувстве самодовольного превосходства, которым были пронизаны и статья Гиппиус, и сочинения Белого. Тэффи, которая к этому времени, по всей видимости, оставила надежду взойти на высоты ницшеанства, вполне могла испытать особое раздражение из-за того, что Гиппиус исключила ее из числа «живых».

3. Взлет (1908–1915)

К 1908 году Россия, оставив позади всю революционную серьезность последних лет, жаждала смеха, и, как впоследствии вспоминала Тэффи, не просто русского «смеха сквозь незримые миру слезы», но его простой, веселой разновидности [Тэффи 2004: 286] («Аркадий Аверченко»)[150]. В 1910 году она писала:

Теперь в моде смех. <…> Юмористические книги за три-четыре месяца выдерживают по три издания и спрос на них все повышается. Об юмористическом журнале упоминают даже в речах произносимых под колокольчик Государственной Думы. Театральные антрепренеры тоскуют по хорошей веселой комедии и слезно просят: – <…> Да напишите что-нибудь такое, чтобы от смеха в горле защелкало![151]

Такой смех пересекал культурные барьеры, заражая и элиту, и простых людей. В своем раннем творчестве Тэффи уже охватила весь спектр от серьезной поэзии до легковесных газетных публикаций, поэтому не приходится удивляться, что такая атмосфера способствовала расцвету ее таланта и росту ее известности.

Театр

Тэффи проявила склонность к драматургии уже в ранних газетных публикациях, многие из которых были написаны в форме диалога. Заигрывания с Мейерхольдом и кружком «Факелов» заставили ее усомниться в радикально-модернистских театральных экспериментах, и в 1909 году в рецензии на книгу Н. Н. Евреинова, еще одного экспериментатора, которому она симпатизировала, Тэффи противопоставила его драматическим теориям собственный взгляд на театр как на своего рода сложную, увлекательную игру:

Актеры встречаются, сталкиваются, творят драму. Драму не героя, не героини, не благородного отца, не злодея – драму, как нечто целое, как бывает целой шахматная партия, в которой не интересны ни пешки, ни короли, ни дамы, а интересно и хорошо то, что создано при помощи их – сама партия [Тэффи 1999: 424] («О “Монодраме” Н. Н. Евреинова»)[152].

Такое понимание драмы как игры, в которой психология подчинена остроумному сюжету, во многом объясняет путь Тэффи как драматурга. Ее первая пьеса «Женский вопрос» была поставлена в 1907 году в петербургском Малом театре, одном из первых частных театров в России, который, в отличие от императорских театров, субсидировавшихся государством, должен был зарабатывать, и, следовательно, как с неодобрением отмечается в советской «Театральной энциклопедии», «начал ориентироваться на вкусы обывательских мещанских кругов. Основу его репертуара стали составлять мелодрамы, псевдопроблемные пьесы, пустые бездумно-развлекательные комедии» [Шнеер 1964: 547].

«Женский вопрос» относился к развлекательным театральным пьесам, но отнюдь не был «бездумным». Скорее автор мягко касается в нем острой по тем временам проблемы прав женщин. Героиня, 18-летняя Катя, выступает не только за равноправие для женщин, но и за полный пересмотр гендерных ролей. Она немедленно прикладывает эту идею к собственной ситуации, утверждая, что не выйдет замуж за своего жениха до тех пор, пока не станет врачом, а он не станет заниматься домашним хозяйством. Затем она засыпает, и ей снится, что такой обмен ролями свершился.

Фантазия оборачивается палкой о двух концах. С одной стороны, она выявляет абсурдность утверждений о превосходстве мужчин над женщинами, но, с другой стороны, сон показывает, что добившиеся доминирования женщины ведут себя точно так же, как мужчины. Тетя Маша, ставшая генералом, распевает фривольные песенки и сыплет непристойными анекдотами, а все приходящие в гости «дамы-военные» заигрывают с превратившимся в служанку молодым лакеем Степкой (в фартучке с кружевами, чепчике и с бантиком на шее) [Тэффи 1934: 84]. В конце концов Катин жених (как сама Катя наяву) заявляет, что разрывает помолвку, поскольку брак – это рабство. В этот момент Катю будит появление отца, и она заявляет, что все-таки выйдет за своего жениха, поскольку «ведь и мы тоже дряни! Мы, мы женщины… такая радость! Все одинаковые» [Тэффи 1934: 90–91].

Вывод Кати состоит в отрицании не принципа равноправия женщин как такового, но более категоричного представления о превосходстве женщин, однако дама-рецензент не почувствовала этого различия, утверждая, что в пьесе «остроумно, изящно, забавно и едко осмеивался феминизм, потуги женщин во всем сравниться с мужчинами»[153]. В отзыве также отмечалось, что «успех эта вещица имела чрезвычайный, публика хохотала и аплодировала с увлечением».

Прочие «шутки» Тэффи нравились не только широкой публике, но и элите. К 1908 году театральный авангард, без устали искавший новые формы, обратился к кабаре, ставшему популярным во всей Европе лет за десять до того или даже ранее[154]. Вместо условностей реалистического театра востребованными оказались короткие скетчи, отличавшиеся, как отметил в 1908 году один из критиков, «свободой, легкостью, оригинальностью импровизации и изящной простотой»[155]. Несмотря на всю легкость, подчеркивал критик, это новое начинание было «серьезным», поскольку могло привести к «истинной новизне форм». Эта серьезность, как через пару лет писал Мейерхольд, не исключала развлекательности, «здорового и приятного отдыха», необходимого современному «культурному человеку» «после всех треволнений и тревог» трудового дня[156].

Первое такое кабаре, «Летучая мышь», было создано актерами Московского художественного театра в феврале 1908 года, а в Петербурге последовали их примеру в конце того же года. Для этой цели Театральный клуб арендовал великолепный дом князя Н. Юсупова, и за то, чтобы устроить в нем свой театр, повели борьбу два конкурента, Мейерхольд и З. В. Холмская (1866–1936), актриса Малого театра А. С. Суворина и соредактор журнала «Театр и искусство» (издававшегося ее мужем, театральным критиком А. Р. Кугелем, 1864–1928). Хотя первый кандидат казался предпочтительнее, совет Театрального клуба принял необычное решение, согласно которому помещение предоставлялось обоим театрам; более того, они должны были делить его в одни и те же дни: театру Мейерхольда «Лукоморье» отводилось время с восьми до двенадцати часов вечера, а «Кривому зеркалу» Холмской – с полуночи до трех часов утра [Тихвинская 2005: 44–45][157]. Хотя предполагалось, что постановка Мейерхольда, поддерживаемого «едва ли не всем цветом художественной интеллигенции Петербурга», окажется удачнее, она, ко всеобщему удивлению, провалилась, а «Кривое зеркало», опиравшееся на таланты менее известных личностей, произвело фурор [Тихвинская 2005: 46][158]. Одной из таких личностей была Тэффи, чья стихотворная пьеска «Любовь в веках» была исполнена в день открытия кабаре, 5 декабря 1908 года.

По мнению Л. Я. Гуревич, проект Мейерхольда провалился из-за того, что уж слишком все там было «закончено… нет той смелой эскизности, которая имеет свою особую прелесть, особенно в таких “нелегализованных” формах искусства»[159]. Напротив, «Кривое зеркало» было «проще, примитивнее», добавляла она. Это соответствовало драматическому кредо его художественного руководителя Кугеля, который «умел ценить живую прелесть так называемых низовых форм искусства» [Тихвинская 2005: 72]. Акцент, делавшийся Кугелем на простоту основ театра, был созвучен представлению Тэффи о пьесе как об игре, в которой сюжет имеет первостепенное значение. Правда, ее «Любовь в веках» строилась не на единстве сюжета, а на единстве темы (любовь), эволюция которой во времени прослеживалась в ряде сценок[160]. Написанная частично в стихах, частично прозой, с песнями и забавными костюмами, усиливавшими ее развлекательный характер, пьеса представляла историю любви начиная с тех времен, когда человека еще не было, и заканчивая XL веком[161].

Первая пара влюбленных – обезьяны, их примитивная форма любви становится понятной из повторяемых ими слов песенки:

Ах, наш язык так прост,

Лишь посмотри на хвост.

Когда он завиляет,

Так каждый понимает,

Что яблоко любви

Зовет – «Сорви меня, сорви»[162].

Комически изобразив любовь в XIII и XVIII столетиях, пьеса обращается к современности. Мужчина здесь изображается как поэт-символист, облаченный в вечерний костюм с зеленым галстуком и туфли небесно-голубого цвета, а его возлюбленной оказывается коза. Действие заключительной сцены относится к XL веку. На сцене появляется вышедший за год до спектакля скандальный роман М. П. Арцыбашева «Санин», позволяющий замкнуть полный круг эволюции: пара регрессировала до обезьяноподобного состояния и исполняет припев, звучавший в начале пьесы.

Сцена из «Любви в веках», кабаре «Кривое зеркало», 5 декабря 1908 года. В сценке поэт-символист и коза изображают современную любовь.

«Любовь в веках» имела успех, критика расхваливала ее, отмечая: «Очень грациозна, легка и воздушна вещица Тэффи»[163]. Вскоре после этого, в самом конце декабря 1908 года, театр поставил еще одну пьеску Тэффи, «Мужской съезд», явившуюся неприкрытым откликом на I Всероссийский женский съезд, который открылся немного ранее в том же месяце[164]. Гораздо более простая, чем «Любовь в веках», эта пьеса состоит из одной сцены, в которой мужчины реагируют на выдвинутое женщинами требование равноправия, используя обычные избитые выражения по поводу превосходства сильного пола, но затем сами себя опровергают, демонстрируя собственные слабости. В итоге конгресс приходит к компромиссному выводу: если женщины «хотят, чтобы мы дали им права и обязанности, одинаковые с мужчинами… мы, значит, на половину и согласимся. Пусть берут наши обязанности, а с правами пока что можно и повременить».

Такие динамичные, остроумные пьески вскоре начали ставиться не только в элитарных, но и в коммерческих театрах, точно так же, как несколько ранее это произошло в Западной Европе[165]. В январе 1909 года бывший актер Вениамин Казанский основал Театр на Литейном, который (пусть и под разными названиями и при разных режиссерах) просуществовал до прихода коммунистов и на сцене которого в основном ставились пьесы Тэффи [Тихвинская 2005: 173 и далее]. Жанр пользовался такой популярностью, что только осенью 1912 года в Петербурге открылось не менее 12 театров миниатюр[166]. Тэффи (чьи доводы в пользу краткости в равной мере относятся и к своей прозе, и к своим пьесам) объяснила притягательность миниатюр, показав различие между тем, как один и тот же сюжет передается в обычной драме и в миниатюре. В первом случае женщина убила мужа и подозревает, что об этом известно ее бабушке. Речь убийцы полна повторов и пауз:

М а р и я. Бабушка! (Молчание).

М а р и я. Бабушка! Ты здесь?

(Молчание).

М а р и я. Бабушка, отчего же ты молчишь? Ведь я знаю, что ты здесь.

Ст а р у х а. Что? [Тэффи 1997–2000, 5: 351–352] («Оминиатюренные»)[167].

Тэффи отмечает, что подобный диалог будет продолжаться в том же духе еще полчаса, особенно если бабушка глуховата. Напротив, в миниатюре сцена сжимается до одной реплики: «Мария. Бабушка! Иди сюда! И не притворяйся. Я прекрасно знаю, что ты все слышишь и все понимаешь. Ну да. Я убила его. Я! Я! Слышишь? Ну, а теперь можешь идти чай пить». «И старуха живо уходит, – поясняет Тэффи, – потому что ей некогда. Ей осталось ровно две минуты, чтобы написать завещание, поджечь дом и повеситься» [Тэффи 1997–2000, 5: 352, 353].

В одном из фельетонов, написанных в 1911 году, Тэффи продемонстрировала, насколько миниатюра соответствует ритму современной жизни, изобразив типичного буржуа, биржевика, который засыпает во время оперного спектакля, но при этом остается во власти стремительного темпа, характерного для театра миниатюр:

Сначала припугнут его д-р-р-рамой.

Кто-нибудь кого-нибудь зарежет скоро, лихо. <…>.

Не успеет биржевик как следует посопеть носом от сочувствия к трупу, как его уже щекочут, как павлиньим перышком за ухом, развеселым фарсиком.

Не успеет успокоиться его распрыгавшаяся диафрагма, как на сцену уже сервируют облагораживающую душу мимо-пластику с настроением. <…> Потом опера с коготок, потом комедия с коготок и кинематограф – «Сбор орехов в северной Гвинее» под музыку «Лоэнгрина».

Биржевик доволен[168].

Тэффи продолжала создавать драматические миниатюры на протяжении всех 1910-х годов, и эти пьески неизменно вызывали восторг как у критиков, так и у публики[169]. Евреинов так отзывался о ее искусстве драматурга-миниатюриста: «…никто, как Н. А. Тэффи», не мог «одной фразой вынести приговор своему герою, буквально пригвоздить его точной, емкой и смешной характеристикой…»[170] Хотя ее драматические произведения не считаются главной составляющей ее наследия, она писала, что удовлетворена только своими театральными пьесами, потому что автор может наблюдать непосредственный результат своего труда только в театре, а успех в нем является настоящим [Tefif 1929: 11]. Ее дочь Валерия вспоминала: «Она лично работала над постановками своих пьес, делая артистам очень ценные указания и часто собственноручно рисуя макеты костюмов»[171].

«Сатирикон»

При всем успехе в театре наибольшую известность Тэффи принесли юмористические фельетоны и рассказы. Сотрудничество с двумя периодическими изданиями, журналом «Сатирикон» и московской газетой «Русское слово», начавшееся в 1908 и 1909 годах соответственно, превратили ее из популярной петербургской литературной деятельницы в знаменитость общенационального масштаба.

Душой «Сатирикона» был юморист Аркадий Аверченко (1884–1925). В начале 1908 года, вскоре после своего переезда в Петербург из Харькова, он забрел в редакцию юмористического журнала «Стрекоза»[172]. По воспоминаниям Тэффи, к тому времени это почтенное издание, как и его столь же старинный соперник «Осколки», «чуть дышали. Грубый [их] юмор мало кого веселил» [Тэффи 2004: 287] («Аркадий Аверченко»). Поэтому в «Стрекозе» не только обрадовались возможности печатать чрезвычайно смешные рассказы Аверченко, но и через месяц сделали его секретарем редакции [Левицкий 1999: 32]. Вскоре он убедил издателя М. Г. Корнфельда (1884–1978) закрыть дышащий на ладан журнал и вместо него запустить новое сатирическое издание. Один из талантливых штатных художников, А. А. Радаков (1877–1942), предложил позаимствовать название у романа Петрония «Сатирикон»: данное в нем описание упадка, царившего в Риме в период правления Нерона [Евстигнеева 1968: 6], могло вызывать ассоциации с Российской империей на последней стадии ее существования.

Тэффи вспоминает (безусловно, комически преувеличивая), как началось ее собственное сотрудничество с «Сатириконом». Однажды горничная доложила ей, что «пришел Стрекоза» [Тэффи 2004: 287]. Вошел брюнет небольшого роста и заявил, что хочет превратить «Стрекозу» в литературный журнал, но она отказалась от сотрудничества. Через пару недель горничная вновь доложила о приходе Стрекозы, на сей раз представшего в виде «высокого блондина» [Тэффи 2004: 288]. Поскольку у Тэффи была плохая память на лица, она решила, что к ней пришел тот же самый человек, и, к великому изумлению визитера, сказала, что они уже побеседовали. Выяснилось, что первым «Стрекозой» был издатель этого журнала Корнфельд, а вторым – Аверченко, который и убедил ее сотрудничать с новым изданием. «Сатирикон», объединивший весьма талантливых писателей и художников, пользовался оглушительным успехом, а Тэффи и Аверченко стали его самыми популярными авторами. К 1913 году между Корнфельдом и его сотрудниками начались конфликты, главным образом, очевидно, из-за денег, и в результате лучшие из авторов (в том числе и Тэффи) порвали с журналом [Евстигнеева 1968: 106 и далее]. Они основали новый журнал с соответствующим названием «Новый Сатирикон», превратив старый «Сатирикон» в пустышку, которая на следующий год прекратила свое существование.

В «Сатириконе», особенно в первые годы, видное место отводилось политической и социальной сатире, однако современников особенно привлекал его простой, веселый смех. «В революционные годы, – писал один из них, – смеялись кровавыми слезами. Была сатира, но не было смеха. Появление “Сатирикона” означало рождение смеха. Наряду с сатирой политической, там были прелестные произведения, созданные гением безобидного смеха»[173]. Сочинения Тэффи относились именно к таким «прелестным произведениям», и в лучших из них она вышла на новый уровень мастерства прозаической миниатюры. Впрочем, она не слишком часто публиковалась в этом журнале, а впоследствии вспоминала, что была «скорее гастролершей, чем постоянной сотрудницей» [Тэффи 2004: 290]. Несмотря на это, в общественном мнении она прочно утвердилась в качестве одного из основных авторов «Нового Сатирикона», вероятно из-за того, что большинство ее книг выпускалось под его маркой.

Хотя «Сатирикон» ориентировался на массового читателя, он также привлекал представителей художественной и литературной элиты. Обложку его первого выпуска (1 апреля 1908 года) украсил рисунок Леона Бакста, в последующих номерах время от времени помещались работы других мирискусников. Печаталась в нем также поэзия и проза символистов и постсимволистов. Чуковский обратил внимание на это парадоксальное смешение, с наигранным удивлением отмечая, что в одном отдельном выпуске журнала «вы найдете гневную насмешку над поэтом Кузминым… но вам не нужно даже переворачивать страницу, чтобы увидеть такую строку: “В журнале принимают постоянное участие такие-то, такие-то и М. Кузмин!”» [Чуковский 2001–2009, 7: 442] («Современные ювеналы»)[174]. На страницах «Сатирикона», продолжал Чуковский, вы найдете стихотворения Блока и других модернистов, но стоит наугад раскрыть журнал, как вы «с удивлением прочтете там… о “прыщавых декадентских щеголях”». В заключение Чуковский заявил, что современным читателям такое нравится, потому что, устав от абстрактных парений символизма и разочаровавшись в результатах революции 1905 года, они утратили веру во все провозглашаемые высокие идеалы.

Взаимная симпатия сатириконцев и модернистов не осталась незамеченной и обычно объясняется так называемым кризисом символизма, начало которого отсчитывается от пьесы Блока «Балаганчик» (1906), где «недостижимая Прекрасная Дама» поэта была вытеснена «земной Колумбиной, картонной невестой»[175]. Отмечалось и сближение между основанным в 1909 году литературно-художественным журналом «Аполлон» и «Сатирико-ном» – уже их названия указывают на связь с выдвинутыми Ницше понятиями аполлонического и дионисийского (сатиры являются спутниками Диониса)[176]. «Аполлон» печатал самых разнообразных писателей-модернистов, но вскоре в нем возобладали публикации группы более молодых поэтов, которые впоследствии стали называть себя акмеистами. Ее центральными фигурами были Николай Гумилев (1886–1921), Анна Ахматова (1889–1966) и Осип Мандельштам (1891–1938). Акмеизм явился реакцией на отвлеченность и оторванность символизма от реальности и заявил о своей приверженности к ясности, прославлению конкретного, материального мира как такового. Многие молодые поэты из «Аполлона» – Гумилев и Сергей Городецкий чаще других – публиковались в «Сатириконе», а призыв Михаила Кузмина (1872–1936), выраженный в его знаменитом эссе «О прекрасной ясности» (1910), относился не только к ним, но и к сатириконцам, и в первую очередь – к Тэффи: «Пишите логично, соблюдая чистоту народной речи… будьте экономны в средствах и скупы в словах, точны и подлинны – и вы найдете секрет дивной вещи – прекрасной ясности, которую назвал бы я “кларизмом”»[177].

«Русское слово»

Большое значение для Тэффи – как в профессиональном, так и в материальном отношении – имело приглашение стать штатным автором «Русского слова» – самой читаемой и уважаемой российской газеты. Она была основана в 1895 году по образцу западноевропейских и американских ежедневных газет, в ней работали первоклассные публицисты, у нее была сеть корреспондентов по всей России и отделения по всему миру, и к 1917 году она выходила более чем миллионными тиражами[178]. Большие тиражи «Русского слова» и выплачиваемые им щедрые гонорары привлекали многих знаменитых писателей. В 1906 году здесь впервые был напечатан очерк Л. Н. Толстого о Шекспире. Блок, опубликовавший несколько стихотворений в «Русском слове», записал в своем дневнике: «Считая 10 человек на № (это minimum) – около 2 500 000 человек»[179].

В первый год Тэффи работала очень продуктивно, порой ее фельетоны выходили два-три раза в неделю. Она вспоминала, что первое время от нее ожидали фельетонов, посвященных мелким невзгодам городской жизни, таким как «антисанитарное состояние извозчичьих дворов» и «тяжелое положение современной прачки» [Тэффи 1931а: 108], однако это описание не соответствует действительности, поскольку с самого начала в ее произведениях в центре внимания оказывалась скорее культурная жизнь. Некоторые ее работы действительно имели политический уклон, но сатира в них была относительно мягкой и зачастую крылась в произведениях по преимуществу аполитичных. Так, уже в самом конце «Выставки новейших изобретений» она едва ли не пророчески описывает зловещий прибор:

Называется эта штука – «автоматический шпик». Это небольшой аппаратик, который домовладельцы обязаны будут помещать в каждой квартире. В аппарате этом помещаются фотографическая камера и фонограф. Таким образом, «автоматический шпик» будет записывать и отпечатывать все, что происходит у вас в квартире. Раз в месяц будет приходить кто следует, уносить аппарат куда следует, просматривать записи и, буде нужно, привлекать к ответственности кого следует[180].

Поначалу не предполагалось, что в задачи Тэффи будет входить написание художественной прозы, но она проскальзывала в ее статьи в виде маленьких виньеток, призванных проиллюстрировать их основные темы. Однако вскоре положение изменилось – по ее собственной просьбе:

Мне бы хотелось в какой-нибудь определенный день – скажем, на воскресенье – посылать Вам небольшой юмористический рассказик, а не фельетон. Это гораздо интереснее, забавнее и для читателей веселее. Таким образом, я бы присылала две вещи в неделю: один фельетон юмористический, другой – рассказик. <…> Я уже печатала у Вас такие рассказики, но всегда приходилось их немного портить, пригоняя к злободневности. Хотелось бы больше обращать внимание на художественную отделку вещей, так как тогда они останутся для сборника[181].

Фактический редактор, В. М. Дорошевич (1864–1922) – известный как «король фельетонистов», чей лаконичный стиль оказал сильное влияние на Тэффи и других миниатюристов, – пошел ей навстречу[182]. Впоследствии она вспоминала его слова: «Пусть пишет о чем хочет и как хочет. <…> Нельзя на арабском скакуне воду возить» [Тэффи 1931а: 108].

Примерно с апреля 1910 года «Русское слово» стало публиковать не только злободневные фельетоны, но и рассказы Тэффи, многие из которых, наряду с произведениями, написанными для «Сатирикона», вошли в сборники ее юмористических рассказов. Первый из них вышел в свет в 1910 году. С этого момента большие сборники ее новых рассказов начали появляться почти ежегодно – неизменно с допечатками; также выходили многочисленные дешевые издания ее рассказов. В 1910-е годы ее юмористические произведения принесли ей такую славу, что появились духи и конфеты, названные ее именем [Цетлин 1943: 384]. Как заметил писатель-эмигрант М. А. Алданов: «Едва ли кто другой из пишущих людей имел когда-либо в России такой огромный круг читателей, как Тэффи»[183].

В целом на протяжении примерно десятка лет, предшествовавших Октябрьской революции 1917 года, Тэффи работала с колоссальной отдачей. Ее ответ в анкете 1915 года дает представление о творческом процессе, который позволил добиться таких результатов:

Собственно говоря, когда я сажусь за стол, рассказ мой готов весь целиком от первой до последней буквы. Если хоть одна мысль, одна фраза не ясна для меня, я не могу взяться за перо.

Словом, самый яркий и напряженнейший процесс творчества проходит до того, как я села за стол. Это – игра. Это – радость. <…>

Пишу всегда сразу. Перечитывать не люблю. Поправляю только ту вещь, которая почему-либо мне понравилась. А это бывает очень редко[184].

Сборники стихов и прозы: 1910–1915

«Семь огней», единственный сборник стихов Тэффи, опубликованный в России, вышли в свет в 1910 году, тогда же, что и ее первый сборник юмористических рассказов. Едва ли приходится удивляться тому, что рассказы затмили стихи, но в целом «Семь огней» тоже были приняты хорошо, особенно в массовых изданиях: рецензент из «Русского слова» даже утверждал, что он «взял бы книжку Тэффи предпочтительнее пред всякими Вяч. Ивановыми»[185]. Ведущие критики отреагировали не столь однозначно. Гумилев расхваливал стихи за «литературность в лучшем смысле этого слова», а авторитетный московский символист Валерий Брюсов (1873–1924) отнесся к ним с пренебрежением, увидев в них только «ряд общих мест модернизма» и придя к выводу, что «ожерелье г-жи Тэффи – из камней поддельных»[186].

Критика Брюсова не лишена некоторых оснований, поскольку темы и образы стихотворений сборника перекликаются с темами и образами, встречающимися у многих поэтов той эпохи[187]. Верно и то, что порой Тэффи злоупотребляла аллитерациями, а ее образы были слишком красочны. Это побудило Д. С. Мирского отметить в своей классической истории русской литературы, что «пышность символистов в опошленном виде можно встретить в стихах Тэффи» [Святополк-Мирский 2005: 792].

Большинство стихотворений, вошедших в «Семь огней», были написаны во второй половине первого десятилетия XX века – в ту пору, когда феноменальный успех символизма у широкой читающей публики привел к его опрощению и появлению его многочисленных эпигонов, – и Тэффи, безусловно, отдала дань этой тенденции[188]. Даже Гумилев признавал некоторую искусственность ее стихов, но считал ее уместной. Он писал, что истинное лицо поэтессы скрыто от читателя, он видит маску, «которую она носит с торжественной грацией и, кажется, даже с чуть заметной улыбкой»[189]. Рецензент в «Русском слове» также считал вторичные образы сборника его достоинством:

Здесь и чистые ирисы, и лилии, и пышные хризантемы, и серебряные венки ландышей, и «голубой полночный час» и «лунные туманы» и трепетные лампады, и белые мраморные колоннады, и ступени, и месяц бледный и прекрасный, и женщины в белых одеждах, и «трепет голубой» летних сумерек.

<…> Вся эта немножко изысканная, феерическая, оперная красота – типичное порождение века. <…>. Но это истинная красота и истинная поэзия.

Один из современных критиков оценивает «Семь огней» как пародию, и некоторые стихотворения сборника действительно звучат подозрительно похоже на ранние пародии Тэффи на Бальмонта и других [Kelly 1994: 204]. Впрочем, едва ли можно назвать эти стихи пародиями в чистом виде, поскольку из-за масок часто проглядывает истинное «я» Тэффи. И несмотря на то, что «Семь огней» выбиваются из общего ряда ее произведений, в этом сборнике используются те же темы и образы, которые повторяются в ее прозе, как серьезной, так и юмористической.

Стихотворения «Семи огней» сильно различаются по стилю и темам, от сладострастных воспоминаний о далеких временах и странах до революционных «Пчелок» и популярной «Песни о трех пажах», вошедшей в репертуар знаменитого певца Александра Вертинского (1889–1957). Тэффи постаралась объединить их в единое художественное целое, использовав фигурирующие в названии сборника «семь огней» – семь самоцветов – в качестве заголовков разделов, из которых он состоит[190].

«Семь огней» пронизаны обычным символистским дуализмом, противопоставляющим мертвой земле область трансцендентного, прежде всего солнце, который столь ярко проявился в символистской образности начиная со сборника Бальмонта «Будем как солнце» [Бальмонт 1903]. Солнце доминирует в последнем разделе «Топаз», снабженном подзаголовком «Видения о стране Сеннаарской» (одно из названий Вавилона), а упомянутый символистский дуализм проявился с наибольшей полнотой в завершающей сборник пьесе «Полдень Дзохары». В ней изображается царица Шаммурамат, страдающая от неразделенной любви к вражескому царевичу Арею. По ходу действия Арей попадает в плен и погибает. Царица, сначала не веря, что он мертв, предается страстной любви с его трупом. Когда же наконец она признает, что он умер, Арей превращается в символ всего земного мира: «Мертва земля для меня, мертвы люди, и нет ничего, кроме меня!» [Тэффи 1910а: 109] – восклицает она. Теперь царица мечтает о любви более высокой: «Любовью горит крылатое солнце – душа моя! <…> С вами ли буду я, мертвые?» [Тэффи 1910а: 110]. Она подходит к окну и опускает за собой завесу, а когда рабыня поднимает ее, то все видят только пустое окно, синее небо и белых голубей, летящих к солнцу.

В стихотворениях раздела «Топаз» солнце изображается как божество, абсолютно светозарное и могущественное, дарующее спасение от этого мира посредством как чувственной любви, так и смерти. Солнце, однако, не является однозначно позитивной силой, поскольку оно также связано с жестокостью и страданиями, на которые Тэффи болезненно реагировала еще в своих ранних произведениях. Так, в «Жертве» человек, приносимый в жертву «крылатому солнцу – Ашуру», трепещет «пред радостью сильных», и даже те, кто поклоняется этому богу, в его глазах – всего лишь слепые и немые нищие [Тэффи 1910а: 81]. Земные существа сталкиваются с подобной жестокостью высших сил не только в языческой античности. В «Гульде», подобно вызывающим сострадание жертвам, описанным в ранней прозе Тэффи, жалкие существа – «На кривеньких ножках заморыши-детки! <…> И старая птица, ослепшая в клетке!» – умирают в муках, «Чтоб вышила счастья к подножию Бога / Королевна Гульда рубинный узор!» [Тэффи 1910а: 65, 66].

В «Марьонетках», наиболее очевидно связанных с юмористическими произведениями Тэффи, мертвенность и жестокость мира передаются в совершенно ином стилистическом регистре – посредством образа кукольного театра, столь распространенного в творчестве модернистов. Пара марионеток кружится в нескончаемом танце, и партнерша мечтает о подлинной близости со своим партнером:

О если бы мог на меня ты взглянуть,

Зажечь в себе душу живую!

Я наш бесконечный, наш проклятый путь

Любовью своей расколдую! [Тэффи 1910а: 14].

Кукла, любовь которой не может пробудить «душу живую» в своем партнере, представляет собой лишь вариант царицы из «Полдня Дзохары», которая не смогла воскресить мертвого возлюбленного. А жестокие боги заменяются смеющимися детьми, смотрящими представление, которое причиняет такие страдания марионетке, и это подчеркивает ту боль, которая часто скрывается за юмором Тэффи.

В «Семи огнях» фигурируют и ночные небесные тела, однако они более неуловимы, чем испепеляющее солнце. В отличие от солнца, далекие звезды (этот образ неоднократно встречается в серьезных рассказах Тэффи), будучи «немыми богами», завораживающими своим «молчанием», свидетельствуют не о жестокости горних сфер, но об их равнодушии [Тэффи 1910а: 20] («Моя любовь – как странный сон…»)[191]. Луна – более зловещее божество, вызывающее традиционные для этого светила ассоциации с обманом, безумием, дьявольщиной. Ее обольстительность порой принимает физическую форму, но ее главной добычей является душа, которой она открывает «невозможной мечты и восторг и тоску» [Тэффи 1910а: 45] («Лунное»). Эта «невозможная мечта» – очень важный элемент художественного видения Тэффи, особенно в ее юмористических сочинениях. Если единение с ослепительным солнцем позволяет оторваться от повседневности посредством экстатической любви и смерти (порой жестокой), то непостоянная луна открывает соблазнительную возможность бежать от повседневности посредством иллюзии.

Юмористические сборники

Престижное издательство «Шиповник» опубликовало не только «Семь огней», но и первый сборник юмористических рассказов Тэффи, что свидетельствует о том, как высоко в те времена ценился юмор. Критики дружно расхваливали эту книгу. Кузмин благожелательно сравнивал естественный, чеховский русский юмор Тэффи, который «не исходит от фантастического неправдоподобия», с «американизмом» Аверченко и несколько снисходительно делал вывод: «Мы не знаем, будет ли автор пробовать свои силы в других родах прозы, но и практикуя этот, он может дать приятный вклад…, имея наблюдательность, веселость и литературный язык»[192].

Обложка сборника Тэффи «Ничего подобного». Петроград, 1915. Любезно предоставлено Библиотекой Хоутона Гарвардского университета

Последующие книги также получили высокую оценку. Характерны комментарии по поводу сборника Тэффи «Дым без огня» [Тэффи 1914а]; отводя ей «первое место» среди современных юмористов, критик высоко отзывался о ее писательской манере: ее стиль «изящен и прост; диалог, ее любимая форма, – живой и непринужденный; действие развертывается быстро, без лишних подробностей, и искренняя веселость легко передается читателю»[193]. Некоторые, в частности Чеботаревская, отмечали, что в произведениях Тэффи печальное переплетается со смешным, порождая «почти элегический юмор»[194]. Ее положение пишущей женщины, тем более писательницы-юмориста, вызывало противоречивую реакцию. Чеботаревская усматривала в ее сочинениях «женственную мягкость», тогда как другой автор полагал, что от прочих писательниц ее отличает «колкий сарказм»[195]. А ее коллега-сатириконец А. С. Бухов недвусмысленно заявлял: «Вообще Тэффи так умно и красиво пишет, что даже враги не назовут ее женщиной-писательницей»[196].

Чтобы убедиться в справедливости этих полярных суждений о юморе Тэффи – о его «женственной мягкости» и «колком сарказме», – достаточно взглянуть на то, как начинаются ее первые две юмористические книги. Эпиграф к первому сборнику, взятый из «Этики» Спинозы, отражает жизнерадостный взгляд на комическое: «Ибо смех есть радость, а посему сам по себе – благо» [Тэффи 1990б: 19]. У Спинозы этой фразе предшествует следующее наблюдение: «Между осмеянием (которое, как я сказал…, дурно) и смехом я признаю большую разницу»[197]. Однако подзаголовок второй книги Тэффи, «Человекообразные», подразумевает нечто очень близкое к презрительной насмешке.

В открывающем сборник эссе, также озаглавленном «Человекообразные», Тэффи (несомненно, под влиянием Ницше) делает различие между настоящими людьми, сотворенными Богом и передающими своим потомкам «живую горящую душу – дыханье Божие», и возникшими в результате эволюции и после многовековой работы сумевшими развиться из обычных червей в «существа человекообразные» [Тэффи 1997–2000, 1: 95][198]. Подобные гуманоиды, занимающие главное место в комическом видении Тэффи, соответствуют предложенному в стихотворении «Марьонетки» взгляду на людей как на марионеток, живущих в мертвом и бессмысленном мире.

Среди «кукольного народца» Тэффи встречаются два основных типа, дурак и неудачник. Первый, как определяется в очерке «Дураки», вопреки распространенному представлению, не характеризуется невежеством или неразумными поступками; напротив, он убежден в том, что «все знает», и неизменно руководствуется определенными аксиомами [Тэффи 1997–2000, 1: 307][199]. Его главные качества – «непоколебимейшая серьезность» и непробиваемое самодовольство, не покидающие его ни при каких обстоятельствах [Тэффи 1997–2000, 1: 306]. Самодовольный дурак, руководствующийся в жизни той или иной аксиомой, – наиболее часто встречающийся персонаж ранних юмористических рассказов Тэффи. Некоторые из ее дураков поначалу кажутся вполне симпатичными, но быстро доводят других до отчаяния. Возьмем, к примеру, Павла Павлыча из «Острой болезни», который всегда «говорил вещи, чрезвычайно веско обоснованные. “Вот вы сегодня надели пальто, вам будет теплее… а вчера вы были без пальто, и вам было холоднее”» [Тэффи 1997–2000, 5: 127] («Острая болезнь»)[200]. Первое время он очень нравится новым знакомым, но вскоре его торжественные трюизмы начинают выводить их из себя. Одна из этих знакомых восклицает: «Как он смеет говорить мне, что зубная боль неприятна! <…> Это – нахал, это – подлец! Это – зверь!» [Тэффи 1997–2000, 5: 131].

Вторая категория человекообразных, неудачники, изображается – подобно невезучим персонажам самой ранней прозы Тэффи – со смешанным чувством сострадания и брезгливости. Они могут быть такими же твердолобыми и тупыми, как напыщенные дураки, но все же для этой категории Тэффи временами раздвигает границы характеристик, придавая таким персонажам некоторую глубину и подлинную человечность. В особенности это относится к женщинам. Наиболее ярким примером является сорокалетняя Мигулина из «Розового студента», преуспевающая женщина-врач и лектор, терпящая неудачу в любви. На светских мероприятиях ее непривлекательная внешность и несколько абсурдная манера выражаться (например, обращаясь даже к одному собеседнику, она называет его «господа») делают ее объектом насмешек [Тэффи 1915в: 103]. Упомянутый в заголовке студент решил ради смеха сделать вид, будто ухаживает за ней, объясняя своим эстетствующим приятелям: «…может быть, я слишком рафинирован, но меня влечет к этой женщине ее неотшелушенный Эрос» [Тэффи 1915в: 105].

Во время «ухаживаний» студента Мигулина начинает уделять больше внимания своей внешности: она густо пудрит лицо, пытается подкрасить губы красной помадой, «но они почему-то вышли лиловыми». От всего этого она становится еще более нелепой, но в то же время повествовательница вызывает сочувствие к ней, ставя себя на ее место, передавая ее нарастающее смятение, страх, растерянность [Тэффи 1915в: 107]. В конце концов студент прекращает флиртовать с ней, заявляя: «Я разбудил в ней вечно-женственное, отшелушил ее Эрос». Он оценивает свой розыгрыш как «смешную шутку», но Тэффи предоставляет последнее слово Мигулиной, и эмоциональный эффект от слов студента полностью изменяется, когда они повторяются ее лиловыми губами: «“Да… да… господа, смешная штука…” – в дрожащей улыбке ответили лиловые губы» [Тэффи 1915в: 108]. Как показывает «Розовый студент», тема жертвы – периодически возникающая в ранних серьезных рассказах и «Семи огнях» Тэффи, – характерна и для ее юмористических рассказов. В этом отношении одним из наиболее выразительных примеров является «Светлый праздник», где рассказывается о том, как герой, униженный начальником, который не пригласил его на разговение после пасхальной службы, по возвращении домой срывает свой гнев на жене, та, в свою очередь, устраивает нагоняй дочке, дочка набрасывается на кухарку, кухарка – на свою помощницу, а последней жертвой становится ни в чем не повинная кошка.

Чувства животного, описываемые в конце рассказа, можно рассматривать как эталонный пример того, что испытывают беззащитные жертвы, изображенные Тэффи:

Забилась за помойное ведро, долго сидела не шевелясь, понимая, что могущественный враг, может быть, ищет ее.

Потом стала изливать свое горе и недоумение помойному ведру. Ведро безучастно молчало.

– Уау! Уay!

Это все, что она знала [Тэффи 1990б: 209][201].

В «Марьонетках» Тэффи подчеркивает механическую природу кукол (курсив мой. – Э. Х.):

Наряды, улыбки и тонкость манер, —

Пружины так крепки и прямы! —

Направо картонный глядел кавалер

<…>

Блестели стеклянные глазки;

Два винтика цепко сжимали мой стан… [Тэффи 1910а: 14].

В эссе «Смех» Анри Бергсон определяет комическое как «живое, покрытое слоем механического». И действительно, в своих юмористических рассказах Тэффи часто заключает живых в механическую или неорганическую оболочку [Bergson 1956: 97]. В «Провидце», например, она высказывает пожелание, чтобы Провидение оживило внешность ее бледных, смиренных персонажей, обмакнув «кисть свою в какую ни на есть, хоть в зеленую краску» [Тэффи 1997–2000, 4: 343][202]: их глаза были «столь между собою похожими, что казалось, будто это попарно рассаженные скверные костяные пуговицы – ровно полдюжины».

Впечатление о человеке как вещи также создается за счет застывшего выражения на его лице, не меняющегося в зависимости от ситуации. Так, в рассказе «Взамен политики» отец сидит за обеденным столом «с таким видом, точно его только что вытащили из воды и он еще не может прийти в себя. Впрочем, это был его обычный вид, и никто из семьи не смущался этим» [Тэффи 1990б: 38][203]. Речь персонажей, как в «Розовом студенте», отмечена алогичной устойчивостью выражений, а на письме часто используются штампы, не имеющие отношения к конкретной ситуации. Яркий пример тому встречается в «Письме», где швейцар включает в текст письма, которое он сочиняет за неграмотную мамку: «…низко кланяюсь… сезонная жизнь в полном разгаре… и в чаду маскарадных наслаждений отдаемся азарту бешеных страстей…» [Тэффи 1997–2000, 5: 224][204].

Многие ранние юмористические рассказы Тэффи передают ощущение пустоты, скрывающейся под обманчивой поверхностью вещей. Идеалы и чувства тают под ее насмешливым взглядом, оставляя юмористический эквивалент мертвого мира в поэзии. Это в первую очередь относится к ее многочисленным работам, посвященным любви. В «Счастливой любви», одном из характерных произведений такого типа, дается описание любовного свидания с точки зрения и мужчины, и женщины, которые, вслух заявляя о своих чувствах, думают о том, до какой степени они друг другу не нравятся [Тэффи 1997–2000, 5: 59–63][205]. В «Брошечке» изображается не только обманчивая природа любви, но и, в более широком смысле, хрупкость общественных отношений. В этой остроумной, анекдотической истории (Тэффи также адаптировала ее для театра) дешевой броши оказывается достаточно, чтобы разрушить отношения четырех пар: мужа и жены, мужа и любовницы, жены и любовника, а также горничной и приказчика. Тон повествования в целом легкомысленный, но завершается оно на мрачной ноте, когда жена размышляет: «Так хорошо жили, все было шито-крыто, и жизнь была полна. И вот свалилась нам на голову эта окаянная брошка и точно ключом все открыла. <…> И зачем это все? Как все это опять закрыть? Как быть?» [Тэффи 1997–2000, 1: 117][206].

Ответ на этот острый вопрос, как подсказывают рассмотренные выше рассказы, кроется в обмане, часто – в самообмане. В эссе «О дневниках» речь идет о наиболее распространенных среди «человекообразных» Тэффи способах самообмана. Рассказчица отмечает, что мужчина ведет дневник ради потомков, надеясь, что после его смерти кто-нибудь прочтет его и оценит глубину мыслей автора. Женщину грядущие поколения не волнуют; она пишет для какого-нибудь Владимира Петровича или Сергея Николаевича, а посему сосредоточивается исключительно на собственной привлекательной внешности [Тэффи 1997–2000, 5: 258–260][207]. Такие притязания мужчин на мудрость, а женщин – на красоту присущи в рассказах Тэффи многим напыщенным дуракам и кокеткам среднего возраста. О первой категории уже говорилось выше, но и кокетливые матроны встречаются в сочинениях Тэффи на каждом шагу. В «Курортных типах» конфликт между красивой внешностью и неприятной правдой изображается в виде борьбы между корсетом и животом:

– Дура! Дура! Старая баба! – волнуется живот. – Напилась бы горяченького кофейку со сливочками да с крендельками сдобными, да соснула бы на диванчике полчасика. И кого ты корсетом удивишь, – старая рожа, ведь тебе шестой десяток идет. – Подбодрись! Подбодрись, нечего! – подпирал корсет. – Патти в семьдесят лет замуж за барона вышла, Нинон де-Ланкло собственного внука погубила. Успеешь в могиле належаться.

– Во-первых, на что нам Паттин барон, – не сдавался живот, – когда у нас законный Илья Петрович есть? А в могиле, матушка, кофею ни за какие деньги не достанешь [Тэффи 1997–2000, 5: 192][208].

Разрыв между позой и реальностью принимает крайнюю форму в «Демонической женщине» – этот излюбленный декадентами типаж «отличается от женщины обыкновенной прежде всего манерой одеваться. Она носит черный бархатный подрясник, цепочку на лбу, браслет на ноге… и портрет Оскара Уайльда на левой подвязке» [Тэффи 1997–2000, 5: 218][209]. Тэффи подчеркивает позерство, сопоставляя драматические высказывания демонической женщины и простой прозаический перевод ее реплик. Вот как такая особа заявляет о том, что хочет селедки с луком:

– Селедка? Да, да, дайте мне селедки, я хочу есть селедку, я хочу, я хочу. Это лук? Да, да, дайте мне луку, дайте мне много всего, всего, селедки, луку, я хочу есть, я хочу пошлости, скорее… больше… больше, смотрите все… я ем селедку!

В сущности, что случилось?

Просто разыгрался аппетит и потянуло на солененькое!

А какой эффект!

– Вы слышали? Вы слышали?

– Не надо оставлять ее одну сегодня ночью.

– ? [Тэффи 1997–2000, 5: 220].

Иногда преобразование скучной, прозаической реальности посредством стиля принимает более литературную форму. В «Жизни и творчестве» журналист Сатурнов, от которого ждут описания поездки по Волге, остается в своей комнате и пишет о Волге так, как он ее себе представляет. Он отмечает некоторые стилистические переборы, но думает, что «поправлять жалко, потому что красиво. Дьявольски красиво» [Тэффи 1997–2000, 5: 279][210]. Затем он щедро использует свой «дьявольски красивый» стиль для описания уличного торговца, продающего огурцы во дворе:

«Мы заворачиваем к Самаре. Теперь вид уже другой. Теперь уже огурцы». – Огурчики зе-ле-ные! [раздается крик уличного торговца]

«Все огурцы, огурцы – целые поля огурцов. Мы тонем в огурцах, и души наши наполняются их свежим весельем.

Огурец! Как много в этом слове для сердца русского человека!» [Тэффи 1997–2000, 5: 279–280].

Другой пример того, как стиль берет верх над содержанием, встречается в рассказе «Письма». После обеда Сергей Иванович, находящийся в своем загородном имении, пишет письмо Вере Павловне:

«Дорогая! Я так тоскую, что буквально ничего не могу есть…»

– А ботвинья? – уколола вдруг совесть…

Но стиль после краткой борьбы победил ботвинью… [Тэффи 1997–2000, 5: 52][211].

Процесс, в котором стиль одерживает победу над ботвиньей, столь часто изображаемый в ранних юмористических рассказах Тэффи, указывает на потребность ее персонажей уйти от пустоты и скуки жизни в какой-то более красивый и наполненный смыслом мир. Иными словами, здесь возникает тема, лежащая в основе «Семи огней», но подаваемая в комическом модусе, где «прекрасный мир» не только далек от трансцендентных поэтических сфер, но и неизменно фальшив – и, следовательно, смешон.

В ранней прозе Тэффи, как и в «Семи огнях», идеал порой оказывается иллюзорным, но превосходящим реальность. В «Соловьиных грезах» указывается, что иллюзия необходима для того, чтобы жизнь обрела смысл. Прекрасной лунной ночью повествовательница едет в почтовой карете по сельской местности и впервые в жизни слышит пение соловья. «…Сколько я кружилась…, – размышляет она, – а вот эта песнь такая простая, такая тихая, дает мне самое яркое и истинное ощущение красоты» [Тэффи 1915в: 74]. Под воздействием этого пения она решает отказать состоятельному ухажеру и выйти замуж за бедного идеалиста Алешу. Только позднее она обнаруживает, что приняла за песню соловья насвистывание кучера, и делает вывод: «Вот как я мечтала и очищала свою душу истинной красотой, внимая свисту корявого ямщика. Какой соловей, каких сказок сделал бы для меня большее?» [Тэффи 1915в: 75].

Итак, даже если в юмористических рассказах Тэффи небесные сферы символистов не играют роли, ее персонажи все равно ищут возможность укрыться от мертвого мира в мире иллюзий: обычные «человекообразные» – посредством позы и самообмана, более возвышенные натуры – посредством некоего высшего идеала, который, независимо от того, является он иллюзорным или нет, только и придает смысл жизни. Устанавливается дихотомия, но не между высшей и низшей реальностью, а между мертвой жизнью и наполненной смыслом иллюзией.

Важность иллюзии в мире Тэффи заставляет ее особенно ценить тех, кто обладает богатым воображением; это важная причина, по которой она любит детей, в ее историях обычно наделяемых даром фантазировать. В эссе «Игрушки и дети» повествовательница советует читателям давать детям игрушки, способствующие полету фантазии:

Если дадите ребенку подходящую палку, то есть такую, на которую можно сесть верхом, – она будет обладать для него и головой, и ногами, и хвостом, и гривой, и даже характером. Она будет для него лошадью.

Если подарите деревянную лошадку – на нее наденут шапку и теплую кофту и посадят читать книжку. Потому что все лошадиные качества у нее налицо, нужно придумать новые, так как играть – значит фантазировать [Тэффи 1915в: 117].

Суть взглядов Тэффи на фантазию остроумно излагается в «Сокровище земли». Она проводит различие между двумя русскими словами для обозначения обмана, более грубым «враньем» и более нейтральной «ложью». Ложь, пишет она, представляет собой совершенно рациональное явление: люди всегда лгут с какой-то определенной целью. С другой стороны, врут исключительно из любви к вранью, под влиянием вдохновения, не думая о личной выгоде. Иными словами, фантазируют. В конце этого очерка Тэффи замечает: «И как знать: еще десять, двадцать лет – и, может быть, бросив ненужное и дорогое электричество, мы будем освещаться, отопляться и передвигаться при помощи простой вральной энергии – этого таинственного сокровища земли» [Тэффи 1997–2000, 1: 300][212]. Действительно, в комическом мире Тэффи, населенном в основном марионетками, захваченными бессмысленным водоворотом, эта «вральная энергия» уже является главной движущей силой, дающей свет и тепло, другие источники которых отсутствуют.

Смех на печальном жизненном пути

«Доброе дело старца Вендимиана» позволяет понять, как именно Тэффи понимала роль юмориста в этом жестоком мире. Действие происходит в далеком прошлом, в селении, затерянном посреди пустыни. Накануне Нового года набожный и добродетельный старец Вендимиан замечает выставленные у порогов домов сандалии: люди надеются, что кто-нибудь положит в них подарки. Вендимиан очень огорчен, потому что он беден и ему нечего подарить, но решает, что тоже выставит на порог свои сандалии, тем самым предоставив другим возможность сделать доброе дело. Однако наутро он обнаруживает в одной сандалии дохлую мышь, а в другой – плевок. Сначала его охватывает отчаяние, но затем он утешается мыслью о том, что те двое, которые над ним подшутили, «побежали потом домой, смеясь при мысли», как огорчится он [Тэффи 1997–2000, 5: 73][213]. «И не должен ли я, слабый и нищий старик, быть бесконечно счастливым, что мог подарить брату своему хотя минуту светлой радости на его печальном жизненном пути?» – рассуждает он. Вендимиан счастлив: не сделав людей лучше, он по крайней мере предоставил им возможность посмеяться. Так и Тэффи, слабо верящая в человеческую доброту, жалеет людей на «печальном жизненном пути» и смехом облегчает их тяготы.

«За стеной», один из наиболее сильных ранних рассказов Тэффи, содержит редкий пример того, как ее кукольный мир озаряется подлинным чувством. Здесь говорится о двух пожилых женщинах, мадам Лазенской и ее квартирной хозяйке мадам Шранк, которая пригласила ее на разговение после Великого поста. На протяжении большей части рассказа прослеживается влияние социальной иерархии: доминирующая Шранк свысока смотрит на свою бедную жиличку. Беззащитная Лазенская покорно принимает поток оскорблений, но когда Шранк заявляет, что у русских, в отличие от немцев, «никогда не бывает землетрясения», это задевает ее патриотическую гордость. «Вы думаете, что я бедная, так у меня нет отечества!.. Стыдно вам! Все знают, что у русских было землетрясение!» [Тэффи 1990б: 89–90][214] – резко возражает она. После этого, не притронувшись к пасхе, она убегает в свою крохотную комнатку и через открытую форточку ощущает частицу внешнего мира природы, праздник Пасхи – «крепкий и влажный запах весны… тихий гул пасхального благовеста» [Тэффи 1990б: 90]. Сначала этот «отзвук далекой чужой радости» и открывающийся из окна вид на «бесконечную, гладкую, серую» стену угнетают Лазенскую, но затем она слышит, как мадам Шранк велит кухарке передать ей: «…пусть идет пить кофе, когда у нее дурь пройдет. <…> Здесь вот пасхи кусок». Лазенская понимает, что кухарка уже давно легла спать и что сказанное Шранк предназначалось только для ее ушей. В миг неожиданного проявления доброты, каким бы малым оно ни было, изменяется и бесконечная стена: она больше не серая, но «чуть-чуть розовеет под первыми алыми лучами восходящего солнца.

Рассветный живой ветерок дерзко стукнул форточкой». Смешная и жалкая мадам Лазенская видит только бледный отсвет роскошных солнц «Семи огней», но даже он – в сочетании с необычной добротой, проявленной квартирной хозяйкой, – дает комическому персонажу Тэффи возможность мельком увидеть небесный огонь.

4. Пиры и чума (1910–1916)

Дымящийся вулкан

В годы, предшествующие Первой мировой войне, у столь распространенного в России юмора выявилась мрачная оборотная сторона. Как отмечает один из историков этого периода: «Это беспечное, чуть инфантильное, всегда талантливое веселье было призвано заглушить разлитую в воздухе тревогу, сосущий душу страх, забыть ужасы жизни» [Тихвинская 2005: 18]. Рисунок представителя «Мира искусства» Е. Е. Лансере (1879–1946), появившийся в «Сатириконе» в конце 1909 года, отражает глубинные проблемы, преследовавшие тогдашнее русское общество. Прежде всего в глаза читателям бросается изысканный пейзаж, столь любимый петербургскими художниками: парк, классические статуи, приятная растительность. Однако, скользнув вниз, взгляд упирается в отвратительную сцену насилия. Подписью к этой иллюстрации служит стихотворение «Два мира», подписанное инициалами А. Г. (Александр Гликберг – настоящее имя одаренного поэта-сатириконца Саши Черного (1880–1932)):

В глубине глухого парка

<…>

Купы роз и белых лилий

Дышат пряной тишиной.

Облака плывут над садом;

Белый отрок с виноградом

К белой деве стан прижал, —

А у ног, под лаской неба,

Из-за грязной корки хлеба

Брата брат за горло сжал…[215]

«Два мира». Сатирикон. 1909. 12 дек. С. 5. Любезно предоставлено Библиотекой Хоутона Гарвардского университета. Иллюстрация Евгения Лансере и стихотворение Саши Черного подчеркивают контраст между элегантным, классическим обликом российской столицы и отчаянным положением бедняков.

«Два мира» могли бы послужить эмблемой всей тогдашней России. С одной стороны, экономика была на подъеме и политическая ситуация стабилизировалась, но, с другой стороны, ощущалась подспудная тревога, люди как будто бы жили на дымящемся вулкане [Pipes 1991: 191–194]. Тэффи отзывалась на это душевное смятение в фельетонах, публиковавшихся в «Русском слове». Она писала о резком увеличении количества самоубийств, охвативших все слои российского общества: «Гимназисты, старики, портнихи, городовые, курсистки, богаделеньские старушонки, купеческие сынки, рабочие, люди всех возрастов и положений уходят добровольно из жизни…»[216]

Тэффи довольно часто писала и о других социальных проблемах, особенно о преступности и антисемитизме. Особый интерес представляют ее статьи о случившемся в 1913 году событии, которое, по выражению знаменитого сыщика А. Ф. Кошко, «произвело… сенсацию не только в Петербурге, но и во всей России»[217]. Тэффи считала, что зверское убийство некоей госпожи Тиме, жены железнодорожного контролера спальных вагонов, совершенное молодыми людьми из привилегированных кругов общества, показательно для современной жизни, петербургской в особенности. Если в Москве преступление обычно совершалось под влиянием инстинкта, то обвиняемые в петербургском убийстве были «люди очень культурные»: в Москве «кутежи, попойки, мутный чад, угар, никто ничего не понимает. Здесь – все взвешено, рассчитано и, главное, прилично»[218]. Более того, убийство подрывало социальные нормы, поскольку в прошлом все понимали, что бандит был «ражий детина», но теперь приходилось смотреть на отманикюренную руку сидящего рядом с тобой за столом молодого человека и думать: «Такой милый… А уж не зарезал ли он кого, да потом и отманикюрился?»[219]

К проблеме антисемитизма Тэффи обращалась неоднократно, в том числе и в фельетоне по поводу гибели «Титаника». Она не подвергала сомнению героизм, проявленный другими, но считала, что наиболее героическими были пассажиры третьего класса, «наши соотечественники – нищие евреи, эмигранты из Могилевской губернии». Если у «какого-нибудь Мойши из Мстиславля» «последний крик… не был криком проклятия, то по-истине из всех погибших на “Титанике” самым великим и прекрасным героем был именно он, и только он»[220]. В 1913 году Тэффи посвятила не менее четырех фельетонов делу Бейлиса, киевского еврея-рабочего, обвиненного в ритуальном убийстве мальчика-христианина. В одном из них она рассказывает о реакции осматривающих римские катакомбы американцев на замечание гида, что современники первых христиан верили, будто те пьют детскую кровь, потому что «были глубоко невежественны и страдали разными дикими предрассудками»: американцы вытащили статью о деле Бейлиса и зашептались: «Русские… русские…»[221]

Тревога, порожденная этими поразившими российское общество недугами, и все более острое предчувствие надвигающейся катастрофы только усиливали потребность людей в веселье. В газетах репортажи о катастрофах и об увеселениях располагались рядом: так, в 1910 году «хроника балов и маскарадов соседствует с хроникой холерной эпидемии, вспыхнувшей тогда в столице» [Тихвинская 2005: 16, 19]. «Сатирикон» был одним из главных участников этого «пира во время чумы» (заглавие произведения Пушкина часто использовалось авторами данного периода), ежегодно устраивая грандиозный бал-маскарад. В 1911 году на нем присутствовали 3000 человек, а в предыдущем году была исполнена оперетта Тэффи «Топси», музыку к которой написал М. М. Чернов[222]. Сатириконцы также удовлетворяли запрос общества на развлечения, устраивая публичные чтения. На одно такое мероприятие, состоявшееся, по-видимому, в 1912 году, Тэффи привела поэта Игоря Северянина (1887–1941), впервые выступившего перед публикой [Тэффи 2004: 311–316][223]. Его гедонистические стихи привели публику в замешательство, но вскоре они принесли Северянину широкую известность.

Тэффи и ее гитара, 1915 год

Подобный гедонизм проявился примерно год спустя в повальном увлечении сексуально провокационным танго, вышедшим за пределы аргентинских баров и борделей и покорившим Европу и Америку[224]. Как писала в апреле 1914 года Тэффи, в России этот танец распространился до такой степени, что потребительский рынок оказался наводнен тканями, конфетами и туфлями, названными в его честь, а также открытками с изображениями танцующих пар, и вскоре после этого она сама оказалась втянутой в диспут, связанный с «подозрительным» статусом танго[225]. В журнале «Театр и искусство» репортер писал, что она должна была председательствовать на диспуте, посвященном танго, но половина участников, в том числе и сама Тэффи, так на него и не пришли. Когда она объяснила, что «согласилась участвовать “неохотно”», журналист прокомментировал ее ответ следующим образом: «Конечно, очень печально, что талантливая писательница попала в такое неприятное положение. Но еще неприятнее, что г-жа Тэффи, хотя и “неохотно”, все-же согласилась поддержать своим именем такое “литературное дело”, как диспут о танго»[226].

Фривольный настрой также сказался на появлении беспрецедентного числа «кружков – литературных, живописных, театральных, профессиональных и любительских, творческих объединений, регулярных встреч, “суббот”, “четвергов”, “сред” в частных домах и общественных местах – в клубах, залах, театрах» [Тихвинская 2005: 16]. В своих поздних мемуарах Тэффи вспоминает, что у нее тоже был салон, встречи в котором поэт В. В. Каменский (1884–1961) окрестил «синими вторниками» в честь цвета обоев в комнате [Тэффи 2004: 299–302] («Синие вторники»)[227]. Вот как она рассказывает о своих гостях в воображаемом разговоре с приезжим из провинции:

– А кто это около двери. – спрашивал он.

– А это Гумилев. Поэт.

– А с кем же это он говорит? Тоже поэт?

– Нет, это художник Саша Яковлев.

– А это кто рояль настраивает?

– А это композитор Сенилов. Только он не настраивает, а играет свое сочинение.

<…>

– А кто эта худенькая на диване?

– А это Анна Ахматова, поэтесса.

– А который из них сам Ахматов [ее муж]?

– А сам Ахматов это и есть Гумилев [Тэффи 2004: 300].

Тэффи писала, что ей особенно нравился Гумилев, который посвятил ей свое стихотворение «Сказка». Он редко бывал на ее «синих вторниках», вспоминала она, но им нравилось встречаться для тихих бесед. Тэффи также посещала излюбленные богемой заведения, в том числе ресторан «Вена», где познакомилась с писателем А. И. Куприным (1870–1938), который зачастую появлялся там в компании подвыпивших буянов [Тэффи 2004: 177–186] («А. И. Куприн»)[228]. В 1913 году во время одного такого посещения Тэффи произвела столь сильное впечатление на крымского писателя Вадима Баяна, что тот записал:

Недавно снова посетил ее…, и снова очарован. Больше всего мне понравилась Тэффи, которую увидел впервые.

И братья-писатели заключали, что

Вадим Баян

От Тэффи пьян [Десятилетие 1913: 93].

Еще более значительную роль и в жизни Тэффи, и в истории художественной культуры Петербурга сыграло знаменитое литературно-артистическое кабаре «Бродячая собака», открывшееся в канун нового 1912 года в подвале исторического здания на углу Михайловской площади и Итальянской улицы[229]. Задуманное как «кабаре исключительно для артистов, художников и литераторов», оно, по крайней мере в теории, функционировало как частный клуб, куда допускались только те, кто открывал новые пути в искусстве [Парнис, Тименчик 1983: 161]. Тэффи относилась к «друзьям “Собаки”» – к этой категории один из основателей кабаре Б. К. Пронин (1875–1946) зачислил людей, «которые сделали для “Собаки” существенные вещи. Тэффи была другом, потому что она – Тэффи»[230]. Кабаре воспринималось как альтернативное пространство, подземелье, ночное убежище (оно работало с полуночи до рассвета), в котором можно было укрыться от «бессердечного» внешнего мира. Стены основного помещения, расписанные С. Ю. Судейкиным, изобразившим на них ярких, экзотических птиц и цветы (вдохновленные «Цветами зла» Бодлера), во многом усиливали иллюзию бегства в колдовской мир, перенося, по словам Евреинова, «посетителей подвала далеко за пределы их подлинных мест и времени»[231]. Основополагающий принцип эксклюзивности «Бродячей собаки» вскоре был нарушен, и кабаре превратилось в то, что стали называть «Ноевым ковчегом»: место сбора противоборствующих группировок – символистов и акмеистов вперемежку с более радикальными футуристами, – образовывавших разношерстную компанию поэтов, объединенных категорическим отрицанием традиционной литературы, которое нашло выражение в призыве «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с парохода Современности» [Бурлюк и др. 2000: 142][232].

Созданная там атмосфера способствовала спонтанному творчеству, но также служила и питательной средой для того, что тогда считалось «девиантным» поведением, – всевозможных сексуальных практик, употребления наркотиков, алкоголизма[233]. Вспоминая о Кузмине, Тэффи весьма спокойно пишет о такой обстановке, в частности, о распространенности гомосексуальных наклонностей в окружении поэта: «…все начинающие поэты, молодые, почти мальчики, целая беспокойная стайка… все обожали Оскара Уайльда». Некоторые из них стали «прославленными поэтами»: «Георгий Адамович, Георгий Иванов» [Тэффи 2004: 307, 309][234].

Тэффи фигурирует в ряде мемуаров о «Бродячей собаке». По воспоминаниям Пронина, она «была всецело наша, бывала на собраниях, “Собаку” очень любила»[235]. Другие, как ни странно, подчеркивают ее робость. Одна постоянная посетительница вспоминает, что Тэффи всегда была «очень молчаливая, наотрез отказывавшаяся прочитать вслух какой-нибудь из своих юмористических рассказов. “Я не могу победить свою застенчивость. Мое дело писать, а не читать”»[236]. Противоположное впечатление сложилось у А. Е. Шайкевича:

В рыжем лисьем боа, в бархатном черном платье на эстраду выходит женщина с умным, вдохновенным лицом. Читает одну из своих новых «лукавых песенок» – «Принцесса надела зеленое платье». «Браво, Тэффи»… – «Тэффи, иди сюда» – раздается из заповедного интимного помещения «Собаки» столь знакомый всем свежий голос Ахматовой[237].

В любом случае, к началу 1914 года Тэффи явно обрела достаточную уверенность в себе, чтобы выступить на ряде мероприятий[238]. Обычно она участвовала в программах акмеистов, чья поэзия, отмеченная ясностью и сдержанностью, была наиболее созвучна ее настроениям. Она была гораздо менее снисходительна к неистовым словесным экспериментам и публичному шутовству футуристов. В 1913 году она описала, как при первом прочтении скандального альманаха «Садок судей» ей показалось, что он написан на каком-то другом славянском языке, но, сумев расшифровать текст, обнаружила, что «все было так просто и так скучно. Простые истории, просто и плохо рассказанные»[239]. В поздних воспоминаниях о Кузмине Тэффи утверждала: «…на те… большие вечера, где поэты ходили в кофтах и густо ругались с эстрады, парируя ругань публики, на те вечера я не ходила» [Тэффи 2004: 308], однако в 1913 году она писала о таких чтениях с некоторым сочувствием, пусть и щедро приправленным иронией:

Спектакли футуристов мне нравились, и что они кончились, – мне искренно жаль.

Ну, где мы теперь увидим, чтобы вышел господин в кофте на сцену и начал ругаться? <…> – Эй вы, дурачье! Плюю на вас! Тьфу!

– От дурака слышим! – весело гудит в ответ публика[240].

Графический портрет Тэффи, выполненный Александром Яковлевым, 1914 год

Программа «Вечера лирики» в «Бродячей собаке», 26 января 1914 года. Тэффи указана в ряду участников вместе с Анной Ахматовой, Михаилом Кузминым, Николаем Гумилевым, Осипом Мандельштамом, Георгием Ивановым и др.

Она утверждала, что футуристы достигли того, о чем несколько лет назад мечтали теоретики модернистского театра, а именно сборного действа, упразднения рампы: «Рампа уничтожена порхающим через нее туда и обратно соленым огурцом». При этом она не соглашалась с обвинениями в адрес футуристов в отсутствии у них таланта и дурачестве: «Чтобы хорошо надурить, нужно огромное напряжение фантазии, нужна творческая сила…»

Однако дела литературные вскоре отошли на задний план под влиянием разворачивавшихся в мире событий.

Извержение вулкана начинается: война

В июне 1914 года Тэффи находилась в Мариенбаде (в современной Чешской республике), где люди «мирно худели», как она вспоминала 25 лет спустя (перед самым началом следующей мировой войны)[241]. Молодой немецкий офицер с «сентиментальными глазами» сообщил ее соотечественникам, что изучает русский язык, но, когда они попросили его сказать что-нибудь на их родном языке, он «ласково произнес: “Негодяй! Зобака! Зукин сын, мне нужно твоих лошадей!”» Этот немец вполне мог быть мрачноватым комическим вымыслом Тэффи, однако описание того, как ее вместе с толпами других путешественников эвакуировали из Германии в день объявления войны с Россией (5 августа), вероятно, вполне соответствует действительности[242]. В следующий раз она оказалась за границей только в 1919 году, но уже как изгнанница, а не беспечная путешественница.

Вернувшись в Санкт-Петербург, Тэффи стала свидетельницей охватившей город патриотической лихорадки, одним из результатов которой была произошедшая в августе смена звучащего по-немецки названия города на «Петроград». Был обнародован Высочайший манифест с призывом «забыть внутренние распри», что население, по-видимому, и сделало, по крайней мере на некоторое время[243]. Литературные круги разделяли общие настроения и порождали поток патриотических, антигерманских сочинений.

«Бродячая собака» предприняла несколько не слишком энергичных попыток, направленных на поддержку российских военных действий, включая ряд выступлений с военным уклоном, но в целом атмосфера безудержного легкомыслия и шутовства в ней сохранилась[244]. Впрочем, ненадолго. 11 февраля 1915 года дерзкий юный футурист В. В. Маяковский (1893–1930) нарушил программу, продекламировав свое стихотворение «Вам!» – явно адресуя его тем, кто сидел перед ним (в том числе и Тэффи [Парнис, Тименчик 1983: 166]). В нем говорится о том, какова, по мнению Маяковского, была бы реакция раненого офицера, если бы он

вдруг увидел, израненный,

как вы измазанной в котлете губой

похотливо напеваете Северянина! [Маяковский 1963: 90].

По воспоминаниям Пронина, это выступление «имело действие грома, получились даже обмороки» [Парнис, Тименчик 1983: 166]. Этот инцидент привлек к кабаре внимание полиции, которая обнаружила на месте дюжины бутылок вина (тогда оно было официально запрещено). 3 марта 1915 года «Бродячую собаку» закрыли [Шульц, Склярский 2003: 127].

Между тем осенью 1914 года в личной жизни Тэффи произошли резкие перемены, связанные со скандалом, в который она оказалась замешана. Тэффи принимала у себя доктора А. Д. Нюренберга, знаменитого врача, любимца писателей и других деятелей культуры, когда к ней ворвался Галич и пять раз выстрелил из револьвера, ранив Нюренберга в шею, кисть и предплечье. Он стрелял и в Тэффи, но промахнулся. Затем он явился в полицейский участок, где заявил, что предупреждал Нюренберга, что разберется с ним, если тот продолжит навещать Тэффи[245]. Доктор был при смерти, но выжил, а десятилетия спустя Галич рассказал Бунину о последствиях своего преступления:

Я сидел в Выборгской тюрьме, по обвинению в предумышленном убийстве… и если бы не военное ведомство, которое настояло на том, чтобы меня выдали ему на поруки и потом быстро спихнуло меня в ставку верховного главнокомандующего… то Бог знает куда я бы угодил[246].

Ничего больше об отношениях Тэффи с Нюренбергом не известно, но, когда в апреле 1917 года он умер (по-видимому, его смерть не была связана с описанными событиями), она написала некролог, в котором отмечала, что он был человеком, всей душой преданным своему призванию, и потрясающим диагностом[247].

Из-за крайней скрытности во всем, что касалось ее личной жизни, практически не сохранилось намеков на другие (как считалось, многочисленные) связи Тэффи, в том числе на ее отношения с Дмитрием Щербаковым, которому предстояло стать ее вторым мужем. Основным доказательством заключения этого брака является официальное уведомление о том, что капитан Щербаков (его имя не названо) скончался в Париже 16 апреля 1919 года, попросив сообщить о своей смерти своей вдове, «Madame Stcherbakof,f écrivain connu TEFFY»[248]. Из других военных документов следует, что Щербаков был послан к руководителю белого движения адмиралу Колчаку и вместе со штаб-ротмистром Толстым-Милославским добирался в Сибирь через Западную Европу[249].

Другим доказательством этого брака является недатированная студийная фотография Тэффи, обозначенная в описи как портрет «Н. А. Бучинской-Щербаковой»[250]. Кто именно был ее вторым мужем, доподлинно не установлено, но свидетельства указывают на Дмитрия Щербакова, помещика и друга Кузмина, которому Тэффи посвятила рассказ «Автор», вошедший в ее сборник «Карусель» (1913) [Тэффи 1997–2000, 5: 154–156][251]. В воспоминаниях о Кузмине она вскользь упоминает их «общего друга Д. Щ-ва», сопровождавшего Кузмина во время его нечастых визитов к ней [Тэффи 2004: 310]. В дневнике Кузмина некий Щербаков упоминается довольно часто, несколько раз – в связи с Тэффи, к тому же некто по имени Дмитрий Щербаков написал восторженные рецензии на пару пьес Тэффи [Кузмин 2005][252]. Наконец, в мемуарах о художнике И. Е. Репине Тэффи упоминает о «Щ-ве», «помещике Ковенской губернии, великом эстете, друге Кузмина». Она подарила ему свой портрет, пропавший во время революции, а затем обнаружившийся висящим среди икон в крестьянской избе [Тэффи 2004: 336] («Илья Репин»).

Щербаков, который, судя по дневнику Кузмина, участвовал во многих мероприятиях его кружка, скорее всего, был геем. Возможно, столкнувшись с мужским доминированием, так угнетавшим ее в первом браке, и ревнивой страстью, которая привела Галича к покушению на убийство, дружеский брак с гомосексуалом показался Тэффи привлекательной альтернативой.

Фотография Тэффи, на которой она идентифицирована как Н. А. Бучинская-Щербакова, урожденная Лохвицкая. 1915 или 1916 год. Одно из редких упоминаний о втором браке Тэффи с Дмитрием (?) Щербаковым. Фотограф Г. Митрейтер (Москва). Любезно предоставлено Институтом русской литературы Российской Академии наук (ИРЛИ РАН), Санкт-Петербург, Россия.

К концу 1914 года Тэффи вносила свой вклад в литературу военного времени, работая в разных жанрах, от патриотических стихотворений и сатиры до серьезных рассказов, вошедших в сборник «Неживой зверь» [Тэффи 1916а]. В конце декабря того же года она читала «Белую одежду» – по-видимому, самое раннее из своих военных стихотворений – на встрече у Сологуба, где, согласно опубликованному в газете сообщению, присутствовали «почти все поэты нового направления»[253]. Будучи не самого высокого уровня с художественной точки зрения, оно примечательно своей христианской темой, редкой у ранней Тэффи, но ставшей довольно обычной во время войны. Впоследствии оно неоднократно включалось в антологии и было положено на музыку В. А. Сениловым[254].

В январе 1915 года Тэффи стала работать в качестве добровольца в одном из петербургских военных госпиталей, что подсказало ей место действия для ряда рассказов, вошедших в «Неживого зверя», а также для сатиры «Два естества». В последней, включенной в альманах «Щит» (составленный Леонидом Андреевым, Максимом Горьким и Сологубом с целью противостоять антисемитизму), изображаются великосветские дамы, добровольно работающие в госпитале. Патронесса Анна Павловна сообщает остальным о двух новых пациентах, один из которых – очень приятный Георгиевский кавалер, а другой – очень неприятный – еврей. Она помещает награжденного солдата на лучшее место, обеспечивает ему все мыслимые удобства, а дамы восторгаются «удивительным величием русской души» [Андреев и др. 1916: 223][255]. Когда выясняется, что этот солдат и еврей – одно и то же лицо, Анна Павловна может лишь пролепетать: «Ведь у этого солдата два естества. <…> Мы дали папирос Георгиевскому кавалеру, а курит их еврей! Мы поставили почетную кровать для Георгиевского кавалера, а на ней развалился еврей!» [Андреев и др. 1916: 224].

В марте 1915 года Тэффи поехала на фронт в двойном качестве, как медсестра и как журналист. Опубликованная в «Театре и искусстве» любопытная фотография – Тэффи облачена в сестринский головной убор, в одной руке держит винтовку, а в другой меч – выдает рекламный характер этой поездки, но она была задумана не только с подобной целью, поскольку по ее результатам Тэффи опубликовала серьезный и трогательный репортаж[256]. Так, данное Тэффи в рассказе «Около войны» описание полевого госпиталя передает и ужасы войны, и стойкость раненых:

Вот шагает по платформе диковинная фигура; фигура человеческая, а на плечах вместо головы, огромный белый шар. В шаре проделана крошечная щелочка для одного глаза, а пониже – еще дырочка, из которой торчит папироска. Но ведет себя шар очень бодро и независимо. Сам ищет себе в вагоне место поудобнее и весело подшлепывает санитаров[257].

Тэффи сфотографирована вскоре после возвращения с фронта Первой мировой войны, где она служила медсестрой и писала репортажи для газеты «Русское слово». Театр и искусство. 1915. 3 мая. С. 307.

В августе 1915 года Тэффи выпустила небольшой сборник военных рассказов и фельетонов, в который вошел и этот [Тэффи 1915а]. На следующий год лучшие из рассказов указанного сборника, которые к тому же выходили за пределы сиюминутной актуальности, вошли в ее сборник «Неживой зверь», куда также были включены и другие ее серьезные произведения, написанные между 1909 и 1915 годами. «Неживой зверь» стал лучшей из книг Тэффи, опубликованных в России.

«Неживой зверь»

Возможно, именно лично пережитое во время войны побудило Тэффи включить в «Неживого зверя» те из ее ранних работ, в которых из-под комической, искусственной поверхности прорываются подлинные чувства, и негативные, и позитивные. Действительно, из-за большей серьезности многих рассказов она впервые сочла необходимым написать предисловие к сборнику, чтобы «предупредить читателя: в этой книге много невеселого», весьма мрачно добавив: «Предупреждаю об этом, чтобы ищущие смеха, найдя здесь слезы – жемчуг моей души – обернувшись, не растерзали меня» [Тэффи 1997–2000, 2: 374] («Предисловие»).

Наличие в сборнике рассказов, написанных на протяжении значительного промежутка времени, предоставляет возможность проследить развитие Тэффи как автора серьезной прозы. Если в самой ранней из этих работ, «Шамаше» (1909), в возвышенном стиле «Семи огней» описывается массовая гибель солнцепоклонников, то в опубликованном впервые тремя годами позже «Зайце» предлагается аналогичное видение несправедливости мира, но в уменьшенном масштабе, через случай с одной крестьянкой и маленьким зверьком[258]. Возвращаясь домой с деньгами, которые она только что получила от помещицы, робкая и кроткая Матрена спасает зайца и перевязывает ему лапку тем самым платком, в который была завязана золотая десятирублевая монета. Она жалеет зверька, воображает, как хорошо им будет вдвоем, но вдруг заяц убегает вместе с ее деньгами. Попытка догнать зайца оказывается тщетной, и рассказ завершается вороньим карканьем, звуком «так» (да), подтверждающим соучастие всего в природе несправедливости, с которой столкнулась Матрена:

Поднялась со столба ворона, замахалась черной тряпкой по серому небу и громко все одобрила:

– Та-ак! Та-ак!

Повернула к лесу, заспешила, вести понесла.

– Та-ак! Та-ак! [Тэффи 1997–2000, 2: 97][259].

Разумеется, история о Матрене, ставшей жертвой животного, необычна для Тэффи, которая во многих рассказах о «братьях меньших» изображает их моральное и эмоциональное превосходство над людьми. Например, в рассказе «Пар» храпящая женщина с «тупым» лицом противопоставляется ее собачке, которая снова и снова переживает во сне свою звериную любовь, «нечеловеческую, преданную, робкую и самозабвенную» [Тэффи 1997–2000, 2: 145]. Среди людей подобную полноту чувств демонстрируют прежде всего дети, и в «Неживом звере» содержатся очаровательные истории о детских радостях и мелких невзгодах. Впрочем, в некоторых из наиболее интересных рассказов сборника с большой силой показывается, как детская радость меркнет перед лицом уродства и жестокости жизни.

Действие в «Чертике в баночке» (1915) – где, как и в «Зайце», Тэффи демонстрирует свое мастерство художницы-миниатюристки – начинается в Вербное воскресенье, когда повествовательнице было семь лет. Выдался прекрасный весенний день, жизнь кажется «бесконечной», а ее радости – «внесомненными, цельными и яркими» [Тэффи 1997–2000, 2: 164][260]. На праздник девочке подарили игрушечного чертика в баночке, который начинал плясать, если прижать пленку, прикрывающую отверстие. Сначала поблескивающий на солнце и смеющийся чертик делает день еще более радостным, и девочка вторит его смеху и движениям и сочиняет песенку. Но затем пленка порвалась, вода из баночки вытекла, а чертик стал страшным: «Худой, а пузатый. <…> А глаза выкатил злые, белые, удивленные» [Тэффи 1997–2000, 2: 165]. Девочка пытается умилостивить его, укладывает спать в спичечный коробок, но он не смягчается, и на следующую ночь она уступает ему свою постель. На следующий день она восклицает: «Я люблю вас, черт!» [Тэффи 1997–2000, 2: 166]. А когда вечером она расплакалась, родители решили, что она заболела, и уложили ее в постель. Однако не так-то просто вылечить малышку, одержимую чертом: «…я знала, что, когда уйдут большие, я слезу с кровати, найду чертову баночку, влезу в нее и буду петь песенку… и кружиться всю жизнь, всю бесконечную жизнь буду кружиться» [Тэффи 1997–2000, 2: 167]. В финале мы видим нечто противоположное радости от пения, кружения и слов «бесконечная жизнь», присутствовавших в начале рассказа, а переход к использованию будущего времени придает более широкий смысл тому, что казалось забавным анекдотом, намекая, что ребенок навсегда останется во власти злых сил, будет кружиться вечно, как марионетки из одноименного стихотворения. Особенно поражает образ рассказчицы, влезающей в чертову баночку. Всю свою жизнь она будет развлекать других вместо игрушки – подходящий символ для самой Тэффи, передающий страдания, связанные с постоянной необходимостью развлекать.

Рассказ «Неживой зверь» (1912), давший название всему сборнику и признаваемый одним из лучших произведений Тэффи, с еще большей психологической и эмоциональной глубиной изображает болезненный переход от детства к безрадостной взрослости. Действие начинается на рождественской елке, где маленькой Кате дарят мягкую игрушку – шерстяного барана. Ей кажется, что он живой, с «человеческими глазами», а «если оттянуть ему голову вниз, мычал ласково и настойчиво: мэ-э!» [Тэффи 1997–2000, 2: 64][261]. Но ей сразу говорят, что он «неживой».

Самым счастливым моментом в рассказе оказывается рождественский праздник, потому что вскоре после него распадается брак Катиных родителей и они исчезают из ее жизни. Она остается одна с нянькой и несколькими служанками, довольно пугающими деревенскими бабами, которые без конца перешептываются о скандале, разразившемся в семье. Еще страшнее становится оттого, что ночью дом наполняется писком, а от нянькиного объяснения становится еще хуже: «Крысы бегают, вот они тебе ужо нос откусят!» [Тэффи 1997–2000, 2: 67]. Единственным Катиным утешением оказывается «неживой зверь», который неизменно глядит на нее с нежностью и пониманием и чьи «человеческие глаза» отличают его от окружающих ее людей, описываемых с помощью анималистических образов: нянька, которая, «как старая кошка, щерила зубы», деревенские бабы с «лисьими мордами» [Тэффи 1997–2000, 2: 67, 66]. Однако баран, конечно же, неживой, и одна из служанок жестоко глумится над Катей, заявляя, что конец становящейся все более замызганной игрушки неизбежен: «Живое тело ест и пьет… а тряпку сколько ни сусли, все равно развалится» [Тэффи 1997–2000, 2: 67]. Катя тщетно пытается оживить «неживого зверя», уговаривая его поесть, попить и поблеять, а когда в доме появляется учительница и приказывает удалить из детской все игрушки, в том числе и барана, девочка приходит в ужас: «Худо неживому! <…> Сказать не может, позвать не может» [Тэффи 1997–2000, 2: 69]. Однако ночью происходит, на первый взгляд, невозможное. Катя слышит крик барана, но этот долгожданный признак жизни на самом деле свидетельствует об обратном: это крысы разрывают барана на части. От ужаса девочка пытается отгородиться от враждебного мира взрослых: «Катя забилась в постель, закрылась с головой. <…> Боялась, что нянька проснется, ощерится по-кошачьи и насмеется с лисьими бабами над шерстяной смертью неживого зверя» [Тэффи 1997–2000, 2: 70].

В финале рассказа Тэффи собирает вместе ранее разрозненные детали – пищащих крыс и блеющего барана, «лисьих баб» и щерящуюся по-кошачьи няньку, – превращая то, что казалось свободным нарративом, в плотно сбитый трагический анекдот. Рассказ завершается очень коротким абзацем: «Затихла вся, сжалась в комочек. Тихо будет жить, тихо, чтоб никто ничего не узнал». Использование будущего времени здесь, как и в «Чертике в баночке», придает рассказу дополнительный смысл, намекая на то, что Катя замкнется в себе на долгие времена.

Мотивы страдания и жестокости, присутствующие в «мирных» рассказах «Неживого зверя», с неизбежностью усиливаются в военной прозе Тэффи. Однако одновременно она показывает, как война, подрывая старый, окостенелый социальный порядок, открывает более широкие возможности для показа подлинных чувств и человеческих взаимоотношений.

«Явдоха» (1914), первый из военных рассказов Тэффи, одновременно и самый мрачный из них. Героиня-крестьянка до такой степени бедна и невежественна, что, подобно некоторым персонажам из низших сословий в первых произведениях писательницы, она мало походит на человека. Ее единственный товарищ – кабан, ради которого она целый день трудится, но даже его зарежут, чтобы подать на чей-то рождественский обед. В начале рассказа Явдоха получает письмо от сына, Панаса, которого, как она впервые узнает, забрали на войну. Неграмотная Явдоха отправляется в деревню, чтобы кто-нибудь прочитал ей письмо. Выясняется, что письмо вовсе не от Панаса, а от его приятеля, который сообщает: «Сын ваш Апанасий приказал долго жить» – такие слова традиционно произносили на смертном одре [Тэффи 1997–2000, 2: 150][262]. Явдоха не понимает этой фразы и решает, что она относится к другу его сына, а вечером размышляет: «Прислал Панас письмо, пришлет и денег… куплю хлеба» [Тэффи 1997–2000, 2: 151]. Повествовательница замечает: «А больше ничего не было». Так из-за невежественности Явдохи военные потери становятся еще более горькими.

Опыт работы в петроградском военном госпитале, приобретенный вскоре после создания «Явдохи», разительно изменил характер изображения крестьянства у Тэффи: смешанное чувство жалости и отвращения оказалось вытеснено сильной эмоциональной привязанностью к солдатам из крестьян. В «Дэзи» эта перемена особенно бросается в глаза, потому что сначала главная героиня – типичная представительница своего сословия – старается устроиться на работу в госпиталь, поскольку, как выразился ее носящий монокль приятель Вово Бек, «все дамы из высшего общества [работают в лазаретах]… <…> И вам, наверное, очень пойдет костюм сестры» [Тэффи 1997–2000, 2: 188][263]. Однако когда Дэзи получает разрешение и прибывает в лазарет, никто не обращает внимания на то, как она перед этим прихорошилась, и ее направляют ассистировать врачу, извлекающему пулю из ноги солдата. Пока Дэзи держит ногу, прямая тактильная связь с раненым производит переворот в ее чувствах:

Каждое вздрагивание его она чувствовала и на каждое отвечала какою-то новой напряженной нежностью своей души, и когда, наконец…, доктор показал ей на своей окровавленной ладони круглую черную пулю, она вся задрожала радостью и еле удержалась, чтобы не заплакать. – Господи, счастье какое! Господи, счастье какое! [Тэффи 1997–2000, 2: 189–190].

После операции солдат, которого зовут Дмитрий, улыбается «простой, детской улыбкой серенького, рябенького, бородатого мужичонки» и говорит: «Спасибо, родная. Очень мне от тебя легше стало, сестричка моя белая!» [Тэффи 1997–2000, 2: 190]. Затем Дэзи поступает телефонный звонок от Вово, но она, не отвечая, вешает трубку и, вернувшись к пациенту, говорит:

– Спасибо тебе, Дмитрий, что тебе хорошо. Я сегодня счастливая, а я еще никогда не была… Это я оттого, что тебе хорошо, такая счастливая.

И вдруг она смутилась, что, может быть, он не понимает ее. Но он улыбался простой, детской улыбкой серенького, рябенького, бородатого мужичонки.

Улыбался и все понимал.

Физические недостатки солдата («серенького, рябенького») затмеваются его «простой, детской улыбкой», и в отличие от внутренней темноты, присущей Явдохе, Дмитрий обладает пониманием.

«Сердце» посвящено редкому случаю подлинно человеческой связи, складывающейся в мирное время. На молебен в монастырь отправляется довольно легкомысленная компания: студент-медик по прозвищу Медикус, учитель Полосов, помещица Лыкова и актриса Рахатова. Разговоры, которые они ведут, пробираясь в монастырь через болото, поначалу создают впечатление, будто Тэффи намеревается рассказать очередную историю о легкомысленном флирте, но повествование приобретает более мрачный оттенок, когда Полозов начинает прыгать на зыбких мостках и они ощущают «спрятанную под зеленым бархатным ковром липкую, тягучую, трясинную смерть» [Тэффи 1997–2000, 2: 176]. Хотя вскоре радостный пейзаж рассеивает чувство опасности, по прибытии в монастырь компания переживает еще одно потрясение: они видят, как монах окатывает водой большую разрубленную на куски рыбу, и «вдруг что-то дрогнуло в одном из средних кусков; дрогнуло, толкнуло, и вся рыба ответила на толчок. <…> “Это сердце сокращается”, – сказал Медикус» [Тэффи 1997–2000, 2: 178]. Паломники столь же быстро забывают это зрелище, и в тот же вечер им кажется очень смешным, что один из монахов спрашивает, не на исповедь ли они приехали. Рахатова шутки ради хватается за эту идею, и на следующее утро они с Лыковой забавляются, рассматривая дрожащего, убого одетого старого монаха, который проводит исповедь. Однако затем они видят, как монах преображается: после того как он спросил Рахатову, не совершала ли она «особых грехов», а она ответила отрицательно, «дрогнуло все лицо его, и залучилось тонкими морщинками, и улыбнулось детской радостью», когда он воскликнул: «…слава Богу!» [Тэффи 1997–2000, 2: 181]. Вызывая аллюзию к данному ранее описанию разрубленной на куски рыбы, он весь становится «как большое отрубленное сердце, на которое упала капля живой воды, и оно дрогнуло, и дрогнули от него мертвые, отрубленные куски». Рахатова – как раз такой «мертвый, отрубленный кусок» – спрашивает себя: «Что же это? <…> Неужели я заплачу?» Она тотчас же приписывает свою реакцию усталости, но если по пути в монастырь компания вела легкомысленную беседу, то теперь они с Лыковой молчат – это намек на то, что им передались хотя бы крупицы сострадания и любви монаха.

В довершение ко всему топография рассказа усиливает его символический смысл. Она строится как ряд концентрических кругов: окружающее монастырь болото – соблазнительный, но коварный мир природы; сам монастырь – микрокосм человеческого общества. А в самом центре находится монах – сердце, несущее жизнь миру, который без него мертв.

Исчезающий старый мир

Опубликованный в 1915 году рассказ «Тихая заводь» выступает в качестве своеобразного реквиема по старой жизни, поставленной под угрозу войной, той жизни, которая вскоре будет уничтожена революцией. Действие происходит в заброшенной усадьбе, где из людей остались только двое старых слуг, Пелагея и Федорушка, «отставная прачка и отставной кучер» [Тэффи 1997–2000, 2: 159][264]. В пространной метафоре, с которой начинается рассказ, «тихая заводь» противопоставляется бурной реке, отсылающей нас не только к свойственному человеку неутомимому стремлению вперед, но и к агонии войны: «Там, на большом просторе, тоскуют и мечутся волны. Мотаются из стороны в сторону, как от безумия и боли, и вдруг последним, отчаянным усилием прыгнут, взметнутся к небу и снова рухнут в темную воду…» [Тэффи 1997–2000, 2: 158].

Пока что ничто не тревожит эту заводь, «маленькое синеокое озерко – утиную радость, да кучу жесткого камыша, растущего в палисаднике». Глухота и забывчивость обитателей усадьбы, удаленных от суеты мира географически и еще больше – в силу старости, отделяет их даже друг от друга. Они едва ли больше похожи на людей, чем несчастная Явдоха, но их слитость с природой делает их симпатичными читателю. Гармония между человеком и животным с наибольшей очевидностью проявляется тогда, когда Пелагея рассуждает об именинах животных и самой земли, но расстраивается, не сумев вспомнить, в какой день корова именинница: «Вот не вспомнишь, а не вспомнив, обидишь, попрекнешь либо что, и грех. <…> А там наверху ангел заплачет…» [Тэффи 1997–2000, 2: 163]. В конце рассказа эта забывчивость пронизывает сам пейзаж тихой заводи, внося патетическую нотку в ее спокойную атмосферу: «Ночь за окошком синяя. Напоминает что-то, а что, – вспомнить нельзя. <…> Ушла река. Камыши забыла». Элегическое настроение усиливается намеком на то, что все «тихие заводи» старой, патриархальной России вскоре будут уничтожены неистовыми волнами русской истории.

5. Прощание с Россией, прошлой и будущей (1915–1919)

Начало конца

В течение 1915 года положение России в войне стремительно ухудшалось, и по мере угасания надежд на скорую победу народная поддержка царского режима начала ослабевать. Самой спорной личностью в окружении Романовых стал «безумный монах» Григорий Распутин (1869–1916), который в реальности был не монахом, а религиозным фанатиком из крестьянской среды и в равной степени прославился как способностями мистика-врачевателя, так и безудержными оргиями. В апреле 1915 года у Тэффи произошла пара любопытных встреч с так называемым «старцем».

Все началось с двух таинственных телефонных звонков: один был от блестящего, самобытного писателя и философа В. В. Розанова (1856–1919), другой – от А. А. Измайлова. В телефонном разговоре ни один из них не осмелился произнести имя Распутина, и только при личной встрече с Тэффи Измайлов рассказал ей, что некий М-ч предложил некоему Ф. собрать у себя компанию избранных, в том числе и некоторых писателей, чтобы они посмотрели на Распутина. В своей книге о Распутине Э. С. Радзинский сообщает, что М-ч – это Иван Федорович Манасевич-Мануйлов, а близкий к Распутину Ф. – Алексей Фролович Филиппов, решившие пригласить писателей, но только при условии, что они сохранят инкогнито [Radzinsky 2000: 299–301, 306].

Тэффи, поколебавшись, приняла это приглашение, хотя, по ее словам, «чувствовала моральную тошноту от всей этой истерической атмосферы, окружавшей имя Распутина» [Тэффи 2004: 267] («Распутин»)[265]. Она позволяет составить кое-какое представление об этой истерии, описывая два званых обеда, на которых присутствовала перед встречей с ним. На первом из этих обедов фрейлина императрицы Е. рассказала, что от пристального взгляда Распутина у нее начинается «страшное сердцебиение» и что когда она не сразу согласилась посетить его, он положил ей руку на плечо и сказал: «Непременно приходи». На втором обеде присутствующие повторяли обычные сплетни, окружавшие Распутина: «о взятках…, о немецких подкупах, о шпионстве, о придворных интригах» [Тэффи 2004: 268].

Не принимая всерьез бóльшую часть этого «обывательского, глупого вранья», Тэффи подозревала, «что был все-таки какой-то живой, невыдуманный источник… который и питал все эти легенды» [Тэффи 2004: 267]. Розанов заранее попросил ее затронуть в беседе эротические темы (которыми был одержим сам), но Распутина больше интересовало обольщение, а не разговоры. Он приказал Тэффи навестить его и коснулся ее плеча, точно так же, как рассказывала Е., но на сей раз номер не прошел. Казалось, это прикосновение подействовало на самого Распутина, который «судорожно повел плечом и тихо застонал» [Тэффи 2004: 272]. Некоторое время спустя он нацарапал на листке одно из своих стихотворений и подарил его Тэффи с надписью: «Надежде. Бог есть любовь. Ты люби. Бог простит. Григорий» [Тэффи 2004: 274]. Общение было резко прервано, когда Распутина срочно вызвали в Царское Село. Уезжая, он приказал, чтобы Тэффи осталась, но она вновь не подчинилась. Тэффи легко распознавала притворство и поначалу решила, что Распутин просто рисуется: «Вот он, Распутин, в своем репертуаре. Этот искусственно-таинственный голос, напряженное лицо, властные слова. Все это, значит, изученный и проверенный прием» [Тэффи 2004: 273]. И тем не менее такое объяснение удовлетворило ее только отчасти, ибо «физическая мука», испытываемая им, когда он наталкивался на противодействие, казалась подлинной. Что касается политической власти Распутина, то тут у Тэффи были сомнения:

Для человека, ведущего какую-нибудь серьезную политическую линию, Распутин показался мне недостаточно серьезным. Слишком дергался, слишком рассеивался вниманием, был сам весь какой-то запутанный. Вероятно, поддавался уговорам и подкупам, не особенно обдумывая и взвешивая. Самого его несла куда-то та самая сила, которою он хотел управлять… и несся в вихре, в смерче, сам себя потеряв [Тэффи 2004: 276].

Через несколько дней у Филиппова произошла вторая встреча. На этот раз Распутин выглядел почерневшим, напряженным, его колючие глаза глубоко запали, и все было окутано таинственностью еще больше, чем прежде. Тэффи выяснила, что старец был осведомлен о личностях присутствовавших писателей, и спрашивала себя, не являются ли они пешками в игре кого-то из его окружения: «Кто из них из охранки? Кто кандидат на каторгу? А кто тайный немецкий агент?» [Тэффи 2004: 280]. На этот раз Розанов уговорил Тэффи вытащить из Распутина его религиозные тайны, и она расспрашивала его о еретической секте хлыстов, особенно об обряде «радения» – исступленных танцев, завершавшихся соитиями, что, предположительно, вело к сошествию Святого Духа [Radzinsky 2000: 40–41][266]. Распутин не дал прямого ответа, но пустился в дикий пляс: «Сорвался с места… и, отбежав от стола… вдруг заскакал, заплясал, согнул колено углом вперед, бороденкой трясет и всё кругом, кругом… Лицо растерянное, напряженное, торопится, не в такт скачет, будто не своей волей, исступленно, остановиться не может…» [Тэффи 2004: 280]. Зрелище было пугающее, но завораживающее, «до того жуткое, до того дикое, что, глядя на него, хотелось завизжать и кинуться в круг, вот тоже так скакать, кружить, пока сил хватит». Затем Распутин возобновил попытку соблазнить Тэффи, но его тон сделался гораздо более мрачным: «Только приходи ты, ради Бога, скорее. Помолимся вместе. <…> Вот меня всё убить хотят. <…> Не понимают, дураки, кто я таков. Колдун? <…> Колдунов жгут, так и пусть сожгут. Одного не понимают: меня убьют, и России конец» [Тэффи 2004: 281].

Когда она приготовилась уходить, он стал «страшным… и совсем безумным», умоляя ее: «А только вспомни…» По дороге домой Тэффи рассказывала Розанову, как странно Распутин прицепился к ней, и думала, что это случилось «из-за “Русского слова”» [Тэффи 2004: 282]. Однако сложно было соотнести образ такого Распутина-интригана с той «совсем безумной» личностью, которую она только что видела. Между тем последствия встреч писателей с Распутиным дали Тэффи ответ на вопрос о том, что представляет собой его окружение. Через несколько дней Измайлов сообщил ей о газетной статье, в которой говорилось, что Распутин часто встречается с писателями, которым рассказывает «забавные анекдоты» о чрезвычайно высокопоставленных особах [Тэффи 2004: 285]. В результате Филиппов подвергся полицейскому допросу, а Измайлов предупредил, что их тоже могут допросить и уж наверняка установят за ними слежку. С его точки зрения, «противнее и удивительнее всего» было то, что на доске у допрашивавшего его охранника Филиппов увидел бумагу, написанную почерком М-ча. Тэффи неуверенно предположила, что М-ч работает на охранку, и биография Распутина, написанная Радзинским, подтверждает ее подозрения [Radzinsky 2000: 309–310]. В заключение Тэффи пишет, что они больше никогда не встречалась с Распутиным, но после его убийства в конце 1916 года вспомнила его слова:

«Сожгут? Пусть сожгут. Одного не знают: Распутина убьют,

и России конец.

Вспомни!.. вспомни!..»

Вспомнила [Тэффи 2004: 286].

Пока Распутин и его окружение творили свои гнусные дела, экономика военного времени быстро катилась под откос. С одной стороны, появились бессовестные спекулянты, наживавшие огромные богатства, с другой стороны – начался повальный дефицит, из-за чего условия жизни простого народа стали невыносимыми [Florinsky 1969: 139]. В сентябре 1915 года Тэффи описала действия спекулянтов в одном из петроградских кафе.

К столику рассказчицы подходит «господин» и заводит разговор с ее спутником:

– Имеете олово?

– Нет, но я имею марлю.

– Я тоже имею марлю, но я не имею олова.

<…>

Разговор, столь похожий на упражнения по самоучителю иностранным языкам, удивил меня [Тэффи 1918: 102–106]

(«В кафе»)[267].

Из-за острого дефицита потребительских товаров в феврале 1916 года Тэффи советовала своим читателям, как поступать в условиях, когда нет муки:

…закройте глаза и, сосредоточив всю свою волю, повторите

семнадцать раз отчетливо и громко:

– Не хочу муки! Не хочу муки! Не хочу муки!

<…>

После этого. <…>

– Мука? – скажете вы. – Qu’est-ce que c’est[268] такое?

Несмотря на такие кризисы – и, возможно, из-за потребности уйти от суровой реальности – театральная жизнь шла своим чередом. Среди произведений легкого жанра, пользовавшихся значительным успехом в Москве в начале 1915 года, была комедия Андре Ривуара «Король Дагобер» (Le bon roi Dagobert, 1908), переведенная с французского рифмованными куплетами Тэффи и ее сестрой Еленой [Ривуар 1915][269]. Более значимым событием стала постановка в московском Малом театре «Шарманки Сатаны» – единственной большой пьесы, написанной Тэффи в России. Она завершила работу над ней в конце 1915 года и в середине декабря телеграфировала директору Малого театра А. И. Сумбатову-Южину (1857–1927), убеждая принять ее к постановке[270]. Должно быть, он сразу согласился, поскольку в том же месяце она подписала контракт, а премьера состоялась в конце февраля или в начале марта 1916 года[271].

«Шарманка Сатаны» демонстрирует оба лица Тэффи, и «смеющееся», и «плачущее», но с неравным успехом. Критика в целом похвалила комические эпизоды, однако серьезные части сочла неоригинальными и слабыми, и только Дмитрий Щербаков, верный муж Тэффи, сверх всякой меры превозносил пьесу после ее премьеры в Петрограде[272]. Критики были вполне справедливы, когда указывали на отсутствие в этой пьесе оригинальности, ибо заурядность провинциальной жизни оставалась привычной темой русской комедии начиная с XVIII века, а героиня Тэффи, Арданова, несчастная в браке молодая жена – персонаж не только распространенный в русской и мировой драматургии, но и появлявшийся в ранних рассказах писательницы.

Как и в «Забытом пути», героиня почти что убегает с заезжим, адвокатом Долговым, в котором в итоге она разочаровывается. Пытаясь оправдаться, Долгов использует распространенный в творчестве Тэффи мотив иллюзорной природы идеала, называя желание Ардановой бежать «сном о прекрасной стране, называемой “Никогда”» [Тэффи 1916б: 26]. Кроме того, он использует знакомые символы, характеризуя жителей городка как «трупы, марионетки старого сатаны, давно и навеки заведенные», и даже допуская, что сам он «тоже труп, как все они», и так же кружится «под шарманку сатаны» [Тэффи 1916б: 14]. Долгов советует Ардановой отказаться от поисков «Никогда» и возглавить шоу людей-марионеток: «Будете такой… губернской львицей, царицей марионеток» [Тэффи 1916б: 27]. В финале они целуются, и это означает, что Арданова принимает такую роль – роль, точно соответствующую собственному положению Тэффи в ее комической вселенной.

До войны Тэффи ежегодно ездила за границу, отправляя заметки о своих путевых впечатлениях в «Русское слово», но поскольку теперь такие поездки стали невозможны, она начала знакомиться с различными уголками Российской империи. В июне 1916 года она отправилась на Север, в Соловецкий монастырь и портовый город Архангельск на Белом море[273], затем, в июле, уехала на Кавказ, где встретилась с поэтом-юмористом Лоло (псевдоним Л. Г. Мунштейна, 1866–1947) и его женой, актрисой В. Н. Ильнарской (1880–1946), с которыми она запечатлена на фотографии, опубликованной в издававшемся супругами журнале «Рампа и жизнь»[274].

Вернувшись в Петроград в октябре, Тэффи не обнаружила никаких перемен: «На улицах мотаются те же хвосты, мокрые, поджавшиеся, как у бездомной собаки»[275]. Из-за серьезного дефицита у героинь ее рассказов изменились даже проявления женского тщеславия. Так, одна особенно экстравагантная жена банкира, некая г-жа Карфункель, явилась в театр с телячьей ногой, потому что «теперь телятины ни за какие деньги не достать, – ну а она где-то раздобыла» [Тэффи 1918: 98–101][276].

Если такая сатира может показаться довольно легкомысленной, учитывая, что в конце 1916 года Россия столкнулась с глубочайшими кризисами, то 6 декабря Тэффи дает понять, что все дело в цензуре. Она отмечает, что была очень рада получить билет в Думу: «…я смогу завтра же вечером, написать самый горячий фельетон о… погоде, о… театре или даже о… дороговизне масла и трамвайной тесноте»[277]. В другом фельетоне, опубликованном в тот же день, Тэффи определяет общественное настроение с помощью характерного русского слова злющий, которое, как она объясняет, «вовсе не является только усиленной степенью слова “злой”» [Тэффи 1918: 110–114] («Злющие»)[278]. Все могут злиться на кого-то под влиянием обстоятельств, продолжает она, но злющему человеку не требуется какой-то особый объект; он «просто злющий – и баста». Чтобы передать эту отвратительную обстановку, Тэффи возвращается к одному из своих излюбленных образов – всепоглощающему туману: «На улицах мутно. <…> Солнца нет. А может быть есть, да не видно его, оттого, что от людской злости зыбится черная мгла и небо застит». В одном из самых язвительных фельетонов Тэффи, написанном примерно за месяц до Февральской революции 1917 года, приводятся новые выражения, отражающие пороки российского общества, причем их перечень завершает фраза «Свинья торжествует»[279].

В начале февраля 1917 года Тэффи выразила свое отношение к современности в пьесе «Эволюция дьявола», поставленной в «Кривом зеркале» режиссером Евреиновым. В рецензии (это единственный дошедший до нас след данной миниатюры) Щербаков описывает ее как «полную юмора, то легкого, то злого, пересыпанную парадоксами и блестящими остротами»[280]. В соответствии со своим названием, пьеса изображала эволюцию дьявола в веках, от когда-то великого Сатаны до «мелкого Чорта», примыкающего к спекулянтам, чтобы «надувать людишек». Однако в конце концов он сам оказался обманутым и воскликнул:

«Человек, гордость Божия, где ты? Чур меня! Чур».

Революции, Февральская и Октябрьская

Тэффи написала о бурном открытии Государственной Думы 14 февраля 1917 года – ключевом моменте для надвигающегося политического кризиса. В честь этого события была намечена демонстрация в поддержку Думы, но, как дает понять Тэффи, она не состоялась из-за действий полиции[281]. Однако вскоре, 23 февраля, в Международный женский день, состоялась демонстрация протеста, которая переросла во всеобщую стачку, парализовавшую город и приведшую к окончательному падению самодержавия. 2 марта Николай II (правил с 1894 по 1917 год) отрекся от престола и Дума сформировала Временное правительство, которое должно было находиться у власти вплоть до созыва Учредительного собрания.

Тэффи описывает ликование простого народа по поводу свержения монархии в нескольких рассказах. В «Среднем» речь идет о некоем Герасиме Щуркине: «Если провести прямую линию от самого пышного министра к метельщику рельс конно-железной дороги, и перегнуть эту линию пополам, то на месте сгиба оказался бы именно Герасим Иваныч Щуркин»[282]. Он и его жена сдают комнату радикально настроенному студенту, которого собираются выселить после двух визитов полиции. Но потом солдаты проводят обыск и восклицают: «Ага! Товарищ живет», а затем появляется сам студент и кричит: «Свобо-ода! Да здравствует республика!»[283] Страхи Щуркина улеглись, и он «вскочил на подоконник и… заорал во все горло: “Околоточный дура-ак!”» И добавил: «Захотел и кричал. Вот я каков! <…> Свободный гражданин Герасим Иваныч Щуркин».

Впрочем, подобный оптимизм сохранялся недолго, так как в военное время Временное правительство не сумело осуществить реформы и вскоре наступило разочарование. Все это нашло яркое отражение в творчестве Тэффи. Пара ее довольно легких сатирических пьес, опубликованных в «Новом Сатириконе», высмеивает противоречивые чувства, питаемые господствующими классами по отношению к революции. В «Наполеоне» барон Шнуп утверждает, что поддерживает революцию, поскольку теперь он и его аристократическое окружение «все объявили себя безработными пролетариями. Из министерства нас всех выперли»[284]. В «Революционной даме» Софи хвастается перед своей подругой Мари, что побывала на множестве митингов, но как только речь заходит о забастовке, которую устроили нищие, Мари восклицает: «Ах, финиссе![285] Как это все ужасно!»[286]

В ряде фельетонов, опубликованных в «Русском слове», Тэффи подходит к этим смешанным чувствам более серьезно. В мае она высмеивала растущее беспокойство тех, кто, с одной стороны, был напуган преувеличенными слухами о насилиях, но, с другой стороны, посещал революционные митинги и, смиренно выслушав речи «марксистов, эволюционист-социалистов, максималистов и синдикалистов», жертвовал деньги и ощущал себя «во главе революционного движения»[287]. Через несколько дней в статье под вызывающим заголовком «Дезертиры» Тэффи признавала, что низшие классы сеют разрушение, но продолжала защищать революцию с прежним пылом[288]. Она заявляла, что интеллигенция ожидала чуда – что «тот самый народ, который веками глушили водкой, угнетали, давили бесправием, безграмотностью, нищетой, предрассудками и голодом», разом явит свою «душу великую и яркую». Теперь же, когда в результате революции начались бесчинства, – продолжала она, – открылся «путь к свободной борьбе со злом», и она убеждала уклоняющихся от этой задачи, заклейменных ею как «дезертиры», присоединиться к ней на этом пути, даже в том случае, если оправдались их самые худшие опасения: «И если рухнет всё… – пусть бы каждый из нас мог сказать… <…> “Слабы мои силы и малы, но я отдал их все целиком”».

Между тем личные симпатии Тэффи решительно не распространялись на большевиков. Ее презрительное отношение к ним, сформировавшееся еще в 1905 году, нашло выражение в фельетоне, написанном в конце июля 1917 года, в котором она приписывает их недавние неудачи отсутствию у них «политической интуиции до степени редкой и поразительной»: «Почти ни одно крупное рабочее движение не было уловлено ими своевременно. Лучшее, что они могли делать, – это примазываться к делу post factum»[289]. Далее она рисует уничижительный портрет Ленина: «Рост средний, цвет серый, весь обыкновенный. Только лоб нехороший: очень выпуклый, упрямый, тяжелый, не вдохновенный, не ищущий, не творческий». На этого «искреннего и честного проповедника великой религии социализма» (как она весьма неожиданно отзывается о нем) «не сошел огненный язык Духа Святого, нет у него вдохновения, нет взлета, и нет огня». Намекая на партийную практику объединяться с преступными элементами, она еще более резко отзывается о последователях Ленина: «Ленинцы: большевики, анархисты-коммунисты, громилы, зарегристриравованные взломщики. <…>. Что за сатанинский винегрет!» И при этом она ясно дает понять, что не отрекается от идеалов социализма: «Какая огромная работа – снова поднять и очистить от всего этого мусора великую идею социализма!»

Тэффи демонстрирует поразительную недальновидность, когда риторически вопрошает: «Разве не дискредитировано теперь слово “большевик” навсегда и бесповоротно?» Однако она не была оптимисткой. В следующем месяце она писала о неэффективности Временного правительства, о растущей неразберихе в армии, о «толпах бездельников, мотавшихся по Петрограду» «под ручку с девицами» в тылу, в то время как солдаты на фронте коротали время, играя в азартные игры и посещая большевистские сходки[290]. 22 октября она оплакивала слабеющее правительство, крах промышленного производства, массовые забастовки рабочих, неуклонное наступление на гражданские свободы[291]. Всего через два дня, в ночь с 24 на 25 октября, большевики совершили переворот в Петрограде, захватив Зимний дворец и арестовав министров Временного правительства[292].

Захват власти большевиками в Петрограде был фактически бескровным, но интеллигенция пришла в ужас от уничтожения и порчи бесценных предметов искусства в бывшем царском дворце и резиденциях богачей. Тэффи состояла в «Обществе охранения художественных зданий и предметов искусств», учрежденном Сологубом после Февральской революции; после Октября его задачи стали особенно актуальными[293]. «Мы… требовали охраны Эрмитажа и картинных галерей, – писала Тэффи в своих воспоминаниях о Сологубе. – Хлопотали, ходили к [комиссару просвещения] Луначарскому. <…> Но из хлопот наших ничего не вышло» [Тэффи 2004: 200].

Закрытие оппозиционных газет коснулось Тэффи более непосредственно. «Русское слово» прекратило выходить 26 октября, но 8 ноября его разрешили открыть вновь, и на протяжении некоторого времени оно продолжало критику большевиков [Менделеев 2001: 34]. Например, в одном из ноябрьских фельетонов Тэффи иронически отозвалась о положительных достижениях нового правительства, таких как снижение преступности: «Грабежей в последнее время стало меньше… объясняют тем, что дело это тоже монополизировано правительством»[294].

Терпеть такую критику долго не могли, и в конце ноября «Русское слово» и другие враждебно настроенные периодические издания были закрыты навсегда. Однако позднее, в январе 1918 года, журналисты «Русского слова», в том числе и Тэффи, начали выпускать другую газету, названную «Новое слово». Когда 2 апреля была закрыта и она, 11 апреля упрямые сотрудники запустили еще одну газету, «Наше слово», выходившую до 6 июля [Менделеев 2001: 35, 36].

В первой половине 1918 года предпринимались и другие смелые попытки поддержать независимую прессу. В тот период был издан сборник Тэффи «Вчера», составленный из нескольких недавно опубликованных фельетонов и рассказов, а «Новый Сатирикон» протянул до августа, причем сочинения Тэффи публиковались в нем до самого конца. Сатира в журнале стала мягче, в основном ее объектом был тот абсурд, которым сопровождалось социальное потрясение. Так, в «Будущем дне» Тэффи описывает воображаемые изменения в одном благородном особняке. Бывший ломовой извозчик Терентий стал хозяином, а прежние владельцы – женщина-врач и профессор ботаники – прислугой. Появляется рассыльный (бывший вице-адмирал) и уведомляет Терентия, что тому надо прочитать лекцию в университете:

– Каку таку лекцию?

– Сказано, на филологическом факультете.

– Како-ом?

– Филологическом.

– Фалала, фалала, – сам-то ты фалала[295].

Несмотря на недоумение, Терентий отправляется в университет и обращается к своим слушателям: «Товарищи университеты! Я вот был ломовиком, а таперича я по этой… по фалале. Потому что вот вам нужно высшее образование. А буржуя к вам подпустить нельзя. Он вас такому научит, что и не произнесть»[296].

Гражданская война

В одном из мартовских фельетонов 1918 года Тэффи размышляла о распаде огромной Российской империи, раздираемой Гражданской войной. Для этого сочинения писательница адаптировала один из ее излюбленных образов – дьявола, кружащего в вихре своих беспомощных жертв, только теперь злой дух манипулировал не одним человеком или несколькими людьми, но всей Российской империей:

Посмотришь на карту и удивляешься… вот почему-то сделалась Россия, слепилась, сцепилась в кучу, собралась и срослась.

<…>

И вдруг какой-то лукавый дьявол воткнул палочку где-то около Москвы и завернул Россию вихревым волчком.

– И-и-их!

Летят куски как брызги в разные стороны.

Крым! Кавказ! Польша! Малороссия! Литва! Финляндия! Прибалтийский край! Сибирь! Казань! И-и-их! Еще! Еще! Города! Моря! Реки! Царства! Княжества! Вольные земли! Еще! Еще! Скоро одна палка останется…[297]

Дела в столице также шли неважно, жизнь становилась невыносимой из-за постоянно нарастающего дефицита. «Тошно, холодно, – писала Тэффи зимой 1917–1918 годов. – Электричество дают только пять часов в день. Дров нет» [Тэффи 2011: 158] («Все еще живем»)[298]. В эту очень суровую зиму нехватка еды была особенно острой, мука стала такой редкостью, что дневная норма хлеба сократилась до 120–180 г [Pipes 1991: 558]. Голод стал причиной своего рода психоза, и в июне Тэффи писала: «Едят с ужасом, с отчаянием. Запасать перестали. <…> Просто едят тут же, на месте, сколько в человека влезет» [Тэффи 2011: 156] («Новый психоз»)[299].

Весной, после того как большевики перенесли столицу в Москву, положение еще больше ухудшилось – несомненно, это сыграло существенную роль в решении Тэффи переехать из Петрограда в Москву [Lincoln 2000: 243]. (В одном из майских выпусков «Рампы и жизни» за 1918 год сообщалось о ее прибытии «из голодного Петербурга» и о том, что она «в восторге от московского хлеба»[300].) Однако еще более серьезным фактором, несомненно, явилась опасная политическая обстановка. Инцидент, произошедший в самом начале 1918 года, указывал на уязвимость положения Тэффи: актрису, которая на новогоднем концерте читала произведения Тэффи и Аверченко, предупредили, что «если она посмеет читать рассказы, оскорбляющие нынешнее правительство, то ей придется провести несколько неприятных часов в Смольном [штаб-квартире большевиков], а театр будет закрыт»[301]. На следующий день ее арестовали и после длительного допроса предупредили, «чтобы она не смела “зарабатывать хлеб” клеветой на народное правительство» (после этого ее отпустили).

В одном из фельетонов, написанных еще в Петрограде, Тэффи обобщила ужасающее состояние в прошлом блестящей столицы: «Живём в мёртвом городе. <…> На улицах трупы лошадиные, собачьи, нередко и человеческие. <…> Ночью к лошадиным трупам подкрадываются темные, боязливые фигуры и вырезывают кусочки мяса» [Тэффи 2011: 149] («Из мертвого города»)[302]. Она говорит об арестах: «Кто-то выпущенный из петроградской тюрьмы рассказывает о расстрелах. <…> Никто ничего не знает наверное, но в мёртвом городе всегда говорят о смерти и всегда в неё верят» [Тэффи 2011: 151]. Позднее, в октябре 1918 года, в Киеве Тэффи дала более подробное описание охватившего Петроград террора. Она цитирует характерный разговор между двумя знакомыми, встретившимися на улице:

– Арестован, арестован. Неизвестно где…

– Расстреляны оба…

– Говорят, их пытали… тише… нас подслушивают.

И вдруг у него лицо принимает неестественно-беспечный вид, дрожащие губы посвистывают «Красотки кабаре».

В чём дело?

Дело в том, что ему пришлось переступить через узенькую струйку крови, протянувшуюся из-под закрытых ворот [Тэффи 2011: 171] («Петербург»)[303].

В отличие от Петрограда, «Москва ещё живет», писала Тэффи в том же киевском фельетоне, хотя ее описание звучит так, словно город бьется в предсмертной агонии: «Носятся бешеные моторы, со свистом и гиканьем. Ружейные выстрелы оживляют чёрную тишину ночных улиц. Москву грабят и режут. Она ещё жива, ещё протестует, дрыгая ногами и прижимая к сердцу заграничный паспорт» [Тэффи 2011: 171].

В Москве состоялось воссоединение Тэффи с ее дочерью Гулей (Еленой) – первое свидетельство их встречи со времен Гулиного детства. «Рампа и жизнь» сообщала, что мать и дочь вместе появились на майской премьере «Летучей мыши»: «В антрактах старые московские журналисты тщетно старались ее развеселить, а молодые – уделяли свое внимание одному из талантливых произведений писательницы – ее юной дочери Елене Бучинской»[304]. Статья сопровождалась фотографией с подписью: «Елена Бучинская (Создательница словопластики)». К тому времени Гуля завершила обучение в Варшаве и уже несколько лет выступала на сцене [Dabrowski 1973: 73] («Helena Buczyńska»). В сезон 1915–1916 годов она поступила в московский Польский театр, благодаря которому, по-видимому, у нее сложились связи с футуристами и она начала изучать пластику под руководством известной балерины и педагога Л. Н. Алексеевой[305]. В конце 1918 года Гуля выступала в московском кафе «Домино», танцуя под «томно-восточную декламацию» «изломанного, развинченного, но… красивого армянина Александра Кусикова» [Серпинская 2003: 220–221]. Позднее в какой-то момент Гуля уехала из Москвы, и приятель Тэффи писатель Сергей Горный (псевдоним А. А. Оцупа, 1882–1949) много лет спустя вспоминал, что «часто встречался в Харькове, занятом “белыми”, с Вашей Гулькой»[306]. Польская театральная энциклопедия подтверждает, что она выступала в харьковском кабаре футуристов. Затем она перебралась на юг, в Константинополь, где играла в русском кабаре, а к 1922 году воссоединилась с сестрой и отцом в Польше, в дальнейшем сделав блестящую карьеру в театре и кино.

Тэффи внесла свой вклад в московскую театральную жизнь опереттой «Екатерина II», либретто которой было написано совместно с Лоло на музыку Оффенбаха[307]. Она была поставлена в августе 1918 года и, как впоследствии писала Тэффи, имела большой успех и даже повлияла на развитие советского музыкального театра, поскольку раскрыла сатирический потенциал оперетты В. И. Немировичу-Данченко (1858–1943), соруководителю Московского Художественного театра и создателю ряда музыкальных театров [Тэффи 2004: 317] («Лоло»)[308]. Впрочем, учитывая политическую ситуацию, прежняя художественная жизнь Тэффи не могла продолжаться долго. С мрачным юмором описывая в «Воспоминаниях» последние месяцы жизни в России и полный опасностей путь на чужбину, она рассказывает о короткой поездке в Петроград (вероятно, в конце августа) и встрече со своим «молодым другом Леней Каннегиссером», который настоял на том, чтобы эта встреча произошла на «нейтральной почве» [Тэффи 1931а: 18]. Она восприняла его слова как «мальчишескую позу» и осознала в полной мере их абсолютную серьезность только 30 августа, после того как он убил М. С. Урицкого, руководителя Петроградской ЧК.

Когда Тэффи вернулась в Москву, люди там все еще носились, подхваченные социокультурным вихрем: «По черным ночным улицам, где прохожих душили и грабили, бегали мы слушать оперетку “Сильва”, или в обшарпанных кафе, набитых публикой в рваных, пахнущих мокрой псиной пальто слушали, как молодые поэты читали сами себя и друг друга, подвывая голодными голосами» [Тэффи 1931а: 12]. (Весьма вероятно, что одним из таких кафе было «Домино», в котором выступала Гуля.) Между тем признаки опасности были налицо. Многие – по причине активного неприятия большевиков либо попросту из-за классового происхождения – таинственно исчезли, «и трудно было дознаться, где он: в Киеве? Или там, откуда не вернется?» Другие «выплывали из тумана… кружились и гасли в тумане» [Тэффи 1931а: 12, 15]. Похоже, что к числу последних относился и Дмитрий Щербаков, муж Тэффи, поскольку она рассказывает ту же историю про ее украденный портрет, который затем был обнаружен в крестьянской избе среди икон, что и в воспоминаниях о Репине.

Учитывая тревожную обстановку, Тэффи решила, что ей лучше на некоторое время исчезнуть из Москвы, и такая возможность подвернулась в лице одесского «антрепренера», известного под псевдонимом Гуськин, поскольку его настоящая (еврейская) фамилия была «ужасно трудной» [Тэффи 1931а: 7]. Гуськин, чье одесское построение фраз и неправильное употребление слов обеспечивают комическую разрядку в этом мрачном повествовании о Гражданской войне, убеждает Тэффи отправиться с ним на литературные гастроли в Киев и Одессу. Он предупреждает, что в Москве скоро не будет хлеба, а на Украине «солнце светит, вы читаете рассказ-другой, берете деньги, покупаете масло, ветчину, вы себе сыты и сидите в кафе» [Тэффи 1931а: 7]. Все сомнения, которые вызывала у нее эта подозрительная личность, были рассеяны Аверченко, собравшимся на гастроли в Киев с «другим каким-то псевдонимом» [Тэффи 1931а: 8]. Две звезды «Сатирикона» и две актрисы, которые отправлялись в турне вместе с Аверченко, решили ехать вместе.

Через несколько недель компания отправилась в путь через истекающую кровью Россию и в конце концов добралась до украинской границы, где у них состоялась пренеприятная встреча с местным «комиссаром искусств» [Тэффи 1931а: 28]. Этот человек, которого Тэффи окрестила Робеспьером, был в «великолепной бобровой шубе» – окровавленное пулевое отверстие на спине подтверждало, что она была содрана с одной из его жертв [Тэффи 1931а: 35]. Его окружала не менее зловещая свита, в составе каковой наиболее устрашающее впечатление производила заурядного вида молодая женщина, у которой «нет глаз, нет бровей, нет рта» [Тэффи 1931а: 47]. Это мало похожее на человека существо вызывает в памяти тревожащие описания представителей низов общества в ранней прозе Тэффи, только разница между ними принципиальная: революция перевернула социальный порядок с ног на голову, и теперь эту женщину «все… слушаются. Она сама обыскивает, сама судит, сама расстреливает» [Тэффи 1931а: 40].

Гуськину с помощью его обычных уловок все-таки удается вызволить своих подопечных из лап Робеспьера, и они наконец оказываются на Украине. Киев, по Брест-Литовскому договору все еще оккупированный немцами, произвел на них ошеломляющее впечатление: «Весь мир (киевский) завален, перегружен снедью. <…> Магазины набиты окороками, колбасами, индюками, фаршированными поросятами. И по улицам, на фоне этих фаршированных поросят, tout Moscou et tout Petersbourg[309]» [Тэффи 1931а: 92]. Однако при более внимательном взгляде оно становится менее радужным: «Первое впечатление – праздник. Второе – станция, вокзал перед третьим звонком. Слишком беспокойная, слишком жадная суета для радостного праздника. В суете этой тревога и страх» [Тэффи 1931а: 93].

Как Тэффи узнала от повстречавшегося ей бывшего сотрудника «Русского слова», культурная жизнь в Киеве поистине била ключом: «Город сошел с ума! Разверните газеты – лучшие столичные имена! В театрах лучшие артистические силы. <…> От вас ждут новых пьес. “Киевская мысль” хочет пригласить вас в сотрудники» [Тэффи 1931а: 95]. Дружески расставшись с Гуськиным, Тэффи начала писать для этой газеты и других киевских периодических изданий. Она также активно влилась в театральную жизнь, они с Лоло (вскоре объявившимся в Киеве) возобновили «Екатерину II» и совместно работали над следующей пьесой, «Не подмажешь – не поедешь»[310].

Поскольку в Киеве находилось такое количество беженцев, Тэффи пришлось сначала остановиться у друзей одной из актрис, с которыми она приехала из Москвы. Затем ей удалось снять номер в отеле «Франсуа», оказавшийся убогим: в комнате были жуткие сквозняки, и Тэффи тотчас же напророчила (или, по крайней мере, так она пишет): «У меня будет испанка с осложнением в легких» [Тэффи 1931а: 100–101][311]. Она поправилась к концу ноября и почувствовала, что к этому времени обстановка в Киеве резко изменилась. Гуляли слухи о приближении украинского националистического войска под командованием Симона Петлюры, «стали поговаривать об Одессе» [Тэффи 1931а: 112]. Однако беженцы продолжали прибывать, и среди них оказалась Тамара Оксинская, которой в последние годы жизни Тэффи предстояло стать ее квартирной хозяйкой. Петлюра вошел в Киев в середине декабря 1918 года, а немцы, потерпевшие поражение в мировой войне, поспешно отступили. В конце января 1919 года к Киеву подступили большевики, и русские беженцы начали покидать город. В своем, видимо, последнем фельетоне киевского периода Тэффи писала:

Исчезли питеро-московские физиономии. Закрываются типографии. Пустеют парикмахерские.

Точно ветром сдуло – полетели вниз по земному шару.

– Одесса! Константинополь! Принцевы острова [Тэффи 2011: 216] («Разъезд»)[312].

По всей вероятности, Тэффи уехала из Киева перед самым отступлением войска Петлюры 2 февраля. Она описывает невообразимую давку на вокзале во время своего отъезда, как «бегут люди и в панике мечутся», а когда поезд движется к Одессе, постоянно останавливаясь, снаружи раздаются выстрелы [Тэффи 1931а: 122].

В Одессе Тэффи увидела тех же людей, что и в Киеве, и они, несмотря на приближающихся большевиков и эпидемию грабежей, чинимых знаменитыми одесскими бандитами, подхвачены все тем же безумным вихрем:

Театры, клубы, рестораны всю ночь были полны. <…> Утром, одурманенные вином, азартом и сигарным дымом, выходили из клубов банкиры и сахарозаводчики, моргали на солнце воспаленными веками. И долго смотрели им в след тяжелыми голодными глазами темные типы из Молдаванки, подбирающие у подъездов огрызки, объедки, роющиеся в ореховой скорлупе и колбасных шкурках [Тэффи 1931а: 126–127].

Тэффи познакомилась с «молодым, сероглазым губернатором [Одессы] Гришиным-Алмазовым», который любезно предложил ей «чудесную комнату» в Лондонской гостинице [Тэффи 1931а: 125]. Там она ежедневно в шесть часов собирала старых друзей и новых знакомых и впоследствии вспоминала, как там «в каминном зеркале… отражались милые лица: сухое, породистое Ивана Бунина, и профиль бледной камеи его жены, и ушкуйник Алеша Толстой, и лирическая жена его Наташа Крандиевская, и Сергей Горный, и Лоло, и Нилус, и Панкратов» [Тэффи 1931а: 141]. Вера Бунина (1881–1961), по-видимому, относившаяся к числу новых знакомых, оставила следующее описание хозяйки: «Она производит впечатление очень талантливой женщины. Под конец она хорошо пропела свои песенки. <…> Одета так, что сначала бросается в глаза мех, яркость шелковой кофты, взбитые волосы и уже наконец – лицо»[313]. Вера и ее супруг И. А. Бунин (1870–1953) – один из наиболее известных писателей, покинувших Россию после революции, который в своей безупречной поэзии и прозе отказался от модернизма в пользу классической русской реалистической традиции – вскоре стали одними из лучших друзей Тэффи.

Будущий советский писатель Ю. К. Олеша (1899–1960), в то время подающий надежды молодой поэт, увидел одесскую Тэффи в ином ракурсе, предполагающем, что она и ее окружение не расстались с любовью к позерству, столь распространенной в русских дореволюционных художественных кругах. Он пишет о своей встрече с Алексеем Толстым в 1918 году (на самом деле она, должно быть, состоялась в 1919 году). Толстого сопровождал усатый мужчина, которого тот называл Амари, оказавшийся Тэффи, чьи «превосходные… рассказы» «мы прямо-таки наизусть знаем» [Олеша 1965: 382][314]. Поначалу казалось, что, судя по его «густой квадратной бороде, крутым кудрям», «круглому берету, плащу-разлетайке, коротким штанам и гетрам», объявившийся той весной в Одессе поэт Максимилиан Волошин (1877–1932) также играет какую-то роль [Тэффи 1931а: 130]. Между тем причина его приезда была крайне серьезной: декламируя свои стихотворения в правительственных учреждениях, он затем требовал освободить тех, кого затянуло в жернова репрессивной машины времен Гражданской войны. Пытаясь спасти поэтессу Е. Ю. Кузьмину-Караваеву (1891–1945), впоследствии ставшую известной как мать Мария, одна из выдающихся деятелей русской эмиграции, Волошин заручился поддержкой Тэффи, которая походатайствовала за нее перед губернатором и поспособствовала ее освобождению.

Самой трогательной из одесских встреч Тэффи стала встреча с человеком, которого она называет своим «старым другом М.»: он пересек всю бескрайнюю Российскую империю от Владивостока до Одессы в качестве курьера вождя белого движения адмирала Колчака [Тэффи 1931а: 131]. Она пишет, что этот «человек… глубоко штатский, помещик», с начала войны «пошел на военную службу. <…> Поехал после революции в имение, там в родном городишке, осажденном большевиками, выбран был диктатором» [Тэффи 1931а: 132]. М. в самоуничижительных тонах поведал ей о своих дальнейших приключениях на Волге: «Помните, мне лет пять тому назад гадалка сказала, что незадолго до смерти буду служить во флоте. И все надо мной смеялись: большой, толстый и наденет шапочку с ленточками. Вот и исполнилось. Теперь еду в Париж. А потом через Америку во Владивосток обратно к Колчаку» [Тэффи 1931а: 133]. Тэффи пишет, что он очень хотел взять ее с собой, но из-за ужасной погоды и друзей, заверявших его, что позаботятся о ней, она отказалась. М. уехал и через месяц умер в Париже.

Подробности, которые Тэффи сообщает о жизни М., совпадают с документами Белой армии, касающимися ее мужа Щербакова. В «Воспоминаниях» она рассказывает, что по ее приезде в Париж русский консул передал ей то, что осталось от вещей М.: кольцо с черным опалом. Ей сказали, что «авантюрист» «дочиста обокрал» M., но «не посмел дотронуться до черного опала» [Тэффи 1931а: 135]. Она пишет, что она и М. оба купили черные опалы у художника А. Е. Яковлева, и проклинает принадлежавший М. опал за те многочисленные потрясения, которые разбили его когда-то спокойную жизнь и охватили ее собственную «своим черным огнем» [Тэффи 1931а: 138]. Больше всего поражает то, что наряду с бедствиями, принесенными ему войной и революцией, Тэффи упоминает о его «нелепой женитьбе», однако это никак не позволяет понять, каково было ее собственное отношение к этому браку.

Как пишет Тэффи, с приходом весны Одессу охватил прилив оптимизма, ибо ожидалось, что к французской дивизии, уже находившейся в городе, присоединится подкрепление, присланное союзными армиями. Вдохновленные этим позитивным настроем, писатели принялись воссоздавать некоторые институты, игравшие важную роль в их дореволюционной жизни, и примерно в середине марта начала выходить газета «Наше слово». Тэффи вспоминает, что «настроение газеты» было «боевое, бодрое», однако ее собственные публикации звучали в ней «полным диссонансом» [Тэффи 1931а: 142]. Она выразила свои тайные предчувствия в рассказе «На скале Гергесинской», проведя параллель между свиньями из евангельской притчи (Мф. 8: 28–32), в которых вселились бесы и которые бросились с крутизны в море, и «взбесившимися свиньями» из числа прибывших в Одессу беженцев – «спекулянтов, бывших жандармов, бывших черносотенцев и прочих бывших… прохвостов» [Тэффи 2011: 226][315]. Она допускает, что в Одессе, как и на скале Гергесинской, оказались и «кроткие, испуганные овцы», но «взбесившиеся» и «испуганные» бежали по разным причинам: «…бешеное стадо бежит от правды большевистской, от принципов социализма, от равенства и справедливости, а кроткие и испуганные от неправды, от чёрной большевистской практики, от террора, несправедливости и насилия» [Тэффи 2011: 224, 225]. Даже тогда Тэффи верила в «правду большевистскую», извращенную «черной практикой».

В своем последнем одесском фельетоне «Последний завтрак», опубликованном 20 марта 1919 года, Тэффи сравнивает веселящуюся Одессу с приговоренным к смертной казни, вкушающим последнюю трапезу: «Клубы и рестораны переполнены. Жрут курицу по восемьдесят рублей за лапу. Продувают в железку “последний миллионишко”. Вздувшиеся животы, потухшие глаза и виза вплоть до острова Крокотокату… без права остановки. Холодные тусклые дни. Жуткие вечера» [Тэффи 2011: 230][316]. Действительно, жизнь Тэффи в Одессе подходила к концу.

23 марта она узнала, что французы оставляют город, и теперь те, кто все время бежал «с севера, вниз по карте», лихорадочно готовятся к тому, чтобы бежать еще дальше на юг, за границу, в Турцию [Тэффи 1931а: 150][317]. Среди исчезнувших из города оказались «друзья», ранее заверявшие, что позаботятся о ней, и только в последний момент, под приближающийся орудийный грохот, появился «инженер В» (Сергей Горный по профессии был инженером), тоже покинутый друзьями [Тэффи 1931а: 165][318].

У него было два пропуска на корабль «Шилка», направлявшийся во Владивосток, и, боясь пускаться в такое путешествие в одиночестве, он умолял Тэффи составить ему компанию и изобразить из себя его жену. Выяснилось, что уехать на этом маленьком, забитом пассажирами корабле весьма проблематично, поскольку его экипаж разобрал паровую машину и сбежал на берег. Более того, на борту не было ни провизии, ни угля, а провиант предстояло добывать на другом корабле под дулами пулеметов. Поскольку на «Шилке» некому было загружать уголь, некоторые пассажиры – «элегантные молодые люди в щегольских костюмчиках» – были отправлены выполнять эту черную работу. Хотя поначалу «элеганты» восприняли это как шутку, они не только загрузили уголь, но и «вошли в роль», усвоив язык грузчиков и их песни [Тэффи 1931а: 176, 178]. Тэффи сравнивает это зрелище с театральными экспериментами недавнего прошлого, с той только разницей, что на сей раз все происходило не на сцене: сама жизнь заставила актеров играть эту роль, как будет вновь и вновь принуждать их к перевоплощениям в эмиграции. На «Шилке» Тэффи наблюдала и других молодых людей, чьи перспективы были гораздо более мрачными. В Севастополе на корабль сели юные офицеры. Это были «красивые, нарядные мальчики [которые] весело переговаривались… пели французские песенки», а вскоре им предстояло встретить смерть, так же «нарядно, храбро и весело» [Тэффи 1931а: 205, 206]. Был там и кочегар, который в ночном разговоре с Тэффи признался, что он из Петербурга и навещал ее в ее квартире, где они «говорили о камнях, о желтом сапфире», а теперь он собирается сражаться с большевиками [Тэффи 1931а: 208]. Кочегар заставил Тэффи вспомнить былые петербургские вечера: «Томные, нервные дамы, рафинированная молодежь. Стол, убранный белой сиренью». Затем она подумала о том, что ожидало этого мальчика в будущем, как он «прижмет усталые плечи к каменной стенке черного подвала и закроет глаза…» [Тэффи 1931а: 208–209].

Пока корабль стоял на якоре в Новороссийске, Тэффи съездила в Екатеринодар (ныне Краснодар), чтобы поприсутствовать на спектаклях по ее произведениям. В поезде она видела других молодых людей, солдат, ехавших с фронта, «замученных, прокопченных, истерзанных», которые, в отличие от веселых офицеров, открывали истинное, жуткое лицо войны [Тэффи 1931а: 250]. Ночной возглас одного из солдат свидетельствует об их полном эмоциональном выгорании: «С четырнадцатого года меня мучили, мучили, и вот теперь я… умер» [Тэффи 1931а: 252]. Поражает контраст между этими живыми трупами и представителями военной элиты, которых Тэффи встретила в Екатеринодаре – последнем бастионе имперского великолепия. В тот вечер театр был полон блеска: сверкало «шитье мундиров, золото и серебро галунов» [Тэффи 1931а: 259]. В конце спектакля автор вышла на поклоны: «Последний мой поклон русской публике на русской земле», – отмечает Тэффи. Он же был и «последним поклоном» царской элите, которой вскоре предстояло исчезнуть в России навсегда.

Тэффи воскрешает в памяти последний ужасающий образ, эмблематичный для исчезнувшего мира богемы. Когда ее поезд приближался к Кисловодску, ей бросилась в глаза «качель с обрывком веревки. Это – виселица» [Тэффи 1931а: 261]. Здесь была повешена «знаменитая анархистка Ге», которую Тэффи знала: «красивая, молодая, смелая, веселая, нарядная», одна из тех анархистов, которые производили впечатление «ряженых хвастунов», к которым «никто не относился… серьезно» [Тэффи 1931а: 262–263]. Однако революция исполнила свою трагическую роль и совершенно всерьез решила расправиться с Ге: Ге «стояла вот здесь, смотрела, прищурив глаза, на свое последнее солнце и докуривала последнюю свою папироску. Потом отшвырнула окурок и спокойно набросила себе на шею тугую веревочную петлю» [Тэффи 1931а: 263][319].

Тэффи завершает свои воспоминания комментарием по поводу литературы и реальной жизни, отмечая, что писателей часто критикуют за скомканные финалы их произведений, тогда как они лишь подражают жизни. Она планировала оставаться на «Шилке» до самого Владивостока и встретиться там с М., но высокое командование отказало маленькому кораблю в разрешении пуститься в такое опасное плавание. Таким образом, Тэффи оказалась поставлена перед выбором: остаться в раздираемой борьбой России или отправиться за границу. Она предпочла второй путь, поверив тем, кто убеждал ее: «К весне вернетесь на родину» [Тэффи 1931а: 264]. Она думала: «Чудесное слово – весна. Чудесное слово – родина». Конечно же, весной она в Россию не вернулась, а – вот уж действительно неудачный финал! – была обречена на то, чтобы провести остаток жизни на чужбине.

6. Скитания (1919–1924)

Стамбул

Константинополь стал первой остановкой для Тэффи и других беженцев, пересекших южную морскую границу России. Обстановка в городе в конце лета или начале осени 1919 года, когда туда приехала Тэффи, была ужасной, поскольку Оттоманская империя потерпела поражение в Первой мировой войне, в стране не хватало ресурсов, чтобы разместить и прокормить толпы нищих, переживших жесточайшее потрясение русских, наводнивших ее берега. Тэффи вспоминала, как приехала в Стамбул «без вещей и без денег» и вместе с некоторыми другими соотечественниками была поселена в пустующее здание школы: «Холод был страшный. <…> Дождь, сырость. Жили голодновато»[320]. Она вспоминает, как однажды во время чаепития («пьем чай без сахара и грызем подсохшие бублики») возникло ощущение, что они скоро очутятся на дне, сменившееся выводом о том, что это дно не так уж плохо: «Горячий чай, непринужденная болтовня. Файф-о-клок».

В своих ранних заметках о Стамбуле[321] Тэффи описала трудности, с которыми она столкнулась в этом городе. С одной стороны, менялы сидели на каждом углу, но они не хотели принимать русскую валюту: «Какое государство отвечает за предъявляемый вами кредитный билет? – спрашивали они. – Россия? Ха-ха!» [Тэффи 1921в: 7]. Ситуация с жильем была ужасная. Тэффи воспроизводит беседу с квартирной хозяйкой: «Вы хотите повесить вашу картинку на этот гвоздь? – спросила она. – Считаю долгом предупредить вас, что это не гвоздь, а клоп». Как выяснилось, этот клоп был только одним из великого множества: «Маленький угловой диванчик – необходимый аксессуар константинопольской комнаты – так густо набит разнообразными насекомыми, что они с успехом заменяют пружины» [Тэффи 1921в: 8–9].

Тэффи постепенно привыкала к Константинополю, город манил ее, всегда увлекавшуюся Востоком: «Первое время он кажется слишком ярким, пряным, острым до боли, – писала она. – Слишком сладки его фрукты, слишком сочны вертящиеся на механических стержнях шашлыки, слишком яркими красками раскрашены леденцы на лотке торговца, слишком звонко кричат продавцы, слишком пряно пахнут душистые травы». И добавляла: «Потом вы привыкнете. И все это – и пряность, и яркость, и звонкость, все доставит одно радостное целое – Стамбул» [Тэффи 1921в: 28, 29]. Можно почувствовать облегчение, которое испытывала Тэффи, после того как опасности и лишения, связанные с Гражданской войной, остались позади, ибо раздающийся здесь в шесть часов утра «раздирающий душу крик» – это всего лишь крик «торговца бубликами», продающего свой товар [Тэффи 1921в: 18]. А выйдя на улицу, она окуналась в мир изобилия, мир, в котором есть «фрукты, помидоры, виноград, пирожное, креветки, булки, метелки, сапожные щетки, халва, туфли – всё, чем только может порадовать себя человек, внутри и снаружи». Мы не знаем, как Тэффи выживала в Константинополе, учитывая, что кроме той одежды, которая была на ней, у нее практически ничего не было. В городе были созданы многочисленные благотворительные организации, и, возможно, она получала помощь от одной или нескольких из них[322]. Или, может быть, ей помогали знакомые, в том числе и в ее переезде во Францию. Как бы то ни было, в первые дни 1920 года Тэффи добралась до Парижа.

Париж: 1920–1922

Из-за катастрофических потерь, понесенных Францией в Первой мировой войне, она поощряла приезд беженцев из России, а ее заводы и шахты охотно принимали их на работу [Weber 1994: 11; Raeff 1990: 29, 33]. Количественные оценки тех, кто осел во Франции, существенно разнятся, но в большинстве случаев речь идет о сотнях тысяч, причем к 1930 году только в Париже проживало около 40 000 русских эмигрантов. Эмигранты представляли собой разнородную группу; стереотипная белая русская аристократия, безденежная и не приспособленная к работе, образовывала только ее часть. Наиболее крупную долю по понятным причинам составляли бывшие военные, но было и множество не особо знатных дворян, а также представителей городской буржуазии, квалифицированных рабочих и тех, кто занимался сельским хозяйством (в том числе и казаков). Политический спектр также был очень широк – от нераскаявшихся монархистов до либеральных кадетов, революционных эсеров и меньшевиков. И конечно же, Париж притягивал к себе русских писателей и художников, с первых дней став одним из главных культурных центров русской эмиграции, с которым мог соперничать только Берлин [Raeff 1990: 25–27]. Должно быть, вырвавшись из хаоса и разрушений Гражданской войны и приехав в Париж, Тэффи почувствовала облегчение. Она сразу включилась в культурную жизнь русской эмиграции, установив контакты со знакомыми из мира литературы и искусства, уже сеявшими семена культуры русского зарубежья. В феврале 1920 года два ее стихотворения были напечатаны во втором (и последнем) выпуске первого эмигрантского литературного журнала «Грядущая Россия»[323]. Вскоре после этого – в феврале или в начале марта – она превратила свой маленький номер в отеле «Виньон», что близ церкви Мадлен, в первый, по утверждению юмориста Дон-Аминадо (1888–1957), эмигрантский салон в Париже. В гостях у нее бывал писатель и художник А. А. Койранский (1884–1968), рассказавший анекдот об отставном генерале, который пришел на пляс де ля Конкорд, огляделся по сторонам и, мешая русский с французским, скаламбурил: «Все это хорошо… очень даже хорошо… но Que faire? Фер-то кэ?! [Что делать? Делать-то что?]». Пришедшая в восторг Тэффи воскликнула: «Миленький, подарите!..», на что галантный Койранский ответствовал: «Дорогая, божественная… За честь почту! И генерала берите, и сердце в придачу!..» [Дон-Аминадо 2000: 246–247]. Тэффи использовала этот щедрый подарок в «Ке фер?», опубликованном 27 апреля 1920 года в первом выпуске газеты «Последние новости». Рассказ этот остается самым знаменитым произведением Тэффи, а сказанная генералом фраза, по словам Дон-Аминадо, превратилась «в пословицу, в постоянный рефрэн эмигрантской жизни» [Дон-Аминадо 2000: 247].

Тэффи вскоре после приезда в Париж в 1919 году. Личные документы Тэффи; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

Впоследствии Тэффи с теплотой вспоминала Париж 1920–1921 годов, когда жизнь в эмиграции еще была в новинку и многим казалась временным явлением: «Жизнь была хотя и безденежная, но бурная и интересная» [Тэффи 2004: 207] («Алексей Толстой»). У нее сложились близкие отношения с рядом известных писателей, в том числе с Буниными, приехавшими в Париж в конце марта 1920 года и сначала остановившимися в просторной квартире поэта Михаила Цетлина (1882–1945) и его жены Марии (1882–1976) – оба они происходили из состоятельных еврейских семей, в прошлом отдали дань политическому радикализму, а затем стали решительными противниками большевиков. Цетлины образовали «литературный центр» русского Парижа, в их квартире писатели «часто встречались… читали свои новые произведения» [Тэффи 2004: 207].

Неформальные посиделки проходили и в скромных квартирах других писателей. Особенно часто Тэффи бывала в доме на улице Ренуар, куда к июлю 1920 года перебрались Бунины и куда также приходили Толстые и Бальмонты. Запись в дневнике Буниной, сделанная 24 апреля 1921 года, передает теплые, неформальные отношения, связывавшие друзей: когда в тот день она вернулась домой, то «застала Яна [так она ласково называла мужа] еще в халате, разговаривающим с Наташей [женой Толстого, поэтессой Натальей Крандиевской-Толстой, 1888–1963] и Тэффи. Они пришли за нами, чтобы идти в ресторан обедать, где будет и Ландау [писатель Марк Алданов, 1886–1957]»[324]. Порой и сама Тэффи принимала гостей у себя в номере; еще в 1921 году она приглашала к себе Буниных и приехавшего из Берлина именитого гостя – отца писателя Набокова В. Д. Набокова (1870–1922)[325].

Помимо чисто светских визитов на улицу Ренуар, Тэффи посещала собрания Цеха поэтов, основанного в середине июля 1920 года. Задачами возглавляемого Буниным цеха, часто заседавшего в квартире Толстых, были «объединение русских поэтов во Франции» и организация «публичных выступлений, издания журнала и т. д.» [Мнухин 1995–1997, 1: 10]. Один сборник, в который вошло и написанное в 1915 году стихотворение Тэффи «Федосья», вышел позднее в 1920 году, но Цех, как и ряд других русских издательских и культурных проектов 1920–1921 годов, оказался недолговечным [Русский 1920][326]. Исключение составили два периодических издания, ставшие главной опорой русской диаспоры: газета «Последние новости», редактором которой был известный кадет П. Н. Милюков, и журнал «Современные записки», основанный группой эсеров. Оба издания выходили вплоть до оккупации Парижа немцами в 1940 году.

В эти первые дни возникли и две влиятельные писательские организации: Союз русских писателей и журналистов в Париже, среди задач которого были защита авторских прав и финансовая поддержка нуждающихся членов, и Комитет помощи русским писателям и ученым во Франции[327]. Для сбора средств эти организации прибегли к старой русской традиции проведения вечеров-бенефисов, и на одном из первых таких мероприятий, состоявшемся 30 мая 1920 года, свои сочинения читали Тэффи, Бунин и Толстой [Мнухин 1995–1997, 1: 9][328]. В таких вечерах часто принимали участие юмористы. Например, на «Лит. вечере под названием “Que faire?”» (13 мая 1921 года) этот животрепещущий вопрос обсуждали Тэффи, А. А. Яблоновский и Дон-Аминадо; эта же троица выступала на «Вечере страшных оптимистов», состоявшемся в канун нового, 1921 года [Мнухин 1995–1997, 1: 35–36, 56].

В Париже и других центрах эмиграции начали появляться и издательства. К концу 1920 года бывший петербургский профессор литературы Е. А. Ляцкий основал в Стокгольме издательство «Северные огни», и Тэффи незамедлительно связалась с ним по поводу публикации своей книги. Когда он предложил ей напечатать только очень маленький томик, она стала убеждать его опубликовать в таком случае две книги, поскольку иначе «в матерьяльном отношении выходит очень уж мизерное предприятие»[329]. Ляцкий согласился, и в следующем году свет увидели «Черный ирис» и «Так жили», составленные из произведений, которые ранее были опубликованы в России [Тэффи 1921е; Тэффи 1921 г]. В 1921 году в разных эмигрантских центрах вышло еще несколько сборников Тэффи; наиболее значительным из них является изданный в Париже томик «Тихая заводь», в который в основном вошли рассказы из «Неживого зверя» [Тэффи 1921д; Тэффи 1921б; Тэффи 1921а; Тэффи 1921в]. Судя по разнообразной деятельности Тэффи в первые два года парижской жизни, можно было бы подумать, что она быстро приспосабливалась к жизни в эмиграции, но ее сочинения и переписка свидетельствуют об обратном. В ее фельетонах и рассказах, публиковавшихся в 1920 году в «Последних новостях» с поистине ошеломляющей частотой (многие из них вошли в сборник «Рысь», вышедший в 1923 году), чувствуется острая тоска по родине, которую она разделяла со своими товарищами по эмиграции. В «Ностальгии» она пишет: «Приезжают наши беженцы, изможденные, почерневшие от голода и страха, отъедаются, успокаиваются, осматриваются, как бы наладить новую жизнь, и вдруг гаснут. Тускнеют глаза, опускаются вялые руки и вянет душа – душа, обращенная на восток» [Тэффи 1997–2000, 3: 37][330]. Когда сама Тэффи глядела на восток, то видела хаос, полное уничтожение той структуры общества, над которой она раньше насмехалась, а теперь воспринимала как принципиально значимую для выживания: «Умер быт – плоть нашей жизни. Остался один хаос, и дух наш витает над бездною. Как жить так над бездною – совершенно ведь невозможно. Не сорвешься сегодня – сорвешься завтра» [Тэффи 1997–2000, 3: 41] («Вспоминаем»)[331].

Если Тэффи видела, что в революционной России правит кровавая смерть, то среди эмигрантов она наблюдала смерть духовную: «Ни во что не верим, – пишет она в «Ностальгии», – ничего не ждем, ничего не хотим. Умерли. Боялись смерти большевистской – и умерли смертью здесь». В «Сырье» она фиксирует умирание в среде русских художников и интеллектуалов:

О русском искусстве, русской литературе – в особенности о русской литературе – скоро перестанут говорить. <…>

Работать никто не может. <…>

Говорят:

– Помните, я писал… Помните, я говорил. Вспоминают о своей живой жизни в здешней загробной [Тэффи 1997–2000, 3: 56][332].

Учитывая обстоятельства, двойственный образ смерти – духовной смерти беженцев и физической смерти тех, кто остался – едва ли стал неожиданным. Неожиданным было то, до какой степени образ смерти при жизни оказался созвучен сочинениям Тэффи (и серьезной поэзии, и юмористической прозе), созданным в доэмиграционный период. Более того, эмиграция лишь обострила ее прежнее ощущение бессмысленности жизни. Изображая в «Ке фер?» складывающееся эмигрантское общество, повествовательница бесстрастным тоном ученого описывает лерюссов (les russes, русских) как племя, обычаи которого идут вразрез даже с законами физики: «Живем мы, так называемые лерюссы, самой странной… жизнью. Держимся вместе не взаимопритяжением, как, например, планетная система, а – вопреки законам физическим – взаимоотталкиванием» [Тэффи 1997–2000, 3: 126][333]. В этом мире наизнанку вывернуты не только законы природы, но и значения слов:

…лерюссы определенно разделяются на две категории: на продающих Россию и спасающих ее.

Продающие живут весело. Ездят по театрам, танцуют фокстроты, держат русских поваров, едят русские борщи и угощают ими спасающих Россию. <…>

Другую картину представляют из себя спасающие: они хлопочут день и ночь, бьются в тенетах политических интриг, куда-то ездят и разоблачают друг друга.

К «продающим» относятся добродушно и берут с них деньги на спасение России. Друг друга ненавидят белокаленой ненавистью [Тэффи 1997–2000, 3: 127–128].

Позерство и обман, к которым ранее прибегали комические персонажи Тэффи, тоже никуда не делись: на самом деле они были даже более необходимы беженцам, вынужденным начинать жизнь с начала. Это ощущается в написанном в 1920 году рассказе «Две встречи». Первая встреча происходит в потрепанном домишке, расположенном на берегу моря и носящем несоответствующее название «Большой Европейской Гостиницы», где бывший сердцеед и офицер «знаменитого пьяного полка» Андрей Николаевич встречается с Ириной Петровной, женой бывшего губернатора [Тэффи 1997–2000, 3: 23][334]. По привычке он начал шутливо флиртовать с ней, но затем «вздрогнул… посмотрел кругом на грязный песок, на тряпки, на жестянки, на ржавый плющ и сказал… “Кончено! Умерла Россия”» [Тэффи 1997–2000, 3: 25–26]. Однако к тому времени, как пара второй раз встречается на улице де ля Пэ, Андрей становится другим: элегантно одетый, он заявляет о своей «глубоко патриотической» миссии: «Строить молодую Россию… вот этими руками» [Тэффи 1997–2000, 3: 26]. Таким образом, он стал одним из «спасающих», хотя его абсурдное занятие – «электрификация приваршавских водопадов» – снижает впечатление от его высоких слов [Тэффи 1997–2000, 3: 27].

Подобно Андрею, простым эмигрантам приходится, хотя и в менее выраженной форме, маскировать свою бедность. Даже такое заурядное действие, как приглашение друзей на чашку чая, толкает их на обман. «Если вы натуральный беженец и живёте в одной комнате, – советует своим читателям Тэффи, – то для настоящего светского файфоклока вы непременно должны придать вашему помещению элегантный вид: выбросить из пепельницы присохшие к ней косточки вишен. <…> Умывальную чашку можно скрыть под небрежно развёрнутым японским веером» [Тэффи 1997–2000, 3: 93] («Файфоклоки»)[335]. Чтобы придать блеск разговору, не следует говорить о бытовых проблемах, но стоит порассуждать «об опере, о туалетах. Только не надо говорить непременно правду. – В оперу не хожу – денег нет». Вместо этого надо переводить все в более высокую плоскость и заявлять: «Французы не понимают даже Чайковского» или «Пакэн[336] повторяется!» [Тэффи 1997–2000, 3: 94].

Если в эмиграции мертвящий мир общества из ранних рассказов Тэффи оказался перенесен в Париж, то локус желаемого «другого» переместился из некоей недостижимой, трансцендентной области на ее утраченную родину. В «Ностальгии» суть русскости оказывается олицетворена в любезной сердцу эмоциональности русской крестьянки:

У нас каждая баба знает, – если горе большое и надо попричитать – иди в лес, обними березыньку крепко двумя руками, грудью прижмись и качайся вместе с нею. <…>

А попробуйте здесь:

– Allons au Bois de Boulogne embrasser le bouleau![337]

Переведите русскую душу на французский язык… Что? Веселее стало? [Тэффи 1997–2000, 3: 38].

Стихотворение «Тоска» – редкий пример того, как Тэффи позволяет себе разоткровенничаться. Она признается, что «тоже проливала слезы / По поводу нашей русской березы», что ей хочется вновь увидеть хитрого русского мужика, московский Кремль, Лобное место на Красной площади. Теперь ее тоска достигла такой силы, что для ее облегчения требуются и береза, и крестьянин, и Лобное место – «все вместе!» [Тэффи 1997–2000, 3: 99, 100][338].

После всплеска публикационной активности Тэффи в апреле – декабре 1920 года в течение последующих двух лет ее имя практически не появлялось на страницах эмигрантской прессы.

Через много лет политик и журналист Г. А. Алексинский (1879–1967) вспоминал, что она не могла писать из-за сильнейшей тоски по родине [Алексинский 1952: 135]. Он предложил ей обратиться к поэзии, и в 1921 году некоторые ее стихотворения появились в издаваемом им пражском еженедельнике «Огни»[339]. В 1921–1922 годах она также опубликовала ряд стихотворений и серьезных рассказов в берлинском журнале «Жар-птица». Впоследствии они вошли в сборники «Passifol ra» и «Вечерний день».

Положение Тэффи стало еще более критическим летом 1921 года, когда она серьезно заболела. В июле, находясь на курорте Контрексевиль в Вогезских горах, она писала Буниной, жалуясь на свое «ужасное состояние», а 9 августа Бунина записала в своем дневнике, что «Тэффи перевезена в Париж в городскую больницу. <…> Значит, денег у нее нет, раз дело дошло до больницы. Неужели богатые друзья не могут что-нибудь для нее сделать?»[340] Болезнь – оказалось, что она заразилась тифом, – и в самом деле оставила Тэффи без гроша в кармане, и в июле она попросила Бунину похлопотать, чтобы Комитет помощи русским писателям и ученым, в котором та состояла, выделил ей 700 франков, а в сентябре попросила еще 2000 франков, частично ушедших на возвращение долга издателю Т. И. Полнеру (1864–1935), который помог ей оплатить лечение в больнице[341]. Очевидно, Тэффи продолжала нуждаться, поскольку 4 февраля 1922 Цетлины провели благотворительный концерт в ее пользу, в котором приняли участие французские артисты, в том числе звезда мюзик-холла певица Мистенгет[342].

Германия: 1922–1923

В первые годы жизни в эмиграции многие художники и интеллектуалы, терзающиеся из-за утраты родины, были охвачены глубоко засевшим в них беспокойством, заставлявшим их переезжать из одной страны в другую. Это относилось и к Тэффи. Германия казалась наиболее привлекательной, потому что для тех, кто располагал свободно конвертируемой валютой, жизнь там была дешевле. Основным русским центром оставался Берлин, однако многие эмигранты потянулись из Франции в расположенный в Рейнской области Висбаден, который до 1930 года был оккупирован странами Антанты и куда можно было приехать без визы[343]. Тэффи воспользовалась ситуацией и приблизительно с марта по ноябрь 1922 года почти все время провела в этом городе[344]. В июле Дон-Аминадо так описывал Бунину ее манеру держаться на публике: «Тэффи – в Висбадене, поет под гитару, вся в белом»[345]. В паре писем, адресованных Буниной, Вера Ильнарская сообщает сплетню о «сердечных делах» Тэффи: «Недавно приезжал ее парижский роман – доктор Гольденштейн, и мы все ждали дуэли с романом Вейсбаденским, но доктор предпочел ретироваться с разбитым сердцем»[346]. Объявился там и другой страдающий от безнадежной любви парижанин, драматург и журналист В. Л. Биншток (1868–1933), на деньги Комитета помощи русским писателям и ученым организовавший вечер Тэффи. Когда Ильнарская поинтересовалась относительно помощи ее мужу, Тэффи заявила, что комитет выдает деньги «только на операцию, похороны или тем, в кого влюблен Биншток». Удрученная Ильнарская спрашивала у Буниной, правда ли это или «или Тэффинька, по обыкновенью, соврала?». Во втором письме она рассказывает о висбаденском романе Тэффи:

Тэффи поправилась: прыгает, как козочка, обзавелась поклонником – генералом, правда… не первой молодости, но зато он один из директоров Добровольного флота [советского судоходного общества]: деньги значит есть – продают российские пароходы! Это дает ему возможность шикарно ухаживать. <…> Молодец Тэффинька, не зевает, а в Париже Биншток [на нее] работает[347].

Впрочем, как это часто бывало, под напускным легкомыслием поведения Тэффи скрывалось внутреннее смятение. Ее переписка позволяет почувствовать ее тревогу за дочерей, находившихся в Польше; должно быть, она беспокоилась и о брате Николае, который еще не вернулся из Сибири, куда отправился в феврале 1919 года (после роспуска экспедиционного корпуса русской армии во Франции) на поддержку Колчака[348]. (Николай должен был вернуться во Францию осенью 1922 года.) Но самую сильную боль причиняла ей судьба любимой сестры Елены. В письме своему старому петербургскому знакомому А. Л. Волынскому (в то время председателю Петроградского отделения Союза писателей) она обратилась к нему «с горячей просьбой» помочь ее сестре, которой «очень-очень плохо живется» и которая «будет спасена», если «устроится в общежитие и получит паек»[349].

Должно быть, полученный Тэффи ответ не обнадеживал, поскольку вскоре в письме Буниной она сообщила: «…моя любимая сестра, единственное, что меня связывало с Россией, – умерла»[350]. В «Воспоминаниях» она пишет, что на Пасху 1919 года, когда она находилась на борту корабля, сестра «пришла [к ней] маленькой девочкой, какой [она] больше всего любила ее». И только через три года, то есть в 1922 году, находясь в Висбадене, она узнала: «…в эту ночь за тысячи верст от меня, в Архангельске, умирала моя Лена…» [Тэффи 1931а: 213]. Тэффи описала Буниной то, как на нее повлияла эта утрата: «Теперь совсем пусто. <…> А я в четыре дня похудела, почернела и молчу». Как всегда, она считала, что лучше всего скрывать свое горе от окружающих: «Не говорю Лоло [и его жене] ничего».

Осенью 1922 года Тэффи переехала из Висбадена в Берлин, который немцы часто называли «второй столицей России», поскольку город заполонили около 100 000 русских – не только эмигрантов-беженцев, но и путешественников из Советской России, пока еще не были возведены непреодолимые барьеры для выезда за границу[351]. Русские оседали в основном в юго-западной части города, где располагались шесть русских банков, выходили три ежедневные газеты, работали 20 книжных магазинов и 17 крупных издательств [Азаров 2005: 121]. Последние служили приманкой и для писателей-эмигрантов, и для советских авторов. Считается, что в 1922–1923 годах в Берлине было издано больше книг на русском языке, чем в Москве и Петрограде [Williams 1972: 133, 137; Азаров 2005: 126]. Тэффи воспользовалась такой роскошью и в 1921 году опубликовала там три книги: «Рысь», «Passifol ra», лучший из ее поэтических сборников, и «Шамрам», состоящий из легких стихотворений в восточном стиле.

«Passiflora»

Еще в 1921 году Тэффи обсуждала с Ляцким возможность публикации сборника ее стихотворений:

Вы, наверное, не знаете, что первая моя книга, давшая мне имя, была книга стихов, выпущенная «Шиповником». С тех пор я новых стихов не выпускала, хотя печатала их довольно много и они очень популярны. <…> Получаю часто письма с просьбой указать – где можно мои стихи достать. Это наводит меня на мысль – не издать ли книгу? И на вторую мыслю – не предложить книгу Вам?[352]

Ляцкий не откликнулся на предложение Тэффи, поэтому она воспользовалась возможностью опубликоваться в Берлине. Сборник состоит из стихотворений, созданных начиная с 1912 года. Часть из них была написана в пышном стиле «Семи огней», другие – в шутливой, игривой манере многих песенок Тэффи, третьи, отмеченные торжественной риторикой, стали откликом на войну. Однако наиболее характерные для этого сборника стихотворения отличаются простотой и лаконичностью. Теперь, в отличие от «Семи огней», она писала не о знойных рабынях и языческих жрицах, но о скромных, смиренных людях. Более того, теперь писательница не ставила себя выше своих простых героев, но выступала как одна из них. В уменьшенном мире «Passifol ra»[353] божества из прошлых сочинений Тэффи – как языческие (бог солнца), так и христианский Бог – оказались сведены к своим цветочным эквивалентам. В «Подсолнечнике» (1914) поэтесса, покинутая «великим, жестоким светилом», посадила подсолнух в своем садике [Тэффи 1923а: 45][354]. Она умоляет его рассеять тьму и помочь расцвести ее «душе свободного и гордого поэта». Мрак никуда не денется, но в конце стихотворения говорится о том, что такие люди, как она, не должны сдаваться: «Мы смехом заглушим свои стенанья» – здесь смех вновь выступает как эманация боли. В стихотворении «Страстоцвет», давшем название всему сборнику, страсти Христовы разыгрываются в мире растений, цветок с его крестообразными лепестками выступает как посланец Христа:

Ты – белый лесной апостол,

Полевой евангелист! [Тэффи 1923а: 7].

В конце поэтесса помещает себя в этот миниатюризированный мир, воспринимая страдания цветка как свои собственные:

И я твой стигмат кровавый

На сердце свое прийму [Тэффи 1923а: 7].

В «Passifol ra» сохраняется выраженное в первом сборнике Тэффи желание бежать от повседневности, но в качестве объекта устремлений поэтессы выступает далекая северная страна, напоминающая Россию. В стихотворении «Долгою долиною» (1922) в фольклорном стиле рисуется буколическая картина. Сначала повествовательница пашет «росяной луг», а затем претерпевает преображение, характерное для русского народного эпоса, превращаясь в лебедь, что «оплавала сизы озера», и заклиная «дьявола черного бора» [Тэффи 1923а: 9] («Долгою долиною»)[355]. Образы белой птицы и синего озера повторяются и в других стихотворениях Тэффи: «лебедь северных синих озер»; «белая птица», бессонными ночами возникающая в ее воображении, «стучит о стекло крылом» – мифологизируя образ ее утраченной родины [Тэффи 1923а: 10, 12] («Я не здешняя, я издалека…» «Пела-пела белая птица…»).

О смерти в «Passifol ra», как и в «Семи огнях», говорится и в положительном, и в отрицательном ключах: она представляет собой и спасительный переход в более совершенный мир, и суровое наказание. Ее позитивная роль представлена в «Серебряном корабле» (1920), одном из наиболее высоко оцениваемых стихотворений Тэффи[356]. Его форма является воплощением символистской двойственности, в каждой из его двух строф высшая реальность противопоставляется внешней кажимости. Стихотворение начинается с прибытия корабля. Затем его величественный, роскошный образ – «на черных парусах, / Серебряный корабль с пурпурною каймою» – противопоставляется тому, как его воспринимают люди, которым кажется, что это лишь «луна играет на волнах» [Тэффи 1923а: 8][357]. Во второй строфе корабль, взмывая «над звездной тишиною», «как черный серафим», возносит с собой и поэтессу, но люди опять ничего не понимают и говорят: «Вот, она сегодня умерла». Таким образом, обыденное представление о смерти искажает ее истинную природу: она – межзвездный полет в область трансцендентного. Напротив, в стихотворении «Я сердцем кроткая была…» (1912), написанном в нарочито простом стиле, характерном для «Passifol ra», подчеркивается несправедливость смерти; повествовательница задается вопросом, почему на долю такого ничтожного и безобидного существа, как она, выпала судьба, исполненная таких страданий:

Когда твой голос раздался,

Я только задрожала вся,

Я только двери отперла…

За что я умерла? [Тэффи 1923а: 11][358].

В «Ангелике» (1915), стихотворении военного времени, написанном в стиле устных духовных стихов, делается попытка найти оправдание для самой жалкой из смертей – смерти слепой нищенки Федосьи. Ее внешность – «старая-старая, горбатая, худо-рожая» – противопоставляется красоте ее души, «синеокой, златокудрой, ясноликою», заслужившей имя Ангелика [Тэффи 1923а: 39][359]. Когда старуха умирает, Ангелику радостно встречают на небесах, однако образ заслуженной награды, получаемой в загробном мире за земные страдания, несколько омрачается, когда поэтесса возвращается к унизительному финалу земной жизни Федосьи, которую «под забором… зарыли, забыли» [Тэффи 1923а: 40]. Нота сомнения звучит в заключительных стихах, где говорится о том, что, выражаясь фигурально, все дети Господни не менее слепы, чем Федосья:

…слепые, не видим мы, Господи,

Пресветлой Твоей Божьей радости! [Тэффи 1923а: 40].

Еще более резко и эмоционально Тэффи ставит под сомнение божественную справедливость в «Благословении Божьей десницы» (1922), возможно потому, что – судя по дате (7 августа 1921), которой оно помечено, – стихотворение это было написано тогда, когда заболевшая тифом Тэффи находилась на грани жизни и смерти:

Гибель кротких, радость низкопорочных —

Оправдан Варавва и распят Христос.

<…>

И чтоб было ровно и вышло гладко,

Обещаем награду в загробный срок…

<…>

Умираю…

<…>

И как все уйду, и как все не пойму…

И, плача, стараюсь свечою малой

Озарить великую Божью тьму! [Тэффи 1923а: 15–16][360].

В более поздней, серьезной прозе Тэффи не раз попытается озарить эту «Божью тьму», когда ее собственная жизнь будет становиться все более и более безрадостной.

Среди приехавших в Берлин русских были такие, кому, как Б. Л. Пастернаку и Андрею Белому (а также друзьям Тэффи Толстым), предстояло вернуться в Советскую Россию, и такие, кому, как выдающемуся поэту В. Ф. Ходасевичу (1886–1939) и крупным прозаикам И. С. Шмелеву (1873–1950) и Б. К. Зайцеву (1881–1972), суждено было стать ключевыми фигурами литературы эмиграции. Зайцев и его жена Вера (1878–1965), со своей маленькой дочкой Наташей покинувшие Россию в июне предыдущего года, вскоре стали лучшими друзьями Тэффи. В Берлине одним из старейших знакомых Бориса оказался Павел Тикстон, сын англичанина, владевшего фабрикой в окрестностях Калуги, на которой отец Зайцева служил главным инженером[361]. Скорее всего, первая встреча Тэффи с Тикстоном состоялась именно в Берлине, а их взаимная симпатия возникла с первого взгляда, поскольку она посвятила ему сборник «Шамрам».

Несмотря на присутствие старых и новых знакомых, Тэффи не была счастлива в Берлине, поскольку писала своей подруге, знаменитой актрисе Е. Н. Рощиной-Инсаровой (1883–1970): «В Берлине очень худо. Я совсем к нему не подошла и живу очень одиноко»[362]. В феврале стало еще хуже, потому что, как сообщала Зайцева своей близкой подруге Вере Буниной, Тэффи вновь «опасно заболела», ей сделали операцию, и она «чуть не умерла»[363]. 11 марта в театре «Синяя птица» состоялся бенефис «в честь больной Тэффи», и даже два месяца спустя сообщалось, что она «понемногу оправляется от тяжелой болезни. Однако от литературной работы Н. А. оторвана на продолжительное время»[364]. Находясь в санатории под Берлином, Тэффи получила приглашение от Милюкова, предлагавшего ей писать для парижского еженедельника «Звено», с начала 1923 года выходившего по понедельникам (в выходной день «Последних новостей», редактором которых был Милюков)[365]. Тэффи приняла это предложение с оговоркой, что ввиду «дикой дороговизны берлинской жизни» ей будут платить по пять долларов за фельетон[366]. Похоже, что они не достигли соглашения, поскольку позднее она предложила соредактору газеты М. М. Винаверу два фельетона по шесть долларов за каждый, объясняя: «Вы представить себе не можете, до того здесь дорога жизнь! В особенности лечение. Грязевая ванна стоит уже 150 тысяч [марок]!»[367] Очевидно, они договорились, потому что в начале сентября 1923 года в «Звене» были опубликованы два ее фельетона. Первый из них, «Доллар», посвящен галопирующей инфляции в Германии, в чем, по утверждению Тэффи, повинны безудержное веселье и безумные траты: «К чему быть экономным, когда деньги все равно нельзя спрятать и сохранить. Сегодня спрятал тысячу марок, а завтра окажется, что спрятал 1 пфенниг»[368]. Далее она отмечает, что, поскольку положение становится все хуже и хуже, иностранцы толпами покидают страну. К моменту публикации фельетона к этим толпам присоединилась и сама Тэффи: она вернулась в Париж в августе 1923 года[369].

Возвращение в Париж

По возвращении в Париж Тэффи поселилась на левом берегу Сены, снова в маленьком отеле, на этот раз на улице Жакоб. Возможно, материальные напоминания о старой аристократии затронули в ней струну сочувствия:

Мое quartier – St. Germain, известное по старинным романам из аристократического быта. Старое, скучное, пахнущее крысами и книжной плесенью. <…> Старые лавки старых антикваров. Выставленная у окон облупленная золоченая мебель с облинявшей гобеленовой обивкой, печальная, как выставленный в морге труп ограбленной старухи[370].

В «Возращении» Тэффи размышляла о переменах, которые заметила в своих соотечественниках: «За эти полтора-два года оставшиеся в Париже русские все более или менее устроились. Лучше других процвело русское “искусство” кулинарное и швейное. Большой спрос на русскую кухню и русских портних»[371]. Однако за этой внешней видимостью мало что изменилось. Люди, занимавшие высокое положение в России, по-прежнему трудились чернорабочими:

Точно так же, как и прежде, знаменитый в свое время адмирал плетет дамские пояса из крашеной соломы, известный русский генерал, командовавший русскими войсками на французском фронте, пишет накладные в торговом доме, известный ученый, прославившийся опасными экспедициями, служит в экспедиции модного магазина… сотни русских инженеров, офицеров, присяжных поверенных, журналистов, учителей – обтачивают гайки на автомобильном заводе и разгружают вагоны на товарных станциях, врачи, студенты, офицеры – торгуют в разнос селедками, офицеры же ездят шофферами и служат лакеями, жены и вдовы генералов шьют, вышивают, вяжут и ходят на поденные работы и поют в цыганском хоре. Словом все то же.

Только то, что раньше мучило, оскорбляло, возмущало, казалось издевательством судьбы – теперь принимается как должное – хорошо, мол, что хоть это-то есть[372].

Что касается самой Тэффи, то ей не было нужды бросать свою профессию, поскольку она явно вышла из творческого ступора и в конце 1923 года ее рассказы и фельетоны начали появляться в многочисленных эмигрантских газетах, но наиболее часто – в «Звене» и рижском ежедневном издании «Сегодня»[373]. Она также писала для популярного журнала «Иллюстрированная Россия», в котором печаталась с его первого выпуска, вышедшего в январе 1924 года[374].

С конца 1923 – начала 1924 года Тэффи также вновь стала принимать участие в общественных, культурных и благотворительных мероприятиях, например в концертах в поддержку Союза русских писателей и журналистов и Союза русских студентов[375]. Однако, как и прежде, внешне активный образ жизни служил лишь прикрытием для ее внутренней тревоги, что ярче всего проявляется в ее переписке с Ляцким. После того как он опубликовал книги Тэффи в Стокгольме, Ляцкий стал профессором Карлова университета в Праге, а также воспользовался щедростью, проявленной новым чехословацким государством по отношению к русской эмиграции, и основал издательство «Пламя» и ежедневную газету «Огни»[376]. В 1924 году в «Пламени» вышел сборник Тэффи «Вечерний день», а в «Огнях» печатались ее фельетоны и рассказы.

Судя по переписке, со времен Стокгольма в ее отношениях с Ляцким произошли поразительные перемены. Если раньше их переписка была сердечной, но бесстрастной и деловой, то с 1923 года она свидетельствует об их взаимной романтической привязанности[377]. (Ляцкий был женат, но его жена осталась в Советском Союзе, и они, вероятно, состояли в разводе[378].) Так, 3 октября 1923 года, когда Ляцкий находился в Париже, Тэффи писала: «Как Вы мне нужны и вчера, и сегодня». Если бы они могли встретиться, продолжала она, то они бы «…пошли вот теперь, сейчас куда-нибудь, где музыка. У Вас теплые шелковистые руки. И мы бы смотрели друг другу в глаза так ярко, что прислуживающему нам лакею показалось бы, будто сегодня солнечный день»[379]. В других письмах внезапные переходы к деловым вопросам наводят на подозрение, что за подобными любовными излияниями крылся определенный расчет. Например: «Знаете – мне иногда очень хочется скорее, скорее увидеть Вас. [Рисунок горящей свечи в подсвечнике.] <…> P. S. Помните, Вы говорили, что мои рассказы будут переведены на чешский язык. Да? Будут? Правда?»[380]

Безусловно, Тэффи требовалось обсудить с Ляцким множество практических вопросов: не говоря о ее собственном сборнике рассказов, она убеждала его опубликовать сборник ее стихотворений, книгу стихов Мирры и книгу ее брата «о русском вопросе на Дальнем Востоке»[381]. Как бы то ни было, чувствуется, что между ней и ее «во неврастении братом», как она его называла, возникла настоящая эмоциональная привязанность. С Ляцким она могла сбросить с себя смеющуюся маску и открыть ему свои подлинные чувства. Она писала о своей непреходящей депрессии:

А я больна огромной непобедимой печалью. Вся жизнь моя уходит на борьбу с ней. До ужаса!

Сегодня всю ночь не спала и слушала, смотрела, как она, шелестя, шевелилась тенью в углу.

Весь день сегодня сижу с закрытыми глазами. Ужасно слаба.

Надо все это как-то распутать. Не умею. Не знаю как[382].

В другом месте она признавалась, что светский образ жизни спасал ее от меланхолии и одиночества: «Я очень часто (?) бываю в свете. Это очень тяжело. Но не бывать еще тяжелее»[383]. В своем самом развернутом замечании о разнице между ее настроением и поведением она использовала часто встречающийся в ее произведениях образ кружения в вихре:

Я уже несколько дней ужасно несчастна. Без всякой определенной причины. Я так прижимаюсь к Вашему сердцу и так много плачу.

Как смешно жить на свете! Ведь именно эти дни я больше всего кружусь, я самая яркая и самая веселая, и я как стержень, на котором вертятся все наши парижские вечера. А я как волчок – кружусь и пою, кружусь и пою, а если остановлюсь – рухну[384].

Тэффи и в самом деле «рухнула»: 6 мая 1924 года она снова тяжело заболела. Примерно месяц спустя Зайцева написала Буниной, что Тэффи «медленно угасает. <…> Я боюсь, что она скоро умрет. <…> Она совсем не может двигаться. У нее фиброма (страшное кровотечение, 6 недель беспрерывно, оттого сердце ослабло, а операцию из-за сердца делать нельзя)»[385].

Из-за болезни – третьей за четыре года – Тэффи снова осталась без гроша, и именно Ляцкий пришел ей на выручку, добившись для нее гранта от чешского правительства. Получив официальное уведомление и задаток от «Пламени», она с чувством написала: «За столько сразу приходится благодарить Вас, что даже не знаю, с чего начать»[386]. Тэффи отдыхала в санатории, расположенном в историческом здании Ла Валле-о-Лю, в начале XIX века послужившем приютом для Шатобриана, а затем – летней резиденцией мадам Рекамье. Здание находилось в Шатене, рядом с Со, где поселились Зайцевы, и благодаря такому соседству они сблизились.

К июлю Тэффи достаточно окрепла, чтобы снова взяться за перо, и еще в санатории написала воспоминания о Распутине и несколько статей о Шатобриане[387]. Теперь ей надо было думать о возвращении в Париж, чего она страшилась: «Страшно подумать, что снова искать комнату, хлопотать, не находить и остановиться на самой скверной, п<отому> ч<то> я непрактична и глупа»[388]. По приезде в середине сентября она действительно вселилась в «скверный» гостиничный номер, опять на улице Жакоб, и пожаловалась Ляцкому: «Образ жизни веду дурацкий: в 9 ч. вечера, когда люди идут в гости, в театры и в синема, я по шатобриановской привычке ложусь спать! Поэтому никого не вижу и очень скучаю»[389]. В конце сентября к ней приехал Ляцкий, что, должно быть, скрасило обстановку, хотя то, как Тэффи пишет о нем Зайцевым, позволяет предположить, что к этому времени их романтические отношения сошли на нет (или же, возможно, она вновь скрывала свои чувства): «Страшный. В калошах. Сверкает зубами»[390].

По-видимому, вскоре после этого Ляцкий сделал ей предложение, но ответ Тэффи, последовавший в октябре, предполагает, что она была не столько польщена, сколько оскорблена: «Вас мучает одиночество, и эту черную дыру Вы хотите заткнуть. <…> Какую же скромную роль назначаете Вы мне в Вашей жизни! Я не цель, а способ…»[391] Это явно было концом их романа, и год спустя Ляцкий приехал в Париж вместе с новой женой, писательницей и переводчицей Видославой Павловной[392]. Что касается Тэффи, то еще тогда, когда она находилась в Ла Валле-о-Лю, до Ляцкого дошли сплетни о ее связи с другим мужчиной, и хотя она это отрицала, весьма вероятно, что к тому времени она сблизилась с Павлом Тикстоном. Несмотря на то что в ее романе с Ляцким была поставлена точка – и вопреки периодически возникавшим между ними профессиональным конфликтам – они сохранили дружбу на долгие годы. Тэффи была многим обязана Ляцкому, но прежде всего – публикацией «Вечернего дня», изданного в октябре 1924 года[393].

«Вечерний день»

«Вечерний день» полностью состоит из серьезных произведений, часть которых возвращает к русскому прошлому, а другие отражают болезненную реальность жизни в эмиграции. В рассказах первой группы Тэффи уделяет повышенное внимание эмоциям, продолжая начатые в «Неживом звере» исследования того, как спонтанные чувства выплескиваются наружу, прорываясь через сдерживающую их поверхность человеческих отношений. С наибольшей силой это показано в «Соловках», одном из лучших произведений Тэффи, где рассказывается о паломничестве в Соловецкий монастырь, расположенный далеко на севере России (Тэффи посетила его в 1916 году)[394]. Данное в начале рассказа описание корабля, направляющегося по Белому морю к далекому островному монастырю, вызывает в памяти ассоциирующиеся с Россией образы из «Passifol ra», такие как безбрежное водное пространство, белые птицы – в данном случае чайки. В описании солнца, восходящего и заходящего одновременно (что подсказывает один из смыслов названия «Вечерний день»), отражается еще одна особенность Севера – белые ночи. Возможно, этот образ также является аллюзией к христианскому пониманию смерти и воскресения, поддерживаемой упоминанием корабельного «золотого креста», который виден «высоко наверху», и фразой: «Пароход был святой, звался “Михаил Архангел”» [Тэффи 1924: 19][395].

Между тем пассажиры на нем отнюдь не «святые»: они ведут те же банальные разговоры и демонстрируют те же слабости, что и большинство персонажей Тэффи. Сюжет строится вокруг крестьянина Семена Рубаева и его жены Варвары, которую он везет в монастырь на покаяние за то, что «согрешила» с другим мужчиной. Сначала Варвара не хочет раскаиваться; даже на вечерней исповеди она чувствует себя так, «точно заснула вся душа у нее в тупом тоскливом упорстве» [Тэффи 1924: 20]. Однако на следующее утро вопль кликуши – женщины, чьи истерические крики и неконтролируемое поведение приписывают одержимости дьяволом – вызывает ошеломляющую инстинктивную реакцию, не имеющую ничего общего с традиционной моралью:

Варвара крепко стиснула руки, увидела, как… ноги и плечи задрожали быстрой и крупной дрожью, как лицо вытянулось, словно облепило скулы, как вздулся живот, подкатился под горло и из самой тёмной глубины тела, корча и разрывая его и ударяя красными светами в темя, вылетел дикий крик: – Аа-й. Да-а. Да-а.

Мгновение подумалось: – Остановиться бы…

Но что-то заставляло напрягаться всё сильнее и сильнее, кричать громче… только бы сильнее, крепче изойти в крик ещё, ещё, вот ещё… Ах, не помешали бы, дали бы дотянуть… [Тэффи 1924: 21–22].

Следующее, что осознает Варвара, – это то, что она лежит на полу и в ней нарастает чувство облегчения, разливающееся настолько, что «тело все пустое стало. Точно криком ушло из него тяжкое, раздутое, черное».

Варвара освобождается от столь угнетавшей ее обиды, но только ценой потери рассудка, ибо становится юродивой, которая всех любит и жаждет скитаться по святым местам. Освобожденная от мелких земных забот, она (как поэтесса в «Passifol ra» или как царица в «Полдне Дзохары») глядит на белых птиц в небе и говорит: «Сладкое небо, светлое… Чаечки… Чаечки…» [Тэффи 1924: 23]. Крик Варвары – эманацию иррациональной души России – можно рассматривать как выражение собственной мучительной любви Тэффи к родине. Название «Вечерний день» было позаимствовано из стихотворения Ф. И. Тютчева (1854). Оно завершается строкой, выражающей суть чувств, которые Тэффи испытывала к России: «Ты и блаженство и безнадежность» [Тютчев 1965: 156] («Последняя любовь»).

В «Марцелине» также рассказывается о случае спонтанного высвобождения эмоций, хотя и менее масштабном. Повествовательница Надя вспоминает, что когда ей было девять лет, она узнала, что 16-летнюю горничную-польку Марцелину поймали на краже. Сначала девочка приходит в страшное волнение, представляя самые ужасные наказания, которые могут ожидать девушку-служанку. Однако когда ключница проявляет жалость к Марцелине, в Наде происходит неожиданная перемена: «Теплая сладкая боль медленно разлилась под грудью, у сердца, охватила оцепенением руки и ноги, опустила веки, затуманила глаза, тихо зазвенела в ушах. – Жа-алко… Все возбуждение целого дня, как перегоревшая электрическая лампочка, дрожало, гасло» [Тэффи 1924: 128]. В тот вечер Надя все более остро ощущает «сладкую боль», и когда она слышит о случившемся рядом несчастье, то (подобно Варваре из «Соловков») реагирует на него инстинктивно, независимо от собственного желания: «Я видела, как вытянулись мои руки, ударили ладонями по столу, стали судорожно хватать, дергать, мять скатерть, чужие руки, над ними власти моей не было… а там, внутри, глубоко билась последней болью моя тоска и кричала через горло чужим, не слышанным мною, голосом» [Тэффи 1924: 129]. Кто-то брызжет водой ей в лицо, уносит ее в ее комнату, где она наконец успокаивается и засыпает.

В рассказах «Вечернего дня», посвященных жизни эмигрантов, примеров такой любви и жалости немного. Напротив, шестнадцатилетняя заглавная героиня «Лапушки», четыре года живущая со своей семьей в убогом гостиничном номере, испытывает одно лишь раздражение по отношению к родителям, которые, надеясь вернуться в Россию, пренебрегают ее образованием. Они, в свою очередь, робеют перед своей непривлекательной, угрюмой дочерью, а ее мать Лизавета Петровна, зарабатывающая мизерные суммы вышиванием (тогда как отец Лапушки редко дает себе труд подняться с дивана), не сразу решается попросить ее сходить за бисером в «Галери Лафайетт». Между тем Лапушка с готовностью соглашается, потому что, выходя из дома, она пудрится, красит губы и «идет так же как все, рядом с нарядными дамами» [Тэффи 1924: 135][396]. Она полностью захвачена миром парижского внешнего лоска, о котором «весь мир знает, кроме русских» [Тэффи 1924: 137]. Когда Лапушка заходит в магазин, чувственное наслаждение, испытываемое ею при виде тканей – особенно ленты, «оранжевой, затканной золотом, всей точно кусочек солнца» (опять это солнце!) – указывает на неудовлетворенную тягу к красоте [Тэффи 1924: 138]. Сначала она борется с желанием украсть ленту, но поддается ему, услышав, как кто-то из француженок восклицает: «Vraiment il n’y a que ça dans la vie!»[397]

В финале рассказа с тревогой ожидающая дочь Лизавета Петровна получает повестку в полицию. Наконец появляется Лапушка, сразу запирается в своей комнате и выходит из нее только утром, охваченная неконтролируемым чувством, которое прямо противоположно любви и жалости в «Соловках» и «Марцелине»: «В злобных глазах ее огоньком разгорелась иступленная радость и видно было, что уж замолчать она не может. – Вы… вы… нищие… <…> Россию свою ждете? <…> Нена-ви-жу!» [Тэффи 1924: 140]. После этого она уходит, а потрясенные родители остаются одни.

Разъедающий, эгоистический дух, который Тэффи наблюдала в эмигрантском сообществе, с наибольшей полнотой показан в «Пределе», одном из самых длинных ее произведений. Это одно из немногих ее сочинений, в котором в роли повествователя выступает мужчина. Обостренная ранимость сближает его с протагонистом «Записок из подполья» Достоевского. Неудивительно, что «Пределу» далеко до шедевра Достоевского, поскольку Тэффи не обладала способностью своего великого предшественника добиваться столь убедительного единства психологического, философского и стилистического уровней повествования. Более того, ей мешает выбор современного средства связи – телефона, поскольку повторяющиеся и длительные звонки героя незнакомке заставляют усомниться в правдоподобии истории[398]. Впрочем, несмотря на все недостатки, «Предел» является для Тэффи ключевым текстом, а его идеи и образы повторяются в ее последующих серьезных сочинениях.

Герой «Предела» демонстрирует доведенную до крайности типичную черту относительно заурядных персонажей Тэффи – потребность прятать свое истинное «я» под защитной внешней оболочкой. Он заявляет: «Главное – это не утратить свое внешнее, форму жизни. Не то – капут» [Тэффи 1924: 31][399]. За этой потребностью в самозащите скрывается его убежденность в том, что любовь – и жизнь в целом – предполагает постоянную борьбу за верховенство, и эта точка зрения уже разрушила его брак (хотя он и его жена искренне любят друг друга). Став заложником этой эгоистической любви, повествователь познает иной вариант, типично русский, основанный не на доминировании, но на жалости, который он ассоциирует с русалкой. Как ему кажется, русская русалка, в отличие от западной чувственной морской девы, «знает, что русскую душу одним телом не соблазнить. Поэтому что делает русалка? – она плачет. <…> Просто бы сидела или манила, что ли, – иной бы и не подошел. А если плачет – как тут не подойти». Он продолжает противопоставлять слово «любовь», употребляемое только лицами образованными, простонародной «жалости». Любовь представляется ему чуть ли не противоположной жалости: «Знаете, есть люди, которые с удовольствием едят устриц. Про людей этих говорят, что они устриц любят. И правильно. В понятие “любить” всегда привключается понятие “сожрать”» [Тэффи 1924: 48].

Муки, вызванные несчастной любовью, так велики, что они заставляют повествователя, подобно лирическому герою «Благословения Божьей десницы», сомневаться в справедливости и благости Бога. Он утверждает, что даже страсти Христовы нельзя сравнить с человеческим страданием: «Сын Божий кричал на кресте. <…> И страдал же Он “во имя”. Во имя многие могут, и с радостью. А вот простое человеческое бессмысленное страдание, кто его одолеет безропотно?». С презрительной усмешкой говорит он и о награде в загробной жизни: «Придумали для равновесия блаженство за гробом. <…> Понимаете, не хо-чу. Но ведь все-таки есть предел» [Тэффи 1924: 54].

Он также отрицает величие природы, даже его проявление в ее самом изысканном творении, бабочке: «Вот – природа. <…> Видели ли вы голову бабочки под микроскопом? Милая, да ведь такую зловещую харю нарочно не придумаешь. Она порхает от цветка к цветку и являет собой символ красоты. <…> Ха-ха» [Тэффи 1924: 63][400]. Только время притупляет боль, но герой недоволен и этим: «Какой все это беспримерный ужас! Человек мечется дни и ночи, кричит от боли нестерпимой, руки себе кусает. <…> А когда он отупеет от боли – потому что всему есть предел, – отупеет, одеревенеет, потеряет сознание, тогда, значит, время взяло свое» [Тэффи 1924: 53].

Именно это и происходит в финале «Предела». После четырехмесячного перерыва повествователь звонит своей собеседнице и сообщает, что он побывал у теперь уже бывшей жены, живущей на даче со своим нынешним любовником. В ночь после его приезда она пришла в нему в постель, но никаких следов чувства не осталось, поскольку они – подобно столь многим в мире Тэффи – теперь духовно мертвы: «Может быть… хотела проверить, умер ли я, – замечает он. – В себе-то, наверное, была уверена» [Тэффи 1924: 72].

Безусловно, повествователя «Предела» нельзя отождествить с автором, но все же он выражает некоторые взгляды Тэффи по ряду основополагающих вопросов. Его комментарий о смехе вызывает еще одну параллель: «Я смеюсь и шучу. Я просто веселый человек. Больные не смеют быть пессимистами. <…> Это Ницше. Не смеют. Потому что иначе заметят, что они больны, и растерзают их» [Тэффи 1924: 62].

7. Русское зарубежье (1924–1931)

Дела идут в гору: 1924–1927

В самом конце 1924 года в гостиничном быте Тэффи наступил временный перерыв: она переехала к Зайцевым, которые с августа проживали в бывшей квартире Бальмонта вместе с племянницей Веры Лёлей Комиссаржевской, актрисой «Летучей мыши» (и будущей женой ее директора Н. Ф. Балиева). Когда Лёля уехала на гастроли, Тэффи заняла ее место, и месяцы, которые она провела у Зайцевых, оказались одним из немногих по-настоящему счастливых периодов ее долгой жизни на чужбине. Наташа Зайцева – на тот момент уже пожилая Наталья Борисовна Соллогуб – вспоминала об этом времени:

И Надежду Александровну Тэффи любила вся наша семья, и она всех любила. И меня тоже. Она была до того талантлива, что за что бы ни бралась, все у нее получалось. Лет до двадцати я ходила во всем чужом – денег не было…, я быстро росла, из всего вырастала, но тогда все друг другу давали вещи. А Тэффи мне сшила платье, настоящее, чудесное! [Ростова 2004: 102].

Наташа Зайцева в платье, сшитом Тэффи (1926). Тэффи переехала к писателю Борису Зайцеву и его семье в конце 1925 года и прожила у них около четырех месяцев. Наташа – к тому времени достигшая преклонного возраста Наталия Борисовна Соллогуб – вспоминала, что Тэффи «была до того талантлива, что за что бы ни бралась, всё у неё получалось. Лет до двадцати я ходила во всём чужом – денег не было. <…> А Тэффи мне сшила платье, настоящее, чудесное!» Любезно предоставлено Пьером Соллогубом.

Тэффи с нежностью создает портрет Наташи в «Цветике белом»: «…ясная, беленькая, с белокурыми русскими косичками, какие и у меня были в одиннадцать лет» [Тэффи 1997–2000, 3: 209–212][401]. В письме Борису, написанном в сентябре 1925 года, она трогательно выражала родственные чувства, которые испытывала ко всей семье Зайцевых:

Относительно моей нежности к Вам не сумневайтесь никогда, п. ч. она органическая. Не только душевная но и телесная. Мы какого-то одного племени. <…> Кровь, запах кожи, цвет ее, волос мягкий, все одинакового сорта – свои! До редкости. Никогда еще таких близких родственников не встречала. Наташа мне дочь, Веруша сестра, Вы – нет не брат, а скорее племянник[402].

Судя по письму Ляцкому, Тэффи была довольна жизнью у Зайцевых: «Живу уютно по-семейному. Нигде не бываю»[403]. На самом деле она выходила в свет довольно часто, и Бунина приводит один такой пример – состоявшийся в конце января 1925 года вечер, на котором Тэффи, философ Ф. А. Степун и Бунин были «главным центром серьезно-шуточных разговоров»[404]. Тэффи писала о таких событиях заметки, которые Зайцевы «всегда читали вслух и ужасно хохотали» [Ростова 2004: 141]. Хотя обитатели дома № 2 по улице Беллони любили повеселиться, едва ли их можно было назвать беззаботными. Финансовое положение Тэффи оставляло желать лучшего из-за очередной творческой паузы, но она гораздо больше беспокоилась за Зайцевых и в начале 1925 года «втайне» обратилась к Буниным: «Они легкомысленны, по ночам не спят от ужаса, а днем кричат “наплевать”. 23-го надо платить за квартиру, а у них долгу 700 фр. Если комитет не даст им 1000 – им крышка»[405]. Целиком эту сумму они не получили, но на выручку вновь пришел Ляцкий, выбивший для них ежемесячную стипендию от чешского правительства[406]. В сентябре, несмотря на собственные стесненные обстоятельства, на острую нужду Зайцева отреагировала и сама Тэффи: «Считайте, что 500 фр. у Вас уже есть – это мои от чехов, сентябрьские. Отложу свои роскошные туалеты до октября», – писала она ему.

Тэффи прожила с Зайцевыми приблизительно четыре месяца, с декабря 1924 года до начала апреля 1925-го, когда она уехала в Ниццу. «Слава Богу, [Тэффи] здорова, – писала Зайцева Буниной 10 апреля. – Я с ней ужасно сжилась. Чудесная женщина» [Зайцев 1991: 359]. В то лето Зайцевы сдали свою квартиру в поднаем, а сами отправились навестить друзей в Провансе, и Тэффи сняла комнату в отеле «Эдуард VI» на площади Ля Ренн, напротив вокзала Монпарнас. Она сообщала Ляцкому, что вновь живет «европейской жизнью, т. е. с лифтом, телефоном, прислугой и пр. и пр.», и уговаривала его приехать в Париж: «…скорее, а то я еще уеду куда-нибудь – уж очень в Париже сейчас душно и жарко»[407]. Но она не упоминала о том, что собиралась уехать с другим мужчиной, Павлом Тикстоном.

14 июля Тэффи написала Зайцевым об их намечающейся поездке, а почти материнская нежность, с которой она упоминала о Тикстоне, свидетельствует о том, насколько они сблизились: «Бедный Павлик на диете. Ест только дыню да артишок. Стал тихий и уже совсем добрый т. ч. прямо хоть плачь!» Складывается впечатление, что она вступила в спокойные отношения с мужчиной, который, в отличие от ее первого мужа и Галича, не стремился к доминированию (возможно, потому, что был женат, хотя по обоюдному соглашению он и его жена жили каждый своей жизнью[408]). В некрологе, написанном Тэффи после смерти Тикстона в 1935 году, она подчеркнула другие его черты, которые, должно быть, привлекали ее: это бесконечная щедрость, доходившая до того, что во время Гражданской войны он давал чаевые тому, кто должен был стать его палачом, его «праздничная» натура и «нарядная душа» (столь отличные от ее собственных)[409]. Мягкость Тикстона удивительна для человека, который во многом сделал себя сам и которому из-за ранней смерти отца с очень юных лет пришлось зарабатывать на жизнь. Проработав несколько лет в банках, он устроился в Русско-бельгийское металлургическое общество и к 1898 году дослужился до поста его директора. В 1906 году он возглавил синдикат «Продамет», крупнейшую в России промышленную организацию, а после Октябрьской революции Ленин попросил его встать во главе Народного комиссариата торговли и промышленности России, но он отклонил данное предложение и вместо этого примкнул к Белому движению[410].

После поездки, совершенной с Тикстоном в июле – августе «по красивым местам», Тэффи вновь пришлось решать проблему жилья в Париже[411]. Жилищный кризис уничтожил всякую надежду снова обосноваться у Зайцевых, и ей оставалось только поселиться в той же гостинице напротив вокзала Монпарнас, хотя там было «неудобно, дорого». Однако для читателей Тэффи подчеркивала положительные моменты: «Я обожаю Париж. Мне приятно слышать, как он тут рядом со мной все время стучит, гудит, звенит, дышит»[412]. В многочисленных функциях, выполняемых ее единственным столом, воплощаются неудобства, связанные с проживанием в таком тесном пространстве, а предметы, которыми он завален, подтверждают двойственность образа Тэффи как серьезного писателя и легкомысленной женщины: «На нем чернильница, бумага, пудра, конверты, рабочий ящик, чашка с молоком, цветы, Библия, конфеты, рукописи, духи».

Осенью 1925 года Тэффи чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы принять участие в паре амбициозных художественных проектов. 8 октября она и ее старый коллега по «Сатирикону», талантливый поэт П. П. Потемкин (1886–1926), стали художественными соруководителями Театра «Дом актера», но после постановки нескольких спектаклей-миниатюр в конце того же года театр закрылся[413]. Иллюстрированный журнал «Перезвоны», печатавшийся в Риге и финансировавшийся шурином Тикстона Н. Н. Белоцветовым, оказался более удачным предприятием[414]. При энергичной поддержке Тэффи и Тикстона Зайцев возглавил литературно-художественный отдел журнала, выходившего с ноября 1925 по октябрь 1927 года. На его страницах публиковались многие известные писатели старшего поколения, в том числе Бунин, Бальмонт и Ремизов, а также Тэффи[415].

Тэффи вернулась и к активной светской жизни. В конце 1925 года они с Тикстоном вместе с Евреиновыми и другими перебрались в трущобы Латинского квартала. «Она [с Евреиновым] изощряла свою фантазию, рассказывая тут же сочиненные биографии окружавшей нас танцующей публики, апашей, сутенеров и прочей подозрительной публики»[416]. Она также была на балу, который Евреиновы дали в январе 1926 года, где, по имеющимся сведениям, как и прежде, кокетничала напропалую: «Она не пропускала ни одного танца, а ее танго с тогда еще красивым художником Вербовым вызывало недвусмысленные замечания и улыбки… Ведь всем ее близким был известен ее “романический характер”»[417].

Помимо чисто светских мероприятий, в 1925–1926 годах Тэффи участвовала в мероприятиях по сбору средств, в том числе в их с Ремизовым совместном литературном вечере, ради которого в конце марта 1926 года они ездили в Брюссель. Адресованные Ремизовым записки Тэффи, написанные перед этим событием, ярко иллюстрируют ее неорганизованность. Сначала она сообщила, что забыла имя и отчество устроительницы вечера; затем написала, что потеряла адрес брюссельской гостиницы, где они должны были остановиться, добавив, что опаздывает, потому что «простужена, как пес!»[418].

В целом конец 1920-х годов изобиловал культурными мероприятиями, спонсируемыми парижскими русскими, и Тэффи была завалена приглашениями. Приглашения продолжали поступать даже тогда, когда в мае 1926 года она лечилась в Виши от «болезни почек» (от которой вскоре поправилась): как она жаловалась Зайцевой, ее звали «то на съезд суфражисток, то на всякие юбилеи». В один такой типичный день, 31 октября 1926 года, «Вечеру оптимистов» Тэффи и Дон-Аминадо пришлось конкурировать с тремя публичными лекциями, парой концертов и собраниями Русского химического общества, Русского студенческого христианского движения, Республиканско-демократической ассоциации и Общества офицеров-артиллeристов [Мнухин 1995–1997, 1: 278–279][419]. Пиком сезона 1926 года стал состоявшийся 12 декабря гала-концерт, посвященный 25-летию творческой деятельности Зайцева. Как сообщалось в «Последних новостях», «чествование явилось подлинным праздником русской культуры за рубежом»[420]. Однако вечер Тэффи в феврале следующего года вышел за пределы русского эмигрантского мира, так как в нем приняла участие звезда американского варьете и любимица Парижа Джозефина Бейкер[421].

Тэффи также пользовалась некоторыми интеллектуальными возможностями, предоставлявшимися жизнью в эмиграции. Она и Тикстон были поклонниками выдающегося религиозного философа Б. П. Вышеславцева (1877–1954) и с ноября 1925 года по апрель 1926 года посещали цикл его лекций «Социальная философия христианства» [Мнухин 1995–1997, 1: 211, 232, 233, 238, 240, 249]. (Впоследствии он отзывался о них как о своих бывших «верных слушателях»[422].) Судя по одноименной брошюре, Вышеславцев осуждал коммунистический материализм и искал истинные корни социальной справедливости и равенства в христианской любви и добровольно приносимых жертвах [Вышеславцев 1929]. Должно быть, Тэффи, разочарованная в советском «решении», но выражавшая в своих произведениях глубокую обеспокоенность по поводу положения бедных и угнетенных, считала убедительными рассуждения Вышеславцева по поводу христианской справедливости и равенства.

В конце 1926 года, после того как Тэффи стала регулярно писать для парижской газеты «Возрождение», в которой время от времени печаталась с момента ее основания в июне 1925 года, ее финансовое положение стало более устойчивым. В ноябре 1926 года она неохотно согласилась на предложение редактора «Возрождения», уважаемого экономиста и политического деятеля П. Б. Струве (1870–1944), платить ей по 300 франков за «юмористическую миниатюру около 150 строк» (хотя она запрашивала по 400)[423]. Струве удалось привлечь в газету нескольких лучших писателей и философов эмиграции, благодаря чему у нее оказалось множество читателей, по числу которых она уступала только «Последним новостям» [Ломоносов 1997–1999][424]. Сам Струве покинул свой пост в 1927 году в результате конфликта с издателем, бывшим нефтяным магнатом А. О. Гукасовым (1872–1969), и политика газеты, изначально умеренно консервативная, стала более жесткой и реакционной. Впрочем, ее литературный раздел по-прежнему оставался очень мощным[425].

Теперь, когда положение с работой у нее стало более надежным, Тэффи наконец-то решила расстаться с жизнью в гостиницах и летом 1927 года въехала в свою первую парижскую квартиру в доме 25 по бульвару Гренель, недалеко от советского посольства. Теперь она могла принимать у себя более широкий круг друзей, среди которых Зайцевым по-прежнему принадлежало особое место. Их часто приглашали в загородные поездки на машине Тикстона и на трапезы в местных ресторанах (естественно, расплачивался за все состоятельный Тикстон). Зайцева писала Буниной об одной такой поездке в Булонский лес, после которой Павел Андреевич угощал их в «Rôtisserie Périgourdine», и в заключение отмечала: «Тэффи мне как родная. Ничего я от нее, кроме хорошего, не вижу»[426].

Портрет Тэффи в 1920-е годы. Личные документы Тэффи; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

В эмиграции Тикстон и Зайцевы стали для Тэффи своеобразной заменой семье, но в 1927 году, по-видимому впервые за многие годы, у нее также состоялся непосредственный контакт со своей настоящей семьей. В мае в Париж приехала ее дочь Валерия, у которой возникли проблемы со здоровьем, и они с Тэффи – также нуждавшейся в лечении – вскоре отправились на воды в городок Экс-ле-Бен[427]. Тэффи явно наслаждалась обществом дочери, которая служила в Министерстве иностранных дел Польши, а также была известна польскими переводами рассказов матери [Neatrour 1972: 10]. Из Экса со смесью веселой иронии и гордости она писала Зайцевой: «Валичка занялась моим образованием: тщательно (с скрытым ужасом) поправляет мои ошибки во французском языке. <…> Живем мирно».

В конце октября Тэффи уехала в Варшаву, чтобы встретиться с дочерьми. Она собиралась поехать инкогнито, но о ее прибытии быстро узнали, и ее квартиру осадили польские газетчики[428]. В их статьях подчеркивалась популярность Тэффи в Польше, чему, по мнению репортера из «Сегодня», она во многом была обязана своим дочерям, одна из которых «известная польская артистка Бучинская, другая – не менее известная переводчица». Эта поездка не только привела к воссоединению семьи; благодаря ей Тэффи оказалась ближе к России, чем за все время после отъезда. Эффект был очень мощным: «Была она [Польша] когда-то нашей дверью в Европу. <…> Теперь – это дверь в Россию. Закрытая. Очень сильно она здесь чувствуется, Россия. Ловишь дыханием ветерок с востока, ловишь запах русских осенних полей, унылых, но вольных, в горизонтах беспредельных»[429].

Тэффи пробыла в Варшаве более месяца, и ей хватило этого времени, чтобы взглянуть на парижских эмигрантов как бы со стороны. В начале поездки она писала об оскудении русского языка в эмигрантской среде, но, проведя месяц в Польше, изменила свое мнение о французском эмигрантском сообществе в лучшую сторону:

Русская колония в Варшаве это маленький провинциальный городок.

Парижская колония перед ней столица. В Париже общественные деятели, писатели, пять русских газет, театр, лекции, распри (идейные и личные), модные мастерские, школы, благотворительные вечера.

В Варшаве чуть дышит маленький беженский комитет[430].

Тэффи уехала из Польши 28 ноября и в самом начале декабря вернулась в Париж. По словам Зайцевой, в результате поездки она «посвежела и похорошела»[431]. Судя по всему, 1927 год оказался для нее довольно удачным. Тэффи начала регулярно писать для «Возрождения», наконец-то обрела достойную квартиру и восстановила связь с дочерьми. Еще одним счастливым событием конца 1927 года стала публикация «Городка» – самой популярной из эмигрантских книг Тэффи и первой появившейся после 1924 года.

«Городок»

В «Городок» вошел ряд наиболее известных юмористических рассказов Тэффи, но некоторые сочли, что сатира в нем излишне зла[432]. Должно быть, самой неприятной для Тэффи стала опубликованная в «Современных записках» рецензия Зайцева, тем более что она сама просила его о ней, со свойственной ей самоиронией заявляя: «Там найдете 2, 3 рассказа ничего себе (остальные конечно дрянь, но их замечать, вернее, отмечать не надо)». Однако предельно честный Зайцев не прошел мимо того, что показалось ему недостатками книги, в которой Тэффи «и вовсе не юмористка», поскольку она подмечает «преимущественно плохое, уродливое, ничтожное». В заключительной части рецензии говорилось, что «блестяще написанная» книга «полна неутолимой тоски»[433]. Тэффи обрела поддержку со стороны Н. Н. Берберовой (1901–1993), самой известной представительницы более молодого поколения писательниц, что стало неожиданностью, поскольку они никогда не были в хороших отношениях. Отвечая тем, кто нашел что книга «очень злая», Берберова вопрошала: «Не потому ли, что “Городок” просто верная книга?»[434] Она тоже считала, что рассказы Тэффи «уже не юмористические», но относилась к этому положительно: «Они порою так пронзительны (и вместе с тем так динамичны), что остаются в памяти надолго со всей их веселою горечью». Образцом негатива (или правдивости – ибо одно не исключает другого), содержащегося в этой книге, стал давший название всему сборнику «Городок» – самое знаменитое произведение Тэффи после «Ке фер?». Городок, о котором идет речь, то есть парижская русская община, отличается прежде всего однобокой природой своих заведений и, как следствие, ценностей: «…жителей в нём было тысяч сорок, одна церковь и непомерное количество трактиров» [Тэффи 1997–2000, 3: 146][435]. В занятиях обитателей городка тоже наблюдается перекос: молодежь в основном занималась «извозом – служила шофёрами», мужчины более зрелого возраста «содержали трактиры или служили в этих трактирах», а женщины «шили друг другу платья и делали шляпки». Кроме этих обычных человеческих категорий, городское население составляли «министры и генералы», которые в основном занимались «долгами и мемуарами». Еще одной чертой городка – даже в большей степени, чем в «Ке фер?», – является всеобщая враждебность его жителей, которые «так ненавидели друг друга, что нельзя было соединить двадцать человек, из которых десять не были бы врагами десяти остальных» [Тэффи 1997–2000, 3: 147][436]. Эгоизм и взаимная враждебность парижских русских стали темами ряда рассказов «Городка». В одном из немногих совершенно серьезных рассказов, «Майском жуке», показываются страшные последствия такой душевной черствости для контуженого участника войны Кости, инвалида без средств, вся семья которого погибла во время Гражданской войны. Его единственной надеждой остается некий Жуконокуло, бывший домашний репетитор, к которому по-доброму относилась мать Кости. Однако Жуконокуло (напоминающий Косте отвратительного майского жука – здесь обыгрывается первый слог странной фамилии репетитора) с негодованием отказывается брать на себя какие бы то ни было обязательства, и Костя убегает с горькой мыслью: «Нет, жук, ты обязан… мы тебя, жук, своей грудью прикрывали, отдавали жизнь… меня вот искалечили, контузили. Ты тогда, жук, лебезил передо мной, льстил мне и сочинял про меня стихи, что я – герой. А теперь тебе до меня дела нет» [Тэффи 1997–2000, 3: 198][437]. После этого Костя застрелился.

Тон большинства рассказов «Городка» более легкий, они посвящены борьбе за жизнь, которую ведут люди без корней. В «Разговоре», воспроизводящем диалог между живущим в Париже Николаем и поселившимся в Берлине Иваном, подчеркивается, что оба собеседника утрачивают родной язык. Когда Николай пытается убедить Ивана переехать в столицу Франции, последний интересуется: «А в каком бецирке[438] дешевле?» [Тэффи 1997–2000, 3: 173][439]. Разговор продолжается:

– Господи, да вы совсем по-русски говорить разучились.

Ну, кто же говорит «в бецирке»?!

– А как же по-русски?

– По-русски это называется арондисман [Тэффи 1997–2000, 3: 173][440].

В дальнейшей беседе они продолжают вставлять французские и немецкие слова и путаться в употреблении сложных русских лексических единиц до тех пор, пока не доводят себя до слез.

Под влиянием экономической необходимости некоторые персонажи рассказов Тэффи вынуждены полностью офранцуживаться, что предсказуемо приводит к забавным результатам. Так, в «Гедде Габлер» портниха скрывает свое настоящее имя Ольга и называет себя Madame Elise d’Ivanoff. Создательница fantaisies, она сообщает, что «закутала [бы клиентку] в бирюзовый шелк», однако неряшливый внешний вид Ольги и прозаичные предметы, окружающие ее, пока она ищет эту потрясающую ткань, – кусок колбасы, немытая ложка, селедка – сводят на нет ее попытку выдать себя за модного французского дизайнера [Тэффи 1997–2000, 3: 177, 178][441].

Один из типов персонажей «Городка», избежавших в целом негативной авторской оценки парижских русских, – это обладатели того, что французы называют l’âme slave – славянской души. В предисловии к варианту рассказа «L’âme slave» для газетной публикации она объясняет источник этого понятия: «Вот почти пять лет, как Париж битком забит русскими, а парижане все еще удивляются на нашу бестолочь, безалаберность, бестолковую доброту, нелепость нашей жизни. Смотрят и не понимают. В конце концов, нашли всему этому слово: “Ame slave” – славянская душа»[442].

Олицетворением такой «бестолковой доброты» является бедная чета эмигрантов Егоровых в первом эпизоде рассказа. Они завершают свой скромный обед в убогом французском ресторанчике, когда начинается эстрадное представление, и Егоров, шокированный отвратительным пением старшего из исполнителей и не обращающий внимания на то, что это человек «довольно полный», решает, что, должно быть, его семья голодает, если он решился на такое унижение [Тэффи 1997–2000, 3: 158][443]. Уходя, Егоровы отдают французу свои последние один франк и пятьдесят сантимов, но происходящее после представления – певец съедает сытный ресторанный обед, а затем отправляется в кафе, где поджидавшая его la petite[444] восторгается его талантами, – показывает, до какой степени неуместным было сочувствие, проявленное «славянскими душами».

В «Марките», одном из лучших рассказов «Городка», оба главных героя наделены славянской душой (хотя один из них – татарин). Действие начинается в типичном русском кафе, где артисты выдают себя не за тех, кем являются на самом деле: исполнитель танца апашей – выгнанный семинарист, а «цыганская певица Раиса Цветкова» – это Раичка Блюм [Тэффи 1997–2000, 3: 149][445].

И только героиня, Сашенька, ведет себя естественно и тогда, когда исполняет свой номер «Маркита», и потом, когда целует своего маленького сына Котьку. Когда богатый татарин присылает Котьке коробку конфет, Раичка уговаривает Сашеньку не таскать за собой ребенка, потому что «женщина должна быть Кармен. Жестокая, огненная» [Тэффи 1997–2000, 3: 151]. Но татарину Асаеву понравились именно материнские качества Сашеньки: «Она мэнэ сердце взяла. Она своего малшика поцеловала – в ней душа есть». В свою очередь, Сашеньку, проявляющую свою непостижимую славянскую душу, Асаев привлекает исключительно своей некрасивостью: «Любить его надо бы ласково. <…> Нос у него в каких-то дырочках и сопит» [Тэффи 1997–2000, 3: 152–153]. Такие чувства предсказывают счастливый союз; Асаев и в самом деле собирается сделать ей предложение, но раздумывает, когда Сашенька, которую он пригласил в модный ресторан, стала изображать из себя огненную Кармен и даже о сыне отзываться с пренебрежением, хотя при этом «душа ее тихо заплакала» [Тэффи 1997–2000, 3: 155]. Сашенька возвращается домой и говорит Котьке: «И нас с тобой полюбят, и нас отогреют. Теперь уже недолго…» Но Асаев хмуро заключает: «Она – дэмон. Ашибка вышла. <…> Кончена!» [Тэффи 1997–2000, 3: 155, 156].

Менее замысловатый рассказ «Крылья» (посвященный Вере Зайцевой) построен на противопоставлении двух посетивших рассказчицу дам – обычной женщины и женщины со славянской душой. Первая жалуется на безденежье и непрактичность мужа, отсутствие денег, вторая – «…золотистые кудерьки, радость, серые чулки на стройных ногах, мохнатое перышко на шляпе… поцелуи, губная помада – вихрь» [Тэффи 1997–2000, 3: 225][446] – в восторге от своего супруга как раз потому, что он только что потратил их последний сантим: «Ведь, правда, чудесный какой? Замечательный человек!» [Тэффи 1997–2000, 3: 226]. Затем она упархивает прочь, оставляя после себя перчатку и кусочек перышка от шляпки. Повествовательница сдунула это перышко в окно, и его подъем к солнцу в миниатюрной форме повторяет сквозной для творчества Тэффи мотив (отсюда и название рассказа): «Оно поплыло, подхваченное ветром, полетело, понеслось прямо к небу, маленькое серое-золотое в солнце…» [Тэффи 1997–2000, 3: 226].

Тэффи и художник Константин Коровин рассматривают одну из его последних работ на Выставке русского искусства. Париж, июль 1932 года. Личные документы Зеелера; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

Превратности жизни: 1928–1931

1928 год начался на жизнерадостной ноте: на ежегодном новогоднем балу писателей играли пьесу Тэффи «Чудовищная мамка и неожиданный конь»[447]. Поставленная Евреиновым и напоминающая легкомысленные и остроумные пьески, которые они вдвоем создавали для «Кривого зеркала», эта «пантомима-балет»

представляет собой пародию на рыцарские романы, полные ложных узнаваний, переодеваний и подмененных младенцев. Для усиления абсурдности действия мужчины исполняли не только бóльшую часть женских ролей, но и роли нечеловеческих персонажей, таких как конь, луна и даже ее отражение[448]. В постановке принимали участие 20 писателей, в том числе Зайцев, Георгий Иванов и Берберова.

В целом для Тэффи конец 1920-х годов оказался периодом относительного спокойствия и стабильности – к сожалению, слишком кратким. К тому времени ее личная жизнь приобрела довольно устойчивый характер. Зайцевы по-прежнему играли в ней первостепенную роль; Тэффи также поддерживала близкие отношения с Буниными, с которыми встречалась и в Париже, и – во время летних поездок на автомобиле Тикстона – в Грассе, где те проводили большую часть года в компании трех молодых писателей, Г. Н. Кузнецовой (1900–1976), у которой был бурный роман с Буниным, Н. Я. Рощина (1896–1956) и Л. Ф. Зурова (1902–1971), к которому Бунина испытывала сильные и прочные материнские чувства. В Париже Тэффи продолжала принимать участие в многочисленных общественных и благотворительных мероприятиях – последние свидетельствовали о том, что эмигрантское сообщество продолжало испытывать большие трудности. В 1928 году она получила возможность усилить поддержку обедневших писателей, став членом правления Союза русских писателей и журналистов – этот пост она занимала в течение многих лет [Мнухин 1995–1997, 1: 412 и далее][449]. Помимо деятельности, направленной на оказание помощи коллегам по литературному и театральному цехам, Тэффи поддерживала благотворительные проекты в пользу других сегментов эмигрантского сообщества. Ее призыв помочь детскому саду предполагает, что ее особенно беспокоила судьба детей эмигрантов:

Держат себя дети свободно и просто… но какая-то странная грусть мелькает иногда в этих нежных прозрачных глазах.

<…> Мне называют их имена. Вот дочь инженера, ее мать служит «фам де менаж». Вот дочь полковника, мать вышивает. Вот сын известного летчика, умершего от рака. Вот крошечный мальчик с бледным вдохновенным личиком… родившийся через месяц после того, как его отца расстреляли[450].

Тэффи также участвовала в сборах средств для инвалидов войны, «кто жертвовал своею жизнью за Россию, кто принял за нее увечья, раны, потерял здоровье, кто теперь – калеки»; для врачей-эмигрантов, которые «не только лечат даром неимущих и даром оперируют, но еще и платят в трудных случаях за них в больницу»[451]. Данное Тэффи описание конкурса «Мисс Россия» 1929 года, на котором она была судьей, изобличает бедность молодых женщин-эмигранток, готовых за жалкий приз подвергнуться такому унижению. Описывая, как французский «специалист» «водит по шее… <…> Потом, обхватив сзади за талию, обтягивает платье, чтобы обрисовалась грудь и талия», проверяет, что на девушке нет бюстгальтера, задирает ей юбку выше колен, даже заглядывает ей в зубы и уши, – Тэффи призывала положить конец «этой бессмысленной и безнравственной ерунде»[452].

Жизнь самой Тэффи достигла определенного уровня стабильности, но она по-прежнему не ощущала прочности своего положения. «Я сейчас в полной писательской депрессии и очень поэтому мрачно смотрю на будущее, – писала она Зайцеву летом 1928 года. – А ставить свое существование в зависимость от того, что… покормит меня П. А. [Тикстон] обедом или не покормит, – очень уж беспокойно». Поэтому она постоянно искала возможность дополнительного заработка и была огорчена, когда в конце сентября 1928 года ее не пригласили на конгресс русских писателей-эмигрантов, спонсируемый правительством Сербии, – особенно потому, что надеялась получить в результате ежемесячную стипендию размером в 1000 франков. В конце концов она все же ухитрилась добыть приглашение, переговорив с организатором конгресса Александром Беличем, которого встретила у Буниных, но в итоге все-таки решила не ехать[453]. Тем не менее ее старания не пропали даром, поскольку ее «Книга Июнь» была включена в перечень изданий, на которые Сербия выделила деньги.

За неудачей с получением 1000 франков от сербов последовал более серьезный удар: в январе 1929 года чехи прекратили выплачивать Тэффи и другим писателям стипендии. Тэффи обратилась за помощью к Ляцкому: «А у нас паника… все мы ревем и надеемся, что Вы захотите и сможете нас отстоять еще хоть на год»[454]. Неудивительно, что его влияния оказалось недостаточно, и даже Бунин, доход которого, должно быть, значительно превышал доход Тэффи, как отмечала его жена, был «в панике»: «Ян очень волнуется, как и чем будем жить»[455], – добавила она позднее.

О своем ненадежном финансовом положении Тэффи писала Дон-Аминадо: «Хочу переменить ремесло. Литературой жить больше нельзя. Невыгодно и скучно»[456]. Как можно судить по последнему слову, ее проблема состояла не только в деньгах. Испытываемая ею скука отражала масштабный кризис, с которым столкнулись писатели-эмигранты после десяти лет жизни в изгнании. Этот вопрос горячо обсуждался на заседаниях «Зеленой лампы» – серии коллоквиумов, инициированных Мережковским и Гиппиус в 1927 году[457]. На втором заседании, проходившем под названием «Русская литература в изгнании», Гиппиус заявила, что эмигранты пока не смогли создать чего-то нового, и даже пришла к заключению, что русская литература за рубежом «не существует, поскольку на ней внутренно не отражается ни политическая русская катастрофа, ни опыт изгнания». В ходе последовавшей бурной дискуссии журналист-меньшевик Ст. Иванович высказался еще более пессимистично, предсказывая, что полное вымирание эмигрантской литературы – это «все-таки вопрос времени»[458].

Тэффи, посещавшая эти собрания, еще раньше обратила внимание на то, что Россия уходит в прошлое: «Забывается быт нашей провалившейся Атлантиды, нашей милой старой жизни… – писала она в 1925 году. – Порою, словно море, – неожиданно выкинет какой-нибудь осколок, обрывок, обломок из затонувшего, навеки погибшего мира, и начинаешь рассматривать его с грустью и умилением» [Тэффи 1997–2000, 3: 200] («Осколки»)[459]. В 1928 году она писала об одном таком осколке, «милой старой русской оттоманке» (большом диване с подушками вместо спинки), которая «всплыла на волнах воспоминаний», но только для того, чтобы «снова рухнуть в бездну»[460]. Вероятно, именно острое осознание того, что вскоре прошлое может оказаться безвозвратно утраченным, побудило Тэффи взяться за воспоминания о революции и Гражданской войне. Как она подчеркнула в предисловии, ее мемуары, с конца 1928 года печатавшиеся в выпусках «Возрождения», отличались от других тем, что их персонажами были не «прославленные героические фигуры», но «простые неисторические люди, показавшиеся забавными или интересными» [Тэффи 1931а: 5] («От автора»). На первый взгляд, учитывая мрачность темы, слово «забавные» здесь неуместно, но по прошествии стольких лет Тэффи могла достаточно бесстрастно описывать ужасные события, очевидцем которых была, открывая в них комическое – или, точнее, явный сплав комического гротеска и трагического. Как заметила Цетлин, юмор лишь оттенял ужас: «Так смешны в книге Тэффи смех и горечь, так достигает она двойственного впечатления: какая чепуха и какая грусть и какой ужас!»[461]

Другим проявлением реакции на неизбежный уход российского прошлого стало обращение к французским темам, к людям, с которыми Тэффи доводилось сталкиваться, – femmes de ménage[462], мужу консьержки, маникюрщице[463]. Некоторые из этих рассказов довольно удачны и вошли в сборник «Книга Июнь», однако в одном из фельетонов 1930 года Тэффи сделала вывод о том, что французы навсегда останутся для нее чужими. Она глядит на кондуктора метро и думает, что французский писатель мог бы запечатлеть его несколькими мазками (так, как она изображала своих русских персонажей): «Какой-нибудь жест, оборот фразы, мелкая, незначущая для нас деталь – и он закончен». Что до нее, то подобное невозможно: «Почувствовать настолько, что сможешь за него говорить, думать и поступать? Никогда»[464].

Если Тэффи чувствовала, что проникнуть во внутренний мир француза невозможно, то она, как и другие писатели-эмигранты, стремилась хотя бы найти для себя нишу в литературном мире Франции. В конце 1920-х годов увеличивалось число контактов между французскими авторами и русскими писателями-эмигрантами. Особенно амбициозным предприятием стало «Le Studio Franco-Russe», основанное в 1929 году молодым русским писателем Всеволодом Фохтом (французский вариант имени Wsevolod de Vogt, 1895–1941)[465]. Состоялась серия «встреч», главной целью которых было установление более тесных контактов между младшим поколением русских писателей и их французскими собратьями, хотя важное значение придавалось также присутствию на этих встречах представителей старшего поколения «мастеров» (к ним относилась и Тэффи) [Livak, Tasis 2005: 13]. Фохту удалось заручиться поддержкой нескольких французских писателей и издателей и организовать публикацию стенографических отчетов об этих встречах, а также французских переводов произведений их русских участников[466]. Ежемесячные встречи проводились в течение примерно полутора лет, с октября 1929 года по апрель 1931 года, Тэффи регулярно присутствовала на них по ноябрь 1930 года включительно, хотя и не выступала[467]. Несмотря на то что она не проявила активности, в 1929 году в приложении к «Франс э монд» были напечатаны два ее рассказа, «Соловки» и «Маркита»[468]. Издатель заявлял, что ее «замечательные рассказы» будут включены в «Антологию современных русских писателей», которая, по-видимому, так и не вышла[469].

Русско-французские встречи прекратились в апреле 1931 года, когда Фохт неожиданно бросил литературные занятия и отправился в Иерусалим, чтобы уйти в монастырь. Как отмечает Ливак, более существенная причина заключалась в увеличивающемся расколе между теми французскими писателями, которые, подобно создателям студии, искали решение проблем Европы в религии, и теми, кто сосредоточил внимание на советском эксперименте[470]. Поскольку в 1930-е годы последние возобладали, интерес к писателям-эмигрантам с неизбежностью уменьшился. Этому способствовало и в основном негативное отношение эмигрантов к советской литературе и культуре. В качестве примера можно привести высказывания Тэффи о Б. Л. Пастернаке в рецензии на вышедший в 1929 году томик стихов Бунина. Противопоставляя ясность поэзии Бунина туманности стихов Пастернака, она припомнила снисходительный совет И. Г. Эренбурга (1891–1967), советского писателя, в то время жившего и работавшего в Париже: «…нужно вдумываться, вчитываться, чтобы постичь этот талант» – и сравнила «такую тяжелую работу» с трудом «мусорщика», разбирающего «крючком груду тряпья и битой посуды… чтобы выудить… серебряную ложку»[471]. На следующий год Тэффи резко раскритиковала постановку гоголевского «Ревизора», осуществленную ее старым знакомым Мейерхольдом. Она с грустью сделала вывод о том, что этот «режиссер очень талантливый» стал обыкновенным шутом своего «барина-боярина», советского правительства: «И никогда смех шутов не был ни весел, ни радостен»[472].

Маргинализация русских писателей во Франции явилась показателем произошедшей в 1930-е годы общей перемены в ранее гостеприимном отношении французов к иностранцам, вызванной ухудшением экономической и политической обстановки. Для русских ситуация особенно осложнилась в связи с сенсационным похищением в январе 1930 года – очевидно, советскими агентами – генерала А. П. Кутепова (р. 1882), председателя крупнейшей организации эмигрантов-военнослужащих, Русского общевоинского союза (РОВС)[473]. Вслед за этим началась забастовка примерно 6000 парижских таксистов (в основном русских), а за ней последовал митинг, в котором приняли участие около 3000 человек. Бунина записала в дневнике: «С утра ужасное известие:

“Кутепов исчез”. Все думают – большевики». Несколько дней спустя она отметила, что «у Зайцевых боевое настроение. Хотят найти, во что бы то ни стало, Кутепова»[474].

Это случилось через несколько месяцев после обвала на Нью-Йоркской фондовой бирже в октябре 1929 года, но Францию кризис охватывал постепенно, поэтому для литературного мира эмиграции новое десятилетие начиналось так же, как завершилось предыдущее[475]. Проводились обычный бал писателей, бенефисы, заседания «Зеленой лампы» и «Студио франко-рюс» [Мнухин 1995–1997, 2: 47]. Положение мало изменилось к июлю 1930 года, когда из-за нового обострения проблем с почками Тэффи отправилась в Виши. Там она наблюдала наступление высокого сезона – прибывала не только элегантная интернациональная компания («крупные рыбы»), но и «мелочь, питающаяся отбросами крупных»[476]. Вероятно, последние подсказали ей идею начатого вскоре, в августе, «Авантюрного романа», где действие разворачивается в примерно такой же среде – среде «легкомысленных, загадочных девиц с ручными собачками, томных отроков… представительниц лучших модных домов, гадалок, сводней, ростовщиков и отельных воров».

Из Виши Тэффи перебралась на менее фешенебельный курорт Сен-Нектер в Оверни. Там она получила письмо от неблизкого знакомого А. В. Амфитеатрова (1862–1938). Когда-то очень популярный писатель с революционным уклоном, а теперь ярый антибольшевик, резко сместившийся вправо и проживающий в фашистской Италии, Амфитеатров предлагал Тэффи поучаствовать в сборнике русского эмигрантского юмора, готовившемся к изданию в переводе на итальянский язык[477]. Она неохотно согласилась, потому что придерживалась невысокого мнения об эмигрантском юморе, но все же поинтересовалась, не может ли он найти издателя, который опубликовал бы итальянский перевод одной из ее книг целиком. Она поясняла, что не ищет славы, но нуждается в средствах: «У меня в России умирают с голоду сестра и племянница, и я вся их надежда и опора!» (По-видимому, она имела в виду Варвару, единственную из сестер, оставшуюся в живых.) Амфитеатров прислал обнадеживающий ответ, и между ними завязалась обширная дружеская переписка, ярко отразившая нарастание трудностей в их жизни.

Тэффи в костюме в мужском стиле. Виши, 1926 или 1930 год. Личные документы Тэффи; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

Действительно, Тэффи почти сразу же столкнулась с проблемами. Осенью 1930 года, находясь в Копенгагене, Тикстон перенес серьезный удар, и было решено, что она (а не жена Тикстона) приедет за ним вместе с его сыном Сережей, чтобы перевезти его обратно в Париж, после чего она взяла на себя изнурительную роль его главной сиделки[478]. В конце декабря Зайцева писала Буниной: «Ты, наверное, уже знаешь, что Пав[ел] Андр[еевич] Тикстон очень болен. У него паралич, правая сторона отнялась, и не мог говорить. <…> Тэффи безумно устала, 2 месяца за ним ходит, хотя там есть сестра милосердия, но она через день ночует, а днем всегда у него»[479].

В довершение всего русскую эмиграцию, в том числе и Тикстонов, затронула Великая депрессия. «Вообще здесь очень сейчас трудно, – писала Зайцева Буниной пару дней спустя. – Кругом крахи. Ты знаешь, Тикстоны тоже разорены»[480]. Если смотреть шире, то кризис подрывал финансовую основу литературного мира эмиграции. В начале 1931 года Тэффи писала Бунину: «Живем на вулкане, и все летит… не в ту сторону»[481]. На первый взгляд казалось, что благодаря еженедельным фельетонам, публиковавшимся в «Возрождении» и (иногда в слегка измененном виде) в «Сегодня», дела у нее идут относительно хорошо. В конце того же года должна была выйти «Книга Июнь», в 1932 году – «Воспоминания» и «Авантюрный роман», а в конце февраля 1931 года она получила аванс в 1000 франков за итальянский перевод «Авантюрного романа», выполненный женой Амфитеатрова Иларией[482]. Впрочем, этот шквал публикаций свидетельствовал не столько о процветании книготорговли, сколько о ее предсмертной агонии. Как Тэффи сообщала Зайцевой, от «Возрождения» она получила очень маленькие гонорары (1500 франков за воспоминания, 1000 за роман), «п<отому> ч<то> насчет книг сейчас туго». Ее попытка выпустить вторую книгу в Белграде провалилась, и, несмотря на неустанные усилия Амфитеатрова, большинство планов относительно итальянских изданий обернулись ничем. (В 1932 году «Авантюрный роман» все-таки вышел, но не вызвал никакого интереса[483].) Финансовые проблемы у Тэффи стали серьезнее, когда в конце 1931 года она прекратила писать для «Сегодня» – из-за недовольства «Возрождения» по поводу того, что рижская «Сегодня» печатала ее по воскресеньям, в тот же день, что и «Возрождение». Когда «Сегодня» проигнорировала просьбу писательницы печатать ее по понедельникам, Тэффи разорвала отношения с газетой, пояснив редактору, что дела у «Возрождения» настолько ухудшились, что начались увольнения сотрудников и сокращения зарплат. Она оказалась «единственным сотрудником, которого он [Гукасов] пока что не тронул», и не могла рисковать своим положением, поскольку «никакая другая газета по 500 фр<анков> за фельетон платить не может»[484]. В августе Тэффи сообщила Амфитеатрову дополнительные подробности: «Старого больного Лоло перестали печатать. Тем, кого Гукасов в свое время переманил из “Последних Новостей”, как, напр<имер>, Зайцеву, Ходасевичу – сократили гонорары на половину». К декабрю ситуация стала еще более ужасной: «Конторские служащие от недоедания заболевают.

Только что одну схоронили. Двое в чахотке. Хозяин ходит от стола к столу, как плантатор. Не хо-ро-шо»[485].

Несмотря на шаткость своего положения, Тэффи отказалась участвовать еще в одном проекте 1931 года – предпринятом издателем петербургского «Сатирикона» Корнфельдом возрождении журнала в Париже с Дон-Аминадо в качестве редактора[486]. В феврале Тэффи предупредила Амфитеатрова, чтобы он не присылал материалы, не получив аванса, потому что «Корнфельд… жулик», который задолжал ей с 1914 года. «Я имел глупость не послушаться Вас, – признался тот следующей осенью. – Ну, думал ли я когда-нибудь, что для меня чуть не вопросом жизни и смерти могут стать какие-то паршивые 600 франков, на которые обжулил меня “Сатирикон”?» Хотя Тэффи сама сидела без денег, она вошла в положение Амфитеатрова и предложила ему воспользоваться авансом, полагавшимся ей за участие в одном из итальянских сборников. Он отказался, заметив в ответе от 27 декабря: «Капиталистка какая нашлась!»

«Книга Июнь»

Следующие художественные произведения Тэффи, «Книга Июнь» и «Авантюрный роман», во многом посвящены исследованию природы любви. Писательница часто обращалась к данной теме и прежде, но в этих работах наиболее ощутимо влияние прочитанного ею в 1929 году на заседании «Зеленой лампы» доклада «О единстве любви»[487]. Согласно довольно-таки ироничному отзыву И. В. Одоевцевой, Тэффи подготовила длинную, искрящуюся блеском эрудиции лекцию об аскетизме, но публика, предвкушая нечто занимательное, заглушила ученые комментарии оратора безудержным смехом[488]. Вполне возможно, что лекция Тэффи вызвала подобную реакцию – такое случалось слишком часто, когда она пыталась быть серьезной, – однако Одоевцева перепутала тему ее выступления, которое было посвящено отнюдь не аскетизму, но страстной любви, или «любви-горению». Само собой, такая любовь необязательно должна быть физической: она «может зародиться везде. И в Содоме, и в Гоморре, и в кроткой душе созерцателя и подвижника». Примечательно, что из обзора Тэффи была исключена эгоистическая любовь, изображенная ею в «Пределе». Вместо этого она исследовала любовь «самоотверженную и жертвенную, ту самую, которая, по слову апостола, “не ищет своего”». Впрочем, с ее точки зрения, даже такая любовь не несет радости, ибо Тэффи соглашается с представлением, приписываемым ею религиозному философу В. С. Соловьеву (1853–1900), согласно которому «особо сильная любовь большей частью бывает несчастной», – и добавляет от себя: и «одинокой». Даже взаимная любовь не имеет исключительного значения; бесценна эмоция как таковая, «даже [если] объект, на который она направлена – значения не имеет». Подробно комментируя расхожее выражение «любовь слепа», Тэффи утверждает, что «любящий никогда не видит любимого и наделяет его теми качествами, каких у него нет». Заканчивает она рассмотрением концепции аввы Дорофея, североафриканского святого, представлявшего мир как круг, центром которого является Бог: «Чем ближе души к Богу – тем ближе они друг к другу и обратно: чем ближе друг к другу, тем ближе к Богу». Это справедливо и для всех любящих – святых и грешников, даже для животных и растений: «…и восторженная монахиня со стигамами на руках, и темный содомский грешник… и старушонка с убогой геранькой, и брат святого Франциска зайчик, прильнувший к нему, и раб Божий одуванчик, и раба Божия фиалка…»

В «Книге Июнь» Тэффи отразились как экстатический, так и мрачный аспекты ее восприятия любви при преобладании последнего. Книга получила высокую оценку критиков, однако писатель и критик М. А. Осоргин (1878–1952) предупреждал читателей, чтобы они не ожидали в ней обычного смеха Тэффи. «Редко кто их теперешних русских писателей, вообще жизнью не избалованных, умеет полуспокойно, полусмеясь… рассказать столько горького и столько страшного», – отмечал он и приходил к выводу, что «если бы не великое и традиционное, такое русское писательское… искусство претворения мертвых проклятий в живую печаль, были бы страшны “веселые” рассказы Тэффи, одного из самых умных и зрячих современных писателей»[489].

Рассказ «Книга Июнь», давший название всему сборнику, действительно представляет собой исключение, поскольку в нем с наибольшей полнотой воплотилось экстатическое представление Тэффи о любви. В центре повествования – неправдоподобный треугольник: юная петербурженка Катя, приехавшая на лето в загородное имение тетки; ее туповатый кузен Гриша; и непривлекательная девушка-служанка Варвара, до безумия влюбленная в Гришу. Кульминация наступает однажды вечером, когда ревнивая Варвара врывается в комнату Кати и принимается щекотать ее, не в шутку, но с целью причинить боль, и Катя отчаянно призывает на помощь Гришу. Когда спаситель приходит, она истерически обнимает его, он в ответ целует ее, и «странное тепло Гришиных губ» пробуждает в Кате доселе неведомые чувства [Тэффи 1997–2000, 4: 19][490]. После его ухода Катя взывает к Богу, хочет исповедаться, но не может найти подходящие слова. В эту роскошную белую ночь она обращается к природе, где во всем царит гармония, отсутствующая в ее душе: «Все “они” что-то знали. Это маленькое человеческое существо только думало» [Тэффи 1997–2000, 4: 21]. Катя вспоминает слова, сказанные игуменом ближнего монастыря: «Июнь… книга тайн несказанных» – и только после этого находит слова, нужные для обращения к Богу: «Господи… Имя Твое да святится… И да будет воля Твоя…» [Тэффи 1997–2000, 4: 21].

Однако то, что Катя покоряется воле Божьей и тайнам природы, не означает, что она будет счастлива, ибо переживаемый ею экстаз не отрицает ее более раннего суждения о том, что Гриша – дурак. Прочитанное ею ранее стихотворение поэта XIX века А. К. Толстого (1817–1875) выражает мысль Тэффи о том, что человек никогда не видит в истинном свете того, кого любит:

Ты не его в нём видишь совершенства,

<…>

Лишь тайных дум, мучений и блаженства

Он для тебя отысканный предлог [Тэффи 1997–2000, 4: 15][491].

В «Книге Июнь» мотив слепоты любви возникает постоянно. Это относится даже к рассказу «Жена», одному из немногих произведений Тэффи, где сочувственно и тонко изображаются отношения супругов. Маня, жена талантливого композитора Алексея, является образцом жертвенной любви, но болезненная ирония заключается в том, что из-за ее преданности ситуация часто ухудшается, а ее даваемые из лучших побуждений советы – например, играть ноктюрн громче и добавить колокола – показывают, до какой степени она не разбирается в творчестве мужа. И хотя жену и мужа связывают искренняя любовь и сочувствие друг другу, творческие потребности Алексея и житейские заботы Мани вступают в острое противоречие, и в конце концов накопившиеся обиды Мани выплескиваются наружу: «Разве я женщина? <…> Не за себя мучаюсь – за теб-бя-а! Ведь брошу тебя – на чердаке сдохнешь! Уй-ди-и!» [Тэффи 1997–2000, 4: 65][492]. Алексей уходит, и «вечер ясный и радостный» контрастирует с удушающей атмосферой его квартиры. «Пламенно-золотой» закат наполняет его душу «несказанно блаженным созвучием», и он, вспоминая Манино предостережение о том, что он «на чердаке сдохнет», думает: «Бедная ты моя, милая… Так ли уж это плохо?» [Тэффи 1997–2000, 4: 66].

Рассуждая о боли и разочарованиях человеческой любви в эссе «О единстве любви», Тэффи приводит пример царицы Дзохары, занимающейся любовью с мертвым телом: «А разве не хуже тихого трупа те живые объекты, наглые, грубые и глупые, которые оскорбляют любовь…» В «Тихом спутнике» Тэффи заходит еще дальше, наделяя в высшей степени ничтожный предмет – огрызок сургуча – драгоценными человеческими качествами – преданностью и верностью. Рассказчица прослеживает путь, который они с ее «маленьким другом» прошли за последнее десятилетие, и по ходу намечает маршрут, проделанный ею за этот период: из Петрограда в Москву, затем в Киев, Одессу, Новороссийск и, наконец, на чужбину [Тэффи 1997–2000, 4: 88][493]. Когда в Берлине рассказчица попадает в больницу и квартирная хозяйка приносит ей «маленький огрызок», она усматривает в нем добродетели, слишком часто отсутствующие у людей: «человеческую печаль, заботу, и ласку, и страх за меня, и преданность» [Тэффи 1997–2000, 4: 91]. Но в конце концов исчезает и он.

«Лунный свет» в некотором смысле выступает в качестве антипода «Книги Июнь», ибо если подросток Катя испытывает первый трепет любви, то героиня «Лунного света», 78-летняя Анна Александровна, пережила все свои человеческие привязанности. Живя в комнате, снимаемой у бездушных чужих людей, она не испытывает близости к дочери, которую помнит «маленькой толстенькой девочкой, веселой и ласковой» и которая теперь стала «пожилой, усталой, озабоченной, чужой» [Тэффи 1997–2000, 4: 42][494]. Ночное небо производит на Анну такое же глубокое впечатление, как и на Катю, но если юная девушка переживает испуг и экстаз, вызванные первой любовью, то старухе остается только страх. Даже тогда, когда у нее начинается сердечный приступ и ей не хватает воздуха, она боится подойти к окну, за которым – «ужас. Там огромное небо… черные ветки зимних деревьев на мертвом лице луны» [Тэффи 1997–2000, 4: 43]. Однако когда она все же добирается до окна, то спрашивает (говоря о себе в третьем лице): «Чего она так боится? <…> Ничего у нее нет». Глядя на «огромное лунное небо», она шепчет: «Вот оно – торжественное жилище мое, покой мой. Так прими, Господи…» [Тэффи 1997–2000, 4: 44].

И «Книга Июнь», и «Лунный свет» завершаются пейзажем ночного неба и покорностью воле Божьей, но если Катя чувствует единение с пробуждающейся природой июня, то Анне голые ветви зимних деревьев указывают на то, что жизнь кончилась. Старуха, испытавшая все, что еще только предстоит пережить Кате, готова покинуть землю, уйти – подобно лирической героине «Серебряного корабля» – в залитую лунным светом горнюю область. Если любовь в сборнике «Книга Июнь» оказывается несовершенной даже при самых благоприятных обстоятельствах, то последним прибежищем от несчастий остается смерть.

«Авантюрный роман»

«Авантюрный роман» несколько выбивается из ряда прочих сочинений Тэффи. Это ее единственный роман, а его жанровая разновидность необычна и для самой писательницы, и, как часто сетовали советские теоретики литературы 1920-х годов, для русской литературы в целом[495]. Как – возможно, излишне категорично – заявил один из рецензентов: «Таких книг не было у Тэффи, таких книг не знала русская литература, и в длинной цепи “эмигрантских романов” ничего даже отдаленно-приближающегося к ней не найти»[496].

Авантюрный роман Тэффи и в самом деле изображает мир, сильно отличающийся от мира ее многочисленных рассказов, в которых речь идет об обычных людях, переживающих невзгоды повседневной жизни. Здесь же она рассказывает мрачную историю о страсти и преступлении, разворачивающуюся в преступном мире русского Парижа, населенном кокотками неопределенного возраста, молодыми дансерами, «грациозно изгибающимися между альфонсизмом и уголовщиной», и множеством других шаромыжников [Тэффи 1997–2000, 6: 69][497]. Однако если сюжет и типы героев представляют собой новую линию в творчестве писательницы, то в остальном это произведение остается весьма характерным для нее как автора, известного прежде всего своими очень короткими рассказами, поскольку оно также является романом-миниатюрой. И точно так же, как в более коротких сочинениях она отдавала предпочтение «легким» жанрам фельетона и юмористического рассказа, популярным среди читателей, но вызывавшим довольно подозрительное отношение со стороны серьезных литературных критиков, здесь она вновь выбирает популярный, но не слишком респектабельный жанр. Как и во многих других ее сочинениях, внешняя простота романа является своего рода камуфляжем. Как проницательно отметил Зайцев: «Кроме видимых обликов, драм, столкновений, есть нечто за сценой, трудно-рассказуемое, и обычно для автора самое дорогое. Этот второй план искусства очень силен в “Авантюрном романе”»[498]. Наличие «второго плана» – общая характерная черта сочинений Тэффи, но в обращении к теме разновидностей любви этот роман наиболее тесно связан с «Книгой Июнь».

Фабула его довольно проста. Героиня Наташа, красивая 35-лет-няя модель, работающая в парижском модном доме мадам Манель, знакомится в ресторане с загадочным молодым человеком, представляющимся как Гастон Люкэ. Очевидно, что это человек бесчестный. Он внезапно врывается в ее жизнь и так же неожиданно, без предупреждения, исчезает, а Наташа начинает подозревать о его связи с красавицей неопределенного возраста Любашей фон Вирх, дамой полусвета. Но она страстно полюбила Гастона, и он втягивает ее в свои темные делишки. Развязка наступает на немецком курорте, когда Гастон получает письмо, которое его сильно огорчает. Он рвет письмо на клочки, но Наташа подбирает один из этих маленьких обрывков, и у нее получается прочесть следующие слова: «Elle l’aime», «jeune», «faut renon…»[499] [Тэффи 1997–2000, 6: 96]. Гастон уезжает, а через несколько дней знакомые сообщают Наташе, что их приятельница Любаша была задушена, а некий Жоржик Бублик арестован. Они показывают Наташе фотографию Жоржика, напечатанную в газете, и выясняется, что это Гастон. В конце романа обезумевшая от горя Наташа утопилась.

Двуплановость «Авантюрного романа» подчеркивается развитием сюжета: Наташа расстается с внешне спокойной повседневной жизнью и все больше и больше погружается в тревожащий, иррациональный мир Гастона. До встречи с ним ее жизнь, внешне благополучная, была скучной и пустой. Даже ее отношениям с мужчинами (в том числе и с бывшим супругом) всегда до странности не хватало эмоций, они были «короткие и скучные, и ни один из этих случайно подошедших к ней людей не искал тепла, близости душевной» [Тэффи 1997–2000, 6: 43]. На протяжении всего романа внешне жизнь Наташи течет «обычно и ровно»; действительно, чем больше она привязывается к Гастону, тем успешнее становится ее карьера, вплоть до того, что в конце концов она узнает о решении Манель сделать ее директрисой модного дома [Тэффи 1997–2000, 6: 42]. Между тем для нее этот внешний успех не имеет никакого значения, потому что единственное, что для нее по-настоящему значимо, это Гастон, который внес в ее жизнь будоражащие эмоции «уголовного фильма, авантюрного романа» [Тэффи 1997–2000, 6: 102]. Впрочем, этот «авантюрный роман» (или, учитывая двойное значение русского слова «роман», «авантюрный любовный роман»), основанный как таковой на дешевой литературе и кинофильмах, существует только в воображении Наташи. Подобно комическим персонажам Тэффи, только в ином регистре, героиня создает иллюзорный мир в качестве альтернативы как своей пустой повседневной жизни, так и ужасной правде, скрывающейся за обманом Гастона. На самом деле сначала обманывают обе стороны. Наташа (это имя – псевдоним Маруси Дукиной) изображает из себя богатую англичанку, а кто такой на самом деле Гастон, остается невыясненным. Гастон быстро узнает правду про Наташу, но при этом его самого до конца окружает паутина лжи. Наташа верит, что ей отчаянно хочется знать правду – «просто хотела из тумана тревог, догадок и подозрений выйти» [Тэффи 1997–2000, 6: 96], – но в действительности это желание само по себе подозрительно, поскольку по ходу действия возникает столько намеков на реальную сущность Гастона, что, когда правда открывается, самой Наташе кажется, «будто ей снова и снова рассказывают давно ей известную… историю» [Тэффи 1997–2000, 6: 112].

Воображаемый «авантюрный роман» Наташи заслонил от нее правду, но более важна природа ее любви. Однажды, когда очень расстроенный и напуганный Гастон остается у нее на ночь, она понимает, что ей следует избегать его, но когда он мечется во сне и с невыразимой тоской произносит: «Ich habe Angst, Mama!»[500] – она реагирует иначе: «Мальчик мой, бедный… мальчик! Я не оставлю тебя!» Тэффи определяет такое материнское чувство как «самый горький и самый подвижнический лик любви». Она «простит все, все примет и все благословит. “Мальчик мой!” – сказала Наташа и обрекла себя, и заплакала от боли и счастья» [Тэффи 1997–2000, 6: 75, 76][501].

Несмотря на все осознаваемые Наташей недостатки Гастона, любовь превращает его в ее мальчика, Госса. Она размышляет:

«Почему я так уродливо связала свою жизнь с этим мальчишкой? <…> Он глуп, он нечестен… <…> Если бы я завела просто пуделя, я не была бы так одинока, как с ним».

Гастон, по-детски надув верхнюю губу, старательно подпиливал ногти. Наташа взглянула на него, и бессмысленная жалость, как теплые слезы, залила ее душу.

– Бедный, заблудившийся мальчик. Госс! Отчего ты сегодня такой бледный? Может быть, ты не ел? [Тэффи 1997–2000, 6: 85].

Другая героиня романа, Любаша, во многих отношениях выступает в качестве отрицательного двойника Наташи. Обе женщины ровесницы и очень красивы, но Наташа воплощает материнскую любовь, а связь Любаши с Гастоном напоминает поединок, подобный тому, который был исследован в «Пределе»[502]. Отношения Любаши с мужем, бароном фон Вирхом, одним из многочисленных неудачников в творчестве Тэффи, представляют еще один вариант любви. Люди считают, что барон в курсе дел своей жены, но случай, о котором рассказывает маникюрша Фифиса, свидетельствует об обратном. Однажды, когда Фифиса ждала Любашу, неожиданно появился барон, и Фифиса предложила приготовить яичницу. Пока тот ел, пришла Любаша, а следом за ней – ее ревнивый американский любовник, которому она велела уйти, и в этот момент заметила барона:

Лицо задрал – одни ноздри и в бороде кусок яичницы трясется. <…> Ну до того страшно! Я чего-то особенно этой яичницы в бороде испугалась. <…> Последние, думаю, времена наступили. А баронесса побелела вся, однако смеется: «Грива, Грива, ты чего?» А он все заикается и вдруг: «Кто это у вас сейчас был?» А она, верите ли, растерялась! [Тэффи 1997–2000, 6: 71].

Комическое зрелище обманутого мужа с застрявшим в бороде куском яичницы не забавляет, но пугает Фифису, а затем и сама Любаша истерически восклицает: «Боюсь, боюсь, боюсь!» Ее страх оправдан, так как она, подобно Наташе, умрет из-за любви, хотя случившееся с ней будет результатом ее любви-поединка.

В «Авантюрном романе» есть и еще один план существования – иррациональный, связанный со снами и предчувствиями, символом которого выступают водные пространства. Еще в самом начале гадалка предсказывает Наташе, что та вернется домой по воде, и предупреждает: «…бойтесь воды!» [Тэффи 1997–2000, 6: 40]. Потом в размышлениях Наташи о Гастоне появляется метафорический образ связанной с водой смерти: «…он внес в ее жизнь что-то ядовито-тревожное, замутил, как морская сепия, воду ее жизни, и в этой черной воде где-то шевелилось чудовище, которое погубит ее, и она не видела его и имени его не знала, – но чувствовала, что оно здесь, и плакала во сне…» [Тэффи 1997–2000, 6: 73]. В ночь перед тем, как она утопилась, Наташе снится сон о том, что предсказание гадалки сбылось и она вернулась в дом своего детства, где ее ждали родные – все мертвые.

Утром после ухода Гастона Наташа избегает воды; она идет по городу, «но не к морю, только не к морю, не к безднам, не к ангельски-розовым зорям. Нет, инстинкт еще вел ее к жизни» [Тэффи 1997–2000, 6: 102]. Другая упоминаемая в романе бездна – это ночное небо, «безначальность и бесконечность небесного свода», вызывающее ужас и неподдельное отчаяние – гораздо большие, чем в «Лунном свете». Вечером после ухода Гастона Наташа, все еще цепляющаяся за жизнь, заглядывает в пропасть, в «черный провал не вниз, а во все небо и во всю землю, во всю безмерность пространства», и всецело осознает свое полное одиночество:

Она одна на свете, в одиночестве позорном. <…> И раньше, и всегда была она одна. Никому не нужная, не интересная. Манекен для примерки чужих платьев. <…>

Пришла любовь и дала душе ее тоже только холод, голод и страх. И в любви этой была она одна. Одинока [Тэффи 1997–2000, 6: 106].

На следующий день Наташа – обычным для мира Тэффи образом – старается сопротивляться происходящему, прибегая к обману: делает себе короткую стрижку, красит волосы, но эти уловки не могут защитить ее от правды о Гастоне, которая открывается ей в тот день. После этого она «не чувствует ничего, кроме смертельной усталости и скуки», сопровождаемых «странным смехом», – что еще раз подтверждает трагические истоки смеха Тэффи [Тэффи 1997–2000, 6: 113]. Затем Наташа разыскивает богатого голландца, которого ранее по просьбе Гастона обольщала для каких-то темных целей, надеясь, что он даст ей денег на возвращение в Париж. Ей кажется, что она увидела его заплывшим далеко в море, и она понимает, что это ей почудилось, только тогда, когда сама оказалась вдали от берега. Проходящий корабль отрезает ей путь к берегу, делая ее конец неизбежным.

Наташа спокойно встречает смерть: «И ничего не было на свете. Ни жизни с Гастоном, ни любви к нему… ни ужаса последних часов. <…> Она только спокойно удивлялась, как могло все это быть таким значительным и страшным!» [Тэффи 1997–2000, 6: 116]. Покоряясь смерти, Наташа, подобно Анне из «Лунного света», уповает на Бога и волю Его, но даже попытка перекреститься ей не удалась: «…острая, жгучая боль ударила ее в дыхание, обожгла мозг» – таков был последний знак, поданный несправедливой, жестокой вселенной [Тэффи 1997–2000, 6: 117].

Два дня спустя сидящие на пляже немцы обсуждают газетный репортаж об убийстве Любаши: «Арестован муж баронессы, дегенерат, почти идиот, живший на средства своей жены». «Со дня убийства… барон ведет себя очень подозрительно. Он непрерывно смеется…» Тэффи не говорит прямо, кто именно совершил убийство, а истерический страх, который Любаша испытывала перед мужем, делает барона подозреваемым в преступлении, хотя гораздо более вероятно, что убийцей был Гастон, а смех барона, как и смех Наташи, объясняется постигшим его горем.

В тот же самый спокойный вечер тело Наташи прибивает к берегу, но даже обнаружение трупа не нарушает безмятежности атмосферы – сын рыбака, завидев ее коротко остриженные волосы, радостно восклицает: «Мальчика поймали!» Ирония этого образа житейских забот, растворяющихся в мире и красоте природы, подчеркивается появлением сентиментального немецкого патера с молодым другом, которому, как он опасается, может повредить разговор об убийстве, «грязной парижской драме дегенератов, великосветских кокоток и сутенеров». Отвлекая друга, он показывает ему «розовую даль, обещающую чудесное счастье», тот вид, частью которого, по иронии судьбы, оказывается тело Наташи: «Тихость моря и благость неба и даже мирный человеческий труд – вон там несут рыбаки что-то темное, должно быть, улов вечерний – и серебряный радостный голосок ребенка…» В восприятии природы патером нет места потайным страстям и порокам, которыми наполнен тот круг, в котором вращалась Наташа, и все же присутствие ее тела в этой идиллической сцене (не говоря о романе в целом) указывает на ошибочность подобного подхода.

Несколько выше писательница изложила иной взгляд, вновь использовав образ бабочки из «Предела»: «Кто видел под микроскопом очаровательнейшее создание Божие, символ красоты земной – бабочку, тот никогда не забудет ее кошмарно-зловещей хари. Пленкой “маловиденья” преображен для нас мир чудовищ» [Тэффи 1997–2000, 6: 105]. В «Авантюрном романе» Тэффи растворяет эту «пленку» и показывает скрывавшийся под ней мир чудовищ. Двойная ирония заключается в том, что появляющийся в конце романа оптимистичный персонаж оказывается христианским священнослужителем, ибо пример Христа особо значим именно в темном мире греха и страдания. Наташа, страдающая за грехи других и умирающая во имя любви, идет по пути Христа, а восприятие мира священником, игнорирующим потайные стороны человеческой жизни, оказывается не только не соответствующим действительности, но и нехристианским. И все же можно согласиться с его последними словами (которыми завершается роман), хотя для этого придется интерпретировать их в более мрачном ключе, чем тот, в котором они были произнесены: «In manus Tuas, Domine»[503] [Тэффи 1997–2000, 6: 118].

8. Скольжение по наклонной плоскости (1931–1936)

Болезнь Тикстона резко положила конец участию Тэффи в общественных и культурных мероприятиях эмигрантского сообщества, и в конце февраля 1931 года эта пара покинула Париж и обосновалась в Сент-Антуане, в русском санатории «Ля Коллин», расположенном на холмах, возвышающихся над Ниццей[504]. К Пасхе состояние Тикстона улучшилось, повсюду, как писала Тэффи Зайцевой, была «масса цветов», но настроение у нее оставалось очень мрачным: «А мне если не страшно, то скучно, а если не скучно, то страшно». Позднее той же весной монотонность существования была несколько нарушена визитом Сережи Тикстона, но из-за очень неприятного инцидента, связанного с его обезумевшей бывшей любовницей, его отцу и Тэффи пришлось поспешно переезжать из Ниццы в курортный городок Урьяж-ле-Бен под Греноблем[505]. В письме Зайцевой от 19 июля (написанном левой рукой) Тикстон описал этот городок: «Живописно. <…> Большой тенистый парк, хорошая зеленая лужайка»[506]. Тэффи сообщала Буниной, что Тикстон хорошо поправляется и «миссия» ее подходит к концу, но она проявила излишний оптимизм, поскольку в конце ноября Зайцевой показалось, что он «тает»[507].

Тэффи и Павел Тикстон, 1930-е годы. В 1930 году Тикстон, близкий друг Тэффи, перенес инсульт, после чего она взяла на себя основную заботу о нем и продолжала ухаживать за ним до его смерти в 1935 году. Личные документы Тэффи; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

Углубление экономического кризиса усугубило невзгоды Тэффи. Поздравляя Амфитеатрова с новым, 1932 годом, она жаловалась, что, хотя она и работает во время праздников, «не все хотят платить за эту работу», а через несколько недель описала беспокойство, охватившее ее знакомых: «Все озабочены, злы и нелюдимы. Я тоже такая». Настроение у русских, живущих во Франции, стало еще более мрачным после того, как 6 мая казак Павел Горгулов совершил убийство президента Франции Поля Думера[508]. В ходе разразившегося вслед за этим скандала придерживавшиеся правых взглядов обвиняли Горгулова в том, что он – советский агент, тогда как левые относили его к крайне антисоветским эмигрантским кругам. Оказалось, что он сошел с ума и действовал в одиночку, но его преступление вызвало усиление уже оформившихся антииммигрантских – особенно антирусских – настроений[509]. Как писала Тэффи Зайцевым в июле, она «очень мучилась Горгуловым», известие о нем усугубило ее и без того тягостное настроение. 14 сентября Горгулов был гильотинирован.

Летом 1932 года Тэффи и Тикстон получили передышку в «чудесном Château des Ombrages» в Марли-ле-Руа[510], но когда их отдых подходил к концу, Тэффи написала Амфитеатрову о том, что страшится встречи со своими охваченными паникой коллегами: «Если бы Вы видели растерянные, выпученные ужасом глаза Мережковского! Если бы слышали какое-то хребтовое кряканье Гиппиус! Застенчивый смешок Б<ориса> Зайцева! От одного этого можно впасть в неврастению. Вот и впала».

В ту осень жизнь Тэффи сложилась даже хуже, чем она опасалась, поскольку в ноябре она сильно заболела, а необходимость работать только осложняла ситуацию: «Слаба теперь, как муха, – сообщала она Амфитеатрову, – и побила рекорд: накачали меня камфорой и стрихнином, посадили, и я написала фельетон, п<отому> ч<то> у нас пропускать нельзя – плантатор [Гукасов] бьет бичом».

Кризисы 1930-х годов вызвали еще большие сомнения относительно самого выживания русской литературы за рубежом; на эту тему Тэффи выступила на праздновании выхода в свет 50-го выпуска «Современных записок», состоявшемся 30 ноября 1932 года:

Русская литература еле жива, едва дышит, издательств нет, и только благодаря «Современным Запискам» мы могли знакомиться с новыми произведениями наших писателей. Молодежь постепенно уходит от русской литературы в европейскую, молодых русских писателей вдохновляет уже не Толстой и Достоевский, а Андрэ Жид и Марсель Пруст…[511]

Из-за роста числа нуждающихся писателей перед писательским балом в январе 1933 года Тэффи предупредила Амфитеатрова, чтобы тот не надеялся на получение средств от денежного сбора, но обещала отложить для него часть денег, которые получит за свой вечер – он должен был состояться в том же месяце, только позднее. Как сообщало «Возрождение», бенефис, на котором выступали «крошечные балерины студии М[атильды] Кшесинской» и знаменитый исполнитель современных танцев японец Еичи Нимура, «прошел блестяще», но, конечно же, один вечер ничего не менял[512]. Гораздо более значительное событие, позволившее воспрянуть духом всему русскому эмигрантскому сообществу, произошло в ноябре того же года: Бунину была присуждена Нобелевская премия по литературе. В опубликованной на первой полосе «Возрождения» статье Зайцева выражалась та радость, которую наверняка испытывали многие:

Русский писатель Иван Бунин увенчан… и в нем увенчана литература наша. <…> Еще удивительнее, и для нашего эмигрантского сердца, особенно опьянительно: увенчан русский эмигрант. <…> Это, конечно, праздник. Настоящий, наш русский, первый после стольких лет унижений и бед. <…> Не забыта Россия[513].

Примерно неделю спустя Тэффи писала Вере Буниной: «…как все мы счастливы, дождавшись наконец торжества Ивана Бунина!» И добавляла, что Тикстон «даже от радости поплакал немножко. Это он составил пышную телеграмму с поздравлением Ив. Ал.»[514] К тому времени Бунин приехал в Париж, и хотя Тэффи не могла оставить Тикстона в одиночестве и посетить прием, устроенный 16 ноября «Возрождением», она позвонила Бунину, чтобы сообщить, что она к ним «присоединяется всем сердцем»[515]. И 26 ноября она все-таки присутствовала на празднестве в театре Шанз-Элизе, о котором «Возрождение» восторженно писало, что «всех эмигрантских знаменитостей, бывших на торжестве… не перечислишь»[516]. Впрочем, Тэффи кисло сообщала Амфитеатрову: «На торжестве в Шан-з-Элизэ не было ни Мережковских, ни Шмелева, ни Бальмонта, ни Ремизова. Нехорошо. Злобно и мелко. Ему [Бунину] все это очень тяжело». В целом, добавляла она, Бунин был «очень грустный и растерянный», поскольку «он, бедный, получает теперь только ругательные анонимные письма. Это соотечественники выражают свою народную гордость». Тэффи предвидела такую реакцию в фельетоне «Торжество», который назвала «дружеской “защитой”» Бунина. В нем говорится о нуждающемся русском ученом, который получает большую премию, после чего его соотечественники, сначала бурно ликовавшие по этому поводу, решают, что он должен раздать практически все деньги. Когда кто-то интересуется, как же он сам-то будет жить, ему отвечают: «А ведь жил же до сих пор, вот так, значит, и будет»[517].

В самом деле ожидалось, что Бунин поделится полученной премией, и он действительно пожертвовал 10 % на русских писателей и русские организации, но это лишь вызвало широкие разногласия, особенно потому, что Бунин предоставил распределение средств комитету[518]. Тэффи написала о своей уверенности в том, что он лично решил преподнести ей «царственный подарок» (предположительно 2000 франков)[519]. Она также получила пару перчаток от Веры и ответила, что «очень тронута» тем, что, «несмотря на усталость и занятость… вы нашли время и охоту» сделать «такой милый подарок»[520].

Радость Тэффи по поводу присужденной Бунину премии была омрачена смертью брата, генерала Лохвицкого, последовавшей 5 ноября[521]. На его похоронах присутствовало множество высокопоставленных военных чинов и бывших русских аристократов, а великий князь Кирилл (1876–1938), двоюродный брат последнего императора, прислал венок[522]. Судя по замечаниям Тэффи, отправленным Амфитеатрову, смерть Николая стала для нее не очень сильным ударом, и она, безусловно, не разделяла политических взглядов брата: «Брата мне жаль, но я не была с ним близка и редко его видела. <…> Он был добрый малый, но сноб и… кирилловец [поддерживал Кирилла в его притязаниях на российский престол]!» Тем не менее его смерть, в довершение всех прочих огорчений, могла стать для нее причиной еще одного периода плохого самочувствия: «Я безумно устала, – писала она Амфитеатрову. – От переутомления у меня бессонница, мигрень и нервная крапивница, которая налетает, как вихрь, покрывает меня красными полосами с белыми волдырями, которые чешутся до истерики. Часа через два все так же мгновенно исчезает».

Тэффи на групповой фотографии в редакции «Иллюстрированной России» после получения Буниным Нобелевской премии, 1933 год. Бунин – четвертый справа, слева от него – Марк Алданов. Личные документы Зеелера; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

Конец 1933 года принес новые неприятности. Скончался еще один родственник, кузен Евгений Давыдов, что повлияло на нее сильнее, чем смерть брата: «Очень милый, – писала она о нем Бунину. – Все меньше на свете людей, для которых я “Надя”, “Надя Лохвицкая”»[523]. Кроме того, ей был нанесен тяжелый финансовый удар, когда «Возрождение» объявило о половинном сокращении гонораров своим сотрудникам. В начале нового года она написала Амфитеатрову: «Это нагромождение ужасов так антихудожественно со стороны судьбы, что уже напоминает какой-то спектакль Grand Guignol дурного тона».

Начиная с весны 1934 года Тэффи также немного подрабатывала, возобновив сотрудничество с «Сегодня», но скудный дополнительный доход служил слабым подспорьем, особенно потому, что минувшей осенью она переехала в более просторную квартиру в большом, элегантном доме на бульваре де Версаль. Это могло бы показаться экстравагантным, учитывая стесненные обстоятельства Тэффи, но дополнительная площадь была необходима, чтобы разместить Тикстона, который съехался с ней в ту зиму, как раз в тот период, когда его состояние неуклонно ухудшалось. Дополнительное бремя оказалось до такой степени невыносимым, что ей, как она писала Амфитеатровым, пришлось «держать экзамен на ангела», хотя она вовсе не годилась для такого призвания: «Беда в том, что ангелы существа бесплотные, а я плотная и у меня все болит и устала я до волчьего воя». Здоровье самой Тэффи оставляло желать лучшего, и в феврале, в третий раз заболев гриппом, она жаловалась: «Живу как пес. Через силу. В безденежье, в заботах, работах и печалях. Даже смешно. Скольжу по наклонной плоскости». Она продолжала использовать анималистические образы для описания своего все более ухудшающегося положения, на Пасху сравнив себя с лошадью из «Преступления и наказания», которую хлестали по глазам, а позднее, той же весной или летом, – с псом, издыхающим «от безумного переутомления. Нечеловеческого. <…> Забот и работ свыше мер, свыше сил».

Личные страдания Тэффи, отчаянная борьба за существование, которую она наблюдала повсеместно, еще более омрачали ее и без того мрачные представления о роде человеческом. В начале октября она писала Ляцкому: «Париж очень изменился. Вообще. А русский в особенности. Зол, злобен и злится»[524]. Порой ее взгляд на человеческую природу становился до того негативным, что ее творчество пересекало грань, отделяющую остроумную сатиру от гневной инвективы. Так, в «Естественной истории» она утверждает, что выражение «человек человеку волк» оскорбляет волков: «Почему вдруг волк? Почему не свинья, почему не осел, не змея?»[525] Это и другие произведения побудили Амфитеатрова изменить представление о юморе Тэффи: в 1931 году он отметил, что «Тэффи смешит… смехом безобидным, добродушным и благородным», пронизанным «пушкинским духом»[526], однако после прочтения «Естественной истории» в письме от 15 сентября 1934 года он написал: «“Волки”-то – а? Из светлого пушкинства в сумрачное гогольство начали отливать»[527]. Более подробно он развил это наблюдение в статье, опубликованной в «Сегодня», где отмечал, что ее рассказы показывают,

…что не очень-то хорошо живет «батюшка Париж», а русские парижане, варясь в собственном соку, опустились, опошлели, озлились, живут скучно, недоброжелательно – человек – человеку волк. Рассказывает художественно, с неподражаемым остроумием, каждое слово кстати, каждая шутка – прямо в цель. Слушаешь – хохочешь, нельзя удержаться; кончила, грустно, грустно аж до слез… Ах, русские люди, бедные, нелепые, милые русские люди![528]

Жизнь русских во Франции стала еще тоскливее, когда в 1934 году разразился еще один скандал, связанный с одним из эмигрантов, – столь грандиозный, что он поставил под угрозу устойчивость французской политической системы как таковой. В центре так называемого дела Ставиского оказался аферист и мошенник Серж Александр Ставиский (1886–1934), украинский еврей, с 1900 года являвшийся натурализованным гражданином Франции[529]. 8 января 1934 года, находясь под следствием по обвинению в мошенничестве, Ставиский скоропостижно скончался, и хотя было заявлено, что он совершил самоубийство, возникло не опровергнутое по сей день подозрение, что его убили в полиции. Скандал привел к отставке сформированного Радикально-социалистической партией правительства, имевшего подозрительные финансовые связи со Стависким, а его кульминацией стала демонстрация, организованная правыми на площади Согласия 6 февраля, во время которой 15 человек погибли и около 1500 получили ранения [Weber 1994: 131–136][530]. После этого в течение продолжительного времени чуть ли не ежедневно проводились бурные демонстрации и крупные забастовки рабочих [Weber 1994: 140].

В одном из мартовских фельетонов Тэффи передает то беспокойство, которое охватило эмигрантов в результате дела Ставиского. Когда двое русских, Мамашин и Севрюков, встречаются в метро, первый советует второму сбрить бороду, чтобы не стать подозреваемым по делу Ставиского. Когда Севрюков заявляет, что может доказать свою непричастность, Мамашин отвечает: «Доказывай, доказывай. А пока что поместят в газете твой поганый портрет без воротничка и напишут, что ты говоришь по-французски с собачьим акцентом и что у тебя уши дегенерата»[531].

Время от времени жизнь предоставляла возможности отвлечься от этого всеохватного уныния. Одна из них была связана с Евреиновым, который в 1934 году решил поставить пьесу сестры Тэффи Варвары (написавшей ее под псевдонимом Мюргит). 24 мая Тэффи просила его сделать «доброе дело», уделив «небольшое количество [франков]» Варваре, «погибающей с голоду в Ленинграде»[532]. Впоследствии жена Евреинова вспоминала бесконечные поездки, которые они с Тэффи предпринимали, чтобы «оформить авторские права Мюргит во французском Обве Драматургов», и которые также преследовали более важную цель: «…сознательно развлекала ее, чтобы отвлечь от тяжелой домашней обстановки»[533].

В то лето Тикстон и Тэффи вновь смогли отдохнуть от Парижа в Марли-ле-Руа, и царившая там безмятежная обстановка подействовала на нее успокаивающе[534]. Более того, неистребимое кокетство Тэффи было потешено ее пикантной фотографией у реки в сарафане с обнаженной спиной – этот снимок она разослала друзьям, в том числе Амфитеатрову и Ляцкому[535]. Амфитеатров откликнулся 26 октября ироикомическим стихотворением, которое подарило им обоим мгновение столь остро необходимого веселья. Начиналось оно так:

О, Тэффи! Превратясь в наяду,

Вы в сердце мне налили яду!

Какие выразят глаголы,

Сколь упоительно вы голы?

Ляцкий игриво отметил, что фотография вновь пробудила в нем любовное чувство: «Ваша карточка – живая картина Вас… Вы на ней прекрасны, молоды и… и… <…> Неужели и в этот момент мне пришлось бы пропеть: nous arrivons toujours trop tard?..»[536]

Тэффи с обнаженной спиной на берегу реки Марны в Марли-ле-Руа, Франция. Лето 1934 года. По-видимому, ей очень понравилась эта фотография, поскольку она послала ее многим друзьям и в разные периодические издания, в том числе в рижскую газету «Сегодня» (1934. 1 окт.). Личные документы Тэффи; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

Такие веселые мгновения позволяли лишь ненадолго отвлечься от личных проблем и ощущения обреченности, нависшей над Европой. В октябре 1934 года в Марселе был убит король Югославии Александр I, и атмосфера стала еще более зловещей. Тэффи написала трогательную статью об этом монархе, пламенном противнике большевизма и одном из самых верных друзей русских эмигрантов. Обобщая свой мрачный взгляд на жизнь в эмиграции, она отмечала, что русские больше не страшатся смерти, но с нетерпением ждут, когда настанет их черед: «Точно сидим в приемной дантиста. Сейчас раскроется дверь и спокойный голос окликнет: – Кто следующий? Пожалуйте»[537].

Близился черед Тикстона, но Тэффи нашла время, чтобы поприсутствовать на крупном литературном событии, Международном конгрессе писателей в защиту культуры, проходившем 21–25 июня 1935 года. Задуманный хамелеонствующим писателем и журналистом И. Г. Эренбургом и поддержанный высшими эшелонами советского руководства, в том числе Сталиным, конгресс должен был способствовать популяризации советского «эксперимента» в качестве положительной альтернативы фашизму[538]. В числе организаторов конгресса, на который съехались писатели из 35 стран, были и знаменитые французские литераторы, самыми выдающимися среди которых являлись Андре Жид и Андре Мальро. Хотя это мероприятие лишь подчеркивало маргинальный статус русских эмигрантов, Тэффи стремилась присутствовать на нем, потому что советскую делегацию возглавлял ее старый приятель Алексей Толстой. Потом она сообщила Бунину, как, увидев ее, он радостно воскликнул: «Надюша!» Далее она писала, что, по-видимому, у него все в порядке: «…морда у Алешки… ничуть не испуганная»[539]. Она оправдывалась за свой смелый шаг, который так осуждал Зайцев: «Чувствовала себя как во сне, когда снится Россия. Видишь нечто хамское, но свое. И стыдно и сла-до-стно». Бунин ответил, что всем сердцем одобряет ее поступок, и особенно хвалил то, как она описала Толстого: «…я совершенно как живого увидал и почувствовал Алешку»[540].

После этой краткой возможности развеяться Тэффи полностью сосредоточилась на уходе за Тикстоном. В июле она писала Зайцевым: «Боюсь, что ненадолго удержу его. Он бедненький, такой был всю жизнь деликатный, что и уходит от нас не грубо, а понемножку». Ее печаль усилилась из-за полученного в то лето известия о смерти бывшего мужа. «Я давно разведена, – писала она Зайцеву, – и давно он для меня не существует. Но известие о его смерти и через них, через общих детей, я как почувствовала. Грустно все это».

К сентябрю Тикстону потребовался круглосуточный уход, и по ночам у него дежурила Евгения Васютинская, которая после его смерти осталась компаньонкой Тэффи. Его ухудшающееся состояние держало Тэффи во всевозрастающем напряжении. «Бедный П. А. уже не может говорить, – писала она Буниной, – так что я веду монолог, конечно, очень добрый, веселый и занятный. От этого у меня непроходящая мигрень»[541]. Она признавалась, что от жалости ее страдания становятся еще более невыносимыми: «Какая ужасная штука жалость. Ей совершенно нет границ и пределов. Все кажется, что можно еще отдать что-то. – Ага, стерва! Небось книжку по ночам читаешь, а он читать не может! Нет предела!» В эссе «О нежности», напечатанном 6 октября, Тэффи вновь повторяла: «Любовь-нежность (жалость) – все отдает, и нет ей предела»[542]. Вскоре после этого, 17 октября, Тикстон скончался.

Отпевание состоялось через два дня в соборе Святого Александра Невского. Среди присутствовавших на службе был князь Гавриил Константинович (1887–1955), правнук царя Николая I, и множество друзей покойного из числа литераторов и театральных деятелей[543]. В следующем месяце Тэффи неожиданно получила соболезнование из Дамаска от «грешного монаха Гавриила», представившегося как «в мире В. Фохт»[544]. Монах, когда-то учредитель «Студио франко-рюс», писал: «С покойным Павлом Андреевичем меня лично связывают отраднейшие воспоминания. <…>…был он мирным, отзывчивым, “широкой души” (в лучшем смысле) человеком. Я чувствую себя обязанным ему рядом светлых воспоминаний».

Дочери Тэффи. Варшава, 1935 год. Елена Бучинская (слева) была известной актрисой театра и кино, а Валерия Грабовская стала переводчицей сочинений своей матери и сотрудником польского Министерства иностранных дел. Личные документы Тэффи; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

После смерти Тикстона друзья советовали Тэффи отправиться в путешествие, и в конце ноября она решила навестить живших в Варшаве дочерей. Благотворных результатов поездка не принесла, поскольку Валю, как Тэффи сообщала Зайцевой, она «застала очень печальную и усталую», ее муж свалился с гриппом, а у Гули были проблемы с печенью. Она немного развеялась, побывав «в чудесной вилле» Гули, располагавшейся в часе езды от Варшавы. Вилла находилась «около самого леса, елки и березы. <…> В домике тепло, уютно и очень красиво. Комнаты как в постановке северных пьес Худ. Театра». Снег напомнил ей об утраченной России: «В окно виден на крыше снег. Зима. Зимы в моей жизни не было лет 15»[545]. Однако, вернувшись в Варшаву, Тэффи пожаловалась Зайцевой, что оттепель превратила свежевыпавший снег в черную грязь и что она вновь чувствует себя одинокой, страдает от мигреней и не в состоянии работать. К январю 1936 года она вернулась в Париж. Впереди ее ожидал еще один трудный год. Впрочем, в марте произошло приятное событие: вышла в свет «Ведьма» – ее первый сборник после 1932 года[546].

«Ведьма»

Летом 1930 года, находясь на водах в Сен-Нектере, Тэффи написала несколько фельетонов, где сравнивала природу сельской Франции и ее жителей с русской деревней. Вспоминая родную страну после «десяти лет разлуки», она видела своим «европейским взглядом», какой «действительно странной страной» она была, населенной «удивительными, непонятными людьми»[547]. Она задавалась вопросом, не отличается ли так Россия от Запада из-за своего климата – «буйной, короткой, сумасшедшей весны, тяжелой, черной зимы» – или огромного размера – «бесконечной однообразности впечатлений (лес, так иди по нем двое суток, степь – так четверо».

Более глубокое исследование специфической природы русского народа – в особенности простых деревенских жителей – проводится в ряде рассказов, опубликованных в «Возрождении» в 1931 году и только пять лет спустя, с некоторыми дополнениями, включенных в сборник «Ведьма», который стал одной из любимых книг Тэффи: «…единственная из моих книг, за которую мне абсолютно не совестно»[548], – писала она Бицилли. Как она объясняла Амфитеатрову, цель у нее была серьезная: изобразить «вчерашних богов», которые «в народной жизни живут да поживают». Иными словами, ее интересовало не столько славянское язычество (хотя она и приводит увлекательные и подробные описания некоторых «богов»), сколько то, как старые верования продолжают формировать русский характер. Как она пишет в рассказе, давшем название всему сборнику: «Иностранцу, само собою разумеется, рассказать об этом совершенно невозможно – ничего не поймет и ничему не поверит. Ну, а настоящий русский человек, не окончательно былое забывший, тот, конечно, все сочтет вполне достоверным и будет прав» [Тэффи 1997–2000, 2: 198][549].

Как правило, фантастические рассказы подразделяются на две категории: в одних все действительно происходит по воле сверхъестественных сил, в других в финале случившееся получает рационалистическое истолкование; но истории Тэффи не относятся ни к одной из групп. В них происходят некие необычные события, которые простой люд объясняет вмешательством нечистой силы, но ничто из случившегося не является однозначно сверхъестественным. С другой стороны, автор не дает никаких правдоподобных объяснений, поэтому читатель остается в состоянии волнующей неопределенности. Понять подход Тэффи позволяют комментарии повествовательницы в рассказе «Собака»:

Часто люди склонны видеть чудесное в пустяках или вообще там, где все обычно и просто, любят припутать какие-нибудь свои предчувствия или сны, которые они толкуют соответственно случаю, так или иначе. Другие же, трезвые натуры, наоборот, очень скептически относятся ко всему необъяснимому, разбирая и объясняя истории, лежащие вне их понимания. Я не принадлежу ни к тем, ни к другим, объяснять ничего не собираюсь, а просто честно расскажу, как все было, все, начиная с того начала, которое я началом считаю [Тэффи 1997–2000, 2: 296][550].

Трезвый тон этого отрывка весьма характерен для «Ведьмы». Рассказам из этого сборника, вопреки канонам жанра, свойственна сдержанность и недосказанность, а повествовательницы, как правило, убеждают нас в своем здравомыслии. Во многих случаях однообразное течение повседневной жизни нарушается неким странным происшествием, предполагающим (как и в «Авантюрном романе», но в совершенно ином контексте), что спокойствие человеческой жизни является лишь прикрытием для действия иррациональных сил.

Рассказ, давший название всему сборнику, служит иллюстрацией того, как суеверие нарушает скучную повседневную жизнь даже тех людей, которые по общему мнению являются просвещенными. Повествовательница рассказывает о странном событии, случившемся, когда ей было 19 лет и она жила с мужем и полуторагодовалой дочкой Валей в унылом городке, притаившемся среди степей (некоторые подробности здесь имеют автобиографический характер). Когда горничная Устюша, никого не предупредив, пропадает на четыре дня, супруги решают уволить ее, но кухарка загадочно предупреждает хозяйку, что у них ничего не получится, «…потому, что она каждую ночь на вас шепчет, и бумагу жгет, и в трубу дует» [Тэффи 1997–2000, 2: 202]. Муж рассказчицы приписывает эти слова крестьянской темноте, но супруги действительно не могут избавиться от Устюши. Главный кошмар (на самом деле не такой уж и кошмар) происходит однажды вечером, когда няня показывает хозяйке, что все 12 стульев в столовой и еще какой-то незнакомый 13-й расставлены спинками к столу, и объясняет, что так их выгоняют из дома: «Да, от ворот поворот, вот Бог, а вот порог. Поворачивайте, и вон отсюда!» (от похожих на заклинание повторов становится еще страшнее) [Тэффи 1997–2000, 2: 206]. Больше в тот вечер ничего не случается, но наутро муж решает, что им все-таки стоит уехать из этого дома.

Поворот стульев как сверхъестественное явление – дело незначительное. Важно не событие как таковое, но то, как сила иррационального воздействует даже на «просвещенную» пару. Автор утверждает, что Устюшин «отворот» все-таки сработал: «…“поворотило” же нас из этого дома, поворотило и выгнало. Как там ни посмеивайся, а ведь вышло-то не по-нашему, по-разумному и интеллигентному» [Тэффи 1997–2000, 2: 211]. В рассказе и внешний мир, и сознание существуют на двух уровнях. Хотя городок – образец тоскливого однообразия, в нем происходят неожиданные, тревожащие события, влияющие на мысли, на первый взгляд, просвещенных героев.

Действие многих рассказов «Ведьмы» происходит в местах, где в детстве Тэффи – обычно в этих рассказах она фигурирует как Надя – проводила лето, на Волыни (где, как отмечает Кейт Браун, вера в духов не была изжита и на протяжении значительной части советского периода [Brown 2004: 67]). В одном из наиболее сильных рассказов, «Русалке», повествуется о том, как соблазнительная, но коварная славянская водяная дева вселяется в малоподходящую для этого набожную горничную Корнелю, которую называют панночкой (по-польски – молодой госпожой), потому что была она из благородного рода и жеманничала. По воскресеньям Корнеля молилась у ледника, а ее единственное сходство с русалкой заключалось в необычайно длинных волосах, которые она укладывала в виде некрасивой короны. Приехав как-то летом, семья обнаруживает, что Корнеля вышла замуж и теперь, поскольку живет у пруда, молится, сидя у воды на стволе вербы. Кажется, что никаких других перемен с ней не происходило до того дня, когда она принесла на конюшню сахар, чтобы старшие сестры и их подруги угостили лошадей, и у нее распустились волосы. Одна из барышень воскликнула, что Корнеля – «настоящая русалка», и когда она спросила пригожего молодого конюха Федько, согласен ли он с ней, тот, чтобы угодить барышням, ответил: «Эх, и бувает же красота на свете!» Повествовательница замечает, что это был один из переломных моментов судьбы, и после Корнеля перестала молиться по воскресеньям; теперь, сидя на стволе вербы, она расчесывала свои волосы и пела по-польски: «Злоты влосы, злоты влосы…» («Złoty włosy, złoty włosy») [Тэффи 1997–2000, 2: 275, 276][551].

Затем Надя, от лица которой ведется повествование, и ее сестричка Лена становятся свидетельницами поразительного преображения Корнели. Когда она и прачка купались в пруду, Федько крикнул: «Го-го-го! <…> Го! Ру-сал-алка!» – и Корнеля повернулась в его сторону и, истерически смеясь, начала выскакивать по пояс из воды и делать манящие жесты [Тэффи 1997–2000, 2: 276]. Потом как-то вечером Надя услышала донесшийся из пруда тихий стон, а на следующий день Корнеля пришла заплаканная. Намекая на русалочий обычай искушать мужчин слезами, няня ворчит: «Плачет! Такие всегда плачут. Попробуй-ка, пожалей, она тебе покажет» [Тэффи 1997–2000, 2: 278].

В заключительном эпизоде действие разворачивается на свадьбе Федько, за которой обе занедужившие с утра девочки наблюдают, устроившись на диване. Глядя, как невесело пляшут крестьянские пары, Лена говорит: «Смотри, вон там еще свадьба» [Тэффи 1997–2000, 2: 279]. Надя возражает, полагая, что сестра увидела отражение в зеркале, но Лена настаивает, что это не зеркало, а дверь, ведущая на другую свадьбу, где пляшет Корнеля. Надя видит только зеленых мутных людей, но Лена заявляет: «Корнеля плачет». Путая похожие по звучанию глаголы: «Пляшет? Плачет?» – Надя вновь всматривается в зеркало и видит, как

…кружатся зеленые злые люди, упорно колотя ногами, словно втаптывают кого-то в землю. Не та ли Корнеля, совсем черная, мутная… смотрит огромными рыбьими глазами… И вдруг подпрыгнула, как тогда в пруду, по пояс голая, руки вытянула и манит, манит, а ниже груди рыбья чешуя… Рот у нее раскрыт, не то поет, не то плачет: «о-о-и-о-о!» [Тэффи 1997–2000, 2: 279–280].

Вторя Корнеле, девочки разражаются истерическими воплями. Выясняется, что у них скарлатина, и только впоследствии они узнают, что примерно в это время Корнеля утопилась в речке за мельницей.

В конце рассказа повествовательница задается вопросом, любила ли Корнеля Федько или просто сошла с ума, но добавляет, что порой ни одно рациональное объяснение не кажется правдивым, а настоящей правдой является то, что маленькая Надя увидела в зеркале. Только что это за правда? Проще всего сказать, что Корнеля превращается в русалку, по крайней мере психологически, что вновь под скучной поверхностью – благочестивым поведением Корнели в начале рассказа – кроются могучие, иррациональные силы. Но можно пойти и дальше: ведь если слезы традиционной русалки вызывают у людей жалость, то плачущей Корнеле никто не сочувствует. Видéние в зеркале, топчущие ее ногами злые зеленые люди – это символическое выражение торжества черствости над жалостью. Здесь мы сталкиваемся с поразительной инверсией: если в традиционных легендах русалки заманивают и губят людей, то в «Русалке» мифическому существу несут гибель силы повседневности – гротескно изображенные «зеленые люди».

Если в «Русалке» исследуется гибельная страсть, связанная со старыми славянскими богами, то в «Собаке», где в фокусе внимания оказывается «лучший друг человека», речь идет о редком примере положительной силы любви. В рассказе, действие которого происходит в основном в Петербурге в 1910-е годы, отразился личный опыт общения Тэффи с тогдашней богемой, однако подзаголовок «Рассказ незнакомки» вступает в противоречие с автобиографическим прочтением этого произведения. В любом случае, в то время Тэффи было за сорок, гораздо больше, чем ее героине Ляле.

Повествовательница начинает рассказ с того времени, когда ей было 15 лет и она была очень веселой, хорошенькой, всем сердцем радующейся жизни. Она приезжает на лето в имение семьи своей подруги Зины Катковой и флиртует со всеми подряд, причем выбор у нее широкий: это и два сына Катковых (за старшего из них, Володю, она впоследствии выйдет замуж), и их друг Ваня, и рыжеволосый Толя, сын управляющего. И именно милый, симпатичный, но болезненно застенчивый Толя глубоко и безнадежно влюбляется в Лялю.

По вечерам молодежь совершает прогулки на пригорок, откуда открывается живописный вид на реку и заброшенную мельницу, и однажды они решают, что каждый из них расскажет историю – чем страшнее, тем лучше. Толя начинает и рассказывает подлинную историю о мельнице, которую когда-то арендовал нелюдимый старый немец, владелец крупной собаки, целыми днями сидевшей перед ним и не сводившей с него глаз. Затем, по какой-то неизвестной причине, собака набросилась на хозяина, перегрызла ему горло и скрылась, и с тех пор мельница стояла заброшенной. История всем понравилась, но Ваня пожаловался, что она недостаточно страшная и надо добавить, что с тех пор это место заколдовано и всякий, кто проведет там ночь, превратится в собаку. С подачи Ляли Толя решает проверить Ванину гипотезу и пойти ночью на мельницу, и хотя все эти россказни – шутка, ту ночь Ляля проводит почти без сна. Проснувшись утром оттого, что кто-то скребется в ставни, она видит Толю, обнимает его и восклицает: «Как ты смел, негодяй… не обратиться в собаку?» А он отвечает: «Я… Лялечка, собака, твой пес навеки верный, никогда не отойду от тебя» [Тэффи 1997–2000, 2: 302][552].

За следующие два года Толя и Ляля встречаются только однажды, а после этой встречи он присылает ей огромный букет роз с привязанной к нему маленькой сердоликовой собачкой. Дорогой подарок небогатого юноши наполняет Лялю жалостью, и «собачка была такая жалкая, с блестящими глазками, точно плакала» [Тэффи 1997–2000, 2: 303]. Затем в ее жизни наступает «сумбурная полоса», совпадающая по времени с мировой войной и революцией [Тэффи 1997–2000, 2: 304]. Толя и Катковы уходят на фронт, а Ляля остается в Петербурге, обучаясь вокалу в консерватории, и часто бывает в «Бродячей собаке», где знакомится с болезненным на вид, но франтоватым молодым человеком по имени Гарри Эдверс. Сначала он производит на нее отталкивающее впечатление, однако вскоре Ляля входит в его декадентствующую свиту и начинает распевать его бессмысленные песенки, носить мужской костюм, подстригает волосы и красит их в рыжий цвет. Гарри советует ей «воткнуть в петличку ненормальную розу. Зеленую. Огромную. Уродливую», и эта роза становится символом его кружка. Вот каков этот кружок:

Тоже «ненормальный, зеленый и уродливый». Зеленая девица-кокаиноманка, какой-то Юрочка, «которого все знают», чахоточный лицеист, и горбун, чудесно игравший на рояле. Все были связаны какими-то тайнами, говорили намеками, о чем-то страдали, чем-то волновались и, как теперь понимаю, иногда просто ломались в пустом пространстве [Тэффи 1997–2000, 2: 306–307].

Отношения Ляли с Гарри тоже были «зелеными и уродливыми»: «…когда я была с ним, я чувствовала к нему отвращение, острую гадливость, точно я целуюсь с трупом. А без него жить не могла».

Дела у Ляли идут все хуже. Гарри оказывается замешан в каких-то темных делишках, из-за которых время от времени надолго исчезает, и во время одной из поездок решает заехать к ее тетке, представляется мужем Ляли и завладевает ее деньгами. В это время настроения в его свите контрреволюционные, но позднее, перебравшись в Москву, Гарри и его новые друзья начинают называть друг друга «товарищами», что Ляля воспринимает как шутку – до тех пор, пока не обнаруживает, что они стали чекистами [Тэффи 1997–2000, 2: 314]. Страшно испуганная, она решает, что нужно бежать к тетке, в поместье, и, выправляя себе нужные документы, встречается с младшим из братьев Катковых, который обещает передать Толе, что «Ляля зовет собаку на помощь» [Тэффи 1997–2000, 2: 316]. Когда документы собраны, ей остается получить деньги от Гарри, но в день, когда она наметила потребовать их, в ее комнате таинственным образом появляется собака: «Большая, рыжая, худая, шерсть сбитая, а порода вроде chien-loup[553]» [Тэффи 1997–2000, 2: 317]. Квартирная хозяйка выпускает пса, но когда приходит Гарри, он вскрикивает от ужаса, увидев притаившуюся в углу собаку. Она второй раз уходит, но останавливается под окном и не сводит глаз с Гарри.

Ляля сообщает Гарри о своем намерении, но когда тот начинает угрожать ей и хватает ее за горло, она зовет на помощь, и тут происходит нечто невероятное: «Раздался звон разбитого стекла, и что-то огромное, тяжелое, мохнатое впрыгнуло и упало сбоку на Гарри, повалив его и покрыв собою» [Тэффи 1997–2000, 2: 319]. Ляля приходит в себя и обнаруживает, что у Гарри перегрызено горло, а собака исчезла. Впоследствии она узнает, что спешивший ей на помощь Толя в тот самый день был расстрелян большевиками. История заканчивается так: «Ничего в ней я не сочинила и не прибавила, и ничего не могу и не хочу объяснять. Но сама я, когда оборачиваюсь к прошлому, я вижу ясно все кольца событий и стержень, на который некая сила их нанизывала. Нанизала и сомкнула концы» [Тэффи 1997–2000, 2: 320].

В «Собаке», как и в других рассказах «Ведьмы», не происходит ничего однозначно сверхъестественного, однако сложно дать рациональное объяснение описанным событиям. Необычным для «Ведьмы» и для творчества Тэффи в целом является описание Толи-собаки. В отличие от других жалких героев ее прозы, начиная с Аглаи из «Рубина принцессы» (1905), в Толе нет ничего болезненного или отталкивающего[554]. Это здоровый и внешне симпатичный человек, а отталкивающими чертами наделяются «зеленые» фрики из окружения Гарри (как в «Русалке» ими наделялись «зеленые» свадебные гости). Несмотря на то что Толя, как и некоторые его предшественники, погибает, он свободен от той слабости, которая была характерна для них. Напротив, его жертвенная любовь придает ему силы, чтобы спасти Лялю от Гарри. Если прибегнуть к собачьей образности рассказа, то любовь превратила Толю из плаксивого той-пуделя в свирепого волкодава. «Собака» была написана примерно через год после того, как Тэффи завершила работу над остальными рассказами «Ведьмы», и почти через два года после того, как у Тикстона случился инсульт. Возможно, личный опыт ухода за умирающим повлиял на то, как в этом рассказе Тэффи изобразила самоотверженную любовь, ставшую основной темой ее следующей книги, «О нежности».

9. Нежность и тревога (1936–1938)

После смерти Тикстона Тэффи вновь заняла место, принадлежавшее ей в культурной жизни эмиграции. В 1936 году она выступила с лекцией на бенефисе Бальмонта, страдавшего тяжелым психическим заболеванием; провела собственный вечер, средства от которого передала «Современным запискам»; а также поддержала множество других добрых дел, от казачьего музея в Курбевуа до Национальной организации русских скаутов [Мнухин 1995–1997, 3: 192, 196, 181, 209][555]. Тэффи также устраивала домашние приемы, на которых, как много лет спустя вспоминала дочь Васютинской Валентина, «она любила и умела принимать гостей… обыкновенно потчевала приглашенных дорогими закусками из самых хороших магазинов. Терпеть не могла обильных угощений, говоря, что это мещанство» [Мальмстад 1990: 104, примеч. 8]. (Вероятно, это был тот случай, когда Тэффи скрывала свои материальные затруднения: закуски – даже «из самых хороших магазинов» – стоили дешевле, чем полный обед.)

Тэффи обзаводилась и новыми знакомыми, наиболее заметным из которых был овдовевший в 1935 году И. И. Фондаминский (1880–1942), личность весьма почитаемая в эмигрантских кругах[556]. Эсер в молодые годы и соучредитель «Современных записок», в изгнании Фондаминский все глубже и глубже проникался православием (хотя и оставался иудеем) и щедро спонсировал не только многих нуждающихся, но и культурные начинания[557]. Для Тэффи он был олицетворением бескорыстной любви, о которой она говорила в лекции 1929 года, прочитанной на заседании «Зеленой лампы», – той любви, которая «не ищет своего» [Тэффи 2004: 321][558].

Несмотря на социальную активность, 1936 год принес Тэффи глубокие огорчения. Она снова тяжело заболела – нефрит, серьезное заболевание почек, начался у нее в январе и осложнился проблемами с сердцем. Теперь она вспоминала свою бескорыстную преданность Тикстону во время его болезни «как особую форму счастья», как она писала Зайцевой летом 1936 г.: «Очень тяжелую, совершенно меня вымотавшую. Единственную для меня. Благословенную». Она мучительно сознавала степень своего одиночества и в конце июня сообщала Зайцевым: «Вы единственные, кто у меня в жизни остался». Но, как она призналась примерно месяц спустя, и они постепенно отдалялись от нее: «Да, связь наша с Вами утеряна, и виновато в этом не отдаление Ваше на земной поверхности, а, вероятно, отдаление в другом измерении. Судьба ткет свои узоры, сплетая и растягивая нити». Без сомнения, одиночество способствовало ее погружению в «тяжелую меланхолию». Временами, как она сообщала Зайцеву, на нее находил ужас, от которого можно было избавиться только крайними мерами: «Жаль, уехал мой дантист. Я бы попросила вырвать какой-нибудь зуб. Мне кажется, этот физический шок был бы хорош. <…> Я сейчас как жук, перевернутый на спину. Ищу лапами соломинку. Соломинки нет».

Тревожная экономическая и политическая ситуация, сложившаяся во Франции в 1936 году, только усиливала беспокойство Тэффи. Беспорядки, охватившие страну начиная с 1934 года, разрастались, несмотря на то что на майских выборах 1936 года победил поддерживавший рабочее движение «Народный фронт».

Боялись революции, и русские, как с оттенком сухой иронии писала Тэффи, в этот «момент тревожный, сильно напоминающий нашу родную старину, то есть 1917 г.», немедленно взялись за дело:

На улицах носятся дамы с провизионными мешками. Русская речь звенит и перебрасывается с одного тротуара на другой.

Разговоры исключительно деловые и толковые.

– Свечек раздобыли?

– Целых две. <…> А вы запаслись чем надо?

– Ну конечно. Как все, так и мы. Фунт риса, фунт макарон, и стеариновая свечка. Словом, во всеоружии[559].

Хотя революции не случилось, причин для беспокойства было более чем достаточно: только в июне в забастовках и сидячих демонстрациях протеста приняли участие почти два миллиона рабочих. В числе недовольных оказались и печатники «Возрождения», устроившие сидячую забастовку, из-за чего 21 июня газета закрылась, что, как сообщала Тэффи Зайцевым, вызвало панику, особенно среди таких писателей, как она, «сотрудниковпострочников», которым платили за каждую публикацию. Газета начала выходить как еженедельник с 18 июля, но, как в конце августа Тэффи сообщала Амфитеатрову, возобновление издания принесло ей только дурные известия: «Гукасов, уезжая, буркнул секретарю, чтобы меня печатали через номер. <…> Он всех снижает в смысле заработка, для того чтоб, закрыв газету, уплатить ликвидационные по последнему расчету». Она решила сопротивляться, «о каждом пропуске… посылать протесты с обратной распиской», намереваясь обратиться в суд.

Тэффи перечислила Амфитеатрову все беды, свалившиеся на нее за последний год: «Осенью потеряла своего друга. Была сама издыхающая. Потом воспаление почек. Потом ослабление сердца. Теперь неприятная история с “Возрожд<ением>”». В довершение всего, в Париже она была одинока. Врач уговаривал ее уехать из города, и, к счастью, как она писала Зайцевым, некая «добрая душа» заставила ее «взять деньги и ехать в Италию». Знакомые пригласили ее в тосканский Монтекатини, но, когда она приехала туда 1 сентября, выяснилось, что те уже уехали[560]. Немного пожив там и во Флоренции, она отправилась в Леванто – проведать Амфитеатровых.

В одном из фельетонов, опубликованных пару лет спустя, Тэффи описала свое первое впечатление от хозяев: «Огромный человек – такие великаны бывают только в сказке, – стоит на пороге, улыбается. И рядом с ним, как дух из пьес Метерлинка, – нечто почти бесплотное, с сиянием серебряных глаз. <…> Это Амфитеатровы»[561]. Она приехала 12 сентября и планировала пробыть у них три дня, но, как вспоминала в своих неопубликованных мемуарах Илария, задержалась на девять. Она была больна и первые три дня не вставала с постели, но в течение всего этого времени в доме не смолкали ее рассказы и хохот хозяев. «[Она] озарила тихий дом наш ярким пламенем своего дарования и дала столько утешительного веселья бедному моему, приунывшему от безотрадной жизни, мужу, что я просто нарадоваться не могла ее приезду»[562].

Сам Амфитеатров писал Горному о своей гостье следующее: «И умна, и душевна, и проста, и изящна, а уж об остроумии – что же и упоминать: сказано – Тэффи!»[563] Илария наблюдала за тем, как Тэффи работала:

Лежала, больная, и писала очередной фельетон, быстро-быстро, своим размашистым почерком. Кончила, подписалась и принялась складывать листки и всовывать их в конверт.

– Можно будет отправить сейчас же?

– Надежда Александровна! А перечитать?

– Никогда не перечитываю. <…> Техника, мой друг, только и осталось, что техника. Голой техникой пишу, сударь мой! – Воскликнула она дурашливо.

22 сентября Тэффи уехала в Милан, переночевала у переводчика Ринальдо Кюфферле (1903–1955), а затем отправилась в Лозанну, где у нее состоялась встреча с приехавшей в командировку дочерью Валей. Из Швейцарии она писала Зайцевым: «Я очень полюбила Амфитеатровых. Живется им очень голодно. <…> Страшно за них. Оба совсем хорошие». Кюфферле, который ранее производил приятное впечатление, вызвал более смешанные чувства. Он был «очень мил», «угощал на славу, показывал Милан», но «стал ярым юдофобом». У нее же, напротив, «никакая проповедь ненависти в… душе отклика никогда не находит».

По возвращении в Париж Тэффи поблагодарила Амфитеатровых: «Вы и не знаете, как много Вы для меня сделали. Я не умею раскрывать перед другими мои misère’ы[564]. <…> Теперь, слава Богу, лучше». Было очень кстати, что она немного поправилась, поскольку девальвация франка нанесла новый удар по ее хрупкому финансовому положению, хотя она и признавалась Амфитеатровым: «…так как я ни одной цены никогда не знаю, то и процесса своего разорения почти не замечаю». Между тем она не могла не замечать, в каком положении оказалось «Возрождение», и она, Ходасевич и еще двое авторов приняли решение подать на газету в суд. Когда состоявшееся 24 сентября судебное заседание не вынесло решения по их делу, она задорно написала Амфитеатрову: «Рапиры сверкают, лязгает сталь». Однако в декабре Тэффи пришлось признаться ему, что она потерпела поражение: «…пора за работу, п<отому> ч<то> сидеть на половинном пайке больше не могу». К тому времени Амфитеатров уже знал от Алданова, что Тэффи переходит в «Последние новости», а Милюков «заявил, что будет рад ей, Шмелеву, Зайцеву и Коровину – политически с “Возр<ождением>” не связанным»[565]. Первый фельетон Тэффи в «Последних новостях» вышел в день нового, 1937 года, но переход в эту газету оказался не совсем выгодным[566]. «“Посл<едние> Нов<ости>” отметили новый год подарком Алданову, Осоргину, мне и Полякову-Литовцеву, – сообщала она Амфитеатрову. – Запретили одновременное печатание статей в “Сегодня”. Итого, на 5 200 фр<анков> сократили бюджет». «А судя по Вашему письму, променяли Вы с уходом в “Посл<едние> Нов<ости>” кукушку на ястреба»[567], – с негодованием отзывался он в ответном письме.

В начале 1937 года Тэффи вспомнила бурный минувший год, который, «как и каждый год, состоит из важных или интересных событий, скрепленных простой, но необходимой соединительной тканью»[568]. Эта ткань соткана из повседневных событий: «…поднялась цена на молоко, забастовка отельных мальчиков, упразднение трамвайной линии…» Главными событиями стали забастовки в начале 1936 года и начавшаяся затем гражданская война в Испании. Они вызвали острый интерес, ослабевший только к концу года благодаря разразившейся в Британии драме короля Эдуарда VIII, отрекшегося от престола во имя любви. Текст Тэффи завершался рядом вопросов: «Что ждет нас? Что бежит к нам по цепи вечности, звено за звеном, все быстрее, все ближе? Война? Революция? Новый принцип бессмертия? Рецепт воскрешения мертвых?»

К сожалению, будущее подтвердило правоту первой догадки Тэффи, но в начале 1937 года казалось, что в череде недавних кризисов намечается некоторая передышка. Наконец-то эмигрантское сообщество смогло отдаться торжеству – подготовке к празднованию близящегося 10 февраля, столетия со дня смерти Пушкина. На этот раз русскость проявлялась не в отношении к советской тирании и не в экстремистской идеологии некоторых эмигрантских группировок, но в прославлении русской культуры. Двумя годами ранее в Париже был образован Центральный пушкинский комитет, одним из многих членов которого стала Тэффи, и по мере приближения юбилейной даты стала воплощаться в жизнь задумка отметить ее «во всех пяти частях света… – в Европе, Азии, Америке, Африке и в Австралии»[569]. Торжества в Париже продолжались в течение семи дней. К ним были приурочены концерты, выставки, театральные спектакли, а также разнообразные публикации, от «однодневной газеты» до собрания сочинений поэта.

Вклад Тэффи был минимальным, она написала только очень короткую и невыразительную заметку «Чудо России» для однодневной газеты[570]. Вероятно, она ограничилась этой публикацией из-за того, что в данный период была погружена в работу над пьесой. Она отчаянно нуждалась в деньгах и, как она шутливо сообщала Амфитеатровым в декабре 1936 года, надеялась, что пьеса окажется «средством, как бы разбогатеть»[571]. Она уже пыталась собрать средства, проведя 28 ноября и 1 декабря два бенефиса в Лондоне, которые принесли ей «много… почету, но мало грубо-матерьяльной оценки»[572]. Поскольку вечер в Брюсселе, состоявшийся 31 января 1937 года, принес такие же результаты, ей пришлось «всплошную засесть за пьесу для Русского Театра»[573].

В основанном годом ранее Русском драматическом театре помимо русской классической драматургии ставились пьесы Алданова, Набокова, Берберовой и других эмигрантов [Литаврина 2003: 135][574]. Пьеса, которую Тэффи писала для него, должна была стать ее первым полнометражным драматическим произведением со времен «Шарманки Сатаны», и она предупреждала Амфитеатровых о вероятности своей неудачи:

Беда моя в том, что все редакторы моей юности дрессировали меня – сжимать, сжимать и сжимать. <…> Это, конечно, отлично. Спасает от словоблудия, но зато теперь ужасно трудно писать распространенно «большую» вещь. Один акт – извольте. Два – уже выйдет хуже. Три – просто гадость.

Она трудилась «как сумасшедшая» и завершила работу к концу февраля или началу марта: «И вот я вставала в 4½ утра, – писала она Амфитеатровым, – и совершенно забалдевшая, путая имена героев, строчила пьесу. Сдала совсем тепленькую и не просохшую, и теперь начинаем репетировать. Наши гениальные артисты, наверное, разделают такую штуку, что потом долго не смоешь позора».

Пьеса «Момент судьбы», основанная на рассказе Тэффи «Маркита» (1925), посвящена нежной, исполненной материнской любви Сашеньке, певице в кафе, роман которой с богатым татарином резко обрывается, когда она начинает изображать из себя демоническую женщину. Однако театральный вариант – не просто возвращение к старому, поскольку на положении Сашеньки сказывается более безнадежная ситуация 1930-х годов, когда жизнь, по ее словам, «схватила, закрутила, истоптала и бросила»[575]. Тэффи обладала особым даром, позволившим ей превратить такую печальную историю в забавную комедию, и, вопреки ее опасениям, пьеса, премьера которой состоялась 27 марта, имела большой успех. Писатель и журналист Андрей Седых (псевдоним Якова Цвибака, 1902–1994) отмечал, что «велик интерес к пьесе, в которую Н. А. Тэффи вложила весь свой тонкий ум, свой лучший юмор, и то невесомое, что отличает пьесу от “халтуры” и делает ее подлинно художественным произведением»[576]. Он предсказывал пьесе «долгую, блестящую карьеру», и действительно, в декабре ее постановка была возобновлена в Париже, а также были осуществлены постановки во многих других эмигрантских общинах[577].

Должно быть, театральный успех принес Тэффи столь желанное пополнение бюджета, но деньги резко обесценились: в июне 1937 года произошла очередная девальвация франка. Кроме того, русские во Франции вскоре оказались в центре еще одного скандала. 24 сентября был похищен председатель РОВС генерал Е. К. Миллер (1867–1939). В похищении заподозрили его адъютанта генерала Н. В. Скоблина (1893–1938?), пропавшего через несколько часов после исчезновения Миллера. Было установлено, что Скоблин и его жена, знаменитая певица Н. В. Плевицкая (1884–1940), в течение нескольких лет шпионили в пользу Советов, и в отсутствие мужа Плевицкая была арестована как соучастница заговора и в декабре 1938 года приговорена к 30 годам каторжных работ[578]. Тэффи, присутствовавшая на процессе, приписала такой невероятно длительный срок враждебности французов к иностранцам, объясняя ее тяжелыми временами: «Дороговизна, налог, неуверенность в завтрашнем дне, “тучи на горизонте”… и тут еще мотаются какие-то непонятные люди, с непонятным языком и непонятными думами»[579]. Плевицкая, которая, как предполагает Тэффи, могла бы остаться на свободе, если бы Скоблин ее не бросил, соответствует (пусть и с примесью черт леди Макбет) примерам жертв любви из ее художественных произведений:

Что представляет собою героиня процесса? Яркая русская талантливая женщина. Была просто бабой, стала генеральшей, захваленной, залюбленной певицей. Любила своего Скоблина, за него была честолюбива.

<…>

Лэди Макбет говорит дрожащими бледными губами:

– Я только… любила своего мужа.

– 20 лет каторжных работ, – ответил суд справедливый, но не милостивый.

Плевицкая скончалась в тюрьме в 1941 году.

Усиление враждебности атмосферы во Франции отразилось на том, как Тэффи описала свой бенефис 15 марта 1938 года:

Программа вечера составлена исключительно из веселых вещей. Мы хотим дать публике только смех и не «сквозь слезы»: кого тянет поплакать – пусть читает газеты.

Среди пятилеток, десятилеток, двадцатилеток слез, пусть мелькнет двухчасовка простого веселого смеха[580].

И без того подавленное настроение Тэффи усугубилось известием о тяжелой болезни Амфитеатрова, одного из ее самых верных друзей. 13 января она писала ему: «Вы себе и представить не можете, как мне тяжело, что Вы больны. Вам это дело ужасно не подходит. Вы такой громадный, такой чисто-серебряный – не идет Вам лежачее положение». 26 января его не стало, и на следующий день, утешая Иларию, Тэффи писала: «…в жизни этого человека, в его частной жизни, глубокой, душевной – Вы дали ему все, что только может дать жена и друг верный, преданный, самоотверженный, – любовь и верность до гроба». Преданность Иларии была именно той формой любви, которой Тэффи посвятила свою следующую книгу, «О нежности»[581].

«О нежности»

В открывающем сборник «О нежности» одноименном рассказе, созданном незадолго до смерти Тикстона, Тэффи пишет: «Нежность – самый кроткий, робкий, божественный лик любви? Сестра нежности – жалость и они всегда вместе» [Тэффи 1997–2000, 4: 192][582]. Темой «Чудовища» стала противоположность подобной любви своекорыстию, правящему современной жизнью. Героиня, которую зовут Валентина, очень устала, ухаживая за своей умирающей няней, чего не одобряет ее гость Шпарагов, поскольку больные и слабые потребляют пищу и занимают место, которые могли бы достаться здоровым. Он поддерживает идею своего рода евгенической чистки: «Сначала будут устранять только безнадежных больных, потом мало-помалу доберутся вообще до лишних людей» [Тэффи 1997–2000, 4: 211][583]. Валентина называет Шпарагова чудовищем и рассуждает: «Страшно без любви. Все эти старые, и больные, и убогие, и беззащитные, не мы им нужны, а они нам». Развязка в этой истории неожиданна: выясняется, что сам Шпарагов заботится о бедном старике, а теперь он охотно помогает Валентине.

«Пасхальное дитя» повествует об отношениях матери, Авдотьи, и ее маленького сына, появившегося на свет с врожденным дефектом в пасхальную ночь и умершим в свой шестой день рождения. Посторонние говорили, что он был уродцем, что его смерть – благо, но для матери ребенок был воплощением всех достоинств: «Уж такой друг… что не понимаю, как я без него на свете жила. Милушка мой, пасхальное дитятко» [Тэффи 1997–2000, 4: 204][584]. После его смерти жизнь Авдотьи «пустая и трудная. Не освещенная и не освященная» [Тэффи 1997–2000, 4: 206]. А у нее осталось только воспоминание о малыше – «о чуде любви, дающей силу и разум самой простой и грубой жизни».

Судьба еще одной матери в «Мы, злые» – одном из наиболее тонко сделанных рассказов сборника – говорит об обстоятельствах, мешающих оставаться такой нежной. На Ольгу навалились те многочисленные беды, которые выпали на долю русских эмигрантов в период Великой депрессии: муж лишился работы; дочь, девятилетняя Маруська, серьезно больна; сама она постоянно измучена физически изнуряющими домашними делами и заботой о раздражительном ребенке, в то время как ее никчемный муж безрезультатно бродит в поисках работы. Однажды днем, когда она отчаянно пытается справиться со своими делами, ее посещает некая «славянская душа» (обаятельный в 1920-е годы типаж сменился теперь заурядным позером) – дама, до такой степени зацикленная на своей абсурдной благотворительной миссии, что не замечает отчаянности ситуации, предстающей перед ее глазами. После ухода посетительницы Ольга сравнивает себя с такими «людьми со светлой душой» и задается вопросом: «Отчего у меня все в душе выжжено? Одна злоба осталась, как пламенный пепел» [Тэффи 1997–2000, 4: 284][585]. Злоба прорывается наружу, когда она хватает за плечи закатившую очередную истерику Маруську и кричит: «За что ты мучаешь меня? Что я тебе сделала?» И тут же, физически «почувствовав в своих руках хрупкое больное тельце» Маруськи, «исходя любовью и жалостью, прижала его к себе, дрожа и плача», и это совсем не та абстрактная любовь, о которой рассуждают «светлые души».

В тот вечер вместо обычной сказки на сон грядущий Ольга пересказывает Маруське сон о забитой кляче из «Преступления и наказания», отождествляя себя (подобно самой Тэффи в период болезни Тикстона) с этим несчастным животным. Впрочем, она изменяет финал, с издевкой цитируя «светлые» души: «Подними голову, взгляни выхлестнутыми глазами на это небо, в котором зажигаются алмазы звезд. <…> Взгляни и, воздев копыта, возликуй». Самозабвенная нежность наполняет ее, и она обращается к своему ребенку: «Ты спишь, моя кошечка? Хочешь молока? Я согрею, я не устала, я ничего… Хочешь?» [Тэффи 1997–2000, 4: 285].

Несколько рассказов сборника «О нежности» Тэффи посвящает тому, что считает чистейшим проявлением бескорыстной любви – любви, связывающей человека и животное. Она обращает внимание на то, что никогда прежде люди не держали столько собак и кошек; ведь независимо от того, успешны вы или неудачливы, они неизменно встречают вас с искренней радостью [Тэффи 1997–2000, 4: 214] («Знамение времени»)[586]. Она приводит различные примеры любви, проявляемой животными, например рассказывает о кошке, которая до того любила свою хозяйку, что положила ей на колени свою самую большую драгоценность – дохлую мышь [Тэффи 1997–2000, 4: 264] («Без слов»)[587].

В эти трудные времена общество животного – «большого пушистого белого кота Миюза» – поддерживало и саму Тэффи: как следует из состоявшейся в 1937 году беседы с ней, в нем «хозяйка души не чает. Он важно расхаживает по всей квартире, спит часто на письменном столе, – подчас на рукописях своей хозяйки, – но особенно любит сидеть у Надежды Александровны на коленях, мягко мурлыча»[588]. Тэффи испытывала все возраставшую потребность в кошачьей любви из-за охлаждения в отношениях со своими лучшими двуногими друзьями.

10. Зигзаги в жизни и творчестве (1938–1939)

Летом 1938 года, после очередной болезни, Тэффи спросила Зайцевых, нельзя ли ей присоединиться к ним в Монте-Карло (где жили Наташа и ее муж), но, как она сообщила Буниной, Вера «зловеще промолчала»[589]. «Вот так друзья! Пригрели и обласкали больного и одинокого друга, – с горечью продолжала она. – Но я ведь пессимистка. Мне кажется, что так и должно быть». Вместо этого Тэффи поехала «в крошечный курортик недалеко от Vichy», а ко времени ее возвращения в Париж события в мире приняли опасный поворот. В начале сентября 1938 года, перед началом мюнхенских переговоров французов и британцев с немцами, Франция провела частичную мобилизацию, войска отправились на линию Мажино, а испуганные парижане толпами покидали город [Weber 1994: 176]. Тэффи писала о военных мероприятиях, но фокусировалась на «частной мобилизации», что соответствовало ее полному горечи взгляду на дружбу: «Вот, живет человек. Он уважаем в обществе, любим близкими, все у него на своем месте. Слева друзья, справа жена, семья, за спиной знакомые. <…> И вдруг налетел смерч. И мгновенно вокруг него пустота. Особенно за спиной и слева. Ни-ко-го!»[590]

Будущее внушало Тэффи беспокойство. Раньше люди представляли себе «мирный» конец, мрачно писала она, – «жизнь под мостом, смерть на больничной койке, нищета, голод, болезнь, одиночество», но теперь они не могли вообразить, какие формы примет их будущее. Впрочем, все понимали, «что они будут более жестоки, более грозны»[591]. Мюнхенский сговор действительно принес мирную передышку, но, как отмечала Тэффи в марте 1939 года, у людей «ушки на макушке. Одно ушко слушает по радио речи с востока, другое ушко – речи с юга»[592]. Впрочем, несмотря на тревогу, в русской общине торжеств было больше, чем когда бы то ни было (что напоминало лихорадочную веселость перед Первой мировой войной): «Разверните русскую парижскую газету. “Бал-маскарад. Веселье до утра”. “Концерт”. “Вечер, концертное отделение. Танцы до утра”». Тэффи отмечала, что театр теперь тоже вызывал больший интерес, хотя, «к сожалению, в эмиграции драматургов мало». Разумеется, она относилась к числу этих немногих и в данный момент работала над новой пьесой, постановку которой должен был осуществить Евреинов, а за костюмы для нее взялся популярный карикатурист МАД (М. А. Дризо, 1887–1953); музыку и стихи писала сама Тэффи[593].

Пьеса «Ничего подобного» (из сборника Тэффи 1915 года было позаимствовано только название) в очень многих отношениях развивает традицию русской комедии, в особенности напоминая гоголевского «Ревизора». Действие в ней тоже происходит в провинциальном городке и начинается с получения письма, в котором сообщается о грядущем приезде важного чужака, на сей раз – американца Адама Мурзина. И вновь сюжет строится как комедия ошибок, но если местные чиновники у Гоголя принимают героя-бездельника за правительственного ревизора, то у Тэффи горожане решают, что американец – миллионер, и дружно набиваются к нему в родственники: по наблюдению Евреинова, основная интрига пьесы строится на «мечте о миллионе», столь распространенной в 1930-е годы[594]. Когда Мурзин сообщает, что на самом деле он беден, его начинают обвинять во всех грехах, но в финале все же выясняется, что он действительно миллионер. Он садится на собственный самолет и улетает в Америку вместе с продавщицей Марилькой, жалевшей его, когда она считала его бедным, и ее желание бежать от нынешней жизни (в отличие от предшествующих героинь Тэффи) исполняется. Премьера «Ничего подобного» состоялась в Русском театре 9 апреля 1939 года. Пьесу приняли очень хорошо, один рецензент даже назвал ее «лучшей из больших пьес Н. А. Тэффи»[595]. Однако автору не удалось насладиться успехом, потому что за месяц до премьеры она серьезно заболела опоясывающим лишаем. В конце марта она сообщала Буниной, что «ужасно больна», а по последующим письмам можно проследить тяжелое течение ее недуга, который к середине апреля перешел в полиневрит – «воспаление нервов, болезнь длительную и мучительную»[596]. Выздоровление шло медленно, даже в июле, когда ее решили навестить Гиппиус, Мережковский и Зайцева, случилось обострение, и им сказали, что «Тэффи хуже, даже нельзя уж видеть»[597]. С нехарактерным для нее сочувствием Гиппиус отметила, что Тэффи «совсем истощена, сердце не работает, и душевно разбита». Из-за болезни Тэффи не могла писать с середины марта по сентябрь 1939 года, и эта пауза имела катастрофические последствия для ее и без того шаткого финансового положения. Она писала Буниной: «Если бы Вы были в Париже, я знаю, Вы бы что-нибудь для меня придумали», – но Бунина смогла помочь даже издалека, подключив к делу Зайцева и Н. И. Кульман (1877–1958), жену литературоведа Н. К. Кульмана (1871–1940)[598]. Впрочем, Тэффи оказалась неблагодарным бенефициаром, поскольку 1 мая пожаловалась Буниной, что у Кульман «никакого контакта с “богатыми” нет»[599].

Кульман, в свою очередь, ворчала, что, несмотря на неплохие по нынешним временам результаты (им удалось собрать около 8700 франков), Тэффи ожидала намного большего, около 20 000. А когда в июне Тэффи предложила провести еще один сбор, Кульман отказалась[600].

Комната Тэффи в доме № 18-бис на авеню де Версаль, 1939 год. На кровати лежит ее любимая гитара. Выше, на книжных полках, стоят портреты ее друзей-литераторов, самыми узнаваемыми из которых являются фотографии Бориса Зайцева (в центре) и Марка Алданова (второй справа). С левой стороны можно разглядеть портрет Яковлева. Личные документы Тэффи; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

С точки зрения Кульман, отказ, без сомнения, был оправданным, но Тэффи, не получая доходов в настоящем и имея неопределенные перспективы на будущее, явно отчаянно стремилась накопить сумму, которой хватило бы и на то, чтобы продержаться во время болезни, и на потом. Как она писала Буниной в начале августа, она боялась, что ей придется съехать с квартиры из-за резкого повышения арендной платы, и делала мрачные прогнозы:

«…не знаю, кто я буду. Писательница, богаделенская старуха-инвалид… или варшавская мамаша, приехавшая доживать, – и прибавляла: – Всякое решение будет мне казнью»[601]. Бунина отметила в дневнике: «Письмо от Тэффи душераздирательное – не может примириться ни с болезнью, ни со старостью. <…> Для художественной натуры, жадной до земной жизни, смирение почти невозможно, а без смирения нет ни покоя, ни радостей»[602].

В том же письме Буниной Тэффи сообщала, что 10 августа планирует (вероятно, на деньги, собранные по подписке) отправиться в «страшно комфортабельную» лечебницу имени Фоша – санаторий, расположенный в окрестностях Парижа. По приезде она написала Зайцевым, что это заведение устроено «на американский вкус», «больше похоже на отель или даже на океанский пароход». Ей хотелось бы пробыть здесь до осени, прибавляла она, а там она увидит, что она из себя представляет, «и все будет решено». Однако исторические события воспрепятствовали принятию каких бы то ни было личных решений. 3 сентября 1939 года Франция и Великобритания объявили войну Германии, и в жизни Тэффи начался новый этап.

«Зигзаг», «Все о любви», краски из «Земной радуги»: рассказы 1930-х годов

В разгар этого кризиса Тэффи выпустила свою последнюю довоенную книгу, «Зигзаг» (1939). Еще два сборника рассказов, «Все о любви» (1946) и «Земная радуга» (1952), вышли после войны, но такая хронология не должна вводить в заблуждение, поскольку все рассказы из первого сборника и значительная часть из второго были впервые опубликованы в 1930-е годы, некоторые – еще в 1932 году. Поэтому имеет смысл рассматривать довоенные рассказы из трех последних сборников Тэффи в совокупности, не забывая при этом о датах их первой публикации.

В письме к Амфитеатрову, написанном в начале 1932 года, когда болезнь Тикстона и другие заботы почти не оставили Тэффи сил для литературных трудов, она отзывалась о своем творчестве: «Пишу… будто чулки вяжу. Одной техникой». Значительное число рассказов, вошедших в «Зигзаг» и «Все о любви», относится к категории «вязания чулок». Тэффи часто возвращается к типажам и сюжетным схемам, напоминающим о ее дореволюционном прошлом[603]. Впрочем, одной из постоянных черт ее сочинений, оказавшейся особенно актуальной в мрачные 1930-е годы и ставшей одной из определяющих в «Зигзаге», стала склонность ее персонажей к притворству и обману. В 1937 году она писала: «Чем же люди защищаются? Каково их оружие, их щит? <…> Молодость, красота, деньги и удача. Эти четыре пистолета должны быть у каждого. Если их нет – нужно притворяться, что они есть» [Тэффи 1939: 21] («Жильцы белого света»)[604]. Представители более молодого поколения, такие как подружки из «Стрекозы и муравья», особенно хорошо разбираются в защите посредством красоты. У них не только цвет волос варьируется: у одной «красные, как морковь», у другой сиреневые, у кого-то даже полосатые; они используют современное оружие, косметическую хирургию, чтобы изменять себе носы, грудь и подбородки, «точно экономная хозяйка [которая] перелицовывает старые тряпки» [Тэффи 1939: 134, 135][605]. Ирочка, исполненная решимости стать звездой (хотя она не обладает ни красотой, ни талантом), заходит дальше всех остальных: она выбирает себе сценический псевдоним, не указывающий ни на какую национальную принадлежность («Иста Круче»), появляется перед публикой во всем зеленом на фоне ярко-зеленых ширм, так что видны только ее лицо, руки и ноги, и поет бессмысленные песни на несуществующем языке, аккомпанируя себе медными погремушками. Публика озадачена, но, опасаясь обвинений в филистерстве, неистово аплодирует. Успех Ирочки до того велик, что в итоге она отправляется на гастроли в Америку.

Хотя некоторые из рассказов Тэффи о любви (многие из которых, как подсказывает заголовок, вошли в сборник «Все о любви») принадлежат к категории «вязания чулок», отдельные произведения относятся к лучшим ее работам. В частности, это «Время» (1938) и «Два романа с иностранцами» (1935), в которых писательнице удалось поднять некоторые из значимых тем ее серьезных рассказов, не выходя за рамки юмористического анекдота[606].

Во «Времени», как и в «Лунном свете», в центре сюжета оказываются старушка и тема разрушительного воздействия времени, но место действия – сообразно более легкому тону рассказа – переносится из угрюмой съемной комнаты в «шикарный» русский ресторан [Тэффи 1997–2000, 7: 26][607]. Один из посетителей, Гогося Ливенский – как представитель «высшего круга» он и в 65 лет по-прежнему именуется своим детским прозвищем – отпускает замечания по поводу трех веселых пожилых дам, которые с аппетитом едят за соседним столиком. Его сотрапезницы с презрением замечают, что если главная из этой троицы – весьма элегантно одетая, с бриллиантовой брошью, упирающейся в двойной подбородок, – и была когда-либо замужем, то исключительно потому, что кто-то женился на ней только «из-за денег», но Гогося добрее. Он думает, что в свое время эта дама могла быть недурна собой, хотя и признает, что «сейчас судить… трудно. Комок розового жира» [Тэффи 1997–2000, 7: 27, 29].

Затем начинается развлекательная программа, и певец затягивает старый русский романс, напоминающий Гогосе трагическую историю любви очаровательной красавицы Марии Николаевны Рутте: из-за нее двое поклонников, один из которых сочинил эту песню, устроили дуэль, после чего ее муж уехал на Дальний Восток. Супруги воссоединились только через несколько лет, когда муж Марии Николаевны был при смерти. По окончании номера к Гогосе подходит знакомый и сообщает ему, что Мария Николаевна отлично его помнит: «Я ей назвал твое имя и она сразу вспомнила и очень рада тебя видеть». Знакомый указывает ему на старушек, и «главная старуха закивала головой и, весело раздвинув крепкие толстые щеки подмазанным ртом, приветливо блеснула ровным рядом голубых фарфоровых зубов» [Тэффи 1997–2000, 7: 31]. У Марии Николаевны, как и у Анны из «Лунного света», старость стерла все следы даже самой сильной и трагической любви, но – несмотря на то что жизнерадостная, процветающая посетительница шикарного ресторана не вызывает такой жалости, как героиня более раннего рассказа, – ее превращение из «очаровательной» красавицы в «комок розового жира» представляет в более жесткой и тревожащей форме действие времени, которое, по словам героя «Предела», «взяло свое».

Если время притупляет любовные страдания Марии Николаевны, то смех спасает одну из двух женщин, рассказывающих о своей несчастной любви в «Двух романах с иностранцами». Если первая история лишь нагоняет тоску, то вторая женщина в начале своего рассказа заявляет: «Прямо трагедия. Ха-ха-ха!» [Тэффи 1997–2000, 7: 81][608]. Все началось, продолжает она, когда престарелая американка, клиентка «института де ботэ»[609], где она работала, поведала ей о своем увлечении молодым человеком, которого наняла на службу. Тот же самый молодой человек – румын с невероятной фамилией Курицу – влюбляется в саму героиню; он даже говорит с ней о браке и дарит ей утюг, подарочек самого семейного духа. Казалось бы, все идет к счастливому концу – до тех пор, пока героиня не рассказывает Курицу о том, что им увлечена его работодательница, после чего он начинает появляться все реже. Затем она узнает, что он стал жиголо этой американки, и пишет ему: «…приходите, и я сама, молча, скажу вам “прощай”» [Тэффи 1997–2000, 7: 84]. Курицу является через пару дней, неловко оправдывается и эффектно выходит из комнаты. Героиня распахивает окно, готовая выброситься на мостовую к его ногам, но тут слышит, как открывается шкаф, и идет посмотреть, что он взял. Она не верит своим глазам: исчез утюг.

И, пораженная абсурдностью ситуации, она садится на пол и начинает смеяться:

До того хохотала… и так мне легко стало, и так хорошо.

– Господи! – говорю, – до чего же чудесно на Твоем свете жить! <…> Утю-жо-ок! Я бы бахнула на мостовую, череп вдребезги, а у него в руках утюжо-ок! Картина! [Тэффи 1997–2000, 7: 85].

Таким образом, «Два романа с иностранцами» едва не заканчиваются смертью (как «Авантюрный роман»), но – что гораздо более характерно для Тэффи – абсурдность ситуации делает неуместным трагический финал, а более подходящим – смех.

Некоторым героям Тэффи удается избежать абсурдности человеческого существования, пойдя по пути ее ранних фантазеров (или лгунов). Как она пишет в «Яркой жизни» (1932): «Факт, по их мнению, может так же ошибиться, как и человек», и поэтому они «поправляют его своей фантазией. <…> В просторечьи называется это – враньем» [Тэффи 1997–2000, 7: 164][610]. В рассказе «Нигде» (1936), вошедшем в «Земную радугу», последнюю книгу Тэффи, представлены три таких фантазера. Первый эпизод начинается на рождественской елке, когда дети гадают, какие подарки им достанутся. Девочка по прозвищу Катя-вратя заявляет, что они получат 12 хрустальных кораблей и жемчужных лебедей, которые все сделаны из музыки [Тэффи 1997–2000, 7: 228][611]. Когда вместо этого девочке дарят паяца с большим носом, она упорно утверждает: «Вот лебедь. <…> Совсем жемчужный. Видишь? Из музыки». Вторая история повествует о мальчике, который все время проводит в порту русского северного города, зачарованный экзотическими запахами и манящими названиями мест, откуда приходят корабли. Ему кажется, что должно быть еще одно неизвестное название, которое можно услышать только в глубоком сне, и пьяный матрос рассказывает ему о такой стране. Но когда мальчик спрашивает, где она находится, люди нетерпеливо отмахиваются от него: «Нигде». Но и потом, став взрослым, он часто видит сон, в котором «несет его корабль в страну “Нигде”» [Тэффи 1997–2000, 7: 230].

Герою третьего эпизода удается один раз увидеть Нигде наяву. В юности он «все… искал чего-то» и поэтому полюбил ходить в горы. Однажды ему открылась картина невероятной небесной красоты:

…передо мной две скалы… соединялись, образуя огромную арку, ворота в небо. И там, через раскаленный янтарь заката, пылала невиданная, какая-то восторженная заря. И из нее, устремляя путь в триумфальную арку, летела, мчалась колесница, квадрига. <…> И перед ней, указывая ей путь, гремел пурпурный луч, как труба Архангела над разбушевавшимся морем оркестра [Тэффи 1997–2000, 7: 231].

Это небесное зрелище стало апофеозом всех его стремлений к прекрасному, и он подумал, что если закрыть глаза, то земля оттолкнет его от себя и он окажется в стране Нигде. Но он просто упал. Эта последняя картина страны Нигде напоминает величественное солнечное царство, достигаемое в результате отрыва от земли – образ из раннего символистского творчества Тэффи, который впоследствии повторяется у нее в иных формах. Связывая воедино комическое «вранье» первого эпизода с поиском трансцендентной красоты в третьем, «Нигде» подтверждает общность истоков юмористических и серьезных работ Тэффи.

В других рассказах «Земной радуги», в основном включающих в себя автобиографические элементы, Тэффи продолжает поиск альтернативы для омертвелости повседневной жизни в исчезнувшем русском прошлом[612]. Этот поиск сущности русскости достигает кульминации в ее очерке «Воля» (1936). Тэффи начинает с различий между двумя русскими словами, «свобода» и «воля»:

Воля – это совсем не то, что свобода.

Свобода – liberté, законное состояние гражданина. <…>

Свобода переводится на все языки и всеми народами понимается.

Воля – непереводима. <…>

Свобода законна.

Воля ни с чем не считается [Тэффи 1997–2000, 7: 367][613].

Воля, продолжает она, проявляется в потребности сбросить с себя оковы цивилизации: «Мы, русские, не так оторваны от природы, как европейцы, культура лежит на нас легким слоем, и природе пробиться через этот слой проще и легче. Весной, когда голоса проснувшейся земли звучат громче и зовут громче на волю, – голоса эти уводят» [Тэффи 1997–2000, 7: 369]. Тэффи приводит слова одного такого «уведенного» о чистейшей радости, которую несет подобная воля: «Бредешь без дороги по глухому лесу. Только сосны да небо – один в целом свете. И вдруг заорешь диким голосом изо всех сил, изойдешь в этом крике такой первобытной радостью, что потом долго только дрожишь и смеешься» [Тэффи 1997–2000, 7: 370]. Она завершает эссе воспоминаниями о собственном детстве, когда ее саму охватывал такой неистовый смех. Однажды в глубине белой ночи, стоя на выходящей на Волгу террасе, она услышала пение бредущих по реке бурлаков:

«Вольно, мальчик, на воле,

На воле, мальчик, на своей!»

И я… поднимаю руки и машу заре и дикой песне, и смеюсь,

и кричу:

– Воль-но-о-о! [Тэффи 1997–2000, 7: 371].

Согласно Тэффи, такой воле, естественной средой обитания которой являются густые леса и бесконечные реки России, нет места на цивилизованном, высокоразвитом Западе. Как нет там, к ее явному сожалению, места и ничем не сдерживаемому, радостному смеху, сопровождающему волю, – смеху, вызвать который стало практически невозможно.

«Воля» и «Нигде», опубликованные с интервалом в одну неделю в мае 1936 года, в равной степени посвящены изображению утраченных миров: «Воля» – ушедшей России с ее анархическим, радостным духом; «Нигде» – несуществующему, но такому вожделенному царству трансцендентной красоты. Они были написаны всего за несколько лет до того, как Тэффи было суждено пережить третью утрату – утрату парижской русской эмиграции в том виде, в котором та существовала в течение предшествующих 20 лет.

11. Война и послевоенное (1939–1946)

«Странная война»: 1939–1940

8 сентября 1939 года, в первом написанном Тэффи после болезни фельетоне, она поделилась своими впечатлениями о Париже, готовящемся к войне. В дневное время все кажется почти обычным. «Только ночью город меняет свой облик. <…> Тихий, мертвый, темный. Огни погашены, и мы видим луну. Мы видим лунный свет на улицах Парижа. Зрелище фантастическое»[614]. В своей следующей публикации Тэффи описала пугающие меры гражданской обороны:

Сирена воет.

Вы слышите его еще во сне.

Далекий, упорный, требовательный. Все громче и громче. Воет злобно, заливисто, как испуганный и взбешенный зверь. Одновременно и жалобно и угрожающе. <…>

И вот, под звуки этого воя спускаются по лестницам тени, зыбкие в мерцании ручных фонарей. <…>

Абри[615] длинное, коридорного типа. Тени примеряют маски, и в пляшущем свете фонариков кажется, будто собрались они на жуткий маскарад…[616]

Валентина Васютинская вспоминала, что в то время Тэффи все еще была «прикованной к постели невритом левой руки в острой форме; засыпала по ночам только после уколов морфия…»[617] Ко всем прочим несчастьям добавилась тревога за живших в Польше дочерей, и она, судя по письму Буниной от 7 октября, твердо решила оставаться в Париже, потому что не хотела терять связь с польским посольством, чтобы получать известия от своих детей[618]. На самом же деле (судя по письму, отправленному Вале в тот же день) она уже переехала из своей неотапливаемой парижской квартиры в квартиру Васютинской в пригородном Ванве. Что будет потом, писала Тэффи Вале по-французски, будет зависеть от нее. «Если ты приедешь в Париж… мы устроимся по-другому»[619].

В одном из октябрьских фельетонов Тэффи пыталась разобраться в новом конфликте, сравнивая нынешнее положение с тем, которое сложилось перед Первой мировой войной: «Гораздо труднее, чем было четверть века тому назад, когда верили в прочность договора, в силу обещания. Теперь, когда пакты – одно, а факты – другое, и ничего общего с ними не имеющее, – как нам разобраться»[620]. Через неделю она вторила распространенным в то время страхам, что технические достижения обернутся неслыханными ужасами:

Техника! Техника! Техника!..

Авионы, летящие на высоте десяти километров, пролетающие по двенадцать километров в минуту; бомбы, сжигающие одним ударом целые города и разрушающие самые мощные укрепления; радио, которое четверть века тому назад еще не было в таком ходу в военном деле, движущиеся крепости – танки[621].

Пока что, правда, наступило странное затишье «между войной и миром», ибо это было время так называемой «странной войны» (drôle de guerre), когда военных действий почти не велось, поскольку союзники пытались нарастить свои силы[622]. Тэффи отмечала, что после первоначальных тревог жизнь вошла в привычное русло: «Дети пойдут в школу, оживляется торговля, возвращаются уехавшие… воры перестают красть противогазовые маски». Более того, ее беспокойство о дочерях улеглось, после того как в конце октября Валя приехала в Париж и привезла добрую весть, что Гуля в Варшаве «жива и здорова»[623].

Мать и дочь поселились в парижской квартире одной знакомой[624], но когда Валя, вызванная во Францию министром польского правительства в изгнании, уехала из Парижа, чтобы присоединиться к своим соотечественникам в Анже, Тэффи вернулась в Ванв. Валентина тепло пишет об этом времени, вспоминая, что Тэффи

…умела создать вокруг себя уют и поддержать душевное равновесие. Возвращаясь поздно вечером домой, Надежда Алекс. приносила с собой чудесный запах «Мицуко» Герлена и в руках таинственный пакетик: пирожное, фрукты или конфеты. На мои возражения, она неизменно отвечала: – Люблю смотреть на человека, которому приятно[625].

Из Ванва Тэффи писала Буниной, что почти не встречает их общих знакомых. Только по четвергам в редакции газеты она пересекалась с Алдановым и изредка виделась с Зайцевой, которая, как она кисло отметила, «все такая же пламенная и категоричная»[626]. Возможно, недостаток общения отчасти объяснялся лютыми морозами, но в то же время они обеспечивали относительное спокойствие. «Жизнь в общем спокойная, – писала Тэффи в марте 1940 года, – налетов вражеских никто не ждет – слишком холодно»[627]. Впрочем, к апрелю она начала тревожиться по поводу такого благодушия. «От нас требуется одно: не волноваться. Мы и не волнуемся. Иногда даже чрезмерно не волнуемся…»[628] Обратившись к нападению Германии на «маленькие народы», она иронически отзывалась о попытках агрессора морально оправдать свои действия:

Как это ни удивительно, но нравственный закон торжествует. <…> Самые бандитские, зверские, волчьи поступки люди, совершающие их, стараются объяснить высокими и нравственными побуждениями. Никто не говорил до сих пор: «Да, мы напали на маленький, беззащитный народ, потому что с беззащитного легче содрать шкурку». <…> Наоборот. Совершающие беззаконность, преступления стараются всячески убедить мир, что именно это и есть поступки, продиктованные самыми прекрасными рыцарскими движениями души…

На следующей неделе Тэффи опубликовала свое последнее довоенное художественное произведение, «Этапы», где человеческой жестокости и насилию, свидетелем которого была писательница, придавался обобщающий смысл. Повествовательница Лиза вспоминает давнюю, времен своего детства, Пасху в России. Стоя в церкви, она чувствовала, как у нее «болит сердце», когда священник рассказывал о предательстве Христа, совершенном Петром, и думала о том, как из века в век передаются те страшные слова: «Распни, распни Его!» – которые слышал Петр. Девочка задается вопросом: «Чем заплатить, как искупить нам, людям, чтобы [произносящий их страшный голос] умолк, чтобы не слышать его?» [Тэффи 1997–2000, 7: 213][629]. Затем рассказчица обращается к временам Гражданской войны; находясь на корабле, она слышит гудение, а моряк объясняет ей, что это гул церковных колоколов в честь Великого четверга и службы, на которой читаются двенадцать Евангелий. Слова «двенадцать Евангелий» вызывают в ее памяти то далекое прошлое, когда она стояла в церкви, и вопрос, которым она задавалась тогда, встает еще более остро теперь, во время братоубийственной войны, которая уничтожала старую Россию: «Что делать, как искупить нам, людям, чтобы страшный крик умолк, чтобы не слышать нам: “Распни, распни Его!”» [Тэффи 1997–2000, 7: 215]. Но крик ничуть не умолкает; в то время, когда Тэффи писала этот рассказ, он раздавался еще более настойчиво, ибо 10 мая, менее чем через две недели после публикации «Этапов», немцы напали на три маленькие страны, граничащие с Францией, – Люксембург, Голландию и Бельгию, а еще через несколько дней перешли границу самой Франции и заставили французскую армию отступать.

19 мая Тэффи отметила, что вновь завыли сирены[630]. Они не вызвали особой тревоги, поскольку люди «к ним привыкли», но на следующей неделе в небе появились самолеты, не обращать внимания на которые оказалось не так-то легко. Чуть более недели спустя, во время совершенного 3 июля воздушного налета на Ванв, Тэффи суждено было воочию убедиться в разрушительной силе нового оружия. Как Зайцев сообщал Бунину, его жена, навещавшая Тэффи как раз в это время, «попала в настоящую бомбардировку» и «видела и пылающие автомобили на улицах, и развороченные дома»[631]. Тэффи описала их «боевое крещение» в фельетоне, опубликованном в следующую субботу:

…как будто попали мы в самый центр какой-то чортовой фабрики на полном ходу. Гудели трубы, грохотали колеса, скрежетали винты, хлопали ремни, звенели цепи, пылали горны, со свистом вылетал пар. Сражения не было. Битвы не было. Мы знали, что где-то высоко в небе наши защитники гонят врага – но мы не видели и не слышали этого. Чортова фабрика заполнила наш мир[632].

Тэффи рассказывает об одном проявлении традиционных человеческих ценностей посреди этого механизированного ада. Во время тревог некая молодая женщина всегда носила с собой большую коробку, и люди думали, что в ней хранятся ценные вещи, но там была украшенная ленточкой цветов французского триколора черепаха, которую эта дама обещала своему сыну оберегать. Тэффи подводит итог:

Говорят, что рушится старый мир. Грубая сила, насилие, лицемерие, ложь, измена и злоба задушат живую жизнь. Но вот есть на несчастном свете Божьем коробочка, и хранится в ней самое дорогое человеческое сокровище: нерушимые традиции нашей души, – вера в слово, любовь и верность.

Опубликованный 9 июня 1940 года, этот фельетон стал последним написанным Тэффи для «Последних новостей» (переставших выходить двумя днями позднее). До окончания войны других фельетонов она не писала. 10 июня, на следующий день после его публикации, она уехала из Парижа, чтобы присоединиться к дочери в Анже[633]. Тэффи писала о своем отъезде в неопубликованных записках:

У меня есть пропуск и приглашение в Анже и в Биарриц. И. Фондаминский позаботился обо мне, позвонил А. Керенскому, и пропуск мне был выдан. Но ехать не хотелось. Сама не знаю почему. Вероятно, просто надоело. Немало гоняли нас по всему свету и войны, и революции. Но прежде это было ново и интересно и возбуждало нервы. Теперь все так знакомо и так скучно[634].

И все же она отправилась в путь, присоединившись к массовому исходу охваченных паникой людей – согласно некоторым оценкам, Париж покинули три четверти населения [Weber 1994: 276]. Когда такси прибыло на вокзал, дорогу ему преградила огромная толпа: «Солдаты, дети, бабы, сундуки, детские коляски, чемоданы, велосипеды, какие-то колеса, матрацы, больной на носилках, группа детей-однолеток – очевидно, какой-то приют…» Через день-другой Тэффи написала Зайцевой, что, на ее счастье, ей на выручку пришла Евгения Васютинская, каким-то чудом «пробиваясь через огромную толпу, разыскивая каких-то парней», которые согласились дотащить ее багаж.

Поезд Тэффи прибыл в Анже с пятичасовым опозданием, и несмотря на то, что ее мучили судороги в ногах, ей пришлось добираться до Валиного дома пешком. На другой день она сообщила Зайцевым, что, сидя в кафе, «следила за вереницей беженцев на телегах, автомоб. камионах[635], и даже проехал наш парижский автобус, груженный какими-то подростками. На автом. на крышах почти у всех – матрацы – это против осколков. Везут детей в огромном количестве, везут собак, кошек, птиц в клетках»[636].

Судя по этому и последующим письмам, перед лицом опасности, в которой все они оказались в Париже, от обиды Тэффи на Зайцевых не осталось и следа. Она писала: «…очень мучаюсь, что не с Вами», – но добавляла, что не жалеет о своем отъезде: «…вижу, что Валя так измучилась, думая, что будет отрезана от меня, и жалеть об отъезде не могу». Впрочем, вскоре Валя уехала вместе с поляками, сначала в Португалию, а потом в Лондон, ставший их постоянным пристанищем, а Тэффи продолжила свои скитания. В записках она вспоминала, как ее везли на юг на машине: «По дороге несколько раз опрашивали нас часовые, проверяли документы и все повторяли – не зажигайте фонарей, над головой кружат их авионы».

К концу июня Тэффи добралась до основанного в 1929 году графиней Надеждой Лейхтенбергской Русского детского дома в Сали-де-Беарн, что неподалеку от Биаррица. После всего, что ей «пришлось пережить и претерпеть», писала Тэффи Зайцевым, она чувствовала себя «совсем душевно разбитой», но оказалось, что пребывание в этом доме пошло ей на пользу. «Я, кажется, никогда еще так хорошо не отдыхала, как сейчас», – писала она Вале 20 июля, добавляя, что попала в «совершенно русский помещичий дом. Атмосфера очень приятная, много детей. Взрослые все графини, баронессы и княгини. Мое “благородное” происхождение помогло мне быть признанной за свою, а литературное положение – занять высокий ранг»[637].

Беспокойство Тэффи по поводу Зайцевых улеглось, как только она узнала, что город не бомбили, но ее возродившаяся преданность друзьям подверглась испытанию, когда вскоре она узнала, что Борис работает над библейским сюжетом, по поводу которого она давно размышляла сама. 24 июля она написала по этому поводу:

Ну, друг дорогой, пронзили Вы меня в самое сердце!

Помните, года два тому назад, сидя у меня на диванчике, беседовали мы с Вами на библейские темы и я говорила о Давиде. Я тогда уже начала о нем писать (больше о Сауле). Потом бросила. И вот теперь, освобожденная от еженедельной трухи, задумала продолжать, раздобыла с трудом Библию и расположилась… И – Ваше письмо.

Впрочем, этот случай был слишком незначительным, чтобы осложнить их отношения. Как бы то ни было, Тэффи более всего беспокоилась о Вале, которая не только страдала из-за необходимости жить в изгнании, но и недавно потеряла мужа, и с которой, как боялась Тэффи, ей больше не будет дано увидеться[638]. 10 июля она отправила Вале свой «завет»: «Живи, создавай свою жизнь как можно лучше, думай больше о себе».

Где-то в начале августа Тэффи перебралась в Биарриц, где встретила кое-кого из старых знакомых, в том числе две знаменитые литературные пары, Гиппиус и Мережковского и Георгия Иванова (1894–1958) и Ирину Одоевцеву. Сначала русские жили все вместе в гостинице «Мэзон Баск», что устраивало Тэффи: «Здесь живу дешево. <…> Нигде так не смогу устроиться. И не одна – много русских, т<ак> ч<то> от гостей нет отбоя», – сообщала она Зайцевым 27 августа. И все же условия жизни были сложные. Потребительские товары пропадали, военная ситуация становилась все более тревожной. Хуже всего было то, что Тэффи охватило внутреннее смятение. «Все больно, – жаловалась она вскоре после приезда. – Старость, одиночество, нищета, страх за близких – более чем страх – ужас». 27 августа она писала, что днем чувствует себя нормально, но «на рассвете – такой ужас смертельный и такая тоска неизбывная, что хоть об стену головой. И – одна в целом свете». Один из выходов заключался в том, чтобы уехать из страны, как предлагал ей один из биаррицких знакомых – литературный импресарио А. П. Рогнедов (ум. 1958), утверждавший, что может устроить ее отъезд. Она написала Зайцевым, что отказалась, объясняя причину: «Я слабая, хворая и старая и боюсь».

Отель «Мэзон Баск» закрылся в конце сентября или в начале октября, и Тэффи вместе с баронессой Раут и француженками, матерью и дочерью, перебрались в «дивную квартиру» на авеню де ла Рэн Натали. Впрочем, удобное жилье лишь выявило ее неспособность писать. «Вообще здесь для работы условия чудесные, – сообщала она Зайцевым в середине октября. – И не одна, и никто не мешает. Точно судьба решила мне показать, что не в обстановке дело, а просто пришел моей голове конец». Более того, когда наступила зима, оказалось, что квартира вовсе не такая «дивная». В ней было невыносимо холодно, и к 31 декабря Тэффи приходилось работать в кафе, «п<отому> ч<то> дома пальцы застывают и перо не держится». Ситуация с продовольствием тоже была скверной. «Чаю нет, – жаловалась она в декабре, – завариваю яблочную кожу. Пью мальт, но молока нет». Затем, в начале января 1941 года, разразилась катастрофа:

У нас уже две недели не топят. Нет угля. Мороз доходил до 12 град<усов>. Два дня тому назад проснулась ночью от какого-то шипенья. Зажгла лампу, смотрю – около двери плавают мои башмаки. Открываю дверь в cabinet de toilette, и сразу окатывает меня струя ледяной воды. Позвала нашу француженку, та сбежала вниз к консьержке, чтобы закрыли воду. Потом мы с ней, стоя в ледяной воде по щиколку, обе мокрые с головы до ноги, т. к. со стен на нас текло, убираем воду полотенцами, и я плакала, так болели ноги и руки…

Бедствия Тэффи в Биаррице усугублялись тем, что у нее не получалось писать. «Литература брошена безповоротно», – заявила она Зайцевым в конце марта 1941 года. Но даже если бы она и могла, печататься ей было негде, и к прочим заботам Тэффи прибавилось беспокойство по поводу финансов. Однако деньги из внешних источников все-таки продолжали поступать, пусть и тоненькой струйкой: «Последние новости» выплачивали пособие по безработице; приходили пожертвования от филантропической организации Земгора; Валя передавала деньги, в основном через польских дипломатов из Виши[639]. А еще оставалась надежда на помощь от соотечественников, обосновавшихся в Новом Свете[640].

Внутреннее беспокойство заметно повлияло на обычно такой общительный характер Тэффи. «Я нигде, ни у кого не бываю, – сообщала она Зайцевым в апреле 1941 года. – Думаю, что виноваты в этом не люди, а я сама. Мне скучно, и я раздражаюсь, а глупость не смешит меня, как прежде, а приводит в исступление». Ее мизантропия со всей очевидностью проявилась в замечаниях по поводу двух знаменитых пар, которые, как и она, бежали в Биарриц и в любом случае не принадлежали к числу людей, к которым она благоволила. В противоположность теплым воспоминаниям Одоевцевой, оставляющим впечатление, что их связывали очень сердечные отношения, немногочисленные замечания Тэффи об Ивановых были довольно презрительными (что не мешало ей высоко ценить поэзию Иванова)[641]. Гораздо больше места в ее письмах уделялось Мережковским, что, наряду с ее поздними воспоминаниями, позволяет составить яркое представление о последних годах жизни этой четы[642].

Сначала Тэффи жалела обнищавших пожилых супругов: «Очень грустно, – писала она Зайцевым в середине августа. – Они оба совсем “gaga”. Он злющий, а она бестолковая». Впрочем, когда они съехали из «Мэзон Баск», жалость Тэффи превратилась в зависть, поскольку Мережковские арендовали «великолепную виллу – 1000 фр<анков> в месяц» (за которую, как она сообщала позднее, они никогда не платили), но когда их положение ухудшилось, в ней вновь проснулась жалость: «Мережковским плохо – закрыли им газ. Беда. Очень оба старые, жалкие и кривые», – писала она 3 марта 1941 года.

Тэффи испытывала особую неприязнь к Мережковскому. Он мог вести себя как исчадие ада: «А он такой злющий, что от него, как от каракатицы, вода кругом делается черной. Я ему руку не подаю – страшно. Еще палец отхапнет», – жаловалась она Зайцевым 7 октября 1940 года. Учитывая эту личную неприязнь, поражает, что Тэффи весьма терпимо относилась к его политическим взглядам (его предполагаемому сочувствию нацистам). На самом деле вскоре после празднования его 75-летнего юбилея 14 августа 1940 года она намекнула на антинацистские настроения Мережковского. Он говорил «очень хорошо», но «бестактно» (находясь в городе, оккупированном немцами) высказался по поводу политики: «Конечно, речь шла об “Антихристе”. Сами знаете каком, и о надежде, что когда антихристы сгинут, то святая Россия соединится со святой Францией». В более поздних воспоминаниях она смогла открыто отождествить антихристов с большевиками, «терзающими Россию», и немцами, «которые сейчас душат Францию» [Тэффи 2004: 216] («О Мережковских»). Письма и воспоминания Тэффи расходятся в том, когда изменилось отношение Мережковского к нацистам. В письмах говорится, что эта перемена обнаружилась к декабрю 1940 года, но в воспоминаниях она связывается с нападением Германии на Советский Союз в июне 1941 года и приписывается принципу: «хоть с чёртом, да против большевиков» [Тэффи 2004: 220]. Тэффи также категорически утверждала, что «никто не посмеет сказать, что Мережковские “продались” немцам. Как сидели без гроша в Биаррице, так и вернулись без гроша в Париж». И еще она отрицала антисемитизм Мережковского [Тэффи 2004: 227–228] («Зинаида Гиппиус»).

Гиппиус вызывала у Тэффи более сложные чувства. Как она признавалась Зайцевым, в «Мэзон Баск» Гиппиус, в несвойственной ей манере, заходила к ней побеседовать «и очень мила», но затем ее визиты в квартиру Тэффи стали почти что невыносимы. 7 октября Тэффи описала, как полуслепая и почти полностью оглохшая Гиппиус бесцеремонно шарила в ее вещах:

…схватит со стола карандаш и кричит: «А это у вас что?» Отвечаю: «Карандаш». – А зачем? – Чтобы записывать. – Что записывать? – Да все что нужно. – Сами купили карандаш? – Сама. – А зачем? И так без конца. Недавно влезла в мое бидэ головой и кричит: «А это еще что такое? Что вы там держите? Сахар? А у нас сахару уж нет». Прямо беда. Ничего не слышит, ничего не видит и качается на тоненьких ножках.

Однако со временем Тэффи начала ценить визиты Гиппиус и разговоры с ней. «Зина заходит ко мне, но говорим мы с ней на темы не временные, и это интересно», – отмечала она в июне 1941 года.

Невзгоды, которые Тэффи испытывала в Биаррице, усугублялись тревогой о семье и друзьях. Беспокойство за Гулю улеглось, когда в феврале 1941 года Тэффи получила разрешение написать ей в Варшаву (также оккупированную) и вскоре, к своей радости, получила ответ. «Жива-здорова, – делилась Тэффи с Зайцевой, – служит кассиршей – очевидно, в театрах застой. Очень горда, что умеет считать». Вскоре она также «через Vichy получила весть о Вале», однако потом не было никаких известий в течение примерно четырех месяцев. Только в июне она узнала, что с Валей все хорошо, «но беспокойство не покидает, – писала она. – Уж очень страшные времена».

Из всех друзей Тэффи больше всего беспокоилась за Фонда-минского, который, будучи евреем, по-прежнему оставался в Париже. В начале августа, вскоре по приезде в Биарриц, она писала Зайцевой, что ее «очень… заботит Илюша», а 27 августа просила: «…загляните, пожалуйста, к Илюше и напишите мне, что с ним, на Ваш глаз. <…> Он мне на письмо не ответил. Я прямо за него боюсь». Ее страхи оправдались, потому что Фондаминский оказался в числе тех нескольких сотен парижских русских, кого 22 июня 1941 года, в день нападения Германии на СССР, отправили в пересыльный лагерь для интернированных в Компьене [Мнухин 2000: 22]. Осторожность, проявленная в сообщении Зайцевым, указывает на то, что Тэффи знала об аресте Фонда-минского и Зеелера (1874–1954), председателя Союза русских писателей и журналистов: «Говорят, будто Илюша и Влад<имир> Феофилович уехали из Парижа». Вскоре большинство задержанных были отпущены, но Фондаминский остался в заключении и в августе 1942 года в ходе массовых арестов и депортации евреев из Франции был отправлен в Освенцим [Урицкая 2010: 90].

Тэффи страшилась перспективы возвращения в Париж, особенно после бесконечной череды напавших на нее болезней, от невралгии и гриппа до проблем с сердцем, которые застали ее в Биаррице. «Страшно, – писала она Зайцевой в апреле 1941 года. – Пугает пустота, и одиночество, и беспомощность. <…> Одна жить абсолютно не могу». Позднее той же весной она жаловалась, что у нее «совсем сдало сердце. <…> Какая-то спазма в груди, и ничем ее не пронять». Как она и подозревала, это было началом серьезной и длительной болезни. К счастью, как взахлеб писала она в мае, она познакомилась с женщиной-врачом – «удивительным другом», – которая не только помогла ей в медицинских вопросах, но и нашла в июне квартиру для них обеих, когда Тэффи пришлось освободить комнату на авеню де ля Рэн Натали. Позднее, летом, они решили поселиться вместе и в Париже, и к сентябрю Тэффи с новой приятельницей (имя которой так и не было названо) вернулись в столицу Франции.

Оккупированный Париж: 1941–1944

К тому времени, как Тэффи вернулась в Париж, русская община существенно уменьшилась, поскольку некоторые ее члены были арестованы, а другие уехали за границу или за пределы зоны оккупации. Большинство довоенных эмигрантских учреждений также перестало существовать, поскольку 28 августа 1940 года были распущены все иностранные организации, в том числе «приблизительно 800 русских культурных, образовательных и благотворительных учреждений» [Мнухин 2000: 6; Johnston 1988: 162]. Все довоенные русские газеты, журналы и издательства были закрыты, и в октябре 1940 года на смену старым творческим союзам пришло профашистское Объединение русских деятелей литературы и искусства [Мнухин 2000: 9].

По общему признанию, попытки привлечь парижских русских к сотрудничеству с нацистами не привели к появлению значительного числа активных коллаборационистов[643]. Подавляющее большинство пыталось продолжать жить так, как жило, кое-как приспосабливаясь к обстоятельствам, чтобы хоть как-то выжить. 20 октября 1941 года Тэффи отправила Буниной открытку, написанную по-французски (в соответствии с требованиями к переписке с лицами в неоккупированной зоне, где жили Бунины), в которой в зашифрованной форме давала понять, что в Париже их соотечественники терпят отчаянную нужду: «Если будет возможность, передайте нашей тетушке Мари-Шура [Марии Цетлиной и ее дочери Александре (Шуре) Прегель, находившимся в Америке] и тетушке Федорович де Керен [А. Ф. Керенскому], что их племянники находятся почти на грани голодной смерти»[644].

О жизни Тэффи в этот период известно очень немногое. Мы знаем, что в течение первой половины 1942 года она и ее приятельница-врач переехали из временного жилья на улице де Любек в квартиру на элегантной улице Франциск-Сарси в Пасси. То лето она и Зайцевы провели в имении ученого-правоведа В. Б. Ельяшевича (1875–1956) и его жены Фаины (ум. 1941) в Бюсси-ан-От в департаменте Йонна. Именно оттуда она написала Буниной об утрате еще одной ниточки, связывавшей ее с прошлым: «Мой бедный Ляцкий умер»[645].

Нет никаких свидетельств того, чтобы Тэффи хоть что-нибудь опубликовала в период оккупации. После войны она писала Цетлиным: «Я не коллаборировала, несмотря на просьбы со стороны “властей” и даже угрозы. Жила скверно, но душу не продала»[646]. Давление возросло в июне 1942 года, когда появилась русскоязычная газета «Парижский вестник», издаваемая на средства оккупационных властей, но Тэффи с ней не сотрудничала [Мнухин 2000: 28]. По утверждению Берберовой, Тэффи отказалась (как и сама Берберова, а также другие выдающиеся русские писатели) и от переиздания своих сочинений для их распространения нацистами на оккупированных территориях Советского Союза [Шраер и др. 2010: 106]. Ее единственную известную попытку опубликоваться инициировал Евреинов, который в 1942 году предложил ей представить сценарий «Les héritiers de la jument grise» («Наследники серой кобылы») на конкурс, спонсируемый литературно-политическим еженедельником «Comœdia» – по утверждению одного источника, «вероятно, единственном местом на оккупированной территории, где могли без серьезных последствий публиковаться писатели, отказавшиеся от сотрудничества с захватчиками» [Riding 2011: 69][647]. Понятно, что сценарий не победил.

Хотя Тэффи ничего не публиковала, однако летом 1943 года она неожиданно получила признание в другой области искусства – музыке. Она сообщила Бунину «забавную новость»: 6 августа по «Радио-Пари» оркестр «Верней» «будет исполнять Брамса и… mélodie tsygane de Nadine Tefif[648]. Так стоит в программе. Чего только на свете не бывает!» Бунин ответил, что они «висели» на радио, но «ничего не услыхали»: «Треск, гром, землетрясение! Все же поздравляю Вас с новым званием – композиторским!»[649]

Этот обмен письмами состоялся на русском языке, поскольку после полной оккупации Франции Германией 11 ноября 1942 года было отменено ранее существовавшее требование вести переписку между зонами на французском. Поскольку возможность общаться упростилась, Тэффи стала чаще писать Буниным, гораздо подробнее, хотя и по-прежнему с осторожностью описывая жизнь в Париже. В первом из сохранившихся «русских» писем, датированных 13 марта 1943 года, она передала «меланхолическую» новость о том, что умерла подруга Буниной «Mme. [Ольга] Апостол… (не у себя дома, а у Мелиты)»[650]. Она воспользовалась именем Мелитты Левиной, еще одной погибшей в лагерях подруги Буниной, чтобы обозначить тех, кто был арестован. Еще она сообщала, что Фондаминский умирает от рака, хотя к тому времени он уже погиб в Освенциме. В архиве Тэффи сохранилась одна полученная от него открытка, которая была написана незадолго до его депортации и датирована 8 августа 1942 года. «Со мной все в порядке, – писал он. – Я всегда спокоен, весел и доволен, хоть и худой, как Ганди»[651]. В своих воспоминаниях о Фондаминском Тэффи цитирует его последнюю открытку, адресованную ей и матери Марии, поскольку иногда они писали ему вместе: «Пусть мои друзья обо мне не беспокоятся. Скажите всем, что мне очень хорошо. Я совсем счастлив. Никогда не думал, что столько радости в Боге» [Тэффи 2004: 327]. В 2004 году Константинопольский патриархат канонизировал и Фондаминского, принявшего христианство в лагерях, и мать Марию, погибшую там в 1945 году [Урицкая 2010: 124, примеч. 20].

В письме Буниной Тэффи отзывалась о себе довольно беспощадно: «Я стала старая и вроде какой-то самодурки. То чего-то на всех обижусь, то прихожу в умиление и радуюсь на всех встречных собачек». Ее материальное положение было устойчивым, ее не мучили постоянные тревоги, и даже болезнь не причиняла особых беспокойств:

Питаюсь хорошо, квартира у нас барская, события интересные, звук D. C. A. [Défense Contre les Aéronefs – противовоздушной обороны] меня развлекает, п<отому> ч<то> у меня душа валькирии. Здоровье у меня, по мнению врачей, очень плохое – грудная жаба. Это скорее скучно, чем больно, но зато как финальный аккорд жизни много благороднее, чем прочие болезни.

Летом 1943 года Тэффи вновь пригласили к Ельяшевичам, где она оказалась в обществе П. Б. Струве и других выдающихся русских интеллектуалов. «Здесь очень спокойно, но безумно скучно… – сетовала она. – Сожители старые, умные, толкуют о политике (это по крайней мере интересно), но больше о том, кто когда получил профессуру и кто когда опубликовал докладную записку»[652]. Ей пришлось уехать раньше, чем предполагалось, поскольку в доме у нее «было не все благополучно», как она писала Буниной 24 сентября; выяснилось, что она сильно ошиблась в своей приятельнице-враче, которую теперь считала «отчасти сумасшедшей, отчасти бешеной»[653].

Стремительное возвращение Тэффи негативно отразилось на ее здоровье, но если предоставлялась возможность, слабое сердце не удерживало ее от появления на людях, потому что «от… лежанья человек мрачнеет и даже бесится», как писала она Буниной в ноябре[654]. Она редко встречалась с Зайцевыми, поскольку ее воскресшая привязанность к друзьям, по-видимому, не выдерживала более близкого общения, но довольно неожиданно сошлась с Гиппиус. «Из общих знакомых чаще всего вижусь с Зин<аидой> Ник<олаевной>, – сообщала она Бунину. – Она уже почти бестелесна, но так как ничего не понимает ни в каких тикетах и рационах, то с ней интересно можно поговорить»[655]. В воспоминаниях о Гиппиус Тэффи приводит больше подробностей:

Мне всегда было с ней интересно. И лучше всего, когда мы оставались с ней вдвоем или втроем. Третьим был очаровательный И. Г. Лорис-Меликов, старый дипломат, человек блестяще, всесторонне образованный. <…> Я ценила нашу дружбу. У Зинаиды Николаевны народ собирался по воскресеньям, но тесный кружок тайно – по средам. К ней можно было прийти, без всяких светских предисловий сказать то, что сейчас интересует, и начать длинный, интересный разговор [Тэффи 2004: 228].

Между тем подобные визиты становились все более опасны из-за участившихся налетов авиации союзников. Берберова пишет, что однажды вечером в октябре 1943 года, когда она была у Гиппиус, они со старым приятелем последней В. А. Злобиным (1894–1967) видели из окна кухни, как «летели треугольниками, как гуси, американские истребители и разбрасывали бомбы». Они решили спуститься в убежище, Берберова взяла под руку Гиппиус, а Злобин – Тэффи: «В страшном грохоте вокруг мы начинаем спускаться по лестнице (третий этаж), и вдруг я вижу, что мраморная лестница под моими ногами движется» [Берберова 2021: 489].

Жизнь шла своим чередом даже посреди такого хаоса – собственно, русская культурная жизнь оживилась, по-видимому, где-то в 1943 или в начале 1944 года. Среди прочего открылись или возобновили работу несколько театральных антреприз: «Театр без занавеса», «Русский драматический театр» (созданный балетмейстером Сержем Лифарём (1904–1986), Е. Н. Рощиной-Инсаровой и Евреиновым) и «Летучая мышь». Во всех трех ставились миниатюры Тэффи, и хотя она писала Бунину об этих затеях с иронией, она явно была довольна тем, что ее пьесы вообще играются: «…я торгую остроумием. Дешево, но бойко. <…> “Стыдно старой писательнице размениваться…” Ничуть не стыдно. Хоть бы что [было продавать]»[656]. Между тем в Русском драматическом театре произошло гораздо более значительное событие: в апреле 1944 года была возобновлена постановка «Момента судьбы», на этот раз – со счастливым финалом[657]. Как Тэффи сообщала Буниной 7 апреля, пьеса оказалась «несколько обескровленной от переделки в духе времени». «Но я ко всему отношусь равнодушно, п<отому> ч<то> у меня сердечные спазмы, а это удивительно утихомиривает в человеке всякий эстетический темперамент. Все суета сует»[658], – добавляла она.

К концу войны Бунин, в отличие от Тэффи, переживал творческий подъем. Впоследствии его жена вспоминала, что рассказы, вошедшие в сборник «Темные аллеи», появились «отчасти потому, что хотелось уйти во время войны в другой мир, где не льется кровь, где не сжигают живьем и так далее»[659]. В конце 1943 года Бунин отправил многие из них Зайцеву, сообщившему ему о заинтересованном издателе[660]. В феврале 1944 года Тэффи просила Бунина: «…прикажите Зайцевым дать мне прочесть Вашу рукопись “Темная аллея”» – обиженно добавляя, что сами они ей ее «не дадут»[661]. Он согласился и написал, как его расстроили смущенные замечания чопорного Зайцева и других по поводу этих откровенно эротических произведений. Он настаивал, что содержание рассказов «не фривольное, а трагическое», и 15 мая, прочитав некоторые из них, Тэффи согласилась с мнением Бунина, что эта книга «очень серьезная, значительная, мрачная вся от первого до последнего слова. Трагически безысходная»[662].

Реакция Тэффи еще больше сблизила ее с Буниным. То, как она приветствовала его в майском письме – «Обожаемый друг и учитель!», – свидетельствует о ее возрастающей привязанности, а его ответ от 19 мая, написанный в «проклятой ночи без единого огня», в «мертвой тишине» которой «иногда… частым стуком бьют пулеметы», куда эмоциональнее, чем, вероятно, был бы в более спокойные времена. «…Какой же я учитель, – писал он в начале письма. – Вам-то, которая всю жизнь как соловей пела… рассыпая блеск! <…>…всегда дивился Вам – никогда за всю жизнь не встречал подобной Вам! И какое это истинное счастье, что Бог дал мне знать Вас!» И добавлял, что после ее похвал он, «как самолюбивый, честолюбивый, гадкий подросток, засопел, покраснел от радости – и вытащил из кармана еще тетрадку – “вот у меня еще есть…”»[663]. После этого Бунин решил послать только что написанные рассказы прямо Тэффи, чтобы потом она передала их Зайцеву.

Между тем обстановка в Париже продолжала ухудшаться. «Живется у нас худо, – писала Тэффи Буниной в мае. – Пишу это письмо под вой сирены. Многие метро закрыты, лифты на днях остановят, угля нет и не предвидится, электричество и газ урезаны и, кажется, будут совсем зарезаны»[664]. Из письма Бунину, датированного 2 июля, следует, что положение стало еще хуже: «Очень надоели аперты и закрытые станции метро. Приходится без конца ходить пешком. От этого люди с плохими сердцами умирают скоропостижно, а друзья им завидуют»[665]. «И увидимся ли мы когда-нибудь? – тоскливо вопрошала она, но тут же бодро отвечала самой себе: – Все, конечно, успокоится, как-то наладится». Действительно, вскоре все «успокоилось»: менее чем через два месяца, 25 августа 1944 года, Париж был освобожден.

Освобождение и окончание войны

Возобновившиеся контакты русских во Франции с внешним миром принесли Тэффи новость, которая ее расстроила: с 1943 года ходили слухи о ее смерти. В американском «Новом журнале» был помещен ее некролог, написанный Цетлиным, в других эмигрантских общинах прошли поминальные службы[666]. В своем первом, по всей видимости, послевоенном фельетоне «Тот свет» она с горечью благодарила тех, кто служил по ней панихиды, добавляя, что предположение о ее смерти было весьма «рациональным соображением»: «Можно ли думать, что человек слабый, старый и болезненный отлично проживет зиму в нетопленом доме, на голодном пайке, под вой сирены и грохот бомб, в душевном состоянии тоски и отчаяния за близких, за дальних, за людей, за мир? О-о, нет. Он наверное умер!»[667]

Касаясь острой нехватки продовольствия и топлива, Тэффи развивает метафору письма с того света: «В земной жизни все знали, что у человека есть тело», но в потустороннем Париже «о плоти не заботятся» [Домогацкая 1999: 213]. Там даже развлечения строятся вокруг смерти. В единственном, по всей видимости, опубликованном комментарии Тэффи по поводу холокоста она описывает фильм о концентрационном лагере Майданек, который она посмотрела и в котором ее особенно ужаснула упорядоченность и обыденность: «на правильном расстоянии друг от друга продолговатые домики» с возвышающейся посередине «большой фабричной трубой» (крематорием). То, что все на этой «ровной, чистенькой картинке» было «человеком придуманным», делало ее «страшнее груды скелетов». В конце концов, их видели и раньше, но только «на полях сражений или в странах, по которым пронесся смерч революций» [Домогацкая 1999: 214].

Конечно же, Валя, дочь Тэффи, возрадовалась, узнав, что ее мать жива. В первом письме, написанном Вале после освобождения и датированном 25 сентября 1944 года, Тэффи сообщала дочери о своих материальных невзгодах и «довольно скверном» здоровье, основательно подпорченном бытовыми проблемами: «Бомбардировки на мое сердце не действуют, оно храброе, но забот, угнетения, житейского волнения – вынести не может. Оно благородное и старое. Я еще молода, но ему восьмой десяток»[668]. Она также писала о страданиях, которые ей пришлось терпеть, живя с «докторшей сумасшедшей», хотя вскоре им должен был прийти конец. Примерно через неделю, в начале октября, Тэффи переехала в новое жилище в доме № 49 по улице Буассьер, ставшее для нее последним: это была комната, снятая у старой знакомой, актрисы Т. А. Оксинской-Лавровой, и ее сестры Марии Ач (1893–1971), тоже актрисы.

Накануне переезда Тэффи писала Вале о недостатках нового жилья – оно «будет дороже, чем здесь, комната хуже и жить труднее в смысле услуг». Ее опасения оказались оправданными, поскольку комната была маленькой, темной и душной, а в очень холодную зиму 1944–1945 годов жить в ней было почти невозможно из-за нехватки топлива. «Теперь главный наш бич – холод, – писала Тэффи Вале 24 января 1945 года. – У меня в комнате доходило до 0. Если немножко протоплю сучьями (они сырые), то доходит maximum до 6. На руках ужасные engelures[669] и ничего нельзя сделать – угля нет»[670]. В довершение всех несчастий Тэффи приходилось самой «чистить печку… и топить тоже», а это «значит… угольная копоть, куски угля в волосах, engelures и раны на руках. Ужас!»

К критическому положению с углем добавилась нехватка продовольствия и других предметов первой необходимости. 4 июня 1945 года Тэффи сообщала Вале, что «на рынке исчезли яйца, масло, мясо, рыба – словом, все», а когда через несколько дней они появились вновь, «все подорожало. <…> Масло с 350 за кило поднялось на 500». Достать одежду тоже было практически невозможно, и Тэффи пришлось использовать свои навыки шитья, чтобы ремонтировать то, чем она располагала. 24 января 1945 года она писала, что «сшила себе сама бархатные сапоги на меху», а потом хвасталась переделкой полученных от Красного Креста «двух старушечьих серых блузок», в результате которой они «оказались très distinguées»[671].

Валя часто отправляла матери посылки с едой, одеждой и другими товарами и в ответ время от времени тоже получала подарки от Тэффи. (Обе они, когда имели возможность, отправляли посылки и Гуле.) Подтверждая тезис Ю. М. Лотмана о том, что быт, то есть материальная сторона повседневной жизни, «заметен нам только тогда, когда его не хватает или он портится», после столь долгого периода лишений Тэффи придавала получаемым вещам возвышенное, даже поэтическое значение [Лотман 1994: 10]. О присланном Валей в конце 1944 года шерстяном белье она отзывалась как о «божественных штанцах, какие, наверное, носят на небе ангелы в зимних облаках». 18 июля 1945 года она заявила, что когда она носит присланные дочерью туфли, «пальцы [ног] могут играть рапсодию Листа».

Безусловно, Валины возможности тоже были весьма ограничены, и Тэффи приходилось искать другие источники помощи, особенно от заокеанских коллег. 9 января 1945 года, обнаружив, что Бунины получают посылки из Америки, она написала им: «Я не жду, потому что в Америке знают, наверное, что я умерла»[672]. Должно быть, русские американцы вскоре осознали свою ошибку, потому что в феврале часть ее продуктов была явно американского происхождения: «У меня есть манная крупа, – сообщала она Вале, – овсянка, маленькие американские коробочки, сухое молоко, кофе, чай, маргарин, какао, чудеснейший в мире твой шоколад, мед, немножко риса». Такие посылки помогли ей продержаться вплоть до 1947 года.

Несмотря на стесненные обстоятельства, вскоре в своей темной комнатке Тэффи начала принимать гостей. После войны круг ее знакомых заметно изменился, многие прежние знакомые умерли или уехали в Америку. Она продолжала поддерживать близкие отношения с Буниными, но, как она писала Вале в конце 1944 года, «уже давно» не виделась с Зайцевыми, потому что Вера сделала по отношению к ней «не хороший поступок». (В чем он заключался, она не объяснила.) Среди самых надежных новых друзей Тэффи были поэт Владимир Верещагин (Володя, 1888–1981) и его жена Мария (Марочка), которые постоянно поддерживали ее в последние годы жизни. Одной из новых знакомых была Умм-Эль Банин Асадулаева (1905–1992), писательница азербайджанского происхождения, писавшая по-французски под именем Банин, которая ярко описала комнату Тэффи, «загроможденную огромным, закиданным подушками диваном и разномастной мебелью, картинами, книгами. Здесь царил невероятный хаос, все было покрыто пылью. <…> А фотографии! Их было не меньше, чем книг; они стояли, лежали, висели повсюду…»[673] Именно в этой комнате произошла первая встреча Бунина и Банин, ставшей предметом его последней любви, или «поединка», как она называла их отношения.

Однако самым близким из новых друзей Тэффи стал Б. Г. Пантелеймонов (1888–1950), с которым она познакомилась в начале 1946 года в связи с составляемым им литературным сборником[674]. Пантелеймонов был химиком и в конце 1930-годов приехал в Париж из Палестины, имея за плечами опыт несчастливого брака и притворного (или неудавшегося) самоубийства[675]. Он подружился с Ремизовым, благодаря которому встретил свою третью жену, художницу и скульптора Тамару Кристин. Супруги исчезли во время войны, вероятно, присоединились к Сопротивлению, а по возвращении в Париж Пантелеймонов открыл большую химическую лабораторию и начал писать. Тэффи и также подружившийся с ним Бунин стали его литературными наставниками: он посылал свои рукописи им обоим (а иногда и Ремизову), и в их переписке шли жаркие дискуссии по поводу его сочинений. Такая общая дружба еще больше сблизила Тэффи с Буниным. «Мы любили собираться втроем. <…> Они оба называли меня сестрицей…» – вспоминала она [Тэффи 2004: 331] («Мой друг Борис Пантелеймонов»)[676].

Если личная жизнь Тэффи постепенно налаживалась, то задача вернуться к творческой деятельности оказалась более трудновыполнимой. «Газет нет, работы нет», – жаловалась она Вале в сентябре 1944 года. Поэтому она возлагала большие надежды на переводы и сообщала дочери, что в прошлом июле подписала договор на сборник своих рассказов с одним из французских издателей[677]. Затем, 24 января 1945 года, она радостно объявила, что еще одна фирма берет ее книгу «Ведьма», но добавила, что с предыдущей книгой возникли осложнения: она «уже готова и находится sous presse[678], но издатель пока что еще не выпущен на свободу». (Отчасти задержка произошла из-за épuration – зачистки подозреваемых в сотрудничестве с нацистами и участии в вишистском правительстве[679]). Большинство издателей вскоре были отпущены на свободу, но публикация ее книг затянулась теперь уже из-за дефицита бумаги, поэтому они вышли только в 1947 году [Tefif 1947a; Tefif 1947b]. Сложности возникли и со сборником «Все о любви», издатель которого О. Зелюк, как она жаловалась Бунину, с ней «что-то крутит», «“не успел” подписать контракт». Книга вышла только после того, как она последовала примеру Бунина (Зелюк также публиковал «Темные аллеи») и послала издателю «ругательное письмо»[680].

Особые сложности возникли у Тэффи с «Саулом», который так долго занимал ее мысли. Из-за недостатка русскоязычных периодических изданий во Франции сразу после войны она обратилась в американский «Новый журнал», основанный в 1942 году Алдановым и Цетлиным. В августе 1945 года она впервые после войны написала Цетлиным, поблагодарив Цетлина за мило написанный им «некролог» и продолжая обыгрывать образы, связанные со смертью: «Если, дорогой редактор, это мое посмертное произведение для Вас подойдет и Вы его напечатаете, то буду очень рада, п<отому> ч<то> я почувствую, что я еще жива, и, может быть, найду в себе силы продолжать работать»[681].

Вскоре после этого, в ноябре, Цетлин скончался, и дальнейшая переписка Тэффи с его вдовой (распоряжавшейся финансами журнала) обернулась большим разочарованием. В письме, написанном, вероятно, в конце 1946 года, чувствуется уныние Тэффи по поводу того, что очередной номер «Нового журнала» вышел без ее «несчастного “Саула”». Она боялась, писала она Бунину, что «Саул» составляет конкуренцию «Царю Давиду» Зайцева и будет опубликован «не раньше, как лет через десять»[682]. Сделанное в шутку, это предсказание оказалось чересчур оптимистичным, поскольку «Саул» был напечатан в «Новом журнале» только в 1990 году [Тэффи 1990а]. Тэффи также предложила нью-йоркской редакции свои «воспоминания об экзоде и Биаррице», но ответа не получила. В конце 1946 года она писала Цетлиной: «Обидно, что “Новый Журнал” так кисло ко мне относится»[683]. Больше она свои работы ему не предлагала.

«Саул»

Сходство содержания «Саула» и зайцевского «Царя Давида» вполне могло повлиять на решение «Нового журнала» относительно публикации этого рассказа Тэффи, но скорее всего свою роль сыграли и его художественные недостатки. Нетипично для нее длинный и затянутый, написанный в восточном стиле, напоминающем некоторые ее ранние символистские сочинения (но лишенный их яркости), «Саул» выдает усталость, если не полный душевный упадок автора. Несмотря на эти погрешности, рассказ достоин внимательного прочтения, поскольку в нем в контексте мировой войны пересматриваются фундаментальные вопросы божественной справедливости и человеческой воли, к которым Тэффи обращалась ранее и обратится еще в своих последних рассказах.

Писательница пересказывает и комментирует историю Саула (1 Цар.), рассказывая о том, как народ Израиля, которым прежде правили судьи, пожелал иметь царя, а пророк Самуил, последний из судей, «узнал… избранника Божия». Он помазал Саула на царство и велел ему: «…делай то, что представится тебе, ибо с тобою Бог» [Тэффи 1990а: 112, 113]. Здесь подразумевается, что Саул должен слушаться своего внутреннего голоса, однако последующие события опровергают это, поскольку – несмотря на то что он в течение двух лет был и справедливым, и доблестным правителем – его хорошо продуманное решение следовать собственным суждениям, а не приказам Самуила, стало поводом для выговора: «Не исполнил ты заповеди Бога, и царствование твое не продолжится» [Тэффи 1990а: 117]. Повествовательница спрашивает:

Так ли велико было преступление Саула? Не обстоятельства ли заставили его действовать самостоятельно? <…> Не потому ли, что, по слову Божию, царь израильский должен был, прежде всего, быть послушным? И почувствовал пророк в Сауле свободный разум и волю, Богу неугодную [Тэффи 1990а: 117].

Саул получает еще один шанс, когда перед боем Самуил приказывает ему никого не щадить. Он подчиняется, и благодаря яркому описанию (в котором нашла отражение ужасная бойня, происходившая во времена самой Тэффи) сложно сохранить убеждение в благости Бога: «Страшная бойня, кровавое море, вопли и стоны, звериный визг, хрип предсмертный и проклятия» [Тэффи 1990а: 119]. Единственный акт милосердия, который Саул проявил по отношению к вражескому царю Агагу, привел к его падению, поскольку он «пожалел… Агага человеческой жалостью. <…> Пошел против воли Божией своим человеческим предельным разумом – и вот погиб» [Тэффи 1990а: 120]. Самуил находит нового царя, Давида, который, «весь светлый, весь радостный… звенящий песнями, как золотая струна», представляет полную противоположность гордому Саулу. Охваченный «злым духом» из-за того, что единственный поступок Давида – убийство Голиафа с помощью пращи – приносит ему славу «превыше многих подвигов заботливого и разумного царя», Саул пытается убить Давида [Тэффи 1990а: 122, 128]. А тот, напротив, отказывается мстить «помазаннику Господа» [Тэффи 1990а: 139]. В конце Саул выбирает смерть от руки одного из своих воинов.

В версии Тэффи, как и в Библии, Давид предстает в качестве положительного идеала, но все-таки главной оказывается история Саула, поскольку в современном мире возобладало признание личной воли и разума, свойственных этому герою. Впрочем, он и Давид – не просто антиподы, поскольку, несмотря на его ослушание, оправдываемое чувством «ответственности за вверенный ему народ» [Тэффи 1990а: 117], Саул был хорошим царем. Он ошибался, не признавая, что «не мог ни в чем выходить из воли Божией, и, даже если приказанное ему через пророка казалось чрезмерно жестоким…, он не смел поступать иначе, как по слову пророка» [Тэффи 1990а: 120]. В своих ранних стихах Тэффи изображала жестокость языческих богов, требующих жертвоприношения невинных, а в написанном в 1921 году стихотворении «Благословение Божьей десницы» усомнилась в справедливости христианского Бога. В «Сауле», созданном в эпоху неописуемой жестокости, такие сомнения возникают с особой силой, но Тэффи все же не солидаризируется с Саулом однозначно, поскольку он, подобно такому множеству созданных ею менее масштабных персонажей, и комических, и серьезных, находит выход своему оскорбленному чувству справедливости, накидываясь на других. Достойный, даже героический человек, охваченный гордыней, обращается к злу, а его отказ признать ограниченность человеческого разума приводит его к гибели. Таким образом, вопрос о связи человеческой и божественной воли остается неразрешенным – и, вероятно, неразрешимым.

12. Борьба и стойкость (1945–1951)

Последние годы Тэффи прошли в страданиях и нужде. Живя в одиночестве в маленькой, темной комнате, снимаемой у чуждой по духу хозяйки, страдая мучительными спазмами, которые снимались только затуманивавшими разум медикаментами, она могла работать лишь эпизодически и вынуждена была прибегать к помощи посторонних чтобы дополнять свои мизерные заработки. Невзирая на подобные трудности, в послевоенные годы Тэффи удалось создать некоторые из своих наиболее амбициозных трудов. Кроме того, она по-прежнему принимала участие в жизни русского зарубежья и даже оказалась в гуще идеологических конфликтов, разделивших литературный мир эмиграции.

Уговоры Советов

Одной из причин раскола стала политическая ситуация, сложившаяся во Франции после войны. Победу на выборах 1945 и 1946 годов одержали французские коммунисты, и пока они оставались у власти, все белоэмигрантские русские газеты находились под запретом[684]. В 1945 году все-таки появились две русскоязычные газеты, но обе они были просоветскими. На самом деле первая из них, «Русский патриот», подпольно издавалась прокоммунистическим Союзом русских патриотов еще до окончания оккупации. В марте 1945 года эта организация объединилась с другой просоветской группировкой, образовав Союз советских патриотов. Соответственно, изменилось и название газеты [Дробязко и др. 2004: 177–179]. Тэффи отказалась писать для «Русского / Советского патриота», но и она, и другие выдающиеся писатели, в том числе Бунин, Ремизов, Адамович, Бердяев, согласились примкнуть ко второй газете, «Русские новости», вероятно, поверив заявлению ее основателя А. Ф. Ступницкого (1893–1951), что она будет близка по духу «Последним новостям», в которых тот был близким соратником Милюкова. Впрочем, всякое сходство с авторитетной предшественницей было чисто внешним, поскольку Ступницкий превратился в горячего сторонника Советов, и во Франции «Русские новости» стали их вторым рупором. Тэффи писала для этой газеты с 1945 по 1947 год, но избегала вопросов идеологии – в самом деле, после ее первого фельетона «Тот свет» (см. главу 11) и еще одного, посвященного актуальной теме атомной бомбы, она полностью отказалась от злободневной проблематики, а ее излюбленными темами стали русский язык и прошлое России[685].

Впрочем, то, что в «Русских новостях» Тэффи избегала политики, не означало отсутствия у нее симпатии к Советскому Союзу, поскольку она, подобно значительному числу русских, оставшихся во Франции после войны, полевела, повергнув в шок непримиримых противников СССР. Журналист и историк П. А. Берлин (1877–1962) пытался объяснить своим склонным к левизне, но антисоветски настроенным коллегам в Америке, что у тех, кому

…приходилось натерпеться и насмотреться неправдоподобных ужасов… слагалась невольно психология – свят и благословен всякий, кто положит этому конец. И… когда, действительно, геройские подвиги Красной Армии развернулись во всем великолепии, то готовы были все простить и все забыть… советскому правительству[686].

Наиболее значительную попытку сближения предпринял В. А. Маклаков (1869–1957), последний досоветский посол во Франции, который в течение более чем двух десятков лет осуществлял официальную связь между русской эмиграцией и французским правительством. Его визит в советское посольство 12 февраля 1945 года и заявление о признании «советской власти национальной властью» произвели фурор в эмигрантской среде[687]. Советский посол А. Е. Богомолов (1900–1969) был намерен привлечь и других, кого он считал сочувствующими позиции Маклакова, а они, по его оценкам, составляли «от 20 до 30 % эмиграции»[688]. В их число входили и некоторые писатели, среди которых он выделил «Бунина и Тэффи».

Богомолов, славившийся хлебосольными приемами, распространил свое гостеприимство на подходящих эмигрантов, в том числе и Тэффи[689]. В ее архиве сохранились два приглашения, одно – на празднование годовщины революции в ноябре 1946 года, второе – на обед с послом и его женой 18 января (год не указан)[690]. Впоследствии она отрицала, что была на этих приемах, но ее контакты с посольством, кажется, были более тесными, чем она была готова признать. В ноябре 1945 года Яков Полонский писал своему зятю Марку Алданову, что, по словам Тэффи,

…она была по делу в консульстве. Генеральный консул Емельянов… вышел на встречу в приемную… и громко на всю комнату обратился к ней: «Надежда Александровна, наша русская гордость, наша слава» и проводил ее в свой кабинет. Тэффи в восторге. Просила только в газете об этом не печатать. <…> У Тэффи (хитрой лисицы) свои практические соображения: боится, что ей это повредит в известном кругу[691].

Действительно, в архиве Тэффи хранится визитная карточка «Nicolaï Emelianov, Deuxième Secrétaire de l’Ambassade de l’U.R.S.S. en France»[692], на оборотной стороне которой написано: «Уважаемая Надежда Александровна, Прошу принять искреннее поздравление с наступающим новым годом. Желаю успехов в Вашей деятельности на благо советской Родины»[693].

Попытки Советов обаять эмигрантов усилились в июне 1946 года, когда была объявлена амнистия бывшим подданным Российской империи и советским гражданам, находящимся за рубежом, в результате чего, согласно некоторым оценкам, 6000 человек получили паспорта и вернулись в Советскую Россию [Johnston 1988: 179–180]. Соблазнить таких выдающихся личностей, как Бунин и Тэффи, было приоритетной задачей, и Советы подключили к ее выполнению одного из своих наиболее эффективных эмиссаров – знаменитого военного поэта и романиста К. М. Симонова (1915–1979). Летом 1946 года он несколько раз встречался с Тэффи и Буниным, воздействуя на них своим личным обаянием и кулинарными шедеврами, доставленными прямиком с их давно утраченной родины. В середине августа Тэффи писала Вале: «Очень талантливый и симпатичный. Страшно звал ехать в Россию. Катал на автомобиле и угощал московскими калачами и икрой, кот<орую> получил прямо из Москвы, в тот же день по авиону. Я калачи ела, но никуда ехать не собираюсь».

Бунина описала устроенный у них дома в честь Симонова и его супруги «московский ужин», на котором присутствовали Тэффи и Банин. На столе были «водка, селедка, кильки, икра, семга, масло, белый и черный хлеб – все прислано на авионе по просьбе Симонова»[694]. 26 августа, после отъезда Симонова из Парижа, Тэффи сообщила Вале, что они «очень подружились»: «Взял в Москву мои пьесы и обещал поставить». В другом письме она распространялась о привилегиях, обещанных ей Советами, и объясняла, почему она сопротивляется их уговорам: «Представители одной северной страны говорили, что если бы я захотела туда поехать, то мне дали бы и дом, и дачу, и слугу, и автомобиль. Но это значило бы уже, наверное, никогда с тобой не увидеться. И я ехать не хочу».

Воспоминания Банин об ужине у Буниных позволяют предположить, что отказ Тэффи был вызван не только соображениями личного порядка. Она описывает, как Тэффи и Бунин, языки которых развязались под влиянием льющейся рекой водки, набросились на жену Симонова, позволившую себе пренебрежительные высказывания о Франции:

К моему удивлению… [они], обычно такие суровые в отношении Франции, сейчас защищали ее изо всех сил, по принципу «сам ругаю, а другим не дам». В глубине души они, видимо, любили страну своего изгнания. Или им хотелось показать этим красным миссионерам, что марксистский рай уступает капиталистическому аду? <…> Они всячески старались смутить граждан страны, в которой Сталин управлял не только внешней политикой, армией, экономикой, партией, но и литературой, а главное – совестью [Банин 1979: 13].

Из интервью, данного в ноябре 1946 года, следует, что Тэффи была в курсе преследований, которым подвергались два наиболее одаренных писателя в Советском Союзе. Эти преследования совпали по времени с поездкой Симонова в Париж и тоже сыграли свою роль. На вопрос о том, думает ли она возвращаться в Россию, она ответила:

…вспоминается мне последнее время, проведенное в России. Было это в Пятигорске. Въезжаю я в город и вижу через всю дорогу огромный плакат «Добро пожаловать в первую советскую здравницу». Плакат держится на двух столбах, на которых качаются два повешенных. Вот теперь я боюсь, что при въезде в СССР я увижу плакат с надписью «Добро пожаловать, товарищ Тэффи», и на столбах, его поддерживающих, будут висеть Зощенко и Ахматова[695].

Противоборствующие лагеря

После апреля 1947 года Тэффи перестала печататься в «Русских новостях», и нет никаких данных о том, чтобы она продолжала общение с советскими официальными лицами, но к тому времени пропасть между теми, кого считали настроенными слишком прокоммунистически, и их более твердыми в своем антикоммунизме соотечественниками стала непреодолимой. Старые личные связи оказались разорваны; Тэффи особенно расстраивалась из-за того, что в «покраснении» ее обвинила прославленная журналистка, писательница и бывшая политическая деятельница левацкого толка А. В. Тыркова-Уильямс (1869–1962), которую она ранее превозносила как «самую умную, самую талантливую, и самую сильную духом женщину», которую довелось ей встретить на своем жизненном пути[696]. Раскол также имел серьезные последствия в профессиональной сфере, еще больше сократив и без того крайне ограниченные возможности публиковаться, поскольку периодические издания поддерживали либо одну, либо другую сторону. Основанная весной 1947 года «Русская мысль», первая некоммунистическая русскоязычная газета, появившаяся в послевоенной Франции, могла бы стать для Тэффи естественным решением проблемы, но редакция (в которую входили Зайцев, Берберова и Шмелев) состояла из рьяных антисоветчиков и была антагонистически настроена к тем, у кого были контакты с Советами. «Новый журнал» также занял антисоветскую позицию, и таким выдающимся писателям, как Тэффи, Бунин и Ремизов, пришлось публиковаться в основанном в Нью-Йорке в 1942 году журнале «Новоселье», от которого, по выражению Струве, попахивало «советофильским душком» [Струве 1956: 382].

Однако решительный раскол между двумя лагерями произошел в ходе дискуссии, возникшей на собрании Союза русских писателей и журналистов, состоявшемся в Париже 24 мая 1947 года:

на нем было выдвинуто предложение исключить из Союза тех, кто имел советские паспорта, которое, впрочем, было отклонено [Мнухин 2000: 202; Дубовников 1973: 401–402]. И Бунин, и Тэффи на этом собрании отсутствовали, поправляя здоровье на Лазурном берегу, в «Русском доме» в Жуан-ле-Пэн, но когда Тэффи (заместитель председателя правления Союза) узнала об этой инициативе, то заявила свой протест Зайцеву (председателю), а в последующем письме дошла до того, что указала на ее фашистский характер: «Помните, Полонский писал в Америку, что наше правление фашистское, и мы тихо протестовали. Теперь это подчеркнуто и выявлено публично».

И все же эта инициатива прошла на ежегодном собрании Союза, состоявшемся 22 ноября, и тогда из него вышла значительная часть членов, включая Бунину. Однако решающий удар по нему был нанесен две недели спустя, когда сам Бунин объявил о своем выходе из Союза и сложении с себя звания его почетного члена. Зайцева писала Цетлиной, сообщая о том, что воспринимала как крайнюю поляризацию сторон: «Эмиграция разделилась резко на две половины: советских и эмигрантов. Очень больно, что когда-то близкие люди оказались в стане врагов»[697]. Цетлина, в свою очередь, отправила гневное письмо Буниным, заявив, что порывает всякие отношения с ними, а Бунин отреагировал на это с не меньшей яростью, поддержав решение положить конец их теплым, давним связям[698]. Он также порвал свои очень близкие отношения с Зайцевым, не простив ему той роли, которую тот сыграл в этом конфликте.

Если до той поры имя Тэффи не упоминалось, то только потому, что в это время она была серьезно больна. Во время ее бенефиса 26 ноября у нее случился сердечный приступ, а неделю спустя вслед за ним возникли смертельно опасные осложнения. Оксинская сообщала Вале:

Ведь она чудом уцелела! У нее лопнул сосуд в сердце. <…> У нее хватило сил воли сделать именно то, что ее спасло. 3 вспрыскивания морфия. Врач попал к нам только в 10 ½. <…> Первые дни после этого кровоизлияния врач ночевал у нас, так как она была катастрофически слаба, и честно сознаюсь, что, если бы у меня был Ваш телефон, я бы Вас вызвала. <…> Теперь ей значительно лучше. <…> Но когда она станет прежней, одному Богу известно[699].

Тэффи все-таки выжила, но была опустошена как физически, так и эмоционально. «Лежу в страшной тоске совсем одна, – писала она Буниной в начале января 1948 года. – По вечерам наши дамы часто уходят, и тогда я как уцелевший матрос в подводной лодке»[700]. Пантелеймонов оказался заботливым другом, но 19-го числа он сообщил Бунину, что Тэффи «апатична к жизни», несмотря на его старания в «сто лошадиных сил» поднять ее настроение[701].

Оживилась она лишь из-за конфликта, продолжавшего бушевать вокруг Союза писателей. Даже в конце декабря, все еще борясь за свою жизнь, она пожелала «подать заявление о выходе из правления союза», но Пантелеймонов ей отсоветовал, потому что ее «обязательно ужалят, а ей волноваться нельзя»[702]. 8 января Тэффи объясняла Бунину, как ее «ужасно взволновало» письмо Цетлиной, а когда в начале февраля к ней обратилась сама Цетлина, в ответе ей Тэффи решительно встала на защиту Бунина, утверждая абсурдность мысли о том, что он, «отвергший все… обещания миллионов и бессмертной славы по всей необъятной Руси», «ушел с советчиками»[703]. В постскриптуме она добавляла: «Считаю нужным напомнить, что меня тоже и приглашали, и соблазняли и я не поехала». Цетлина ответила короткой запиской: «Неужели это заслуга – не поехать в советский ад и не соединиться с ними духовно за материальные блага?!»

Тэффи сохранила искреннюю преданность Бунину даже после того, как на своем бенефисе 23 октября 1948 года он подверг резкой критике многих современников, в том числе Чехова, шокировав публику и вызвав мощную негативную реакцию в прессе. После того как в «Русской мысли» был напечатан анонимный пасквиль, она выдвинула предложение «составить коллективное письмо» в защиту Бунина[704]. Несмотря на то что она собрала всего две подписи – свою и Л. Ф. Зурова (давнего члена домашнего круга Буниных) – и это письмо так и не было опубликовано, распространился слух, что «Русская мысль» готовит направленную против нее «разносную» статью[705]. Тэффи писала Бунину: «Вот, брат, погибну за Вас»[706]. К счастью, угроза не была приведена в исполнение.

Тэффи столь же решительно встала на защиту Пантелеймонова, почувствовав угрозу со стороны человека, давно исчезнувшего из ее жизни, – ее бывшего любовника Галича. В какой-то момент по непонятным причинам она и Галич – в то время живший в Нью-Йорке и писавший для «Нового русского слова» – стали непримиримыми врагами. В ноябре 1948 года Галич сообщил Бунину: «…мы с Тэффи друг друга терпеть не можем… и… это уже так же неустранимо, как Смерть»; а ранее в январе Тэффи отметила, что Галич расхваливает писателей, а затем им «подгадит»[707]. Поэтому она пришла в смятение, когда он вступил в дружескую переписку с Пантелеймоновым и написал положительный отзыв на книгу последнего[708]. Ее истерическая реакция вынудила Пантелеймонова прервать отношения с Галичем (хотя бы на время), но в какой-то мере и омрачила его дружбу с Тэффи, которая, как он жаловался Бунину, «пошла и пошла», он «даже испугался»[709].

Борьба за выживание, физическое и моральное

Зиму и весну 1948 года Тэффи провела не выходя из дома, но времени не теряла. В конце января она написала Буниной, что домоседство позволило ей сосредоточиться на самом важном:

Знаешь, дорогая, мне совсем не скучно. Если силы позволяют – читаю, если не читаю – лежу и закрытыми глазами рассматриваю мою жизнь. И – странно – многое очень тяжелое [теперь] мне нравится. Это как хаос музыкальных диссонансов, который постигается как красота, только когда последний аккорд их «разрешает»[710].

Несколькими днями ранее она доверительно сообщала Бунину: «Я обдумала в начале болезни – чего я хочу от жизни. И записала: “Восход солнца. Увертюру Лоэнгрина. Поговорить с Буниным”»[711]. Той же весной или в начале лета, опустив упоминание Бунина, она включила вариант этого перечня в длинный рассказ «И времени не стало», написанный в форме потока сознания [Тэффи 1997–2000, 7: 237–249][712].

Тэффи признавалась Бунину: «…не написать [рассказ “И времени не стало”] не могла – он сидел во мне и мозжил меня»[713]. Впрочем, она чувствовала себя неспособной продолжать свою ежедневную журналистскую деятельность и поэтому была в отчаянном финансовом положении. В конце марта она ответила на совет Бунина связаться с нью-йоркской газетой «Новое русское слово»: «Я даже сидеть не могу. <…> Меня даже чтение утомляет – ну как могу я писать, сочинять?! Мне даже просто жить трудно»[714]. Она пыталась немного заработать на переводах своих произведений, но если в 1948 году несколько рассказов вышли на немецком языке, то «Нью-Йоркер» и «Атлантик мансли» отказались публиковать их в переводе на английский[715]. После того как киносценарий «Гнока-благотворителя» был отвергнут одной компанией, которая принимала «только американский материал», переводчица посоветовала ей придумать себе американский псевдоним – «какого-нибудь Смита из Минезоты. Тем более что в “Гноке” Вы прямо-таки непостижимо верно уловили примитивизм американской психологии»[716]. Неудивительно, что уловка не сработала.

Бунин, вопреки обыкновению, пытался помочь. В июне он написал Алданову о предпринятом им и другими сборе средств:

Вы знаете, в каком ужасном положении до сих пор Надежда Александровна – до сих пор то и дело припадки грудной жабы и очень часто потому, что все дни и вечера она совсем одна, – две дамы, у которых снимает она свою вечно темную, мрачную комнату, никогда не бывают дома, – и сама должна оправлять себе постель и что-нибудь готовить на кухне («что-нибудь» настолько скудное, что, помимо всего прочего, она истощена еще и недоеданием). <…> Поэтому решили мы, несколько человек, близких ей, – решили втайне от нее, – сделать денежный сбор… и дать ей возможность жить где-нибудь в хорошем пансионе под Парижем…[717]

Очевидно, попытка оказалась довольно успешной, поскольку в октябре Пантелеймонов сообщил Бунину: «Для Тэффи поступило пожертвований еще 6 тыс. – переваливает, значит, за сто», – то есть около 350 долларов[718]. Впрочем, к тому времени она перестала остро нуждаться в деньгах, поскольку снова начала писать.

В июне Тэффи вступила в переписку с Андреем Седых, заведующим отделом городских новостей (а впоследствии и главным редактором) «Нового русского слова», с которым познакомилась, когда тот жил в Париже. Она предупреждала его, что пока что не готова писать, но в одном из июльских писем добавляла: «…но надеюсь. “Сестра наша бедность”… очень торопит приняться за дело»[719]. Примерно месяц спустя она делилась с Буниным своим новым замыслом: «Собираюсь писать воспоминания кое о ком из ушедших. Надо работать, пока голова еще не совсем одурела, а только отчасти»[720]. В результате появилась серия остроумных, проникновенных очерков о знакомых ей ведущих литераторах и политиках, публиковавшаяся в «Новом русском слове» на протяжении двух последующих лет. В предисловии к первой части воспоминаний, посвященной Бальмонту, Тэффи определила особенности своего подхода: «Много интересных людей прошло через мою жизнь. <…> О творчестве каждого из них писали и будут писать еще и еще, но просто живыми людьми не многие их покажут. Я хочу рассказать о моих встречах с ними, об их характерах, причудах, дружбе и вражде»[721].

Тэффи вновь взялась за перо, восстанавливаясь в «Русском доме» в Нуази-ле-Гран – приюте для бедных и немощных, основанном матерью Марией в 1930-е годы и возобновившем свою деятельность в сентябре 1946 года. 4 августа, через несколько дней после приезда, она писала Бунину, что ей нравится царящее здесь «молитвенное» настроение, но через пару недель пожаловалась: «Очень у нас холодно и скучно. Боюсь, что приобрету дурную привычку заглядывать в церковь. Свечечки теплятся, батюшка молится, пахнет Шмелевым и Зайцевым. О-ох грех!»[722] Поэтому она почувствовала облегчение, вернувшись в конце августа в Париж, где они с Пантелеймоновым «гуляли, обедали в ресторане; “кот де мутон”[723] после пансиона развеселил ее»[724] (что свидетельствует об улучшении состояния ее здоровья).

В конце 1948 – начале 1949 года Тэффи чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы посещать культурные мероприятия, навещать Бунина и других друзей, ходить в кино, заглядывать в близлежащие бистро и кафе, но это не мешало ей продолжать жаловаться на свое бедственное положение[725]. Так, 7 октября 1948 года она написала Бунину, что у нее случился спазм, когда она покупала туфли, и она не могла произнести ни звука, а когда продавщица попросила оплатить покупку, подчинилась, «как автомат». «Вероятно, продавщица подумала, что я немая или знаю только слово “montrez”[726]», – шутила она[727]. Хрупкое здоровье продолжало служить помехой для творчества, в результате доходы Тэффи резко упали, особенно из-за того, что гонорары от «Нового русского слова» были так малы – пять долларов за маленькую статью и десять за две колонки[728]. «Такой большой фельетон берет у меня дней десять, а то и больше, – жаловалась она Седых 21 мая 1949 года. – Это гораздо меньше, чем берет с меня femme de ménage»[729].

Возможность большего заработка подвернулась в январе 1949 года, когда начал выходить новый журнал со старым названием «Возрождение», издателем которого, как и довоенной газеты, был А. О. Гукасов. В первом номере были напечатаны два стихотворения Тэффи, но ей не хотелось посылать в него что-то еще[730]. «И кроме низкого уровня литературного материала, – писала она Бунину 19 апреля, – придется окунаться в знакомую свиную лужу отношений с Гукасовым»[731]. Отчаянное финансовое положение Тэффи усугублялось нарастающей сложностью получения средств из привычных благотворительных источников. В марте 1949 года Алданов предупредил ее, что «Нью-Йоркский литературный фонд» выделит ей не более 25 долларов, поскольку его ресурсы тают, а заявлений от эмигрантов послевоенной волны поступает очень много. В качестве временного решения проблемы он предлагал ей прислать свои деньги, и она неохотно согласилась, но только после того, как убедилась, что они будут ему компенсированы. Затем 24 июня она прибегла к другому испытанному способу сбора средств – бенефису, но доход от него, как она и предполагала, оказался скромным, поскольку «благодетели поумнели и обеднели»[732].

Именно Седых предложил частичный выход из отчаянного финансового положения Тэффи и другим старым писателям, чье удручающее состояние она описала 21 мая 1949 года, перед его летней поездкой в Париж: «Мы очень страшные, облезлые, вставные зубы отваливаются, пятки выворачиваются, слова путаются, головы трясутся у кого утвердительно, у кого отрицательно, глаза злющие и подпухшие, щеки провалились, а животы вздулись»[733]. Седых убедился, что «страшная картина… оказалась близкой к истине», и поговорил с Соломоном Атраном – «миллионером, филантропом и довольно оригинальным человеком, который сам себе отказывал в мелочах, но на благотворительность давал крупные деньги», и тот согласился по его просьбе «выплачивать скромную пожизненную пенсию [10 000 франков в месяц] четырем престарелым писателям», включая Тэффи и Бунина [Седых 1963: 194–195]. Когда Седых сообщил эту новость Тэффи, ее реакция была восторженной: «Такого со мной никогда не бывало! <…> Такие вещи встречаются только у Диккенса, в рассказах для юношества. <…> Это действительно чудо»[734].

19 сентября Тэффи уведомила Седых о получении чека от Атрана и послала ему экземпляр «Все о любви» с автографом. Она также отправила Седых 11 книг «для эксплоатации нежных сердец» – состоятельных русских американцев, которым он продавал подписанные экземпляры книг Тэффи и Бунина[735]. Дополнительный доход оказался очень своевременным, потому что в октябре Тэффи снова серьезно заболела: на сей раз у нее возникли проблемы с печенью, из-за которых, как она сообщала Вале 28-го числа, началось «страшное кишечное расстройство – до 15 раз в сутки и все вода. Рвота желчи»[736]. В ноябре она написала, что ее доктор Вербов проигнорировал ее предположение, что у нее анемия, и посадил ее на сомнительную диету: по 30 кусочков сахара в день. В письме от 5 декабря 1949 года она сообщала, что в течение двух дней ее «тошнило все время», после чего она «сказала Вербову, что это в чеховские времена лечили по вдохновению, а теперь делают анализ крови». Выяснилось, что у нее действительно малокровие, но от прописанных уколов ей стало только хуже, потому что, как она признавалась Седых в письме от 16 декабря, от них образовался «огромный нарыв».

Страдала не одна Тэффи, ибо к осени 1949 года здоровье обоих ее «братьев» сильно пошатнулось; особенно это касалось Пантелеймонова, который уже полтора года боролся с раком шеи. На Пасху 1950 года Тэффи поехала с ним и его женой в Нуази, и Пантелеймонов отправил Бунину полное мрачного юмора описание их отъезда:

Со стороны это виделось так: взбирается в автомобиль старик, скорчившись от боли, глаза выпучены и в них тоска, как у раненой лани. С ним дамы. Одна бледная, лицо страшно напряжено, в руке сжимает тринитрин. Старикова жена прыгает около. <…> Иди, прохожий, мимо – невеселая картина[737].

Тэффи и в самом деле ненадолго почувствовала себя лучше, но в мае написала Седых, что у нее был рецидив, и это вызвало новые денежные затруднения, поскольку все ее доходы уходили «на докторов и лекарства»[738]. Более того, жаловалась она, из-за рецессии в Соединенных Штатах никто за ее книгу «гроша медного не даст». Положение ухудшилось из-за холодной войны: «В Америке русских книг совсем не покупают, – писала она Вале 12 сентября, – и даже в одном театре запретили исполнять старинные русские песни»[739]. Учитывая отчаянность своего положения, в июне Тэффи дошла до того, что подала прошение о месте в доме престарелых, который Земгор открывал поблизости от Парижа[740]. Впрочем, в итоге она решила отложить этот шаг на потом, поскольку, как в сентябре она писала Рощиной (также подавшей заявление), эту зиму она хотела еще «прожить на свободе»: «Вообще о богадельне думаю с ужасом и “милых старушек” боюсь как огня»[741].

Между тем дела у обоих ее «братьев» были плохи, но хуже всех из их «трио», как она сообщала Седых 24 июля, было Пантелеймонову: «Из всей нашей компании жаль только Пантел<еймонова>, п. ч. он очень хороший. А мы с Буниным – так себе»[742]. В августе она вновь отправилась с Пантелеймоновыми в Нуази, и Пантелеймонов докладывал Бунину, что их «сестра» смущает его «своей заботливостью и любовью»[743]. Он отмечал одиночество Тэффи, которое помогал скрасить, но вскоре она лишилась и его: он умер почти сразу по возвращении в Париж, 17 сентября 1950 года. Когда Тэффи сообщила Бунину о его смерти, тот ответил: «…разорвала мне сердце эта страшная весть. <…> Я только теперь узнал, как я любил Его!»[744] Ремизов воспользовался именинами Тэффи, чтобы выразить свое огорчение в присущей ему полуигривой-полупечальной манере: «Горюю о Борисе Григорьевиче. Не с кем мне в игрушки поиграть. Тоскует ли он о земле или все это ушло в землю?»[745]

Если при жизни Пантелеймонов еще больше сблизил Тэффи и Бунина, то его смерть вызвала болезненное охлаждение в их отношениях: причиной послужил некролог, который Тэффи опубликовала в «Новом русском слове» 8 октября[746]. 22 числа, на праздновании 80-летия Бунина, все было по-прежнему хорошо, на киносъемке они были вместе, и, как она писала Вале 3 ноября 1950 года, она «вышла совсем ведеттой[747]». Конфликт разразился неделю спустя, когда в «Новом русском слове» появилось письмо Бунина, в котором ставились под сомнение некоторые детали, содержавшиеся в статье Тэффи, в частности ее утверждение, что Бунин был редактором литературной антологии, опубликованной Пантелеймоновым в 1946 году[748]. Тэффи, как она писала Алданову 17 ноября, пребывала «в душевном смятении» из-за того, что Бунин отправил письмо «совершенно неожиданно» – «не сказав мне ни слова». Она настаивала на том, что версия Бунина – «сплошная ложь», на которую он пошел, чтобы избежать семейных раздоров, поскольку Вера все еще негодовала по поводу того, что издатели сборника нечестно обошлись с Зуровым.

Благодушный Алданов выступил в качестве миротворца: «Нас, так называемых старых писателей, осталось вообще немного, – писал он 20 ноября. – Мережковские, Шмелев, Ал. Толстой, Бальмонт, Муратов умерли. Зайцев в ссоре с Вами и Буниным, Ремизов всегда был в стороне. <…> В сущности остались только мы трое: Вы, Бунин и я. Не будем же ссориться хоть мы в остающиеся нам годы жизни»[749].

26-го Тэффи, по-видимому, тронутая его личным обращением, ответила: «…инцидент… ликвидирован, конечно, согласно Вашему желанию. Я написала И<вану> А<лексеевичу> письмо, достойное самого Франциска Ассизского»[750]. На самом деле это письмо – в котором она определяет поведение Бунина как «совсем недружеское» и «обидное» – свидетельствует о том, что некоторая обида на него все же сохранялось[751]. Бунин же, в свою очередь, обвинил Тэффи в том, что та не предупредила его, прежде чем опубликовала «неверные слухи», но завершил письмо ласково: «Целую Ваши ручки и прошу забыть об этой ерунде. Ваш верный друг и раб Ив. Бунин»[752].

Несомненно, Тэффи было проще помириться с Буниным из-за его изматывающей болезни. В начале января 1951 года она писала Седых, что «на Бунина обижаться нельзя», потому что тот сначала слег с плевритом, а затем у него диагностировали «страшную болезнь», артериит. Более того, ей пришлось признать, что ее собственный «характер… стал ядовит». «Всех ругаю, все меня раздражают. <…> Бунин стал совсем “gaga” и злой вроде меня», – признавалась она Вале в письме от 2 декабря 1950 года. И все же, судя по письму Седых, написанному, по-видимому, в марте 1951 года[753], чувство обиды на Бунина у нее не проходило: она заявляла, что Бунин – «по натуре предатель. Он, если испугается, может ото всего отречься и даже написать против Вас письмо в редакцию. Говорю это на основании горького опыта».

Тем не менее в том же месяце Тэффи навестила Бунина, а затем описала Вале, сколько это отняло сил:

Приняла все меры: piqure Solfcomphre (?), suppoloccal, valeriane. <…> Пошла на place Victor Hugo искать taxi. Простояла под проливным дождем полчаса. Наконец нашла. Часа два просидела у Бунина. Он не выходит, иногда даже не встает с постели, задыхается. Поболтали о болезни, смерти и загробной жизни très rigolet[754]. Назад провожала Верочка Бунина. Ходу нормального до площади Muette, где можно надеяться на taxi, минут 6. Я останавливалась 4 раза, принимала Trinitrine. Поднялся ураганный ветер. Добрели до площади. Я села в аптеке, а Бунина бегала по площади искала taxi[755].

Наконец Бунина поймала такси, но после возвращения домой и подъема на третий этаж у Тэффи случились три приступа и она на два дня оказалась «выбитой из строя».

Даже в самые лучшие времена Тэффи была невысокого мнения о человечестве, а в последние годы жизни разочарования в близких друзьях (Зайцевых, Бунине), не говоря об атмосфере злобы, воцарившейся в эмигрантском сообществе в целом, лишь укрепили ее в этом убеждении. Поэтому, как она признавалась Седых в марте 1951 года[756], ее так «удивляло» его непреходящее «милое отношение»; она благодарила его за то, что он укрепил в ней «ту веру в человека», которая у нее «стала очень колебаться». В предыдущем месяце она уже выразила ему признательность, написав хвалебный отзыв о его новой книге, а он, как следует из переписки Тэффи и Вали, в ответ «совсем ошалел» и прислал ей 60 долларов (письмо датировано мартом 1951 года)[757]. В том же источнике сообщается, что Тэффи получила еще 25 долларов от Фонда Кулаева, созданного маленькой, но активной русской колонией в Сан-Франциско[758]. Важнее было то, что минувшей осенью она получила приглашение печататься в Сан-Франциско в новой газете «Дело», обещавшей гонорары «не меньше “Нов. Русск.

Слова”»[759]. Публикация «Дела» (тогда это был ежемесячный журнал) началась в январе 1951 года, и первые три (из четырех) выпусков были посвящены, соответственно, Бунину, Тэффи и Пантелеймонову. В выпуск Тэффи вошли два ее стихотворения и рассказ – по всей видимости, ее последние новые художественные сочинения, опубликованные при жизни[760].

13 апреля Тэффи написала Вале, что очень боится возвращения в Нуази, поскольку с ним связаны «очень тяжелые… воспоминания (умирающий Пантелеймонов)». Но выяснилось, что вернуться туда не получится ни при каких обстоятельствах, поскольку, как она сообщала Седых в июле, комнаты были зарезервированы для «законных стариков». (Возможно, проблема была в том, что в ее документах был указан ложный год рождения, 1885.) Альтернатива появилась тогда, когда поэт Перикл Ставров (1899–1955) и его жена-художница Маша (1895–1955) пригласили ее провести август в их летнем домике в Брюнуа, неподалеку от Парижа. 6 августа она писала Вале, что «у них чудесно», однако Седых она нарисовала более мрачную картину, жалуясь, что чувствует себя «так скверно и так тошно и физически, и морально, и матерьяльно». Она предвидела, что в Париже ее не ждет ничего хорошего, потому что «жизнь стала совсем лютая. Приезжие американцы шарахаются от наших цен. Ахнут, охнут, и поскакали к себе на родной Гудзон»[761].

Перемена в судьбе

Между тем два события обещали сделать жизнь в Париже немного менее «лютой». О первом Тэффи узнала примерно 27 мая, когда Алданов конфиденциально сообщил ей о том, что в Нью-Йорке создается новое издательство[762], финансируемое Фондом Форда. Впоследствии оно стало известно как Издательство имени Чехова и во многом явилось порождением холодной войны, ставя своей целью помощь русским писателям-эмигрантам в рамках идеологической борьбы с Советским Союзом. Тэффи написала Алданову, что у нее готовы две книги – воспоминания и сборник рассказов, и в июле он ответил, что обе были одобрены «в принципе», однако издательство планирует выпускать не более одной книги одного автора в год[763]. При этом он добавлял, что оно предлагает щедрое авторское вознаграждение:

Вы за первую книгу получите тысячу пятьсот долларов (больше полумиллиона франков) в три приема: 500 при заключении условия, 500 в момент выхода книги, 500 через три месяца после ее выхода. Этими 1500 покрывается гонорар за 2000 экземпляров. Если продано будет больше, то они за каждую тысячу экз. будут Вам доплачивать по 400 долларов. Лучше условий и желать нельзя[764].

Тэффи намеревалась сначала предложить воспоминания, но решила, что нужно сделать добавки, чтобы их хватило на книгу, и поэтому отправила директору издательства Н. Р. Вредену (1901–1955)[765] сборник. В августе Вреден, в прошлом белый морской офицер, ставший автором и переводчиком, прислал теплый ответ, в котором говорилось, что он является поклонником Тэффи еще с петербургских времен и что – переходя ближе к делу – издательство приступит к работе в сентябре и сразу составит договор[766]. Когда дела затянулись, Тэффи начала опасаться «противоположных влияний» (о которых предупреждал Алданов) и беспокоиться, что ее книжка не вписывается в «борьбу с коммунизмом», которую вело издательство: «Я ведь совсем не борюсь», – признавалась она Алданову[767]. Ее страхи развеялись, когда 8 октября литературный редактор Вера Александрова сообщила: «Вашу книгу рассказов мы наметили включить в план изданий 1952 года». И издательству было приятно узнать, что Тэффи работает над мемуарами[768].

Тем временем 5 октября Седых, не подозревавший о переговорах Тэффи с Издательством имени Чехова, поскольку та обещала соблюдать конфиденциальность, написал, что он до такой степени огорчен ее «плачевным материальным положением», что решил провести вечер в ее пользу в Нью-Йорке. Эта идея впервые возникла у него еще прошлой весной, но вскоре он отбросил ее, поскольку, как он сообщил ей 10 апреля 1951 года, даже «чистый сбор» от «удачного» бенефиса Бунина составил только 51 доллар. И на этот раз у него были определенные сомнения, но надежда окрепла, когда он нашел двух спонсоров («Литфонд» и общество «Надежда»), обнаружил, что в 1951 году литературной деятельности Тэффи исполняется 50 лет, и использовал это обстоятельство для сбора средств. Мероприятие, состоявшееся 1 декабря, открылось выступлением Седых, рассказавшего о забавных случаях из жизни Тэффи (с ее собственных слов, и эти анекдоты были связаны главным образом с ее рассеянностью и абсолютной непрактичностью)[769]. Затем были прочитаны ее рассказы, исполнены драматические миниатюры и состоялось выступление очень известной пианистки Нади Рейзенберг и скрипача Миши Мишакова, концертмейстера Симфонического оркестра NBC при Тосканини.

Седых предвкушал приличную выручку, но 2 декабря написал Тэффи, что собранная сумма – 500 долларов – превзошла все ожидания. И даже эта цифра оказалась сильно заниженной, поэтому 11 декабря он отправил ей написанную огромными буквами записку: «Дорогой друг Надежда Александровна! $694 (чистых!)». На этом письме Тэффи рассчитала, что в переводе это составит 297 600 франков, и в восторге ответила Седых и его жене:

Урра-а-а!

Восторг, доходящий до боли!

Благодарю!

Обнимаю обоих!

Целую обоих! <…>

Дорогие мои! Какие Вы чудесные!!!

Ваш богатый друг

Тэффи[770]

13. Последние труды, последние дни (1952)

Мрачные оттенки «Земной радуги»: рассказы 1940-х годов

Первоначальное название сборника Тэффи «Земная радуга», «Добро и зло», кажется довольно тяжеловесным для книги автора-юмориста (возможно, оно не понравилось редактору именно по этой причине[771]). Тэффи объяснила свой выбор так: «“Зло” – это страдание нашей темной грубой жизни. “Добро” – то чудо Божие (нежность, любовь, жалость), которое надо уметь найти в этом зле. Найти, открыть, и тогда оно осветит и освятит все»[772]. Подобное представление о добре и зле лежит в основе всех работ Тэффи, но в последние годы жизни, измученная и личными страданиями, и катастрофическими событиями в мире, она уделяла больше внимания злу, ища ответ на фундаментальный вопрос, и ранее возникавший в ее серьезных произведениях: что является источником человеческих страданий и боли – само человечество, естественный порядок вещей или Бог?

В «Бабе-Яге», одной из трех сказок, напечатанных в 1947 году в «Новоселье» одновременно под заголовком «Восток и север», зло исследуется в русском контексте – дикий, анархический русский дух, изображенный в очерке Тэффи «Воля», воплощается в страшной ведьме из русских народных сказок[773]. Ранее писательница уже обращалась к истории о Бабе-Яге в детской книге в картинках (1932), довольно незатейливой адаптации народной сказки, в которой жестокая мачеха отправляет девочку в лес, в гости к «тетушке» Бабе-Яге, надеясь, что ведьма съест ее на обед. Однако девочке удается перехитрить Бабу-Ягу, отец прогоняет злую жену, после чего герои живут долго и счастливо [Тэффи 1932б][774]. В позднейшей версии Тэффи добавляет рассуждения о природе Бабы-Яги, которая, в соответствии с древними верованиями, не просто ведьма, но богиня – «богиня вьюг и метелей» [Тэффи 1997–2000, 2: 368][775]. Более того, ее портрет оказывается более полным: она не просто олицетворяет зло; у Бабы-Яги есть веская причина презирать людей, которые «шли к ней выпытывать разные мудрые тайны и всегда Ягу надували». Она не ожидает ничего другого и от девочки-сироты, потому что «человечий щенок, хоть и маленький, хоть и бедненький, а уж лукавый, с хитрецой» [Тэффи 1997–2000, 2: 369, 370]. Таким образом, злые дела ведьмы являются результатом того, что ее саму превратили в жертву, – более экстремальным проявлением того зла, которое в произведениях Тэффи люди так часто причиняют друг другу.

С наступлением зимы Баба-Яга покидает свою избушку и превращается в воплощение анархического русского духа – «страшная, могучая, вольная» [Тэффи 1997–2000, 2: 371]. Она уничтожает всех и вся на своем пути, но путник – подобно жертвам, приносимым языческим богам в ранней поэзии Тэффи, – с радостью встречает смерть. Он забывает о своей милой Машеньке и покоряется страшной Бабе-Яге: «Старая, страшная! <…> Ах какая же ты чудесная, певучая, хрустальноокая! БО-ГИ-НЯ. Бери меня в твою смерть – она лучше жизни» [Тэффи 1997–2000, 2: 372]. Однако когда метель уляжется, уничтожающая других Баба-Яга должна (проклятие бессмертия!) возвращаться к своей безотрадной жизни. «Ску-у-учно», – так заканчивает свой рассказ Тэффи.

Поражают параллели между Бабой-Ягой и самой Тэффи (которая называла Бабой-Ягой себя[776]). Ведьма, как и ее создательница, стара и одинока, по большому счету плохо относится к человечеству и даже находит необходимым общество кота: «Жила Баба-Яга одна. С нею только кот. Полного одиночества даже Яга вынести не могла» [Тэффи 1997–2000, 2: 369]. Хотя, в отличие от ведьмы, Тэффи не обладала божественной способностью радостно нести гибель, в этой сказке ей удалось представить своего литературного двойника.

«Слепая» – один из наиболее совершенных рассказов Тэффи, в котором она использует для рассмотрения фундаментальных вопросов форму анекдота. Рассказ был написан вскоре после «Бабы-Яги», но, создавая резкий контраст дикой природе сказки, обычно такое бурное море в нем изображается как «совсем стоячее, мертвое» [Тэффи 1997–2000, 7: 264][777]. На скамейке на берегу моря сидит дама в шляпке – далее мы узнаем, что ее зовут Вера Андреевна. Она явно кого-то ждет и выглядит недовольной. Ее мрачное настроение усиливается, когда она замечает группу слепых девушек, которые идут вдоль берега и поют «безотрадную слепую песню»:

Ах, отворите! Ах, отворите

Нам двери счастья в наш светлый рай.

<…>

Ах, озарите, да озарите

Лучом приветным мой темный край [Тэффи 1997–2000, 7: 265].

Когда наконец появляется тот, кого ожидала Вера, она затевает бессмысленную ссору с ним, истинная причина которой – чувство собственного достоинства, лежащее в основе романтической любви, как ее понимает Тэффи. Однако если в «Пределе» и других произведениях такие отношения включают в себя столкновение сил воли, в «Слепой» воля Веры парализована: она «остановиться не могла. Словно катилась вниз по каким-то чертовым рельсам, упиваясь своим отчаянием, бессмысленным и злым» [Тэффи 1997–2000, 7: 266]. В своей ярости она (в отличие от слепых девушек) видит все слишком отчетливо, проникает сквозь слой наносного, благодаря которому жизнь остается терпимой. Она приходит в бешенство из-за «фарфорового зуба с золотым ободком», который у мужчины был «вставлен для красоты в этот блеклый, растянутый рот с лиловатыми углами губ», а другая его попытка «украситься» – конская ромашка в петличке пиджака – окончательно выводит ее из себя, и она велит ему уйти. Но после его ухода она осознает абсурдность своего поведения по отношению к этому «милому, славному человеку» [Тэффи 1997–2000, 7: 266–267]. Ее трясет от «странного, невеселого смеха», но затем она обнаруживает, что плачет – сочетание смеха и слез так типично для Тэффи.

Рассказ завершается на иронической ноте, ибо если Вере приходится взглянуть в лицо отвратительной реальности, то слепота девушек позволяет им сохранять свой прекрасный идеал. Две девушки подходят к скамейке, на которой сидит героиня, и одна из них, наткнувшись на выпавший из петлицы цветок, заявляет, что «таких цветочков-то по всей земле раскидано миллионы. И бабочки над ними вьются, и все так красиво… что иной ангел не выдержит, порхнет с неба украдочкой, поцелует такой цветочек али бабочку» [Тэффи 1997–2000, 7: 269]. Затем она принимает тихие всхлипывания Веры за ангельский смех, и обе девушки, «радостно улыбнувшись», отходят от нее своей неуверенной походкой.

Складывается впечатление, что в «Слепой», подобно многим другим сочинениям Тэффи, утверждается превосходство иллюзии над реальностью, но возникает сомнение в том, что Вера видит вещи более «реально», чем слепые девушки. (Она назвала девушек «дурами», а мужчина, которого она отругала, позднее показался ей «милым» и «славным» [Тэффи 1997–2000, 7: 265].) В следующем значительном рассказе «И времени не стало» повествовательница отмечает, что «не найдется двух людей на свете, которые видели бы третьего одинаково» – иными словами, все мы слепы, каждый по-своему (тем самым расширяется смысл названия рассказа) [Тэффи 1997–2000, 7: 237–249][778]. Можно было бы пойти дальше и спросить, не отражает ли вид́ ение мира слепой девушкой какую-то высшую правду. Здесь уместно вспомнить стихотворение Тэффи «Старик, похожий на старуху». Написанное примерно в то же время, что и «Слепая», оно описывает нелепого старика, который сидит за роялем и, подбирая мелодию по слуху, напевает стихотворение Тютчева «Я очи знал. О, эти очи…» (1861)[779]. Сначала поэт насмешливо спрашивает: «Какие он там очи знал?» – но затем его внимание переключается с земного на «блаженно-ясные» небеса, где

…луч над горестным виденьем

Простер в воздушной высоте

Как бы святым благословеньем

От нас сокрытой красоте.

Параллель между догорающим закатом и человеком, приближающимся к концу своей жизни, подразумевает, что такая потаенная красота сокрыта и в нелепом старике. Вполне возможно, что слепая девушка, лишенная возможности видеть поверхности вещей, способна проникать в суть этой красоты, что Бог, выражаясь словами ее песни, озарил «лучом приветным» ее «темный край».

Действие в рассказе «И времени не стало», вдохновленном состоянием Тэффи во время болезни зимой 1947–1948 годов, когда она принимала морфий, целиком происходит в потаенном мире снов и видений. В нем нет ни хронологической последовательности событий, ни связного сюжета, поскольку, как объясняет повествовательница (далее – П.): «Вот как бывает после морфия» [Тэффи 1997–2000, 7: 245]. В основной части рассказа воссоздается галлюцинаторное состояние П., идущей сквозь снег с охотником, который кажется знакомым, но она никак не может вспомнить, кто он. Потом он объяснит ей, что он – «собирательное лицо из [ее] прошлой жизни» [Тэффи 1997–2000, 7: 244]. П. беседует с охотником о разных вещах, от забавных воспоминаний и наблюдений над миром природы до масштабных вопросов о добре и зле.

К концу рассказа П. обращается к проблемам космоса. Она объясняет, почему она не любит звездное ночное небо, – здесь, как и в других произведениях Тэффи, оно выступает символом враждебной, в лучшем случае безразличной вселенной. Впрочем, затем, в соответствии с отказом от логики и последовательности в рассказе, писательница предлагает более утешительную картину мирового порядка, а ее «теория мировой души» вызывает в памяти доклад о любви, прочитанный ею на заседании «Зеленой лампы»: «Душа одна, общая для всех людей, животных и вообще всякой твари», а смерть – это «возврат в единое» [Тэффи 1997–2000, 7: 247]. Затем она переходит к возвышенному вид́ ению смерти и вечности, которое ассоциируется с бессмертным искусством, и рассказывает о женщине, после смерти возлюбленного под влиянием картины Симоне Мартини видящей сон; воздух в этом сне был «прозрачно золотой, пронизанный, как бы прорезанный золотыми лучами». Этот воздух и «блаженная напряженность» ее любви вызывают такой экстаз, «которого человек больше одного мгновения вынести не может. Но времени не было, и мгновение это чувствовалось как вечность». П. цитирует Апокалипсис: «…И Ангел поднял руку свою к небу и клялся живущим вовеки, что времени уже не будет» (ср. Откр. 10: 5–6). Это безвременное мгновение – смерть, «что-то крошечное, неделимое, как точка, мгновение, когда останавливается сердце и прекращается дыхание, и чей-то голос говорит: “Вот он умер” – это и есть вечность» [Тэффи 1997–2000, 7: 247–248].

Вызванная наркотиком галлюцинация завершается исчезновением охотника. П. Кричит ему вслед: «Вернитесь! Я не хочу быть одна! Как его зовут. <…> Я не знаю» [Тэффи 1997–2000, 7: 248]. Финал рассказа намекает на связь между охотником и мужским образом из стихотворения Тэффи «Опять тот сон! Опять полудремота!», о котором она пишет:

И в этом сне всегда уходит кто-то —

Не знаю кто, но я его люблю[780].

В октябре 1950 года Тэффи сообщала Бицилли, что «Воля Твоя» – последний из ее наиболее значимых рассказов – это повествование «о свободе воли в религиозном плане»: «Вопрос этот всегда меня интересовал, и ответа я нигде не находила»[781]. Как и в «Пределе» и других сочинениях, она исследует на примере несчастливого романа соотношение человеческой воли и воли божественной. В начале рассказа пианистка Анна Броун приезжает на званый ужин и сразу отступает в уголок, чтобы поразмышлять о своем недавнем расставании с любовником, критиком Гербелем. Охваченная ревностью, она сама инициировала разрыв, думая (как герой «Предела»), что волевое решение уменьшит ее страдания. Она признает, что у нее не было никаких реальных доказательств измены Гербеля и что она действовала под влиянием иррациональных сил, которые (как в «Авантюрном романе») таятся под внешней поверхностью жизни:

Дело в том, что все мы живем в двух планах! Один план – это наша бесхитростная реальная жизнь. Другой – весь из предчувствий, из впечатлений, из необъяснимых и непреодолимых симпатий и антипатий. Из снов. У этой второй жизни свои законы, своя логика, в которых мы неответственны. Вынесенные на свет разума, они удивляют и пугают, но преодолеть их мы не можем [Тэффи 1997–2000, 7: 253–254][782].

Между тем разрыв с Гербелем только усилил страдания Анны, что она объясняет сохраняющейся надеждой. Ей кажется, будто надежда угаснет только в том случае, если Гербель умрет, и она представляет себе, как входит в его квартиру и перерезает ему горло. Позднее в тот вечер Гербель и в самом деле умирает, и Анна узнает об этом от одного из гостей – врача, которому позвонили по телефону, после чего он объявил: «Зарезали нашего бедного Гербеля» [Тэффи 1997–2000, 7: 256]. Далее он объясняет, что смерть наступила во время операции по удалению аппендикса, но Анна слышит только первые слова и теряет сознание, уверенная в том, что в этом виновата она.

Вторая часть истории разворачивается в южном городке, в санатории, куда Анна приехала восстанавливаться после нервного срыва. Она обнаруживает там две родственные души, но обе – нечеловеческие: дерево, растущее под окном ее комнаты, и дрессированную медведицу, с которой она себя отождествляет: «Сестра моя, артистка Шура Ивановна!» [Тэффи 1997–2000, 7: 259]. При этом вид человека – похожего на мышь-альбиноску подростка, присутствовавшего на том вечере, где она узнала о смерти Гербеля, – наполняет ее ужасом. Позднее, душной предгрозовой ночью, вся природа, кажется, разделяет страдания Анны. Она наблюдает, как на дереве трепещет листок, «только один, как жилка [у нее] на шее», затем спускается вниз и застает там «мышку-альбиноса»: подросток плачет и поет песню об умирающем попугае, который «завещает» ему «тоску по солнцу, солнц вселенной краше». Как он объясняет, его страдания особенно мучительны потому, что в реальности этого попугая никогда не было: «…он жил только во мне, даже нет… просто умер во мне, и это перенести почти не возможно» [Тэффи 1997–2000, 7: 261, 262]. Таким образом, если Анна страдает от мук земной любви, то альбиноса (последний созданный Тэффи образ жалкого неудачника) терзает тоска по иллюзорному идеалу, о которой постоянно говорилось в произведениях писательницы.

Выйдя на террасу, Анна видит медведицу, которая дергает привязывающую ее цепь, и журит ее: «Разве можно надеяться? Надо ограничить своей волей, только тогда и можно жить. Только те и живут на свете, кто сумел ограничить зло своей волей» [Тэффи 1997–2000, 7: 262]. Затем она возвращается к себе и, вспомнив о сорока ампулах морфина, припасенных у нее на случай невралгии, размышляет о скорпионе, который, оказавшись в огненном кольце, жалит себя в грудь, тем самым по собственной воле сокращая свои страдания [Тэффи 1997–2000, 7: 263]. И тут ее пронзает мысль: «А вдруг это не его воля, не скорпиона? Вдруг это воля того, кто окружил его огненным кольцом?» Перефразируя Евангелие, Анна уточняет, о ком идет речь: «И волос с головы не упадет без воли Его»[783]. Она смотрит в окно на «тысячезвездный круг бессмысленного для нас и беспощадного неба» и думает: «Так вот, значит, кто окружил меня огненным кольцом!» Со словами «Пусть скорпион вонзит жало в грудь свою» Анна вводит себе морфий. Затем, что характерно Тэффи, часто сочетающей смех и слезы, героиня «улыбнулась горько, словно плача», и прошептала: «Да будет воля Твоя» [Тэффи 1997–2000, 7: 263].

Упоминание о жестокой силе, управляющей вселенной, свидетельствует о постоянстве представлений Тэффи начиная с ее первых стихотворений, но «Воля Твоя» отличается особой мрачностью; в этом рассказе безысходность и отчаяние царят во всей природе. Бескрайняя вселенная вызывает только ужас, нет ни намека на то, что смерть дарует слияние с трансцендентным величием, как подразумевалось во многих предшествующих сочинениях писательницы. Сам Бог предстает в образе жестокого охотника, огненным кольцом окружающего свою добычу, а потом безразлично взирающего на нее.

И все же… последние произведения Тэффи

«Воля Твоя» – то произведение Тэффи, в котором представлена наиболее горькая картина отношений человеческого и божественного, но это было еще не последнее сказанное ею слово.

Последние труды Тэффи свидетельствуют о том, что у нее до конца оставался проблеск надежды, что самые ценные для нее в земной жизни вещи – искусство, любовь к униженным созданиям – способны спасти и подарить вечную гармонию.

В июне 1949 года, примерно в то время, когда Тэффи работала над рассказом «Воля Твоя», ее пригласили принять участие в праздновании 150-летия со дня рождения Пушкина[784]. Она со страхом думала об этом проекте, но впоследствии рассказывала Вале, что ее выступление стало «триумфом», из-за которого «сейчас гудит весь Париж»[785]. В докладе (прочитанном Рощиной-Инсаровой) она описывает Пушкина как объединяющую силу – «единственную святыню, которая соединила нас всех, всяких инакомыслящих, от седовласого монархиста до комсомольца с красным галстуком»[786]. Обращаясь к пушкинскому «Памятнику» (1836), она рисует образ всех русских, устремляющихся к статуе поэта: к нему «тянулись тысячи тысяч рук, ожидая от него какого-то последнего несказанного и никем не слыханного слова». Это заставляет вспомнить ее лекцию «О единстве любви», прочитанную на заседании «Зеленой лампы», в которой говорилось о соединенных любовью людях, стремящихся к тому центру, где пребывает Господь. Таким образом, в конце своей долгой и полной страданий жизни – страданий, породивших сильные сомнения в благости Бога, – она поставила на место божества духовный идеал великого русского поэта.

Если в «Воле Твоей» усыпанный звездами небесный свод указывает на существование жестокого, неумолимого божества, то в двух последних опубликованных Тэффи стихотворениях путь к спасению предлагают простые земные создания. В «Письме в Америку» она проводит различие между реальной «коммерческой» страной и «голубой» Америкой. Как она ожидает, ее жители – «Ангелы гордые» и «святых осуждающий клир» – сочтут, «что побила рекорды я / Всех грехов, оскверняющих мир», но ее спасет медведь Серафима Саровского. Медведь объясняет ей:

Оттого что ты душу звериную

На святую взнесла высоту,

Что последнюю ножку куриную

Отдавала чужому коту,

<…>

войдешь ты, раба недостойная,

Как царица, в предрайскую дверь[787].

В центре стихотворения «Когда я была ребенком» также оказывается животное (хотя и приснившееся). Поэтесса вспоминает, как в шестилетнем возрасте ей приснилось, что она подружилась с тигренком, «пушистым, тепленьким зверем»[788]. Потом, когда ей было «под пятьдесят», «усталая и хмурая», в зоопарке она увидела настоящего тигра – это был «огромный зверище» со «зловонной пастью», но она по-прежнему настаивает на том, что ее детский сон был правдив:

Мы те же теперь,

Я – все та же девочка Надя,

А вы – мне приснившийся зверь.

Они навсегда соединятся в звездной ночи – не жестокой, как в «Воле Твоей», но проникнутой теорией Тэффи о мировой душе:

Все, что было и будет с нами,

Сновиденья, и жизнь, и смерть,

Слито все золотыми звездами

В Божью вечность, в недвижную твердь.

В стихотворении Тэффи «Последнее», не публиковавшемся при ее жизни, она предлагает утешительный взгляд на смерть как на отказ от своего «я» и слияние с окружающей природой[789]. Поэтесса представляет себя умершей; она «хороша», у нее на груди две розы, по розе в каждой руке, а платье усыпано фиалками и мимозой. Стихотворение завершается картиной, соединяющей землю и небеса:

Cвои четыре розы

Отдам земле. <…>

В вечерних небесах фиалки и мимозы,

Священный цвет покрова моего[790].

Юмористка?

До самого конца Тэффи не любила, когда ее называли юмористкой. «Юмористкой в полном смысле этого слова я почти никогда не была, – писала она Зеелеру в июне 1952 года. – То есть не жертвовала во имя смеха литературной ценностью произведения»[791]. В то же время ей не хотелось отказываться от лавров, которые приносило ее положение как женщины-юмориста. Вторя расхожему представлению о том, что женщин-юмористов не бывает, она заявляла: «…от присущего мне юмора не отказываюсь, п. ч. я единственная женщина в МИРОВОЙ литературе, обладающая этим даром»[792].

Тэффи не хотела признавать и то, что она часто проявляет нелюбовь к человечеству. 28 декабря 1951 года она протестовала против того, что Алданов назвал ее «злым писателем». В написанном на следующий день ответе он попытался успокоить ее: «Кроме Пушкина, все наши классические писатели “злые”. А в жизни Вы, дорогая, добры». Тэффи не смягчилась, ибо 22 февраля 1952 года она вернулась к этой теме:

Вы назвали меня злым писателем. <…> Сколько я получала восторженно-умиленных писем от читателей. <…> Получала нежные письма от умирающих старух, благодаривших именно за нежность, от уходивших на войну. <…> Нет, я думаю, что я не злая. У меня рядом с уродами всегда есть и «жертва» от них страдающая, есть просвет, голубой кусочек неба.

Разумеется, на самом деле Тэффи бывала и злой, и доброй. Как отметил Адамович, «мало писателей, у которых рассказы о житейских уродствах теснее сплетались бы с верой в изначальную красоту и чистоту жизни», чем у нее[793].

Несомненно, Тэффи задумывалась на тему юмора – особенно злого юмора, – поскольку перечитывала Гоголя в связи с памятной датой – 100-летием со дня смерти писателя. 10 марта она писала Алданову, что «с головой ушла в Гоголя», и подчеркивала сделанный ею неожиданный вывод о том, что его сатирические персонажи вовсе не гротескны и не утрированы, а являются обычными русскими, «самыми пошлыми и плоскими, но тем не менее самыми нормальными и естественными людьми». В «После юбилея» она более подробно развила эту идею, описывая персонажей «Мертвых душ»: «Все живы. Великий мастер ничего не прибавил и не убавил». Проблема заключается в том, что Гоголь «не любил их» и что он не позволил им раскрыть свои души:

Не хотел знать, что они люди, а не маски, что похоронит Собакевич свою Феодулию и сразу осунется. <…> Хватит паралич Ноздрева и будет он испуганно и виновато смотреть перекошенным глазом на какого-нибудь «малого», тычащего ему в рот ложку с кашей. <…> Все они смешные маски, пока не окликнул их Господь горем, болезнью, тоскою и смертью[794].

Тэффи, проявлявшая такую жалость к страдающему человечеству, косвенно отделяет себя от Гоголя и отвергает данную ей Алдановым характеристику злого писателя. По-видимому, «После юбилея» было последним прижизненно опубликованным сочинением Тэффи. 10 марта она написала Алданову: «Нового ничего не пишу. Иссякла».

Юбилейный год

Для Тэффи 1952 год стал годом двойного юбилея: 50-й годовщины начала ее литературной деятельности и ее 80-летия. На самом деле первая круглая дата выпадала на 1951 год, но из-за рекламы декабрьского бенефиса, созданной Седых, известие об этом широко распространилось только в начале 1952 года и вызвало отрадный для болеющей писательницы поток выражений любви и признательности. Поздравления приходили со всех концов света, «от совсем неизвестных лиц и даже организаций», как Тэффи сообщала Седых 21 апреля. Среди мелких подарков была пара чулок, за которую ей пришлось так дорого заплатить на таможне, у себя «можно было бы купить две пары». И все же она была глубоко растрогана, поскольку «письма пишут такие нежные, что прямо сердце разрывается, а оно и без того больное».

Приходили и письма от знакомых, в том числе и любезное послание от Ремизова: «Будь я не слепец (слепец несчастный!), пришел бы к Вам мороженое есть». Далее он сравнивал ее литературные достижения с собственными, отдавая ей щедрую дань:

Открытый профессором Константином Давыдовым моллюск, названный в честь Тэффи. 1 января 1951 года Тэффи писала дочери Валерии, что Давыдов посвятил ей одну из недавних лекций: «…я когда-то отметила в печати его первую лекцию и тем якобы создала ему карьеру». Личные документы Тэффи; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

Всю жизнь я балагурил, и этот мой смех погаснет с последним, с кем на кухне чай пил, а Вы рассмеивали, и эти ваши искры сберегутся в печатной фразе. Веселость, да это куда тверже всякой словесной истершейся (после Гоголя и Достоевского) трагедии с полуоткрытым ртом и глазами в пустоту. Так я сам себя сужу, подводя итог: зачем жил?[795]

Юбилей освещался и в прессе. Тэффи особенно порадовала статья Зеелера, напечатанная в «Русской мысли» 13 июня, и она в тот же день поделилась с Валей: «Чудеса! “Русская мысль”, всегда относившаяся ко мне очень прохладно, ни с того ни с сего напечатала обо мне трогательную статью с портретом»[796]. Тэффи также привлекла внимание эмигрировавшего после войны Л. Д. Ржевского, редактора нового русского литературного журнала «Грани», издававшегося в Мюнхене. Он навестил ее 2 июля, после чего отметил, что принявшая его любезная хозяйка выглядела слишком молодо для полувекового юбилея[797]. Ржевский привез свою рецензию на «Земную радугу», которая понравилась Тэффи, и позже она отправила ему свой ранний рассказ «Анюта», опубликованный в «Гранях» вскоре после ее смерти[798].

Франкоязычные газеты также сообщали о юбилее Тэффи, и 3 апреля в «Nouvelles littéraires» было опубликовано интервью с ней и другими писателями-эмигрантами[799]. Журналист отметил ее «глубочайшее одиночество» и те проблемы, которые она испытывала как пишущая по-русски: «Эта выдающаяся рассказчица, столь прославившаяся в имперской России, что ее именем называли собак и беговых лошадей, а друзья прозвали ее “нашей Колетт”, безусловно, пользовалась бы большей известностью, если бы писала по-французски».

Вторую памятную дату – 80-летие – она отметила 9 мая 1952 года, и среди полученных поздравлений была полная нежности записка от Бунина: «Дорогая Сестра, милый друг, поздравляю, целую, горячо желаю сил, здоровья и написать хоть одну еще отличную книжку, достойную славного имени Тэффи!»[800] Она ответила нехарактерным – особенно если учесть, что к этому времени она питала к Бунину противоречивые чувства, – цветистым посланием. «Дорогой Брат и Друг, – так начиналось письмо. – Драгоценное письмо Ваше получила, поцеловала его и спрятала. А вечером перечитала и положила под подушку. Так и спала с ним. Спасибо Вам за эту огромную радость»[801]. (По понятным причинам это «институтское письмо» вызвало раздражение у Веры Буниной[802].)

Валя решила приехать в Париж на день рождения матери и, как она писала 26 апреля, «есть soupe à l’oignon[803], чтобы безумно праздновать», но она боялась, что это может повредить Тэффи, как в прошлый раз. Опасения оправдались. «У ней [моей дочери] отпуск всего на две недели, – сообщала Тэффи Седых 19 мая. – Была масса планов, а все свелось к тому, что я лежу, а она с тоскою смотрит на мое зеленое лицо». 23 мая, после отъезда Вали, Тэффи написала ей письмо, звучавшее так, словно оно было прощальным, и заканчивавшееся словами: «Христос с тобой, милочка моя дорогая! Благодарю тебя за то, что ты родилась, что жила и живешь не озлобленная. <…> Целую тебя, твое озабоченное личико, милые твои глаза, Валичка моя любимая».

Вскоре произошло еще одно событие, ставшее прощальным: вечер у Рощиной-Инсаровой, на котором игралась пьеса Тэффи «Старинный романс» [Мнухин 2000: 514]. 22 июня Тэффи рассказывала об этом Алданову:

Пьеса действительно прошла хорошо. И что меня удивило – не смешные места занимали публику, а именно трогательные. Автора неистово вызывали и требовали, чтобы он вышел на эстраду. А для этого надо было подняться на две ступеньки, и автор уже не решился, а только как дурак кивал со своего места. Очень было странно, что публика так плакала. Я проходила мимо Зеелера, говорю: «Смотрите, ведь они плачут». А Зеелер говорит: «Да я и сам плачу». И очень убедительно высморкался. Вот тебе и юмористка.

Два юбилея 1952 года придали оттенок праздничности последнему году жизни Тэффи, но не рассеяли ее тревог относительно финансов. В начале года ее квартирная хозяйка Тамара, узнав о получении неожиданной выручки от нью-йоркского бенефиса и гонораров за книгу, уведомила Тэффи (в письменной форме, поскольку, как она выразилась, «разговор неизбежно приведет… к припадку»[804]) о существенном увеличении платы за комнату, как она уже поступала не один раз. Тэффи возмущенно возражала, но в конце концов уступила, поскольку, как она сообщила Седых 17 февраля, в ее здоровье «произошло яркое ухудшение», вызванное истерическим шестистраничным письмом Тамары.

С другой стороны, известия о том, что вышедшая в марте «Земная радуга» пользуется изрядным спросом, внушали оптимизм. 25 мая Седых писал Тэффи, что по продажам сборник занял третье место (пропустив вперед книги двух послевоенных эмигрантов С. С. Максимова и В. И. Юрасова), и «по секрету» добавлял: «…другие знаменитые авторы от Вас сильно отстали». Однако когда умер покровительствовавший Тэффи Атран, впереди замаячила финансовая нестабильность, и она начала подозревать, что, вероятно, «обычных десяти тысяч» она больше получать не будет[805]. Эта новость заставила ее еще сильнее забеспокоиться о судьбе своих воспоминаний. «Атран был базой моего существования», – писала она Седых 13 июля; а теперь – «лежат в Джунглях [Чеховского издательства] мои “Воспоминания”. <…>

Но боюсь спрашивать – вдруг отказ». Однако в том же месяце она получила благую весть о том, что издательство планирует напечатать еще 500 экземпляров «Земной радуги», и 26 августа сообщила Вале: «Очень обрадовалась, что книга хорошо идет.

Может быть, возьмут и вторую, тогда смогу беззаботно хворать».

Кончина

С наступлением лета Тэффи снова задумалась, где бы ей спрятаться от парижской жары, но, как она признавалась Вале 20 июля, возвращаться к Ставровым ей не хотелось, а мысль о «надоевшем» Нуази наполняла ее «отвращением». Наконец она обнаружила дом отдыха для таксистов (дом шоферов) в Морсан-сюр-Орже, расположенном к югу от Парижа. 28 июля, перед самым отъездом, она в последний раз увиделась с Буниным[806]. Встреча очень обрадовала Тэффи, хотя и плохо повлияла на ее здоровье. Вот что она сообщила Алданову 8 августа:

Ивана Алексеевича я застала в очень хорошем виде. Настроение неплохое, бранился беззлобно, а как бы с удивлением, какие, мол, свиньи непостижимые живут на белом свете. Как всегда, поговорила с ним очень интересно, но на обратном пути в такси уже почувствовала себя плохо. Приехала и слегла. Все-таки очень рада, что повидала И. А. Неизвестно, хватит ли еще когда-нибудь куража двинуться в такую даль.

Позднее об этом визите написала Вера Бунина:

Пришла. Села. Не могла вымолвить ни слова. Припадок.

Что-то проглотила и стала над собой потешаться: «Хороша гостья». Ян тоже готовился к встрече, что-то принимал, чтобы не было удушья… Я приготовила чай и то, что она любит. Она почти не ела. Боялась. Говорили они оба оживленно. Смеялись. Острили. Вспоминали[807].

Когда Тэффи приехала в Морсан, она еще не полностью оправилась от этого визита. 8 августа она сообщала Алданову: «Пролежала три дня в постели. <…> Теперь вот лежу на даче». В течение двух недель она чувствовала себя лучше, но 23 августа снова начала беспокоить нога, а 31-го числа «заболело горло где-то глубоко и трудно было говорить и повернуть шею. Моя infri mière[808] сказала, что причина та же, что и для ноги. Сырость, невралгия»[809]. Однако она находила утешение в добром и уважительном отношении к ней других пансионеров и была явно тронута проводами, устроенными ей 2 сентября. Она описывала Вале в письме от 4 сентября: «Родственники хозяйки, мальчик 12 лет и девочка 8 лет… подошли ко мне и мальчик почтительно сказал: “Мы очень просим Вас доставить нам радость сняться вместе с нами. Когда мы будем большими, мы покажем этот портрет нашим детям”». 3-го числа, продолжала Тэффи, Марочка Верещагина проводила ее до дома, а «Володя побежал и сделал все закупки». «Вообще без них я бы пропала!» – добавила она.

Дома ноге стало легче, зато, как Тэффи сообщала Вале 18 сентября, спазмы стали невыносимыми. (На этом письме Валя сделала пометку: «последнее письмо»):

Прошлую пятницу вызывала д-ра Макеева и закатила при нем две спазмы подряд с пульсом больше ста. Он пришел в ужас и наконец понял, что из себя представляют мои спазмы. <…> В ту же ночь была у меня спазма, длившаяся около часа!! Ни тринитрин, ни валерьянка, не свечка не помогала. Собралась с силами, вскипятила шприц, сделала piqûre[810] и – через пять минут все успокоилось! Чудеса.

В начале сентября 1952 года, перед отъездом Тэффи из дома отдыха в Морсан-сюр-Орж, два юных родственника хозяина попросили сфотографироваться с ней: «Когда мы будем большими, мы покажем этот портрет нашим детям». Фотография подписана по-польски дочерью Тэффи Валерией: «Ostatnia fotogr. Mamy» (Последняя фотогр. Мамы). Личные документы Тэффи; любезно предоставлено Бахметьевским архивом Колумбийского университета.

Как Тэффи писала Вале 4 сентября, 30-го ей предстоял «грозный день – именины!» – и хотя дочь уговаривала ее отменить торжество, она решила отпраздновать. Ставров вспоминал, как она старалась «улыбаться всем пришедшим ее поздравить» – возможно, сознавая, что больше никого из них не увидит[811]. Также пришли поздравительные послания, в том числе и от Зайцева, датированное 29 сентября и явившееся одним из нескольких робких признаков примирения между ними в последний год жизни писательницы[812]. Самое трогательное поздравление, лучше всего указывавшее на отличительное свойство характера Тэффи, было отправлено 30 сентября Рогнедовым. Хотя у них, писал он, было мало общего «в вульгарном смысле этого слова», он считал, что оба они были «рождены для ненарушимой дружбы между собой»: «…общая черта, которая неизменно оживляла наши встречи и мысли: скептицизм, ослабленный нежностью. Видеть жизнь таковой, каковой она есть, и прощать ей – нелегко, Вы это умели делать со свойственной Вам щедростью ума и сердцем, и это меня постоянно влекло к Вам»[813].

Тэффи давно ожидала смерти, причем, как она утверждала в письме Седых от 19 мая 1952 года (заимствуя образ, использованный в одном из фельетонов 1930-х годов), с нетерпением: «Все мои сверстники умирают, а я все чего-то живу. Словно сижу на приеме у дантиста, он вызывает пациентов, явно путая очереди, а мне неловко сказать и сижу, усталая и злая»[814].

Ее час пробил в начале октября.

Бунина описала последние дни Тэффи в своем дневнике, явно основываясь на свидетельствах Оксинской-Лавровой:

У нее началось в субботу вечером. Ночью был врач из мэрии. Морфий, ушел со словами: боли улягутся, и она заснет. Но боли продолжались, и Тамара Лаврова просидела с ней до 6 ч. утра. Надюша сидела и качалась в сильнейших страданиях. <…> В понедельник лучше не стало. Послали телеграмму дочери[815].

Валя отметила (по-видимому, тоже основываясь на наблюдениях Тамары), что Тэффи до самого конца придавала значение своей внешности: когда около полудня к ней приехал доктор Вербов, «прежде чем принять его, Н. А. попросила зеркало и пудру»[816]. Примерно четыре часа спустя она умерла.

Известие о кончине Тэффи Бунина (несмотря на некоторую напряженность в их отношениях, сохранявшуюся в последние годы) восприняла «как удар в сердце». Она присутствовала на панихиде, состоявшейся в тот же вечер в комнате Тэффи, и, глядя на лицо усопшей, которое было «темнее обыкновенного, глаза плотно закрыты, рот ввалился», думала: «Бесконечно было жаль ее и нас, не с кем будет иной раз отвести души». Позднее тем же вечером приехала Валя. Она вспоминала, что ее мать лежала «спокойная, красивая, с венчиком на голове. <…> И маленький кипарисовый крестик, который когда-то привезла из Соловецкого монастыря и который велела положить с собой в гроб»[817].

Похороны Тэффи состоялись 9 октября, «в яркий, солнечный день», как отмечалось в одной из газет[818]. Отпевание прошло в соборе Святого Александра Невского, который был «полон людей, пришедших поклониться. <…> Многие плакали. Чувствовалось, что с Тэффи уходит частица и нашей души, нашего далекого русского прошлого». Ее похоронили на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа в окрестностях Парижа. По иронии судьбы, но в то же время в некотором роде по праву, надгробное слово «трогательно-просто» произнес Зайцев.

Эпилог

Жизнь без Тэффи

В заключительной части «Воспоминаний» Тэффи отметила, до какой степени неудовлетворительно завершаются человеческие жизни, и ее собственная история не стала исключением, поскольку ее личные и профессиональные проблемы не умерли вместе с ней. В последние дни жизни одной из главных забот Тэффи была судьба ее мемуаров, и в середине сентября 1952 года она умоляла Седых каким-то образом разузнать о планах Чеховского издательства относительно их публикации. Его ответ от 4 октября был довольно пессимистичным, поэтому, когда письмо было доставлено уже после смерти Тэффи, он вздохнул с облегчением[819]. Хотя издательство и просило предоставить ему эту рукопись, объяснял он Вале, «что-то в их политике изменилось», и только «автор, даже плохой, но Ди-Пи [перемещенное лицо (displaced person)][820], имеет очень много шансов на издание». В начале 1953 года Гукасов выразил определенный интерес к изданию этой книги, но до подписания договора дело так и не дошло[821]. Только в 1955 году ее мемуары были частично опубликованы в «Возрождении».

Как литературные, так и личные конфликты никуда не исчезли, став дополнительным бременем для погруженной в траур Вали. Архив Тэффи, который она ранее согласилась передать Русскому (впоследствии Бахметьевскому) архиву Колумбийского университета, но так и не передала, вызвал обострение вражды между двумя эмигрантскими лагерями[822]. По словам Т. И. Пантелеймоновой, среди друзей Тэффи решение Вали оставить документы Верещагину вызвало «настоящую панику», поскольку тот сотрудничал с ненавистной «Русской мыслью» и они опасались, что компрометирующая их переписка может оказаться не в тех руках[823]. Разногласия улеглись только тогда, когда, по совету Алданова, было решено, что Верещагин «в присутствии Пантелеймоновой» упакует письма отдельно, опечатает их, а печать будет скреплена подписями их обоих[824].

Валя унаследовала и домашние конфликты Тэффи с ее квартирной хозяйкой. Примерно двумя годами ранее Тэффи прислала дочери «опись вещей», указав, что кому следует передать после ее смерти[825]. Естественно, основная часть ее имущества предназначалась дочерям, в частности, бриллиантовое кольцо было завещано Вале, а серьги с бирюзой и бриллиантами – Гуле, но кольцо таинственным образом исчезло. Тамара, которой Тэффи не оставила ничего, написала Вале чрезвычайно злобное письмо, упрекая ее в «невероятной неблагодарности» и отрицая, что она (Тамара) украла кольцо. Письмо завершалось проклятием: «Вы взяли большой грех на душу, и я желаю Вам, чтобы сознание этого греха… отравило Вашу душу»[826]. Валя, которая написала Верещагиным, что ей казалось, что она жить не сможет после этого письма, не обвиняла в воровстве ни Тамару, ни ее семью, но когда кольцо было внезапно обнаружено в тяжелой шкатулке, спрятанной в печке в комнате Тэффи, иных объяснений его исчезновению и появлению не осталось.

Дочери Тэффи ненадолго пережили свою мать. В 1956 году Гуля навестила сестру в Лондоне и погибла на корабле на обратном пути: она поскользнулась на палубе, и сломанная кость перебила артерию [Neatrour 1972: 10–11][827]. Валя, которая еще в 1953 году жаловалась на боли в сердце – она считала это верным признаком того, что у нее «начинается Мамина болезнь», – умерла от сердечной недостаточности 26 октября 1964 года[828].

Литературное забвение и воскрешение

После смерти Тэффи ее сочинения практически перестали появляться в западных русскоязычных изданиях, которые в то время были ориентированы на послевоенную эмиграцию и советских писателей-диссидентов. Ее имя с осторожностью начали вспоминать в Советском Союзе после смерти Сталина в 1953 году, когда возобновился интерес к писателям-сатириконцам. Все началось с того, что Корней Чуковский – когда-то задиристый критик времен Серебряного века, а ныне всеми обожаемый детский писатель – посоветовал своему молодому секретарю Лидии Евстигнеевой заняться изучением Саши Чёрного. После того как они с Чуковским подготовили первые научные издания поэзии Саши Чёрного, она (выйдя замуж и взяв фамилию мужа – Спиридонова) стала активно публиковать материалы о писателях-сатириконцах, в том числе и о Тэффи[829]. В 1960–70-е годы в Советском Союзе вышло несколько изданий сочинений Тэффи, но только ближе к концу XX века, начиная с периода гласности, они начали широко издаваться на ее родине, и кульминацией этого процесса на рубеже веков стал выход в свет собрания ее сочинений [Тэффи 1997–2000]. Англоязычному миру пришлось ждать дольше. Хотя Тэффи стала привлекать к себе внимание в связи с ростом интереса к женщинам-писательницам и русской эмиграции, достойные английские переводы ее сочинений, позволяющие в полной мере ощутить их остроумие, виртуозный язык и глубокую человечность, появились только во втором десятилетии XXI века[830]. Не приходится удивляться, что они были приняты с энтузиазмом, ибо сочинения Тэффи весьма актуальны для современности. В период массовой миграции различных уязвимых групп населения нарисованные ею картины испытаний (порой комичные, порой трагичные, а зачастую и комичные, и трагичные одновременно), которые выпали на долю русских, вынужденных после революции спасаться от преследований и возможной гибели у себя на родине и оказавшихся потом в чужом и не понимающем их мире, позволяют глубже осмыслить бедственное положение современных беженцев и посочувствовать им. В более широком смысле сочинения Тэффи – даже написанные до ее вынужденной эмиграции – отразили ту духовную бесприютность, которая присуща современной жизни.

Можно даже сказать, что свойственная ее персонажам озабоченность производимым ими внешним впечатлением, отсутствие у них духовной близости и взаимопонимания, их потребность доминировать, затмевающая любовь и сочувствие, если уж на то пошло, со временем становятся все более распространенными явлениями. В то же время Тэффи никогда не переставала искать убежища от такой духовной «неприкаянности», а ее личные страдания и эпохальные потрясения, свидетельницей которой она была на протяжении своей долгой жизни, только усиливали ее пессимизм. Идеальное трансцендентное царство ее ранней поэзии постепенно превратилось в Нигде, а ее вера в благость иудейско-христианского Бога пошатнулась, но несмотря на этот кризис веры, столь характерный для современности, она продолжала свои искания до самого конца. Впрочем, самой актуальной ценностью, получившей отражение в творчестве Тэффи, остается то, что она называла нежностью – сострадание и теплое чувство, испытываемые одной отдельно взятой личностью к другой, благодаря чему вершатся добрые дела и проявляется самоотверженность, делающие жестокий и равнодушный мир чуть более пригодным для жизни.

Вскоре после смерти Тэффи ее подруга Мария Каллаш (1886–1955) заявила, что тот, кто знал ее по газетным публикациям, «мало знал Тэффи, как писательницу, в целом. Велик вклад, внесенный ею в сокровищницу русского художественного слова – и прозой, и стихами, и драматическими произведениями. Но такая оценка – дело будущего»[831]. Такое будущее не за горами.

Избранная библиография Тэффи

А) Публикации произведений Тэффи

Ссылки на сочинения Тэффи по возможности приводятся по 7-томному Собранию сочинений под редакцией Д. Д. Николаева и Е. М. Трубиловой (М., 1997–2001); в тех случаях, когда данные о первых публикациях известны, они приводятся в круглых скобках. Исходя из принципа целесообразности, книги или отдельные произведения, не вошедшие в Собрание сочинений, а также некоторые другие издания, цитируются по первым журнальным публикациям или по изданиям, перечисленным ниже (с указаниями данных о первой публикации в круглых скобках в тех случаях, когда это необходимо).

Тэффи 1910а – Тэффи. Семь огней. СПб., 1910.

Тэффи 1910б – Тэффи. Юмористические рассказы. СПб., 1910.

Тэффи 1911 – Тэффи. Юмористические рассказы. Книга II: Человекообразные. СПб., 1911.

Тэффи 1912 – Тэффи. И стало так…: Юмористические рассказы. СПб., 1912.

Тэффи 1913а – Тэффи. Восемь миниатюр. СПб., 1913.

Тэффи 1913б – Тэффи. Карусель. СПб., 1913.

Тэффи 1914а – Тэффи. Дым без огня. СПб., 1914.

Тэффи 1914б – Тэффи. Новые миниатюры. Пг., 1914.

Тэффи 1915а – Тэффи. Зарево битвы. Пг., 1915.

Тэффи 1915б – Тэффи. Миниатюры и монологи. Пг., 1915.

Тэффи 1915в – Тэффи. Ничего подобного. Пг., 1915.

Тэффи 1916а – Тэффи. Неживой зверь. Пг., 1916.

Тэффи 1916б – Тэффи. Шарманка Сатаны. Пьеса в 4-х действиях. Пг., 1916.

Тэффи 1917 – Тэффи. Новые миниатюры. Пг., 1917.

Тэффи 1918 – Тэффи. Вчера. Пг., 1918.

Тэффи 1921а – Тэффи. Восток и другие рассказы. Shanghai, 1921.

Тэффи 1921б – Тэффи. Сокровище земли. Berlin, 1921.

Тэффи 1921в – Тэффи. Стамбул и солнце. Berlin, 1921.

Тэффи 1921 г – Тэффи. Так жили. Stockholm, 1921.

Тэффи 1921д – Тэффи. Тихая заводь. Paris, 1921.

Тэффи 1921е – Тэффи. Черный ирис. Stockholm, 1921.

Тэффи 1923а – Passifol ra. Berlin, 1923.

Тэффи 1923б – Тэффи. Рысь. Berlin, 1923.

Тэффи 1923в – Тэффи. Шамрам. Песни Востока. Berlin. 1923.

Тэффи 1924 – Тэффи. Вечерний день: рассказы. Praha, 1924.

Тэффи 1927 – Тэффи. Городок: Новые рассказы. Paris, 1927.

Тэффи 1931а – Тэффи. Воспоминания. Paris, 1931.

Тэффи 1931б – Тэффи. Книга Июнь: Рассказы. Beograd, 1931.

Тэффи 1932а – Тэффи. Авантюрный роман. Paris, 1932.

Тэффи 1932б – Тэффи. Баба-Яга. Paris, 1932.

Тэффи 1934 – Тэффи. Пьесы. Paris, 1934.

Тэффи 1936 – Тэффи. Ведьма. Berlin, 1936.

Тэффи 1938 – Тэффи. О нежности: рассказы. Paris, 1938.

Тэффи 1939 – Тэффи. Зигзаг. Paris, 1939.

Тэффи 1946 – Тэффи. Все о любви. Paris [1946].

Тэффи 1952 – Тэффи. Земная радуга. New York, 1952.

Тэффи 1982 – Тэффи. Городок / пред. Э. Хейбер. New York, 1982.

Тэффи 1990а – Тэффи. Саул // Новый журнал. 1990. № 178. С. 108–149.

Тэффи 1990б – Тэффи Н. А. Юмористические рассказы. Из «Всеобщей истории», обработанной «Сатириконом» / ред. Д. Д. Николаев. М., 1990.

Тэффи 1997–2000 – Тэффи Н. А. Собр. соч.: в 7 т. / ред. Д. Д. Николаев, Е. М. Трубилова. М.: Лаком, 1997–2000.

Тэффи 1999 – Тэффи. Собр. соч.: в 3 т. Т. 1. Проза. Стихи. Пьесы. Воспоминания. Статьи / ред. Э. Нитраур, Б. Аверин и др. СПб., 1999.

Тэффи 2004 – Тэффи. Моя летопись / под ред. С. Никоненко. М., 2004.

Тэффи 2006 – Тэффи Н. Черный ирис. Белая сирень / ред. Е. Трубилова. М., 2006.

Тэффи 2011 – Тэффи. В стране воспоминаний: рассказы и фельетоны 1917–1919 / ред. С. И. Князев, М. А. Рыбаков. Киев, 2011.

Tefif 1932 – Tefi.f Un romanzo di avventure / trad., introduzione di I. Amfti eatrov. Milano, 1932.

Tefif 1947a – Tefif N. La lumière des humbles. Paris, 1947.

Tefif 1947b – Tefif N. Vourdalak / transl. G. Barbizan, B. Escassut. Paris, 1947.

Tefif 2011a – Tefif N. Et le temps s’arrêta: nouvelles / trad. M. de Cordon-Prache. Paris, 2011.

Tefif 2011b – Tefif N. Un roman d’aventures / trad. M. de Cordon-Prache. Paris, 2011.

Tefif 2014 – Tefif N. Subtly Worded and Other Stories / transl. by A. M. Jackson et al. London, 2014.

Tefif 2016a – Tefif N. Memories: From Moscow to the Black Sea / transl. by R. Chandler, E. Chandler et al.; intro by E. Haber. New York; London, 2016.

Tefif 2016b – Tefif N. Tolstoy, Rasputin, Others, and Me: The Best of Tefif / ed. by R. Chandler, A. M. Jackson; transl. by R. Chandler, E. Chandler et al. New York, 2016.

Tefif 2021 – Tefi.f Other Worlds: Peasants, Pilgrims, Spirits, Saints / trans., edited, introduction by R. Chandler. New York, 2021.

Б) Переписка и другие архивные материалы

Архивы

Дом-музей Марины Цветаевой, Архив русского зарубежья (Москва)

ИРЛИ – Институт русской литературы (Пушкинский Дом) (Санкт-Петербург)

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

СПб ГБУК – Санкт-Петербургская Государственная театральная библиотека (Санкт-Петербург)

ЦГИА – Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга

ЦИАМ – Центральный исторический архив Москвы

Amherst Center – Amherst Center for Russian Culture, Amherst College Amherst, MA

BAR – Бахметьевский архив российской и восточноевропейской истории и культуры, Библиотека редкой книги и рукописей, Колумбийский университет (Нью-Йорк)

BRBML – Библиотека редких книг и рукописей Бейнеке, Йельский университет (Нью-Хейвен, штат Коннектикут)

Hoover Institution Archives, Stanford University, Stanford, CA

Houghton Library, Harvard University, Cambridge, MA

LA MCL – Литературный архив Музея чешской литературы (Прага)

LL – Библиотека Лилли, Отдел рукописей, Университет Индианы (Блумингтон, штат Индиана)

LRA – Русский архив в Лидсе, Библиотека Бразертона, Университет Лидса (Лидс, Великобритания)

MD UIUC – Отдел рукописей, Библиотека Университета Иллинойса (Урбана-Шампейн, штат Иллинойс)

Опубликованная переписка

ТБиц – Переписка Н. А. Тэффи и П. М. Бицилли (1936–1950) / вступ. ст. Э. Хейбер, пер. с англ. О. Л. Фетисенко; подгот. текста О. Л. Фетисенко и Э. Хейбер // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2011 год. СПб., 2012. С. 722–752.

TБун I – Переписка Тэффи с И. А. и В. Н. Буниными, 1920–1939 / ред. Р. Дэвис, Э. Хейбер; вступ. ст. Э. Хейбер // Диаспора: Новые материалы. Вып. 1. Paris; СПб., 2001. С. 348–411.

TБун II – Переписка Тэффи с И. А. и В. Н. Буниными, 1939–1948 / ред. Р. Дэвис, Э. Хейбер // Диаспора: Новые материалы. Вып. 2, 2001. С. 477–584.

TБун III – Переписка Тэффи с И. А. и В. Н. Буниными, 1948–1952 / ред. Р. Дэвис, Э. Хейбер; вступ. ст. Э. Хейбер // Диаспора: Новые материалы. Вып. 3, 2002. С. 536–626.

Тэффи 2005 – Повседневная жизнь Тэффи между войной и миром / ред. и вступ. ст. Э. Хейбер // Повседневность как текст культуры / ред. Г. Ю. Стернин, Н. О. Осипова, Н. И. Поспелова. Киров, 2005. С. 259–276.

Тэффи 2014 – «Напечатаете эту парочку – меня и Омара?» Н. А. Тэффи / ред., вступ. ст. Э. Хейбер // «Современные записки» (Париж, 1920–1940): Из архива редакции. Т. 4 / ред. М. Шруба, О. Коростелев. М., 2014. С. 563–576.

Неопубликованная переписка

Тэффи редко датирует свои письма. Поэтому я снабдила некоторые неопубликованные письма краткими примечаниями, как правило, при первом упоминании, указывая место их хранения, а далее приводя известные датировки в тексте. В основном это касается материалов из следующих архивов:

Марк Алданов: Mark Aleksandrovich Aldanov Papers, BAR

Александр и Илария Амфитеатровы: Amfti eatrov MSS, LL

Валерия Грабовская: Nadezhda Aleksandrovna Tefif Papers, BAR

Андрей Седых: Andrei Sedykh Papers, General MSS 100, BRBML

Борис и Вера Зайцевы: Boris Konstantinovich Zaitsev Papers, BAR

В) Периодические издания

Бирж – Биржевые ведомости (Санкт-Петербург)

Воз – Возрождение (Париж)

ИР – Иллюстрированная Россия (Париж)

НЖ – Новый журнал (Нью-Йорк)

НРС – Новое русское слово (Нью-Йорк)

НС – Новый Сатирикон (Санкт-Петербург)

ПН – Последние новости (Париж)

РЖ – Рампа и жизнь (Москва)

РМ – Русская мысль (Париж)

РН – Русские новости (Париж)

РС – Русское слово (Москва)

Сег – Сегодня (Рига)

СЗ – Современные записки (Париж)

ТИ – Театр и искусство (Санкт-Петербург)

Звезда (Санкт-Петербург)

Звено (Париж)

Грядущая Россия (Париж)

Нива (Санкт-Петербург)

Новая жизнь (Санкт-Петербург)

Новоселье (Нью Йорк – Париж)

Огни (Прага)

Перезвоны (Рига)

Речь (Санкт-Петербург)

Руль (Берлин)

Русские записки (Шанхай)

Сатирикон (Санкт-Петербург)

Г) Справочные издания:

Абызов 1991 – Абызов Ю. Русское печатное слово в Латвии, 1917–

1944 гг.: библиографический справочник. Ч. 4 // Stanford Slavic Studies.

Vol. 3. Stanford, CA, 1991.

Брокгауз, Ефрон 1890–1907 – Энциклопедический словарь / под ред. Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона: в 86 т. СПб., 1890–1907.

Лавров, Петров 2005 – Летопись литературных событий в России конца XIX – начала XX в. (1891 – октябрь 1917) / ред. А. В. Лавров, М. Г. Петров. Вып. 3: 1911 – октябрь 1917. М., 2005.

Литературная энциклопедия 1997–1999 – Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918–1940): в 4 т. / ред. А. Н. Николюкин. М., 1997–1999.

Мнухин 1995–1997 – Русское зарубежье: хроника научной, культурной и общественной жизни, 1920–1940: в 4 т. / ред. Л. А. Мнухин. Paris; М., 1995–1997.

Мнухин 2000 – Русское зарубежье: хроника научной, культурной и общественной жизни, 1940–1975 / ред. Л. А. Мнухин. Paris; М., 2000.

Новый энциклопедический словарь 1913 – Новый энциклопедический словарь. Т. 15. СПб., 1913.

Рогожин 1958 – Литературно-художественные альманахи и сборники: библиографический указатель / ред. Н. П. Рогожин. Т. 2: 1912–1917 годы. М., 1958.

Русские писатели 1989 – Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. Т. 1. М., 1989.

Серков 2001 – Серков А. И. Русское масонство 1731–2000: энциклопедический словарь. М., 2001.

Театральная энциклопедия 1964 – Театральная энциклопедия: в 5 т. Т. 3 / под ред. П. А. Маркова. М., 1964.

Dictionary of Literary Biography 2004 – Dictionary of Literary Biography, vol. 295: Russian Writers of the Silver Age, 1890–1925 / eds. J. E. Kalb, J. A. Ogden, I. G. Vishnevetsky. Farmington Hills, MI, 2004.

Dictionary of Literary Biography 2005 – Dictionary of Literary Biography, Vol. 317: Twentieth Century Russian Émigré Writers / Ed. Maria Rubins. Detroit, 2005.

Ledkovsky et al. 1994 – Dictionary of Russian Women Writers / ed. M. Ledkovsky, C. Rosenthal, M. Zirin. Westport, CT, 1994.

Terras 1985 – Handbook of Russian Literature / ed. by V. Terras. New Haven, CT, 1985.

Tomei 1999 – Russian Women Writers / ed. by C. D. Tomei Vol. 1. New York, 1999.

Tefif 1929 – Quelque lignes de Nadejda Tefif sur elle-même // France et monde, septième fascicule de l’encyclopédie des humanités contemporaines. 1929.

Библиография

Абызов и др. 1997 – Абызов Ю., Равдин Б., Флейшман Л. Русская печать в Риге: из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов. Т. 2 // Stanford Slavic Studies. Vol. 14. Stanford, CA, 1997.

Агурский 1992 – Агурский М. Сибиряк на мертвом море. О Борисе Пантелеймонове // Евреи в культуре русского зарубежья: сборник статей, публикаций, мемуаров и эссе / ред. М. Пархомовский. Иерусалим, 1992. С. 82–96.

Аверин, Нитраур 1992 – Аверин Б., Нитраур Э. Тайна смеющихся слов // Тэффи. Смешное в печальном / ред. Б. Аверин. М., 1992. С. 3–18.

Азаров 2005 – Азаров Ю. А. Диалог поверх барьеров. Русское литературное зарубежье: центры, периодика, взаимосвязи (1918–1940). М., 2005.

Александр Блок в воспоминаниях 1980 – Александр Блок в воспоминаниях современников: в 2 т. М., 1980.

Александрова 2007 – Александрова Т. Л. Истаять обреченная в полете: жизнь и творчество Мирры Лохвицкой. СПб., 2007.

Александрова 2019 – Александрова Т. А. «Надо уметь жить играя» (Творчество Н. А. Тэффи и неизвестные страницы ее биографии) // Поэтика комического в русской литературе XX–XXI вв. / сост. и ред. Д. Д. Николаев. М.: Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького РАН, 2019. С. 286–297.

Алексинский 1952 – Алексинский Г. А. Ее доброй и светлой памяти (Воспоминания о Н. А. Тэффи) // Грани. 1952. № 16. С. 68–87.

Амфитеатров 1931 – Амфитеатров А. В. Юмор после Чехова // Сегодня. 1931. № 31. 31 дек. С. 2.

Андреев и др. 1916 – Щит: литературный сборник / ред. Л. Андреев, М. Горький, Ф. Сологуб. 3-е изд. М., 1916.

Аничков 1923 – Аничков Е. В. Новая русская поэзия. Берлин, 1923; репринтное изд.: Гаага, 1969.

Афанасьев 1984 – Народные русские сказки А. Н. Афанасьева: в 3 т. / ред. Л. Г. Бараг, Н. В. Новиков. Т. 1. М., 1984.

Бальмонт 1903 – Бальмонт К. Д. Будем как солнце. М., 1903.

Банин 1979 – Банин Ум-эль. Последний поединок Ивана Бунина [часть 2] / пер. Е. Зворыкиной // Время и мы. 1979. № 41. Май. С. 5–53.

Белый 1934 – Белый А. Между двух революций. Л., 1934.

Бенуа 1990 – Бенуа А. Н. Мои воспоминания в пяти книгах: в 2 т. 2-е изд. М., 1990.

Берберова 2021 – Берберова Н. Н. Курсив мой. М.: АСТ, 2021.

Бердяев 1991 – Бердяев Н. А. Самопознание. Л., 1991.

Богомолов 2001 – Богомолов Н. А. Постсимволизм (общие замечания) // Русская литература рубежа веков (1890-е – начало 1920-х годов). Т. 2. М., 2001. С. 381–390.

Брызгалова 2004 – Брызгалова Е. Н. «Лирическая сатира» в драматургии Серебряного века. Тверь, 2004.

Брызгалова 2006 – Брызгалова Е. Н. Творчество сатириконцев в литературной парадигме Серебряного века. Тверь, 2006.

Брюсов 1912 – Брюсов В. Я. Далекие и близкие. М., 1912.

Будницкий 2001 – Будницкий О. В. Попытка примирения // Диаспора / ред. В. Аллой. Т. 1. Paris; СПб., 2001. С. 179–240.

Бунатян, Чарная 2002 – Бунатян Г. Г., Чарная М. Г. Петербург Серебряного века: дома, события, люди. СПб., 2002.

Бунина 1969 – Письма В. Н. Буниной // Новый мир. 1969. № 3. С. 209–230.

Бурлюк и др. 2000 – Бурлюк Д., Кручёных А., Маяковский В., Хлебников В. Пощечина общественному вкусу (1912) // Литературные манифесты / ред. Н. Л. Бродский, Н. П. Сидоров. М., 2000. С. 129–130.

Бялый 1964 – Бялый Г. Поэты 1880–1890-х годов // Поэты 1880–1890-х годов. М.; Л., 1964. С. 5–64.

Вербицкая 1915 – Вербицкая А. В. Ключи счастья. Т. 4. М., 1915.

Вернадский 2001 – Вернадский Г. В. Русское масонство в царствование Екатерины II / ред. М. В. Рейзен, А. И. Серков. 1917. 3-е изд. СПб., 2001.

Вертинский 1931 – Вертинский Н. С. Газета в России и СССР. XVIIXX вв. М.; Л., 1931.

Волков 1929 – Волков Н. Д. Мейерхольд: в 2 т. Т. 1. М.; Л., 1929.

Вышеславцев 1929 – Вышеславцев Б. П. Христианство и социальный вопрос. Paris, 1929.

Галич 1906 – Галич Л. Е. Дионисово сборное действо и мистический театр «Факелы» // Театр и искусство. 1906. № 8. С. 137–140.

Гаретто, Добкин 1997 – «Парижский философ из русских евреев»: письма М. Алданова к А. Амфитеатрову / ред. Э. Гаретто, А. Добкин // Минувшее: исторический альманах. 1997. № 22. С. 539–624.

Гиппиус 1999 – Гиппиус З. Н. Дневники: в 2 т. / ред. А. Н. Николюкин. Т. 1. М., 1999.

Глезеров 2005 – Глезеров С. Е. «Петербургские тайны» начала XX века. М., 2005.

Головаченко 1997–1999 – Головаченко А. Ф. Комитет помощи русским писателям и ученым во Франции // Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918–1940): в 4 т. / ред. А. Н. Николюкин. М., 1997–1999. Т. 2. С. 35.

Голубева 1997–1999 – Голубева Л. Г. Союз русских писателей и журналистов в Париже // Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918–1940): в 4 т. Т. 3 / ред. А. Н. Николюкин. М., 1997–1999.

Гончаренко 2005 – Гончаренко О. Г. Белоэмигранты между звездой и свастикой: судьбы белогвардейцев. М., 2005.

Грин 1980 – Письма Б. К. Зайцева к И. А. и В. Н. Буниным / ред. М. Грин // Новый журнал. 1980. № 139.

Грин 1983 – Письма Б. Зайцева И. и В. Буниным / ред. М. Грин // Новый журнал. 1983. № 150.

Грин 2004–2005 – Устами Буниных. Дневники Ивана Алексеевича Бунина и Веры Николаевны и другие архивные материалы: в 2 т. / ред. М. Грин. 2-е изд. М., 2004–2005.

Гусефф 2014 – Гусефф К. Русская эмиграция во Франции. Социальная история. 1920–1939 годы / пер. с франц. Э. Кустовой. Серия «HISTORIA ROSSICA». М.: Новое литературное обозрение. 2014.

Десятилетие 1913 – Десятилетие ресторана «Вена». Литературно-художественный сборник. СПб., 1913.

Домогацкая 1999 – Н. А. Тэффи в газете «Русские новости» (1945–1947) / публ., вступ. заметка, примеч. Е. Домогацкой // Творчество Н. А. Тэффи и русский литературный процесс первой половины ХХ века. М., 1999. С. 200–251.

Дон-Аминадо 2000 – Дон-Аминадо. Поезд на третьем пути. М., 2000.

Достоевский 1986 – Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: в 30 т. Т. 29. Кн. 2. Л., 1986.

Дробязко и др. 2004 – Дробязко С. И. и др. Между Россией и Сталиным: Российская эмиграция и Вторая мировая война. М., 2004.

Дубовников 1973 – Дубовников А. М. Выход Бунина из парижского Союза писателей // Литературное наследство. Т. 84: Иван Бунин / ред. В. Г. Базанов и др. М., 1973. Кн. 2. С. 398–407.

Евреинов 1998 – Евреинов Н. Н. В школе остроумия: воспоминания о театре «Кривое зеркало». М., 1998.

Евстигнеева 1966 – Поэты «Сатирикона» / ред. Л. А. Евстигнеева. Библиотека поэта. Большая серия. М.; Л., 1966.

Евстигнеева 1968 – Евстигнеева Л. А. Журнал «Сатирикон» и поэты-сатириконцы. М., 1968.

Зайцев 1991 – Зайцев Б. К. Другая Вера: Повесть временных лет // Б. К. Зайцев. Золотой узор. М., 1991. С. 333–433.

Зайцев 2001 – Зайцев Б. К. Собр. соч.: в 11 т. Т. 11. М., 2001.

Закревский 1868 – Закревский Н. В. Описание Киева: в 2 т. Т. 1. М., 1868.

Зощенко 1972 – Зощенко М. М. Н. Тэффи // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1972 год. Л., 1972. С. 138–143.

Иванов 1916 – Иванов Вяч. Вс. Борозды и межи. М., 1916.

Казнина 1997 – Казнина О. А. Русские в Англии. Русская эмиграция в контексте русско-английских литературных связей в первой половине XX века. М., 1997.

Клягина 1999a – Полемика в газете «Речь» / под ред. М. Д. Клягиной // Творчество Н. А. Тэффи и русский литературный процесс первой половины XX века / ред. О. Н. Михайлов, Д. Д. Николаев, Е. М. Трубилова и др. М., 1999. С. 267–279.

Клягина 1999б – Клягина М. Е. Тэффи и Андрей Белый // Творчество Н. А. Тэффи и русский литературный процесс первой половины XX века / ред. О. Н. Михайлов, Д. Д. Николаев, Е. М. Трубилова и др. М., 1999. С. 260–266.

Коростелев 2011 – Коростелев О. А. Фондаминский (Фундаминский) Илья Исидорович // «Современные записки» (Париж, 1920–1940). Из архива редакции / ред. О. Коростелев, М. Шруба. Т. 1. М., 2011. С. 29–31.

Кохановская 1861 – Кохановская Н. Старина. Семейная память // Отечественные записки. Т. 3. 1861. С. 209–246; Т. 4. 1861. С. 355–390.

Кузмин 2005 – Кузмин М. А. Дневник, 1908–1915 / ред. Н. А. Богомолов, С. В. Шумихин. СПб., 2005.

Кулаев 2006 – Кулаев И. В. Под счастливой звездой. М., 2006.

Куприяновский, Молчанова 2001 – Куприяновский П. В., Молчанова Н. А. Поэт Константин Бальмонт. Биография, Творчество. Судьба. Иваново, 2001.

Куранда 2019 – Куранда Е. Л. Тэффи в «Кровавой драме на Васильевском острове» // Поэтика комического в русской литературе XXXXI вв. / сост. и ред. Д. Д. Николаев. М.: Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького РАН, 2019. С. 297–313.

Левицкий 1999 – Левицкий Д. А. Жизнь и творческий путь Аркадия Аверченко. М., 1999.

Ленотр 1912 – Ленотр Ж. Париж в дни революции / пер. с фр. Е. Тэффи и Е. Лохвицкой. М., 1912.

Литаврина 2003 – Литаврина М. Г. Русский театральный Париж. СПб., 2003.

Ломоносов 1997–1999 – Ломоносов А. В. Возрождение // Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918–1940): в 4 т. / ред. А. Н. Николюкин. М., 1997–1999. Т. 2. С. 64–65.

Лотман 1994 – Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб., 1994.

Лохвицкая 1896 – Лохвицкая (Жибер) М. А. Стихотворения. М., 1896.

Лохвицкий А. 1859 – Лохвицкий А. В. Замечания на статью г-на Филиппова // Русское слово. Кн. 10. [Отд. 2]. 1859.

Лохвицкий А. 1862–1863 – Лохвицкий А. В. Обзор современных конституций. СПб., 1862–1863.

Лохвицкий А. 1864 – Лохвицкий А. В. Губерния, ее земские и правительственные учреждения. СПб., 1864.

Лохвицкий А. 1865 – Лохвицкий А. По поводу судебной реформы. Статья третья и последняя (политические и нравственные начала судебной реформы) // Голос. 1865. № 28 (28 января).

Лохвицкий А. 1868 – Лохвицкий А. В. Курс русского уголовного права. СПб., 1868.

Лохвицкий К. 1863 – Материалы для истории мистицизма в России (Записки К. А. Лохвицкого) // Труды Киевской духовной академии / ред. Ф. Терновский. Т. 10 (Отд. 2). 1863. С. 161–203.

Магомедова 1989 – Магомедова Д. М. Галич Леонид Евгеньевич // Русские писатели 1800–1917: Биографический словарь. Т. 1. М., 1989. С. 517–518.

Мальмстад 1990 – Валентина Дмитриевна Васютинская-Маркаде // Цветаева в письмах: из Бахметьевского архива Колумбийского университета / ред. Дж. Мальмстад // Литературное обозрение. 1990. № 7.

Матт-Жене 1884 – Матт-Жене A. А. В. Лохвицкий. Некролог // Московские ведомости. 1884. № 137. С. 3.

Маяковский 1963 – Маяковский В. В. Избранные произведения. Т. 1. М.; Л., 1963.

Менделеев 2001 – Менделеев А. Г. Жизнь газеты «Русское слово»: Издатель. Сотрудники. М., 2001.

Михальченко 2000 – Евгений Ляцкий: материалы к биографии / ред. С. И. Михальченко. Брянск, 2000.

Михневич 1884 – Михневич В. О. Наши знакомые: фельетонный словарь современников. СПб., 1884.

Мопассан 1911 – Мопассан Г., де. На воде / пер. с фр. Н. А. Тэффи и Е. Лохвицкой // Г. де Мопассан. Полн. собр. соч. Т. 22. СПб., 1911.

Набоков 2004 – Набоков В. В. Помощник режиссера / пер. С. Ильина // В. В. Набоков. Собр. соч. американского периода: в 5 т. Т. 3. СПб.: Симпозиум, 2004. С. 188–205.

Невядомский 1884 – Невядомский Н. А. В. Лохвицкий // Журнал гражданского и уголовного права. 1884. Июнь. Т. XIV, кн. 6.

Невядомский 1886 – Невядомский Н. А. Вечные вопросы адвокатуры: по поводу «Этюда по адвокатской этике» Гр. Джанишева. М., 1886.

Николаев 1993 – Николаев Д. Д. Творчество Н. А. Тэффи и А. Т. Аверченко. Две тенденции развития русской юмористики: дисс… канд. филол. наук. М.: МГУ, 1993.

Николаев 1999а – Николаев Д. Д. Концепция «книги» в творчестве Н. А. Тэффи // Творчество Н. А. Тэффи и русский литературный процесс первой половины XX века / ред. О. Н. Михайлов, Д. Д. Николаев, Е. М. Трубилова и др. М., 1999. С. 20–39.

Николаев 1999б – Николаев Д. Д. Н. А. Тэффи и русские периодические издания в Чехословакии // Творчество Н. А. Тэффи и русский литературный процесс первой половины XX века / ред. О. Н. Михайлов, Д. Д. Николаев, Е. М. Трубилова и др. М., 1999. С. 111–147.

Ницше 2005 – Ницше Ф. Полн. собр. соч.: в 13 т. Т. 4: Так говорил Заратустра: книга для всех и ни для кого / пер. Ю. М. Антоновского. М., 2005.

Новая 1925 – «Новая жизнь». Первая легальная социал-демократическая большевистская газета. 27 октября – 3 декабря 1905 года. Вып. 1. Л., 1925.

Одоевцева 1983 – Одоевцева И. В. На берегах Сены. Paris, 1983.

Олеша 1965 – Олеша Ю. К. Повести и рассказы. М., 1965.

Парнис, Тименчик 1985 – Парнис А. Е., Тименчик Р. Д. Программы «Бродячей собаки» // Памятники культуры: Новые открытия: письменность, искусство, археология. Ежегодник 1983. Л., 1985. С. 160–257.

Пархомовский 1995 – Конфликт М. С. Цетлиной с И. А. Буниным и М. А. Алдановым. По материалам архива М. С. Цетлиной // Евреи в культуре русского зарубежья: сборник статей, публикаций, мемуаров и эссе / ред. М. Пархомовский. Т. 4. Иерусалим, 1995. С. 312–325.

Пахмусс 1997–1999 – Пахмусс Т. Зеленая лампа // Литературная энциклопедия русского зарубежья (1918–1940): в 4 т. Т. 2 / ред. А. Н. Николюкин. М., 1997–1999.

Прилежаева-Барская 1998 – Прилежаева-Барская Е. М. «Бродячая собака» // Минувшее: исторический альманах. Т. 23. 1998. С. 397–398.

Ремизов 1953 – Ремизов А. М. Стекольщик // А. М. Ремизов. Мышкина дудочка. Paris, 1953. С. 129–150.

Ривуар 1915 – Ривуар А. Король Дагобер. Комедия в 3-х актах в стихах / пер. Элио и Тэффи. М., 1915.

Ростова 2004 – Ростова О. А. «Напишите мне в альбом…»: беседы с Н. Б. Соллогуб в Бюсси-ан-От. М., 2004.

Русский 1920 – Русский сборник. Париж, 1920.

Русский 1946 – Русский сборник. Париж, 1946.

Святополк-Мирский 2005 – Святополк-Мирский Д. С. История русской литературы с древнейших времен по 1925 год. Новосибирск, 2005.

Седых 1962 – Седых А. Далекие, близкие. 2-е изд. New York, 1962. С. 85–90.

Седых 1963 – Седых А. Н. А. Тэффи в письмах // Воздушные пути. 1963. № 3. С. 191–213.

Серпинская 2003 – Серпинская Н. Я. Флирт с жизнью / ред. С. Шумихин. М., 2003.

Сологуб 1975 – Сологуб Ф. К. Стихотворения / ред. М. И. Дикман. 2-е изд. Л., 1975.

Спиридонова 1977 – Спиридонова (Евстигнеева) Л. А. Русская сатирическая литература начала XX века. М., 1977.

Спиридонова 1999 – Спиридонова Л. А. Бессмертие смеха: комическое в литературе русского зарубежья. М., 1999.

Струве 1956 – Струве Г. П. Русская литература в изгнании. New York, 1956.

Струве 1959 – Струве Г. П. Страница из истории зарубежной печати: Начало газеты «Возрождение» // Мосты. 1959. № 3. С. 374–379.

Терапиано 1953 – Терапиано Ю. К. Встречи. New York, 1953.

Тихвинская 2005 – Тихвинская Л. И. Повседневная жизнь театральной богемы Серебряного века. Кабаре и театры миниатюр в России 1908–1917. М., 2005.

Трубилова 1999 – Материалы из архива Н. А. Тэффи (США): публикация и вступительная заметка Е. М. Трубиловой // Творчество Н. А. Тэффи и русский литературный процесс первой половины XX века / ред. О. Н. Михайлов, Д. Д. Николаев, Е. М. Трубилова и др. М., 1999. С. 317–345.

Тютчев 1965 – Тютчев. Ф. И. Лирика: в 2 т. / ред. К. В. Пигарев. Т. 1. М., 1965.

Урицкая 2010 – Урицкая Р. А. Они любили свою страну: Судьба русской эмиграции во Франции с 1933 по 1948 г. СПб., 2010.

Фетисенко 1999а – Фетисенко О. Л. «Авантюрный роман» Тэффи как роман-миф // // Творчество Н. А. Тэффи и русский литературный процесс первой половины XX века / ред. О. Н. Михайлов, Д. Д. Николаев, Е. М. Трубилова и др. М., 1999. С. 69–82.

Фетисенко 1999б – Фетисенко О. Л. Тэффи и Федор Сологуб (К творческой истории книги «Семь огней») // Труды Гос. музея истории Санкт-Петербурга. Вып. 4. 1999. С. 288–299.

Фидлер 1911 – Надежда Тэффи // Первые литературные шаги: автобиографии современных русских писателей / собр. Ф. Ф. Фидлер. М., 1911. С. 203–206.

Финкельштейн 2012 – Финкельштейн К. И. О Сергее Горном // Powrócić do Rosji wierszami i prozą. Literatura rosyjskiej emigracji [Вернуться в Россию стихами и прозой. Литература русского зарубежья] / под ред. Г. Нефагиной. Akademia Pomorska w Slupsku, Slupsk, 2012. С. 170–185.

Финкельштейн 2019 – Финкельштейн К. И. Сергей Горный и Тэффи // Поэтика комического в русской литературе XX–XXI вв. / сост. и ред. Д. Д. Николаев. М.: Ин-т мировой литературы им. А. М. Горького РАН, 2019. С. 488–493.

Фрезинский 1998 – Фрезинский Б. Я. Великая иллюзия – Париж, 1935 (Материалы к истории Международного конгресса писателей в защиту культуры) // Минувшее: исторический альманах. Т. 24. 1998. С. 166–239.

Хейбер 2006 – «Дела как сажа бела»: Переписка Тэффи и Амфитеатрова // «В рассеянии сущие…» Культурологические чтения «Русская эмиграция ХХ века» (Москва, 15–16 февраля 2005) / ред. И. Ю. Белякова. М., 2006. С. 223–231.

Хейбер 2007 – Хейбер Э. Скверная пора. Тэффи в Биаррице: 1940–1941 // Вышгород (Таллин). 2007. № 1–2. С. 79–87.

Хейбер 2010 – Тэффи и критики «Современных записок» // Вокруг редакционного архива «Современных записок» / ред. М. Шруба, О. Коростелев. М., 2010. С. 228–236.

Хейбер 2014 – Юмор Тэффи до и после: Эволюция дурака // Комическое в русской литературе XX века / ред. Д. Д. Николаев. М., 2014. С. 196–204.

Хейбер 2015 – Два лица ранней Тэффи // Горький, Шмелев, Тэффи и другие: юбилейный сборник к восьмидесятилетию Лидии Алексеевны Спиридоновой / ред. О. В. Шуган. М., 2015. С. 159–168.

Хейбер 2019 – Хейбер Э. К истокам нэповской сатиры (Тэффи и Зощенко) // Поэтика комического в русской литературе XX–XXI веков / сост. и ред. Д. Д. Николаев. М.: ИМЛИ-РАН, 2019. С. 260–272.

Цетлин 1943 – Цетлин М. Н. А. Тэффи // Новый журнал. 1943. № 6. С. 384–386.

Цивьян 1996 – Цивьян Ю. Г. Танго в России // Эксперимент. 1996. № 2. С. 307–335.

Чёрный 1960 – Чёрный С. Стихотворения / ред. К. И. Чуковский, Л. А. Евстигнеева. Библиотека поэта. Большая серия. Л., 1960.

Чёрный 1962 – Чёрный С. Стихотворения. Библиотека поэта. Малая серия. М.; Л., 1962.

Чичерин 1929 – Чичерин Б. А. Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: Москва сороковых годов. М., 1929.

Чичерюкин-Мейнгардт 2003 – Чичерюкин-Мейнгардт В. Г. Лохвицкий Николай Александрович (1867–1935) // Новый исторический вестник. 2003. № 9. URL: http://nivestnik.ru/2003_1/13.shtml (дата обращения: 18.05.2021).

Чудакова 1972 – Чудакова М. О. Заметки о языке современной прозы // Новый мир. 1972. № 1. С. 212–245.

Чуковский 2001–2009 – Чуковский К. И. Собр. соч.: в 15 т. М., 2001–2009.

Шаховская 1975 – Шаховская З. А. Отражения. Paris, 1975.

Шнеер 1964 – Шнеер А. Я. Литературно-художественного общества театр // Театральная энциклопедия: в 5 т. Т. 3 / под ред. П. А. Маркова. М., 1964. С. 546–547.

Шраер и др. 2010 – Циркулярное письмо Н. Н. Берберовой М. А. Алданову / ред. М. Шраер, Я. Клоц, Р. Дэвис // И. А. Бунин: новые материалы / ред. О. Коростелев, Р. Дэвис Вып. 2. М., 2010. С. 8–110.

Шульц, Склярский 2003 – Шульц-мл. С. С., Склярский В. А. Бродячая собака: Век нынешний – век минувший. СПб., 2003.

Шумихин 1993 – Шумихин С. В. Из комментария к «Записным книжкам» А. А. Блока // Новое литературное обозрение. 1993. № 2. С. 235.

Щепкина-Куперник 1928 – Щепкина-Куперник Т. Л. Дни моей жизни: театр, литература, общественная жизнь. М., 1928.

Щепкина-Куперник 1959 – Щепкина-Куперник Т. Л. Из воспоминаний. М., 1959.

Юкина, Гусева 2004 – Юкина И. И., Гусева Ю. Е. Женский Петербург: опыт историко-краеведческого путеводителя. СПб., 2004.

Ясинский 1926 – Ясинский И. И. Роман моей жизни. М.; Л., 1926.

Andrew, Ungar 2005 – Andrew D., Ungar S. Popular Front Paris and the Poetics of Culture. Cambridge, MA, 2005.

Beevor, Cooper 1994 – Beevor A., Cooper A. Paris afet r the Liberation: 1944–1949. London, 1994.

Bergson 1956 – Bergson H. Laughter // Comedy / ed. W. Sypher. Garden City, NY, 1956. Р. 61–193.

Billington 1968 – Billington J. H. The Icon and the Axe. New York, 1968.

Bisha et al. 2002 – Russian Women, 1698–1917: Experience and Expression, an Anthology of Sources / eds. R. Bisha, J. M. Gheith, C. Holden, W. G. Wagner. Bloomington, IN, 2002.

Brown 2004 – Brown K. A Biography of No Place: From Ethnic Borderland to Soviet Heartland. Cambridge, MA, 2004.

Chvany 1968 – Chvany C. V. Analysis of a Poem by Tefif // Studies Presented to Professor Roman Jakobson by His Students / ed. C. E. Gribble. Cambridge, MA, 1968. P. 61–69.

Cockfei ld 1998 – Cockfei ld J. H. With Snow on Their Boots: The Tragic Odyssey of the Russian Expeditionary Force in France during World War I. New York, 1998.

Dabrowski 1973 – Słownik biograficzny teatru polskiego: 1765–1965 / ed. S. Dabrowski. Warsaw, 1973 (на польском языке).

Erlich 1965 – Erlich V. Russian Formalism: History, Doctrine. 3rd ed. New Haven, CT, 1965.

Flanner 1965 – Flanner [Genêt] J. Paris Journal: 1944–1965. New York, 1965.

Florinsky 1969 – Florinsky M. T. The End of the Russian Empire. New York, 1969.

Gray 1986 – Gray С. The Russian Experiment in Art 1863–1922. 1962; rev. ed., London, 1986.

Haber 1974 – Haber E. C. Nadezhda Tefif // Russian Literature Triquarterly. 1974. Vol. 9. Spring. P. 454–472.

Haber 1987 – Tefi’fs Adventure Novel / Studies in Russian Literature in Honor of Vsevolod Setchkarev / ed. by J. W. Connolly, S. I. Ketchian. Columbus, OH, 1987. P. 140–152.

Haber 1999 – Tefi’fs Witch: Mythology of the Russian Soul / Творчество Н. А. Тэффи и русский литературный процесс первой половины ХХ века / ред. О. Н. Михайлов, Д. Д. Николаев, Е. М. Трубилова. М., 1999. С. 83–92.

Haber 2004 – Haber E. C. Fashioning Life: Tefif and Women’s Humor // Refel ctive Laughter: Aspects of Humour in Russian Culture / ed. by L. Milne. London, 2004. P. 63–71; 200–203.

Haber 2005 – N.A. Tefif (1872–1952) / Dictionary of Literary Biography, vol. 317: Twentieth Century Russian Émigré Writers / Ed. Maria Rubins (Detroit, 2005). P. 307–319.

Haber 2007 – Haber E. C. The Roots of NEP Satire: The Case of Tefif and Zoshchenko // The NEP Era: Soviet Russia, 1921–1928. 1 (2007). P. 89–99.

Haber 2014 – Haber E. C. The Queen of Laughter and the Knight of Death: Nadezhda Tefif and Fedor Sologub // New Studies in Modern Russian Literature and Culture: Essays in Honor of Stanley J. Rabinowitz. Part 1 / eds. C. Ciepiela, L. Fleishman. Stanford Slavic Studies. Vol. 45. Stanford, CA, 2014. P. 173–187.

Haber 2016 – Nadezhda Lokhvitskaia (1872–1952) / The Literary Encyclopedia (online) / ed. by A. Rogatchevski. 2016. URL: www.litencyc.com (дата обращения: 12.07.2021).

Huntington 1933 – Huntington W. C. The Homesick Million: Russia-out-of-Russia. Boston, 1933.

Hutton 2001 – Hutton M. J. Russian and West European Women, 1860–1939: Dreams, Struggles, and Nightmares. Lanham, MD, 2001.

Jackson 2002 – Jackson J. France: The Dark Years, 1940–1944. Oxford, 2002.

Jankowski 2002 – Jankowski P. F. Stavisky: A Confdi ence Man in the Republic of Virtue. Ithaca, NY, 2002.

Johns 2004 – Johns A. Baba Yaga: The Ambiguous Mother and Witch of the Russian Folktale. New York, 2004.

Johnston 1976 – Johnston R. H. The Great Patriotic War and the Russian Exiles in France // Russian Review. 1976. July. Vol. 35. № 3. P. 303–321.

Johnston 1988 – Johnston R. H. New Mecca, New Babylon: Paris and the Russian Exiles, 1920–1945. Kingston and Montreal, 1988.

Jordan 2016 – Jordan P. A. Stalin’s Singing Spy: The Life and Exile of Nadezhda Plevitskaya. Lanham, MD, 2016.

Kelly 1994 – Kelly C. A History of Russian Women’s Writing, 1820–1992. Oxford, 1994.

Kipling 1970 – Kipling R. Just So Stories. New York, 1970.

Kucherov 1953 – Kucherov S. Courts, Lawyers and Trials under the Last Three Tsars. New York, 1953.

Lincoln 2000 – Lincoln W. B. Sunlight at Midnight: St. Petersburg and the Rise of Modern Russia. New York, 2000.

Livak 2003 – Livak L. How It Was Done in Paris: Russian Émigré Literature and French Modernism. Madison, WI, 2003.

Livak, Tasis 2005 – Le Studio franco-russe, 1929–1931 / ed. by L. Livak, G. Tasis // Toronto Slavic Library. Vol. 1. Toronto, 2005.

Malmstad, Bogomolov 1999 – Malmstad J. E., Bogomolov N. Mikhail Kuzmin: A Life in Art. Cambridge, MA, 1999.

McReynolds 1991 – McReynolds L. The News under Russia’s Old Regime: The Development of the Mass-Circulation Press. Princeton, NJ, 1991.

Merrill 2004 – Merrill J. Fedor Sologub / Dictionary of Literary Biography. Vol. 295: Russian Writers of the Silver Age, 1890–1925 / eds. J. E. Kalb, J. A. Ogden, I. G. Vishnevetsky. Farmington Hills, MI, 2004. P. 367.

Mikhailova 1996 – Mikhailova M. The Fate of Women Writers in Literature at the Beginning of the Twentieth Century // Gender and Russian Literature: New Perspectives / ed. by R. Marsh. Cambridge, 1996. P. 141–154.

Milne 2004 – Reflective Laughter: Aspects of Humour in Russian Culture / ed. by L. Milne. London, 2004.

Mirsky 1964 – Mirsky D. S. A History of Russian Literature / ed. by F. J. Whitfei ld. New York, 1964.

Neatrour 1972 – Neatrour E. B. Miniatures of Russian Life at Home and in Emigration: The Life and Works of N. A. Tefi: f Ph. D. dissertation. Indiana University, 1972.

Neatrour 1994 – Neatrour E. B. Tefif // Dictionary of Russian Women Writers / eds. M. Ledkovskaia-Astman, C. Rosenthal, M. F. Zirin. Westport, CT, 1994. P. 640–643.

Némirovsky 2006 – Némirovsky I. Suite Française / transl. S. Smith. New York, 2006.

Némirovsky I. 2011 – Némirovsky I. The Wine of Solitude: A Novel / transl. by S. Smith. New York, 2011.

Pipes 1991 – Pipes R. The Russian Revolution. New York, 1991.

Rabinowitz 1980 – Rabinowitz S. Sologub’s Literary Children: Keys to a Symbolist’s Prose. Columbus, OH, 1980.

Radzinsky 2000 – Radzinsky E. The Rasputin File / transl. by J. Rosengrant. New York, 2000.

Raeff 1990 – Raeff M. Russia Abroad: A Cultural History of the Russian Emigration, 1919–1939. Oxford, 1990.

Ransel 1997 – Ransel D. L. Pre-Reform Russia: 1801–1855 // Russia: A History / ed. by G. L. Freeze Oxford, 1997.

Riding 2011 – Riding A. And the Show Went On: Cultural Life in Nazi-Occupied Paris. New York, 2011.

Rosenthal 1996 – Rosenthal C. Carving Out a Career: Women Prose Writers, 1885–1917, the Biographical Background // Gender and Russian Literature: New Perspectives / ed. by R. Marsh. Cambridge, 1996. P. 129–140.

Rudnitsky 1988 – Rudnitsky K. Russian and Soviet Theater: 1905–1932 / transl. by R. Permar; ed. by L. Milne. New York, 1988.

Ruthchild 2010 – Ruthchild R. G. Equality and Revolution: Women’s Rights in the Russian Empire, 1905–1917. Pittsburgh, PA, 2010.

Segel 1995 – Segel H. B. Pinocchio’s Progeny: Puppets, Marionettes, Automatons, and Robots in Modernist and Avant-Garde Drama. Baltimore, MD, 1995.

Seton-Watson 1952 – Seton-Watson H. The Decline of Imperial Russia: 1855–1914. New York, 1952.

Slobin 1999 – Slobin G. N. Nadezhda Tefif // Russian Women Writers / ed. C. D. Tomei. Vol. 2. New York, 1999. P. 811–833.

Slobin 2013 – Slobin G. N. Russians Abroad: Literary and Cultural Politics of Diaspora (1919–1939) / ed. K. Clark, N. Condee, D. Slobin, M. Slobin. Brighton, MA, 2013.

Smith 1999 – Smith D. Working the Rough Stone: Freemasonry and Society in Eighteenth-Century Russia. DeKalb, IL, 1999.

Sochen 1991 – Sochen J. Introduction // Women’s Comic Visions / ed. by J. Sochen. Detroit, 1991. P. 9–19.

Terras 1991 – Terras V. A History of Russian Literature. New Haven, CT, 1991.

Vogt 1930 – Vogt W. de. Introduction // R. Sébastien, W. de Vogt. Rencontres: Soirées franco-russes des 29 octobre 1929–26 novembre 1929– 18 décembre 1929–28 janvier 1930. Paris, 1930.

Weber 1994 – Weber E. The Hollow Years: France in the 1930s. New York, 1994.

Williams 1972 – Williams R. C. Culture in Exile: Russian Émigrés in Germany, 1881–1941. Ithaca, NY, 1972.

Wortman 1976 – Wortman R. S. The Development of Russian Legal Consciousness. Chicago, 1976.

Zelnik 1997 – Zelnik R. D. Revolutionary Russia, 1890–1914 // Russia: A History / Ed. G. L. Freeze. Oxford, 1997.

Из отзывов на книгу

Тэффи была любимой писательницей и царя Николая II, и его заклятого врага Ленина. В этом увлекательном, захватывающем биографическом исследовании великолепно описывается ее необыкновенная судьба. Невероятное открытие.

Уильям Бойд

Книга Эдит Хейбер написана с душой; автор сделала все возможное и невозможное в стремлении воссоздать биографию Тэффи. Тонкое понимание множества разнообразных произведений Тэффи сочетается в этой книге с глубоким сочувствием к тем жизненным проблемам, с которыми писательница столкнулась, уехав в 1919 году из России навсегда. Это увлекательное повествование, которое придется по сердцу ширящимся рядам поклонников Тэффи, но вместе с тем оно напрямую обращено к миру, в котором миллионы людей вновь сталкиваются с вызовами и горестями, связанными с необходимостью навсегда покинуть родные края. И самое главное, эта книга читается на одном дыхании!

Кэтрин Мерридейл, автор книг «Ленин в поезде» и «Красная крепость»

Результат десятилетий кропотливой исследовательской работы тем более ценен, что Тэффи тщательно скрывала многие стороны своей жизни.

Роберт Чандлер, один из переводчиков «Воспоминаний: от Москвы до Черного моря» Тэффи

Тэффи утверждала, что у нее «два лица, смеющееся и плачущее». В своей исчерпывающей и совершенно пленительной биографии Тэффи Эдит Хейбер примиряет между собой двойственные черты, присущие этому мастеру, десятилетиями остававшемуся в тени, а теперь завоевывающему признание не только как юморист, но и как проницательный летописец своей эпохи. Более того, скрупулезно реконструируя обстановку, породившую изящные произведения Тэффи, Хейбер предоставляет нам неоценимую возможность понять вечную борьбу, на которую обречены изгнанники и эмигранты.

Борис Дралюк, главный редактор «Los Angeles Review of Books»

Если на английском языке были опубликованы основательные критические биографии большинства ведущих российских писательниц первой половины XX столетия, то Надежда Лохвицкая, печатавшаяся под псевдонимом Тэффи, удостоилась этой чести только теперь. Опираясь на архивные материалы, письма, воспоминания и литературные тексты, Эдит Хейбер мастерски реконструирует жизнь этой замечательной писательницы, которая, с одной стороны, внесла весомый вклад в русскую традицию юмора и сатиры, ассоциирующуюся с такими именами, как Чехов, Гоголь и Зощенко, но в то же время понимала, какие последствия может иметь обращение к комическому модусу для женщины. Решая эту задачу, Хейбер замечательно раскрывает механизмы русской литературной жизни как на родине писательницы, так и в эмиграции, а также подчеркивает ту особую роль, которую юмор играл в жизни российских эмигрантских кругов. Написанная ясно и живо, прекрасно иллюстрированная книга Хейбер «Смеющаяся вопреки: жизнь и творчество Тэффи» понравится и специалистам, и простым читателям, интересующимся творчеством женщин-писательниц, эмигрантов и модернистов. Это увлекательная и своевременная биография, которая особенно актуальна в наш нынешний век эмиграции.

Дженифер Престо, адъюнкт-профессор сравнительноголитературоведения и русского языка и литературы, руководитель российских, восточно-европейскихи евроазиатских исследований Университета Орегона

Примечания

1

Впервые опубликовано в: ПН. № 17 [16 мая 1920]. С. 2.

2

Оценки числа беженцев широко расходятся. См. [Johnston 1988: 22–26]. Более свежие данные см. в [Гусефф 2014]. Здесь, как и в других местах, я использую слово «русский» в нестрогом смысле для обозначения всех бывших подданных Российской империи.

3

См., например, [Tefif 2014; Tefif 2016a; Tefif 2016b]. См. также [Tefif 2011a; Tefif 2011b].

4

Имя пишется по-разному, «Кондрат» и «Кодрат».

5

ТБиц. 1947. 25 июня. С. 740.

6

Выражаю признательность Мэри Зирин за розыск этого сочинения.

7

О Чеботареве см. [Вернадский 2001: 112, 368, примеч. 326].

8

Об этих принципах см. [Smith 1999: 91].

9

Об Александре I см. [Лохвицкий К. 1863: 165; Smith 1999: 182–183]. О Николае I см. [Ransel 1997: 159].

10

По документу «Дело о приеме в число студентов Александра Лохвицкого 1847 года» (ЦИАМ. Ф. 418. Оп. 16. Д. 193) московская исследовательница Тамара Александрова установила, что дед Тэффи Владимир Лохвицкий принадлежал не к потомственному дворянству (как следовало бы сыну К. А.), а к купечеству. Александрова любезно поделилась со мной этой и другими своими находками в серии электронных писем, начиная с первых месяцев 2015 года, и результаты ее разысканий будут отмечаться по ходу изложения материала. Она также привлекла мое внимание к проекту «Семья Тэффи (Лохвицкой Н. А.) в Санкт-Петербурге» (главный архивариус А. Г. Румянцев, декабрь 2015 года). Я получила доступ к этому проекту весной 2017 года (https://spbarchives.ru/cgia_exhibitions/-/asset_publisher/). Данный проект (далее – проект ЦГИА) стал источником части информации о семействе Лохвицких.

11

Проводя разыскания в Тихвине, Александрова обнаружила упоминание Иосифа: «Уважаемый тихвинец, он избирался городским головой» (электронное письмо автору, 2 декабря 2015 года). См. также [Александрова 2007: 72–73].

12

Значительная часть приводимых далее сведений основывается на этом источнике.

13

Цит. по: [Wortman 1976: 223].

14

См. также [Вертинский 1931: 44].

15

О «великих основах» см. [Лохвицкий А. 1859: 21].

16

Проект ЦГИА. Речь идет о книгах А. В.: [Лохвицкий А. 1862–1863; Лохвицкий А. 1864; Лохвицкий А. 1868].

17

Ряд публикаций А. В. посвящен уголовным романам, лучшим из которых он считал «Преступление и наказание».

18

См. [Достоевский 1986: 330–331]. Положительная рецензия на «Губернию» А. В. появилась в сентябрьском выпуске журнала Достоевского «Эпоха» (1864) [Достоевский 1986: 347].

19

Подробно о процессе на английском языке см. [Kucherov 1953: 163–168].

20

Далее автор опирается на эти источники.

21

Цит. по: [Невядомский 1886: 46].

22

Впервые опубликовано в: Воз. 1930. № 1804. 11 мая. С. 2; затем в [Тэффи 1931б].

23

См. [Юкина, Гусева 2004: 181–182] («Давыдова (Гойер) Софья Александровна»). Выражаю признательность Рошель Рутчайлд, обратившей мое внимание на эту книгу. У Тэффи были родственники по фамилии Давыдовы. См. Тэффи – Бунину. ТБун I. № 53. С. 393; LRA. 1066/2575. Леонид Галич – Бунину.

24

19 ноября 2015 года деятельность Давыдовой стала темой доклада К. Андреа Раснок на ежегодной конференции Ассоциации славянских, восточноевропейских и евразийских исследований, проходившей в Филадельфии (Rusnock K. A. Ladies and Lace: Sofia Davydova and the Collecting and Exhibiting of Russian Lace during the Late Imperial Period).

25

URL: http://nadezhdmorozova.livejournal.com/183222.html (в настоящее время ссылка недействительна). Благодарю Тамару Александрову, обнаружившую этот веб-сайт.

26

Даты рождения приводятся по «Метрической книге на 1872 год», представленной в проекте ЦГИА. (Метрическая книга – книга регистрации рождений.) Тэффи родилась 9 мая по новому стилю, принятому после большевистской революции. До появления проекта ЦГИА документальных подтверждений существования Вадима не было, хотя в автобиографической прозе Тэффи как минимум дважды упоминает о своем втором брате – лицеисте. См. [Тэффи 1997–2000, 3: 242–243] («Любовь»); Чучело // Воз. 1931. № 2049. 11 янв. С. 2.

27

Мой первый Толстой // ПН. 1920. № 179. 21 нояб. С. 3.

28

Мой первый Пушкин // РС. 1912. № 24. 29 янв. С. 4. Как выяснилось, автором стихотворения был не Пушкин, а его современник Ф. А. Туманский, давший своему сочинению аналогичное название. Через несколько дней после публикации фельетона Тэффи объяснила (весьма неубедительно), что ошибка была допущена намеренно – ей показалось, что «это довольно смешная картина; сидит девочка и убеждает Пушкина, что он написал тумановскую “Птичку”» (Комментарии к анекдоту // РС. 1912. № 28. 4 февр. С. 2).

29

Впервые опубликовано в: Воз. 1931. № 2147. 19 апр. С. 2; № 2154. 26 апр. С. 2; затем в [Тэффи 1936].

30

Впервые опубликовано в: Воз. 1931. № 2126. 29 марта. С. 2; № 2133. 5 апр. С. 2; затем в [Тэффи 1936].

31

См. [Брокгауз, Ефрон 1890–1907, 7: 119–125] («Волынская губерния»).

32

Впервые опубликовано в: Воз. 1931. № 2091. 22 февр. С. 2; № 2098. 1 марта. С. 2; № 2105. 8 марта. С. 2; затем в [Тэффи 1936].

33

Опубликовано в [Тэффи 1927].

34

Мой первый Толстой // ПН. 1920. № 179. 21 нояб. С. 3.

35

Тамара Александрова обнаружила относящуюся к периоду учебы Тэффи в школе запись о ней в гимназической «Именной книге учениц… поступивших с 1882 года». Этот документ, как и аттестат зрелости Тэффи, включен в проект ЦГИА.

36

BAR. Tefif Papers. Неподписанное письмо. Париж. 1929. 4 февр.

37

См. [Bisha et al. 2002: 180–181; 183; 162–164]. Мария (Мирра) Лохвицкая окончила московский Александровский институт в 1888 году. См. [Tomei 1999: 419]. В своих рассказах Тэффи упоминает о том, что другие старшие сестры также обучались в институтах.

38

О честолюбии // Сег. 1935. № 305. 5 нояб. С. 2.

39

Цит. по: [Rosenthal 1996]. Статья Розенталь имела для меня большое значение.

40

См. [Mirsky 1964: 333–334].

41

Бенуа пишет, что это было в 1890 году, но Надежде исполнилось 16 лет в 1888 году – тогда же, когда вышел первый поэтический сборник Мережковского. См. также [Kalb et al. 2004: 307–318].

42

См. [Gray 1986: 37–64; Бунатян, Чарная 2002: 8–28].

43

Чучело // Воз. 1931. № 2049. 11 янв. С. 2. Несколько сокращенный вариант под названием «Первое посещение редакции» было опубликовано в: Сег. 1929. № 270. 29 сент. См. также: Как я стала писательницей // ИР. 1934. 8 дек. С. 8.

44

Варвара под псевдонимом Мюргит (заимствованным из названия одного из стихотворений Мирры) писала очерки для газеты «Новое время» и одноактные пьесы. Елена также сочиняла миниатюры для театра, пользуясь псевдонимом Элио. Вместе с Тэффи она перевела с французского два прозаических сочинения и пьесу [Мопассан 1911; Ленотр 1912; Ривуар 1915]. О постановке пьесы см. главу пятую.

45

Тамара Александрова установила, что одно время Вадим служил чиновником при генерал-губернаторе Туркменистана. Информация о Николае приводится по: [Чичерюкин-Мейнгардт 2003].

46

См. [Фидлер 1911: 204].

47

Чучело // Воз. 1931. № 2049. 11 янв. С. 2.

48

Василиск // Воз. 1931. № 2056. 18 янв. С. 2.

49

Чучело // Воз. 1931. № 2049. 11 янв. С. 2.

50

Чучело // Воз. 1931. № 2049. 11 янв. С. 2. В «Как я стала писательницей» представлена другая версия, согласно которой Надя написала это стихотворение с Леной, а в редакцию они отправились вместе. Об одной, по-видимому, из его публикаций см.: Песнь о Фульском короле (На современный лад) // Бирж. 1903. № 319. 30 июня, веч. вып. С. 4.

51

Тамара Александрова обнаружила эти сведения в «Алфавитном списке дворянских родов, внесенных в родословные дворянские книги Могилевской губернии». Приведенные далее подробности о жизни Тэффи в Тихвине также заимствованы у Александровой, получившей доступ к метрической книге Спасо-Преображенского собора.

52

Сведения получены от Тамары Александровой. Конкретная дата рождения Валерии устанавливается на основании интервью, взятого Элизабет Нитраур у Яна Фрайлинга и дополненного информацией, предоставленной Гуаной Сокольницей. См. [Neatrour 1972: 9].

53

Впервые опубликовано в: Воз. 1931. № 2070. 1 февр. С. 2; № 2077. 8 февр. С. 2; затем в [Тэффи 1936].

54

См. [Dabrowski 1973: 73] («Helena Buczyńska»).

55

Впервые опубликовано в: Воз. 1934. № 3141. 7 янв.; затем в [Тэффи 1936]. Два других рассказа: Чудеса! [Тэффи 1997–2000, 4: 218–222] (впервые опубликовано в: Воз. 1935. № 3756. 15 сент. С. 2; затем в [Тэффи 1938]); Фея Карабос [Тэффи 1997–2000, 7: 32–37] (впервые опубликовано в: ПН. 1938. № 6238. 24 апр. С. 2; затем в [Тэффи 1946]).

56

Вырезки рассказов хранятся в: BAR. Tefif Papers. Helena Buczyńska. «Sentymentalna historja», «Jahor», «Jedno zdarzenie», «Kołym», «Wielka noc». Известно место и время публикации только последнего рассказа: Gazeta polska. 1931. 4 Apr. P. 5. Наверху написано карандашом сокращенное слово «Autobiogr.».

57

По данным Тамары Александровой, Ян (или Янек) родился 5 сентября 1896 года. См. недавно опубликованную статью [Александрова 2019: 293–294].

58

В рассказе Тэффи «Валя» эту фразу произносит ее маленькая дочь.

59

Впервые опубликовано в: ПН. 1938. № 6131. 7 янв. С. 3.

60

BAR. Tefif Papers. Тэффи – Валерии Грабовской. 1947. 6 нояб.

61

Выражаю признательность Шарлотте Розенталь за эти сведения.

62

См. [Тэффи 1990б: 117–126] («Забытый путь»; впервые опубликовано в: Звезда. 1903. № 39. 7 мая; затем в [Тэффи 1910б]). См. также [Тэффи 1916б].

63

См. [Rosenthal 1996: 129–130; Mikhailova 1996: 142].

64

Более подробно см. [Kalb et al. 2004: xv – xxv; Terras 1985: 460–464, 494].

65

Выражение «экстатические клики» заимствовано из [Бялый 1964: 89].

66

См. [Kalb et al. 2004: 57] (Bird R. Konstantin Dmitrievich Bal’mont).

67

Впервые опубликовано в: НРС. 1948. № 13821. 5 сент. С. 2. Встреча, по-видимому, состоялась в 1900 году. См. [Александрова 2007: 195].

68

«Такая белокурая, такая веселая, такая женственная»; «такой галантный» (фр.).

69

Галич Л. Страстоцвет // Руль. 1923. № 745. 15 мая. С. 2–3.

70

ИРЛИ. Ф. 486. № 69. Цит. по: [Александрова 2007: 50].

71

Бучинская Н. Четыре инженера // Почтальон. 1902. № 10. С. 637–638; Волшебный сон // Почтальон. 1903. № 1. Янв. С. 3; Шансонетка // Беседа. 1903. № 7. Июль. С. 340. (В 1903 году «Почтальон» был переименован в «Беседу»; редактором по-прежнему остался Ясинский.)

72

Впервые опубликовано в: НРС. 1948. № 13344. 7 нояб. С. 2.

73

См. [Брокгауз, Ефрон 1890–1907, 41а: 607] («Яковлева, Зоя Юлиановна»).

74

Цит. по: Верещагин В. Тэффи // РМ. 1968. 21 нояб. С. 8.

75

Новый год у писателей // Звезда. 1901. № 52. 29 дек. С. 14–16; 18. Этот псевдоним также использовался двумя неделями ранее при публикации стихотворения «Покаянный день» // ТИ. 1901. № 51. 16 дек. С. 955.

76

Псевдоним // Воз. 1931. 20 дек. С. 2. О псевдонимах см. [Rosenthal 1996: 131].

77

В вышеупомянутом издании эти два рассказа датируются 1901 годом, но очевидно, что в книжном варианте они появились только в 1902 году. В любом случае, маловероятно, чтобы Тэффи столь быстро познакомилась с этими рассказами, особенно если учесть, что она плохо владела английским языком.

78

Песня «Догадайтесь сами. Цыганский романс», написанная Н. Зубовым на стихи «Лохвицкой-Бучинской», была напечатана в «Цыганской жизни: излюбленных романсах и песнях репертуара А. Д. Вяльцевой, Н. И. Тамары, В. Паниной, Н. Г. Северского и др.» (СПб., 1902) уже 1902 году.

79

Мне снился сон // Север. 1901. № 35. С. 1101.

80

Вампир // Звезда. 1901. № 41. 13 окт. С. 18.

81

Осень жизни // Звезда. 1903. № 73. 10 сент. С. 1190.

82

Не подходи ко мне!.. // Звезда. 1903. № 15. 19 февр. С. 242.

83

Осеннее признание // Звезда. 1903. № 83. 16 окт. С. 1352.

84

Письма Галича к Ивану Бунину конца 1940-х – начала 1950-х годов указывают на то, что они с Тэффи были близки в начале 1900-х годов. См.: LRA. 1066/2556. Galich to Bunin. 1947. 8 July; LRA. 1066/2659. 1951. 12 May.

85

См. [Магомедова 1989].

86

Галич Л. Мой газетный дебют (Петербург на пороге 20 века) // НРС. 1946. № 12467. 16 июня. С. 3, 8.

87

Скончался Леонид Галич // НРС. 1953. 13 сент. С. 1.

88

Цит. по: Верещагин В. Тэффи // РМ. 1968. 21 нояб. С. 8.

89

См. [Sochen 1991: 9]. Более подробно эта тема освещается в [Haber 2004].

90

Тэффи. Новый год у писателей // Звезда. 1901. № 52. 29 дек. С. 14.

91

Весенний отлет. Драматическая сцена в одном акте // Звезда. 1902. № 22. 1 июня. С. 17.

92

Там же. С. 12.

93

Летят! Перелетели! // Звезда. 1902. № 42. 19 окт. С. 10.

94

Плач докторов // Звезда. 1902. № 16. 20 апр. С. 24.

95

Впервые опубликовано в: НРС. 1950. № 13939. 15 июня.

96

Я не работала со всеми выпусками газеты. Мои наблюдения основываются на том, что мне удалось обнаружить начиная с майских выпусков 1903 года и заканчивая номерами, вышедшими в начале 1905 года.

97

Маленький диалог // Бирж. 1904. № 657. 19 дек., утр. вып. С. 2.

98

Смех // Бирж. 1904. № 31. 18 янв. С. 2.

99

Впервые опубликовано в: Литературная Россия. 1967. 1 сент. Благодарю Ричарда Дэвиса за то, что он привлек мое внимание к этой статье.

100

Бирж. 1903. № 135. 16 марта. Цит. по: [Чуковский 2001–2009, 4: 513].

101

Слово о полку плагиаторов // Звезда. 1903. № 28–29. 5 апр. С. 486.

102

Бескрылые души // Бирж. 1904. № 384. 29 июля. С. 2.

103

«Так говорил Заратустра», часть I: «Я люблю тех, кто и за звездами не ищет основания, чтобы погибнуть и сделаться жертвою, – но приносит себя в жертву земле, чтобы земля когда-нибудь стала землей сверхчеловека». См. [Ницше 2005: 15].

104

Мгла // Бирж. 1904. № 495. 28 сент., утр. вып. С. 3.

105

См. также [Haber 2007]. Указанная статья переведена на русский язык: [Хейбер 2019].

106

Впервые опубликовано в: Бирж. 1904. № 183. 11 апр. С. 2–3; затем в [Тэффи 1910б].

107

Впервые опубликовано в: Звезда. 1903. № 39. 7 мая; затем в [Тэффи 1910б].

108

День прошел // Приложение к Ниве. 1905. № 2. Авг. С. 603–616. См. также [Rosenthal 1996: 129].

109

Впервые опубликовано в: Приложение к «Ниве». 1905. № 1. Февр. С. 333–350.

110

Утконос // Нива. 1905. 17 дек. С. 966.

111

Изложение исторических событий 1905 года основывается на [Zelnik 1997: 214–218; Seton-Watson 1952: 219–225].

112

Знамя свободы // Вперед. 1905. 2 марта.

113

Полусон // Бирж. 1905. № 8987. 20 авг. С. 2.

114

См. [Александрова 2007: 241].

115

LL. Amfti eatrov MSS. Тэффи – А. В. Амфитеатрову.

116

Впервые опубликовано в: НРС. 1950. № 13953. 9 июля. Практически тот же рассказ приводится в написанном несколькими авторами предисловии к [Новая 1925]: Красин Л. Как возникла «Новая жизнь» [Новая 1925: vi – vii]; Литвинов М. Страничка воспоминаний [Новая 1925: vii – ix]; Гуковский И. Из воспоминаний И. Е. Гуковского [Новая 1925: x].

117

В качестве заведующих отделами Литвинов называет Галича, Тэффи и Платонова [Новая 1925: x: ix]. Тэффи в [Тэффи 2004] не упоминает о видной роли, принадлежавшей ей самой.

118

18 октября // Новая жизнь. 1905. № 1. 27 окт. С. 7.

119

Там же. С. 8.

120

Там же. С. 9.

121

В 1905–1907 годах «Пчелки» печатались еще как минимум три раза: в сборниках «В грозу» (СПб., 1905), «Под красным знаменем» (М., 1905) и в «Песнях труда и неволи» (СПб., 1907).

122

Патроны и патрон // Новая жизнь. 1905. № 5. 1 нояб. С. 16.

123

Они придут // Красный смех. 1906. № 2. С. 2.

124

Из тех периодических изданий, с которыми я ознакомилась, особенно часто ее сочинения печатались в «Руси» и «Речи».

125

Евреи и русская литература // Зритель. 1908. Вып. 4. № 2. 10 февр.

126

Впервые опубликовано в: Свободные мысли. 1908. 14 янв.

127

Галич Л. Федор Сологуб // НРС. 1947. № 13009. 7 дек. С. 2.

128

BAR. Tefif Papers. А. М. Ремизов – Тэффи. 1950. 28 марта.

129

Цит. по: [Бунатян, Чарная 2002: 73].

130

Цит. по: [Бунатян, Чарная 2002: 73].

131

Цит. по: [Rudnitsky 1988: 9].

132

Впервые опубликовано в: РС. 1913. № 64. 17 марта. С. 4.

133

Впервые опубликовано в: Воз. 1955. № 42.

134

См. подробнее [Haber 2014].

135

Впервые опубликовано в: НРС. 1949. № 13407. 9 янв. С. 2.

136

Стихотворение Сологуба «Швея» появилось в: Вопросы жизни. 1905. № 9. С. 1 – и сопровождалось комментарием редакции: «Г. Сологуб просил нас предупредить читателей, что тема его стихотворения “Швея” совпадает с темой стихотворения “Пчелки”, которое было написано самостоятельно одним из современных поэтов». См. [Сологуб 1975: 613].

137

Тэффи пишет, что собрания проходили по субботам, но О. Л. Фетисенко указывает, что они проводились по воскресеньям: [Фетисенко 1999б: 290, 298, примеч. 11].

138

Некоторые биографические подробности заимствованы из введения М. И. Дикмана к [Сологуб 1975: 5–20].

139

См. [Terras 1991: 422–424].

140

См. также: Русский день // ПН. 1940. 7 янв. С. 2.

141

ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 8. Ед. хр. 21. Архив Сологуба Ф. К. Тэффи – Ольге Кузьминичне Тетерниковой.

142

См. также: ИРЛИ. Оп 3. Ед. хр. 692. Архив Сологуба Ф. К. Тэффи – Федору Сологубу, 30 июня (б. г.). Все последующие цитаты из писем Тэффи Сологубу приводятся по этому источнику без дополнительных указаний. В тех случаях, когда даты писем известны, они даются в тексте.

143

Впервые опубликовано в: Бирж. 1908. № 10497. 11 мая, утр. вып. С. 3; затем в [Тэффи 1910б].

144

ИРЛИ. Ф. 115. Оп. 3. Ед. хр. 331. Л. 14. Архив Измайлова. Тэффи – А. А. Измайлову.

145

ИРЛИ. Оп. 3. Ед. хр. 692. Архив Сологуба Ф. К. Тэффи – Федору Сологубу, дата на почтовом штемпеле 10 ноября 1908 года.

146

ИРЛИ. Оп. 3. Ед. хр. 692. Архив Сологуба Ф. К. Тэффи – Федору Сологубу, дата на почтовом штемпеле 23 мая 1908 года. О других литературных собраниях см. [Фетисенко 1999б: 290].

147

Альманах «Шиповника». Книга 7-я // Речь. 1908. 15 дек. С. 3; [Тэффи 2004: 198].

148

Речь. 1908. № 315. 22 дек. С. 3. Перепечатано как «Рецензия Н. А. Тэффи на книгу стихов Андрея Белого» вместе с более поздними статьями в: [Клягина 1999а: 267–279]. См. также интересную статью [Клягина 1999б].

149

Впервые опубликовано в: НРС. 1950. № 13834. 12 марта.

150

Впервые опубликовано в: НРС. 1949. № 13407. 9 янв.

151

Смех // РС. 1910. 18 нояб. С. 2.

152

Впервые опубликовано в: Речь. 1909. № 127. 11 мая. С. 3.

153

Загуляева Ю. Петербургские письма // Московские ведомости. 1907. № 86. 13 апр. С. 3.

154

См. [Тихвинская 2005: 12 и далее].

155

Ростиславов А. О постановках кабаре // ТИ. 1908. № 51. С. 914.

156

Кулисы «Дома интермедии» // Бирж. 1910. 16 апр. Приводится в [Тихвинская 2005: 20].

157

Последующее изложение в основном опирается на этот источник.

158

См. подробнее [Евреинов 1998: 56–57].

159

Приводится в [Евреинов 1998: 58].

160

Этому жанру предстояло стать характерным для «Кривого зеркала». См. [Брызгалова 2004: 207].

161

Музыку написал И. И. Чекрыгин. Очерки и фотографии постановки опубликованы в: Театр и искусство. 1908. № 50. С. 892; № 52. С. 940, 942.

162

Пьеса не публиковалась, но в Санкт-Петербургской государственной театральной библиотеке хранится машинописный экземпляр под названием «Круг любви, или История одного яблока» (цензурная пометка от 25 ноября 1908 года), <нрзб.> 40011. Несмотря на другое название, рукописный текст, по-видимому, совпадает с использованным для постановки.

163

Бразоль Б. Хроника: Театральный клуб // ТИ. 1908. № 50. Много лет спустя Евреинов отозвался об этой пьесе как об «очаровательном, веселеньком и мастерском пустячке» [Евреинов 1998: 66].

164

«Мужской съезд» (цензурная пометка от 21 апреля 1909 года), Санкт-Петербургская государственная театральная библиотека. Женский съезд открылся 10 декабря 1908 года. См. [Ruthchild 2010: 102].

165

См. [Segel 1995: 36].

166

Дух-Банко. Литература «Миниатюр» (Другая сторона медали) // ТИ. 1912. № 28. 8 июля. С. 554.

167

Впервые опубликовано в: РС. 1913. № 113. 17 мая. С. 3; затем в [Тэффи 1914а].

168

Интимомания // РС. 1911. 17 нояб. С. 2.

169

До эмиграции Тэффи в России были изданы по меньшей мере четыре сборника ее пьес: «Восемь миниатюр» [Тэффи 1913а]; «Новые миниатюры» [Тэффи 1914б]; «Миниатюры и монологи» [Тэффи 1915б]; «Новые миниатюры» [Тэффи 1917].

170

РГАЛИ. Ф. 982. Оп. 1. Ед. хр. 5. Евреинов Н. Н. В школе остроумия.

171

Грабовская В. У гроба Н. А. Тэффи // РН. 1952. 9 окт.

172

См. [Левицкий 1999: 29–30].

173

Рысс П. О смехе // День. 1914. № 51. 22 февр. Цит. по: [Евстигнеева 1968: 105].

174

Впервые опубликовано в: Речь. 1909. № 223. 16 авг.

175

См. [Брызгалова 2006; Спиридонова 1977: 142].

176

См. [Николаев 1993: 54].

177

Кузмин М. О прекрасной ясности // Аполлон. 1910. № 4. Янв. С. 10.

178

См. [Менделеев 2001: 4; 10; 32]. Большая часть сведений о «Русском слове» почерпнута из этого источника.

179

Цит. по: [Менделеев 2001: 17].

180

Выставка новейших изобретений (Письмо из Петербурга) // РС. 1909. № 102. 6 мая. С. 2.

181

Государственная библиотека им. В. И. Ленина (ныне Российская Государственная библиотека). М. Ф. 259. К. 22. Ед. хр. 66. Л. 27. Тэффи – Ф. И. Благову. Цит. по: [Аверин, Нитраур 1992: 9].

182

См. [Чудакова 1972: 215].

183

А[лданов] М. Тэффи, «Passifol ra» // СЗ. 1923. № 18. С. 485.

184

Игра и работа: Ответ на анкету Н. А. Тэффи // Журнал журналов. 1915. № 1. С. 14.

185

Измайлов А. Новые книги // РС. 1910. № 88. 17 апр. С. 2.

186

Гумилев Н. Письма о русской поэзии // Аполлон. 1910. Апр. С. 35–36; Брюсов В. Беллетристика // РМ. 1910. № 8. С. 248. Позднее последняя была переиздана под названием «Женщины-поэты». См. [Брюсов 1912: 151].

187

О влиянии Сологуба и Бальмонта см. комментарии О. Л. Фетисенко в [Тэффи 1999: 436]; см. также [Фетисенко 1999б]. О влиянии Лохвицкой см.: Поэтические отголоски // Мирра Лохвицкая [веб-сайт]. URL: http://mirrelia. ru/echo/?1=tefif (дата обращения: 22.05.2021).

188

О символизме см. [Богомолов 2001: 381–382].

189

Гумилев Н. Письма о русской поэзии. С. 35.

190

О композиции см. [Николаев 1999а: 22–23].

191

Воспоминания Тэффи «Федор Сологуб» свидетельствуют о том, что стихотворение было завершено к середине 1905 года. Cм. [Тэффи 2004: 190].

192

О четком противопоставлении «юмора чисто русского» Тэффи и «явной склонности к американизму» Аверченко см.: Кузмин М. Заметки о русской беллетристике // Аполлон. 1910. Июль – авг. № 9. С. 34; № 10. Сент. Хроника. C. 27.

193

Лернер Н. Н. Тэффи. Дым без огня // Приложение «Нивы». 1914. Т. 2. Февр. С. 459.

194

Чеботаревская А. Тэффи. И стало так… // Новая жизнь. 1912. № 7. Июль. С. 255.

195

Н. А. Тэффи // Аргус. 1913. № 2. С. 88.

196

Бухов А. Тэффи // Журнал журналов. 1915. № 14. С. 17.

197

См.: Николаев Д. Д. Комментарии [Тэффи 1990б: 391].

198

Опубликовано в [Тэффи 1911]. Чуковский отмечал, что влияние Ницше на юмористов «Сатирикона» было огромным: «Быть может, это только пишется “Аркадий Аверченко”, а читать надлежит: “Фридрих Ницше”? В самом деле, вы только подумайте, какая гордая ненависть к среднему, стертому, серому человеку, к толпе, к обывателю… у этого великолепного журнала» (Устрицы и океан // Речь. 1911. 20 марта).

199

Опубликовано в [Тэффи 1911].

200

Опубликовано в [Тэффи 1913б].

201

Опубликовано в [Тэффи 1911].

202

Опубликовано в [Тэффи 1914а].

203

Опубликовано в [Тэффи 1910б].

204

Опубликовано в [Тэффи 1914а].

205

Опубликовано в [Тэффи 1913б].

206

Опубликовано в [Тэффи 1911].

207

Опубликовано в [Тэффи 1914а].

208

Опубликовано в [Тэффи 1913б].

209

Опубликовано в [Тэффи 1914а].

210

Опубликовано в [Тэффи 1914а].

211

Опубликовано в [Тэффи 1913б].

212

Опубликовано в [Тэффи 1912].

213

Опубликовано в [Тэффи 1913б].

214

Опубликовано в [Тэффи 1910б].

215

А. Г. Два мира // Сатирикон. 1909. № 50. 12 дек. С. 5.

216

Геройство сильных // РС. 1912. 15 апр. С. 4. См. также: Теперь // РС. 1910. 5 дек. С. 2.

217

Цит. по: [Глезеров 2005: 284]. Некоторые подробности заимствованы у Глезерова.

218

Убийство петербургское и убийство московское // РС. 1913. № 34. 10 февр. С. 4.

219

Антракт, или Ищут тетку // РС. 1913. № 40. 17 февр. С. 3.

220

Геройство сильных. С. 4.

221

Стыдно // РС. 1913. № 252. 1 нояб. С. 3. См. также: О деле не Бейлиса // РС. 1913. № 241. 18 окт. С. 2; Свидетельница, которой не хватает // РС. 1913. № 242. 20 окт. С. 4; Что может случиться завтра // РС. 1913. № 248. 27 окт. С. 3.

222

Ауслендер С. Бал «Сатирикона» // Русская художественная летопись. 1911. № 5. С. 75 (цит. по: [Тихвинская 2005: 16]); Аве[рченко]. Бал «Сатирикона» // Сатирикон. 1910. № 10. 6 марта. С. 7; Хроника // Театр и искусство. 1909. № 51. 20 дек. С. 926.

223

Впервые опубликовано Е. М. Трубиловой в [Трубилова 1999: 343–345].

224

См. [Цивьян 1996].

225

Предпраздничное 1914 г. // РС. 1914. № 79. 5 апр. С. 3. Едва ли фельетон преувеличивает: в РС встречаются рекламы таких товаров, как «ликер “Танго”» и «духи “Танго”». См., например, номер от 26 января 1914 года.

226

Маленькая хроника // ТИ. 1914. № 16. 20 апр. С. 371.

227

Впервые опубликовано в: НЖ. 1990. № 180. С. 116–120.

228

Впервые опубликовано в: Воз. 1955. № 42.

229

Основными источниками сведений о «Бродячей собаке» для меня послужили: [Парнис, Тименчик 1983; Шульц, Склярский 2003; Тихвинская 2005].

230

Цит. по: [Парнис, Тименчик 1983: 166].

231

Евреинов Н. Н. Творческий путь С. Судейкина как живописца в театре. 1926 // РГАЛИ. Ф. 982. Оп. 1. Ед. хр. 33. Л. 34–36. Цит. по: [Парнис, Тименчик 1983: 173].

232

О «Ноевом ковчеге» см. [Тихвинская 2005: 115].

233

См. введение Р. Д. Тименчика к [Прилежаева-Барская 1998: 381–382].

234

Точка зрения Тэффи резко расходится с той, которую высказала Анна Ахматова в своей «Поэме без героя» (1965) и других местах, где Кузмин возникает в качестве демонической фигуры, повинной в самоубийстве молодого поэта Всеволода Князева. См. [Malmstad, Bogomolov 1999: 221].

235

Пронин Б. К. В «Бродячей собаке» (1939) // Архив Е. Б. Пронина. Цит. по: [Шульц, Склярский 2003: 105].

236

Цит. по: [Прилежаева-Барская 1998: 392].

237

Аш [Шайкевич А. Е.]. Петербургские катакомбы // Театр (Берлин). 1922. № 14. С. 4. Цит. по: [Прилежаева-Барская 1998: 411, примеч. 34]. Некоторые «лукавые песенки» (ни в одной из которых нет запомнившейся Шайкевичу строчки) были опубликованы по: Аргус. 1913. № 1. Янв. С. 51–53.

238

26 января 1914 года Тэффи принимала участие в «Вечере лирики»; 23 февраля – в вечере «Волшебного фонаря»; 26 апреля она спела несколько своих песенок на банкете в честь Московского художественного театра. См. [Парнис, Тименчик 1983: 224; 235].

239

Тайнопись // РС. 1913. № 93. 23 апр. С. 3.

240

Ничевоки // РС. 1913. № 296. 24 дек. С. 4.

241

В эти дни // ПН. 1939. № 6738. 8 сент. С. 3.

242

Ночь // ПН. 1940. № 6999. 26 мая. С. 2; На севере // ПН. 1940. № 6887. 4 февр. С. 2.

243

Русские ведомости. 1914. 19–21 июля. Цит. по: [Лавров, Петров 2005: 335].

244

Одним из мероприятий с военным уклоном, в которых принимала участие Тэффи, был «Вечер поэтов» (27 января 1915 года), где присутствовал Гумилев (записавшийся добровольцем). См. [Парнис, Тименчик 1983: 239].

245

Основано на газетной статье того времени, которая воспроизводится в [Шумихин 1993]. Выражаю признательность Ольге Кушлиной, обратившей мое внимание на эту публикацию.

246

LRA. 1066/2604. Л. Е. Габрилович – И. А. Бунину. 1949. 8 апр.

247

Доктор Нюренберг // Русская воля. 1917. № 52. 8 апр. С. 3. Благодарю Ричарда Дэвиса, предоставившего мне этот некролог и другие сведения об этом враче. Более подробно см. об этом в [Куранда 2019].

248

«Мадам Щербакофф, писательнице, известной как ТЭФФИ» (фр.). Hoover Institution Archives (Stanford, CA). Box 76, Folder 3. Petr Vrangel’ Collection. Correspondence of Gen. D. Shcherbachev. Адмирал Погуляев – Начальнику штаба армии. Екатеринодар, 30 апреля 1919 года.

249

Hoover Institution Archives (Stanford, CA). Petr Vrangel’ Collection. Телеграмма подполковника Шуберта Щербачеву. 1919. 25 июня; Щербачев – Вязмитинову. 1920. 3 февр.

250

Фотография хранится в Музее ИРЛИ (Ф. 3. Оп. 29366).

251

Впервые опубликовано без посвящения в: РС. 1912. № 273. 27 нояб.; затем в [Тэффи 1913б].

252

В указателе авторы обозначили его как Николая Александровича Щербакова, актера студии Мейерхольда (С. 858). Однако Кузмин ни разу не упоминает его первое имя и не сообщает, что Щербаков был актером. О рецензиях см.: Щербаков Д. Петроградские письма // РЖ. 1916. № 48. 27 нояб. С. 13–14; Письмо из Петрограда // РЖ. 1917. № 8. 19 февр. С. 14.

253

Белая одежда // Нива. 1914. № 44. С. 835; Беренштам В. Война и поэты // Русские ведомости. 1915. 1 янв. Цит. по: [Лавров, Петров 2005: 358].

254

См. [Рогожин 1958: 144].

255

Рассказ вошел в [Тэффи 1918: 60–64].

256

О фотографии см.: ТИ. 1915. № 18. 3 мая. С. 307.

257

Около войны. Военные миниатюры. На пункте Г // РС. 1915. № 61. 15 марта. С. 5.

258

«Шамаш» был впервые опубликован в: Речь. 1909. № 86. 29 марта. С. 5.

259

Впервые опубликовано в: РС. 1912. № 67. 21 марта. С. 3.

260

Впервые опубликовано в: РС. 1915. № 67. 22 марта. С. 6.

261

Впервые опубликовано в: РС. 1912. № 297. 25 дек. С. 7.

262

Впервые опубликовано в: Бирж. 1914. № 14793. 26 окт., утр. вып. С. 2.

263

Впервые опубликовано в: РС. 1915. № 31. 1 февр. С. 4. См. также: «Герой», впервые опубликованный как: Лазаретные впечатления: Герой // РС. 1915. № 9. 13 [26] янв. С. 3; и «Ваня Щеголек», впервые опубликованный в: Отечество. 1915. № 13. Ни одно из этих произведений не вошло в [Тэффи 1997–2000].

264

Впервые опубликовано в: РС. 1915. № 151. 2 июля. С. 2–3.

265

Впервые опубликовано как: Колдун: из воспоминаний о Распутине // Сег. 1924. № 179; 181; 182. 10, 13, 14 авг.

266

Подробнее о хлыстах см. [Billington 1968: 174–177].

267

Впервые опубликовано в: РС. 1915. № 215. 20 сент. С. 2.

268

«Что это такое?» (фр.). Быт глубокого тыла // РС. 1916. № 26. 2 февр. С. 2.

269

См.: Эфрос Н. Московские письма // ТИ. 1915. № 8. С. 132–134.

270

РГАЛИ. Ф. 875. Оп. 1. Ед. хр. 2053. Л. 1. Тэффи – Сумбатову-Южину, дата на почтовом штемпеле 13 декабря 1915 года.

271

Сведения о контракте почерпнуты из: Тэффи – Сумбатову-Южину, б. д. // Там же. Рецензия на пьесу появилась 6 марта 1916 года: Львов Я. Малый театр // РЖ. № 10. С. 10–11.

272

См. там же. С. 10; Аверченко // НС. 1916. № 49. 1 дек. С. 6; Щербаков. Петроградские письма // РЖ. 1916. № 48. 27 нояб. С. 13–14.

273

В недавно опубликованном исследовании установлено, что Елена, сестра Тэффи, в то время жила в Архангельске вместе с мужем и маленькой дочкой. См. [Александрова 2019: 294–295].

274

Охраняемый идиот // РС. 1916. 6 дек. С. 2; Наш Клондайк // РС. 1916. № 131. 8 июня. С. 1; На кавказских водах [Тэффи 1918: 126–136] (впервые опубликовано в: РС. 1916. № 170. 23 июля. С. 3); Еще о кавказских водах // РС. 1916. № 190. 18 авг. С. 3; Господин Пурвиц // РС. 1916. № 221. 29 сент. С. 2; Ессентуки. У воды. В. Н. Ильнарская, Лоло, Тэффи // РЖ. 1916. № 30. 24 июля. С. 12; Кисловодск. Рампийцы и их друзья // РЖ. 1916. № 32. 7 авг. С. 15. Она также сфотографирована на благотворительном мероприятии «Вечер арий, романсов и песен» // РЖ. 1916. № 31. 31 июля. С. 12.

275

В хвостах // РС. 1916. № 233. 9 окт. С. 2.

276

Впервые опубликовано в: РС. 1916. № 239. 16 (29) окт. С. 3. Здесь и в других сатирах Тэффи военного времени имя протагониста указывает на то, что он – еврей. Предположение, что евреи замешаны в спекуляциях на войне, указывает на отход от непоколебимой юдофилии ее предшествующих сочинений. Еще один пример изображения в художественной литературе евреев, спекулирующих на войне, данного с еврейской точки зрения, см. в [Némirovsky 2011: 82 f.f].

277

Охраняемый идиот // РС. 1916. 6 дек. С. 2.

278

Впервые опубликовано в: РС. 1916. 6 дек.

279

По поводу буквы «ять» // РС. 1917. 22 янв. С. 2.

280

Щербаков Д. Письмо из Петрограда // РЖ. 1917. № 8. 19 февр. С. 14.

281

В Государственной Думе // РС. 1917. № 42. 21 февр. С. 4.

282

Средний // НС. 1917. № 13. 2 апр. С. 6.

283

Там же. С. 7.

284

Наполеон // НС. 1917. № 24. Июль. С. 3.

285

Finissez – «полноте» (фр.).

286

Революционная дама // НС. 1917. № 25. Июль. С. 2–3.

287

Ораторы // РС. 1917. № 131. 11 июня. С. 1.

288

Дезертиры! // РС. 1917. № 134. 15 июня. С. 2. Многие из фельетонов этого периода вошли в [Тэффи 2011].

289

Немножко о Ленине // РС. 1917. № 141. 23 июня. С. 1.

290

Дождались // РС. 1917. № 155. 9 июля. С. 1; Мы верим // РС. 1917. № 161. 16 июля. С. 2.

291

Разговор с бестолковым // РС. 1917. № 242. 22 окт. С. 3.

292

Мое изложение основывается во многом на [Pipes 1991: 489–496].

293

В одной из статей, опубликованных в «Речи» в мае 1917 года, говорится, что общество организовало «постоянную комиссию по охране памятников старины и искусства» (Р-в А. Художественные вести. Революция и художественная жизнь // Речь. 1917. № 102. 3 мая. С. 6). О роли, которую в этом обществе сыграл Сологуб, см. [Merrill 2004: 367].

294

Петроградское житие // РС. 1917. № 252. 17 нояб. С. 1.

295

Будущий день // НС. 1918. № 1. Янв. С. 6.

296

Там же.

297

Ретроспективный взгляд и удивление // НС. 1918. № 6. Март. С. 10–11, 13.

298

Редактор не смог обнаружить первую публикацию, но контекст подсказывает, что она имела место зимой 1917–1918 годов.

299

Впервые опубликовано в: Наше слово. 1918. № 58. 30 июня.

300

Летучая мышь // РЖ. 1918. № 20. 19 мая. С. 11.

301

Хроника // ТИ. 1918. № 1. 7 янв. С. 5. В [Тэффи 1931а: 13] Тэффи приводит более позднюю датировку этого события.

302

Впервые опубликовано в: Новое слово. 1918. № 34. 8 (21) марта.

303

Впервые опубликовано в: Киевская мысль. 1918. 17 окт.

304

Летучая мышь // РЖ. 1918. № 20. 19 мая. С. 11.

305

См. [Серпинская 2003: 313, примеч. 22].

306

BAR. Tefif Papers. Александр Авдеевич Оцуп – Тэффи. 1948. 27 марта.

307

На обложке РЖ № 31–33 (1918. 5 [18] авг.) помещена фотография А. И. Заком, исполнившей в спектакле заглавную роль. В [Тэффи 1931а: 11] Тэффи называет это произведение «Екатерина Великая».

308

Недатированная вырезка (BAR. Tefif Papers) сообщает о попытке переделать пьесу для советской публики: «О постановке “Екатерины II” (Беседа с С. Е. Радловым)».

309

«Вся Москва и весь Петербург» (фр.).

310

Каплан Ю. Боевой восемнадцатый год // Киевские ведомости. 2003. № 210. 23 сент.

311

См. написанный в это время рассказ Тэффи «Испанская болезнь» [Тэффи 2011: 194–196] (впервые опубликовано в: Киевская мысль. 1918. № 227. 29 нояб.). Название гостиницы приводится в: Гончаренко Н. Незнакомая Тэффи и ее знакомые персонажи: Воспоминания о «красном терроре» // Московские новости. 1996. № 24. 16–23 июня. С. 25.

312

Впервые опубликовано в: Наш путь. 1919. № 49. 24 янв.

313

LRA. 1067/362. Бунина, дневник. 1919. 27 февр. См. также [Грин 2004–2005, 1: 179].

314

Возможно, память подвела Олешу, поскольку псевдоним Амари принадлежал М. О. Цетлину, который в то время также находился в Одессе.

315

Впервые опубликовано в: Грядущий день. 1919. № 1. Март. С. 32–34.

316

Впервые опубликовано в: Наше слово. 1919. 20 марта.

317

Датировка основывается на дневнике Буниной [Грин 2004–2005, 1: 184–186].

318

О Тэффи и Горном см. [Финкельштейн 2012; Финкельштейн 2019].

319

В своих комментариях к переводу «Воспоминаний» Тэффи Роберт Чэндлер пишет, что повешенная анархистка значилась как Ксения Михайловна Г. – по псевдониму ее мужа, носившего фамилию Гольдберг. См. [Tefif 2016a: 267 n. 137].

320

Мирная жизнь // ПН. 1938. № 6427. 30 окт. С. 3.

321

В XIX – начале XX столетий на Западе город в целом называли Константинополем, а его центральную, историческую часть – Стамбулом.

322

См. [Raeff 1990: 18–19].

323

Проклятье; Корабль // Грядущая Россия. 1920. № 2. Февр. С. 71.

324

LRA. 1067/372. P. 63. Бунина, дневник. 1921. 24 апр.

325

ТБун I. № 9. С. 359.

326

Впервые опубликовано в: Огонек. 1915. № 39. 27 сент. С. 1.

327

См. [Голубева 1997–1999: 47; Головенченко 1997–1999: 35].

328

В 1921 – начале 1922 года Тэффи также участвовала в благотворительных акциях в поддержку Русской общественной библиотеки им. И. С. Тургенева (1 января 1921 года, см. [Мнухин 1995–1997, 1: 20]) и нуждающихся русских студентов (28 января 1922 года, см. [Мнухин 1995–1997, 1: 61]).

329

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2439. Тэффи – Ляцкому, б. д. Ляцкий ответил 20 декабря 1920 года (ИРЛИ. Архив Ляцкого Е. А. Ф. 163. Оп. 2. Д. 611. Л. 39).

330

Впервые опубликовано в: ПН. 1920. № 17. 16 мая. С. 2; затем в [Тэффи 1923б].

331

Впервые опубликовано в: ПН. 1920. № 86. 5 авг. С. 2.

332

Впервые опубликовано в: ПН. 1920. № 65. 11 июля. С. 2; затем в [Тэффи 1923б].

333

Впервые опубликовано в: ПН. 1920. № 1. 27 апр. С. 2; затем в [Тэффи 1923б].

334

Впервые опубликовано в: Свободные мысли. 1920. № 1. 20 сент. С. 2; затем в [Тэффи 1923б].

335

Впервые опубликовано в: ПН. 1920. № 74. 22 июля. С. 2; затем в [Тэффи 1923б].

336

Речь идет о владелице одноименного модного дома художнице-модельере Жанне Пакэн. – Примеч. пер.

337

«Поехали в Булонский лес обнимать березу!» (фр.).

338

Впервые опубликовано как: Ностальгия // Свободные мысли. 1920. № 4. 11 окт. С. 2; затем как «Тоска» в [Тэффи 1923б].

339

Д. Д. Николаев пишет, что в 1921 году Тэффи опубликовала в «Огнях» три стихотворения: Ангел // Огни. № 1. 8 авг.; Стамбул; Я не здешняя, я издалека… // Огни. № 3. 22 авг. См. [Николаев 1999б: 120–121]. В 1921–1922 годах несколько стихотворений и фельетонов Тэффи также были напечатаны в латвийских газетах. См. [Абызов 1991: 194–195].

340

LRA. 1067/372. Бунина, дневник. 1921. 28 июля / 10 авг. Об «ужасном состоянии» Тэффи см.: ТБун I. № 11. С. 360. Минувшим летом Тэффи уже прошла лечение в Контрексевилле (см.: Тэффи – Буниной // Там же. № 4; 5. С. 356–357 [дата на штемпеле: 1920. 27 авг.]). Поскольку Тэффи практически никогда не датировала свои письма, хронология и датировка в тексте указываются приблизительно, исходя из контекста.

341

ТБун I. № 11. С. 360; № 13. С. 362.

342

Бунина, дневник. 1922. 22 янв. / 4 февр. [Грин 2004–2005, 2: 65].

343

См. [Williams 1972: 115].

344

В паспорте Тэффи, выданном Генеральным консульством России в Париже 7 февраля 1922 года, штамп «pour pays Rheinans et retour» датирован 8 февраля 1922 года. Штампы с несколькими более поздними датами позволяют предположить, что она совершила несколько поездок туда и обратно (BAR. Tefif Papers).

345

LRA. 1066/2263. Дон-Аминадо – Бунину. 1922. 29 июля.

346

LRA. 1067/2932. Ильнарская – Буниной, б. д.

347

LRA. 1067/2935. Ильнарская – Буниной, б. д.

348

См. [Cockfei ld 1998]. Выражаю признательность Ричарду Дэвису, обратившему мое внимание на этот источник.

349

РГАЛИ. Ф. 95. Оп. 1. Ед. хр. 851. Тэффи – А. Л. Волынскому.

350

ТБун I. № 18. С. 365.

351

2 октября 1922 года Ляцкий писал лейтенанту Линдгрену, что Тэффи находится в Берлине (ИРЛИ. Архив Ляцкого Е. А. Ф. 163. Оп. 2, n. 64). Сведения о Берлине почерпнуты в [Williams 1972: 114].

352

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2438.

353

«Страстоцвет» (лат.).

354

Впервые опубликовано в: Энергия. 1914. № 3.

355

Впервые опубликовано в: Жар-птица. 1922. № 9. С. 8.

356

Подробный лингвистический анализ приводится в [Chvany 1968].

357

Опубликовано под названием «Корабль» в: Грядущая Россия. 1920. № 2.

358

Впервые опубликовано в: Лит. – худож. альманах изд. «Шиповник». Т. 17. СПб., 1912. С. 212.

359

Впервые опубликовано под названием «Ходила Федосья» в: Огонек. 1915. № 39. 27 сент. С. 1; затем под названием «Федосья» в [Русский 1920: 176].

360

Впервые опубликовано в: СЗ. 1922. № 10. С. 125.

361

Беседа автора с Наталией Борисовной Соллогуб (урожденной Зайцевой). Париж. 2000. 14 марта.

362

BAR. Ekaterina Nikolaevna Roshchina-Insarova Papers. Тэффи – Рощиной-Инсаровой.

363

Зайцева – Буниной. 1923. 21 февр. // ДВ. С. 345; Бунина, дневник. 1923. 7 марта [Грин 2004–2005, 2: 90].

364

Новая русская книга. 1923. № 3–4. С. 45; № 5–6. С. 53.

365

Письмо не сохранилось. О его содержании можно предположить по ответу Тэффи.

366

РГАЛИ. Фонд редакции журнала «Звено». Ф. 2475. Оп. 1. Д. 58. Тэффи – П. Н. Милюкову.

367

РГАЛИ. Фонд редакции журнала «Звено». Ф. 2475. Оп. 1. Д. 44. Тэффи – М. М. Винавер.

368

Доллар // Звено. 1923. № 31. 3 сент. С. 2. Второй фельетон: Коммунисты в Эльстере // Звено. 1923. № 32. 10 сент. С. 3.

369

Транзитная виза в паспорте Тэффи была выдана в Кёльне 16 августа 1923 года (BAR. Tefif Papers).

370

Маленький фельетон: Moе quartier // Звено. 1924. № 65. 28 апр. С. 2.

371

Возвращение // Русский голос (Харбин). 1923. 4 дек. Выражаю благодарность Ричарду Дэвису за то, что он привлек мое внимание к этому фельетону.

372

Париж // Руль. 1924. № 1007. 27 марта. С. 2.

373

Ее сочинения время от времени публиковались также в ПН и «Руле», а также в латвийском «Русском курьере». Этот перечень не является исчерпывающим.

374

Крылья // ИР. 1924. № 1. С. 12–13.

375

См. [Мнухин 1995–1997, 1: 112, 117, 125, 126, 133, 135].

376

Эти «Огни» не следует путать с более ранней одноименной газетой, издававшейся в Праге (ред. Алексинский), где также публиковались работы Тэффи. См. [Николаев 1999б: 120–121]. О государстве Чехословакия и русской эмиграции см. [Азаров 2005: 144–163; Raeff 1990: 61–64].

377

Выдержки из писем Тэффи были опубликованы в [Михальченко 2000: 141–158].

378

В его архиве (ИРЛИ. Ф. 163. Оп. 4) содержится материал о жене Ляцкого, Вере Александровне Пыпиной-Ляцкой (1864–1930), датируемый 1912–1920 годами.

379

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2445.

380

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2418.

381

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA 52/69/ 2441, 2445; LA 52/69/2454.

382

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA 52/69/2473.

383

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA 52/69/2465.

384

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA 52/69/2455.

385

Зайцева – Буниной. 5 июня 1924 // ДВ. С. 354–355.

386

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2451.

387

Волчья долина // Звено. 1924. № 69. 28 мая. С. 2; Ласточка // Руль. 1924. № 1198. 9 нояб. С. 2–3; № 1199. 11 нояб. С. 2–3; № 1201. 13 нояб. С. 2–3; № 1202. 14 нояб. С. 13; Виртуоз славы (Из встреч Шатобриана) // Сег. 1924. 25 нояб.

388

Тэффи – Буниной // ТБун I. № 23. С. 372.

389

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2463.

390

19 сентября Тэффи сообщила Зайцевой, что через пару недель Ляцкий будет в Париже (BAR. Zaitsev Collection. Tefif to Zaitseva). Письмо без даты, но Тэффи упоминает статью Мережковского, опубликованную в тот день в ПН № 1350. С. 2–3.

391

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2467. Тэффи – Ляцкому. 11 октября (б. г.). Судя по содержанию, письмо было написано в 1924 году.

392

В январе 1926 года Зайцев вспоминал о недавней «чудесной поездке» Ляцкого в Париж [Зайцев 2001: 26]. Жена Ляцкого идентифицирована как писательница и переводчик: URL: http://ruslo.cz/index.php/dummy-category/163-cpisok-zakhoronenijna-pravoslavnom-uchastke-kladbishcha-l (дата обращения: 26.05.2021).

393

Я сужу о дате по рецензии, опубликованной в конце октября: Б. К. Вечерний день // Руль. 1924. № 1182. 22 окт. С. 5.

394

Тэффи писала Ляцкому, что «Соловки» – это один из ее лучших рассказов (LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2446).

395

Впервые опубликовано в: Жар-птица. 1921. С. 7–15.

396

Впервые опубликовано в: Звено. 1923. 5 нояб. С. 2–3.

397

«Вот уж поистине в жизни ничего подобного не видела!» (фр.).

398

Аналогичное наблюдение приводится в: М[арк] Сл[оним]. Тэффи, Н. А. Вечерний день // Воля России. 1924. № 18–19. Нояб. С. 262.

399

Впервые опубликовано в: Окно. 1924. № 3.

400

В своем последнем фельетоне, написанном для НС, Тэффи сделала почти аналогичное замечание: «Посмотрите под микроскопом на бабочкину голову. Более зловещей хари вы никогда не встретите» (Мысли о животных // НС. 1918. № 18. Авг. С. 6).

401

Впервые опубликовано в: Звено. 1924. № 60. 3 марта. С. 2; затем в [Тэффи 1927].

402

BAR. Boris Konstantinovich Zaitsev Papers. Тэффи – Зайцеву, б. д. // Датировка произведена приблизительно, исходя из контекста. Если не указывается иное, все последующие письма Зайцеву хранятся в: BAR. Zaitsev Papers. В тех случаях, когда точная датировка установлена, она будет приведена в тексте.

403

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2428.

404

Бунина, дневник. 1925. 16/29 янв. [Грин 2004–2005, 2: 110].

405

ТБун I. № 26. С. 374.

406

Бунина, дневник. 1925. 22 янв. [Грин 2004–2005, 2: 109].

407

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. 52/69/2449, 52/69/2418.

408

Беседа автора с Наталией Борисовной Соллогуб (урожденной Зайцевой). Париж, 14 марта 2000 года.

409

Первый джентльмен. Памяти П. А. Тикстона // Воз. 1935. № 3798. 27 окт. С. 2.

410

Павел Андреевич Тикстон // Воз. 1935. № 3791. 20 окт. С. 4.

411

ТБун I. № 28. С. 375.

412

Как я живу и работаю // ИР. 1926. № 9. 27 февр. С. 7.

413

Миниатюры Тэффи исполнялись 19 октября, 11 ноября и 14 ноября [Мнухин 1995–1997, 1: 206, 207, 212, 213].

414

См.: Зайцев – Бунину. 1925. 19 окт. [Грин 1980: 165].

415

В них были опубликованы четыре рассказа Тэффи: Маркита // Перезвоны. 1925. № 3. 22 нояб. С. 61–54; Сирано де Бержерак // Перезвоны. 1926. № 16. Март. С. 463–467; Игнат // Перезвоны. 1926. № 27. Дек. С. 852–856; Непрощеное дерево // Перезвоны. 1926. № 20. 8 июня. С. 632.

416

Кашина-Евреинова А. Н. А. Тэффи: запоздалый венок на могилу // РМ. 1955. № 817. 5 нояб. С. 4.

417

Там же. С. 5.

418

См.: Amherst Center for Russian Culture, Amherst College, Amherst, MA. A. Remizov and S. Dovgello-Remizova Archive. Box 21. Fol. 3. Scrpb. 2. 1926. № 29, 39. Переписка Ремизовой-Довгелло. Другие материалы в альбоме для газетных вырезок (№ 45; 46; 47; 49) свидетельствуют о том, что Ремизовы находились в Бельгии 27–29 марта (предположительно, Тэффи приехала туда 28-го числа) и что ему было заплачено 200 франков. Нитраур в своей докторской диссертации «Миниатюры русской жизни на родине и в эмиграции: Жизнь и сочинения Н. А. Тэффи» [Neatrour 1972] отмечает, что в ПН содержится следующая заметка: «Н. А. Тэффи и А. М. Ремизов в Брюсселе». См.: ПН. 1926. № 1843. 9 апр. С. 3.

419

Приводимый Мнухиным список событий 1925 года занимает 60 больших страниц [Мнухин 1995–1997, 1: 165–225]; 1926 года – 73 страницы [Мнухин 1995–1997, 1: 226–299]; 1927 года – 100 страниц [Мнухин 1995–1997, 1: 300–400]. Количество продолжало возрастать до конца десятилетия.

420

Чествование Б. К. Зайцева // ПН. 1926. № 2092. 14 дек. С. 2.

421

Вечер Н. А. Тэффи // Воз. 1927. № 628. 20 февр. С. 4.

422

BAR. Tefif Papers. Вышеславцев – Тэффи. 1930. 7 мая.

423

См.: Hoover Institution Archives (Stanford, CA). Petr Struve Collection. Box 14. Folder 21. Тэффи – К. И. Зайцеву, б. д.; П. Б. Струве – Тэффи. 1926. 5 нояб.; Тэффи – П. Б. Струве, получено 9 ноября 1926 года.

424

См. также [Струве 1959].

425

См. [Raeff 1990: 83–84; Johnston 1988: 48; Азаров 2005: 50–54].

426

Зайцева – Буниной. 1927. 13 июля // ДВ. С. 367.

427

Зайцева – Буниной. 1927. 24 мая // Там же. С. 365. Тэффи написала два фельетона про Экс-ле-Бен: Экс // Воз. 1927. № 733. 5 июня. С. 4; Еще Экс // Воз. 1927. № 740. 12 июня. С. 3.

428

А. Д. Тэффи в Варшаве // Сег. 1927. № 255. 11 нояб. С. 8.

429

К Востоку // Воз. 1927. № 887. 6 нояб. С. 3.

430

Письмо из заграницы // Воз. 1927. № 901. 20 нояб. С. 3. Тэффи представила более благожелательную картину исконной польской культуры и особенно выделила Юлиана Тувима (1894–1953): «Прекрасный лирик, остроумный сатирик, поэт гейневских настроений» (Молодые // Воз. 1927. № 915. 4 дек. С. 2). Восхищение было взаимным, поскольку Тувим перевел на польский несколько рассказов Тэффи: Kobieta demoniczna / trans. J. Tuwim. Warsaw, n. d. Внутри экземпляра, хранящегося в библиотеке Гарварда, стоит штамп с датой 4 апреля 1928 года. Высказывания Тэффи по поводу обеднения русского языка см.: Народный язык // Воз. 1927. № 873. 23 окт. С. 3; № 880. 30 окт. С. 3.

431

Зайцева – Буниной. 1927. 14 дек. [Зайцев 1991: 200].

432

См., например: Злая книга: Тэффи. Городок // Россия. 1927. № 18. 24 дек. С. 4.

433

Зайцев Б. К. Тэффи Н. Городок: новые рассказы // СЗ. 1928. № 34. С. 498–499.

434

Ивелич [псевдоним Берберовой]. «Городок» Тэффи // Воз. 1928. № 1017. 15 марта. С. 3.

435

Впервые опубликовано как: Хроника // Звено. 1923. № 45. 10 дек. С. 3; затем в [Тэффи 1927].

436

В другом месте Тэффи сатирически высмеяла этот раскол более подробно: «Кто хочет жить со всеми дружно, тот не должен подавать руку анархистам, монархистам, легитимистам, националистам, интернационалистам, социалистам, пораженцам, вырожденцам, возрожденцам [последнее относится и к авторам публикаций в Воз.], большевизанствующим, соглашателям и выжидателям» (ИР. 1925. № 30. 1 нояб. С. 1). Даже благожелательный У. Чэпин Хантингтон отмечал: «Никогда еще маленькая страна не была столь разъединена политическим расколом, как Россия-вне-России» [Huntington 1933: 169].

437

Впервые опубликовано в: Руль. 1924. № 1101. 19 июля. С. 5–6; затем в [Тэффи 1927].

438

Bezirk – «район» (нем.).

439

Впервые опубликовано в: Звено. 1923. 19 нояб. С. 3; затем в [Тэффи 1927].

440

Arrondissment – «округ» (фр.).

441

Опубликовано в [Тэффи 1927].

442

L’ame slave // Огни. 1924. № 13. 13 марта. С. 2. Цит. по: [Николаев 1999б: 130]. Фактически это вступление ко второй части рассказа.

443

Впервые опубликовано в: Звено. 1924. № 60. 24 марта. С. 2–3; затем в [Тэффи 1927].

444

«Малышка» (фр.).

445

Впервые опубликовано в: Перезвоны. 1925. № 3. Нояб. С. 61–64; затем в [Тэффи 1927].

446

Впервые опубликовано в: ИР. 1924. № 1. С. 12–13; затем в [Тэффи 1927].

447

Чудовищная мамка и неожиданный конь. Шутка Н. А. Тэффи // ИР. 1928. № 5. 28 янв. С. 1–2; 4; 6–7.

448

Яблонский А. Бал писателей. Письмо в редакцию // Воз. 1928. № 953. 11 янв. С. 2; Тринадцатого ночью // Там же.

449

См. также: Amherst College, Amherst, MA. Papers of the Union of Russian Writers. Amherst Center for Russian Culture. Box 2. Folder 56.

450

О детях // Воз. 1928. № 1039. 6 апр. С. 2.

451

Вызов группы русских писателей // Воз. 1929. № 1447. 19 мая. С. 2 (Тэффи была в числе подписавшихся); В пятницу 13-го // Воз. 1929. № 1655. 13 дек. С. 3.

452

Выборы красавиц // Сег. 1929. № 151. 2 июня. С. 4. См. также [Мнухин 1995–1997, 1: 525]; Мисс Россия // ИР. 1929. № 6. 2 февр. С. 9, 10.

453

См.: ТБун I. № 33. С. 379.

454

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2497. Тэффи – Ляцкому. 1929. 22 янв.

455

Бунина, дневник. 1929. 9, 17 янв. [Грин 2004–2005, 2: 159].

456

BAR. Aminad Petrovich Shpolianskii Papers. Тэффи – Дон-Аминадо. Б. д.

457

См. [Пахмусс 1997–1999: 168; Терапиано 1953: 43 и далее].

458

Зеленая лампа. Беседа II // Новый корабль. 1927. № 1. С. 39; 42. Благодарю Олега Коростелева, указавшего мне на эту публикацию.

459

Впервые опубликовано в: Звено. 1925. № 148. 30 нояб. С. 2; затем в [Тэффи 1927].

460

Не забудьте // Воз. 1928. № 992. 19 февр. С. 2.

461

Цетлин М. Н. А. Тэффи. Воспоминания // СЗ. 1932. № 48. С. 482.

462

«Прислуге» (фр.).

463

См.: Жюльетта // Сег. 1929. № 165. 16 июня. С. 4; Жанин // Воз. 1927. № 628. 20 февр. С. 3; Сердце валькирии // Воз. 1928. № 971. 29 янв. С. 2.

464

Чужие люди // Воз. 1930. № 1727. 23 февр. С. 2.

465

См. [Livak 2003: 21–22]. Полные стенографические отчеты о встречах см. в [Livak, Tasis 2005].

466

См. [Vogt 1930: 10]. Перепечатано в [Livak, Tasis 2005: 46–47].

467

В конце четвертой встречи Фохт попросил ее выступить с речью о Прусте, поскольку ей очень нравится этот писатель, но она решительно отказалась. Вместо этого она заговорила о Вышеславцеве, который на следующем заседании выступил с речью «Proust et la tragédie objective» (Cahiers de la quinzaine xx/5 [5 Mar. 1929]. P. 23–31).

468

Au couvent de Solovki; Marquita // France et monde, septième fascicule de l’encyclopédie des humanités contemporaines. 1929. P. 11–20; 20–24. Рассказы предваряются краткой автобиографической справкой: «Quelques lignes de Nadejda Tefif sur elle-même» [ «Несколько строк Надежды Тэффи о себе»]. P. 11. Хранится в: BAR. Tefif Papers.

469

France et monde. P. 1.

470

См. [Livak, Tasis 2005: 40–41].

471

По поводу чудесной книги. И. А. Бунин – «Избранные стихи» // ИР. 1929. № 27. 29 июня. С. 8.

472

Их театр // Воз. 1930. № 1853. 29 июня. С. 2.

473

См. [Johnston 1988: 101–104; Гончаренко 2005: 120–122]. Мое изложение основывается на этих источниках.

474

Бунина, дневник. 1930. 29 янв., 2 февр. [Грин 2004–2005, 2: 175; 176].

475

Вебер пишет, что «Франция начала страдать» только в 1932 году [Weber 1994: 33].

476

Дождливый сезон // Воз. 1930. № 1860. 6 июля. С. 2.

477

Письмо Амфитеатрова не сохранилось. Я сужу о его содержании по ответу Тэффи (LL. Amfti eatrov MSS). Все письма Тэффи к Амфитеатрову хранятся в LL, его письма к Тэффи – в BAR. Tefif Papers. Известные даты писем будут указаны в тексте.

478

Бунина, дневник. 1931. 7 марта [Грин 2004–2005, 2: 193].

479

Зайцева – Буниной. 1930. 23 дек. [Зайцев 1991: 345, 388].

480

Зайцева – Буниной. 1930. 25 дек. [Зайцев 1991: 389].

481

ТБун I. № 42. С. 384.

482

Чек на 1000 франков от издательского дома «Биетти», датированный 24 февраля 1931 года, хранится в: BAR. Tefif Papers.

483

Un romanzo di avventure / trad. Il. Amfti eatrov. Milan, 1932.

484

Тэффи – М. С. Мильруду [Абызов и др. 1997: 288, 287].

485

Сообщение о смерти сотрудницы Воз. Софьи Андреяновой появилось в этой газете: Воз. 1931. № 2380. 8 дек. С. 1.

486

«Сатирикон» издавался с 4 апреля по 15 октября 1931 года. См. [Спиридонова 1999: 51–75].

487

BAR. Tefif Papers. О единстве любви. (Из беседы в «Зеленой лампе».)

488

Одоевцева И. На берегах Сены // Мосты. 1970. № 15. С. 112.

489

Мих[аил] Ос[оргин]. Тэффи – Книга Июнь // СЗ. 1931. № 46. С. 498–499.

490

Впервые опубликовано в: Воз. 1930. № 1680. 7 янв. С. 4; затем в [Тэффи 1931б].

491

Из стихотворения А. К. Толстого «Ты клонишь лик, о нем упоминая…» (1858). Курсив мой.

492

Впервые опубликовано в: Воз. 1929. № 1664. 22 дек. С. 2; затем в [Тэффи 1931б].

493

Впервые опубликовано в: Воз. 1927. № 859. 9 окт. С. 1; затем в [Тэффи 1931б].

494

Впервые опубликовано в: Воз. 1928. № 949. 7 янв. С. 4; затем в [Тэффи 1931б].

495

См. [Erlich 1965: 149].

496

Днепров П. Авантюрный роман // Воз. 1932. 24 марта. С. 2.

497

Впервые опубликовано в: Воз, с 17 апреля 1930 года по 4 января 1931 года; затем в [Тэффи 1932а].

498

Зайцев Б. Н. А. Тэффи. «Авантюрный роман» // СЗ. 1932. № 44. С. 452–453.

499

«Она его любит… молодая… надо отказ[аться]» (фр.).

500

«Мне страшно, мама!» (нем.).

501

Сходный взгляд на материнскую любовь и ее потенциально ужасные последствия выражается в рассказе «Мать» [Тэффи 1997–2000, 4: 52–59] (опубликовано в [Тэффи 1931б]).

502

Как отмечает О. Л. Фетисенко, на это намекают их имена: Любаша – уменьшительно-ласкательный вариант имени Любовь, а настоящее имя Наташи, Маруся, – это уменьшительно-ласкательная форма от Марии, идеального воплощения материнской любви [Фетисенко 1999а].

503

«В руки Твои, Господи» (лат.).

504

Мнухин ни разу не упоминает о Тэффи в 1931 году. Тэффи писала Амфитеатрову, что они собираются уезжать 28 февраля. О «Ля Коллин» см.: На холмах Св. Антония // Воз. 1931. № 2182. 24 мая. С. 2.

505

Между 12 июля и 13 сентября 1931 года Тэффи, находясь в Урьяже, написала для «Возрождения» серию фельетонов под общим заголовком «Люди маленького отеля».

506

BAR. Boris Konstantinovich Zaitsev Papers. Тикстон – Зайцевой. 1931. 19 июля.

507

Тэффи – Буниной // ТБун I. № 45. С. 386; Зайцева – Буниной. 1931. 27 нояб. // ДВ. С. 395.

508

См. [Johnston 1988: 104–109].

509

Вебер отмечает, что в конце 1931 года «по Франции прокатилась “волна ксенофобии”» [Weber 1994: 89]. См. также [Johnston 1988: 105, 107].

510

См.: Вечер в Марли // Воз. 1932. № 2602. 17 июля. С. 2.

511

Н. П. В. Юбилей «Современных записок»: торжественный банкет в залах Сен-Дидье // ПН. 1932. № 4272. 2 дек. С. 2. На той же странице имя Тэффи фигурирует в списке членов Общества друзей. См.: «Общество друзей “Современных записок”».

512

Р. Р. Беседа с Н. А. Тэффи // Воз. 1933. № 2784. 15 янв. С. 4; На вечере Н. А. Тэффи // Воз. 1933. № 2793. 24 янв. С. 4.

513

Зайцев Б. Бунин увенчан // Воз. 1933. № 3083. 10 нояб. С. 1. Выделение жирным шрифтом воспроизводится по оригиналу.

514

ТБун I. № 50. С. 390–391. Датированная 10 ноября 1933 года телеграмма гласит: «À la gloire de la literature russe. Salut» [ «Во славу русской литературы. Салют»] (РГАЛИ. Ф. 44. Оп. 2. Ед. хр. 137. Л. 28).

515

Городецкая Н. И. А. Бунин в «Возрождении» // Воз. 1933. № 3090. 17 нояб. С. 1.

516

Ч. Чествование И. А. Бунина: собрание в театре Шанз-Элизе // Воз. 1933. 28 нояб. С. 2.

517

Торжество // Воз. 1933. № 3092. 19 нояб. С. 2. О «дружеской “защите”» см.: ТБун I. № 50. С. 391.

518

См.: BAR. Tefif Papers. Амфитеатров – Тэффи. 1934. 14–16 марта; Алданов – Амфитеатрову. 1934. 4 марта [Гаретто, Добкин 1997: 576]. О том, что Бунин отложил 10 %, см. [Зайцев 1991: 412].

519

ТБун I. № 55. С. 396; Дневник Я. Б. Полонского: Иван Бунин во Франции / Ред. Е. Эткинд // Время и мы. 1980. № 55. С. 273.

520

ТБун I. № 54. С. 394.

521

См.: Памяти Н. А. Лохвицкого // Воз. 1933. № 3080. 7 нояб. С. 2; Скончался ген. Н. А. Лохвицкий // ПН. 1933. № 4621. 7 нояб. С. 4.

522

Похороны ген. Н. А. Лохвицкого // Воз. 1933. № 3082. 9 нояб. С. 3.

523

ТБун I. № 53. С. 393.

524

LA MCL. E. A. Liatskii Papers. LA52/69/2502. Тэффи – Ляцкому, получено 1934. 7 окт.

525

Естественная история // Сег. 1934. № 201. 24 июля. С. 3.

526

Юмор после Чехова // Сег. 1931. № 31. 31 дек. С. 2.

527

BAR. Tefif Papers. Амфитеатров – Тэффи. 1934. 15 сент.

528

Городок «Сегодня» // Сег. 1934. № 284. 14 окт. С. 17.

529

См. [Jankowski 2002: 12]. Этот скандал лег в основу вышедшего в 1974 году фильма «Стависки…» режиссера Алена Рене.

530

См. также [Andrew, Ungar 2005: 16].

531

О вершках и корешках // Воз. 1934. № 3203. 11 марта. С. 2.

532

BAR. Nikolai Nikolaevich Evreinov Papers (датировано по почтовому штемпелю). Согласно М. Г. Литавриной, в пьесе под названием «Чего еще не было» изображалась «абсурдность советских правопорядков» [Литаврина 2003: 127, примеч. **].

533

Кашина-Евреинова А. Н. А. Тэффи // РМ. 1955. № 817. 5 нояб. С. 5.

534

См.: Мир на Марне // Воз. 1934. № 3350. 5 авг. С. 2.

535

Она также посылала его в газеты. См.: Последняя фотография писательницы Н. А. Тэффи на берегу Марны во Франции // Сег. 1934. № 270. 1 окт. С. 10. Хранится в: BAR. Tefif Papers.

536

BAR. Tefif Papers. Box 1. Arranged Correspondence A – N. Сохранились только фрагменты письма. «Мы всегда появляемся слишком поздно» (фр.) – цитата из «Разбойников» Оффенбаха. Фраза повторяется в оперетте пять раз и легко запоминается.

537

Наши дни // Воз. 1934. № 3420. 14 окт. С. 3.

538

О роли Советов см. [Фрезинский 1998].

539

ТБун I. № 59. С. 398–399.

540

Там же. 1935. № 60. 26 июня. С. 400.

541

Там же. № 58. С. 398.

542

О нежности // Воз. 1935. № 3777. 6 окт. С. 2.

543

Павел Андреевич Тикстон // Воз. 1935. № 3791. 20 окт. С. 4.

544

BAR. Tefif Papers. Box 1. Arranged Correspondence A – N.

545

Тэффи – Зайцевой. Воспроизводится в [Ростова 2004: 138]. В комментарии дается неправильная датировка письма с опорой на саркастическое замечание Тэффи о том, что ей 82 года.

546

В феврале Тэффи написала Амфитеатрову, что книга вот-вот будет опубликована, а первые рецензии на нее появились в марте: Адамович Г. Литературные заметки // ПН. 1936. № 5474. 19 марта. С. 2; Мандельштам Ю. Ведьма // Воз. 1936. № 3949. 26 марта. С. 2.

547

Удивительные люди // Воз. 1930. № 188. 27 июля. С. 3. См. также: Наша земля и ее люди // Воз. 1930. № 1888. 3 авг. С. 2; Медвежьи дела // Воз. 1930. № 1895. 10 авг. С. 2.

548

ТБиц. 1947. 25 июня. С. 739.

549

Впервые опубликовано в: Воз. 1931. № 2070. 1 февр. С. 2; № 2077. 8 февр. С. 2; затем в [Тэффи 1936].

550

Впервые опубликовано в: Воз. 1932. № 2651. 4 сент.; № 2658. 11 сент.; № 2665. 18 сент.; затем в [Тэффи 1936].

551

Впервые опубликовано в: Воз. 1931. № 2126. 29 марта. С. 2; № 2133. 5 апр. С. 2; затем в [Тэффи 1936].

552

Впервые опубликовано в: 1932. Воз. № 2651. 4 сент.; № 2658. 11 сент.; № 2665. 18 сент.; № 2672. 25 сент.; затем в [Тэффи 1936].

553

«Волкодав» (фр.).

554

Особенно близкой параллелью «Собаке» является «Наклейка» в [Тэффи 1931б], где подросток также безнадежно влюбляется во фривольную молодую женщину и дарит ей «жалкую» игрушечную собачку, которая выглядела так, «будто плакала» [Тэффи 1997–2000, 4: 152], однако он, в отличие от Толи, слаб здоровьем и непривлекателен.

555

О вечере Тэффи см.: Воз. 1936. № 3991. 7 мая. С. 4. Программа хранится в BAR. Tefif Papers. С мая 1935 года Бальмонт страдал бредом и галлюцинациями. См. [Куприяновский, Молчанова 2001: 416].

556

См. [Тэффи 2004: 321] («Илья Фондаминский»). Впервые опубликовано в: НРС. 1951. № 14248. 29 апр. С. 2, 3.

557

См. [Коростелев 2011].

558

О беседе см. BAR. Tefif Papers. О единстве любви. (Из беседы в «Зеленой лампе».)

559

В текущий момент // Воз. 1936. № 4028. 14 июня. С. 2.

560

LL. Amfti eatrov MSS. Открытка Амфитеатрову, дата на почтовом штемпеле 1 сентября 1936 года.

561

В последний раз // ПН. 1938. № 6356. 21 авг. С. 2.

562

LL. Amfti eatrov MSS. Box 4. Ilaria V. Amfti eatrov writings. Тэффи и Бальмонт.

563

BAR. Tefif Papers. Амфитеатров – А. Оцупу (отрывок). По-видимому, Оцуп отправил этот отрывок Тэффи.

564

«Страдания» (фр).

565

Алданов – Амфитеатрову. 1936. 14 нояб. [Гаретто, Добкин 1997: 605].

566

Зимний спорт // ПН. 1937. № 4059. 1 янв. С. 3.

567

BAR. Tefif Papers. Амфитеатров – Тэффи. 1937. 7 янв.

568

Ретроспективный взгляд // ПН. 1937. № 5703. 3 янв. С. 2.

569

Пушкинский комитет // ПН. 1937. № 5779. 19 янв. С. 4.

570

Чудо России // Пушкин. Однодневная газета. 1937.

571

Примерно в это время Тэффи обратилась в Союз русских журналистов и писателей за 400 франками, чтобы заплатить сборщику налогов. Число 400, написанное на письме карандашом, указывает, что ее просьба была удовлетворена (BAR. Vladimir Feofilovich Zeeler Papers). Очевидно, ссуда у «Франко-русского общества займов и кредитов» была взята в 1937 году (BAR. Tefif Papers).

572

См.: Вечер Тэффи в Лондоне // Воз. 1936. № 4053. 21 нояб. С. 5. Программа на 28 ноября, согласно которой вступительное слово принадлежало Г. П. Струве, хранится в BAR. Tefif Papers. См. также [Казнина 1997: 384].

573

Вечер повторял программу прошедшего в предыдущем мае парижского бенефиса «Современных записок», где вступительное слово произнес Цетлин. См. [Шаховская 1975: 267–273].

574

Миниатюры Тэффи исполнялись на вечерах одноактных пьес в мае и декабре 1936 года, в январе, феврале и июне 1937 года. См. [Мнухин 1995–1997, 3: 268, 276, 290, 344].

575

РГАЛИ. Ф. 1174. Оп. 2. Ед. хр. 8. Момент судьбы. Пьеса в четырех действиях.

576

Седых А. Успех новой пьесы Н. А. Тэффи в Париже // Сег. 1937. 2 апр. С. 3. См. также: Л. П. Русский театр. «Момент судьбы» Тэффи // ПН. 1937. № 5849. 30 марта. С. 3.

577

Той осенью Тэффи сказала В. Унковскому, что она ставилась «в Берлине, Риге, Ревеле [Таллине], Лондоне и Праге, а во Франции – в Ницце, Марселе, Гренобле» (Надежда Александровна Тэффи о себе // Рубеж. 1937. 20 нояб. С. 7).

578

Увлекательный и детальный рассказ об этом приводится в [Jordan 2016]. Рассказ Набокова «Помощник режиссера» (1943) близко воспроизводит это событие. См. [Набоков 2004].

579

BAR. Tefif Papers. Тэффи. На процесс Плевицкой (Впечатления). Я не установила, в какой газете появилась эта публикация.

580

Н. А. Тэффи о своем вечере // ПН. 1938. № 6196. 13 марта.

581

Книга «О нежности» была напечатана книгоиздательским отделом журнала «Русские записки», основанного в Шанхае в 1937 году. Напоминавшие по стилю «Современные записки» (сначала у них была общая с «Современными записками» редколлегия), но имевшие более широкую географию распространения и предназначенные для более широкой аудитории, «Русские записки» также опубликовали в 1938 году одноактную пьесу Тэффи «Старинный романс», а в 1939 году – ее последнюю довоенную книгу, «Зигзаг».

582

Впервые опубликовано в: Воз. 1935. № 3777. 6 окт.; затем в [Тэффи 1938].

583

Впервые опубликовано в: Воз. 1936. № 3959. 5 апр. С. 2; затем в [Тэффи 1938].

584

Впервые опубликовано в: Воз. 1935. № 3616. 28 апр. С. 2; затем в [Тэффи 1938].

585

Впервые опубликовано в: Воз. 1935. № 3588. 31 марта. С. 2; затем в [Тэффи 1938].

586

Впервые опубликовано в: ПН. 1937. № 5902. 23 мая. С. 3; затем в [Тэффи 1938].

587

Впервые опубликовано в: Воз. 1936. № 3896. 2 февр. С. 2; затем в [Тэффи 1938].

588

Унковский В. Н. Надежда Александровна Тэффи о себе // Рубеж. 1937. № 47. С. 6. Тэффи написала «биографию» Миюза в двух частях: Биография неважной персоны // ПН. 1937. № 5993. 22 авг. С. 2; ПН. 1937. № 6000. 29 авг. С. 2.

589

ТБун I. № 66. С. 405.

590

Репетиция и экзамен // ПН. 1938. № 6405. 9 окт. С. 2.

591

Мирная жизнь // ПН. 1938. № 6426. 30 окт. С. 3.

592

Настроение в Париже (Письмо из Франции) // Сег. 1939. № 64. 6 марта. С. 2.

593

BAR. Drizo Collection. Ничего подобного (1939). Этот экземпляр дополнен яркими рисунками Дризо и письмом от Тэффи, в котором подробно описываются персонажи.

594

Цит. по: А. Н. Т. На репетиции «Ничего подобного» // ПН. 1939. № 6583. 6 апр. С. 4.

595

К. П-в. Русский театр. «Ничего подобного» // ПН. 1939. № 6588. 11 апр. С. 3.

596

ТБун I. № 72. С. 413; № 75. С. 415.

597

Гиппиус, дневник. 1939. 10 июля [Гиппиус 1999: 419].

598

Письмо Тэффи к Буниной опубликовано в: ТБун I. № 72. С. 414.

599

Там же. № 76. С. 416.

600

LRA. 1067/3572. Н. И. Кульман – В. Н. Буниной. 1939. 12 мая; LRA. 1067/3573. 1939. 16 июня.

601

ТБун I. № 80. С. 421.

602

Бунина, дневник. 1939. 10 авг. [Грин 2004–2005, 2: 263].

603

См., например: Виртуоз чувства [Тэффи 1997–2000, 7: 177–181] (впервые опубликовано в: Воз. 1933. № 3106. 3 дек. С. 2; затем в [Тэффи 1946]), где герой, подобно герою «Тонкой психологии» (1911), воображает себя Дон Жуаном; На своих гвоздях [Тэффи 1939: 66–74] (впервые опубликовано в: Воз. 1935. № 3530. 1 февр. С. 2), где непроходимо тупой герой напоминает протагониста «Маляра» (1914).

604

Впервые опубликовано в: ПН. 1937. № 5833. 14 марта. С. 3.

605

Впервые опубликовано в: ПН. 1937. № 5965. 25 июля. С. 2. Название отсылает к выполненной И. А. Крыловым адаптации одноименной басни Лафонтена.

606

См. также: Флирт [Тэффи 1997–2000, 7: 16–25] (впервые опубликовано в: Воз. 1932. № 2410. 7 янв. С. 2; затем в [Тэффи 1946]); Фея Карабос [Тэффи 1997–2000, 7: 32–37] (впервые опубликовано в: ПН. 1938. № 6238. 24 апр. С. 2; затем в [Тэффи 1946]).

607

Впервые опубликовано в: ПН. 1938. № 6161. 6 февр. С. 2; затем в [Тэффи 1946].

608

Впервые опубликовано в: Воз. 1935. № 3574. 17 марта. С. 2; № 3581. 24 марта. С. 2 (в последнем как «Еще один роман»); затем в [Тэффи 1946].

609

Institut de beauté – «салон красоты» (фр.).

610

Впервые опубликовано в: Воз. 1932. № 2749. 11 дек. С. 2; затем в [Тэффи 1946].

611

Впервые опубликовано как: О стране «Нигде» // Воз. 1936. № 4015. 31 мая С. 2; перепечатано как «Нигде» в: НРС. 1950. № 14121. 24 дек. С. 2; затем в [Тэффи 1952].

612

Некоторые повествуют о дальнейших приключениях и злоключениях маленьких Нади и Лены: «В Америке» (впервые опубликовано в: ПН. 1938. № 6286. 12 июня. С. 2); «Кишмиш» (впервые опубликовано в: ПН. 1940. № 6957. 14 апр. С. 2). В других, объединенных под названием «Типы прошлого» и впервые опубликованных в «Возрождении» под общим заголовком «Летний репертуар» вскоре после большинства рассказов «Ведьмы», Тэффи продолжает исследовать любопытные русские типы, с которыми она сталкивалась в детстве: «Дядя Полкаша» (впервые опубликовано в: Воз. 1933. № 2980. 30 июля. С. 2); «Верзила» (впервые опубликовано в: Воз. 1933. № 2994. 13 авг. С. 2); «Эрнест с языками» (впервые опубликовано в: Воз. 1933. № 3001. 20 авг. С. 2; затем перепечатано в «Новом русском слове» в 1951 году).

613

Впервые опубликовано в: Воз. 1936. № 4008. 24 мая. С. 2; затем в [Тэффи 1952].

614

В эти дни // ПН. 1939. № 6738. 8 сент. С. 3.

615

Abri – «убежище» (фр.).

616

Дни и минуты // ПН. 1939. № 6747. 17 сент. С. 3.

617

Васютинская В. Надежда Александровна Тэффи (Из личных воспоминаний) // Воз. 1962. № 131. Нояб. С. 88.

618

ТБун II. № 82. С. 478 (на французском; датировка по почтовому штемпелю).

619

BAR. Tefif Papers. Тэффи – Грабовской. 1939. 7 окт. (на французском). Все последующие письма от Грабовской хранятся в BAR. Tefif Papers. Все известные даты будут приведены в тексте.

620

Летопись // ПН. 1939. № 6768. 8 окт. С. 3.

621

Четверть века // ПН. 1939. № 6775. 15 окт. С. 3. Вебер отмечает, что с начала 1920-х годов хлынул поток книг и статей, предупреждающих об «угрозе воздушных налетов, применения бомб, химического и бактериологического оружия» в ходе следующей войны [Weber 1994: 238].

622

См. [Jackson 2002: 113].

623

Тэффи – Буниной // ТБун II. № 83. С. 479.

624

Зайцев – Бунину. 1939. 2 нояб. [Грин 1983: 207].

625

Васютинская В. Надежда Александровна Тэффи. С. 89.

626

ТБун II. № 83. С. 479.

627

Синие дни нашей жизни. Из быта затемненного Парижа // Сег. 62. 1940. 4 марта. С. 5.

628

Размышления // ПН. 1940. № 6964. 21 апр. С. 2.

629

Впервые опубликовано в: ПН. 1940. № 6071. 28 апр. С. 2; затем в [Тэффи 1952].

630

Шестая колонна // ПН. 1940. № 6992. 19 мая. С. 2.

631

Зайцев – Бунину. 1940. 4 июня [Грин 1983: 217–218].

632

И все-таки… // ПН. 1940. № 7013. 9 июня. С. 2.

633

11 июня, во вторник, Тэффи написала Зайцевым из Анже, что решила уехать из Парижа в воскресенье, но получила забронированный билет только на понедельник.

634

BAR. Tefif Papers. Неопубликованная рукопись.

635

Camion – «грузовик» (фр.).

636

При отсутствии иных ссылок далее повествование основывается на переписке Тэффи с Зайцевыми (BAR. Zaitsev Papers). Яркое описание исхода приводится в [Némirovsky 2006: 28 f.f].

637

Тэффи отправила такие же позитивные описания Зайцевым и Бунину – оба 24 июля (ТБун II. № 84. С. 481–482).

638

См.: BAR. Zaitsev Papers. Тэффи – Зайцевым. [1940]. 30 июня.

639

В августе 1940 года Тэффи сообщала Зайцевым, что Борис «может получить шомаж [пособие по безработице]», а следующей весной написала им, что получила 4000 франков. Затем летом она «от Долгополова [от Земгора] получила». Пара открыток, присланных Тэффи Долгополову в 1942 году, хранится в: LRA. MS 1500 (Zemgor). Box 15 (Provisional). Письма и чеки, документально подтверждающие переводы от Вали, хранятся в BAR. Tefif Papers.

640

15 июня 1941 года Тэффи довольно кисло сообщила Зайцеву: «Думаю, что заморские благодетели расценят наши нужды примерно в двести франков в месяц. Лучшего от них не жди».

641

См. подробнее [Хейбер 2007: 81–82]. См. также [Одоевцева 1983: 87–117].

642

Более поздние воспоминания: О Мережковских // НРС. 1950. № 13792. 29 янв.; Зинаида Гиппиус // НРС. 1950. № 13834. 12 марта. С. 2. Воспоминания о Гиппиус были перепечатаны в: Воз. 1955. № 43. Июль. С. 87–96.

643

См., в частности, [Johnston 1976: 306 f.f].

644

«Si vous avez l’occasion – dites à notre tante Marie-Choura et à notre tante Fyodorovich de Keren que leurs neveux sont très disposés à crever de faim» (ТБун II. № 85. С. 483 [дата на почтовом штемпеле 20 октября 1941 года]).

645

Тэффи – Буниной // ТБун II. № 86. С. 484 (дата на почтовом штемпеле 29 сентября 1942 года).

646

MD UIUC. S. Iu. Pregel and V. V. Rudnev Collection. Тэффи – Цетлиным. [1945]. 27 авг.

647

В официальном письме Евреинова Тэффи, датированном 24 ноября 1942 года, оговаривается, что в случае победы ее сценария он получит 33 % гонорара; если сценарий не победит, а ему придется обойти продюсеров, то ему будет причитаться 50 %. Соглашение, подписанное Тэффи и возвращенное Евреинову 9 декабря 1942 года, хранится в архиве Евреинова: РГАЛИ. Ф. 982. Оп. 1. Ед. хр. 127.

648

«Цыганскую мелодию Надин Тэффи» (фр.).

649

ТБун II. № 90. С. 491; № 92. С. 495 (1941. 9 авг.). Газетная вырезка с объявлением о концерте хранится в BAR. Tefif Papers. Box 11.

650

ТБун II. № 87. С. 486. 1941. 13 марта.

651

BAR. Tefif Papers. Оригинал написан по-французски: «Moi, je tiens admirablement. Je suis toujours tranquille, gai et content, quoique maigre comme Gand[h]i».

652

РГАЛИ. Ф. 1174. Оп. 2. Ед. хр. 15. Тэффи – М. Н. Верещагиной. Б. д. // Письма Тэффи Н. А. Верещагиной Марии Николаевне. Некоторые с одновременным обращением к Верещагину Владимиру Александровичу.

653

Тэффи – Буниной // ТБун II. № 94. С. 496; 497.

654

Тэффи – Буниной // ТБун II. № 95. С. 500.

655

Тэффи – Буниной // ТБун II. № 90. С. 492.

656

ТБун II. № 105. С. 515. 2 июля [1944]. О постановке миниатюр см.: Мнухин II. С. 47; 51; 52; 53; 54; 55; 56; 59; 60.

657

Пьеса игралась 9, 16, 23 апреля 1944 года (Мнухин II. С. 57).

658

ТБун II. № 101. С. 509.

659

Бунина – советскому критику, 8 июня 1959 года [Бунина 1969: 218].

660

ТБун II. № 96. С. 503, примеч. 7.

661

ТБун II. № 98. С. 505.

662

ТБун II. № 99. С. 505. 1944. 24 февр.; № 103. С. 512 (датируется по почтовому штемпелю).

663

ТБун II. № 104. С. 513–514.

664

ТБун II. № 103. С. 512 (короткая приписка Буниной, добавленная к письму Тэффи Бунину от 15 мая).

665

ТБун II. № 105. С. 515.

666

Цетлин М. Н. А. Тэффи // НЖ. 1943. № 6. С. 384–386.

667

Тот свет // РН. 1945. № 12. 3 авг. С. 4. Воспроизводится в [Домогацкая 1999: 211]. Страницы приводятся по последней публикации.

668

Опубликовано вместе с двумя другими письмами Грабовской с предисловием и комментариями Эдит Хейбер в [Хейбер 2005].

669

«Ознобыши» (фр.).

670

В декабре 1945 года журналистка из «Нью-Йоркер» Дженет Флэннер писала: «Сообразительные парижанки, страдающие от ознобышей, выпрашивают у трансатлантических путешественников американский вазелин точно так же, как прежде сообразительные жительницы Нью-Йорка выпрашивали парижские духи» [Flanner 1965: 47].

671

«Очень элегантными» (фр.).

672

ТБун II. № 108. С. 518.

673

Ум-Эль Банин. Последний поединок Ивана Бунина [часть 1] / пер. Е. Зворыкиной // Время и мы. 1979. № 40. Апр. С. 6–7.

674

Русский сборник. Paris, 1946. Вклад, внесенный в него Тэффи (С. 49–69), представляет собой фельетоны, изначально опубликованные в «Последних новостях» с сентября 1939 по июнь 1940 года.

675

Сведения о жизни Пантелеймонова преимущественно основываются на [Агурский 1992]. См. также [Ремизов 1953].

676

Впервые опубликовано в: НРС. 1950. № 14044. 8 окт.

677

Датированный 5 июля 1944 года контракт с «Les Éditions Fernand Sorlot» на публикацию сборника рассказов «La lumière des humbles» хранится в BAR. Tefif Papers.

678

«В печати» (фр.).

679

См. [Beevor, Cooper 1994: 164].

680

ТБун II. № 118. С. 529; № 123. С. 533.

681

MD UIUC. Pregel and Rudnev Collection. Тэффи – Цетлиным. [1945]. 27 авг.

682

ТБун II. № 116. С. 527. «Царь Давид» Зайцева был опубликован в: НЖ. 1945. № 11.

683

MD UIUC. Pregel and Rudnev Collection. Цетлина – Тэффи. Б. д.

684

См. [Берберова 2021: 519].

685

Атомной бомбе был посвящен фельетон «Рыцарь и мельница», РН (1945. 21 сент.). Перепечатан в [Домогацкая 1999: 215–221].

686

П. А. Берлин – Б. И. Николаевскому. 1945. 20 мая. Цит. по: [Будницкий 2001: 225].

687

См. подробнее [Будницкий 2001: 179–240; Johnston 1988: 171–179].

688

Богомолов – заместителю Народного комиссара иностранных дел СССР В. Г. Деканозову. 1945. 4 апр. Цит. по: [Будницкий 2001: 213–214].

689

О роскошных приемах см. [Beevor, Cooper 1994: 127–128, 297].

690

BAR. Tefif Papers. Box 1, Arranged Correspondence A – N.

691

Полонский – Алданову. 21 ноября // Фонд Алданова. Дом-музей Марины Цветаевой. Москва.

692

«Николай Емельянов, второй секретарь посольства СССР во Франции» (фр.).

693

BAR. Tefif Papers.

694

Бунина, дневник. 1946. 15 авг. [Грин 2004–2005, 2: 386].

695

Дий А. Добро пожаловать, товарищ Тэффи! // Русская жизнь (Сан-Франциско). 1946. 14 нояб. Вырезка хранится в BAR. Tefif Papers. Постановление Коммунистической партии, направленное против Ахматовой и Зощенко, – «Постановление Оргбюро ЦК ВПК(б) “О журналах “Звезда” и “Ленинград”» – было вынесено 14 августа 1946 года.

696

BAR. Tefif Papers. Тыркова-Вильямс – Тэффи. 1947. 22 янв.; BAR. Ariadna Vladimirovna Tyrkova-Williams Papers. Тэффи – Тырковой-Вильямс. 1939. 18 нояб.

697

В. А. Зайцева – М. С. Цетлиной. 1947. 15 дек. [Пархомовский 1995: 314].

698

Цетлина – Буниным. 1947. 20 дек. [Пархомовский 1995: 315]; Бунин – Цетлиной. 1948. 1 янв. [Дубовников 1973: 402–404].

699

BAR. Tefif Papers. Оксинская – Грабовской. [1947]. 23 дек.

700

ТБун II. № 135. С. 547 (почтовый штемпель 7 января 1948 года, но Тэффи пишет, что она начала писать это письмо неделей раньше).

701

LRA. 1066/4380. Пантелеймонов – Бунину. 1948. 19 янв.

702

LRA. 1066/4372. Пантелеймонов – Бунину. 1947. 29 дек.

703

ТБун II. № 136. С. 548; MD UIUC. Pregel and Rudnev Collection. Тэффи – Цетлиной.

704

Анонимный пасквиль «Ему, великому» // РМ. 1948. № 83. 10 нояб. С. 3. Впоследствии был установлен автор, С. В. Яблоновский. См. текст в: ТБун III. № 166. С. 564–565, примеч. 2.

705

LRA. 1066/4447. Пантелеймонов – Бунину. 1948. 24 нояб.

706

ТБун III. № 167. С. 566.

707

LRA. 1066/2583. Галич – Бунину. 1948. 2 нояб. Цит. по: ТБун III. № 165. С. 563, примеч. 5; ТБун II. № 136. С. 549 (1948. 8 янв.).

708

Галич. Племянник дяди Володи // НРС. 1948. № 13253. 8 авг. С. 2, 8.

709

LRA. 1066/4445. Пантелеймонов – Бунину. 1948. 19 нояб. Цит. по: ТБун III. № 165. С. 563, примеч. 6.

710

ТБун II. № 141. С. 558–559.

711

ТБун II. № 139. С. 556 (1948. 20 янв.). Записная книжка, хранящаяся в BAR. Tefif Papers. Box 4, содержит слегка отличающийся перечень: «Хочу: Увертюру Лоэнгрина. Лувр. Утро летом на перроне Régence. Поговорить с Буниным».

712

Впервые опубликовано в: Новоселье. № 39–41. [1949]. С. 19–32; затем в [Тэффи 1952].

713

ТБун III. № 163. С. 558.

714

ТБун II. № 152. С. 579–580. Бунин фактически предложил ей связаться с «Новым журналом»: ТБун II. № 148. С. 573 (1948. 16 февр.).

715

BAR. Tefif Papers. Box 2, Arranged Correspondence O – Z. Р. Д. Поллетт – Тэффи. 1948. 6 марта. В BAR. Tefif Papers хранятся несколько рассказов Тэффи, переведенных на немецкий язык Фредом Оттовым: «Rjuljas Mama springt ein» (Die Neue Zeitung 1948. 30 Mai); «Marusja erzieht sich selbst» (Die Neue Zeitung 1948. 21 Sept.).

716

BAR. Tefif Papers. Box 2, Arranged Correspondence O – Z. Поллетт – Тэффи. 1948. 5 апр.

717

Бунин – Алданову. 1948. 14 июня // Переписка И. А. Бунина с М. А. Алдановым / ред. А. Звейерс // НЖ. 1983. № 153. С. 144.

718

Пантелеймонов – Бунину. 1948. 14 окт. // LRA (1066/4440).

719

BRBML. Andrei Sedykh Papers. Gen MSS 100. Тэффи – Седых. 1948. 18 июля // Письма Тэффи к Седых хранятся в этом архиве, письма Седых к Тэффи – в BAR. Tefif Papers. В тексте будут приведены известные даты писем Тэффи.

720

ТБун III. № 163. С. 558.

721

Встречи // МЛ. С. 169 (впервые опубликовано в: НРС [5 сентября 1948]. С. 2).

722

ТБун III. № 160. С. 554 (1948. 4 авг.); № 163. С. 558.

723

«Бараньи ребра» (фр.).

724

LRA. 1066/4428. Пантелеймонов – Бунину. 1948. 28 авг.

725

LRA. 1066/4446, 4449, 4451, 4452, 4454, 4455, 4458, 4459, 4462, 4468. Пантелеймонов – Бунину. 1948. 29 нояб.; 3, 15, 23 дек.; 1949. 10, 12 янв., 8, 14, 21 февр., 5, 27 марта, 9 мая.

726

«Покажите» (фр.).

727

ТБун III. № 164. С. 559–560 (1948. 7 окт.).

728

BAR. Tefif Papers. Седых – Тэффи. 1948. 7 нояб.

729

«Домработница» (фр.).

730

Опять тот сон! Опять полудремота!..; Старик, похожий на старуху… // Воз. 1949. № 1. Янв. С. 50–51.

731

ТБун III. № 177. С. 585.

732

BAR. Tefif Papers. Алданов – Тэффи. 1949. 30 марта; BAR. Mark Aleksandrovich Aldanov Papers. Тэффи – Алданову. 1949. 14 апр., 7 июня. О дате бенефиса см. [Мнухин 2000: 318].

733

BRBML. Andrei Sedykh Papers. Gen MSS 100. Тэффи – Седых, 1949. 21 мая. Цит. по: [Седых 1963: 194].

734

BRBML. Andrei Sedykh Papers. Gen MSS 100. Б. д. Поверх письма Седых сделал пометку «48?», однако содержание указывает, что оно было написано в 1949 году. Похоже, что Седых вписал приблизительные даты ее писем перед публикацией «Н. А. Тэффи в письмах» в 1963 году, то есть более чем через 10 лет после ее смерти. По прошествии стольких лет неудивительно, что датировка описываемых событий часто оказывается неточной. См. [Седых 1963: 196].

735

BRBML. Andrei Sedykh Papers. Gen MSS 100. Б. г. 19 сент. См. [Седых 1963: 195]. Дата отсутствует, но на оригинале рукописи стоит пометка «48?».

736

Последние два слова написаны крайне неразборчиво.

737

LRA. 1066/4519. Пантелеймонов – Бунину. 1950. 13 апр.

738

Письмо без датировки; пометка почерком Седых: «май 50».

739

Тэффи повторяет известие, полученное от Алданова.

740

LRA. Zemgor Archive. «Опросный лист для желающих быть принятыми в Дом Земско-Городского Комитета для престарелых в Кормей-ан-Паризи». В этом архиве содержится неподписанная копия под копирку письма Тэффи от сотрудницы Земгора Недошивиной и оригинал ответа Тэффи.

741

BAR. Roshchina-Insarova Papers. Тэффи – Рощиной-Инсаровой. 1950. 7 сент.

742

Год (1950) вписан Седых. Цит. по: [Седых 1963: 203–204].

743

LRA. 1066/4526. Пантелеймонов – Бунину. 1950. 18 авг.

744

ТБун III. № 196. С. 608 (1950. 24 сент.).

745

BAR. Tefif Papers. Ремизов – Тэффи. 1950. 30 сент.

746

Мой друг Борис Пантелеймонов // НРС. 1950. № 14044. 8 окт. С. 2.

747

Vedette – «звезда» (фр.).

748

Письмо И. А. Бунина // НРС. 1950. № 14065. 29 окт. С. 3. Цит. по: ТБун III. № 198. С. 611, примеч. 1.

749

Tefif Papers. BAR. Алданов – Тэффи. 1950. 20 нояб.

750

Цит. по: ТБун III. № 198. С. 612, примеч. 1.

751

Тэффи полностью приводит текст этого письма в своем письме к Алданову от 17 ноября. Оригинал не сохранился.

752

ТБун III. № 198. С. 610.

753

Дата «Дек. 49» проставлена на нем другим почерком, но в письме упоминается рассказ «Была война», опубликованный 4 марта 1951 года.

754

«Очень забавно» (фр.).

755

Письмо датировано 26 февраля, б. г., но Тэффи пишет, что навещала Бунина в прошлый вторник.

756

В упомянутом выше письме, датированном «Дек. 49».

757

Пометка на письме: «marzec» (март по-польски). Рецензию Тэффи см. в: «Сумасшедший шарманщик» Андрея Седых // НРС. 1951. № 14178. 18 февр. С. 8.

758

В The Tefif Papers, BAR хранится несколько писем от Н. В. Борзова, председателя совета Фонда Кулаева, который все еще существует (данные на 2006 год). См. [Кулаев 2006].

759

BAR. Tefif Papers. Цитата из копии недатированного письма, полученного Тэффи от редактора, Р. М. Березова и вставленного в письмо от Мазуровой, датированного 28 окт. 1950 года. Поверх письма Березова написано: «КОПИЯ письма Р. М. Березова к Н. А. Тэффи».

760

Письмо в Америку (б. п.); Когда я была ребенком (С. 7), Ассоциации (С. 1–6) // Дело. 1951. № 2. Февр. В выпуск также входит «Перечитывая Тэффи» Г. В. Адамовича (С. 68–75). В первом номере была опубликована «Святая» Тэффи (С. 6–12; впервые опубликована как: Кишмиш // ПН. 1940. № 6957. 14 апр. С. 2), а в третьем – ее воспоминания о Пантелеймонове (С. 44–51), ранее опубликованные в «Новом русском слове», и «Читатели о Тэффи» Е. Малоземовой (С. 85–90).

761

Отрывки из этого письма приводятся в [Седых 1963: 199].

762

BAR. Tefif Papers. Алданов – Тэффи. 1951. 27 мая.

763

BAR. Tefif Papers. Алданов – Тэффи. 1951. 16 июля.

764

Там же.

765

О том, как Тэффи решила, что ей нужно дополнить материал, см.: BAR. Aldanov Papers. Тэффи – Алданову. 1951. 5 авг.

766

BAR. Tefif Papers. Вреден – Тэффи. 1951. 12 авг.

767

BAR. Tefif Papers. Алданов – Тэффи. 1951. 16 июля; BAR. Aldanov Papers. Тэффи – Алданову. 10 окт., б.г.

768

BAR. Tefif Papers. Александрова – Тэффи. 1951. 8 окт.

769

Седых опубликовал эти анекдоты как: Тэффи писатель и человек // НРС. 1951. 7 дек. С. 3, 4. Вариант («Три юмориста») появился в [Седых 1962: 85–90].

770

Дата «Дек. 1951» написана другим почерком.

771

BAR. Chekhov Publishing House Papers. Тэффи – Вере Александровой. [1951]. 8 сент.

772

Тэффи Н. Добро и зло // Первоисточники русской культуры за рубежом. Собрание уникальных архивных и печатных материалов. Архив русского зарубежья. Дом-музей Марины Цветаевой, Москва.

773

Восток и север // Новоселье. 1947. № 33–34. Апр. – май. С. 29–37.

774

Источник см. в [Афанасьев 1984: 125–127].

775

Впервые опубликовано в: Новоселье. № 33–34 [1947. Апр. – май]. С. 29–37; затем в [Тэффи 1952]. О Бабе-Яге как богине см. [Johns 2004: 16–20].

776

BAR. Mark Aleksandrovich Aldanov Papers. Тэффи – Алданову. Б. д.

777

Впервые опубликовано в: Новоселье. № 37–38 [1948]. С. 35–41; затем в [Тэффи 1952]. Хотя рассказ был напечатан в 1948 году, его публикация планировалась в сентябре 1947 года. См.: ИРЛИ. Архив Бицилли П. М. Ф. 804. Оп. 1. Л. 10. Пантелеймонов – Бицилли. 1947. 12 авг.

778

Впервые опубликовано в: Новоселье № 39–41 [1949]. С. 19–32; затем в [Тэффи 1952].

779

«Старик, похожий на старуху» был опубликован в 1949 году (Воз. № 1 [1949. Янв.]. С. 50–51), но черновик, датированный мартом 1947 года, хранится в: BAR. Tefif Papers.

780

«Опять тот сон!» // Воз. 1949. № 1. С. 50. Черновик, датированный 28 февраля 1947 года, хранится в BAR. Tefif Papers.

781

ТБиц. 1950. 16 окт. С. 749.

782

Впервые опубликовано в: Новоселье. № 42–44 [1950]. С. 34–37; затем в [Тэффи 1952].

783

Парафраз Мф. 10: 29–30: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего; у вас же и волосы на голове все сочтены».

784

Вечер состоялся 21 июня 1949 года [Мнухин 2000: 317].

785

О страхе Тэффи см.: BAR. Aldanov Papers. Тэффи – Алданову. 1949. 7 июня.

786

Пушкинские дни // НРС. 1949. № 13582. 3 июля. С. 2.

787

Письмо в Америку // Дело. 1951. № 2. Февр. Б. п.

788

Когда я была ребенком // Дело. 1951. № 2. Февр. C. 7.

789

Неясно, действительно ли это стихотворение Тэффи является последним. Машинописный вариант хранится в BAR. Tefif Papers вместе с другими стихотворениями, написанными ею за эти годы.

790

BAR. Tefif Papers. Последнее. Опубликовано в [Тэффи 2006: 334].

791

BAR. Soiuz Russkikh Pisatelei Papers. Тэффи – В. Ф. Зеелеру. 1952. 3 июня. В некрологе Аверченко, написанном ею в 1925 году, Тэффи, характеризуя его юмор, косвенно отрицает, что сама является юмористом чистой воды: «Он русский чистокровный юморист, без надрывов и смеха сквозь слезы. Место его в русской литературе свое собственное, я бы сказала единственного русского юмориста» (Аркадий Аверченко // Сег. № 56. [1925. 22 марта]).

792

Несколько недель спустя (22 июня 1952 года) Тэффи написала примерно то же самое Алданову.

793

Адамович Г. Перечитывая Тэффи // Дело. 1951. № 2. Февр. С. 70.

794

Тэффи. После юбилея (Отрывки впечатлений и разговоров) // НРС. 1952. 16 марта. С. 2.

795

BAR. Tefif Papers. Ремизов – Тэффи. 1952. 17 июня.

796

Статья Зеелера: Надежда Александровна Тэффи: К пятидесятилетию литературной работы // РМ. 1952. 13 июня. С. 2.

797

Ржевский Л. У Н. А. Тэффи // Грани. 1952. № 16. С. 7.

798

Анюта // Грани. 1952. № 16. С. 3–5. Рецензия Ржевского: Жизнеутверждающее мастерство // Грани. 1952. № 14.

799

Bastide F.-R. Rendez-vous à Paris V – Aves les Russes // Les Nouvelles littéraires, 1952. 3 Apr. № 1283. P. 1, 4. 19 июля Алексинский отправил ей заметку, написанную им для «Nouvelles littéraires», и упомянул о еще одной, которая должна была выйти в «Figaro littéraires». 21 июля он написал ей, что заметка вышла в «La nation belge» (BAR. Tefif Papers).

800

ТБун III. № 207. С. 622 (1952. 9 мая).

801

ТБун III. № 208. С. 622 (дата 16 мая 1952 года вписана Буниным).

802

LRA. 1067/427. Бунина, дневник. 1952. 25 мая.

803

«Луковый суп» (фр.).

804

BAR. Tefif Papers. Оксинская – Тэффи. Б. д.

805

BAR. Aldanov Papers. Тэффи – Алданову. 3 июня. Б. г.

806

На календарном листке с этой датой Тэффи записала: «Была у Бунина» (BAR. Tefif Papers).

807

Бунина, дневник. 12 октября 1952 года [Грин 2004–2005, 2: 404].

808

«Сиделка» (фр.).

809

РГАЛИ. Ф. 1174. Оп. 2. Ед. хр. 15. Тэффи – Верещагиной. Дата на втором письме написана другим почерком.

810

«Укол» (фр.).

811

Ставров П. О Н. А. Тэффи (Вместо критического очерка) // НРС. 1952. 26 окт.

812

Тэффи получила новогоднее поздравление от Зайцевых, а ее имя было включено в число тех, кто поздравлял Зайцева с его январским юбилеем.

813

BAR. Tefif Papers. Рогнедов – Тэффи. 1952. 30 сент.

814

Цитируется в: Седых А. Н. А. Тэффи в письмах // Воздушные пути. 1963. № 3. С. 212. См.: Наши дни // Воз. 1934. № 3420. 14 окт. С. 3.

815

LRA. 1067/427. Бунина, дневник. 1952. 12 окт.

816

У гроба Н. А. Тэффи // РН. 1952. 9 окт.

817

РГАЛИ. Ф. 1174. Оп. 2. Ед. хр. 21. Грабовская В. В. То, что я помню // Воспоминания. Рукопись М. Н. Верещагиной. [1953]. На рукописи помечено, что она предназначалась для русскоязычной передачи Би-би-си.

818

BAR. Tefif Papers. К кончине Н. А. Тэффи. На похоронах. Далее изложение основывается на этом источнике.

819

Седых – Грабовской. 12 декабря 1952 года // Tefif Papers, BAR.

820

Так по терминологии Лиги Наций назывались все те миллионы людей, что были сорваны со своих мест на громадном европейском пространстве в годы Второй мировой войны.

821

BAR. Tefif Papers. Грабовская – Верещагиной. 1953. 20 февр.; Грабовская – Верещагину. 1953. 12 марта.

822

См.: BAR. Tefif Papers. Алданов – Тэффи. 1952. 21 марта; BAR. Aldanov Papers. Тэффи – Алданову. 1952. 29 марта.

823

BAR. Tefif Papers. Пантелеймонова – Грабовской. Получено 1952. 21 окт.

824

BAR. Tefif Papers. Грабовская – Верещагину. 1952. 3 нояб.; Пантелеймонова – Грабовской. 1952. 8 нояб.; Верещагин – Грабовской. 1952. 17 нояб.

825

Список хранится в BAR. Tefif Papers. Большинству друзей Тэффи были завещаны мелкие вещи, такие как книги и фотографии.

826

BAR. Tefif Papers. Оксинская – Грабовской. 29 окт., б. г.

827

См. также [Dabrowski 1973: 73] («Helena Buczyńska»).

828

В свидетельстве о ее смерти перечислены причины: «(a) тромбоз коронарных артерий, (b) стенокардия, (c) артериосклероз». Благодарю Ричарда Дэвиса, разыскавшего этот документ. О болях в сердце у Вали см.: BAR. Tefif Papers. Грабовская – Верещагиной. 1953. 12 февр.

829

Научные издания поэзии Чёрного: [Чёрный 1960; Чёрный 1962]. Выражаю признательность Евстигнеевой-Спиридоновой, предоставившей мне эту информацию при личной встрече в 2000 году и в переписке по электронной почте в октябре 2015 года. К числу ее публикаций относятся [Евстигнеева 1966; Евстигнеева 1968; Спиридонова 1977].

830

О растущем интересе к женщинам-писателям и к русской эмиграции свидетельствуют, например: [Haber 1974; Neatrour 1994; Kelly 1994: 195–205; Slobin 1999].

831

Каллаш М. Светлая душа: Памяти Н. А. Тэффи // РН. 1952. 17 окт. Экземпляр хранится в BAR. Tefif Papers.

Content

Эдит Хейбер
Смеющаяся вопреки: Жизнь и творчество Тэффи

Вступительное примечание

Предисловие

Введение

1. «Компания интересная»: Cемья и первые годы жизни

2. Начало литературной деятельности (1898–1908)

3. Взлет (1908–1915)

4. Пиры и чума (1910–1916)

5. Прощание с Россией, прошлой и будущей (1915–1919)

6. Скитания (1919–1924)

7. Русское зарубежье (1924–1931)

8. Скольжение по наклонной плоскости (1931–1936)

9. Нежность и тревога (1936–1938)

10. Зигзаги в жизни и творчестве (1938–1939)

11. Война и послевоенное (1939–1946)

12. Борьба и стойкость (1945–1951)

13. Последние труды, последние дни (1952)

Эпилог Жизнь без Тэффи

Избранная библиография Тэффи

Библиография

Из отзывов на книгу

Примечания