Барбара Уокер

Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Моим родителям, Ирме и Мэку Уокерам, посвящается

Стремления человека должны превышать достижимое, иначе зачем нужен рай?

Роберт Браунинг. Андреа дель Сарто

Barbara Walker

Maximilian Voloshin and the Russian Literary Circle

Culture and Survival in Revolutionary Times

Indiana University Press

Bloomington / Indianapolis

2005

Перевод с английского Ирины Буровой

© Barbara Walker, text, 2005

© Indiana University Press, 2005

© И. И. Бурова, перевод с английского, 2021

© Оформление и макет, ООО «Библиороссика», 2022

Предисловие к русскому изданию

Мне особенно приятно, что у меня появилась возможность предложить русскоязычным читателям перевод моей книги «Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание во времена революции». В этот труд я вложила свою любовь к истории России и Советского Союза и попыталась показать в нем, как самые яркие мечты российской дореволюционной интеллигенции встраивались в политическую и экономическую систему Советского Союза. Их мечты о справедливости, гуманности и красоте пережили советскую эпоху и сейчас живут на пространстве бывшего СССР, оставаясь путеводной звездой для многих жителей этого региона, которые стремятся сделать свою жизнь как можно лучше, надеясь создать как можно более прекрасный мир для своих детей и следующих поколений. Однажды Мартин Лютер Кинг произнес ставшие знаменитыми слова: «…дуга нравственной вселенной длинна, но она склоняется к справедливости».

За этот перевод я хочу выразить благодарность преданным своему делу и внимательным редакторам и сотрудникам «Академик стадиз пресс» Ксении Тверьянович, Ирине Знаешевой, Ивану Белецкому и Марии Вальдерраме. Отдельное спасибо Ирине Буровой за выполненный ею вдумчивый, изящный перевод этого текста. В качестве спонсоров этого проекта выступили вице-президент по научным исследованиям и инновациям Университета Невады, Рино; Колледж свободных искусств Университета Невады, Рино; и Фонд Ноубла исторического факультета Университета Невады, Рино.

Рино, Невада, 2021.

От автора

По мнению некоторых, авторские предисловия стали слишком длинными и служат способом не столько выражения признательности за помощь, оказанную коллегами, сколько определения места, занимаемого автором в системе профессиональных связей. Безусловно, в этом есть доля истины. Но даже в этом случае я хочу выразить свою искреннюю, глубокую благодарность тем многочисленным учреждениям и людям, которые помогли мне довести этот проект до конца. Разумеется, ответственность за любые допущенные в нем ошибки в фактах или их истолковании лежит исключительно на мне.

К числу этих учреждений относятся: Совет международных научных исследований и обменов; Американский совет преподавателей русского языка и литературы; исторический факультет, Высшая школа имени Горация Рекхема и Центр женского образования Мичиганского университета; Гуверовский институт войны, революции и мира; Фонд Джона и Мэри Ноубл для поддержки исторических исследований, исторический факультет Университета Невады, Рино; Колледж свободных искусств Университета Невады, Рино; и офис вице-президента Университета Невады по научной работе, Рино.

Я получила возможность апробировать свой материал и идеи на историческом факультете Мичиганского университета; в рамках Программы мирных исследований Корнелльского университета; на посвященном факультетским исследованиям коллоквиуме на историческом факультете Университета Невады, Рино; в Американской ассоциации славянских исследований; в Ассоциации истории социальных наук; на конференции «Патронаж при социал-демократии и государственном социализме: сравнительное изучение послевоенной научной и творческой деятельности в Скандинавии и Восточной Европе», организованной Дьордем Питери в Норвежском университете технических и естественных наук; на конференции «Изобретение Советского Союза: язык, власть и репрезентация, 1917–1945», организованной Чой Чэттерджи и Карен Петроун в Университете Индианы, Блумингтон; в Гисенско-берклеевской мастерской «Культ личности в эпоху сталинизма: методы, опыт, значения», организованной Яном Плампером.

Среди читавших эту рукопись частично или полностью на разных стадиях ее готовности – мой научный руководитель и Doktormutter Джейн Бёрбэнк, Майкл Мейкин, Валери Кивельсон, Рут Бехар, Патрисия Тёрнер, Розамунд Бартлетт, Уолтер Пинтнер, Чой Чэтерджи, Дуглас Вейнер, Мэк Уокер, Ирма Уокер, Дуглас Джонс, Кристофер Хэмлин, Александр Шапошников, Дженет Рабинович, Джейн Лайл, Ребекка Толен, Рита Бернхард, Дон Оллила и два любезных анонимных читателя из Indiana University Press. Выражаю особую благодарность Ирине Паперно за ее щедрый интеллектуальный вклад в этот проект. А также большое спасибо Катерине Кларк, первой, кто познакомил меня и многих других с идеями антрополога Виктора Тёрнера в своей инновационной работе «Советский роман: история как ритуал», посвященной советским литературе и обществу. Очень многие помогали мне и при сборе исследовательского материала для осуществления этого проекта, и я не знаю всех поименно; могу лишь выразить глубокую признательность сотрудникам архива и администрации Дома-музея Максимилиана Волошина, Государственного архива Российской Федерации, Государственного литературного музея, Института мировой литературы, Архива Горького, Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук, Российского государственного архива литературы и искусства и Российского архива социально-политической истории за их доброе отношение и качественную организацию работы. Я также получила доступ к ряду личных архивов, в частности, к архиву Михаила Полонского и других, упомянутых далее. Спасибо всем тем, с кем я беседовала в процессе работы, в том числе Иде Наппельбаум, Михаилу Поливанову, Анастасии Поливановой, Мирели Шагинян, Андрею Борисовичу Трухачеву и Анастасии Цветаевой, за то, что щедро делились своими мыслями и уделяли мне время. Среди лиц, материалы бесед с которыми не вошли в эту книгу, но тем не менее произвели на меня сильное впечатление, были Нина Берберова, Лидия Либединская, Лев Левин, Лев Горнунг, Вера Артисевич, Нина Федина и Юдис Коган. Константину Поливанову и его жене Ольге Поливановой известно, как сильно они помогали мне на каждом этапе этого пути – от приглашения к себе в дом одинокой и голодной магистрантки и предоставления мне копии неопубликованных воспоминаний деда Константина Поливанова о Волошине до помощи в получении фотографий, благодаря которым интеллектуальное впечатление от этой книги дополняется визуальным.

Однако более, чем кому бы то ни было, я обязана покойному Владимиру Купченко и его жене Розе Хрулевой. Ведущий российский специалист по Максимилиану Волошину, Купченко открыл, подготовил к печати и опубликовал множество, если не большинство, материалов о Волошине и его жизни, благодаря которым стала возможна эта книга; он лично снабдил меня как текстовыми, так и визуальными материалами, опубликованными и неопубликованными, а также оказывал помощь своими неоценимыми советами.

Дуг и Делия, вы – радость моей жизни. Как мне отблагодарить вас?

Рино, Невада, 2005.

Введение в трех частях

Максимилиан Волошин и его кружок

В течение всего дня можно наблюдать, как примерно в полутора километрах от городка по склону холма извивается тонкая цепочка паломников; в нерегулярном ритме крохотные черные фигурки то поднимаются вверх, то спускаются, то расходятся, то вновь соединяются. Если отправиться по этой тропе вслед за ними, она поведет вас вверх, к могиле Максимилиана Волошина – русского поэта, художника и культовой личности. Склон холма усыпан дикими цветами – приземистыми желтыми полевыми мальвами и бесконечно разнообразными крохотными голубыми и пурпурными цветами, но есть здесь и небольшие кочки, поросшие только травой; впрочем, если присмотреться, то можно увидеть в ней остатки стебельков сломанных или сорванных цветов. Последние шаги даются намного труднее, потому что подъем становится круче, и вы останавливаетесь, чтобы перевести дух и полюбоваться голубым блеском Черного моря, окинуть взглядом красноватые горы Карадага, а затем устремить взор на раскинувшийся внизу приморский городок Коктебель, где можно разглядеть крышу волошинского дома – который сам по себе является святыней, ежедневно притягивающей к себе десятки посетителей. На вершине вы увидите небольшие группки задумчивых людей, рассыпавшиеся по узкому гребню горы: вот девушки фотографируют друг друга на память у большой каменной плиты, под которой покоятся Волошин и его жена; вот пара в неоновых красно-желто-оранжевых спортивных костюмах; а вот – бабушка с внучкой: бабушка в пестром старомодном домашнем платье и дешевых белых шлепанцах, а ее спутница, голенастый и непоседливый подросток, скромно одета в простую рубашку и шорты.

«Вот то, о чем ты мечтала!» – говорит своей подруге молодой человек в неоновой рубахе. И кладет желтую мальву поверх засохших полевых цветов, которыми усыпана могильная плита. Оба замирают на минуту, а затем отходят, чтобы обследовать опасный гребень холма. Высоко над ними стремительно носятся маленькие черно-белые пташки. Бабушка жестом приглашает внучку отдохнуть минутку на каменной скамье, установленной чуть ниже могилы, а затем они начинают спускаться по узкой тропинке, и бабушка то и дело сходит с нее, чтобы собрать растущую по краям душистую траву. Из лежащей далеко внизу долины долетают перекрывающие друг друга звуки пляжных дискотек – эй, Макарена! Падают несколько капель дождя. Когда же начинаете спуск вы, дождь усиливается, превращая тропинку в лоток с грязью, толстыми черными комками налипающей на обувь паломников. «Какая романтика!» – смеется одна из девушек, соскребая ее о камень. А потом все они внезапно исчезают за пригорками и скальными выступами в нижней части холма, разбредаясь по разным тропинкам, сбегающим к морю.

И пусть паломники пытаются скрыть смущенные улыбки – дань приступу постсоветского цинизма – они все равно приходят. Такую возможность предоставил им сам Волошин, пожелавший, чтобы его тело было погребено на вершине крутого холма, там, где он любил стоять, глядя на море. Думал ли он, что они будут тянуться сюда нескончаемой тонкой вереницей? Наверное, да. По крайней мере он надеялся на это, ибо он, хотя под конец жизни, конечно же, понимал, что не стал «вторым Пушкиным», как ему пророчили в детстве, приложил немало сил, чтобы запомниться как знаковая личность, оставившая след во времени, пространстве и истории той социальной группы, к которой принадлежал, – русской интеллигенции XX века. И в этом он преуспел, вопреки упорному противодействию советской власти, пытавшейся воспрепятствовать распространению славы о нем после его смерти в 1932 году. Эта слава распространялась долго и медленно, процесс начал набирать силу в 1950-е годы благодаря тонкой струйке организованных русской интеллигенцией поколения оттепели рассказов, вопросов, чтений и галерейных выставок, к середине 1980-х годов превратившейся в самый настоящий бурный поток книг и статей. К началу 1990-х годов известность Волошина – и его кружка друзей-интеллигентов – стала весьма широкой.

Если за пределами России он все еще малоизвестен даже среди интеллигенции и специалистов, то только потому, что мы, люди посторонние, не понимаем его мир должным образом. Наше внимание к русской интеллигенции – этой страстной, мятежной социальной группе, щедро вложившей свои таланты в литературу, политику, науки, музыку, изобразительное искусство – как правило, фокусируется на ее интеллектуальном, творческом и политическом вкладе в историю. В этом отношении Волошин, оставаясь второстепенным поэтом и художником, не удостоился всеобщего признания[1]. Скорее он известен и любим представителями российской образованной элиты по причинам, которые для непосвященных остаются непонятными, прежде всего – за вклад, внесенный им во внутреннюю культурную историю русской интеллигенции в важнейший период ее развития, то есть в организацию, систему ценностей и самооценку социальной группы, которая упорно билась над этими аспектами своей истории на протяжении двух с лишним предшествующих столетий, но никогда так, как в годы перехода от имперского правления к советской власти[2]. Только постижение этого главного факта позволит нам понять, почему люди нескончаемой вереницей тянутся на вершину холма, к его могиле. История культа Волошина неразрывно связана с историей формирования его примечательного общественного класса, в особенности одного из его сегментов – литературной интеллигенции, породившей литературную традицию, которая в XIX–XX веках стала предметом великой национальной гордости и пристального политического внимания[3].

Таким образом, в этой книге речь пойдет в равной мере и о культуре и обществе русской интеллигенции, в первую очередь литературной интеллигенции, и о самом Волошине. Подчиненность структуры повествования событиям в жизни одного человека может побудить читателей воспринимать книгу как биографию, возможно, как литературную биографию, поскольку речь в ней идет о поэте. Однако это не так[4]. Скорее в ней поднимается ряд взаимосвязанных вопросов, относящихся к культуре и обществу литературной интеллигенции – вопросов, прежде всего связанных с общественной организацией, – рассматриваемых сквозь призму биографии. Тем самым в ней делается попытка поместить личность в гущу исторического процесса не за счет традиционного подхода к изображению «великого человека», при котором исторические свершения приписываются в первую очередь действиям могущественных вождей, но, скорее, в новой проблематизированной форме, учитывающей влияние общественных наук, в особенности антропологии, оказываемое на область профессиональной истории. Такой подход позволяет проследить отдельную культурную тему, которая периодически всплывает в пределах конкретного жизненного опыта и со временем выходит за них. Плоды такого подхода весьма достойны: это новое понимание истории русской литературной интеллигенции, которое наилучшим образом достигается с точки зрения отдельного личного опыта, и новая пища для размышлений и описаний места личности в истории – как субъекта культурноисторических сил, так и фактора, участвующего в их преобразовании[5].

Волошин как уникальная историческая личность и выдающийся человек особенно подходит на роль объекта подобного исследования. Он тонко подстраивался под свое окружение, быстро усваивал уроки, которые оно ему преподносило. В то же время он оказался выдающимся в своем роде социальным организатором, хитрым и умелым манипулятором своей культурой, мастерски управляющимся с ее микродинамикой. Эти личные качества позволили ему тонко чувствовать культурный пульс своего мира. Этот пульс, главное направление исследования в данной книге, можно было бы назвать «кружковой культурой»: характерным образцом поведения русской интеллигенции и мышления, связанного с участием в интеллигентском кружке как форме общественной организации.

Кружок был ключевым явлением русской интеллектуальной жизни с конца XVIII века и продолжал играть важную роль с наступлением советского периода истории, поскольку в эти годы представители русской образованной элиты объединялись в мелкие группы, деятельность которых была направлена на повышение интеллектуально-образовательного уровня и культурное развитие. Точное описание интеллигентского кружка с точки зрения социологии может оказаться сложной задачей: интеллигентские кружки широко варьировались по форме и назначению, от неформальных собраний школьников или студентов до элитных аристократических салонов, от профессиональных и научных кружков до многих других, в том числе литературных, о которых в первую очередь пойдет речь в этой книге.

Сильно различаться могли даже такие группы, которые, казалось бы, имели одинаковые цели и структуру; ведь основополагающим качеством кружковой культуры была абсолютная идиосинкразия каждого кружка, поскольку он состоял из уникальных людей, связанных между собой личными отношениями. И все же их объединяли некоторые значительные общие темы, определенные тревоги, тоска, образ мышления и тип поведения, то и дело проявляющиеся в разные моменты времени в разных точках пространства, когда одновременно, когда нет, что позволяет говорить о них как об общественно-историческом явлении, достойном изучения.

Волошин вошел в историю этой культуры, в начале XX века создав свой собственный кружок на Крымском полуострове, на задворках Российской империи. Его кружок существовал в поселке Коктебель, ранее болгарской деревне, который в то время быстро превращался в приморский курорт, излюбленный новой русской образованной элитой. При создании своего кружка Волошин полагался на собственное развитое понимание значения и потенциалов кружковой культуры – как положительных, так и отрицательных – в том виде, в котором он впервые постиг их в детстве, а затем – в ранней молодости, в кружках русских авангардистов конца XIX века. Когда летом все собирались в Коктебеле, он превращался в важнейшую эмоциональную и интеллектуальную гавань, убежище от преобладавшего в то время в литературных кругах авангардного движения – символизма, и способствовал воспитанию нового, более эклектичного поколения постсимволистов. К этому новому поколению принадлежали некоторые из наиболее ярких фигур в истории русской литературы XX века, такие как Марина Цветаева, Владислав Ходасевич и Осип Мандельштам, а также многие другие интеллектуалы, дипломированные специалисты и мастера искусств, от инженеров до балерин. В дореволюционный период коктебельский кружок пользовался большим успехом, предлагая своим участникам возможность провести летние каникулы в уютной обстановке, наполненной интеллектуальными играми, литературным, театральным и эмоциональным общением, в процессе которого формировались личности и завязывались отношения, продолжавшиеся в зимний период в Москве и Петербурге. К началу революции кружок обрел прочную репутацию. Однако его вклад в историю интеллигенции этим не ограничился. Он еще сильнее закрепился в сознании и истории интеллигенции благодаря тому, как Волошину удалось пронести дух своего кружка через обе революции 1917 года, кошмарные годы Гражданской войны (имевшей катастрофические последствия для Крыма как последнего форпоста Белой армии) и возродить его в советский период.

В первые годы становления Советского государства Волошин, опираясь на популярность своего дореволюционного кружка, создал то, чему предстояло оказать реальное влияние на будущее интеллигенции при советской власти. В начале 1920-х годов он приглашал к себе на лето все больше советских писателей, лиц свободных профессий и других представителей интеллигенции, продолжая традицию интеллектуального общения, которой была обусловлена популярность его кружка в дореволюционный период. Однако эти интеллигенты были бедны, зачастую больны, они сильно пострадали во время войны и хозяйственной разрухи, и содержать их было дорого. Чтобы обеспечить экономическое выживание своего кружка, да и свое собственное, Волошин задумал интегрировать его в формирующуюся советскую систему бюрократизированного социального обеспечения и привилегий для элиты, предложив использовать свой дом в качестве официального места отдыха для русской интеллигенции, оплачиваемого советским государством. И это ему удалось. Его дача превратилась в своего рода ранний вариант дома отдыха – учреждение, которое вскоре стало спонсироваться Союзом советских писателей в качестве обычного дома творчества для литераторов[6]. Появление дома отдыха стало симптомом существенных исторических перемен в отношениях между русскими писателями и Советским государством. К концу сталинской эпохи пребывание в доме отдыха или другом подобном курортном учреждении превратилось для писателей в одно из звеньев огромной цепи социальных услуг и привилегий, которая обеспечивала их зависимость от Советского государства, возможно, ничуть не меньше, чем бич цензуры и страх[7]. За эти привилегии писатели расплачивались лояльностью, покорностью и поддержкой государства. Этим отношениям было суждено оказать заметное влияние на судьбу русской литературы при советской власти.

В том, что свою роль в этом процессе сыграл кружок Волошина, прибежище для некоторых из самых пылких творческих личностей в русской литературе XX века, заключается ирония – возможно, болезненная – истории русской интеллигенции. Такое развитие событий не было преднамеренным, и ответственность за него лежит не только на Волошине. В этот период другие представители русской литературной интеллигенции столь же деловито приспосабливали различные кружки к формирующейся государственной бюрократии, не осознавая конечных последствий своих действий: они не ожидали, что государство, прочно удерживая литературный кружок в своих руках, упразднит его как форму организации постановлением 1932 года, направленным против кружков, и в 1934 году учредит Союз советских писателей в качестве единственного института российской литературной жизни[8]. Под давлением времени и неподвластных им сил эти интеллигенты просто следовали логике кружковой культуры: они пытались добиться наилучшего результата для себя и своих коллег, используя привычные для себя культурные инструменты в новых условиях, предлагаемых государством.

Между тем их действия актуализируют вопрос об агентности. Наблюдать энергичную борьбу этих писателей за место в советской системе – означает получить неожиданно сильное впечатление касательно способности писателей управлять собственной судьбой в первые годы советской власти, что идет вразрез с устоявшейся традицией воспоминаний и научных исследований, в которых в данный период становления советской власти русский литературный мир изображается беспомощным перед лицом государственного гнета[9]. И эта способность приносила им пользу. Как будет показано в книге, помимо реальных материальных преимуществ данной системы привилегий и социального обеспечения, сделка, на которую они пошли, в известной степени также позволила им сохранить некоторые привычные черты кружковой культуры. Волошин перенес интеллектуальные и духовные ценности своего кружка в самое сердце советской системы, где они продолжали влиять на новое поколение интеллигенции 1950-1970-х годов – поколение оттепели, которое в конце концов обрушило Советское государство. Чтобы понять смысл этой истории, необходимо сначала обратиться к кружковой культуре как таковой.

Культура русского литературного кружка между структурой и антиструктурой

Одной из важнейших тем при изучении кружковой культуры является постоянная, живая взаимосвязь идентичности российских интеллигентских кругов как идеалистической, антиматериалистической и антииерархической формы человеческого сообщества и их потенциала одновременно служить гораздо более практическим целям профессионального и экономического развития, как личного, так и корпоративного. Взаимосвязь этих двух тенденций иногда доходила до напряженности, порой они поддерживали друг друга, но она всегда была присуща феномену кружка, с момента его зарождения и вплоть до его окончательного упразднения в советский период.

Чтобы понять эту взаимосвязь, нужно рассмотреть исходные условия появления интеллигентского кружка в широко распространенной русской социальной и общественной культуре сильных и жилистых личных политических и экономических связей, нерушимых цепочек оказания протекции и системы сложных, но всеохватных отношений взаимных обязательств и ответственности. Поведение, способствующее поддержанию такого общественного порядка, было важным компонентом культуры русской элиты начиная как минимум со Средних веков, и в различных формах также проявлялось и во многих других слоях русского общества. Этот глубоко прагматичный по сути общественный порядок предполагал культивирование личных связей во имя физического выживания и экономического прогресса. В наши дни социологи и экономисты порой пренебрежительно называют такой тип культуры «коррумпированным». Между тем он лежал в основе самой структуры политико-экономических отношений в России раннего Нового времени и императорского периода, прежде всего в основе отношений между Российским государством и обществом, которым оно стремилось управлять. Особую силу и отличие этому типу культуры придавали его корни, уходящие в глубь русских семейно-бытовых традиций, патриархальной власти и клановых отношений в правящей элите[10]. Также она была очень тесно связана с весьма специфической культурой коллективной ответственности, в Средневековье и раннее Новое время объединявшей русских в круги и цепи взаимопомощи и взаимной ответственности [Dewey, Kleimola 1970]. На протяжении всей ранней истории России эта семейно-коллективная культура взаимопомощи и протекции оказывала влияние на политические вопросы обязательств, прав, контроля и баланса, несмотря на предпринятые к началу XVIII века неимоверные усилия со стороны некоторых представителей государства, направленные на введение системы более объективных критериев.

Первоначально русская светская интеллектуальная жизнь была инспирирована и взлелеяна государством Российским и на ранних этапах своего существования находилась под мощным влиянием взаимозависимых отношений государства и общества, особенно – государства и общественной элиты. Петр Великий внедрил свойственный аристократии обычай отправлять некоторых отпрысков дворянских семейств в Западную Европу для получения европейского образования. Он также стал первым правителем России, спонсировавшим появление первых немногочисленных научных и образовательных учреждений. Он проводил эту политику в основном с целью укрепить функционирование своего нового государства, империи, за счет увеличения количества хорошо образованных, компетентных государственных служащих, как военных, так и гражданских. По этой же причине в органах управления государством он пытался противопоставить ценность личных заслуг протекционизму и семейным связям. В этом заключался смысл «Табели о рангах» – введенной им новой системы управления продвижением по службе военных и гражданских чиновников в соответствии с подробным квалификационным списком. Впрочем, историк России XVIII века Бренда Михан-Уотерс установила, что в 1730 году верхние строки «Табели о рангах», предположительно независимо от заслуг, занимали в основном представители определенных высокопоставленных семейств и кланов, и точно таким же образом более традиционные отношения оказывали большое влияние в новом мире образованной элиты [Meehan-Waters 1982][11]. В России XVIII века близкие к источникам политической власти первые учебные и научные заведения и организации могли серьезно страдать из-за практики личных связей и протекционизма в придворных и клановых кругах[12].

Под влиянием культурных, интеллектуальных и политических амбиций Екатерины Великой конец XVIII столетия стал эпохой возникновения оживленной новой литературной и интеллектуальной сферы[13]. Продолжая и развивая петровскую практику вестернизации российской элиты, побуждая ее читать книги, посещать литературные салоны и часто бывать в театре, Екатерина получила в свое распоряжение определенную критическую массу. Создав в 1783 году условия для относительно свободной печати и в значительной степени покровительствуя ей, она внесла большой вклад в развитие книгоиздательства, журналистики и других видов литературной деятельности[14]. Однако, поощряя заимствование идей западного Просвещения разрастающимся новым миром русской печати, она все менее охотно мирилась с публичным применением этих идеалов к российской политике и обществу. Она довольно жестко, особенно после 1790 года, контролировала литературную и интеллектуальную сферу посредством самовластного правления и цензуры, а также используя возможности, открываемые покровительством.

В результате подобного гнета и противоречий, усиливаемых возрастающим количеством образованных людей, к концу века русская интеллигенция преисполнилась новым духом, который обычно связывают с появлением так называемой русской оппозиционной интеллигенции как социальной группы, резко критически настроенной по отношению к российскому государству и царящему в нем общественному порядку. Этот дух представлял собой смесь бунтарства и идеализма, отрицание того, что воспринималось как материалистическое, своекорыстное, бесспорно негуманных традиционных ценностей и общественных иерархий в пользу эгалитаризма, социальной справедливости, стремления к братству людей. Зараженные этим духом стремились к новой независимости от Российского государства и Двора, от контроля, который они осуществляли над их мыслями и поступками, а также к новым средствам самовыражения.

В основу этого нового оппозиционного настроения легло противостояние иерархии крепостничества, впервые подвергшейся неприкрытой критике в изданной в 1790 году знаменитой книге А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» [Радищев 1938]. Однако это настроение повлияло и на общественную организацию литературного и интеллектуального пейзажа начала XIX века. По мере того как русская интеллектуальная жизнь обретала все бо́льшую независимость от государства благодаря различным новым организациям, таким как тайные общества, начинала складываться новая общественная формация, которая во многих отношениях стала средоточием новых настроений, идей и амбиций[15]. Отношения между членами этой новой общественной формации сильно отличались от прагматичных, своекорыстных и сервильных уз и протекционизма, лучше отражая новый дух братства. В идеале эти отношения были скорее эгалитарными, чем иерархическими, основанными на взаимной поддержке, а не на взаимной эксплуатации, коллективными в духовном, а не в экономическом смысле. Эта новая форма общения проявилась в том, что теперь представляют, когда речь идет о кружках русской интеллигенции: собраниях образованных, как правило, молодых людей, сблизившихся на почве общей одержимости идеями, зачастую – литературой, и бурных обсуждений насущных проблем. Не все кружки начала – середины XIX века обладали подобными качествами; в определенном смысле можно было бы утверждать, что как сами кружки образованной дворянской элиты, так и их идеалы были в равной степени и реальностью, и данью моде. Но такие кружки действительно существовали, и дух их был заразителен.

Одним из таких кружков стало «Дружеское литературное общество» 1801 года, подробно исследованное известным американским специалистом по русской интеллигенции этого выдающегося периода Марком Раевым в статье «Русская молодежь на заре романтизма: Андрей Тургенев и его кружок» (Russian Youth on the Eve of Romanticism: Andrei Turgenev and his Circle). Исполненные могучего желания служить своей стране и своему народу, пишет Раев, А. И. Тургенев и немногочисленная группа его друзей отвергали не только скучную чиновничью службу, которой требовало от них Российское государство, но и сухие, бесстрастные ценности рационального Просвещения, на принципах которого, по их мнению, строилась чиновничья служба. В поисках новых социальных идентичностей, новых способов внести вклад в современное им общество они образовали спаянный мужской дружбой кружок, для участников которого была характерна необычайная эмоциональная и интеллектуальная открытость, самозабвенная преданность и почти (но не совсем) плотская любовь друг к другу, проявлявшиеся в повседневном общении, если не при личных встречах, то в переписке. Пытаясь разобраться в себе, подвергая себя самокритике и стремясь достигнуть внутреннего преобразования, они создали литературный кружок, собиравшийся почти еженедельно на протяжении примерно десяти месяцев, чтобы обсуждать интересующие их темы и произведения[16]. Несмотря на краткий период существования кружка, участие в нем оказало мощное влияние на его участников, которые многие годы продолжали общаться друг с другом и после его распада.

Раев усматривает в этом кружке воплощение ценностей романтизма, впитываемых российской интеллектуальной элитой того времени; он также наблюдает в нем возникновение нового духа, который будет составлять основу интеллигентской идентичности вплоть до 1917 года, а также считает, что корни этой идентичности берут свое начало в формировании этого кружка. Несомненно, такие ценности, как взаимная преданность, стремление разобраться в себе и достижение внутреннего преобразования, играли определяющую роль и в некоторых хрестоматийных кружках более позднего периода истории интеллигенции, в частности в кружке А. И. Герцена и его друга Н. П. Огарёва или в кружке Н. В. Станкевича[17]. Однако после роспуска «Дружеского литературного общества» кружок как институт просуществовал более столетия, несмотря на немалые потрясения, пережитые в течение этого периода. Кроме того, ценности, исповедавшиеся в этих кружках, не были уникальны ни для указанного временно го периода, ни, конечно же, для русской интеллигенции. Для лучшего понимания исторического значения интеллигентского кружка полезно обратиться к культурной модели, заимствованной из сравнительного антропологического исследования Виктора Тёрнера, посвященного антиструктурной коммунитас.

По определению Тёрнера, данного им в книге «Ритуальный процесс. Структура и антиструктура», коммунитас — это широко распространенная форма человеческого общения, складывающаяся за пределами и в оппозиции традиционного общественного порядка, которая предлагает своим участникам временное убежище от «закона, обычая, условностей и церемониала» для самопреобразования и в конечном счете, возможно, для трансформации традиционного порядка, от которого она служит убежищем. Коммунитас представляет собой прямую противоположность институциональной структуре, иерархии и всем ее проявлениям в материальных свидетельствах богатства и общественного положения, пестуя вместо этого дух умеренного эгалитаризма среди своих членов, которых связывают очень личные, спонтанные, непосредственные отношения, сложившиеся в процессе общего стремления к цели, скорее священной, чем прагматической. Тёрнер дает характеристику этих уз, опираясь на теорию «Я-Ты»-отношений Мартина Бубера; вместо сегментирования «по статусам и ролям» люди в коммунитас общаются друг с другом в «прямом, непосредственном и всеобщем взаимодействии человеческих личностей» [Тэрнер 1983: 201, 241].

С точки зрения традиционного общественного порядка, который и составляет ее контекст, и противостоит ей, коммунитас часто рассматривается как нечто магическое, иногда – как опасное, обладающее потенциалом нарушить или осквернить привычный уклад [там же: 208–209]. Роль коммунитас тесно связана с ролью юродивого, придворного шута, которые могут сказать правду в лицо, а также художника и пророка, которые открывают нам истины в высшей инстанции и смысл бытия [там же: 182–183, 242]. Тёрнер предлагает широкую концепцию этого социального явления. Согласно «Ритуальному процессу», проявление опыта коммунитас многообразно, от обрядов вступления в должность избранного вождя в проживающем в Замбии племени ндембу и милленаристских групп, живущих на социальной обочине, до первых монахов-францисканцев с их обетом бедности и даже до коммун американских хиппи 1960-х годов[18].

Несмотря на то что у Тёрнера нет особых упоминаний о русском литературном кружке как одном из возможных проявлений коммунитас, поражает то, до какой степени предложенная им модель позволяет объяснить некоторые аспекты феномена кружка. Литературный кружок русской интеллигенции XIX – начала XX веков – собственно, как и сама интеллигенция, никогда не соответствовавшая традиционному понятию сословия, иерархической категории в императорской России[19], – процветал в периоды зыбкости обычного общественного порядка и государства, во многом препятствовавшего покушениям интеллигенции на деятельность в формально признанной сфере [там же: 196]. В этой лиминальной области, за пределами традиционных иерархических структур российского общества, идеальные кружки характеризовались прочными эмоциональными связями, могучим духом личного равенства их членов и всепоглощающим чувством того, что Тёрнер назвал «сакральным “аутсайдерством”» [там же: 188]. Таким образом, кружок обеспечивал социальную базу для своего рода идеалистического и антиматериалистического энтузиазма, лежавшего в основе интеллигентской склонности к интеллектуальной и особенно литературной жизни.

Духовную основу литературного кружка составляло уважение к интеллектуальной жизни, силе идей, красоте великих памятников культуры, и им придавалось гораздо большее значение, чем любому материальному или профессиональному достижению. Все это было призвано обеспечить участникам кружка возможность выполнения одной из центральных ролей в коммунитас: исследовать и критически оценивать ценности традиционной иерархической культуры, в которой они существовали, в идеале – с той точки зрения, которую Тёрнер назвал «принадлежностью к человечеству» [там же: 188]. Как и в коммунитас, в интеллигентском кружке ритуальная театральность могла способствовать самопреобразованию его членов в процессе переживания множественных кризисов идентичности, связанных с попытками найти свое место в современном им мире, – ив качестве социальной группы, и для каждой личности по отдельности[20]. Этой деятельности суждено было обрести особое значение в конце XIX – начале XX столетий, в том числе – в кружке Волошина. И в России, и за ее пределами все эти характеристики – хотя они никоим образом не проявлялись одинаково во всех кружках и в действительности во многих случаях оказывались не столько реальными, сколько отражающими чьи-то чаяния – превращали интеллигентские кружки и саму интеллигенцию в объекты внимания и восхищения.

Но, как утверждает Тёрнер, коммунитас скоротечна, зачастую в ней больше от мечты, чем от действительности. Она возникает из контекста структуры, из традиционной социальной системы, являющейся собственно причиной ее возникновения, и способна оказывать сопротивление настаивающему на своем влиянию структуры только в течение непродолжительного времени [там же: 47][21]. Либо коммунитас быстро исчезает, а участвовавшие в ней возвращаются в традиционную систему – избранный вождь, пройдя лиминальные обряды трансформации, занимает положение властителя, милленарист возвращается к обычной жизни, а хиппи становится яппи, – либо сама коммунитас начинает меняться, вбирая в себя характеристики структуры, являющейся одновременно и ее контекстом, и ее противоположностью. Так обстояло дело и с интеллигентским кружком.

Признаки взаимовлияния сил антиструктуры и структуры проявлялись даже на заре существования феномена кружка. Например, корыстные связи и протекционизм, в данном социальном контексте бывшие антитезой интимным, идеалистическим отношениям, свойственным коммунитас, отчетливо проявились во многих кружках начала – середины XIX века, поскольку они стали способом восхождения по ступеням социальной лестницы и предоставляли возможность обзавестись ценными интеллектуальными и профессиональными связями в небольшом и территориально разделенном мире интеллигенции[22]. Тем самым традиционная культура общения могла оказывать подрывное воздействие на антиматериалистическую и эгалитарную культуру коммунитас. Однако существовали и другие способы вторжения структуры в коммунитас, необязательно столь враждебные ей. Например, презрительное отношение к торгашеству, присущее дворянской элите, на удивление хорошо сочеталось с антиматериалистическим настроем коммунитас и способствовало его укреплению, хотя и было традиционно связано с иерархией по рождению. Если человек сам по себе богат, как обстояло дело с большинством участников кружков первых десятилетий XIX века, то ему легче поддерживать не материальные, но духовные связи.

Со временем взаимодействие структуры и антиструктуры в литературном кружке усложнялось, и его необходимо воспринимать в контексте более общей истории русской интеллигенции как социальной группы. Во второй половине XIX века, после поражения России в Крымской войне, Великие реформы привели к существенным переменам в российском обществе и иерархии. В плане образования и интеллектуальной жизни наиболее важной из этих реформ стало открытие доступа к высшему образованию для студентов недворянского происхождения, ранее лишенных такой возможности Николаем I. Благодаря этому шагу ряды русской образованной элиты существенно пополнились. Дети служителей Церкви, евреев, крестьян и многих других получили доступ к системе высшего образования наряду с отпрысками высших слоев общества и возможность стать частью образованной элиты[23]. У этих новых людей с их стремлением добиться успеха было много потребностей и желаний. Возможно, они больше всего нуждались в институтах профессиональной и интеллектуальной жизни. Ранее элита была столь малочисленна и находилась под столь пристальным контролем самодержавия, что в середине столетия подобных институтов было относительно мало. Однако теперь, когда число образованных людей стало постоянно увеличиваться, ученым потребовались лаборатории, музыкантам – консерватории, инженерам – профессиональные организации, художникам – музеи, галереи и выставки, а писателям, все больше стремившимся сформировать русский национальный дискурс в условиях роста читательской аудитории, конечно же, требовались журналы, книгоиздательства и прочие коммерческие предприятия.

С точки зрения предложенной Тёрнером модели антиструктуры и структуры это время должно было способствовать постепенному исчезновению кружка как коммунитас, поскольку он уже сыграл свою трансформационную роль, а также реинтеграции представителей образованной элиты в традиционный уклад. И в известном смысле нечто подобное действительно произошло. В поисках профессиональных возможностей многие образованные люди начали обзаводиться личными связями, которые по своей сути были не идеалистическими, но прагматичными, сложившимися не непосредственно, но по расчету, не столько бескорыстными, сколько преследующими эгоистические интересы, – связями, которые во многом опирались на практиковавшуюся русской элитой давнюю традицию знакомств и патронажа. Подобные личные контакты часто приводили к возникновению небольших социальных групп, которые напоминали более ранние кружки-коммунитас, но на деле представляли собой нечто совсем другое: это были важные центры общения специалистов и интеллектуалов, главные узлы, как их называют в нетворкинге[24]. Такие кружки были крайне важны для идущего полным ходом процесса институционализации. Именно в них как в главных узлах нетворкинга впервые обсуждались институциональные потребности, строились планы и организовывались действия. Круги общения лежали в основе специальных учебных заведений, научных лабораторий, инженерных ассоциаций, изданий и издательств, а также многих других институтов образованного общества[25].

Учитывая его более традиционную, структурную функцию, кружок как узел нетворкинга быстро воспринял ряд более традиционных элементов присущей русской элите культуры связей и протекции, прежде всего элемент лидерства, что может рассматриваться как передний край вторжения структуры в антиструктуру[26]. В прошлом у интеллигентских кружков были духовные лидеры – личности, которых превозносили и любили за то, что они вдохновенно воплощали в жизнь невыразимый дух коммунитас: такими личностями были Тургенев и Станкевич, за что после их смерти перед ними преклонялись их собратья по кружку. Однако теперь в развивающемся мире институционализирующих кружков требовалось кое-что еще – талантливые и энергичные люди, способные получать или оказывать организационную и материальную поддержку при создании новых институтов образования и профессиональной деятельности. И поэтому начал формироваться новый тип руководителя кружка, напоминающий скорее традиционную фигуру покровителя, чем духовного вождя коммунитас: им стал более практичный тип наставника этой новой образованной среды.

История русской образованной элиты середины – второй половины XIX века богата такими наставниками и создателями институтов, от братьев Рубинштейн, основателей Московской и Петербургской консерваторий, до, например, А. Г. Столетова и его физической лаборатории или А. И. Герцена и Н. Г. Чернышевского с их журналами, или купца С. И. Мамонтова, много сделавшего в своей усадьбе Абрамцево для поддержки изобразительного и театрального искусства. Чуть позже такие личности, как В. Я. Брюсов и М. Горький, проявили кипучую энергию, открывая желающим доступ к публикациям в журналах, книжных издательствах и т. д., а С. П. Дягилев предоставил России историческую возможность повлиять на европейское искусство благодаря своей роли организатора движения «Мир искусства», и это далеко не полный перечень. Эти организаторы открывали перспективы для невиданного прежде распространения образованной элиты и были крайне необходимы стремительно меняющейся России.

Многие из них, хотя и не все, лично спонсировали деятельность социально-профессиональных кружков, поскольку таковые было исключительно полезны для их целей. Ведь менторам нужно было не только учредить институты – они должны были собрать в них нужных людей. Круг общения оказался идеальной основой для поиска, организации и повышения культурного уровня кадров, которые требовались для осуществления их институциональных усилий. Многие менторы содействовали образованию таких кружков в своих домах, поощряя участие в интеллектуальных беседах, обмен идеями и дискуссии в интересах профессиональной деятельности и развития. Они также способствовали профессиональному общению членов кружка, предоставляя молодежи возможность знакомиться друг с другом, прикидывать, насколько они могут пригодиться друг другу при реализации планов на будущее, а также встречаться со старшими, более влиятельными фигурами в соответствующей области деятельности. И зачастую менторы поддерживали их как физически, так и эмоционально, иногда просто тем, что кормили своих гостей, оказывали им личную поддержку, давали советы по разным вопросам, от того, как должен вести себя профессионал, до того, как ему следует одеваться, и, как правило, помогали желающим продвинуться в профессии и приспособиться к новому образу жизни. Такие круги общения поражают тем, что они делали для самопреобразования своих более молодых членов ничуть не меньше, чем коммунитас в какой бы то ни было форме ее проявления. То, что кружок как узел нетворкинга обычно собирался в чьем-либо доме, зачастую – в доме ментора, возымело реальное влияние на его историю – а также на историю кружковой культуры и, если взять шире, русской интеллигенции, поскольку домашняя сфера обладала собственными традиционными структурами. Величайшее значение имела традиция патриархального уклада, в которой доминирующая мужская личность обладает формальной властью в доме; менее могущественная, но все же важная женская личность является источником множества иных благ, от еды и питья до эмоциональной поддержки; а условное «младшее поколение», зависимые лица, в известной степени обязано если не подчиняться патриарху, то уважать его, а также отдавать чуть меньшую дань уважения хозяйке. Традиционная сила, которой эти отношения обладали в домашней сфере, во многом способствовала укреплению авторитета фигуры ментора в процессе институционализации. Можно было бы предположить, что литературный кружок как коммунитас действительно находился в стадии отмирания, по крайней мере если речь шла о профессиональных писателях, которые хотели получить реальную выгоду от круга своего общения, и что «структура» полностью возобладала. И все же дело обстояло иначе. К началу XX века многие литературные кружки действительно стремились создать формальные средства выпуска литературных произведений, такие как журналы и издательства, и управлять ими. Однако в среде реалистов и символистов, основных литературных группировок той эпохи, по-прежнему проглядывали черты коммунитас. Литературные кружки оставались средоточием интенсивных, близких отношений типа «Я-Ты», стремления к внутренней трансформации, своего рода бескорыстной преданности конкретно литературному или какому-либо иному делу. При этом одновременно четко прослеживалось влияние, оказывавшееся на эти литературные кружки традиционной организацией кружка как узла нетворкинга. Величайшее значение имели патриар-хатные структуры, поскольку они относились к домашней сфере, и менторство, поскольку оно вырастало на почве патриархата, ибо эти литературные кружки также собирались прежде всего в частных домах. Две кажущиеся противоположными культуры – структуры и антиструктуры – на самом деле были тесно взаимосвязаны, чуть ли не подпитывали друг друга в своеобразном культурном химическом взаимодействии, что оказало глубокое влияние на историю русской словесности.

Не совсем понятно, по каким именно причинам дух коммунитас сохранялся с таким упорством. Вероятно, это было каким-то образом связано с природой самой литературы в той форме, в которой, по-видимому, она воспринималась многими русскими – требующей от своих читателей и писателей своеобразной открытости к самоанализу и самопреобразованию, которые переносили их в область, лежащую за пределами повседневной борьбы за выживание[27]. Возможно, этому способствовало сохранение литераторами и многими другими представителями интеллигенции статуса «сакрального аутсайдера», поскольку в период поздней империи самодержавие продолжало демонстрировать свое нежелание делиться властью и твердо удерживало интеллигенцию вне традиционной системы каст, или сословий [Freeze 1986].

Могла существовать и еще одна причина: если верные духу коммунитас писатели периода поздней империи действительно были глубоко обеспокоены по поводу эксплуататорских и иерархических отношений, то беспокоившее их проявление эксплуатации относилось не столько к системе связей и протекции, сколько к капиталистическим рыночным отношениям. В какой-то степени это могло быть проявлением устойчивости духа неприятия торгашества, свойственного дворянской интеллигенции более раннего времени. К концу XIX века этот дух значительно укрепился из-за распространения разнообразных революционных движений и взглядов, отражавших если не категорическое неприятие рыночных отношений, то неудовлетворенность ими. Антикапиталистический настрой многих русских интеллигентов основывался на глубоких культурных установках, а также на соображениях политического характера[28]. Писателей беспокоила не столько возможность иерархических, своекорыстных отношений между ними, сколько возможность эксплуатации в рыночных условиях самой литературы, а также тех, кто ее читает.

Эта тревога со всей очевидностью выразилась в мощном сопротивлении созданию литературных произведений не из глубокой внутренней потребности, но с целью извлечения материальной выгоды. Многие выступали против создания литературных произведений ради материальной выгоды: «Зачем деньги, дурацкая литературная известность? Лучше с убеждением и увлечением писать хорошую и полезную вещь», – считал дворянский романист Толстой[29]. «Нужно, чтобы литература не служила куском насущного хлеба. Пусть человек добывает его другим путем», – полагал Н. В. Шелгунов [Шелгунов 1862:238][30]. Писатель-реалист Горький отзывался о собратьях по перу, разбогатевших за счет потворства вкусам публики, как о «спекулянтах на популярность», «авантюристах», «кои смотрят на писательство как на отхожий промысел» [Телешов 1955: 189]. Автор анонимной публикации жаловался на практику торговли одним специфическим жанром литературного выражения, а именно мемуарами, с целью получения финансовой прибыли: «…теперь записки – денежная спекуляция»[31]. В XIX – начале XX веков те, кто не проявлял бескорыстного стремления просвещать читателей, но публиковал свои сочинения, преследуя материальную выгоду, подвергались осуждению, порой громкому[32].

На фоне видимого противостояния бескорыстия, с одной стороны, и корыстной эксплуатации в духе капиталистического рынка – с другой, традиционные структуры власти, выраженные в знакомствах и протекционизме, во многих смыслах могли казаться относительно совместимыми с «Я-Ты»-связями, присущими коммунитас. В частности, личные связи, имеющие в России длительную историю взаимности, а не иерархической эксплуатации, могли казаться менее конкурентными, более интимными, более близкими к тем идеалистическим взаимоотношениям, которые можно было бы описать как узы коммунитас. Эта гибридная социальная форма несла в себе определенный эмоциональный и культурный смысл. Более того, создавалось впечатление, что она работает: в среде литературной интеллигенции такие кружки играли определяющую роль в процессе институционализации.

Проблема литературных кружков и попытки решить ее за счет лидерства

Литературные кружки были поистине жизненно необходимы для институционализации литературы, но они необязательно хорошо исполняли свою роль. Многие из них были хрупкими с точки зрения структуры, имели тенденцию к внутреннему разладу, фракционности и распаду, что делало их сомнительной основой для институтов профессионального развития. Если литературный кружок распадался, что не было редкостью, то вместе с ним мог рухнуть весь проект, что шло во вред литературному сообществу и его стремлению внести свой вклад в национальный дискурс. Одну из причин такой хрупкости можно было бы отыскать именно в гибридной природе его социальной структуры[33]. Глубокие, всеохватные узы «Я-Ты», присущие коммунитас, необязательно оказывались совместимы с более прагматичными узами личных связей и протекционизма, а попытки их объединения не всегда заканчивались успехом. Некоторые интеллектуалы середины – второй половины XIX века начали задумываться о хрупкости кружка, концентрируясь на проблеме более или менее эффективных кружковых отношений и в процессе своих размышлений в неявной форме предлагая и развивая идею необходимости успешного руководства кружком, которую многие рассматривали как возможное решение проблемы его нестабильности.

Развернувшаяся по этому поводу дискуссия велась или, по крайней мере, получила отражение в традиции интеллигентских мемуаров, жанр которых можно определить как «записки современников», поскольку такие воспоминания часто именовались «записками современника о том-то и том-то» или рассказывали о «том-то и том-то в воспоминаниях современников»[34]. Зачастую представлявшие собой ностальгические воспоминания о кружках прошлого, «записки современников» предоставляли возможность поразмышлять о сильных и слабых сторонах кружковой структуры. Одним из авторов, обратившихся в своих воспоминаниях к вопросу о кружках и проявивших глубокое понимание их проблем, был русский летописец кружков 1840-х годов П. В. Анненков. В его записках «Замечательное десятилетие» предлагается вдумчивый анализ возможностей, которыми обладает интеллигентский кружок, чтобы достигнуть своих программных целей, особенно в плане личных связей его участников, прежде всего связей, устанавливаемых лидером группы со своими последователями [Анненков 1983].

Более всего Анненкова интересовали либеральные, западнические кружки 1840-х годов, а в качестве фигуры лидера он рассматривал В. Г. Белинского. Белинский пользовался значительным авторитетом среди современных ему представителей литературной интеллигенции, заложивших основы утилитарного движения в русской литературе. Являясь лидером скорее духовным, чем институциональным, он был приверженцем абсолютной честности в отношениях, пусть даже в ущерб дружбе и гармонии в кружке и его эффективности, – разумеется, институциональной. В известном смысле в этом заключалась притягательность Белинского для прочих членов его кружка:

Кто не знает, что моральная подкладка всех мыслей и сочинений Белинского была именно той силой, которая собирала вокруг него пламенных друзей и поклонников. Его фанатическое, так сказать, искание правды и истины в жизни не покидало его и тогда, когда он на время уходил в сторону от них [там же: 179].

Впрочем, это искание могло привести его и к полному разрыву отношений с друзьями. Если он не мог установить полностью отвечающую его принципам, «конкретную и тотальную» (выражаясь словами Тёрнера, описывающими личные связи в коммунитас) форму общения с ними, которая не нарушала бы целостности его собственных духовных исканий, то полностью отказывался от общения[35].

Анненков проанализировал влияние такой чистоты содружества на политику кружка. По его мнению, одержимость Белинского чистотой, бескомпромиссностью содружества должна была иметь большое влияние на срок существования кружка. «Белинский… так много способствовал… к разложению круга [западников] на его составные части, к разграничению и определению партий, из него выделившихся», – писал Анненков, выражая определенное восхищение той идейной последовательностью, которая привела к началу и углублению раскола соратников на группы [там же: 123]. Однако, размышляя о последствиях такого подхода для друзей, приверженцев и сторонников Белинского как людей, участвовавших в общем деле, Анненков поставил его под сомнение. Сравнивая кружок Белинского с его идеологическим противником, кружком славянофилов, он сопоставил преимущества абсолютной принципиальности в отношениях между славянофилами с ущербом, который она наносила:

[Поначалу] славянская партия… принялась… за чистку домашнего белья и за сведение счетов между собой, но тотчас же и отказалась от этой попытки, находя, вероятно, что малочисленность ее семьи требует крайней осторожности и снисходительности в обращении членов между собой. Только на условии взаимной поддержки партия и могла сохранить свою целость и сберечь весь свой персонал, нужный для борьбы [там же: 278].

Однако Белинского это не заботило. «Все соображения и расчеты подобного рода никогда не помещались в голове Белинского и никогда не могли остановить его» [там же: 278][36]. Согласно Анненкову, именно поэтому поддерживать гармонию в отношениях участников западнического кружка Белинского было сложнее, чем среди славянофилов.

Это повествование ставило перед дилеммой: то самое качество, которое привлекало людей к Белинскому – его нравственный и духовный авторитет, – ставило под угрозу потенциальные программные и институциональные цели кружка. И все же значение духовного лидерства в сплочении людей не требовало доказательств. Действительно ли была необходимость отказаться от этого? Разве нельзя было каким-то образом обуздать его? Каким мог бы быть наиболее эффективный баланс между духовным и прагматическим лидерством? Существовали ли другие лидерские навыки, которые могли бы способствовать согласию или смягчать трения, присущие этой общественной структуре? Анненков не ответил на эти вопросы; он просто обозначил проблему. Впрочем, проблема способа достижения единства и успешного функционирования кружка за счет приемлемых отношений внутри кружка и лидерства продолжала занимать авторов воспоминаний, и со временем некоторые из них начали предлагать варианты ответа, достаточно приемлемого для кружковой культуры.

Первые попытки дать такой ответ были предприняты в воспоминаниях середины XIX века, посвященных мятежным дворянским кружкам декабристов, гла вы которых (настоящие сакральные аутсайдеры) инициировали в 1825 году государственный переворот, направленный против самодержавия. Несмотря на то что этот заговор провалился с организационной точки зрения, авторы воспоминаний в своих восторженных, чуть ли не гиперболизированных отзывах о декабристах стремились представить их кружки в качестве примеров и моделей успешных общественных отношений и лидерства. Они намекали на то, что одно из важных лидерских качеств заключается в умении быть сопричастным к индивидуальным чувствам и убеждениям последователей – в обаянии, как его иногда называют, простом, но полезном навыке управления общественными отношениями. Один из мемуаристов писал о декабристе Рылееве:

Я не знал другого человека, который обладал бы такой притягательной силой, как Рылеев. Среднего роста, хорошо сложенный, с умным, серьезным лицом, он с первого взгляда вселял в вас как бы предчувствие того обаяния, которому вы неизбежно должны были подчиниться при более близком знакомстве[37].

Другой декабрист, С. И. Муравьев-Апостол, описывался как очаровательный и удачливый миротворец, а в домашней обстановке – как образцовый отец: «Его в семействе все обожали и не называли иначе, как genie de bienfaisance[38], он всегда все улаживал и всех примирял, давал хорошие советы; меньшие сестры называли его вторым отцом своим»[39].

Обсуждение того, что способствует притягательности и успешности лидера, быстро вышло за пределы воспоминаний о декабристах. Описывая своего друга Н. П. Огарёва, души кружка западников в 1840-е годы, Герцен отмечал:

Огарёв… был одарен особой магнетичностью, женственной способностью притяжения. Без всякой видимой причины к таким людям льнут, пристают другие; они согревают, связуют, успокаивают их, они – открытый стол, за который садится каждый, возобновляет силы, отдыхает, становится бодрее, покойнее и идет прочь – другом [Герцен 1956–1957, 9: 10].

Люди, наделенные эмоциональной чувствительностью, благодаря которой находящиеся рядом с ними чувствовали себя естественно и непринужденно, были бесценными для потенциально неустойчивой кружковой структуры.

Для успешного функционирования кружка такие люди были более важны, чем самые умные, самые энергичные, даже самые выдающиеся в интеллектуальном отношении. В своих ностальгических воспоминаниях о пушкинском кружке 1830-х годов А. П. Керн писала: «В этом молодом кружке преобладала любезность и раздельная, игривая веселость, блестело неистощимое остроумие, высшим образцом которого был Пушкин». Однако для русской интеллектуальной жизни остроумие вовсе не обязательно было наиболее ценным качеством; это видно по тому, как Керн продолжает с еще большим энтузиазмом превозносить другую фигуру из этого кружка: «Но душою всей этой счастливой семьи поэтов был Дельвиг, у которого в доме чаще всего они и собирались» [Керн 1989:47–49]. Как объяснила Керн, «душой» кружка Дельвига делали такие личные качества, как доброта, деликатность, умение пошутить так, чтобы не задеть чьи-либо чувства, которое было присуще Пушкину в гораздо меньшей степени, если оно вообще у него было. Этот личный талант к сплочению общества был крайне важен для бесперебойного функционирования кружка (попутно отметим и упоминание о Дельвиге как образцовом хозяине дома, в котором собирается кружок).

Для авторов записок наиболее привлекательными моделями подобающего поведения интеллигенции и лидерства становились именно те, кто обладал личным талантом создавать и поддерживать эффективное интеллектуальное сообщество, будь то коммунитас или организация, преследующая определенную цель. В рассуждениях о таких образцовых фигурах они выработали емкое определение интеллигентской идентичности, которая обеспечивалась следованием рекомендациям по поводу должного поведения. В интеллигентской мемуарной литературе подобные личности могли стремительно превращаться в объекты культового поклонения. Преувеличенные, агиографические восхваления их личных и коммуникативных навыков свидетельствуют о той важности, которую придавали этой теме авторы воспоминаний, пытаясь превзойти друг друга в прославлении тех, кого они считали великими общественными лидерами интеллигенции былых времен; как правило, это были главы кружков. Весьма вероятно, что в попытках выделить подобные качества как достойные подражания мемуаристы преувеличивали их и приписывали некоторым личностям в большей степени, чем те обладали ими в действительности.

Проще говоря, произведения в жанре «записок современников», как было отмечено в одной из работ, и в самом деле порой бывают особенно ненадежны в качестве исторического источника[40]. Эта традиция не только отмечена тенденцией к преувеличению, но также свидетельствует о том, что авторы воспоминаний зачастую полагаются на устную интеллигентскую традицию сплетен и рассказов. Использование этой устной традиции приняло форму анекдота – вставленной в текст сплетни о личностях и их взаимоотношениях, предлагаемой читателю без всякого предупреждения и без указания на то, что приводимые сведения были получены от первого лица. Можно утверждать, что традиция «записок современников» как таковая является своего рода письменным ответвлением традиции устного рассказа, бытовавшего в среде русской интеллигенции, и была призвана служить двоякой цели – как выстраиванию связей между интеллигентами и их объединению, так и формированию основанного на фактах представления о прошлом. Склонность к преувеличениям в духе агиографии и повторения сплетен в подобных документах побуждают к осторожности при их использовании в качестве исторических источников. Особенно важно понимать специфику подобных мемуаров при исследовании того предмета, которому посвящена данная книга, ибо такие мемуары составляют значительную часть материалов, в которых задокументирована жизнь Волошина.

В этих документах заметно сказывается влияние традиции гиперболизированных рассуждений по поводу лидерства в кружках. В «записках современников», посвященных Волошину, он изображается как обладающий идеальной способностью общения; его часто очень эмоционально описывают как подлинного мастера создания и поддержания успешного интеллигентского сообщества, умеющего применять разнообразные лидерские навыки. Описание этих навыков основывается на многих из тех особых лидерских качеств, о которых ранее говорилось в «записках современников». Его искусство часто характеризуется с точки зрения способности осуществлять вдохновляющее руководство, напоминающей успешных духовных вождей литературных коммунитас-кружков прошлого. Так, о способностях Волошина притягивать к себе людей для преследования общей духовной цели входившая в его кружок Марина Цветаева писала:

Макс принадлежал другому закону, чем человеческому, и мы, попадая в его орбиту, неизменно попадали в его закон. Макс сам был планета. И мы, крутившиеся вокруг него, в каком-то другом, большем круге, крутились совместно с ним вокруг светила, которого мы не знали [Цветаева М. 1994–1995,4: 191].

Волошина также восхваляют в выражениях, отражающих его функцию более традиционного лидера кружка как узла нетворкинга, то есть наставника. Цветаева, самая известная их его подопечных, воспринимала его прежде всего в этом качестве: «Волошину я обязана первым самосознанием себя как поэта» [Цветаева М. 1991: 87]. Более того, она подчеркивает его необычайную способность выполнять одну из функций наставника, способствуя объединению окружавших его людей в круг общения: «Одно из жизненных призваний Макса было сводить людей, творить встречи и судьбы» [Цветаева М. 1994–1995, 4: 178]. Тем не менее в воспоминаниях четко вырисовывается (и подкрепляется документальными свидетельствами) то, что в меньшей степени было объектом безоговорочного обожания, – мастерское умение Волошина посредством своих личных связей мобилизовывать материальные ресурсы, необходимые для поддержания жизни кружка, то есть искусство традиционного покровителя и ментора, также очень важное для понимания его личности. В своих описаниях авторы воспоминаний подчеркивают и его умение тонко чувствовать окружающих: «Максимилиан Александрович к каждому подходил с ласковым внимательным словом. Он умел вызвать на поверхность то самое хорошее и ценное, что иногда глубоко таится в человеке. <…> Волошин был центром, куда все тянулись. Он умел все принять и все понять» [Остроумова-Лебедева 1990: 519].

Он также описывается как миротворец в неспокойном мире кружков, великолепно умеющий разряжать напряженность в отношениях между окружающими его людьми и создавать основу для эмоциональной гармонии тех, кто принимал участие в программной деятельности. Андрей Белый писал: «Волошин был необходим эти годы Москве: без него, округлителя острых углов, я не знаю, чем кончилось бы заострение мнений: меж “нами” и нашими злопыхающими осмеятелями; в демонстрации от символизма он был – точно плакат с начертанием “ангела мира”» [Белый 1990: 254]. В новой и увлекательной дискуссии о лидерстве он также изображался как человек, умеющий создать и сцементировать общество иным способом: путем рассказывания историй и мифотворчества: «Макс о событиях рассказывал, как народ» [Цветаева М. 1994–1995, 4: 205].

Иными словами, в увековеченной в воспоминаниях личности Волошина мы видим такое сочетание различных мотивов лидерства применительно к жизни кружка, в котором лидерство духовное уравновешивается прагматическим, а также присутствует талант поддерживать отношения между людьми и гармонию в группе благодаря исключительной способности понимать чувства людей и их самые разнообразные взаимоотношения. Не всегда ясно, реально ли Волошину были присущи эти качества. Есть свидетельства, подтверждающие, что порой он действительно проявлял себя как одаренный лидер, однако есть и указания на то, что его таланты преувеличиваются. Однако дело не только в этом. Сама гиперболизация в этих воспоминаниях, то напряженное внимание, которое уделяется в них проблеме эффективного лидера сообщества, говорят о сильной обеспокоенности этих интеллигентов-мемуаристов проблемой сплоченности и идентичности сообществ.

Беспокойство по поводу лидерства в сообществе имело вполне реальные основания. В период наибольшей активности Волошина, а также позднее, когда начали создаваться мемуары, писатели и другие интеллигенты испытывали изрядное давление, оказывавшееся как на организации, так и на отдельных лиц. В дореволюционный период представители интеллигенции испытывали затруднения из-за все более разнообразных возможностей самоидентификации и определения собственного экономического и социального поведения[41]. Это стало серьезным вызовом для группы, которая лишь совсем недавно была однородной в социальном плане, включая в себя в основном представителей дворянства. Растущая обеспокоенность по поводу роли и соответствующих ей идентичности и поведения образованной элиты в российском обществе также получила отражение в таких решительных идеологических схватках, как те, что велись на страницах знаменитого сборника «Вехи», посвященного интеллигентской полемике и разногласиям по поводу роли интеллигенции в обществе Российской империи [Бердяев и др. 1909][42]. Казалось, что в России позднеимперского периода в жизни образованных людей на каждом шагу открываются трещины и разломы, что отражалось и на кружке как основной форме общественной организации литературной интеллигенции, приводя к появлению в нем дополнительных трещин. Действительно, складывается впечатление, что сам кружок способствовал усугублению проблемы из-за собственных возможностей действовать во внешнем мире в качестве самостоятельной идеологической организации, предназначенной для борьбы с другими кружками или группировками.

Беспокойство по поводу сообщества интеллигенции и ее идентичности также являлось частью более общего беспокойства по поводу национального сообщества, поскольку сама Россия как традиционное общество раскалывалась под давлением новых обстоятельств, связанных с правлением Николая II, чья способность к руководству страной у многих вызывала сомнения. Современные исследователи этого периода, такие как Леопольд Хеймсон, Джон Бушнелл и Джеффри Хоскингс, составили по кусочкам картину общества, терзаемого внутренними противоречиями, переживающего глубокие и неразрешимые культурные конфликты, конфликты интересов и политических убеждений как в масштабах всего населения, так и между его частями, а также элит и государства [Haimson 1970; Bushnell 1985; Hosking 1973]. Революция 1905 года, в которой приняли участие многие писатели, была лишь одним их проявлений растущей напряженности в политическом устройстве, крах которого был не за горами. Вера в само существование императорской России как целостного политического образования начала ослабевать задолго до того, как оно было окончательно разрушено в результате внутренних потрясений, вызванных Первой мировой войной.

Обращение к вышеописанной проблеме в воспоминаниях отразило тоску литературного сообщества по такому лидеру, который был бы одновременно вдохновенным и прагматичным, чутким и деятельным и разрешил бы проблемы дисгармонии и дезинтеграции. Однако, как покажут события, произошедшие после 1917 года, это стремление к гармонии во многих отношениях оказалось опасным. Следуя за своими лидерами, литературное сообщество все больше порабощалось государством. Тем самым литераторы безоговорочно и полностью отвергли первоначальный импульс, приданный им коммунитас (завершая цикл того, что Тёрнер называет «ритуальным процессом»), интегрировав себя в самую мощную традиционную структуру в российской истории, а именно в структуру государства, поскольку она была пронизана традиционными личными связями знакомств и патронажа. На этот путь литературное сообщество вступило именно благодаря вере в своих лидеров, которым оно, вероятно, приписывало слишком большое могущество или наделяло их слишком большим числом различных форм могущества.

Развивая проблемы структуры и антиструктуры в своем исследовании формирования кружка сквозь призму жизни Волошина, мы сначала выявим вбирающий в себя все, от домашней сферы до государства, традиционный контекст системы личных связей и отношений патронажа, в котором протекали его детство и ранняя юность; мы увидим, как проходило его болезненное знакомство со странным сочетанием могучего духа коммунитас и власти патриархального наставничества в общественной организации символистов; затем мы увидим, как он сам восстает в духе коммунитас против традиционных структур, составляющих жизнь кружка символистов, превращаясь в наставника вышедшей на литературную арену новой группы – женщин-поэтов. Поскольку он стремился оказать серьезное воздействие на культуру, в рамках которой жил и функционировал, это можно рассматривать как первое проявление его агентности.

Далее мы проследим, как он консолидировал этот исходный бунтарский импульс, создавая в 1911 году обственный кружок в стиле коммунитас, проникнутый духом самопреобразования его преимущественно молодых гостей посредством театрализации жизни. По мере достижения зрелости его кружком в 1910-1920-е годы мы будем наблюдать, как сплетни и рассказы, которыми обменивались члены этого кружка, смягчали пылкий первоначальный дух коммунитас образца 1911 года, побуждая его уступить место своего рода групповой мифологии идентичности в самопреобразующейся коммунитас. Затем мы на время отойдем от темы коммунитас и рассмотрим, как Волошин боролся за выживание в период Гражданской войны, используя свои умения обзаводиться традиционными связями и покровителями; опираясь на эти же самые навыки, он реанимирует свой кружок и встроит его в систему льгот и социального обеспечения, предоставляемых Советским государством писателям и другим представителям интеллигенции. В контексте аналогичных действий некоторых других лидеров литературного сообщества история агентности Волошина в этих вопросах позволит нам показать, каким образом в раннесоветский период литераторы постепенно встраивались в структуру молодого государства, начиная с поисков наставничества/покровительства таких известных и любимых вождей.

Перейдя к исследованию возродившегося в советское время кружка Волошина, мы поговорим об устойчивости и трансформации двух привычных форм традиционной структуры, а также о спокойном существовании коммунитас в форме развивающейся советской модели идеального поведения интеллигенции и идентичности, которая формировалась вокруг личности Волошина. И наконец, мы станем свидетелями крушения его отдельно взятой системы патронажа под нажимом государства в период потрясений, связанных с приходом к власти Сталина, в конце 1920-х и в 1930-х годах, когда литературное сообщество оказалось наконец полностью встроенным в структуру государства под покровительством, а также духовным лидерством одной личности – самого Сталина.

Эта история во многих отношениях трагична, хотя и в ней есть проблески надежды. Однако прежде всего она предоставляет возможность взглянуть по-новому на очень важную для истории русской литературной жизни тему: на культурные истоки общественной и политической власти в литературном кружке, лежащие между структурой и антиструктурой, и на то, как некоторые личности могли обращаться к этим истокам, иногда с пользой, а иногда во вред тем, кого вели за собой.

Глава 1

Социокультурное происхождение Волошина

Краткое повествование о детстве и юности Волошина, знакомящее с некоторыми лицами и темами

С какой бы стороны ни подойти к Максимилиану Волошину, нас почти всегда ожидает встреча с женщиной. Первая из них – это, конечно же, его мать, Елена Оттобальдовна Глазер, родившаяся в обрусевшей немецкой семье, чьи предки переселились на восток в XVIII столетии, но при этом сохранили полустершееся ощущение своей принадлежности к немецкому этносу. Мы видим Глазеров на семейной фотографии 1860-х годов: пятеро взрослых и четверо детей, в центре – мать Елены Оттобальдовны, дама с темными, гладко зачесанными назад волосами и суровым взглядом, устремленным в точку справа от зрителя. Ее отец, крепкий, начинающий лысеть мужчина в очках и с моржовыми усами, сидит, а на его плечо опирается маленькая Елена, на снимке крайняя справа. Предвещающие расцвет ее необычной красоты через несколько лет тонкие брови, полные губы и маленький круглый подбородок выделяются на широком, почти квадратном лице Елены, свидетельствуя о ее добросердечии и изрядном самообладании [Купченко, Давыдов 1990: 160 (фото на вклейке)].

Здоровяк Оттобальд Глазер, отец Елены Оттобальдовны, служил инженером в Российском государственном телеграфном ведомстве. Александр Кириенко-Волошин, за которого Елена выйдет замуж в 16 лет, был юристом и членом киевской Гражданской и уголовной палаты. Таким образом, эти двое мужчин определяли тот общественный круг, в котором существовала Елена Оттобальдовна и в котором вскоре предстояло появиться на свет Максимилиану Волошину; этот круг состоял из специалистов среднего звена, в данный период относительно малочисленных, а также из ранних представителей той группы, которую сам Волошин впоследствии назовет «средними кругами либеральной интеллигенции» [Волошин 1990: 235].

И хотя обобщающие выводы о «средних кругах» следует делать с осторожностью, будет справедливо сказать, что в них высоко ценились образование и те возможности, которые оно открывало, однако присутствовали также некоторая неуверенность и беспокойство по поводу положения этого нового класса образованных людей в государстве и его места в истории. Многие в этих кругах также проявляли пылкую, осознанную любовь к высокой культуре, в том числе литературе, музыке и театру; в повседневной жизни они усердно культивировали эту любовь и в себе, и в своих детях, в частности, устраивая поэтические, музыкальные и театральные вечера.

Елена Оттобальдовна с присущими ей добросердечностью, выдержкой и начинавшим проявляться живым характером рано продемонстрировала особую склонность к театральному маскараду, что вполне отвечало духу коммунитас, свойственному ее окружению. Вскоре после замужества, задолго до того, как модернистка Зинаида Гиппиус облачилась в брюки, намереваясь произвести эротический, декадентский эффект, она начала время от времени наряжаться в мальчишескую одежду – почти как «кавалерист-девица» Надежда Дурова, которая служила в царской армии и чьи мемуары были опубликованы в 1830-е годы. В классическом интеллигентском анекдоте, одном из тех полусплетен о личностях, которые встречаются в «воспоминаниях современников», Цветаева рисует нам такой образ Елены: когда она, одетая в штаны и рубашку похуже, стояла на лесенке и белила потолок в зале, зашедший к ним приятель мужа принял ее за его сына, а не жену. Впоследствии он был поражен, когда на одном из светских мероприятий встретил ее в юбке, и выдавил из себя: «“..простите вы меня, сударыня, ради Бога, где у меня глаза были?” – “Ничего… там где следует”», – последовал убийственный ответ Елены, не оставляющий сомнений в силе ее характера и остроумии [Цветаева М. 1994–1995, 4: 185].

Через два года после рождения Макса, после тринадцати лет брака, Елена Оттобальдовна разошлась с мужем, совершив тем самым необычный шаг, еще больше указывающий на присущую ей силу воли[43]. В 1881 году, два года спустя, отец Макса умер. На какие средства Елена Оттобальдовна жила после того, как разошлась с супругом, неясно. Цветаева полагает, что она работала на телеграфе. Это возможно, учитывая, что отец Елены имел отношение к Российскому телеграфному ведомству. По-видимому, после разрыва с мужем родные продолжали оказывать ей помощь и поддержку. Однако финансовое положение Елены Оттобальдовны больше никогда не было таким же прочным, как в период замужества; всю оставшуюся жизнь ей постоянно приходилось думать о деньгах, хотя катастрофических проблем с ними не было. В первые годы после разрыва с мужем она, по-видимому, успешно справлялась с финансовыми затруднениями и, возможно, также с одиночеством – ибо она так и не вступила в повторный брак, – живя у друзей. Сразу после расставания с мужем Елена Оттобальдовна поселилась у подруги в крымском городе Севастополе. Через эту приятельницу она познакомилась с Еленой Дмитриевной Вяземской, также женой инженера. В 1883 году Вяземские пригласили ее с шестилетним сыном Максом пожить у них в Подмосковье, где мать и сын быстро вписались в домашний круг разросшегося элитарного семейства.

Самые ранние свидетельства о Елене Оттобальдовне и о маленьком Максе дошли до нас благодаря дочери Вяземских Валентине, которой было 12 лет, когда у них поселились Макс и его мать. Елена запомнилась ей как веселая, открытая женщина с прекрасным чувством юмора, часто спорившая и шутившая с дядей Валентины по материнской линии. Елена была такой же веселой и в общении с Максом: было «ужасно смешно» слушать, как она с юмором реагирует на детские требования Макса, вспоминает Вяземская, хотя, возможно, Максу это было не так приятно, поскольку Елена Оттобальдовна была очень строгой матерью [Вяземская 1990: 73]. Таким образом, Валентина Вяземская наблюдала ранние стадии того, чему было суждено развиться в очень близкие, но и непростые отношения между матерью и сыном, которые впоследствии станут центральными фигурами волошинского кружка. Всю жизнь они поддерживали между собой тесную связь – либо жили вместе, либо вели обширную переписку. Каждый из них зависел от другого как в эмоциональном, так и в экономическом отношении. И все же их общению мешали недовольство друг другом и напряженность в отношениях. Первая жена Волошина, М. В. Сабашникова, описывала это так: «С одной стороны, она его страстно любила, а с другой – что-то в его существе ее сильно раздражало, так что жить с ней Максу было очень тяжело» [Волошина 1993: 143].

Рис. 1. Максимилиан Волошин в детстве с матерью,

Е. О. Кириенко-Волошиной. Архив Вл. Купченко

Цветаева, полагавшая, что Елена Оттобальдовна ушла от мужа из-за горя в связи со смертью горячо любимой четырехлетней дочери, объясняла напряженность в отношениях между матерью и сыном с точки зрения проблемы сексуальности и гендерных ролей, занимавшей тогда русскую культурную интеллигенцию[44]:

Это была неразрывная пара, и вовсе не дружная пара. Вся мужественность, данная на двоих, пошла на мать, вся женственность – на сына, ибо элементарной мужественности в Максе не было никогда, как в Е. О. элементарной женственности. <…> Воина в нем не было никогда, что особенно огорчало воительницу душой и телом – Е. О.

– Погляди, Макс, на Сережу[45], вот – настоящий мужчина! Муж. Война – дерется. А ты? Что ты, Макс, делаешь?

– Мама, не могу же я влезть в гимнастерку и стрелять в живых людей только потому, что они думают, что думают иначе, чем я.

– Думают, думают. Есть времена, Макс, когда нужно не думать, а делать. Не думая – делать.

– Такие времена, мама, всегда у зверей – это называется животные инстинкты [Цветаева М. 1994–1995, 4: 188].

Еще в детстве Макс стремительно вырабатывал в себе силу характера и волю. Вяземская описывает задатки и сообразительность интеллигентного ребенка, которые обычно отмечаются в «воспоминаниях современников», – ребенка, который много читал, учил наизусть стихи и выносил ребяческие суждения о классиках русской литературы. Он любил декламировать стихи и мог читать наизусть длинные отрывки из произведений Пушкина и Некрасова. Вяземская упоминает и еще о двух качествах, которыми Макс отличался с детства. Во-первых, его редко волновало, что о нем думают. То, что о нем говорили, он находил «интересным», но не реагировал так, как могли бы ожидать его критики. По утверждению Вяземской, он не огорчался даже тогда, когда его критиковали в лицо [Вяземская 1990: 72]. Позже эта спокойная невозмутимость окажется бесценным качеством в общении с пылкой, часто ссорящейся русской интеллигенцией. Вторым рано проявившимся в нем качеством, как и у матери, была выраженная склонность к игривому маскараду и театральности. Макс любил то, что в те времена русские называли «мистификациями» – розыгрыши, простые или изощренные, иногда основанные на обычной игре слов, иногда требовавшие костюмов и ролевой игры. Мать его в этом поощряла, они часто подшучивали друг над другом или вместе разыгрывали других. Если исключительное спокойствие поможет ему в будущем, то и это театральное мастерство – особенно в аспекте, связанном с ролью внешности в самопреобразовании – впоследствии предоставит в распоряжение Волошина некоторые из самых заветных рычагов идентичности русской интеллигенции, особенно в авангардных кругах, к которым он позже присоединится.

Однако когда Макс достиг отрочества и перестал нуждаться в домашнем учителе, стало ясно, что он еще не готов вступить в широкий мир, по крайней мере в исполненный конкуренции мир московского образования. Сначала он поступил в престижную частную Поливановскую гимназию, где многие представители русской образованной элиты обзаводились личными связями, сохранявшимися на протяжении всей их жизни; впрочем, на втором году обучения его забрали оттуда и определили в казенную гимназию. Там его оставили на второй год в третьем классе. В 1893 году Елена Оттобальдовна решила вернуться с ним в Крым. Волошин с радостью воспринял это решение, поскольку после нескольких лет мытарств, связанных с учебой, у него появилась надежда начать все с чистого листа.

Как оказалось, новая жизнь началась еще до отъезда. До того как все договоренности в Крыму были достигнуты, Елене с сыном пришлось принять в своей московской квартире новых постояльцев, и в течение трех месяцев они делили ее с семьей Досекиных. Н. В. Досекин был харьковским художником-пейзажистом, и за то время, пока обе семьи жили под одной крышей, он ввел Макса в новый круг знакомых из московских литературно-художественных кругов, навещавших его в их общем доме. Многих из этих людей сближала общая любовь к русскому поэту А. А. Фету, стихи которого они декламировали и подробно обсуждали. Кроме художников в эту компанию входили несколько журналистов, многие из которых были сотрудниками «Московской газеты». У Досекиных также бывали философ В. С. Соловьев и художник К. А. Коровин, представитель московской школы живописи и будущий мирискусник.

Возможность присутствовать, а возможно, и принимать участие в оживленных беседах досекинского кружка оказала существенное влияние на Волошина. Много лет спустя он писал: «Для меня, выросшего исключительно в средних кругах либеральной интеллигенции, все эти разговоры и суждения художников были новостью и решительным сдвигом всего миросозерцания» [Волошин 1990: 235]. Это знакомство с интеллигентской средой, выходящей за пределы «средних кругов», в которых прошло его раннее детство, стало его первой встречей с тем, что в то время многие русские называли «культурной интеллигенцией»: с представителями крошечной образованной элиты России, стремившимися активно формировать российские идентичность и дискурс посредством искусства, литературы, музыки, театра и философии.

Когда наконец Елене Оттобальдовне удалось осуществить переезд в Крым, она определила Макса в новую гимназию в Феодосии – теперь он пошел в пятый класс, – а сама обосновалась по соседству, в маленьком поселке Коктебель на берегу Черного моря. Трудный переезд того стоил: в отличие от Москвы, Феодосия, находившаяся на задворках Российской империи и элитарного общества, оказалась спокойным городком с благожелательным населением, где Макс мог развить свои таланты и обзавестись близкими друзьями, один из которых стал его другом и интеллектуальным соратником на всю жизнь. На заре юности его все больше поглощали занятия, связанные с интеллигентской идентичностью: чтение, заучивание наизусть, сочинение и переводы стихов, публичная декламация сначала стихотворений Пушкина, а позднее и собственных, и т. д. Стихи, которые он писал, в Феодосии удостоились похвал и поощрения, принеся ему в юности репутацию «будущего Пушкина» [там же: 242].

Уважение к письменному слову, которым проникся Волошин в то время, граничащее с идолопоклонством уважение к грамотности, литературе и книжной культуре, отражало значимость этих аспектов для жизни в обществе, в котором относительно небольшая доля населения была грамотной и лишь очень немногие интересовались литературой[46]. В одном из писем Макса к матери отразились и его интеллигентское пристрастие к литературе, воспринимаемой как источник престижа и идентичности, и одновременно презрение к тем, кто придавал ей меньшее значение. Макс участвовал в подготовке домашнего спектакля в феодосийском доме одного местного художника. Макс, оказываясь там в отсутствие хозяев, «как-то был… в его рабочем кабинете» и воспользовался возможностью заглянуть в папки с его рисунками и вообще осмотреться по сторонам:

Между прочим, интересная и характерная подробность: на его рабочем столе, кроме рисовальных принадлежностей, лежит только одна книга и еще в великолепном переплете… «Список высших чинов Российской империи»!!!!! Зато на чердаке я видел массу преинтересных французских и немецких книг – запыленных, разбросанных по разным ящикам, к которым, по-видимому, много уж лет не прикасалась рука человеческая[47].

То, что этот художник игнорировал свои французские и немецкие книги в пользу своего рода «Кто есть кто» российского чиновничества, очевидно, дало Волошину приятное чувство собственного превосходства. Также отметим, что Волошин с презрением относился к чрезмерному интересу этого художника к структурной иерархии.

Осенью 1897 года Макс уехал из Крыма в Москву, чтобы поступить на юридический факультет Московского университета: в выборе профессии мать убедила его пойти по стопам отца. Возвращаясь во второй по величине город страны, он был полон больших надежд. Как он писал своей феодосийской приятельнице Александре Петровой, он думал, начитавшись современных романов, что московские студенты будут крайне политизированы. Однако поначалу он был разочарован отсутствием героизма у своих соучеников. Пытаясь, как и другие в российской системе образования, осознать свое место в русской истории и направление ее развития на рубеже столетий, он писал:

Я понимаю, почему так мелка и безотрадна наша молодежь. Она не знает ни своего прошлого, ни своего настоящего. Да и как же знать ей его, когда от нее все скрыто за семью замками. Все мы живем в каком-то искусственно созданном для нас парнике, в который доступ внешним впечатлениям и свежим струям закрыт. Когда мы хотим узнать, что делается там, за стенами, нам отвечают (подцензурные газеты), что там ничего хорошего нет, а если выглянем из окошка, то нас волк съест[48].

Вначале Макс отождествлял себя с теми, кого воспринимал и описывал как «типы» из поколения 1870-х годов («семидесятников»), из-за серьезности их намерений изменить Россию во благо «народа». Он хотел найти среди своего поколения студентов именно такой героизм, какой был у них, но не смог. Вскоре он открыл для себя более широкий спектр типов интеллигенции. Опираясь на состоявшееся ранее знакомство с Досекиными, имевшими обширные связи в обществе, завязав новые знакомства среди соучеников и часто заглядывая в редакцию журнала «Русская мысль», он стал все больше общаться с интеллигенцией, посещал театры, лекции и частные вечера.

Вскоре он начал разбираться во всем разнообразии интеллигентских «типов», сформированных стремительно меняющимися временами в позднеимперской России, и приступил к разработке более сложной системы классификации представителей интеллигенции и ее групп по их хронологической принадлежности:

Интересно проследить волнообразную линию русских поколений: шестидесятники – логический разум, увлечение наукой, отрицание чувства, семидесятники – «диктатура сердца», увлечение народом, полное самопожертвование в пользу его, восьмидесятники – царство Льва Толстого, самоанализ, погружение в себя, вопросы совести, девяностодесятники – отсутствие деятельности, увлечение Марксом, научным матерьялизмом, все объясняется экономическими факторами. Что-то скажем, наконец, мы – первое поколение двадцатого столетия? Что? Пока я еще чувствую себя в положении оратора на юбилейном обеде, который с бокалом в руке торжественно поднялся со стула, чтобы сказать спич, но совершенно не знает, с чего начать. Тем масса, но какую выбрать, он не знает [Багно, Лавров 1991,1:48].

Волошин втягивался в более общие обсуждения интеллигенцией проблемы ее идентичности в истории. Он отождествлял с русскими в целом лишь очень небольшую часть российского общества (даже самой российской интеллигенции); он был полностью охвачен ощущением стремительно меняющегося времени; и у него сложилось непреодолимое впечатление, что глубокое влияние на личность человека оказывают обстоятельства жизни, положение во времени и месте и среди конкретных групп людей. В этом проявилось и чувство судьбы: Волошин верил (или хотел верить), что он – один из важных участников этого процесса.

Он продолжал писать стихи и заниматься другой литературной деятельностью, особенно поэтическими переводами. Зачастую эта работа также отражала его возрастающую обеспокоенность политическими проблемами. Безусловно, не было случайностью то, что, работая над переводом исполненной горечи поэмы Генриха Гейне «Германия. Зимняя сказка», он узнал, что находится под надзором полиции [Купченко 1980]. Постепенно он все больше и больше втягивался в студенческие беспорядки конца века[49]. Попав под надзор полиции уже на первом курсе университета, на втором он был на год отстранен от занятий за «агитацию» во время всероссийской студенческой забастовки. Его выслали обратно в Феодосию. Они с матерью воспользовались представившейся возможностью и осенью 1899 года уехали за границу, чтобы посетить Италию, Швейцарию, Францию и Германию, где в Берлинском университете Макс прослушал кое-какие лекции. Вернувшись в Московский университет в феврале 1900 года, он возобновил занятия, а также принял участие в студенческих литературных изданиях. Однако в августе 1900 года его арестовали, две недели продержали в тюрьме, а затем опять выслали в Крым.

Оттуда он отправился в путешествие по Средней Азии. Осенью 1900 года, находясь в Средней Азии, он решил, что больше не вернется в университет, и сообщил встревоженной матери, что не видит смысла продолжать изучать право, поскольку не собирается поступать на государственную службу. Неудовлетворенный профессией отца и «средними кругами», в которых он вращался в юности, и исходя из своего юношеского опыта в литературе и других областях высокой культуры, он устремился к казавшимся ему более возвышенными и, возможно, более престижными целям, напоминавшим цели кружка Досекина и «культурной интеллигенции». К апрелю 1901 года он оказался в Париже.

Макс и средства обмена в России периода поздней империи

В то время, когда Волошин бился над этими высокими вопросами об интеллигенции и судьбе нации, семейные финансовые обстоятельства побуждали его спуститься с небес обратно на землю. Его попытки уладить эти финансовые проблемы отражают сложный характер российской системы экономического обмена в период поздней империи. В этой модернизирующейся экономике деньги были основным, но не единственным средством обмена. Они даже необязательно были наиболее предпочтительным средством: деньги, способствовавшие холодным, обезличенным и по идее эксплуататорским рыночным отношениям, вызывали определенную обеспокоенность у некоторой части русской интеллигенции. Юношеский опыт Волошина в обращении с деньгами, особенно в отношениях с матерью, одновременно и отразил, и сформировал в нем эту обеспокоенность, а также открыл ему важную альтернативу прямому денежному обмену: создание экономических связей благодаря связям личным.

Многие из писем, которыми обменивались Елена Оттобальдовна и ее сын, пока Макс учился в школе и университете и в первые годы его пребывания за границей, указывают на то, что им не хватало средств и приходилось бороться за существование. После смерти отца Макс унаследовал 12 000 рублей; бо́льшая часть этого капитала (40 рублей в месяц в первые годы, а затем все более скромные суммы) пошла на оплату его образования [Багно и др. 1999: 52, прим. 8]. Однако этих средств было недостаточно, чтобы избавить их от финансовых проблем или обусловленных этими проблемами трений и разногласий между матерью и сыном по денежным вопросам. В начале 1896 года, когда Макс еще учился в феодосийской гимназии, в письме матери он подробно распространяется о пропавших галошах и рождественском подарке для служанки на его съемной квартире в Феодосии: «Будете ли вы считать это на мой счет?» – осторожно спрашивает он. И далее объясняет, что у него опять сорвались уроки с найденным ранее учеником, потому что его подопечный заболел воспалением легких[50]. В те времена у менее обеспеченных, но амбициозных российских студентов репетиторство было обычным способом получения финансовой поддержки.

В письме новичка-универсанта матери, отправленном в ноябре 1897 года из Москвы, где он поселился у бабушки, Волошин объявлял: «Получил я сегодня ваше письмо и деньги. Последнего я совсем не ожидал и никогда бы сам просить не стал: бабушка написала без моего ведома»[51]. Вероятно, бабушка без спросу сообщила его матери о его финансовых проблемах, которые он предпочитал не разглашать. Одолжив деньги, которые необходимо было полностью вернуть к январю, продолжал Макс, он заплатил бабушке за квартиру до конца ноября. Что до оплаты за декабрь, то он надеялся к тому времени найти уроки или, по крайней мере, какой-то иной способ заработать деньги.

Потом он рассказал о своем новом плане: он собирался продать свои поэтические переводы таким журналам, как «Вестник иностранной литературы». Это, с энтузиазмом сообщал он матери, «будет гораздо выгоднее и удобнее уроков». И далее объяснял ситуацию на рынке труда:

Уроки в Москве дают все студенты, а стихотворными переводами занимаются немногие, и хотя потребность в уроках гораздо больше потребности в переводах, но все-таки мне кажет<ся>, что в последнем случае шансов получить работу гораздо больше, если действительно переводы мои хороши, как говорил вам Досекин. Вернусь к моему теперешнему денежному положению… [Волошин 2003–2015, 8: 82].

Николай Досекин, художник-пейзажист, который впервые ввел Волошина в мир культурной интеллигенции, уже оказывал значительное влияние на экономические и интеллектуальные устремления Волошина.

Однако, как следует из их переписки после решения Макса бросить занятия правом и отправиться в Западную Европу, практические соображения Макса в целом не вызвали одобрения Елены Оттобальдовны. Отвечая на просьбу сына прислать ему деньги после того, как в 1901 году он приехал в Париж, она писала:

Дорогой Макс, Вчера получила твое письмо от 26 октября, в котором ты просишь денег, и я отправлю тебе некоторую сумму где-то после 1 ноября: не знаю, сколько сумею после уплаты плотнику. Неужели, несмотря на обилие знакомых, тебе действительно невозможно найти работу в Париже? Тебе не прожить на сорок рублей в месяц. Это означает, что так или иначе тебе нужны деньги.

Перейдя к более развернутому комментарию о том, что ей казалось у него недостатком дисциплины в финансовых вопросах, она с нарастающим раздражением продолжала:

Не согласна с тобой, что можно брать взаймы, находясь в здравом уме… и что это непозволительно только в том случае, если ты не знаешь, как будешь возвращать долг; молодому, здоровому, сильному человеку гораздо более подобает заработать средства к существованию собственным трудом [;] Очевидно, ты уже некоторое время стоишь на собственных ногах… ты должен учиться и работать как настоящий человек, а не как дилетант, желающий [здесь слово брать вычеркнуто] и стремящийся только к тем удовольствиям (какими бы учеными они ни были), которые можно получить без труда, сложностей и пожертвований многими радостями жизни. Даже слабые, больные девушки вроде Зои обретают этот род независимости благодаря труду; она не только учится в гимназии, но и преподает, не желая жить за чей-либо счет[52].

Так Елена Оттобальдовна сурово пыталась привить сыну самые строгие из тех экономических ценностей, которые можно назвать буржуазными и которые связаны с деньгами как средством обмена: трудолюбие, отсроченность награды и экономическую независимость. Она без колебаний довела свою мысль до конца, прибегнув к средству, которое Цветаева узнала бы сразу: связала деньги и мужественность и поставила под вопрос его мужественность, упомянув добродетельную Зою. Учитывая ее собственный длительный опыт жизни при нехватке финансовых средств сначала как жены, разошедшейся с мужем, а затем как вдовы, Елена Оттобальдовна имела основания испытывать особое уважение к деньгам и финансовой самодисциплине, и она явно считала важным внушить его сыну.

Хотя Волошин и не стал открыто (по крайней мере в тех документах, которые я видела) возражать против того, что в письмах матери он представал порядочным лентяем, денежным вопросам в письмах к ней он уделял значительно больше места, чем, например, в письмах к своей приятельнице Александре Петровой. Он хотел показать матери, что разбирается в экономических вопросах. Однако экономическая компетентность в мире рубежа веков, частью которого становился Волошин, не сводилась только лишь к усвоению классических буржуазных ценностей, которые исповедовала Елена Оттобальдовна. В том письме матери 1897 года, где он оценивал рыночный потенциал стихотворных переводов, он продолжал: «Только, кажется, трудно вообще попасть в журнал без протекции, и у меня являлась мысль: не возобновить ли знакомство с Туркиным [домашним учителем в доме Вяземских] – может, можно будет как-нибудь устроить это у него или через него»[53].

Тем самым Волошин проявил свое все возрастающее внимание к одной из важных характеристик интеллектуальной экономики России позднеимперского периода. Строгих буржуазных ценностей его матери, принципов высокой морали, целеустремленности и самодостаточности (что, кажется, признавала даже она, несколько презрительно отзываясь об «обилии знакомых» в Париже, которые должны были найти Волошину работу) было мало для того, чтобы пробиться наверх в среде культурной интеллигенции. Требовались личные связи, причем не просто эмоциональная или интеллектуальная эмпатия, а такие, которые были полезны в экономическом и профессиональном отношениях. Поэтому слова Волошина о «протекции» свидетельствуют о рождении звезды нетворкинга. Он быстро распознал главную силу в экономической культуре той сферы, в которую стремился войти. В мире литературы установление связей с целью обретения покровительства и других видов профессионального преимущества играло решающую роль.

Однако у нетворкинга были свои правила, свои обычаи и свои традиции власти и контроля; нельзя было просто выдвинуть требования и ожидать, что они будут исполнены. Хорошие связи включали в себя понимание того, где и когда это делать, к кому обращаться и как оформить свою просьбу о помощи, а также бессчетного множества других культурных нюансов, о которых я надеюсь рассказать в этой книге. Волошин с детства знакомился с этой реальностью, поскольку она была жизненно важным элементом культуры, в которой он рос, и она должна была оказать влияние на его жизнь и жизнь многих других, чтобы он оказался исключительно хорошо приспособлен к этой реальности.

Обучение нетворкингу: от дома и до государственных масштабов

В российском обществе позднеимперского периода система личных связей формировалась на многих уровнях, при этом ключевым стимулирующим фактором являлись непосредственное окружение и знакомства, завязавшиеся в этом окружении благодаря опыту взаимного общения. Одним из наиболее важных локалитетов для установления личных связей, где многие образованные русские впервые обретали такой опыт, был дом, защищенное «гнездо» идентичности и силы российской элиты. Это имело множество последствий для функционирования нетворкинга и его влияния на общество и историю России. Прежде всего, это означало, что даже дети имели возможность наблюдать, испытывать и развивать навыки нетворкинга. Это означало также, что к тому времени, когда дети покидали дом и выходили в свет, они уже обладали набором полезных личных связей.

Детство и отрочество Волошина прошли в нескольких домах, поэтому у него было множество возможностей открыть для себя, какую важность имеет в домашнем локалитете формирование отношений, основанных на взаимной терпимости и общих интересах. У него также была возможность исследовать целый ряд домашних структур, многие из которых отражали широкое разнообразие моделей домохозяйств российской элиты, в которых на достаточно регулярной основе могли общаться друг с другом члены как нуклеарной, так и расширенной семьи, а также лица, совершенно не связанные с ними родством, такие как слуги (включая домашних учителей и гувернанток), квартиранты (иногда), гости, приехавшие на долгий или краткий срок. Статистика начала века о составе домохозяйств в Москве и Петербурге – центрах сосредоточения образованной элиты – показывает, что только 52 и 53 % населения соответственно, проживавшего в «семейных» домах (в отличие от тех, кто жил в рабочих казармах, или «одиночек»), действительно были членами семьи. Соответственно, 48 и 47 % остальных в этих городах составляли квартиранты, а также слуги и другие постоянно проживающие с семьей работники.

В среднем в московских семьях насчитывалось чуть более восьми человек, в петербургских – чуть меньше восьми [Тройницкий 1899–1905, 24, табл. 2; 37, табл. 2]. Также вероятным, учитывая издавна присущую элите культуру гостеприимства, коренящуюся в общественном укладе русской интеллигенции, было частое присутствие в доме друзей и дальних родственников, независимо от того, жили ли они там какое-то время или просто были постоянными гостями, приглашаемыми к столу[54]. В таких семьях вынужденное общение между людьми, как родными, так и не являющимися кровными родственниками, которое складывалось в результате совместного проживания или даже обычных визитов, выстраивание долговременных контактов, основанных на взаимных терпимости и интересе, обеспечивало идеальную атмосферу для формирования нетворкинга. Личные связи, установленные в условиях подобного группового проживания, могли не только развиваться в эмоциональном плане, но и иметь экономическое значение, как в контексте самого домохозяйства, так и – потенциально – за его пределами.

Структура подмосковного дома Вяземских, где Волошин с матерью провели несколько лет, соответствует типичной московско-петербургской модели домохозяйства, в котором под одним кровом живут и члены семьи, и большое количество лиц, не являющихся родственниками. Некоторое время в доме проживали не только нуклеарная семья Вяземских и неполная семья Волошиных (формально они были квартирантами), но и брат матери Вяземского, а также домашний учитель детей[55]. В этом доме Волошин тесно общался не только с нуклеарной семьей Вяземских и их родней, но и с теми, кто на них работал, например с домашним учителем Вяземских Туркиным.

Это был тот самый Туркин, уже не репетитор, но преуспевающий журналист, с которым в процитированном выше письме матери Макс предполагал возобновить знакомство, чтобы тот составил ему протекцию. Таким образом, впервые поднимая вопрос о литературном патронаже, Волошин сразу же надеялся опереться на личные связи, сформировавшиеся благодаря его детскому домашнему опыту. В письмах матери о своих ранних литературных амбициях Волошин, конечно же, упоминал и Досекина, личные отношения с которым у него сложились также в контексте домашней жизни, когда до переезда в Крым все они жили вместе в Москве в одной квартире.

Как показывают оба этих примера, такие связи, основанные на домашних отношениях, могли служить прагматическим целям, выходящим далеко за пределы дома как такового. Однако их можно рассматривать и как естественный результат того, что при совместном проживании или общении в доме может происходить примечательное смешение личных и экономических форм связей. Во многих случаях Волошин столкнулся с этим не только в детстве и юности, но и тогда, когда стал старше. Так, живя в пансионе феодосийской гимназии, он подружился с одним мальчиком, Сашей Пешковским, который стал самым близким другом его юности. Вскоре он и Пешковский договорились съехать из пансиона и снять жилье в доме семьи Петровых, и это решение оказалось важным как в личном, так и в экономическом отношениях.

Поскольку они платили за проживание и еду, у Петровых они включились в домашние экономические отношения, но не только: оба тесно подружились с внучкой хозяев Александрой Петровой. В бытность московским студентом Волошин объединил родственные и экономические отношения и снял жилье у бабушки. Во всех этих домашних ситуациях Волошин столкнулся с тем сплавом профессиональных и материальных отношений со своими домашними компаньонами, который является основным для формирования деловых связей.

Дом и семья, несмотря на их формирующую роль, были не единственным местом, где завязывались личные связи. Обучаясь в Московском университете, Волошин открыл для себя тип связей, складывающихся на основе более широкого локалитета, – студенческое землячество, университетскую организацию, основанную, как правило, на общности географического (иногда образовательного) происхождения ее членов. Он присоединился к землячеству студентов-крымчан Московского университета. Землячество предоставляло своим членам возможность общаться и обзаводиться новыми знакомствами; в то же время оно оказывало им значительную материальную поддержку. У него был свой банк, или касса взаимопомощи, и в переписке с матерью Волошин впервые упоминает о своей причастности к землячеству в связи с тем, что занял деньги из этой кассы, чтобы заплатить за квартиру[56]. К другим предоставляемым землячеством благам относились групповые библиотеки и кружки саморазвития, в которых студенты могли совместно готовиться к занятиям, читать работы друг друга и т. д. Землячества также могли подавать петиции, делать заявления, и еще они вели адресные списки. Эти организации не имели официального статуса, но в то же время администрация университетов смотрела на их существование сквозь пальцы, признавая огромную потребность студентов по всей Российской империи, особенно материальную, в таких хорошо организованных сетях личных связей, выстроенных на основе происхождения из одного региона[57].

Когда после повторного отчисления из университета Волошин решил отправиться в путешествие по Средней Азии, он вновь прибег к одному из своих более ранних домашних знакомств – Вяземским. Через Валериана Вяземского, теперь ставшего инженером на государственной железной дороге, Волошин получил работу у геодезистов железнодорожной линии Ташкент – Оренбург в Средней Азии. Работа была несложной и предоставляла ему замечательную льготу – возможность бесплатного проезда по некоторым среднеазиатским железнодорожным маршрутам. Так, в его личном архиве, хранящемся в Петербурге, мы можем обнаружить удостоверение, подтверждающее право на бесплатный проезд по железной дороге из Ташкента в Красноводск, с промежуточными остановками в Ашхабаде и Самарканде[58]. Это удостоверение – ранний пример того, как в жизни Волошина государство будет вовлечено в систему его личных деловых отношений: личные связи позволили ему получать бесплатные билеты, любезно предоставляемые государством. Данный документ предвосхищает те средства, с помощью которых Волошин возродит свой кружок в советский период.

Попав во время путешествия в затруднительное положение, в Ташкенте Волошин столкнулся с еще одним проявлением роли локалитета в системе деловых отношений и понял, как личные связи могут переплетаться с действиями государства и даже подрывать их на слабо контролируемых окраинах империи, вдали от центральной власти. Проблема Волошина заключалась в следующем: при повторном аресте и высылке в Крым у него отобрали паспорт[59]; если бы представители государственной власти задержали его в Ташкенте без этого документа и установили его личность, у него могли бы возникнуть серьезные неприятности (поскольку официально предполагалось, что он находится в Крыму, а не в Ташкенте). Однако вскоре после приезда в Ташкент он написал матери:

Мои дела устроились прекрасно, или, другими словами, никак не устроились. Я вам уже писал, кажется, о Гейере – знатоке Туркестана, издателе газеты «Русский Туркестан» и бывшем сосланном. К нему меня направил господин, с которым я познакомился на пароходе. Да положим, что я и без того бы познакомился с ним, так как без него никто из собравшихся теперь в Ташкенте изыскателей и шагу не сумел бы сделать. Когда я рассказал ему о своем положении и спросил совета, он мне посоветовал никуда не являться [то есть в полицию или к другим официальным лицам] и ни у кого ничего не спрашивать, пока [официально] не получатся обо мне какие-нибудь сведения. А сведения должны пройти через его руки, так как он служит в областном управлении[60] [Волошин 2003–2015, 8: 408].

Таким образом, Гейер мог заранее предупредить его о любых намечающихся проблемах. Гейер также сказал Волошину, что тот может жить в степи без паспорта или другого удостоверения личности столько, сколько пожелает, потому что здесь никому до него нет дела. Если же за то время, пока Волошин будет в степи, в городе возникнет какая-либо проблема, Гейер устроит все и без него[61].

Со временем поближе познакомившись с той малой частью света, где он оказался, Ташкентом и Туркестаном, Гейер, «знаток», как его называл Волошин, хорошо разбирался в местной ситуации. Оказавшись в этих краях как политический ссыльный, он сумел интегрироваться в местную систему. Он получил определенный контроль над местными деловыми связями и официальными средствами. Он не только понимал, как работает полиция, но и имел доступ к информации, которой обменивались государственные бюрократические и полицейские структуры. Впрочем, он не использовал свою опирающуюся на государственную бюрократию власть для осуществления беспристрастного, рационального управления в интересах государства. Напротив, под воздействием и влиянием близких контактов, например личной встречи с Волошиным, Гейер помешал попытке правительства контролировать ситуацию, посоветовав Волошину перебраться в недосягаемую степь. Будучи одновременно и чужаком, и своим, Гейер был бесценен не только для Волошина, но и для геодезистов, также чужих в Ташкенте. Как такой же чужак – Гейер принимал близко к сердцу их интересы; однако как свой он был знаком с местными обстоятельствами и мог влиять на них так, как не мог ни один чужак. Возможно, то, что Гейер обладал еще одним рычагом власти как редактор местной газеты, не было простым совпадением. Его газета, называвшаяся «Русский Туркестан», позволила Волошину сделать первые шаги в своей успешной карьере журналиста[62].

Этот конкретный опыт использования деловых связей и местной власти не был чисто экономическим, являясь скорее бюрократическим, хотя, конечно, можно утверждать, что местопребывание напрямую влияло на экономическое положение человека и что государство, отправляя Волошина в ссылку, оказывало влияние не только на его социальную, но и на экономическую жизнь. Безусловно, он демонстрирует тип личных возможностей, которые можно приобрести благодаря доступу к бюрократическому управлению. Личная власть всегда являлась важной составляющей российской системы бюрократизированного управления, несмотря на то что официально со времен Петра Великого с ней велась серьезная борьба[63]. Более того, складывается впечатление, что по ряду причин в позднеимперский период значение личной власти в российской бюрократии возрастало [Orlovsky 1983:187]. В любом случае, опыт Волошина предвосхищал то, чему предстояло произойти после революции 1917 года, когда в России государственная бюрократия стала и явным, и обязательным участником экономических отношений. На рубеже веков в Средней Азии Гейер был местным покровителем; Волошин, как и геодезисты, на некоторое время стал его клиентом. После революции 1917 года Волошин, также оказавшись на задворках империи в Крыму, сам станет местным «знатоком» и покровителем.

Ранний опыт Волошина в области нетворкинга предоставляет возможность получить ограниченное, но детальное представление о повседневных деловых и патронажных отношениях в среде российской образованной элиты позднеимперского периода. Сеть персонализированных экономических связей формировалась на основе знакомств и дружеского общения и могла простираться от самых близких домашних личных уз до официальных, хотя потенциально также личных, контактов отдельного частного лица с государством. Чтобы включиться в нетворкинг и получить доступ к выгодам, которые он приносит, человек должен был уметь найти того, кто способен ему помочь, и убедить его оказать поддержку. Обладавшие такими способностями действительно могли применять их с большой пользой как в литературном мире, так и за его пределами. Именно такими навыками овладевал юный Волошин; используя терминологию Тёрнера, это была «структура» экономической системы, культуру которой вбирал в себя Волошин.

Глава 2

Русские символисты и их кружки

Желанный гость

Вернувшись в начале 1900-х годов из дальних путешествий, Волошин вскоре начал прокладывать себе путь в ту литературную среду, где, по его мнению, жизнь была наиболее кипучей – в среду русских символистов. В Париже у него к тому времени уже появилось несколько влиятельных друзей, среди которых были хозяйка французско-русского салона мадам Гольштейн и поэт-символист К. Д. Бальмонт. Эти друзья снабдили его рекомендательными письмами, в том числе и адресованным Брюсову, одному из наиболее успешных организаторов символистского движения и издателю символистского журнала «Весы»[64]. Через Брюсова Волошин получил доступ к мероприятиям символистов, а также к журналистике, став в дальнейшем парижским корреспондентом «Весов». Вскоре Волошин сделался популярной личностью в среде символистов, особенно в Москве, хотя пользовался ничуть не меньшей известностью и в Петербурге[65].

Модернистское культурное движение, к которому стремился примкнуть Волошин, состояло из множества пересекающихся и постоянно меняющихся кругов общения[66].

Рис. 2. Максимилиан Волошин. Париж, 1905 год. Архив Вл. Купченко

Общим для этих группировок было прежде всего агрессивное сопротивление русскому реализму с его утилитарным взглядом на литературу как средство преобразования общества. Символисты провозглашали «искусство ради искусства», а не ради общества, и, исходя из этого общепризнанного положения, расходились по разным путям, отражавшимся в разнообразных взаимосвязанных ассоциативных сетях этого движения. В него входили и декадентское движение на ранней стадии, и театральное объединение «Мир искусства» А. Н. Бенуа и С. П. Дягилева, и кружок, сложившийся вокруг брюсовских «Весов», и религиозно-философский кружок 3. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковского, и задорные «Аргонавты» А. Белого, и те, кто собирался в «Башне» Вяч. Иванова, – и это далеко не полный перечень участвовавших в нем более формальных или воспринимающих себя таковыми организаций. В эти организации то вливались, то выходили из них многочисленные менее формальные кружки, подхваченные вихрем меняющихся личных и профессиональных связей.

Хотя многие участники движения символистов чувствовали, что делают общее дело, они составляли сообщество, обладающее значительным потенциалом к конфликтам и дисгармонии. Большое разнообразие этих кружков, страстная приверженность многих участников символистского движения своим идеям и нетерпимость отдельных личностей – все это могло способствовать напряженности в межличностных отношениях. Одним из главных источников напряженности была потенциально гибридная природа русского литературного кружка, отмечавшаяся во введении. Как и во многих подобных группировках того времени, в кружках символистов происходило такое смешение антиструктурных отношений коммунитас с противоположной тенденцией к традиционным иерархическим отношениям власти, которое, как будет убедительно продемонстрировано во втором разделе данной главы, могло значительно усилить в них внутренние трения.

Именно на фоне этих трений и личных противостояний Волошин начал стремительно делать себе имя, которое сослужит ему хорошую службу в литературных кругах: как мы узнаём из воспоминаний, он проявил себя как личность, наделенная тем важнейшим качеством человечности, умением проявлять чуткость к чувствам окружающих, которое так превозносилось в «воспоминаниях современников» о великих лидерах интеллигентских сообществ. Этот талант лежал в основе его растущего умения содействовать гармонии в потенциально накаленной атмосфере кружка – умения, которое во многих отношениях способствовало его превращению в культовую фигуру. Ибо в тех случаях, когда лидеру кружка не хватало человечности и он, подобно Белинскому, преследовал идеалистические цели, не считаясь с чувствами окружающих, огромный ущерб мог быть нанесен как отдельным людям, так и социальным сетям. Наиболее ярко Волошин продемонстрировал это качество в той домашней обстановке, в которой обычно собирались символистские кружки и их ответвления. Прежде всего он проявлял внимание к нуждам и заботам самых слабых членов этого надомного мира интеллектуальных связей, а именно женщин и детей, которым суждено было составить наиболее значительную часть его собственного кружка и стать важнейшим источником его общественного влияния.

Одна из проблем, к которым я обращаюсь в этой книге, связана с тем, в какой степени агиографические воспоминания о Волошине соответствуют исторической реальности; безусловно, этот вопрос следует поставить и в отношении даваемых в мемуарах характеристик общественного значения и мастерства Волошина. Действительно ли он был так внимателен к людям, или это качество было приписано ему лишь задним числом? Однако любопытно то, что первые признаки его искусства общения обнаруживаются не в мемуарах, а в более достоверных документах, а именно в переписке Волошина с близким другом, которую он вел в студенческие годы. Эти письма свидетельствуют о попытке Волошина помирить двух самых близких друзей его юности – не случайно тех самых друзей, с которыми он недавно жил под одной крышей: Александру Петрову и Сашу Пешковского. Анализируя историю попытки Волошина преодолеть их размолвку, мы обретаем более глубокое понимание того, что, по-видимому, являлось его развивающимся истинным талантом управления человеческими отношениями.

В начале 1898 года, когда Волошин по-прежнему учился в Московском университете, Петрова (остававшаяся дома, в Феодосии) поссорилась с Пешковским (учившимся ныне в университете вместе с Волошиным). Петрова рассердилась на Сашу, и Саша, не понимая, чем именно вызвал ее гнев, обратился за помощью и поддержкой к Волошину. Стремясь разрешить конфликт, Волошин написал Петровой:

Моя просьба такова: объясните мне, пожалуйста: чем вас Пешковский оскорбил? Почему вы считаете это оскорбление таким, которого простить нельзя? Почему вы считаете это оскорбление намеренным? Напишите все, что вы чувствуете, имея в виду, что обстоятельства, сопровождавшие его, я представляю себе очень смутно. Еще раз повторяю: если вам тяжело писать – не пишите. Напишете ли вы, или не напишете и что бы вы ни написали – ничто ни в каком случае не изменит моих отношений к вам. Моя цель: устранить недоразумение. Я это считаю своим долгом, как друг ваш и как друг Пешковского[67].

Петрова была смущена. Чтобы продемонстрировать ей, как далеко могут зайти феодосийские сплетники, Саша в шутку рассказал ей о слухе, будто бы они с ней собираются пожениться. Это ее рассердило. Отвечая на ее письмо, Волошин писал:

Вы пишете, что скучаете «по прежнем Пешковском». Да разве ж он теперь не прежний? Да разве тот «Пешковский», которого вы знали, может измениться? И разве тот Пешковский страдал когда-нибудь отсутствием воспитанности? <…> Как вы могли предположить «за этим Пешковским» «такие» мысли?

Затем, чтобы продемонстрировать ей, что Пешковский волнуется и переживает по поводу причины их размолвки, он процитировал фрагмент полученного от Саши письма, в котором говорилось о ссоре. В конце письма Волошин довольно прохладно заметил, что грубый и глупый Пешковский существует только в ее воображении, а на самом деле есть только «чуткий, хороший, скромный, деликатный, глубокий, вдумчивый и способный Пешковский, которого всякий любил тем больше, чем ближе узнавал его» [Волошин 19916: 63–65][68].

Уверенность Волошина в стабильности их собственных отношений и легкость, с которой он понял, подхватил и использовал в собственных целях метафору, посредством которой Петрова выразила свое отчуждение от Пешковского – о превращении Пешковского в другого человека, – свидетельствуют о его крепнущей способности улавливать эмоциональные состояния окружающих и их проявления, а также понимать силу метафоры в человеческих отношениях в условиях постоянных перемен. И та твердость, с которой он сумел убедить Петрову отказаться и от метафоры, и от разочарования, свидетельствует о возрастающем авторитете Волошина, который в будущем поможет ему притягивать к себе людей. Потребуется еще какое-то время, чтобы Волошин полностью раскрыл свой талант снимать напряженность в отношениях между людьми; однако даже в первые годы его символистского опыта этот дар упростил ему вхождение в домашнюю сферу символистов.

В 1902 году, находясь в Париже, Волошин установил свой первый важный контакт с этим миром, подружившись со старшим по возрасту и успешно публиковавшимся символистом Константином Бальмонтом, о котором он еще в студенческие годы написал дерзкую, но тем не менее, по-видимому, хорошо принятую рецензию. По двум причинам, в равной мере связанным с женой Бальмонта Екатериной Алексеевной, в течение следующих нескольких лет ему предстояло стать близким членом семейного круга Бальмонта, а также видным участником собраний символистов, проходивших в его доме. Во-первых, Волошин влюбился в родственницу Екатерины Бальмонт Маргариту Сабашникову, а потом и женился на ней. Тем самым он установил важные родственные узы с этим кружком. Вторая и, возможно, более важная причина заключалась в том, что он завоевал доверие и привязанность Екатерины до такой степени, что в течение какого-то времени ежедневно проводил часть дня с семейством Бальмонтов. Много лет спустя, после смерти Волошина в 1932 году, его вторая жена включит Екатерину Бальмонт в число тех друзей, к которым она обратится с просьбой написать свои воспоминания о Волошине. И хотя воспоминания Екатерины окрашены в тона характерного для мемуаров пиетета, они достаточно конкретны, чтобы позволить понять, почему она так любила Волошина и доверяла ему: благодаря своей способности снимать напряженность в отношениях между людьми он мог во многом помочь семье, в которой отношения часто испытывались на прочность.

В эмоциональном плане Константин Бальмонт отличался повышенной возбудимостью, он много пил и часто не ночевал дома. Он также имел успеху женщин и пользовался им. Когда эти двое впервые начали проводить время вместе в Париже, друзья предостерегали каждого из них от общества другого. Екатерина Бальмонт, оставшаяся с детьми в Москве, с тревогой и беспокойством узнала о новой парижской дружбе своего мужа с диким и опасным, по слухам, Максимилианом Волошиным. Поэтому она была немало удивлена, когда однажды, возвращаясь с прогулки с дочерью Ниной, встретила у дверей своего московского дома самого Волошина. Нина убежала вперед, и Екатерина, подойдя к дому, обнаружила следующее:

К своему удивлению, я увидела Нину на руках у какого-то чужого человека. В первую минуту я испугалась, что с девочкой что-то случилось, так как знала, что добровольно она ни за что не пошла бы на руки к незнакомому, да еще такого странного вида: маленький, толстый, в длинном студенческом зеленом пальто, очень потертом, с черными, вместо золотых, пуговицами, в мягкой широкополой фетровой шляпе. Он ловким мягким движением поставил девочку на пол, снял шляпу, тряхнул кудрявой головой и, поправив пенсне, подошел ко мне близко, робко и вместе с тем как-то твердо смотря мне в глаза, сказал: «Вы – Екатерина Алексеевна, я из Парижа, привез вам привет от Константина. С Ниникой я уже познакомился – Волошин» [Бальмонт 1990: 93].

Екатерина Алексеевна сразу почувствовала, что ее тянет к этому человеку, который так ловко, но в то же время тактично проник в те сферы, где она чувствовала себя наиболее уязвимой: безопасность дочери и отношения с мужем. Его умение совершить это свидетельствовало о более широких возможностях межличностных отношений, которые могли бы оказать ей неоценимую помощь в том, чтобы справиться с домашней ситуацией, всегда отходившей на задний план, когда в ее доме проходили собрания кружка. Каким бы простым, даже скромным ни был талант Волошина в этом отношении, он оказался очень важен для успешного получения им доступа в домашнюю обстановку популярных символистских собраний у Бальмонта.

Например, Волошин умел обращаться с детьми. В играх с ними он снисходил до их уровня, но не забывал о лежащей на нем ответственности как взрослого человека. И по прошествии многих лет Екатерина Бальмонт помнила, как однажды он угостил Нину апельсинами, а затем узнал, что ей их нельзя. Не допустив, чтобы дело дошло до слез и разочарования, он быстро исправил положение, открыв дверь из детской в столовую, где сидели остальные гости, и сказав Нине, что они будут бросаться этими мячиками. «В какого дяденьку хочешь?» – спросил он и, получив указание от Нины, попал апельсинами в двух гостей, предоставив ей сделать и самостоятельный бросок [там же: 96]. Волошин, который поддерживал отношения с Ниной до тех пор, пока она не стала взрослой, всю жизнь был внимателен к детям и понимал их, хотя своих у него никогда не было. Это не только делало его еще более желанным гостем в интеллигентских кружках, которые собирались в домашней обстановке, предполагавшей присутствие рядом детей, но и в дальнейшем помогло ему при создании собственного кружка, а также способствовало его превращению в культовую фигуру. Ибо основой его кружка стали дети и подростки, и впоследствии именно они, став взрослыми, десятилетия спустя после его смерти будут вспоминать о нем с нежностью и посвящать ему восторженные мемуары. Дети могли играть важную роль в жизни русского кружка и нетворкинга, а также в формировании общественной памяти об этой жизни; впоследствии некоторыми российскими культовыми фигурами будут восхищаться в том числе благодаря их отношениям с детьми[69].

Опасения Екатерины по поводу отношений Волошина с ее мужем также вскоре развеялись. Во время того первого визита она осторожно поинтересовалась, насколько правдивы слухи, будто Бальмонт в своем поведении перепутал день с ночью.

Макс очень спокойно сказал, что Бальмонт все так же полдня проводит в библиотеке и читает до вечера. А не спит только, когда на него находит его беспокойное состояние. «А такие ночи вы проводили вместе?» – спросила я, стараясь, чтобы мой вопрос прозвучал возможно естественнее. «Разумеется, его в такое время нельзя оставлять одного, Вы, верно, это знаете». И он это сказал так просто и искренне, что я уже не сомневалась, что слухи, дошедшие до меня, ложны [там же: 94].

Дальнейшее общение с Волошиным ни разу не дало Екатерине повода усомниться в этом умозаключении.

Когда потом, много позже, я видела, как Макс, всегда трезвый, ночью, иногда до утра, сопровождал Бальмонта в его скитаниях, заботливо охраняя его от столкновений и скандалов на улице или в ресторане, приводил его или в дом, или к себе, – я поняла, что так было с самого начала их знакомства [там же: 94].

Екатерине нравилось в Волошине и многое другое. Он постоянно испытывал денежные затруднения, неоднократно брал в долг, но кредиторы доверяли ему, потому что он расплачивался с ними с необыкновенной «для русского» точностью и пунктуальностью. (Очевидно, на его отношение к деньгам повлияли строгие уроки, полученные в раннем возрасте от матери.) Когда другие нуждались в деньгах, он быстро одалживал или дарил их сам. Он был вежлив и почтителен. Екатерине, по-видимому, казалось, что он даже чересчур почтителен по отношению к литературным львам, бывавшим на литературных собраниях в доме Бальмонтов. Он говорил мягко, но при этом четко высказывал свое мнение. Он не любил и не поощрял злые сплетни. Свои неприятности держал при себе и всегда поддерживал ровные отношения с окружающими; как давно подметила Валентина Вяземская, поссориться с ним было практически невозможно. Одним словом, он был очень симпатичным гостем и, единожды преодолев защитную мембрану дома Бальмонтов, стал в нем желанным близким другом [там же: 95, 98, 100].

Екатерина Бальмонт была не единственной, кто признавал его значение в интеллигентском доме. По мере того как в первые годы XX века он все глубже внедрялся в круги символистов, его личный эмоциональный дар вызывать доверие и ощущение свободы у окружающих во многом способствовал его успеху в их мире. Благодаря этому таланту он смог пройти сквозь символистский лабиринт ссор и постоянно меняющихся личных отношений, в большинстве случаев – без ущерба для собственного достоинства. Андрей Белый, этот проницательный наблюдатель жизни общества, внимательно отнесся к искусству общения, которым обладал Волошин, отметив, что тот «входил во все тонкости наших кружков, рассуждая, читая, миря, дебатируя, быстро осваиваясь с деликатнейшими ситуациями, создававшимися без него, находя из них выход, являясь советчиком и конфидентом…» [Белый 1990: 250].

Очевидно, этот талант был важен не только в домашней сфере; он выходил далеко за ее пределы в литературную и интеллектуальную жизнь, где Волошин оказывал аналогичное влияние. Белый отмечал особую важность волошинского искусства миротворчества на литературной арене. В конце 1920-х годов, в другую эпоху интеллигентских противостояний, которым предстояло привести к разрушительным последствиям из-за возрастающего интереса молодого Советского государства к их результатам, Белый писал об этом более раннем периоде:

Волошин был необходим эти годы Москве: без него, округ – лителя острых углов, я не знаю, чем кончилось бы заострение мнений: меж «нами» и нашими злопыхающими осмеятелями; в демонстрации от символизма он был – точно плакат с начертанием «ангела мира»; Валерий же Брюсов был скорее плакатом с начертанием «дьявола»; Брюсов – «углил»; М. Волошин – «круглил»; Брюсов действовал голосом, сухо гортанным, как клекот стервятника; «Макс» же Волошин, рыжавый и розовый, голосом влажным, как розовым маслом, мастил наши уши… [там же: 254].

Необходимо отметить, что в последующие годы Брюсов и Белый стали злейшими врагами, однако в 1920-е годы, когда Белый стал приезжать на лето в Коктебель, его отношения с Волошиным упрочились. Весьма возможно, этот контраст способствовал тому, что в памяти и мемуарах Белого, написанных примерно четверть века спустя, обаяние Волошина только возросло. Однако в относящихся к данному периоду воспоминаниях о Волошине, а также в воспоминаниях о его последующей деятельности в качестве главы кружка неоднократно подчеркивается его способность поддерживать мирные и успешные отношения как между собой и другими, так и между теми, кто оказывался рядом с ним. Большое количество подобных описаний наводит на мысль, что они не лишены оснований, и эту мысль также подтверждают признаки миротворческой деятельности в его юношеских письмах Петровой. Обладая врожденной чуткостью к настроениям и переживаниям окружающих, Волошин, по-видимому, обретал все больший опыт понимания и преодоления сложностей, возникавших в его сообществе в эпоху Серебряного века, для достижения социального и эмоционального равновесия в его окружении.

«Жизнетворчество» символистов между коммунитас и структурой, или Плохой отец и дом, который взорвался

Все больше погружаясь в жизнь символистов, Волошин неизбежно оказывался втянут в закулисье их сложных взаимоотношений. Одним из главных противоречий в этом закулисье было мощное и потенциально взрывоопасное сочетание присущего образу жизни символистов духа коммунитас с традиционными структурами власти и контроля, лежавшими в основе их организационного нетворкинга. Тот, кого затягивало в сплетение этих двух начал, мог сильно пострадать, что и случилось с Волошиным. Ведь он был в равной степени подвержен влиянию каждой из этих культурных сил и, казалось, беспомощен перед их объединенным воздействием.

Дух коммунитас с его акцентом на интимные, последовательные отношения «Я-Ты» в интересах самопреобразования, несомненно являлся мощным элементом символистской культуры. Многие представители мира символизма, увлеченные, пылкие, руководствовались своеобразной личной приверженностью его идеям, которая выходила далеко за рамки простого написания слов или нанесения красок на холст. Одним из примеров такой приверженности стал яркий феномен жизни символистов, получивший известность как «жизнетворчество», то есть форма осознанно символистского поведения в повседневной жизни, напоминающая театральный, ритуальный элемент, присущий тёрнеровской коммунитас, в которой коллективные усилия направлены на самопреобразование[70]. Как повествует в своих мемуарах «Конец Ренаты» В. Ф. Ходасевич и как показали литературовед и культуролог Ирина Паперно и другие, многие символисты сознательно выстраивали даже самые личные аспекты своей жизни таким образом, чтобы они подчинялись художественным и философским идеям и тем самым могли оказывать стойкое влияние на их жизнь и отношения друг с другом [Ходасевич 1992: 21–33; Paperno, Grossman 1994]. Всерьез к этому стремились не всегда; «Аргонавты» Андрея Белого (символистский кружок, который часто особенно тесно ассоциируется с жизнетворчеством) разработали сложный и оригинальный словарь, чтобы иметь возможность передавать друг другу символические смыслы повседневного бытия в более игровой форме. Однако это могло и приводить к сильной экзальтации, и вызывать боль и печаль, как, например, случилось с некоторыми любовными треугольниками и другими нетрадиционными форматами любовных отношений символистов, вызванными желанием воплотить в жизнь символистские теории любви и сексуальности[71].

Ирина Паперно объясняет смысл и побудительные мотивы к жизнетворчеству фундаментальной религиозностью, лежащей в основе его природы и имеющей глубокие корни в христианской традиции. Как и в христианском повествовании о земном воплощении Сына Божьего, символисты посредством жизнетворчества стремились сделать Слово Плотью [Paperno 1994]. Эта убедительная интерпретация помогает прояснить мистическую сторону символистской идеологии, а также вписать жизнетворчество в широкий спектр других духовных или мистических практик символистов. Многие символисты занимались не только жизнетворчеством, но и глубокими (а иногда и не очень) исследованиями католицизма, буддизма, древнегреческого язычества, антропософского движения Рудольфа Штайнера, сведенборгианства, а также, например, таро и хиромантии. Несомненно, одной из привлекательных для символистов сторон этих зачастую театрализованных, ритуализированных практик являлся заложенный в них потенциал, способствующий самопреобразованию в стиле коммунитас в период стремительно меняющейся социокультурной ситуации. В условиях нечетких контуров современности российского Серебряного века временный отход от обычного порядка вещей ради создания нового «я» с помощью таких духовных средств раскрывает и суть, и значимость коммунитас в современной ситуации.

И все же движение символистов, как и значительная часть модернистского опыта, было по крайней мере в равной степени сформировано как структурой – силами традиционной власти и иерархии, – так и антиструктурой коммунитас. При всей чистоте своих интеллектуальных и духовных устремлений, многие символисты хорошо знали о новых и развивающихся коммерческих и технических средствах, позволяющих донести их идеи до человечества, оказать влияние на национальный дискурс, и были очень амбициозны. Из-за этих амбиций они столкнулись с требованиями, которые по целому ряду направлений предъявляла к их интеллектуальному сообществу традиционная структура. Им пришлось решать проблему поиска финансирования и поддержки за счет патронажа со стороны самодержавия и купечества; выстраивать систему связей, поскольку они ждали друг от друга не только поддержки и выражения приверженности своему сообществу, но и создания стратегических профессиональных альянсов, чтобы обеспечить своим сочинениям выход в публичную сферу антологий, журналов и издательств; справляться с нередкими для амбициозных интеллектуалов проблемами – иными словами, с проблемами организации и власти[72].

Это, в свою очередь, делало их уязвимыми для преобладающих структурных факторов российской интеллектуальной организации, то есть для традиций нетворкинга и патронажа, которые, как утверждается в этой книге, имели глубокие корни в домашнем быте российской интеллигенции и, следовательно, в отношениях власти, которые управляли этой сферой. Ибо, как и на протяжении большей части российского интеллектуального опыта, основная часть деятельности символистов, направленной на формирование кружков и нетворкинга, составление планов, обсуждение замыслов, а также подготовку к явлению себя публике, разворачивалась именно в домашней обстановке. Ведь именно в условиях действия сил и противоречий домашнего общения и привычной патриархальной иерархической структуры мужского и женского, старшего и младшего, проходили собрания кружков. Эта иерархия накладывала неизгладимый отпечаток на развитие профессиональной деятельности символистов. Причем она влияла не только на профессиональную деятельность, но и на более идеалистическую, духовно мотивированную сферу жизни символистского кружка, например на жизнетворчество, которое часто проявлялось и в сфере домашней жизни.

Не приходится особенно удивляться тому, что жизнетворчество было подвержено влиянию власти и иерархии. Как показывает исследование Присциллы Рузвельт, посвященное роли театра в жизни дворянства, обычай самопреобразования путем символического представления и маскарада, который так привлекал символистов конца века, имел глубокие корни в истории российской иерархической власти[73]. Одним из проявлений этой российской практики была театрализованная вестернизация России, к которой сначала стремился Петр Великий, а затем и Екатерина Великая: оба они все больше навязывали российским дворянам новые западные «культурные» идентичности, заставляя их жить в соответствии с идеями и идеалами того, что они считали «западным», подражая западной одежде и манерам, характерным для XVIII века. Эта практика быстро привела к появлению таких причудливых объектов насмешки, как петиметр и кокетка, а зарождающаяся русская традиция нарочитых самопреобразований путем притворства породила то всепроникающее чувство ролевой игры, которое семиотик Ю. М. Лотман (проводивший особую связь между этой более широкой традицией русской театрализации и символистским «театром жизни») назвал важной составляющей идентичности русской элиты[74]. И, как показала Рузвельт, дворянство за счет своей власти более чем охотно распространяло эту театрализованную форму социальных преобразований. Подобно тому как Петр и Екатерина впервые стали использовать вестернизированные манекены дворян в своих гостиных и в различных «культурных» действах, так и дворяне в своих поместьях могли заставлять крепостных превращаться в живые декоративные греческие статуи (самые яркие символы западной «культуры», какие только можно было придумать) и часами стоять неподвижно, демонстрируя в такой уродливой форме покорность высшей власти[75].

Таким образом, хотя символистское жизнетворчество и могло служить средством радикального самовыражения и самопреобразования самого возвышенного характера, в России оно также обладало исторически обусловленным потенциалом по крайней мере к отражению, а иногда и к укреплению основополагающих системных структур власти, особенно в условиях социальных перемен. В данном случае такими структурами были патриархальные соотношения властных полномочий в домашней сфере, поскольку они влияли на социальную и профессиональную жизнь символистов. Благодаря знакомству с жизнетворчеством символистов, а также с другими, на первый взгляд чисто духовными возможностями самопреобразования, Волошин осознал, что в характерной для символистских кругов гремучей смеси идеалистической самопреобразующей антиструктуры с грубыми, неумолимыми силами структурной власти скрывается потенциал конфликта и личного ущерба.

В начале 1903 года Волошин познакомился с Маргаритой Васильевной Сабашниковой, которой предстояло стать его первой женой. Маргарита происходила из очень обеспеченной купеческой семьи, но, как и ее родственница Екатерина Бальмонт, обладала заметным талантом рисовальщицы и живописца и тянулась к миру искусства и интеллекта. По словам самой Маргариты, написанным много лет спустя, она была по-детски наивна, понять ее или найти с ней общий язык было нелегко. В самом начале отношений между Максом и Маргаритой Екатерина предупредила его: «Вы не должны подумать, что она Вас может полюбить. Она странная». Почти неспособная к близким отношениям, Маргарита, по утверждению Екатерины, научилась доверять только двум людям, ей и Максу: «Только Вам, я боюсь, придется много страдать» [Волошин 1991а: 193]. Когда же обеспокоенная Екатерина предположила, что из-за этих отношений Макс утратит свою жизнерадостность, он, согласно записи, сделанной им в дневнике, ответил: «…я называю счастием то, что другие называют страданием, болью» [там же 1991а: 193]. О характере увлеченности Макса Маргаритой можно судить только по его дневниковым записям, относящимся к этому времени, а также с учетом того, что в данный период российской истории обострилась проблема взаимоотношений полов и секса[76].

Со страниц дневника Волошин предстает перед нами таким, каким мы не были готовы увидеть его, познакомившись с воспоминаниями о нем и даже с письмами, которые он писал. Этот Волошин вовсе не был тем уверенным, солидным человеком, который, приходя в гости, прекращал ссоры и помогал другим справиться с их проблемами. Напротив, этот Волошин был неуверенным, а временами и измученным, глубоко сомневающимся в собственной сексуальности и своих отношениях с женщинами, ищущим самопреобразования в чрезвычайной открытости в отношениях «Я-Ты» и честности перед самим собой и другими. «Природа употребляет все средства, чистые и нечистые, чтобы направить мужское к женскому и столкнуть их, – писал он в 1904 году. – Мое отношение к женщинам абсолютно чисто, поэтому в душе моей живет мечта обо всех извращениях. Нет ни одной формы удовольствия, которая не соблазняла бы меня на границе между сном и действительностью». С другой стороны, продолжал он:

Я с удивлением заметил, что все мои друзья – женщины. С девушками я говорю обо всем. С женщинами – о многом. С мужчинами – ни о чем. И это тоже пол, но пол, переведенный в высший порядок. Это возможно только при абсолютной чистоте отношений. И это тот же пол. Та же великая сила, переведенная в другую область. Та же сила, которая соблазняет мою мечту ночью.

И он стремился найти своеобразный выход этому ощущению запутанности и раздробленной идентичности в сублимации ради искусства: «В этом его [искусства] абсолютная чистота, потому оно вырастает из огня» [Волошин 1991а: 200–201].

В каком-то смысле глубокую привязанность Волошина к Маргарите можно было бы рассматривать как еще один вариант сублимации, развивающийся из конфликта между асексуальным, целомудренным Максом – другом женщин и Максом – влюбленным «извращенцем». В конце концов, Маргарита была художницей – и секс ее, по-видимому, не интересовал. Она хотела близких отношений с ним, но без секса, таких, которые помогали бы ей развиваться и в художественном, и в духовном планах. Их добрачные отношения (а также и последующий брак, если верить слухам) оставались преимущественно, если не исключительно, целомудренными, что не было чем-то неслыханным в сложной гамме сексуальных отношений символистов [Волошин 19916:196, прим. 2][77]. Посвящая себя Маргарите как художнице и женщине-другу, Макс смог, хотя бы временно, избежать оценки себя как любовника. Однако от этого его чувства к ней не становились менее сильными. Он влюбился в нее глубоко, почти до беспамятства. Сложность этого болезненного романа Серебряного века значительно усугублялась вмешательством двух других ярких современников, чья власть над двумя незадачливыми молодыми влюбленными значительно усиливалась их традиционным статусом матери и отца, а также их претензиями на авторитет в вопросах духовности и самопреобразования: речь идет об Анне Рудольфовне Минцловой и символисте Вячеславе Иванове.

Анна Минцлова, дочь петербургского юриста, считала Екатерину Бальмонт одной из своих самых близких подруг и увлекалась мистикой. Вместе с Волошиным и Сабашниковой она исследовала некоторые малоизученные области религии и суеверия, занимавшие многих их современников. Все трое примкнули к антропософскому движению Рудольфа Штайнера; и если Волошин быстро отошел от антропософии, то для Маргариты она на всю жизнь осталась источником утешения и руководством к действию. Их также интересовали гадание по руке и астрологические предсказания. Дневник Волошина, в котором в середине 1900-х годов зачастую цитировались чужие высказывания, добросовестно зафиксировал несколько результатов подобных гаданий и предсказаний, особенно принадлежащих Минцловой.

Минцлова без колебаний использовала свои мистические «способности» для установления психологического контроля над теми, кто это позволял. В июне 1905 года, гадая по руке Максу в присутствии Маргариты, она, согласно дневниковой записи Макса, объявила:

В Вашей руке необычное разделение линий ума и сердца. Я никогда не видала такого. Вы можете жить исключительно головой. Вы совсем не можете любить. Самое страшное несчастие для Вас будет, если Вас кто-нибудь полюбит и Вы почувствуете, что Вам нечем ответить [на эту любовь] [Волошин 1991а: 229].

Несколько дней спустя, в период нарастания беспокойства и напряжения в отношениях между Максом и Маргаритой, она, опять-таки в присутствии Маргариты, заявила:

Я себя чувствую в эти дни в страшном подъеме и чувствую, что мои слова могут иметь теперь силу… <…> У Вас нет чувственности по отношению к женщинам. Вам совершенно все равно, с кем Вы говорите. Вы забываете о женщине. Это страшно оскорбительно. Тем более что в первый момент, когда Вы подходите, у Вас есть чувственность – и это остается в памяти. Вы, может быть, мои слова через полчаса и забудете, но я знаю наверно, что, когда будет нужно, Вы их вспомните… [там же: 233].

Макс, отметивший, что в этот раз Анна Рудольфовна держала его руки «с материнской лаской», принял ее слова близко к сердцу. Позднее в тот же день Макс остался наедине с Маргаритой и описал это так:

Я вижу детское лицо и грустные глаза и смотрю в них мучительно долго, и у меня навертываются слезы.

Мне хочется сказать: «Вы видите, какой я… Простите же меня. Не любите меня».

Я говорю: «Я рад, что Анна Рудольфовна все это сказала при Вас» [там же: 233].

Любопытно, что Макс и Маргарита до такой степени поддавались влиянию Анны Минцловой: ведь фактически в их кругу она была объектом насмешек. Они оба слабо верили в свою способность понимать и судить. Они жаждали, чтобы кто-то их направлял. И они обрели такого человека в лице Минцловой, которая, с одной стороны, выступала для них в качестве традиционного «материнского» авторитета, а с другой – как бы предлагала им способ достижения подлинной целостности и преобразования. В дневнике Макса мы читаем, что Маргарита говорила ему: «Я чувствую такую бесконечную важность в моей жизни появления Анны Рудольфовны. Как будто этим все разрешается». Ниже в этой же записи 28-летний Макс комментирует свои отношения с Маргаритой: «Нам надо всегда старшего и взрослого. В прошлом году – Екатерина Алексеевна [Бальмонт], теперь – Анна Рудольфовна» [там же: 231].

Рис. 3. Анна Рудольфовна Минцлова. Париж, 1905 год. Архив Вл. Купченко

Несмотря на «материнские» происки Минцловой, несмотря на месяцы и даже годы мучительной нерешительности, смятения, ощущения вины, непонимания и колебаний, в апреле 1906 года Волошин и Сабашникова поженились и начали строить совместную жизнь. Таким образом, у них появилась возможность заложить фундамент их общего собственного дома и хозяйства. Но шансов для этого в их отношениях было мало. Маргарита писала: «Макс и я, мы шли по жизни, взявшись за руки, как играющие дети» [Волошина 1993: 145]. Похоже, что ни он, ни она не задумывались о более широкой реализации своих отношений в домашней сфере. Позднее Маргарита говорила, что вступила в брак, плохо осознавая, что могут означать такие пожизненные обязательства; связавшие их узы не были прочными. Легкость, с которой в их брак вмешалась и разрушила его другая влиятельная личность, Вячеслав Иванов, подтверждает точность ее анализа.

Иванов был заметной фигурой на литературной арене середины – конца 1900-х годов и играл ведущую роль как в петербургской ветви символизма, так и в собственном активном литературном кружке. Эрудит, известный как своей научной, так и творческой деятельностью, харизматичная личность, человек, женатый на очень привлекательной и заботливой женщине с собственными интеллектуальными достижениями, хозяин великолепной просторной квартиры – знаменитой петербургской «Башни» [Микитич 1991: 245–247], Иванов обладал всем, что требовалось для очень успешного интеллигентского кружка. Но для Волошина он значил гораздо больше, потому что Волошин, как и другие современные ему молодые поэты, воспринимал его как своего поэтического и духовного – а также профессионального – ментора и учителя.

Рис. 4. Маргарита Сабашникова и Максимилиан Волошин в день свадьбы. Архив Вл. Купченко

Чтобы лучше понять характер отношений между этими двумя людьми, необходимо в общих чертах описать взаимоотношения наставника и ученика в литературной России начала века. Эти отношения строились на основе традиций менторства, практиковавшихся представителями образованной элиты примерно с середины XIX столетия. Наставники середины XIX века часто были одновременно и создателями сообществ, и архитекторами институтов в слабо институционализированном интеллектуальном и профессиональном мире, беря под свое крыло молодых, амбициозных людей в попытке стимулировать развитие тех ли иных областей, от науки до искусства – литературы, живописи, музыки – и права. Часто вовлекаемые в домашний круг своих наставников, молодые не только обретали интеллектуальное и профессиональное руководство, но и удовлетворяли более глубокие потребности, связанные с вхождением в новую и непривычную окружающую обстановку: они усваивали манеры, обычаи и культурную идеологию. Эти отношения в значительной степени строились на принципах патриархальной власти, поскольку старшие мужчины опирались на свой иерархический статус как в оказании помощи младшим, так и в удержании власти над ними [Walker 2004].

Чтобы стать таким наставником, представитель литературной элиты рубежа веков должен был обладать рядом качеств, хотя они проявлялись не во всех наставниках одинаково. Такая сторона литературного менторства, как способность привлечь и вдохновить потенциальных подопечных, взволновать их, привести к новому пониманию самих себя и друг друга, коренилась в литературном кружке как коммунитас. Если говорить о практической стороне, то важную роль играла способность эффективно помогать своему ученику или подопечному, поддерживать его (гендерно окрашенное «его» здесь употреблено намеренно) усилия по утверждению себя в обществе. Те, кто имел возможность создавать и развивать литературные трибуны – такие как журналы, издательства – для своих подопечных, те, кто обладал могуществом в литературном мире, например редакторы журналов, – обладали хорошим потенциалом для того, чтобы сделаться менторами. Как и в случаях наставничества в других областях интеллектуальной и профессиональной деятельности, еще одним ценным качеством было владение просторным жильем, а также средствами для проведения общинных собраний; преимуществом было и наличие прочных отношений с женщиной – партнером и помощницей. Именно такие собрания позволяли тем, кто находился в начале пути, наладить и укрепить контакты друг с другом и с сильными мира сего и, конечно же, продемонстрировать свои таланты на полуофициальных поэтических чтениях и других культурных мероприятиях, проводившихся в домашней обстановке. Все это могло способствовать профессиональному росту, позволяя оттачивать навыки и обретать общественное признание.

Такие собрания лежали в основе жизни профессиональных литературных кружков и деловых связей, и те, кто мог создать такое сообщество, поддерживать в нем слаженность и единство усилий, направленных на реализацию более широких литературных амбиций, играли важнейшую роль в жизни интеллектуального сообщества. Литературное наставничество было глубоко встроено в более широкую систему объединения в кружки и участия в нетворкинге.

Обычно для того, чтобы заручиться покровительством, подающий надежды литератор обращался к потенциальному наставнику с письмом, в котором просил высказать мнение о его произведениях или пытался договориться о личной встрече. Если наставник соглашался, они встречались; если они продолжали устраивать друг друга, в скором времени подопечному открывался доступ в семью наставника, а в некоторых случаях он даже поселялся в его доме. Идейный наставник обеспечивал своего подопечного как духовной, так и физической пищей, проявляя педагогическое внимание к его интеллектуальному, моральному и духовному состоянию, с одной стороны, и часто приглашая его на трапезы – с другой. Также предполагалось, что во многих отношениях ментор будет служить ему живым примером того, как жить, обучая его и словом, и делом. Хотя конкретные термины могли варьироваться, в целом речь шла о сознательном союзе, в котором сочетались элементы духовного лидерства, отношения покровителя и покровительствуемого, а также отношения отца и сына, понимаемые в литературном контексте. И, как оказывалось, подобный союз мог быть одним из важных условий успеха литературного кружка; если для начинающего было полезно иметь наставника, способного возглавлять успешный кружок, то энергия, генерируемая присутствием одного-двух подопечных, могла вдохновлять и привлекать и новых последователей.

В те времена самым выдающимся наставником интеллигенции был Лев Толстой. Домашний круг Толстого был обширным, в него входили не только друзья и родные, но также последователи его религиозно-философского учения, которые собирались в его доме, обедали за его столом и зачастую оставались погостить на несколько недель или месяцев. Как обычно бывало в подобных случаях, бремя хозяйственных и материальных забот о толстовском кружке ложилось на плечи жены писателя С. А. Толстой [Tolstoy 1953:240,280–282,287,312]. К числу своих приверженцев (пусть и не постоянно присутствовавших в его домашнем кругу) Толстой относил и таких литературных подопечных и протеже, как И. А. Бунин и Горький. Бунин впервые обратился к Толстому в классическом письме с просьбой о покровительстве:

Я – один из тех многих, которые, с глубоким интересом и уважением следя за каждым Вашим словом, берут на себя смелость беспокоить Вас своими сомнениями и думами о своей собственной жизни. Я знаю при этом, что Вас, наверно, уже утомило выслушивать часто очень шаблонные и однообразные вопросы, и потому вдвойне чувствую себя неловко, прося Вас ответить, могу ли я когда-либо побывать у Вас и воспользоваться хотя на несколько минут Вашею беседою. <…>…Ваши мысли слишком поразили меня…[78]

Позднее в истории их патронажно-клиентных литературных отношений появилось другое письмо Бунина: «Дорогой Лев Николаевич… <…>…вы один из тех людей, слова которых возвышают душу и делают слезы даже высокими, и у которых хочется в минуту горя заплакать и горячо поцеловать руку, как у родного отца!»[79] Патронажно-клиентные отношения могли выходить далеко за пределы чисто профессиональных, перетекая в состояние сильной эмоциональной включенности – с выраженными патриархальными обертонами.

Еще одним знаменитым ментором из числа писателей-реалистов был Горький с его кружком последователей (и поклонников) «Среда» (названным в честь вечера дня, когда происходили еженедельные встречи кружка), куда входили и другие его приверженцы. Из-за преданности этих последователей Горькому их иронически называли «подмаксимками» – грибами, растущими вокруг Максима [Zoe 1991: 295][80]. Для этих начинающих писателей Горький выступал в роли самого заботливого наставника, подбадривал их, давал профессиональные советы, ругал, когда они слишком много пили, и в целом заставлял их ощущать свое сильное отцовское участие. Он был посаженным отцом на свадьбе двух своих последователей и, как известно, отзывался о них как о своих «детях», пригласив одного из них временно пожить в своем доме[81]. Положение литературного редактора марксистского журнала «Жизнь» позволяло ему не только предоставлять им возможность печатать свои литературные труды, но и тесно сотрудничать с ними в процессе рецензирования и редактирования их сочинений. Он также основал и издавал библиотеку паевого издательства «Знание», в которую вошли многие произведения участников кружка «Среда». Признательность, порожденная таким отношением, часто находила выражение в «воспоминаниях современников», с любовью написанных его почитателями; несколько членов горьковского кружка «Среда» стали авторами советского агиографического фолианта «Горький в воспоминаниях современников» [Бродский 1955][82]. В самом деле, изучая такие мемуары, в истории реалистической литературы порой можно выделить целые династии наставников; например, Толстой был наставником Бунина, а тот – В. П. Катаева, и впоследствии каждый «ученик», вспоминая о своем менторе, выстраивал своего рода литературную генеалогию[83].

Поскольку феномен наставничества был связан с лидерством в кружке, он проявился и среди символистов. Супруги Мережковский и Гиппиус царили в своем домашнем кружке 1890-х годов, позднее переросшем в Религиозно-философское общество. Если говорить о движении «Мир искусства», то Бенуа рано стал доминировать над остальными членами студенческого кружка, посвященного истории искусства (тоже собиравшегося дома и называвшегося «Невские пиквикисты»), в который входило большинство изначальных участников этого движения, а Дягилев, хотя был моложе и в первые годы воспринимался как простой провинциал, впоследствии проявил себя как талантливый импресарио движения «Мир искусства». Если другие крупные символисты, такие как Брюсов и Белый, были, по-видимому, менее склонны брать на себя труды и ответственность, сопряженные с личным наставничеством (хотя Брюсов был потрясающим организатором, помимо всего прочего создавшим и возглавившим символистский журнал «Весы»), то в поздние годы символизма эту роль с величайшим энтузиазмом возложил на себя Вяч. Иванов. Иванов много сделал для того, чтобы повысить эффективность и престиж своего домашнего кружка, включив в него молодых подопечных мужского пола, таких как поэты М. А. Кузмин и С. М. Городецкий, а также Волошин.

Отношения Волошина с Ивановым, которого он описывал как человека «с лицом отца» [Волошин 2003–2015, 7: 163], носили глубоко личный характер. Его дневник этого периода полон выдержек из предсказаний Минцловой, но в нем также содержится не одна страница цитат, зачастую с комментариями, из его разговоров с Ивановым. Эти беседы, начавшиеся в Женеве в 1904 году, свидетельствуют о масштабе влияния, которое Иванов имел на Волошина как в интеллектуальном, так и в духовном плане. В одном из таких диалогов, записанных Волошиным, Иванов предложил следующий анализ его поэтического искусства: «…у Вас глаз непосредственно соединен с языком. В Ваших стихотворениях как будто глаз говорит». Это необязательно была похвала, поскольку Иванов усматривал в этом некоторое робкое нежелание «пересоздать, перетворить природу», что было целью символистов. Из-за того что Волошин заявил о желании оставить природу нетронутой, только воспринимать, но не пересоздавать ее, Иванов назвал его буддистом (в то время Волошин действительно интересовался буддизмом) и заявил, что ему самому «враждебен virus буддизма». В буддизме, по его мнению, главным является жалость, и Иванов противопоставлял ему христианство как религию любви, «безжалостной любви». После чего Волошин попытался преодолеть эту пропасть, подняв вопрос о сексе: «Я считаю основой жизни пол – Sexe. Это живой осязательный нерв, который связывает нас с вечной тайной». А затем он перешел к своей теории искусства как чистой формы секса. Она Иванову понравилась: «Если так, Вы подходите к нам. Вы не буддист. В буддизме нет трагедии». Ответ Волошина Иванову перекликается с тем, как он ответил Екатерине Бальмонт, когда она предостерегала его против сближения с Маргаритой: «Для меня жизнь – радость. Хотя, может, многое, что другие называют страданием, я называю радостью. Я страдание включаю в понятие радости» [Волошин 1991а: 202–203].

Многое в этом разговоре наставника и ученика, указывая на его серьезный интеллектуальный и духовный характер, одновременно позволяет нам получить некоторое представление о логике личной идеологии и власти, которой вскоре предстояло проявиться в столкновении этих двух мужчин. В том, как Иванов ощущал податливость природы, в его, скорее, ницшеанском стремлении контролировать и преобразовывать ее, мы видим предвестие того, как он не остановится перед преобразованием жизней Макса и Маргариты. А в чуть ли не детском благоговении Волошина перед Ивановым, его стремлении угодить ему, его нежелании манипулировать природой и принятии им страдания как естественной части жизни можно заметить эмоциональную логику его отклика на нападки Иванова.

В октябре 1906 года Макс и Маргарита поселились в петербургском доме, где находилась квартира Вячеслава Иванова и его жены, Лидии Зиновьевой-Аннибал. Это жилище, располагавшееся в круглой угловой комнате здания, выходящего на Таврический сад, было местом схождения и источником множества пересекающихся кругов. Проходившие по средам вечера, полу-публичные в том смысле, что посещавшие их имели хоть какую-то личную связь с Ивановыми через интеллигентские круги, уже обретали славу благодаря тому, что на них вступали знаменитости, а также приподнятостью настроения их участников. Не все присутствовавшие были в восторге от этих собраний. Зинаида Гиппиус с пренебрежением писала, что посетители салона Иванова только и делают, что «водят “хороводы” и поют вакхические песни, в хламидах и венках» [Гиппиус 1991: 344]. Впрочем, многие другие авторы воспоминаний отзывались об этом салоне с гораздо бо́льшим энтузиазмом, и «ивановские среды», как и место их проведения, «Башня», стали петербургской литературной легендой[84].

Гостей, приходивших в квартиру Ивановых, привлекали не только салоны: «…люди могли проводить в ее дальних комнатах недели, лежать на мягких диванах, писать, играть на музыкальных инструментах, пить вино, никому не мешать и не видеть никого – как из посторонних, так и из обитателей самой “башни”» [Пяст 1997: 96]. И правда, некоторые близкие друзья переехали прямо к ним, превратив их дом в своего рода модернистскую богемную версию элитарной семьи расширенного типа. В этом доме сформировался внутренний круг, куда среди прочих вошли Макс и Маргарита, которые сначала жили этажом ниже, занимая там две тесные спальни, а позднее перебрались непосредственно в квартиру Ивановых; поэты-ученики Кузмин, поселившийся у них чуть позже, и Городецкий; художник К. А. Сомов; а также П. Б. Струве. Обитатели «Башни», по крайней мере иногда, ели вместе с Ивановыми (Лидия Зиновьева-Аннибал готовила сама, очевидно, скорее по собственной инициативе, чем из-за финансовой необходимости); Лидия, падчерица Иванова и дочь Зиновьевой-Аннибал, рассказывает, что за обеденным столом регулярно собиралось не менее девяти человек [Иванова 1992: 32][85].

В домашних отношениях у Ивановых было прочно укоренено понимание мощных внутренних структурных традиций гендера и сексуальности, хотя некоторые пытались бросить вызов этим структурам. Узкий внутренний домашний круг Ивановых в то время включал в себя в основном мужчин, исключение составляли Маргарита Волошина и Лидия Зиновьева-Аннибал. По общему мнению, Лидия, сердечная, эмоциональная, драматичная, волевая и эксцентричная в своих манерах и одежде, с лихвой компенсировала отсутствие более широкого женского общества. Как и А. С. Пушкин, она была потомком А. П. Ганнибала – знаменитого африканца при дворе Петра Великого. Она и сама была весьма талантливой писательницей, наряду с Гиппиус и А. А. Вербицкой одной из первых русских женщин обратившейся в своем творчестве к проблеме женской идентичности и сексуальности (как гетеросексуальной, так и гомосексуальной) [Pachmuss 1978: 114–173, 191–242; Engelstein 1992: 392, 396–414]. Когда Иванов решил сформировать в своем доме чисто мужской кружок, чтобы исследовать новые формы мужской духовности, Лидия попыталась создать аналогичный женский кружок, но успеха не добилась. Маргарита Волошина писала в своих воспоминаниях об этом кружке:

На этих собраниях мы должны были называться другими именами, носить другие одежды, чтобы создать атмосферу, поднимающую нас над повседневностью. Лидия называлась Диотима, мне дали имя Примавера из-за предполагаемого сходства с фигурами Ботичелли. Кроме простодушной, безобидной жены писателя Чулкова и одной учительницы из народной школы, которая, превратно понимая суть дела, вела себя несколько вакхически, не нашлось женщин, которые бы пожелали принять участие в этих сборищах. Вечер протекал скучно и никакой новой духовности не родилось. Вскоре от этих опытов отказались [Волошина 1993: 155].

По причинам, которые вскоре станут понятны, Лидия не стала заметной фигурой в мемуарах Маргариты. Однако если описание Маргариты точно, то парадокс заключается в том, что Лидия, которая благодаря своему уму и таланту могла быть душой кружка, состоящего из представителей обоих полов, потерпела фиаско при попытке создать кружок из одних только женщин. Несмотря на все ее усилия, в этой сфере общественной жизни доминировали привлекательность и престиж мужской власти.

Лидия, поначалу колебавшаяся, была глубоко очарована умом, красотой и художественным талантом Маргариты. Как и Вячеслав. Вдвоем они все больше вовлекали ее в свою семью. Со временем Макс с головой погрузился в журналистику, оставив Маргариту в одиночестве, предоставленной самой себе. Елена Оттобальдовна, мать Волошина, поселилась у них, но явно не скрасила одиночество Маргариты, хотя они хорошо ладили между собой. В поисках общества Маргарита зачастила наверх, и там выяснилось, что Вячеслав в некотором смысле влюбился в нее. Ее тоже влекло к нему – из-за его возраста (41 год) и положения, его харизмы и самоуверенности в этом отношении. Она глубже осознала различия во взглядах между ней и Максом и вскоре поняла, что больше не может «о себе и Максе сказать “мы”» [там же: 161].

Вопреки утверждениям о том, что Лидия «искала женщину» и поэтому сыграла важную роль в зарождении отношений между этой троицей, ее реакция на происходящее была неоднозначной[86]. Когда Маргарита впервые обратилась к ней и, учитывая обстоятельства, высказала готовность покинуть квартиру в «Башне», Лидия выразила пожелание, чтобы она осталась. Однако в своих воспоминаниях Маргарита поставила под сомнение искренность чувств Лидии в этом случае; она не знала, действительно ли та верила в возможность их тройственного романа или рассматривала его как единственный способ сохранить собственные отношения с Ивановым. Похоже, что Лидия искренне пыталась полюбить Маргариту, но Маргарита вспоминает, что однажды та сказала: «Когда я тебя не вижу, во мне поднимается протест против тебя, но когда мы вместе – все опять хорошо и я спокойна» [там же: 163]. Маргарита пишет, что, к ее разочарованию, эта пара не рассматривала Макса в качестве участника их отношений; если Лидия испытывала к Маргарите двойственные чувства, то Иванов проявлял к Волошину враждебность и ревновал к нему.

Рис. 5. Вячеслав Иванов, Лидия Зиновьева-Аннибал и В. К. Шварсалон.

Загорье, 1907 год. Архив Вл. Купченко

Развитие этих отношений демонстрирует, как у символистов, особенно на позднем этапе движения, дух коммунитас мог сочетаться с властью патриархата в домашних и профессиональных отношениях. С одной стороны, так проявлялось жизнетворчество, эта глубокая приверженность делу «воплощения в жизнь» идеалов и идеологии символизма[87]. Лидия и Вячеслав пытались воплотить идеал Эроса и русской общинности через создание священного тройственного союза. Вот как, по-видимому, совершенно осознанно относились к нему сами Ивановы, привлеченные идеей такого союза как средства преодоления индивидуализма и собственничества в любви: «Мы не можем быть двое, – писала Лидия в своем дневнике, – не должны смыкать кольца… <…> Океану любви – наши кольца любви» [Matich 1994: 48]. В этом их усилия являются выражением ритуальной, театральной стороны коммунитас, поскольку Лидия и Вячеслав стремились преобразовать свою жизнь, претворяя в нее идеализированное видение человеческих отношений.

Вместе с тем их отношения отражали и грубое вторжение власти гендера и старших поколений в яркую практику жизнетворчества. Учитывая подчиненный статус четы Волошиных как представителей младшего поколения, в особенности наличие личной зависимости Волошина от Иванова как профессионала и его последователя в интеллектуальном плане, а также то, что он видел в Иванове названного отца, данный духовный опыт свидетельствует о манипуляциях этими ролями в интересах старшего и в ущерб младшему и более слабому, а также о доминировании более сильного мужчины над всеми, кто находится в доме. Иванов, а в меньшей степени, не столь однозначно, и Лидия использовали свою традиционную власть, чтобы загнать Маргариту, а также Макса в положение, напоминающее положение крепостных, которых в конце XVIII – начале XIX веков помещики заставляли превращаться в живые «греческие» статуи. Роли, отведенные Маргарите и, в меньшей степени, Максу, были в некотором смысле реализацией преобразующих театральных фантазий тех, кто обладал большей властью, чем они.

Примерно полвека спустя, в Германии, Маргарита писала, что в этой ситуации полностью доминировали чувства и идеи. «В этот субъективный мир я была целиком и полностью погружена, – писала она, будучи не в состоянии совладать с эмоциями. – Макс в своей самоотверженности был далек от того, чтобы порицать мою отчужденность от мира, находил мою слабость трогательной и милой и относился ко мне с нежной заботой» [Волошина 1993: 145]. Возможно, Маргарита ожидала или надеялась, что он вмешается, но Макс не сделал ничего, чтобы воспрепятствовать складывающемуся любовному треугольнику (или как-то повлиять на него). В его дневнике ничто не говорит о том, чтобы сначала он сердился на кого-либо из этой троицы за то, что они вычеркнули его из своих отношений, и это – несмотря на неприкрытую враждебность, проявляемую Ивановым. В некоторой степени он считал, что должен уступить Маргариту Иванову. Но какое-то время он не мог заставить себя пойти на этот шаг, поскольку все еще был сильно влюблен в нее. На протяжении всего этого периода в его дневнике мы находим признаки нарастания боли и паралича. (Помимо всего прочего, он жалел, что мать находится рядом и все происходит на ее глазах.) Очевидно, его страдания и ситуация в целом достигли апогея в марте 1907 года.

Вечером 2 марта Макс вернулся в «Башню» после поездки в Москву:

Дома. Теперь 9 часов утра. Все спят. Я хожу по пустынной серой квартире, и мне кажется, что башня совсем опустела. Амори [прозвище Маргариты] нет – она спит в комнате Лидии. Мне обидно и больно, как ребенку, что меня не встретили, меня не ждали. Мне хотелось бы видеть только ее, говорить только с ней [Волошин 1991а: 263].

В течение следующих нескольких дней он медленно начал приходить в себя и принимать какие-то решения. 10 числа он посетил выставку картин знаменитого крымского художника-пейзажиста К. Ф. Богаевского:

Я не ожидал видеть так много народа. Это меня изумило и оглушило. Я почувствовал, что века прошли с тех пор, как я видел людей. Я был рассеян. Никого не узнавал, говорил невпопад. Потом немного пришел в себя. Возвращаясь, я принял несколько важных жизненных решений. Я решил, что я не должен связывать планов своей жизни с Амориными планами.

Он хотел уехать на лето в Коктебель, а потом, осенью, отправиться в Париж, а Маргарита могла либо поехать с ним, либо остаться: «…теперь мне надо еще несколько лет сосредоточенной и одинокой работы» [там же: 265].

Правильность этого решения подтвердилась на следующий вечер, когда страдания и неразбериха в этой уже полностью неблагополучной семье достигли своего апогея. «Я долго не мог заснуть от беспокойства и тоски, – писал Макс. – Выглядывал в коридор. У Амори – тьма. Лег. Опять зажигал лампу и читал, опять тушил. Вдруг Аморя пришла. “Я не смогла спать от беспокойства и хотела тебя видеть”. Ушла к Лидии. Я заснул». Через несколько часов Маргарита вновь пришла к Волошину и сказала, что они с Лидией поговорили, но Волошин был слишком сонным, чтобы толком ответить. Когда наутро он умывался, вошла Маргарита: «“Я хотела к тебе вчера прийти ночевать. Но Вячеславу было больно. Я не пошла”. Негодование мое подымается, – записывал Макс. – Мне трудно побороть его, даже сосредоточиваясь».

Это привело к стычке с Вячеславом, во время которой тот, согласно Волошину, сказал ему: «Если это тебя может успокоить: у меня нет слепой страсти к Маргарите. Только если будет неизбежно, она может стать моей. Даже страстного влечения недостаточно». Слова Вячеслава, похоже, не предназначались для того, чтобы надолго успокоить Волошина, но тот день они провели вчетвером в дружеской обстановке. Вечером, после чая:

…мы все у Амори на постели в комнате Вячеслава. Всеобщий мир и благоволение. “Я за каждый новый день борюсь”, – говорит Лидия. У всех такое же чувство. Все стремятся разъехаться, отдохнуть, успокоиться от этой нечеловечески напряженной атмосферы последних дней [там же: 265–266].

Этот домашний кружок развалился; перестав функционировать как община, он распался под натиском сильных и сложных личных эмоций. Тесное переплетение преобразующих отношений коммунитас с властными структурами жизни символистского кружка оказалось слишком опасным для выживания общины; принципиальное самопреобразование, с одной стороны, и патриархальная власть, с другой, зажали домашний круг, словно между шестеренками, и разорвали его на части, попутно причинив большой личный ущерб участникам. И ответственность за такой поворот событий лежала именно на Иванове, самом влиятельном человеке в этой общине, бывшем для нее и традиционной фигурой патриарха, и духовным вождем. Такой ход событий помогает нам понять, почему в комментариях, посвященных этому периоду, мемуаристы столь пристально фокусировались на фигурах лидеров как ответственных за гармонию в общине и почему они столь высоко ценили тех, кто выполнял свой долг по поддержанию гармонии[88]. Он также позволяет понять, почему в лидерах кружков столь ценились такие качества, как гуманность, чуткость и понимание чувств окружающих. Иванов не сумел проявить гуманность в обращении с теми, кто находился рядом с ним, и поэтому в кружке начался кризис, который, учитывая общественный и профессиональный характер деятельности кружка, имел последствия, далеко выходящие за рамки личных.

История романа с участием Лидии, Иванова и Маргариты продолжала развиваться в течение последующих месяцев. Той весной и летом Вячеслав и Лидия несколько раз навещали Маргариту в Царском Селе, где она жила со своей семьей. Но хотя Маргарита и была готова посвятить себя Иванову, после зимы 1906–1907 годов она навсегда перестала вызывать у него прежний интерес. Она поняла это, к своему огорчению, к концу лета 1907 года, когда нанесла визит в «Башню»: Лидия держалась по отношению к ней довольно враждебно, а Иванов был холоден. Волошин узнал о таком отношении к Маргарите, когда в сентябре она приехала к нему в гости в Коктебель. Вместе они отправились на прогулку по холмам: «Совсем померкло. Закат был чистый и холодный, точно восход. Пустынные долины были золотисточерны и дики. Она смотрела на меня снизу и прижималась лицом к колену моему и говорила: “Если бы мне только раз увидеть его…”» Ни Вячеслав, ни Лидия не пришли на вокзал, чтобы встретить ее; вместо этого они прислали встречать ее Веру, дочь Лидии. Вот что произошло, когда она появилась в «Башне»:

Он [Иванов] меня обнял и ввел в комнату. «Нам нужно решить, необходимы мы друг другу или нет». Лидия поцеловала меня с холодным, неприветливым лицом. <…> И он ко мне совсем по-иному относился – по-отечески. Говорил: «Хочешь, выпишем сюда твою маму или Макса». Мы говорили очень долго. Потом Лидия позвала его, и по голосу можно было понять, что она плачет. Она говорила: «Я больше не могу так жить»… Он успокаивал ее.

Волошин поддерживал голову Маргариты и смотрел в небо. «И чувствовал, что теперь все мое к Вячеславу кончено» [там же: 266–267]. В течение последующих нескольких месяцев его гнев усилился, возможно, отчасти потому, что, хотя Иванов и перестал интересоваться Маргаритой, стало очевидно, что брак Макса и Маргариты исчерпал себя. Ближе к концу сентября в гости в Коктебель приехала А. Р. Минцлова. Волошин цитирует в дневнике ее негодование по поводу Иванова: «“Он губит, ломает людей. <…> Никто не имеет права ломать и разрушать, делать опыты над людьми”. И еще она говорит: “Какой же это учитель жизни?” – и добавляет: “У него нет учеников”» [там же: 274].

Безусловно, Волошин отредактировал пространные чужие высказывания; но в данном случае не имеет значения, чьих слов осуждения в реплике Минцловой больше, ее собственных или волошинских. Важнее то, что Иванов описывается как человек, не сумевший сыграть роль ментора – «учителя жизни», несущего всю полноту ответственности за благополучие и развитие своего подопечного, как в духовном, так и в профессиональном плане. В дальнейших размышлениях на эту тему Волошин развивает концепцию наставника и его обязанностей: «Вяч<еслав> не учитель. Учитель испытывает для ученика. Он [Иванов] испытывает для себя и ломает людей». А в другом разговоре с Минцловой он приходит к выводу: «Путь ученичества – не мне» [там же: 276]. Если Иванов был безответственным патриархом в смысле разрушения гармонии общины, то, по мнению Волошина, он был и безответственным наставником, который пользовался слабостью Волошина как клиента, духовного воспитанника и «сына», а не защищал его интересы. Увлеченность Иванова личными идеалами и принципами, иногда в ущерб зависимым от него людям, отражала более широкую модель наставнической деятельности Иванова: незадолго до романа с Маргаритой он завязал аналогичные отношения с другим своим подопечным, Городецким[89].

Никогда больше Волошин не будет смотреть на другого мужчину с тем восхищением, с которым он в течение непродолжительного времени взирал на Иванова; его желание иметь наставника испарилось. И все же даже этот глубоко противоречивый опыт позволил ему получить представление о позитивном потенциале преобразующих сил жизнетворчества и структурной силы наставничества. Жажда самопреобразования заставила участников этого романтического эксперимента глубоко вникать в радикально новые социальные идентичности и отношения, даже если конечный результат в данном конкретном случае оказался разрушительным. Если к этому явлению отнестись с большей чуткостью и человечностью, то оно откроет огромные возможности для мотивации общества и отдельной личности. Волошин также увидел положительный потенциал в структурных силах патриархального менторства в домашней сфере; при правильном использовании доступ к такой власти в этом изменчивом обществе мог бы дать человеку колоссальные возможности для активизации собравшегося вокруг него более широкого сообщества. Как убедился Волошин, неограниченное сочетание духовного лидерства и патриархального наставничества несет в себе определенную опасность. Однако присутствовал и позитивный потенциал. И наконец, он получил возможность оценить структурную важность надежного эмоционального и экономического партнерства, подобного тому, которое изначально существовало между Вячеславом и Лидией, для поддержания дома как основы сообщества. Однако, возможно, он также узнал, что обожаемый партнер не всегда оказывается тем человеком, с которым можно построить счастливую жизнь, основанную на взаимозависимости, или создать прочный общий дом.

Волошин только начинал задумываться о том, что ему пора обзавестись собственным домом. То, что в это время в его дневнике все чаще стала появляться тема природы, особенно красоты Крыма, конечно же, не было случайностью. Природа могла стать убежищем, противовесом и альтернативой порабощающим путам городской жизни. В Петербурге крымские пейзажи Богаевского помогли ему прийти к определенным решениям; умиротворяющая красота окутанных сумерками коктебельских холмов стала естественным и удачным фоном, на котором он услышал рассказ Маргариты и впервые окончательно настроился против Иванова. Это было первое лето, когда он стал приглашать гостей пожить на своей даче в Коктебеле. Не только Маргарита и Анна Рудольфовна, но и некоторые другие воспользовались его гостеприимством и влились в жизнь его дома. Однажды в начале лета он принял двух новых гостей и провел с ними целый день, бродя по местным татарским рынкам и базарам. «Потом, в сумерках уже, приезжаем в Коктебель. Дом оживает в первый раз и светится всеми окнами. Я выхожу в сад и с радостью гляжу на него, освещенного и полного домашней жизнью, украшенного венками, принявшего, наконец, в себя жизнь» [там же: 268].

Глава 3

Волошин и модернистская проблема некрасивой поэтессы

Наставник женщин

Никогда больше Волошин не откроет свое сердце мастеру так, как открыл его Вячеславу Иванову, но, убедившись в потенциале этой роли, он скоро испытает собственные возможности в данном амплуа. Впрочем, Волошин-наставник оказался совсем другим. Опираясь на рано проявившееся в нем тонкое понимание более слабой женской половины интеллигентской семьи, он стал наставником женщин в мире, где менторство являлось прерогативой мужчин, а женщинам было трудно получить доступ на публичную арену. Процесс был длительным и непростым. Следуя по этому пути, он обнаружил, что ему вновь и вновь приходится задумываться о месте любви и сексуальности в наставничестве и профессиональной деятельности. Кроме того, он занялся исследованием модернистского жизнетворчества, на этот раз подойдя к нему по-новому – через маскарад и иллюзию.

В ходе этой деятельности в отношениях Волошина с миром символистов возникает новая тема: сопротивление, более того, открытый вызов традиционным структурам власти, воздействие которых он продолжал испытывать на себе, а также видел, как они влияют на женщин, которых он поддерживал. Посредством своих новых менторских действий он в известном смысле восставал против системы, хотя эта революция была и странной, и ограниченной, и, возможно, не совсем преднамеренной. Однако даже в такой форме она была важным проявлением агентности, поскольку он впервые начал по-настоящему вмешиваться в свою культуру с целью осуществить ее преобразование. Тем самым он заложил фундамент для своего будущего коктебельского кружка, которому предстояло оформиться в качестве возрожденного, рафинированного проявления коммунитас в модернистском мире.

Чтобы понять трудности положения женщин в мире символистов и то, что смог предложить им Волошин, далее нам необходимо рассмотреть определяемое структурой место, которое они занимали в тогдашней культуре литературного кружка. Парадокс этого положения заключался в том, что женщины как жены и матери часто были жизненно необходимы для поддержания эмоциональных и материальных основ кружкового общества, но им было весьма нелегко войти в него в качестве независимого мыслителя и писателя. Тех немногих, кому это удалось, например Зинаиду Гиппиус и Лидию Зиновьеву-Аннибал, как правило, поддерживал мужчина, являющийся их супругом, любовником или сожителем[90]. Так происходило потому, что в мире деловых связей кружка, открывавших мужчинам прямой переход из частной домашней сферы к сфере публичного самовыражения, для женщин такой переход оказывался гораздо более сложным. Учитывая относительно четкие границы их роли в обществе кружка, выход женщин за пределы своих традиционных амплуа ради обретения публичного признания казался странным и идущим вразрез с культурными традициями. Неприятие женских литературных амбиций распространялось даже на литературную критику и анализ текстов; в русском модернизме само понятие женщины-поэта могло рассматриваться как оскорбление хорошего вкуса. Как пишет в своей работе о Цветаевой Светлана Бойм, «поэтесса» по самой своей природе была недостойной, «бессознательной пародией» на поэта [Воуш 1991: 194].

Рис. 6. Аделаида Герцык с сыном Никитой, 1915 год. Архив Вл. Купченко

На более практическом уровне женщины, по-видимому, испытывали особые трудности в получении доступа к ядру литературного нетворкинга – системе наставничества. Отчасти это могло быть связано с тем, что, выходя за пределы собственной домашней сферы и попадая в сферу своего потенциального ментора, им было сложно сохранить достоинство. Около 1911 года по Москве и Петербургу ходила анекдотическая история о бездарной, но невероятно настойчивой поэтессе Марии Паппер, которая пыталась найти себе поэта-наставника. Она неприличным, недостойным образом проникала в дома известных поэтов-мужчин через кухню, где ее кормили и поили до тех пор, пока кухарка или экономка не улучала минутку, чтобы подступиться к хозяину дома. Хозяин неизменно испытывал отвращение к стихам Паппер и стремился избавиться от нее как можно скорее; но ее унизительное упорство не могли сломить даже летевшие ей вслед калоши [Цветаева М. 1994–1995,4: 207–208]. Хотя подчеркивалось в этой истории то, что Паппер писала плохие стихи, она, конечно, не имела бы такого резонанса, если бы в ее основе не лежала мысль о неуместности подобного поведения со стороны женщины. Попытки Паппер найти себе наставника демонстрировали разительное противоречие между традиционной и новой, более актуальной женской идентичностью.

Волошину было суждено оказаться наиболее полезным для амбициозных женщин-литераторов именно в вопросе создания новых профессиональных идентичностей. Прежде всего, не располагая в то время собственным постоянным домом, он охотно проводил время в семьях женщин, которых хотел поддержать. Там, в привычной домашней обстановке, отгородившись от суеты общественной жизни, он уделял время и внимание их творчеству и помогал им вжиться в непривычный образ амбициозной женщины-литератора. В своих воспоминаниях Е. К. Герцык, довольно подробно анализируя отношения Волошина с женщинами, отмечает его особое внимание к интеллектуальным и личным проблемам, с которыми, став поэтессой, столкнулась ее честолюбивая сестра Аделаида:

Вникал в каждую строчку стихов Аделаиды, с интересом вчитывался в детские воспоминания ее, углубляя, обобщая то, что она едва намечала. Между ними возникла дружба или подобие ее, не требовательная и не тревожащая. В те годы, когда ее наболевшей душе были тяжелы почти все прикосновения, Макс Волошин был ей легок: с ним не нужно рядиться напоказ в сложные чувства, с ним можно быть никакой [Герцык 1973: 79].

Попытка выйти в публичную сферу в качестве творцов в своем праве могла осложнить жизнь женщин; под тяжестью попыток «рядиться» в публичную фигуру некоторые могли сломиться и замкнуться в себе. Волошин относился к этой проблеме с особой чуткостью и обладал уникальной способностью помогать женщинам превращаться в творцов, стремящихся обрести известность. В этом он активно переосмысливал ту роль ментора, которую наблюдал в исполнении Иванова, роль «учителя жизни», помогающего своему подопечному пройти процесс самопреобразования, стремясь к тому, чтобы наставничество отвечало интересам профессионального развития и повышения статуса женщин-литераторов.

Рис. 7. Маргарита Сабашникова [фрагмент]. Архив Вл. Купченко

Четыре женщины, с которыми Волошин наиболее тесно сблизился в качестве наставника, – это Маргарита Сабашникова, Аделаида Герцык, Елизавета Дмитриева (Черубина де Габриак) и Марина Цветаева, примерно в такой последовательности. Мы уже видели, что его влекло к Сабашниковой отчасти из-за желания поддержать ее творческие устремления. Оба они не были уверены в своей сексуальности, а поскольку Маргарита явно искала не любовника, а человека, который будет поддерживать ее в интеллектуальном и художественном плане, то складывается впечатление, что поначалу они с Волошиным полагали, будто отношения наставника и подопечной идеально отвечают их потребностям и с легкостью могут быть скреплены браком. Однако дело осложнилось мучительной глубиной любви Волошина к Маргарите. Этот первый крупный опыт наставничества был сильно затруднен стремлением Волошина к романтическому обладанию и его попыткой установить с Сабашниковой прочную любовную и бытовую связь. Их опыт стал свидетельством трудностей, с которыми сталкиваются и мужчины, и женщины при попытке преодолеть традиционные гендерные границы во имя новых профессиональных и интеллектуальных отношений.

На протяжении всего периода своей привязанности к Сабашниковой Волошин воспевал ее в стихах как некого прекрасного романтического идола. Он шел по стопам символиста Александра Блока, который несколько ранее избрал объектом своего поклонения возлюбленную, Любовь Менделееву, знаменитую «Прекрасную Даму», и создал в своих стихах образ лучезарной женственности, оставивший глубокий след в культуре символизма [Рушап 1979: 67-118]. В какой-то момент это начало утомлять Маргариту (на самом деле ранее такое поклонение раздражало и Менделееву)[91]. Евгения Герцык, которая познакомилась с Максом в доме Ивановых, была свидетельницей последнего вечера перед их разрывом. Макс читал присутствующим стихотворение, в котором описывал свою встречу с Маргаритой в лесу; они шли рука об руку до тех пор, пока не дошли до лесного зеркала, в котором увидели отражение огненного лика «Солнечного зверя» (предположительно Иванова):

«Уйдем отсюда прочь!» Она же птичий крик

Вдруг издала и, правде вновь поверя,

Спустилась в зеркало чернеющих пучин…

Смертельной горечью была мне та потеря

[Герцык 1973: 77].

Маргарита выразила сильное недовольство: «“И все неправда, Макс! Я не в колодец прыгаю – я же в Богдановщину[92] еду”. <…> – “И не звал ты меня прочь. <…> И почему птичий крик? Ты лгун, Макс”» [там же: 77].

Если часть первоначального влечения к ней Макса была связана с ее потребностью иметь асексуального друга и опору, то его попытка соединить наставничество с романтической любовью и браком полностью провалилась. (Как и попытка Маргариты найти себе наставника; впоследствии она встретит Рудольфа Штайнера, основоположника антропософии, который будет гораздо лучше отвечать ее потребностям.) Очевидно, что попытка Макса навязать ей роль красивого, пассивного объекта женского рода в итоге не принесла ничего хорошего ни ему, ни ей.

С другой стороны, четвертое и последнее наставничество Волошина над Мариной Цветаевой оказалось феноменально успешным, о чем свидетельствуют более поздние восторженные воспоминания Цветаевой о своем учителе. В ее классических «воспоминаниях современницы», посвященных Волошину, она описывает свои отношения с ним, говоря о нем как «ученица»: «Все, чему меня Макс учил, я запомнила навсегда» [Цветаева М. 1994–1995, 4: 206]. Волошин был ее «учителем» не только в интеллектуальном отношении. Хотя он часто помогал ей в творчестве, она превосходила его как поэт и не особенно нуждалась в нем как в литературном образце для подражания. Скорее он был для нее «учителем жизни», таким, каким не смог стать для Волошина Иванов. Самое главное, он «научил» или помог ей принять свою идентичность женщины-поэта и утвердиться в ней. Он сумел добиться этого прежде всего потому, что искал и умел найти (в определенных людях) те ипостаси, в которых они чувствовали себя наиболее счастливыми и свободными: «…Макс, ненасытностью на настоящее, заставлял человека быть самим собой», – писала Цветаева [там же: 206].

Однако в своем понимании личности Макс не был настолько наивен, чтобы считать, будто у каждого человека существует только одно «я»; он признавал, что в одном человеке может уживаться множество «я» и саморепрезентаций[93]. Наиболее интенсивно стремились раскрыть свое творческое «я» женщины, желавшие самовыражения в литературе. И, как писала Цветаева, Волошину особенно удавалось раскрыть это творческое «я»: «Острый глаз Макса на человека был собирательным стеклом, собирательным – значит зажигательным. Все, что было своего, то есть творческого, в человеке, разгоралось и разрасталось в посильный костер и сад» [там же: 206]. Женщины, стремившиеся обрести идентичность в этой новой сфере, высоко ценили такую поддержку:

Макс в жизни женщин и поэтов был providentiel[94], когда же это, как в случае Черубины, Аделаиды Герцык и моем, сливалось, когда женщина оказывалась поэтом или, что вернее, поэт – женщиной, его дружбе, бережности, терпению, вниманию, поклонению и сотворчеству не было конца [там же: 173].

Возможно, понятие «идентичность» является расплывчатым и зыбким, но у него существуют и конкретные толкования, например как связи между самоощущением человека и его внешним обликом. Внешность волновала многих представителей русского модернизма. Культура костюма была привнесена в движение символистов на самых ранних его этапах благодаря его связи с русским декадансом, представители которого одевались необычно и броско, производя глубокое впечатление на тех, кто с ними встречался. Мужчины-символисты носили красочную одежду вроде желтых жилетов; женщины брали на себя роль «Прекрасной Дамы» или представительницы богемы, как Лидия Зиновьева-Аннибал, которая, как известно, иногда наряжалась для вечерних салонов «ивановских сред» в струящиеся белооранжевые платья в греческом стиле. А несколько очень смелых женщин, таких как Гиппиус, время от времени появлялись в мужском костюме. И Волошин, и Цветаева остро сознавали литературную и культурную силу, которой в их мире обладали имидж и маскарад.

В своих стихах Цветаева активно обращалась к актуальным мотивам одежды, костюма и «я» во многом как к способу решения проблемы женской и поэтической идентичности [Воуш 1991: 200–219][95]. Ее увлечение внешностью и «я» основывалось на личном опыте. В ранние годы своего поэтического становления (в подростковом возрасте) Цветаева была глубоко недовольна своей внешностью, которая, как ей казалось, не соответствовала ее истинному поэтическому «я». Фигура у нее была слишком квадратной и коренастой, лицо – слишком круглым, цвет лица – слишком румяным. В своих воспоминаниях ее сестра Анастасия писала: «Ясное ощущение несоответствия ее души и внешности было горем тех лет Марины. Все более тоскующими глазами смотрела она на себя в зеркало неподолгу и отходила» [Цветаева А. 2008, 1: 417]. Она пыталась изменить внешность, например покрасила волосы. К несчастью, краска изменила цвет, и вместо какого-то желто-рыжего они приобрели зеленоватый оттенок. В итоге ей пришлось полностью сбрить волосы; она решила брить голову десять раз подряд, потому что кто-то сказал ей, будто от этого они начнут виться.

Поэтому, когда Волошин пришел к ним в гости, у нее на бритой голове был убор, который Анастасия описала как совсем не шедшую ей «черную шелковую шапочку с маленькой оборкой» [там же: 579]. Непосредственная реакция Волошина успокоила ее так, как не удавалось почти никому:

Некоторое молчание, смотрит так пристально, что можно бы сказать, бессовестно, если бы не широкая, все ширеющая улыбка явного расположения – явно располагающая.

– А вы всегда носите это?..

– Чепец? Всегда, я бритая.

– Всегда бритая?

– Всегда.

– А нельзя ли было бы… это… снять, чтобы я мог увидеть форму вашей головы. Ничто так не дает человека, как форма его головы.

– Пожалуйста.

Не давая ей времени снять чепец, он сам снял его, а потом спросил, не снимет ли она и очки:

– Очки?

Он, радостно:

– Да, да, очки, потому что, знаете, ничто так не скрывает человека, как очки.

Как писала Марина, Волошин отступил на шаг, глядя на нее глазами скульптора, и сказал: «Вы удивительно похожи на римского семинариста. Вам, наверно, это часто говорят?» [Цветаева М. 1994–1995, 4: 162].

Ей об этом никогда не говорили, поскольку, как она ему сказала, никто и никогда не видел ее без волос. Как и в случае с Екатериной Бальмонт, беспокоившейся по поводу мужа и дочери, Волошин снова твердо и уверенно вступил в сферу того, что вызывало самую большую личную тревогу. Избавив ее от смущения, он предложил ей альтернативное метафорическое представление о себе, одновременно достойное и интересное (не случайно, возможно, мужское) – маску, более способствующую комфортному выражению ее «души», чем модернистский стереотип поэтической женской красоты, собственное несоответствие которому она так переживала. Как позднее, после смерти Волошина, писала Цветаева: «М. Волошину я обязана первым самосознанием себя как поэта» [Цветаева М. 1994–1995, 6: 402]. Благодаря этой первой встрече, все еще памятной Цветаевой два десятилетия спустя, их дружба быстро расцвела.

Вскоре Волошин продемонстрировал умение помогать людям в формировании взаимных привязанностей. Это случилось, когда он представил Цветаеву Аделаиде Герцык – еще одной женщине (Анастасия описывает ее как непривлекательную и несколько тугоухую), поэтическая душа которой точно таким же образом не соответствовала ее внешности и которая так же испытывала сложности с созданием собственного публичного образа. Макс сказал Цветаевой, что она и Аделаида нужны друг другу, и действительно, вскоре эти две женщины стали близкими подругами. Он также совершил еще один, более традиционный акт наставничества (к тому же еще до встречи с Мариной, придя на нее уже с результатами): он сделал публичную рекламу ее сочинениям в энергичном и одобрительном критическом отзыве о ее творчестве, а также о творчестве Сабашниковой, Герцык, де Габриак и Л. Н. Столицы, озаглавленном «Женская поэзия»[96].

Менторство Волошина по отношению к Цветаевой, как и к Герцык, было сугубо платоническим; он внимательно относился к ее литературным проблемам, вселял в нее уверенность по поводу ее поэтического и физического «я», но исключил ту романтическую любовь, на которой основывалось его наставничество над Сабашниковой. В эксперименте Волошина по менторству над женщинами Сабашникова и Цветаева представляли собой два противоположных результата, первая – неудачу, вторая – успех: если его отношениям с Маргаритой суждено было окончательно распасться, то отношения с Цветаевой вскоре заложили основу для его грядущего успеха как создателя интеллигентского сообщества. Но была и промежуточная стадия, на которой Волошин все еще экспериментировал с романтической любовью между наставником и подопечной, а также с взаимосвязью внешности и самопреобразования как средством предоставить разочарованной женщине-поэту возможность публиковаться. Олицетворением истории этого наставничества стал легендарный выход на литературную арену Петербурга «Черубины де Габриак» – личности, которая почти во всем соответствовала фантазиям об идеальной женщине-поэте эпохи модернизма.

Импресарио интеллигентов

В легенде о Черубине де Габриак присутствуют несколько различных уровней. Она демонстрирует значение традиционных властных отношений в издательских кругах эпохи модернизма, а также трудности, с которыми сталкивались женщины при вхождении в эти деловые круги в качестве творцов в своем праве. Это история о театральном изменении статуса в духе коммунитас[97], когда Волошин вместе с женщиной – соучастницей заговора бросил вызов этим властным отношениям. Она также свидетельствует о большой живучести устной традиции передачи сплетен и анекдотов, которая помогла распространить историю Черубины по городам и весям. Именно эта устная традиция позволила Волошину впервые сделать достоянием общественности и вызов, бросаемый им некоторым жестким иерархиям символистской жизни, и свою готовность наставлять женщин-поэтов для последующей реализации этого вызова. Прежде чем поведать историю Черубины, для начала нужно взглянуть на ту сцену, где она разыгрывалась, – на позднесимволистский литературный журнал «Аполлон». А для того чтобы узнать об истоках «Аполлона», нам потребуется вернуться к дому Иванова как ключевому узлу модернистской литературной сети Петербурга.

После смерти Лидии Зиновьевой-Аннибал, последовавшей осенью 1907 года, ожидали, что литературные собрания в доме Иванова прекратятся. Однако гости, напротив, продолжали прибывать таким потоком и с таким намерением задержаться, что к квартире пришлось добавить еще одну, снеся часть стен [Иванова 1992: 32]. К осени 1907 года постоянным домочадцем Иванова стал поэт Кузмин; позже его комнаты превратились в место новой серии литературно-художественных собраний, так как туда стали стекаться многочисленные энтузиасты, принадлежавшие к более молодому поколению. Весной 1909 года оформился новый проект: возглавляемые многообещающим поэтом Н. С. Гумилевым, некоторые из представителей этого более молодого поколения обратились к Иванову, Волошину и еще одному представителю «старших», И. Ф. Анненскому, с просьбой на регулярной основе организовать серию лекций о поэтике [Malm-stad, Bogomolov 1999: 157–159]. Эти лекции (в конечном итоге в основном их читал Иванов) сначала проходили в квартире Иванова, как и те, которые он читал на своих «средах». Присутствие стенографистки усиливало у слушателей ощущение участия в событиях исторической важности. Лекции привлекали все больше слушателей, в том числе одного молодого человека, сыгравшего важную роль в нашей истории о Черубине, – поэта, искусствоведа и историка С. К. Маковского.

Интеллектуальной колыбелью для этого амбициозного молодого человека явилось движение «Мир искусства», и он стремился во всем подражать самому выдающемуся создателю его сети и сообщества – Дягилеву [Bowlt 1979:117–121]. В начале 1905 года междоусобицы и проблемы с меценатством и финансированием привели к краху журнала Дягилева «Мир искусства»; к исходу десятилетия прекратили свое существование и другие символистские журналы, «Золотое руно» (символистская карьера Маковского началась с работы в его редакции) и «Весы», поэтому более молодые поэты, такие как Маковский и Гумилев, обладали скромными возможностями явить миру свои таланты. Используя энергию нового места проведения лекций Иванова (более того, Маковский позже утверждал, что они с Гумилевым участвовали в этой серии лекций именно с данной целью), Маковский организовал новый журнал «Аполлон», созданный по образцу к тому времени почившего глянцевого, элегантного «Мира искусства»[98]. Подобно большинству других журналов, издававшихся участниками модернистского движения, «Аполлон» не был самоокупаемым; Маковский (как до него Брюсов и, до некоторой степени, Дягилев) обладал важнейшим даром завоевывать и пользоваться доверием состоятельного покровителя – чаеторговца Михаила Ушакова.

«Аполлон» вскоре обзавелся собственным «домом» – помещением редакции. Здесь могли собираться сотрудники журнала, так называемые аполлонцы, подобно тому как ранее сотрудники «Мира искусства» проводили свои знаменитые собрания в доме Дягилева, где за самовар отвечала его бывшая няня, разделявшая с ним хозяйские обязанности по отношению к гостям[99]. Редакция превратилась в основное место встреч писателей и художников модернистского направления в Петербурге – место, где они могли обмениваться критическими соображениями и сплетнями, завязывать знакомства, общаться. Иоганнес фон Гюнтер, молодой прибалтийский немец и друг Гумилева, впоследствии описал эту редакцию как «в самом деле… коллектив» [von Guenther 1969:284]. Редакционные помещения «Аполлона», где царили мужчины и, как станет ясно, все было насквозь пропитано духом маскулинности, стали основным фоном, на котором развернулась драма Черубины. Среди тех, кто принимал самое непосредственное участие в публикации журнала и поэтому часто оказывался в редакции, были Кузмин, Гумилев, Гюнтер (проживавший какое-то время в доме Иванова) и А. Н. Толстой[100].

Вторым из трех главных действующих лиц в истории Черубины был сам Волошин. После того как выяснилось, что Маргарита продолжает (теперь уже безответно) вздыхать по Иванову, Макс впал в глубокую депрессию, затянувшуюся на год или даже больше. Он вернулся в Петербург поздней осенью 1907 года. В январе он писал Александре Петровой: «Простите меня за молчание… Целых полтора месяца был я болен и замкнут в комнату. <…> Но зачем писать в минуты горечи и уныния духа?» [Волошин 19916:195]. Его следующее письмо пришло в сентябре 1908 года из Парижа, куда он поспешно уехал в мае, пытаясь скрыться от Иванова, который занимал все его мысли:

Всю эту зиму я жил лишь желанием уехать как можно скорее, и это не удавалось. Это все время долгая и очень трудная борьба внутри себя за Вячеслава. Я не хотел, не мог допустить себя до чувства нелюбви, до чувства вражды к нему, что казалось мне позорным и недостойным. Так дух мой непроизвольно был связан с ним и с его жизнью. И только уехав из Петербурга, я почувствовал, как я устал об нем думать.

В том же письме он заявлял, что в январе 1909 года надолго вернется в Россию: «В Париж, верно, уже не вернусь много лет» [там же: 196–197].

Переосмысливать жизненный уклад и строить новые планы Волошина заставляла не только утрата Маргариты. Поскольку он всегда ставил перед собой цель стать поэтом, необходимость зарабатывать на жизнь журналистикой становилась ему все более отвратительной. В очередном письме Петровой, отправленном из Парижа в ноябре 1908 года, он спрашивал: «Как Вы угадали, Александра Михайловна, что мне хочется отряхнуть с себя журнализм и найти другие источники средств для жизни?» [там же: 198]. Журналистскую деятельность Волошина ни в коей мере нельзя назвать поденщиной; он написал множество тепло принятых очерков о литературе и искусстве, особенно в качестве репортера, сообщавшего о происходившем в это время в Париже становлении модернистского театра[101]. И все же он уже много лет писал стихи, мечтал об их публикации и собственном признании как поэта и искал профессиональные возможности для достижения этой цели. Его интеллектуальные, профессиональные и экономические связи сходились главным образом в Петербурге, концентрируясь вокруг дома Иванова. Поэтому зимой 1909 года он снова оказался в Петербурге и принял участие в лекциях о поэтике и в учреждении «Аполлона». Лето он провел в Коктебеле, а осенью 1909 года вернулся, чтобы продолжить сотрудничество с «Аполлоном». Однако теперь он вновь был счастлив: в Коктебеле он успел влюбиться в другую женщину, Е. И. Дмитриеву.

Рис. 8. Елизавета Дмитриева, она же Черубина де Габриак [фрагмент]. Архив. Вл. Купченко

Дмитриева – третий главный персонаж в истории Черубины: на самом деле она и была Черубиной или, по меньшей мере, причиной, по которой родилась Черубина. Она была еще одной из тех женщин-поэтов, чья внешность не соответствовала устоявшемуся современному стереотипу женской поэтической души. Описания Дмитриевой разнятся в зависимости от намерений тех, кто о ней рассказывал: те, кто хотел преувеличить ее отличия от божественной Черубины (например, обе сестры Цветаевы и сам Волошин), отзывались о ней как о простой, ничем не примечательной школьной учительнице, которая страдала хромотой, что с самого рождения служило поводом для насмешек над ней. Другие видели ее совсем иначе; например, Гюнтер, допуская, что она обладала невзрачной внешностью, находил, что ее ум и манера держать себя сообщают ей привлекательность до уровня «сексуальности» [von Guenther 1969:287]. В любом случае, летом в Коктебеле она привлекла внимание не только Волошина, но и еще одного будущего знаменитого русского поэта.

Будучи молодой и амбициозной поэтессой модернистского толка и живя в Петербурге, Дмитриева жаждала быть напечатанной в «Аполлоне». Однако, когда она предложила журналу свои стихи как Елизавета Дмитриева, известная сотрудникам привычкой обивать пороги редакции, они были отвергнуты. И тогда они с Волошиным придумали иной способ добиться публикации ее сочинений.

Волошин был убежден, что ей отказали из-за ее внешности и снобизма Маковского. Много лет спустя он писал:

Маковский, «Рара Мако», как мы его называли, был чрезвычайно аристократичен и элегантен. Я помню, он советовался со мною – не вынести ли такого правила, чтоб сотрудники являлись в редакцию «Аполлона» не иначе, как в смокингах. В редакции, конечно, должны были быть дамы, и Papa Мако прочил балерин из петербургского кордебалета [Шанько 1990: 180].

В этих обстоятельствах Дмитриева страдала из-за очевидной неполноценности: она была «…незаметная, некрасивая девушка, и эстетствующий редактор С. Маковский с обидным пренебрежением отнесся к ней и к прочтенному ею», – всего через несколько месяцев после этого случая объяснял Волошин в письме сестрам Герцык [Герцык 1973: 86]. Возможно, немного устав от модернистского позерства и, конечно, желая встать на защиту Дмитриевой, которую он описывал как очень одинокую и беззащитную в мужской атмосфере редакции «Аполлона» женщину, Волошин затеял маскарад в символистском духе жизнетворчества и организовал далеко зашедший обман Маковского, придумав вместе с Дмитриевой для нее роль богатой затворницы – исповедующей экзотическую религию (католицизм) и, предположительно, ослепительно прекрасной Черубины де Габриак.

Черубина де Габриак никогда не появлялась в редакции; она слала Маковскому письма и стихи, вела с ним страстные беседы по телефону, но всегда оставалась вне досягаемости. Ее поэзия аккуратно балансировала на грани между религиозностью и эротикой:

Sang de Jesus-Christ, enivrez moi!

St. Ignace de Loyola

Мечтою близка я гордыни,

Во мне есть соблазны греха,

Не ведаю чистой святыни…

Плоть Христова, освяти меня!

Как дева угасшей лампады,

Отвергшая зов Жениха,

Стою у небесной ограды…

Боль Христова, исцели меня!

И дерзкое будит раздумье

Для павших безгласная дверь:

Что, если за нею безумье?..

Страсть Христова, укрепи меня!

Объятая трепетной дрожью, —

Понять не хочу я теперь,

Что мудрость считала я ложью…

Кровь Христова, опьяни меня![102]

То, насколько эти стихи были собственным творением Дмитриевой, впоследствии стало предметом споров; по мнению некоторых, значительная роль в их создании принадлежала Волошину, но сам он утверждал, что просто предлагал темы, а стихи писала Дмитриева. По всей видимости, некоторые из них были написаны еще до «рождения» Черубины; Алексей Толстой, который летом 1909 года гостил у Волошина в Коктебеле и теперь часто бывал в редакции «Аполлона», сразу узнал коктебельские стихи Дмитриевой, когда они стали приходить под именем Черубины (впрочем, об этом он промолчал). Как бы там ни было, Черубина, в соответствии с мифом о своем богатстве и образом поэтессы-дилетанта, отказывалась от каких-либо гонораров за свои произведения.

Воспоминания самого Маковского свидетельствуют, до какой степени он стал в этой истории жертвой фантазии Волошина и Дмитриевой, а также собственного воображения. В Черубине он увидел идеальную партнершу для себя как «патриарха» семейства аполлонцев. Он пишет, с какой тревогой ждал писем Черубины (написанных Волошиным), ее телефонных звонков, стихов и как мучительно переживал несостоявшиеся встречи, когда Черубина сообщала ему, что будет в таком-то месте в такое-то время, но не приходила. Волошин и Дмитриева продолжали углублять свой розыгрыш, придумывая подробности о личности Черубины (в этом им зачастую невольно помогал Маковский), изобретая ее семейную историю (она была наполовину испанкой; у нее был деспотичный отец, а мать умерла), детали, касающиеся полученного ею образования (она училась в католической семинарии), а также ее путевой дневник. Был определен и ее физический облик. О силе визуального воздействия, которое оказала на него эта воображаемая фигура, свидетельствует запись, сделанная Маковским почти полвека спустя: «у нее рыжеватые, бронзовые кудри, цвет лица совсем бледный, ни кровинки, но ярко очерченные губы со слегка опущенными углами, а походка чуть прихрамывающая, как полагается колдуньям» [Маковский 1955: 337].

И поэзия, и личность Черубины имели моментальный и оглушительный успех. В редакции «Аполлона» шли интенсивные споры по поводу ее стихов и ее самой. У нее были как защитники, так и недоброжелатели; любопытно (или, возможно, не так уж любопытно), что одним из главных ее критиков стала Елизавета Дмитриева, усугублявшая обман остроумными пародиями на стихи Черубины. Но такое поведение могло восприниматься как личная зависть; аполлонцы были убеждены в том, что Черубина обладает такой красотой, от которой захватывает дух. И, по словам Маковского, только один человек предположил, что если Черубина не показывается на людях, то ей, возможно, есть что скрывать. Абсолютно убежден в ее красоте был художник-мирискусник К. А. Сомов, член ближнего круга Иванова: «“Скажите ей, – настаивал Сомов, – что я готов с повязкой на глазах ездить к ней на острова в карете, чтобы писать ее портрет, дав ей честное слово не злоупотреблять доверием, не узнавать, кто она и где живет”» [там же: 340]. Маковский отмечает в своих воспоминаниях, что эта коллективная мужская фантазия о прекрасной женщине, безусловно, взросла под влиянием впечатляющего образа «Прекрасной Дамы» из стихов Блока, написанных несколькими годами ранее [там же: 340]. Кроме того, воображение дополнительно разжигалось сообщениями о том, что Черубина глубоко страдает от одиночества и тоскует по кому-то, кому могла бы довериться и кого могла бы полюбить. Ходили слухи, что мужчины, часто приходившие в редакцию, были влюблены в Черубину, но никто не был влюблен в нее сильнее, чем сам Маковский.

Увлеченный и очарованный, Маковский задерживался в редакции «Аполлона» в ожидании сообщений, упорно веря всем выдумкам о Черубине, которые ему подбрасывали Волошин и Дмитриева. Для Дмитриевой, конечно, важнее было то, что он опубликовал ее стихи. У непримечательной хромой школьной учительницы не было никаких шансов, но глубоко продуманная вымышленная Черубина полностью завладела сердцем и суждениями редактора. Благодаря этому маскараду статус Дмитриевой изменился: из некрасивой и потому смиренной просительницы она превратилась чуть ли не в богиню.

Эта история породила сплетни в литературных кругах Петербурга, а эмоциональное воздействие задействованных в ней образов и актуальность поднятых ею проблем были таковы, что ее зафиксировали во множестве «воспоминаний современников». Каждый мемуарист рассказывает ее слегка по-своему, отчасти из-за индивидуальности восприятия, отчасти потому, что по мере распространения анекдота подробности менялись. Так, в версию Марины Цветаевой вкралось несколько исторических неточностей, и то же самое можно сказать о версии Анастасии Цветаевой; обе не принимали участия в этих событиях и знали о них по несколько искаженным пересказам, как в более поздней детской игре в испорченный телефон [Цветаева М. 1994–1995, 4:170–175; Цветаева А. 2008,1: 582]. Большинство сходится в том, что история закончилась скверно и все были обижены. Однако мнения о том, почему так произошло и кто в ней был героем, а кто злодеем, расходятся.

Одной из основных проблем с историей Черубины стало то, что она наложилась на историю другого зафиксированного в воспоминаниях романа, героями которого были Дмитриева и Гумилев – второй русский поэт, флиртовавший с ней в Коктебеле летом 1909 года. Это сложная и запутанная история, и изложить ее здесь во всех подробностях не представляется возможным. Хотя версии ее значительно разнятся, а порой и противоречат друг другу, достаточно сказать, что на пике произведенной Черубиной сенсации молодой прибалтийский немец и друг Гумилева Иоганнес фон Гюнтер предпринял роковую попытку свести в то время державшихся отчужденно Дмитриеву и Гумилева. В результате Гумилев так глубоко оскорбил Дмитриеву, что Волошин вызвал его на дуэль. Поводом для нее стала пощечина, отвешенная Волошиным Гумилеву в момент, обладавший собственным символическим значением: компания позировала для группового портрета сотрудников «Аполлона». Маковский описал и вызов, и дуэль как «семейную драму» [Маковский 1955: 342].

Воспоминания Волошина о Черубине завершаются дуэлью, из-за чего складывается впечатление, что она положила истории с Черубиной конец и, вероятно, ответственность за итоговое разоблачение Черубины лежит на Гумилеве или по крайней мере на его друге Гюнтере (который действительно узнал тайну от самой Дмитриевой) [Шанько 1990: 194]. Однако, судя по другим мемуарам – и по относящимся к этому периоду письмам Волошина, – его увлечение Черубиной продолжалось еще некоторое время после дуэли[103]. И все же пошли слухи о том, кто такая Черубина на самом деле, и в конце концов, как сообщает Гюнтер, к нему пришел поэт Кузмин и потребовал подтвердить, что Дмитриева и Черубина – одно и то же лицо. Получив подтверждение, Кузмин сообщил об этом Маковскому, который, в свою очередь, назначил встречу Дмитриевой[104]. По рассказу Маковского, их встреча была душераздирающей, поскольку Елизавета явилась в своем истинном некрасивом обличье (похоже, в этом они с Маковским были согласны), и Маковский расстался со своей сокровенной грезой.

Однако ни один автор воспоминаний не рассказывает о том, до какой степени Волошин любил настоящую Елизавету и до какой степени было известно об этом романе. Этот главный в наставничестве Волошина над Дмитриевой факт отразился только в дневнике, который он вел летом 1909 года в Коктебеле, и в его письмах Петровой, отправленных последующей зимой [Волошин 1991а: 293–301; Волошин 19916: 199–205]. 26 ноября 1909 года он написал Петровой о дуэли, состоявшейся четырьмя днями ранее, а затем перешел к рассказу об обстоятельствах своей личной жизни. Все замечательно, писал он. Лиля (так он называл Дмитриеву) и Маргарита крепко подружились, что улучшило его собственные отношения с Маргаритой. «Но есть другая сторона, очень горькая и трудная», – продолжал он. Проблема заключалась в том, что в действительности Дмитриева уже была замужем за молодым военным. Волошин писал, что она его любит, но испытывает сильное чувство долга по отношению к супругу. По иронии судьбы теперь сам Волошин оказался в положении имеющего вес в обществе возлюбленного, открыто предпочитаемого мужу, выступая по отношению к этому молодому человеку в том же качестве, как двумя годами ранее Вячеслав Иванов по отношению к нему[105]. «Он знает все. Он любит меня. <…> Вы можете представить себе, с какой осторожностью и с каким ужасом временами, когда слышал свои старые слова и угадывал свои движения души и свою борьбу»[106].

Судя по некоторым мемуарам, складывается впечатление, что сразу после разоблачения Черубины де Габриак Дмитриева, сгорая от стыда, исчезла из Петербурга, уехав «в провинцию». Письма Волошина Петровой свидетельствуют о том, что нарастающее напряжение в связи с необходимостью сделать мучительный выбор между «любовью» и «долгом» у Дмитриевой достигло предела примерно в это же время и привело к ее решению остаться с мужем[107]. Воспоминания самой Дмитриевой об этом времени, написанные в 1926 году и фактически посвященные памяти Гумилева (расстрелянного большевиками в качестве белогвардейского шпиона в 1921 году), отражают муки, через которые она тогда прошла, но она связывает их с неприятным завершением своих отношений с Гумилевым. «После дуэли я была больна, почти на краю безумия. Я перестала писать стихи, лет пять я даже почти не читала стихов, каждая ритмическая строчка причиняла мне боль» [Дмитриева 1990: 198].

Какой бы ни была причина, вынудившая Дмитриеву резко прекратить писать стихи и исчезнуть с петербургской литературной арены – каждый из трех нанесенных ей ударов не мог не повлиять на нее, – вторая попытка наставничества, предпринятая Волошиным, зашла в глухой тупик. Форма его наставничества была вдохновляющей, поскольку позволяла ярко и насмешливо публично разоблачать косность мужского духа, царившего в модернистских издательских кругах. И в ту эпоху, когда амбициозной женщине-поэту было очень трудно найти в себе собственные силы и добиться признания со стороны, чтобы пробить себе дорогу в модернистский издательский мир, Волошин предложил маску, альтернативную личность, которая позволила такой женщине достигнуть своей цели.

Однако розыгрыш обернулся крахом личных надежд и страданиями. Маска не подошла для постоянного ношения; кроме того, она заставила осознать более болезненные для Дмитриевой, чем для Маковского или его коллег-мужчин (да и Волошина, если уж на то пошло), культурные истины о том, чего стоит женщине выход в публичную сферу, не лишающий ее некоторого подобия достоинства. Чтобы встроиться в систему глубоко личных отношений, связывавшую издательское сообщество русского модернизма, женщина должна была быть красивой и привлекательной. Наиболее подходящим для нее статусом был статус любительницы, совершенно не заинтересованной в развитии своих профессиональных качеств или укреплении финансового положения за счет собственной литературной деятельности; лучше всего подходил статус романтической партнерши. Однако для Дмитриевой напряжение, вызванное поддержанием нескольких романтических отношений, которые обеспечили ей вход в литературное сообщество, в конце концов оказалось слишком велико. Ее поэтическое горение, столь зависимое от публики и признания, было погашено на долгие годы.

Для Волошина этот розыгрыш завершился утратой второй потенциальной возлюбленной, а также, возможно, более четким осознанием трудностей, с которыми сталкиваются амбициозные женщины, пытаясь найти себе место в системе личных и деловых отношений между модернистами. Его первое завершившееся неудачей наставничество над Сабашниковой потерпело крах под влиянием романтического импульса; второе театрализованное наставничество было вдохновлено одним романом, Волошина с Дмитриевой, реализовано в рамках другого, Дмитриевой с Маковским, и доведено до катастрофы третьим – Дмитриевой с Гумилевым. Если элементом того, что Волошин как наставник мог предложить женщинам, была маска, творческая идентичность, то романтическая маска оказалась не слишком эффективной. Как наставник он никогда больше не пытался манипулировать романтическими чувствами окружающих посредством своего умения играть масками и метафорами, составляющими человеческую идентичность.

Тем не менее розыгрыш удался в том смысле, что Волошин решил бросить публичный вызов иерархиям символистов, поддержав женщин с поэтическими амбициями. Слухи о его неординарном поступке быстро распространились, пройдя через жернова пересудов русской интеллигенции; в их среде этому поступку предстояло стать краеугольным камнем его антиструктурной идентичности. И он не прошел бесследно: история восхитила Марину Цветаеву и помогла ей поверить в готовность Волошина оказать ей поддержку как женщине-поэту. С такой подопечной, как Цветаева, он мог заложить основы своего настоящего вызова северной литературной арене, каким стал его крымский кружок в Коктебеле, где ему предстояло возродить и облагородить идею кружка приближением к коммунитас и по ходу дела дать маленький, но явный толчок к совершению исторического перехода от символизма к постсимволизму.

Глава 4

Кружок на даче в Коктебеле

Закладывание основ

Многие из гостей, приезжавших на лето к Максу, вспоминают некоторые подробности своего прибытия на его дачу[108]. «Я помню жаркое – серебро и синева – утро», – так, в духе пасторальной рапсодии, описывает свой первый приезд в Коктебель Анастасия Цветаева. Добираясь на извозчике от железнодорожного вокзала в Феодосии и продолжая размышлять о своих личных проблемах, преследовавших ее в Москве, младшая сестра Марины Цветаевой разглядывала пейзаж, раскинувшийся под послерассветным крымским небом: «И уже тянулась под растопленной лиловизной Максина киммерийская степь, холмистая, выжженная…» [Цветаева А. 2008, 1: 617].

В разгорающемся свете утра она увидела холмы, возвышающиеся над поселком:

…лошадки бегут по шоссе, пейзаж ярчает, просыпается из дали в близь, вспыхивает тенями, пластами света. Горы начинают кидать от себя тень, становятся частью дня, моей настоящей здесь жизни… <…> А навстречу – синева моря, побеждая помехи садов, невысоких и редких, где сверкают в солнце распахнутые окна домов! Проселочная дорога дрожит и прыгает под колесами, мелькают плетни; слева, далеко, образуя левый край бухты, гряда низких пепельно-желтых холмов. <…> Что-то снимает с души тяжесть… [там же: 618].

А потом извозчик неожиданно объявил: «Волошина дача? Приехали!» Ошеломленная и замешкавшаяся со своим багажом, Анастасия вышла у дачи, где к ней с распростертыми объятиями подлетели две фигуры. Первой из них была Марина, которая приехала на несколько недель раньше Анастасии, а вторая – это был мужчина – произвела на нее сильное впечатление: «Он стоял и так глубоко улыбался – как не умеют улыбаться люди. Молчал, голову набок: смотрел и радовался. Все понимал… – и я поняла, почему, еще подъезжая к его дому, я сбросила с плеч тяжесть: в этом доме жил… добрый дух…» [там же: 618–619]. Этот «добрый дух», о котором так восторженно отзывалась Цветаева, вовсе не был бесплотным. Вернее сказать, это был старательный и трудолюбивый Волошин, который летом 1911 года начал всерьез заниматься созданием своего кружка. Для этого в его распоряжении был целый ряд ресурсов и талантов, которыми предстояло распорядиться как следует. Прежде всего речь шла о глубоком понимании антиструктурной коммунитас, единстве в сопротивлении традиционным иерархиям модернизма и, возможно, некоторым аспектам самой интеллигентской культуры, которые он привнес в создание кружка, начинавшегося с небольшой группы довольно буйных, трудных юнцов. Смысл существования этому кружку придавал сам лидер коммунитас, вдохновенный и вдохновляющий. Именно на это могучее и в некотором роде загадочное чувство смысла ссылалась впоследствии Марина Цветаева, когда писала: «…мы, попадая в его орбиту, неизменно попадали в его закон. Макс сам был планета. И мы, крутившиеся вокруг него, в каком-то другом, большем круге, крутились совместно с ним вокруг светила, которого мы не знали» [Цветаева М. 1994–1995, 4: 191]. Обстановка была исполнена благоговения и восторженности, и Волошин постоянно усиливал это ее качество своей привычной восприимчивостью к метафоре, маскараду и театральности. Посредством необременительных опытов с маской и идентичностью он продолжал укреплять свою репутацию в некотором роде бунтаря, утверждая себя теперь в качестве строителя сообщества, не признающего традицию и иерархию.

Однако он располагал и другими ресурсами и талантами. Одним из таких ресурсов был сам Коктебель: для российской городской образованной элиты – далекое и экзотическое место, к счастью (с их точки зрения), находящееся под надежным крылом Российской империи. Расположенный на черноморском побережье Крыма, царства мириад древних цивилизаций и мифов, Коктебель с его желтыми холмами и ароматными колючими кустарниками, сверкающими под солнцем ленивыми водами Черного моря и эффектными скалами одним своим видом производил неизгладимое впечатление на приехавших с севера гостей. Менее чем в миле от дома Волошина, в море у прибрежных скал, находилась созданная самим морем и встающая из него арка – ворота, через которые, как говорили, Орфей пытался вывести Эвридику из Аида. В менее давние времена окрестности Коктебеля были заселены булгарами и крымскими татарами, потомками азиатских племен, существовавших во времена Древней Руси. Своими платьями и шароварами из струящихся тканей, не говоря уже о прискорбном булгарском обычае воровать лошадей, они значительно усиливали магическую притягательность этого места для тех, кого привлекала русская разновидность ориентализма. Сам Коктебель был бывшим булгарским селом, которое в течение предыдущих десятилетий было постепенно освоено русскими, искавшими новые места для отдыха.

В этом смысле поселок, да и сам дом Волошина отражали явления российской социальной истории XIX века. Развитие Коктебеля как русского дачного поселка стало частью более обширного процесса постепенного формирования в России среднего слоя общества, представители которого искали летние дома, часто в сельской местности, чтобы отдохнуть от городского образа жизни [Lovell 2002:66–87]. Крым с его древней и кажущейся такой романтической историей, в которой присутствовали не только скифы, греки и хазары (и это только некоторые их многочисленных племен и империй, тысячелетиями использовавших Черное море для торговли и установления политической власти), но также завоевание империями и знаменитые путешествия мировой литературы, был чрезвычайно привлекателен для тех представителей образованной элиты, кто имел средства или начинал накапливать их и располагал свободным временем для летнего отдыха. С открытием железной дороги из Москвы в Крым в десятилетия, последовавшие за Крымской войной, в эту область устремлялось все больше и больше русских. Елена Оттобальдовна, мать Волошина, была в числе первых коктебельских поселенцев, и дом Волошиных стал настоящей находкой для разрастающейся колонии дачников.

Другой ключевой ресурс, на который полагался Волошин, был тесно связан с его матерью. Даже такое яркое, идеалистическое проявление коммунитас, как коктебельский кружок Волошина, подразумевало наличие прочной материальной базы: дома и налаженного хозяйства, которое обеспечивало бы гостей и членов кружка кровом, пищей, развлечениями и всеми другими удобствами, необходимыми для его успешной деятельности. И Волошин смог удовлетворить эти потребности именно благодаря Елене Оттобальдовне. В его кружке ей было суждено стать незаменимой соратницей сына, в частности, обеспечивая не только эмоциональную, но и экономическую поддержку этим сложным, амбициозным молодым женщинам, обеспечивая физический порядок в доме и неся на себе расходы по его содержанию. Все это было сложнее, чем могло бы показаться, поскольку дом Волошина частично функционировал как летний пансион для членов кружка, а также для других гостей. Сам Волошин испытывал сильную неловкость, когда дело доходило до платы за постой, и был рад предоставить улаживание этих дел матери, не марая, так сказать, руки и сохраняя более чистые отношения с гостями [Цветаева М. 1994–1995, 4: 179]. Отношения между Волошиным и его матерью не были простыми или само собой разумеющимися; на протяжении нескольких лет, вплоть до 1911 года, в них случались перепады.

Елена Оттобальдовна была главным звеном, связывающим Волошина с Коктебелем. В прежние годы он даже предлагал переехать в протянувшиеся вдоль Черного моря Кавказские горы, а не в пыльный Коктебель; однако она приняла решение ехать именно туда и в 1890-е годы в числе нескольких других первопоселенцев построила там первый дом Волошиных. Свой собственный дом в Коктебеле Волошин начал строить в 1903 году. Однако за строительством в основном следила Елена Оттобальдовна; она же продолжала управлять его собственностью и делами в Коктебеле в те годы, когда он находился в Европе или жил в городах России. Мысли Волошина обратились к крымским пейзажам его юности только тогда, когда у него возникли серьезные проблемы в отношениях с женой[109]. И только с распадом своего первого брака он задумался о том, чтобы постоянно жить на коктебельской даче и приглашать к себе гостей. Однако для того, чтобы сделать Крым центром своей жизни, Волошину надо было договориться с женщиной, которая до той поры была там единоличной хозяйкой, – своей матерью.

В отношениях между матерью, наделенной необычайно сильным характером и воспитавшей сына в одиночку, и не менее волевым сыном, который самостоятельно добрался до Парижа, было много противоречий. Теперь, в 1910 году, он хотел в некотором смысле вернуться в семью, но при этом не утратить то чувство свободы и индивидуальности, которое приобрел за годы, проведенные вдали от матери. Если бы его брак не распался, его отношения с ней могли бы сложиться совсем по-другому. Присутствие другой женщины, выступающей в качестве его главного доверенного лица и партнера в эмоциональных и экономических вопросах, особенно в домашних делах, могло бы легко сместить баланс сил не в сторону Елены Оттобальдовны или, по крайней мере, смягчить обмен ударами при столкновениях двух одинаково волевых, но непохожих по стилю поведения личностей. Однако при отсутствии такого противовеса в их непростых попытках достигнуть компромисса Максу и его матери часто приходилось совместно заниматься вопросами, которые каждый из них мог бы предпочесть решать самостоятельно.

Источником особого раздражения и разногласий между ними оставались деньги; там, где пересекались эмоциональные и экономические связи, могло искрить. Тем не менее они часто оказывались тесно связаны друг с другом своими относительно стесненными финансовыми обстоятельствами; возможно, ключевая роль этого аспекта их взаимоотношений обусловила прочность их последующего партнерства в гостеприимстве, оказываемом кружку. Яростно отстаивающая свою независимость Елена Оттобальдовна оказалась заложницей своего экономического положения; возражая на словах против денежных займов, она была вынуждена пойти по этому пути, для чего ей пришлось обратиться за помощью к Волошину и его знакомым. В 1908 году, переступив через себя и испытывая неловкость, она позволила Максу помочь ей занять где-то от тысячи до двух тысяч рублей у одной из родственниц Маргариты Сабашниковой. В конце концов, Сабашниковы были зажиточным купеческим семейством, и несмотря на то что они изначально не одобряли Макса и его женитьбу на Маргарите, тем более что к этому времени супруги уже расстались, Максу удалось завоевать друзей в лоне этой семьи, которые рады были оказать помощь, когда могли. (Впоследствии такая помощь включала в себя публикацию книги выполненных Волошиным переводов французского писателя де Сен-Виктора, а также одалживание ему денег на поездки.) Переговоры о залоге – коктебельском доме, поскольку, в сущности, речь шла о частной ипотеке, – и процентах шли сложно[110]. В результате в то время экономическое благополучие Елены Оттобальдовны оказалось в некоторой зависимости от помощи сына.

Однако заем предназначался не только для нее; Макс тоже с трудом сводил концы с концами. Хотя не всегда было легко найти работу в журналах, в целом благодаря связям и настойчивости ему это удавалось; значительная часть проблемы заключалась в том, что издания, для которых он писал, зачастую медлили с выполнением своих обязательств или вовсе их не выполняли. Выбивать причитающиеся ему гонорары из российских издателей было еще сложнее из-за того, что он часто жил за границей, как правило в Париже. «Аполлон» задерживал выплаты на много месяцев; то же самое относилось к «Золотому руну», пока оно существовало, «Руси», «Пантеону», «Московской газете» и издательству «Сфинкс». В какой-то момент, разозлившись и не выдержав, он был вынужден попросить мать похлопотать за него лично: в конце 1911 года он отправил ей из Парижа три письма подряд с просьбой обратиться непосредственно в редакции «Московской газеты» и «Сфинкса» и потребовать у них причитающиеся ему деньги. Наконец, более чем через месяц после своего первого письма к ней, он снова написал, что в результате ее визита «Московская газета» прислала ему телеграмму, в которой сообщалось, что деньги ему уже отправлены – в виде почтового перевода. «А почтовый перевод от Москвы до Парижа идет иногда до 3 недель. <…> Это прямо издевательство какое-то: я им телеграфирую: переведите телеграфом, а они нарочно избирают самый бессмысленно медленный путь», – кипятился он[111]. Кроме этого случая, показывающего, как Волошин полагался на мать в ведении своих финансовых дел, иногда он обращался к ней за помощью даже в продаже своих работ, если находился слишком далеко, чтобы сделать это самостоятельно.

Еще Макс занимал у матери деньги, особенно для заграничных поездок, что порой приводило к эмоциональным взрывам. После размолвки, связанной с займом, который она предоставила ему в 1914 году, в 1915 году он прислал ей открытку, сообщая о своем решении на этот раз не занимать у нее денег на дорожные расходы, и как-то вызывающе просил не обижаться по этому поводу. Она ответила, что будь она обижена или нет, но ей не нравится последнее объяснение в открытке: лучше, чтобы между ними вообще не было расчетов. Очевидно, реагируя на нетерпеливый тон Макса, она предприняла неуклюжую попытку защититься, признав, что улаживала расчеты с Волошиным и часто была недовольна тем, что он не желал думать о деньгах, считать их, знать, откуда они берутся; не знал и не хотел думать о том, откуда мать их получала. Как заявила мать Макса, отношению ко ней и жизни он вел себя как маленький ребенок. Она даст ему денег, довольно резко продолжила она. Однако, несмотря на эту резкость, налицо были признаки наступающего примирения по вечно раздражающему вопросу финансов. Это было частью более широкого процесса их примирения, начавшегося несколькими годами ранее.

Хотя Макс и Елена Оттобальдовна, безусловно, были близки на протяжении всей юности Макса, их отношения не были равноправными. Несомненно, свою роль в этом сыграли иногда жесткое отношение матери к сыну, а также ограничения, накладываемые этикетом. На протяжении всего своего детства и ранней молодости Волошин вежливо обращался к матери на «вы». Однако вскоре после того, как в начале 1907 года Елена Оттобальдовна стала свидетельницей унизительного (с точки зрения Волошина) похищения Ивановым его жены, в обращении к ней Волошин перешел на более дружеское «ты»[112]. Неясно, кто был инициатором такого перехода; для историка единственным четким свидетельством о том, что он произошел, являются письма Волошина матери, но похоже, что это ознаменовало начало нового этапа в их отношениях.

Очередной намек на произошедшую перемену можно найти и в его письмах, адресованных ей в этот период. Елена Оттобальдовна постоянно впадала в глубокую депрессию, из-за чего ей требовалось много внимания и поддержки со стороны сына. Один из таких приступов случился, когда она жила с Максом и Маргаритой в доме Иванова, испытывавшего на прочность брак этой пары, и поэтому на переживания Макса из-за жены наложилось беспокойство о матери. Судя по его дневнику, он тяготился необходимостью поддерживать ее.

Но как только Волошин перешел в обращении к ней на дружеское «ты», он стал более внимательно вникать в причины ее угнетенного состояния и вообще в уклад и движущие силы ее жизни. В октябре 1908 года он писал ей:

Дорогая мама, вот теперь только, читая твое письмо, я понял, что мы наконец оба дошли до того вопроса, без которого все время жизнь оставалась мертвой между нами.

Я столько раз хотел и не смел спросить тебя о твоей жизни.

Но ведь раньше это и нельзя было спрашивать. Из всех людей я меньше всего знаю тебя (и меньше и больше всего) [Волошин 2003–2015, 9: 384–385].

Далее Волошин попытался объяснить, почему он раньше не решался задавать ей вопросы о ее личной жизни и чувствах: в детстве он не был наблюдателен и воспринимал ее власть как должное: «Ты для меня была безусловным авторитетом» [там же: 385]. Материнский авторитет долго не позволял ему осознать, какой уязвимой и зависимой она была на самом деле:

Я очень поздно заметил тоску и безрадостность твоей жизни. Б<ыть> может, впервые мне померещилось что-то, когда ты в первый раз приезжала ко мне в Париж и была такой одинокой и потерянной в иной обстановке.

Более ясно я сознал это в тот вечер, когда я сказал тебе, что я женюсь на Мар<гарите> Вас<ильевне>. Но уже совсем недавно только я понял, насколько я сам являюсь твоей жизнью [там же: 386].

Вскрыв дисбаланс и непонимание в их отношениях, Волошин продолжал:

Если можешь, если хочешь, расскажи мне о себе и своей жизни. Именно это я всегда хотел тебя просить и не смел. Я думаю, что в письме и отрывками это легче всего.

Я тоже всегда хотел, чтобы ты рассказала мне подробно и все о моем отце и о том, как я возник, и мне всегда было страшно тебя попросить об этом.

Каждое слово твоего сегодняшнего письма так мучительно и так важно для меня. И от каждого слова падают перего<ро>дки, стоящие между нами [там же: 387].

Письма, отправленные ей в течение нескольких последующих лет, отражают продолжающиеся попытки сделать отношения между ними более доверительными и прочными. В одном из них, написанном зимой из Коктебеля, Волошин, доведенный чуть ли не до слез пустынностью места, где его мать часто жила без него в мертвый сезон, корил себя за то, что не уделял ей внимания и сторонился близости с ней. Он просил простить его. «И мне захотелось тебе хотя бы написать, потому что сказать и показать я не умею, верь мне, что я тебя глубоко, сильно люблю. Милая мама, когда ты вернешься домой – помоги мне быть с тобой настоящим, верным»[113].

Макс рано связал укрепление привязанности к матери с привязанностью к Коктебелю и желанием начать там новую жизнь. В начале 1909 года, узнав о смерти бабушки, матери Елены Оттобальдовны, он писал:

Я чувствую теперь, что мы теснее остались с тобой вдвоем, мама, и что моя жизнь теперь теснее прикрепляется к Коктебелю.

Теперь нужно создать новые, более цельные и гармоничные формы жизни, и ты должна сделать меня своим помощником [в этом] [там же, 9: 414].

Осознанно или нет, но он связывал растущее значение своей привязанности к матери и Коктебелю с распадом своего брака и планами на будущее. В том же абзаце этого письма он продолжал: «Когда я понял, что Аморя совсем отошла, то я почувствовал себя глубоко одиноким. Но все, что было, – хорошо. И то, что есть, должно быть хорошо. Надо теперь устраивать цельную, полную и настоящую жизнь в Коктебеле»[114].

Не имея жены, с которой можно было бы разделить заботы по ведению дома, Волошин вскоре стал полагаться на мать как на человека, с которым ему предстояло делить обязанности по поддержанию их коктебельского хозяйства, где он мечтал реализовать столь выстраданные «новые, более цельные и гармоничные формы жизни». Таким образом, теперь он обратил свои уже проверенные навыки успешного личного общения на установление более прочной и более гармоничной эмоциональной связи с матерью, плодом которых станет создание успешного интеллигентского кружка. По сути, он налаживал контакт с матерью в процессе сложного физического и эмоционального взаимодействия, чтобы превратить ее в своего партнера и заручиться ее физической и эмоциональной поддержкой. Трудное, но необходимое распределение обязанностей между ними отразило важность традиционного партнерства мужчины и женщины как лидеров в социальном контексте жизни русского кружка, а также внутренние механизмы такого партнерства.

Коммунитас как суть кружка: жизнерадостные «обормоты» летом 1911 года

Анастасия Цветаева сообщает и другие подробности о первом дне своего пребывания в Коктебеле, но к ним мы вернемся позднее, а сначала поговорим о тех, кого, не считая хозяев, она встретила в этом доме – о небольшой группе молодежи, приехавшей туда на лето и называвшей себя «обормотами». Анастасия стала последним «обормотом», прибывшим к Волошину летом 1911 года, и последней, кто был включен в эту компанию. Всего их было семеро, три группы братьев и сестер: трое юных Эфронов – Елизавета (Лиля), Вера и Сергей (Сережа); Белла и Леонид (Лёня) Фейнберги; и две сестры Цветаевы. Справиться с этой разношерстной компанией было отнюдь не просто. Волошин не только решил эту задачу, но и превратил их всех в легендарное ядро своего кружка, во многом благодаря искусной манипуляции их мечтами, фантазиями и играми, подкрепляемой устойчивой интуитивной восприимчивостью к приливам и отливам гармонии в отношениях как между его гостями, так и между ним и его партнером по гостеприимству, Еленой Оттобальдовной. Сложившийся в 1911 году волошинский кружок был живым воплощением коммунитас – как всегда непостоянной – чем и объясняется его последующий успех.

Брат и сестры Эфрон были отпрысками революционера-еврея и аристократки, отрекшейся от своего сословия и примкнувшей к революционерам, а в 1910 году покончившей жизнь самоубийством. Они составляли самую многочисленную фракцию кружка и отличались энергией, талантами и серьезностью. Марина Цветаева, обожаемая поэтическая «ученица», приехавшая в дом своего «мастера», появилась практически одновременно с Эфронами; второй группой прибыли брат и сестра Фейнберги со своей подругой Марией Гехтман.

Много лет спустя Леонид Фейнберг напишет пространные воспоминания о Коктебеле, названные «Три лета в гостях у Максимилиана Волошина». Но, в отличие от Анастасии, его приезд с сестрой и подругой не выглядел как радостное событие; более того, он начался с конфуза. Дело в том, что еще в Петербурге Эфроны пригласили Фейнбергов приехать в Коктебель, но в Коктебеле ничего об этом не сказали, так что их появление стало для всех неожиданностью. После долгого путешествия на юг по железной дороге Леонид Фейнберг, Белла Фейнберг и Мария Гехтман прибыли на дачу Волошина усталыми, но исполненными энтузиазма. Пройдя через сад, они оказались на террасе, где за одним концом длинного стола сидели Елизавета Эфрон и еще трое.

При виде нас она не проявила никакого восторга. Даже простой приветливости.

– Ну что? Все же приехали? А знаете: свободных комнат нет. Все заняты.

Белла промолчала, а Маня [Мария] Гехтман, возможно, возразила:

– Почему же вы нас не предупредили?

Лиля осталась вполне равнодушной.

– Ничего! Как-нибудь вы устроитесь. Сережа! Проводи Леню к Манасеиным. Может быть, у них найдется свободная комната? [Фейнберг 1990: 269].

И два молодых человека отправились в соседний дом, но без толку. Вернувшись на волошинскую террасу, Сергей Эфрон заявил, что у Манасеиных тоже все занято. Можно представить, что почувствовала новоприбывшая троица, оказавшись бесприютной и лишней. Фейнберг продолжает свой рассказ:

В это время на террасу вышла женщина, невысокая, с удивительным «челом». Если только это была женщина. Ее мужественное лицо напоминало облик вождя древнейшего народа. Таким я мог себе представить вождя какого-нибудь галльского племени. Одета она была красиво. Ее длинная кофта-казакин была сшита, как я потом узнал, из крымских татарских полотенец. Широкие шаровары, темно-синие, внизу были заправлены в оранжево-кирпичные ботфорты с отворотами. О ее лице я еще скажу более подробно. Сейчас я прибавлю только, что в твердо сдвинутых бровях и плотно сжатых губах проглядывало нечто привычно-властное [там же: 270].

Разумеется, это была Елена Оттобальдовна. Пока мать Макса Волошина выслушивала всю историю от Елизаветы Эфрон и училась выговаривать имя Марии Гехтман, на террасе появился сам Макс. Леонид пишет:

Если в облике его матери сквозило нечто непреклоннотвердое, то в лице Макса можно было заметить нечто непреклонно-мягкое. Если можно так выразиться. Он не был высок, но я ощутил, что на террасу вышло нечто громадное. Его необычайно обширная голова, широкое лицо, в сущности, с весьма правильными чертами, было еще расширено, еще увеличено обильным массивом волос, едва-едва тронутых на редкость ранней сединой [там же: 270].

Это любовное описание занимает несколько абзацев, в нем сообщаются подробности о курчавой бороде и бакенбардах Волошина, об остром взгляде его серо-карих глаз («В его глазах было нечто от спокойно отдыхающего льва»), о его массивной фигуре и манере одеваться: Макс носил длинную коричневолиловую хламиду, доходившую ему до щиколоток, а на ногах – чувяки, легкие местные тапочки. Леонид уже ожидал чего-то необычного, чего-то богемного – и, оказавшись рядом с Еленой Оттобальдовной и Максом, был очарован. «Если его мать (правда – ростом не вышла) была похожа на вождя древнегалльского племени, сам Волошин напоминал главного друидического жреца» [там же: 271]. В воспоминаниях почти всегда отмечается внешний вид Елены Оттобальдовны и ее сына; их постояльцам казалось, что из мира обычных условностей они попали в некое очарованное пространство, где царит чарующе необычное. Костюм, особенно театральное использование в нем элементов «местного» колорита, быстро превратился в одну из отличительных особенностей кружка Волошина, служа средством сближения его участников и отличая их от других «нормальных дачников» [Кривошапкина 1990: 313] коктебельской колонии. Однако вернемся на террасу: пока Макс оценивал сложившуюся неловкую ситуацию, Леонид познакомился с еще одним приемом, посредством которого хозяин и хозяйка совместно добивались единства этой домашней компании:

Макс внимательно-мягко посмотрел на мою сестру.

– Вы – Белла Фейнберг?

– Да, Максимилиан Александрович.

– Это имя вам подходит. Зовите меня, как все тут называют: просто Макс!

Белла улыбнулась. Кажется, в первый раз, как мы приехали в Коктебель.

– А вы – Леня? Вы – художник?

– Ну что вы, Максимилиан Александрович! Я только начал учиться рисовать…

Макс подошел к матери – и что-то ей тихо сказал. Что именно? – не знаю.

Та обратилась к Лиле, если не сурово, во всяком случае – твердо.

– Лиля! Приехали ваши гости. Вы их пригласили к нам сюда. При чем тут Манасеины? Зачем вы, даже не поговорив со мною, посылали Сережу? Вы можете спать вместе с Верой. Вот – одна комната для Беллы и Лени. А Маню я сама устрою. Все в порядке [Фейнберг 1990: 271].

Так в этой ситуации Елена Оттобальдовна и Макс разделили между собой роль хозяев. Он позаботился об эмоциональном комфорте новых гостей, снял напряжение, вызванное их приездом, дал им почувствовать себя интересными и привлекательными людьми, которых он хотел бы видеть под своим кровом, и показал пример вежливости и гостеприимства, в то время как она, будучи человеком более резким и привыкшим управляться с хозяйственными делами, на практике продемонстрировала существовавшее в доме правило, в соответствии с которым все домочадцы должны были относиться друг к другу честно и по-хорошему.

Роль Макса в этом была ключевой; он обладал своего рода эмоциональной властью над домашними, которая служила залогом успешности его домашнего кружка. Фейнберг объясняет эту способность Макса внутренней стабильностью его личности:

Одна из ценнейших черт его характера была непрерывная власть над собой. Он никогда не выходил из себя. Никогда ни гнев, ни досада, ни раздражение, ни смех, ни даже веселость не брали верх над его внутренним самообладанием, над внутренней плавностью его бытия. <…> Основная внешняя черта его была – плавность, плавность жестов и движений, мягкая, доброжелательная плавность, неизменно зоркая плавность (простите противоречие сближенных понятий). <…> Незыблемая плавность волевых решений. Неизменная плавность всей жизненной, даже житейской системы. Плавность быта [там же: 283][115].

То умение владеть собой (до такой степени, что некоторые могли бы поверить в его бесчувственность), которое Макс прививал своим гостям, служило для них образцом поведения и в значительной степени способствовало успеху Волошина в качестве главы кружка, как и прежде послужило его успеху, когда он вошел в круги символистов. Его фигура играла нейтрализующую роль в поддержании стандартов, необходимых для сосуществования большой группы разных по складу личностей. Он не только требовал от гостей некоей учтивости в межличностном общении, но также пресекал зловредные сплетни и кляузы; одному капризному молодому гостю он сказал, что ему неинтересно знать плохое о своих постояльцах. В целом он поддерживал это ощущение «плавности быта», которая обеспечивала успешное функционирование домашнего круга – особенно такого, члены которого могли покинуть его в любой момент, если не чувствовали себя счастливыми. Только в такой атмосфере можно было обретать доверие и близость и формировать домашние кружковые альянсы. На фоне хронического разлада в среде российской образованной элиты начала XX века выделялась и вызывала восхищение его способность сохранять спокойствие и выдержку перед лицом всеобщего эмоционального бурления. Они были бесценны для жизни кружка и поддержания связей.

Стили общения матери и сына с окружающими сильно различались, и это проявилось в том, как они распределили между собой роли хозяев в отношении гостей Макса, о чем свидетельствует их поведение на террасе. В известной степени такая ролевая игра была результатом своеобразного сговора, поскольку каждый из них привносил в дело ведения совместного хозяйства то, что мог. Однако порой она отражала и борьбу, которую они вели за то, чтобы сгладить различия в своем характере и поведении, которую оба выражали посредством театрального преувеличения. Например, в тот день за обедом (обед представлял собой один из центральных моментов бытового общения в жизни кружка) Елена Оттобальдовна строго и точно распределяла порции между всеми сидящими за столом. Тем временем Макс дал волю тому, что, вполне возможно, чувствовали остальные, – естественному нетерпению и волнению людей, предвкушающих пищу:

– Ма-а-ма! Если можно – мне без очереди! Я не могу ждать!

Я очень хочу!

Елена Оттобальдовна – в свою очередь – разыгрывала суровую справедливость:

– Все получат по очереди!

– Но я, мама, не могу ждать! Не в силах.

– Тогда ты получишь последним!

Но дележ кончился благополучно. Мы тоже получили – каждый свою долю [там же: 275].

Подобные юмористические ролевые игры, не раз упоминаемые в мемуарах и отражающие проблемы власти в доме, являются одним из свидетельств того, каким образом Макс снимал напряженность в отношениях с матерью. Но этим особенности Елены Оттобальдовны и Макса как хозяев и личностей никоим образом не исчерпывались. Многим из их гостей удавалось разглядеть за строгой мужественной внешностью Елены Оттобальдовны довольно застенчивую и ранимую, иногда несчастную женщину; некоторые, например сестры Цветаевы, сблизились с ней, открыв для себя ее теплоту и душевную щедрость. С другой стороны, Макс умел проявлять твердость в вопросах дисциплины: так, когда юные Эфроны оставили на пляже книгу из его обширной библиотеки, он установил правило, запрещавшее впредь кому бы то ни было выносить его книги за пределы библиотеки – их можно было читать только там. Не помогли ни жалобы, ни моральный шантаж со стороны упрямых Эфронов («Ну, Макс! Ты просто-напросто заядлый собственник. Моя книга, моя библиотека! Такого отношения мы не ожидали от тебя!») [там же: 286]. Роли властной, практичной матери и доброго, уравновешенного сына действительно отражали реальность их отношений – именно поэтому в них они были столь убедительны, – но как личности они были более сложными.

В реальности за выраженной в игровой форме поляризацией манер скрывалось твердое единство в вопросах ведения домашнего хозяйства. Возможно, Макс и Елена Оттобальдовна время от времени серьезно расходились во взглядах на домашние дела, но в воспоминаниях, написанных их гостями, я нигде не нашла намеков на это. Если между хозяином и хозяйкой и случались серьезные размолвки, то они, по-видимому, этого не афишировали. Такой единый фронт был абсолютно необходим для управления домом, хозяйством, в котором часто оказывались такие разные, сложные и даже довольно тяжелые люди. Их успешное партнерство, какие бы проблемы они ни испытывали на начальном этапе, было одной из самых привлекательных черт кружка.

Однако он обладал и другими привлекательными сторонами: например, проявившейся летом 1911 года живой театральной культурой, которая на этой окраине «цивилизованной» России зачастую носила выраженный карнавальный оттенок и обладала реальным потенциалом для самопреобразования ее участников в духе коммунитас[116]. Мы расстались с Анастасией Цветаевой, когда по приезде в Коктебель на пороге дома ее с распростертыми объятиями встретили Макс и ее сестра Марина; как нам известно, в доме находились еще шестеро молодых гостей, с которыми ей предстояло познакомиться: Фейнберги, Мария Гехтман и Эфроны. В своих воспоминаниях Анастасия упоминает о встрече с Фейнбергами, но о том, что в тот первый день она увиделась с Елизаветой, Верой и Сергеем Эфронами, там не говорится ни слова[117]. Вместо этого она столкнулась с необыкновенным маскарадом, посредством которого домочадцы Волошина сговорились морочить ей голову до следующего утра.

Как только у них появилась возможность поговорить, Марина, сестра Анастасии, с каким-то показавшимся последней скрываемым, но наигранным восторгом сообщила, что в богемном доме Макса проживают три подозрительно экстравагантные персоны: во-первых, черноглазая молодая испанка с персиковым цветом лица, которую зовут Кончитта и которая не говорит – и не понимает – ни слова по-русски, но при этом страстно влюблена в Макса и бешено ревнует его. «А он?» – спросила Анастасия. – «Ну, он… Он же не может “влюбиться”, но он ее очень жалеет…» – последовал беззаботный ответ Марины [Цветаева А. 2008,1:624]. Сквозь листву сестры наблюдали за Кончиттой и слышали ее мелодичный смех. Еще там была вторая женщина, поэтесса Мария Паппер, о которой обе сестры слышали в Москве. Мария Паппер писала поистине ужасные стихи и настаивала на том, чтобы читать их вслух. «“Помнишь ее стихи о материнстве, беременности? Она где-то достала меч и, опираясь на него, ходит в горы. Поза, но ты не смейся! Она очень самолюбива”» [там же: 620]. И еще Марина рассказала сестре о присутствии в доме самодовольного и самовлюбленного поэта Игоря Северянина. Анастасия впервые заметила его после ужина, когда они с Мариной пили кофе: «“Смотри! Направо… Игорь Северянин! – прошептала Марина. – Он сидел за столом в конце, ты его не заметила. Он сейчас тут пройдет. Манерность походки, обрати внимание! Но красивые черты…”» [там же: 623]. Анастасия завороженно смотрела, как,

Оленьим движеньем отводя головой ветвь дикого винограда, выходил на дорожку высокий юноша, очень стройный, узколицый, тонкая рука с длинными пальцами намеренно медленно убирала со лба прядь волос. Он шел, уклоняя глаза, картинно ставя ноги в чувяках, широкий цветной пояс обнимал узкий стан. Немного не доходя нас, стоявших у перил террасы, он остановился и медленно нагнулся к кусту – дрока? Или роз? Мне по близорукости не был виден цветок, который он выбрал для своего жеста, но по его вытянувшемуся в наслаждении профилю надо было заключить, что он вдыхал аромат «царицы цветов» [там же: 623].

Какими бы странными ни были эти люди, но, возможно, они не показались Анастасии такими уж необычными, учитывая неординарную внешность Елены Оттобальдовны, которую, как выяснилось, следовало называть «Пра» – сокращением от «Праматерь» («Прабабушка», второе значение слова – «мать рода человеческого») и которую она описала как похожую на короля, а также внешность самого Волошина, который одновременно напоминал ей богов Нептуна и Зевса. В конце концов, она уже встречалась с Волошиным у себя дома в Москве и была наслышана о его матери. Еще одним довольно необычным членом семьи был маленький, неприметный человек по имени Миша, оказавшийся двоюродным братом Макса и, по слухам, проводивший опыты над фокстерьером Тобиком, крутившимся вокруг него, когда тот сидел за обеденным столом. Поведение Миши было явно странным и параноидальным; оба они с Тобиком хромали. Кончитта, Мария Паппер и Игорь Северянин вполне вписывались в эту необычную компанию.

В течение всего дня Анастасия наблюдала, как все три необычных гостя вели себя точно так, как предсказывала Марина. Паппер громко декламировала свои убогие стихи, и казалось, что эта чепуха нравится только Кончитте, которая только что разыграла сцену дикой ревности к своему возлюбленному Максу. Хотя Кончитта, разумеется, ни понимала ни слова по-русски, «она перестала сердиться и, сложив ручки на коленях, с интересом слушала непостижимое». Игорь Северянин, как оказалось, не имел ни малейшего желания порадовать публику чтением своих стихов, но когда вечером Марина и Анастасия принялись хором читать стихи Марины, стал прохаживаться поблизости и «перенюхал подряд все кусты дрока, наклоняясь над каждым». Когда в тот вечер Анастасия ложилась спать, Марина принудила ее согласиться с тем, что Северянин «красив», но «глуп» [там же: 626–627].

На следующее утро Анастасия проснулась, полюбовалась спокойным безбрежным голубым морем и татарами, в серебристой дали продающими корзины с фруктами, и спустилась к завтраку. К ее ужасу, «Кончитта», с которой она долго и весело общалась на языке жестов, сидела за завтраком и говорила на идеальном русском, называя Марию Паппер Верой. Более того, она обнаружила, что Марина сидит с «Игорем Северянином» на перилах террасы и ласково обращается к нему как к Сереженьке. Анастасии не хотелось признаваться в том, что она оказалась излишне доверчивой. Поэтому она сдержалась и сделала вид, что ничего особенного не случилось. Внимательно прислушиваясь, стараясь узнать настоящие имена этих обманщиков, она напряженно думала о том, что было для нее самым главным: почему Марина обманула ее, назвав глупым молодого человека, который явно был ей небезразличен?

Кто задумал эту мистификацию, так и осталось тайной. Разумеется, все три роли исполнили молодые Эфроны, продемонстрировавшие свои творческие способности к импровизации. Однако розыгрыш был направлен против родной сестры Марины, и сама Марина выступила в качестве импресарио этого шоу мнимых двойников, представив их и сделав так, чтобы оно хорошо запомнилось. Хотя розыгрыш получил резонанс на нескольких различных уровнях, возможно, в личном плане он более всего повлиял на отношения между Мариной и Анастасией. Однако породившая его творческая сила, вероятно, исходила от самого Волошина или по крайней мере родилась в благоприятствующем контексте его дома и его присутствия в нем.

Все три персонажа стали карикатурами на личности, известные в московско-петербургских литературных кругах. Испанка «Кончитта» имела явное сходство с легендарной испанской католичкой Черубиной де Габриак. Подобно Черубине, она была экзотичной в этническом, культурном и, возможно, религиозном отношениях. Неспособность говорить по-русски придавала ей шарм чужестранки, одновременно усиливая драматизм сцены ее ревности. Сама по себе эта сцена была своеобразной пародией на мелодраму о страстной любви, столь часто разыгрывавшуюся в среде символистов. А то, что она восхищалась плохими стихами Паппер, хотя теоретически не должна была понять ни одного слова, стало насмешкой над людьми, которые до такой степени стремились прослыть тонкими ценителями, что готовы были стать жертвами искусства не только непонятного, но и низкопробного.

«Мария Пайпер» изображала женщину, описанную в начале главы третьей, чьи плохие стихи и наивные приставания к выдающимся поэтам-мужчинам и потенциальным менторам стали источником насмешливых анекдотов, широко распространившихся в интеллигентских кругах. В воспоминаниях Марины Цветаевой о Волошине мы читаем, что он пересказывал ей эти истории; поэтому весьма вероятно, что они были известны и другим [Цветаева М. 1994–1995, 4: 207–208]. В определенном смысле фигура Паппер была карикатурой на многих мечтающих о литературной карьере и стремящихся к успеху и признанию на литературном поприще до такой степени, что не воспринимают реальной реакции на свои выходки. Возможно, в ней также был заложен намек на тонкость грани, отделяющей настоящее искусство от зауми на литературной арене, отличающейся такой эксцентричностью и экстравагантностью.

Так же не исключено, что за этой юмористической карикатурой скрывался и некий острый страх перед возможностью быть воспринятыми столь же негативно, как Паппер, свойственный амбициозным личностям, слишком чувствительным к мелочам. Как женщина, только начинающая свой путь в литературе, Марина могла почувствовать, насколько тесно эта фигура связана с ее собственными страхами. У Сергея Эфрона тоже были свои литературные амбиции (так и не реализованные), а Волошин и сам знал немало о боли и унижении, причиняемых неприятием со стороны представителей модернизма. Фигура Паппер несла глубокую смысловую нагрузку и, возможно, вызывала большее беспокойство, чем могло показаться на первый взгляд. Никто не желал походить на нее.

Игорь Северянин, изображенный Сергеем Эфроном, – еще один реальный персонаж из мира литераторов, поэт, известный строгостью в стиле одежды и вычурной манерой декламировать собственные стихи. Как и «Кончитта», мнимый Игорь представлял собой карнавальное подражание претензиям символистов – физически далекой, но могущественной городской модернистской культуре, влиться в которую, возможно, мечтали некоторые члены волошинского домашнего кружка и которая одновременно вызывала у них отторжение. Декадентская сосредоточенность на себе, дендизм в одежде, очевидное игнорирование своей подлинной нелепой внешности – все это служило насмешкой над недостатком проницательности и способности к самоанализу в тех «театрах жизни», в которых играли некоторые представители символистских кругов.

Между тем роль Северянина в исполнении Сергея Эфрона была важна еще и в другом отношении. Марина начинала влюбляться в Эфрона, вскоре ей предстояло стать его женой. Сделав жертвой розыгрыша сестру, с которой она была очень близка с самого детства, она разыграла церемониальный – пусть несколько жестокий – обряд перехода и расставания. Естественно, Анастасия описывает собственное восприятие этого розыгрыша как своего рода отдаление от сестры. Она с беспокойством отмечала:

Но одна вещь занимала меня: зачем Марине надо было, чтоб я повторила, что тот Северянин – глуп? (Кажется глупым!) Я этого не находила, согласилась из «галантности», видя, что Марине этого хочется. Но теперь этого нельзя было изменить, Марина – помнит. Зачем-то ей это было нужно? Тут что-то крылось [Цветаева А. 2008, 1: 629].

А несколькими строками ниже, вспоминая, как Марина говорила о Сергее и о себе в первом лице множественного числа, она заметила: «“Мы”… Значит, кончено наше “мы” с Мариной!..» [там же: 631]. Для нее такой переход был печален, но она сразу же отметила его значение и задумалась.

В 1911 году решительное поощрение в доме Волошина театрального манипулирования идентичностью, маской и собой посредством костюмов и ролевых игр было главной достопримечательностью его домашнего кружка в глазах его молодых гостей. Этой привлекательной особенности предстояло скрепить данную группу не только за счет совместных размышлений и отрицания той литературной культуры, которая господствовала далеко к северу от них, но и за счет взаимо– и самосозерцания, открытий и трансформаций на основе взаимного доверия и общности. Подобные переодевания и розыгрыши одновременно требовали консенсуса и укрепляли его, способствуя развитию личных знакомств, по мере того как люди помогали друг другу раскрыть разнообразные «я» через квазиформальную реализацию фантазий, могущих содержать более глубокие истины, страхов, в которых было неловко признаваться, трансформаций, которые стеснялись обсуждать и осуществлять. Тем самым волошинский кружок раскрыл свои возможности как выражение коммунитас, а также ярко продемонстрировал, как может сработать коммунитас театральная.

Рис. 9. Максимилиан Волошин и «обормоты», Коктебель, 1911 год.

Архив Вл. Купченко

В то лето в Коктебеле была разыграна как минимум еще одна подобная мистификация: Леонид Фейнберг сообщает, что это произошло в начале мая 1911 года (впрочем, он не был ее очевидцем, а узнал о ней от Макса)[118]. Чтобы отвадить француза-торговца по фамилии Жулье, который влюбился в Елизавету Эфрон и надеялся жениться на ней, Макс и Елена Оттобальдовна притворились, что Елизавета уже замужем, причем за самим Максом. Согласно их замыслу, Макс был не только ее мужем, но и магом, который устраивал «мистические танцы» и совершал «магические действа». Он заявил Жулье, что Макс и Вера могут ходить по воде так же свободно, как по суше, «хотя для удачи такого опыта требуется помощь – особое благоговейное настроение зрителей» этого удивительного явления. Домочадцы также сделали вид, что на море к ним подплывал дельфин, требовавший, чтобы его подоили, а его молоко давали в качестве лекарства «слабогрудому» Сергею Эфрону [Фейнберг 1990: 277]. Согласно другому автору воспоминаний, Елена Оттобальдовна получила имя «Пра» как раз в процессе осуществления этого розыгрыша: часть шутки заключалась в том, что в этом безумном семействе она была объявлена матриархом (праматерью) [Купченко, Давыдов 1990: 668–669]. Здесь мы снова сталкиваемся с юмористическим отношением к некоторым из самых причудливых и глупых убеждений таких символистов (или их приспешников), как А. Р. Минцлова, и к псевдомистицизму, который в целом пронизывал мир символистов, каким он открылся Максу.

Однако Волошин, очевидно, не допускал, чтобы острые грани маскарада нарушали душевный мир людей; по крайней мере, так утверждает Фейнберг, писавший в своих воспоминаниях:

Может быть, кому-нибудь покажется, что в таком «обмане» таится нечто жестокое. Это – неверно. В конце концов, здесь была наиболее гуманная форма отказа. Гораздо жестче было бы попросту сказать: «Уходите прочь, вы ошиблись адресом».

Теперь я понимаю, что все мистификации Макса неизменно клонились к добру [Фейнберг 1990: 277].

Неизвестно, согласился бы искренне объект розыгрыша с таким оптимистичным выводом или нет, но Макс, похоже, действительно заботился и о тех, кто разыгрывал, и о тех, кого разыгрывали. Он не принуждал никого из тех, кого надеялся сохранить в качестве члена своей общины, ни к исполнению какой-либо недостойной роли, ни к смущающей близости. Например, ни один из Фейнбергов не участвовал в розыгрыше Анастасии Цветаевой, хотя оба при этом присутствовали. Своего рода продуманная театральность, которая позволила сестрам Цветаевым и Эфронам выстроить свои отношения, была чужда Леониду и Белле. Фейнберг пишет:

Что касается нас, новоприбывших, мы не были подходящим объектом для таких экспериментов. Я был еще мальчик, а Белла… Макс с его сверхобычным чутьем ощущал – по ее лицу – недопустимость таких опытов. <…> Она нередко краснела от застенчивости, доверчивая, незащищенная… Вообще отношение Макса к Белле было неизменно доброжелательным, бережно дружелюбным [там же: 277].

В то лето другие игровые формы если не вели к радикальной трансформации гостей в новые личности, то по меньшей мере способствовали их превращению в сплоченную общину, и эти формы не всегда несли в себе насмешку или являлись откровенной реакцией на события на северной литературной арене. Одним из проявлений таких игровых форм явилась домашняя поэзия. В честь своего дня рождения, отмечавшегося 16 мая 1911 года, Макс установил ящик для литературных и художественных откликов на это событие, а затем сам внес наиболее весомый вклад. Все семь написанных им праздничных стихотворений были посвящены жизни в доме и занятиям домочадцев. Фейнберг хранил шесть из этих стихотворений на протяжении десятилетий, до тех пор, пока не написал свои воспоминания. В одном из них говорилось о французе Жульё и его тщетных попытках завоевать сердце Елизаветы Эфрон, и завершалось оно такими строками:

Все в честь Жулья городят вздор на вздоре,

Макс с Верою в одеждах лезут в море,

Жулье молчит и мрачно крутит ус.

А ночью Лиля будит Веру:

«Вера, Ведь раз я замужем, он, как француз,

Еще останется? Для адюльтера?»

[там же: 276].

Два стихотворения были посвящены домашним собакам, Тобику и Гайдану; еще одно, называвшееся «Утро», описывало утреннее поведение Макса, Пра и их сонных гостей; а в четвертом, «Пластике», речь шла об уроке этого танцевального антропософского упражнения на песке и о наблюдающих за действиями домочадцев слугах Андрее, Гавриле и кухарке Марии:

Сергей скептичен. Пра сурова. Лиля,

Природной скромности не пересиля, —

«Ведь я мила?» – допрашивает всех.

И, утомясь показывать примеры,

Теряет Вера шпильки. Общий смех.

Следокопыт же крадет книжку Веры

[там же: 278–279][119].

И наконец, было стихотворение про Елену Оттобадьдовну, или Пра, которое, по свидетельству Леонида, декламировалось хором после обеда в день его приезда:

Пра

Я Пра из Прей. Вся жизнь моя есть пря.

Я, неусыпная, слежу за домом,

Оглушена немолкнущим содомом,

Кормлю стада голодного зверья.

Мечась весь день, и жаря, и варя,

Варюсь сама в котле давно знакомом.

Я Марье раскроила череп ломом

И выгнала жильцов, живущих зря.

Варить борщи и ставить самовары

Мне, тридцать лет носящей шаровары,

И клясть кухарок! Нет! Благодарю!

Когда же все пред Прою распростерты,

Откинув гриву, гордо я курю,

Стряхая пепл на рыжие ботфорты

[там же: 275].

Таким образом, мы снова возвращаемся к партнерству Макса и его матери, к поддержанию хрупкого равновесия между хозяином и хозяйкой посредством шуточного упоминания о силе и страданиях, выражения уважения и признательности, а также мягкого поддразнивания и, возможно, аккуратного снятия напряженности в балансе их сил. Однако все эти стихи Волошина способствовали выработке у его гостей нового самосознания, развитию ощущения членства в группе со своими особыми ритуалами и отношениями.

Помимо изначально присущего группе ощущения обособленности, создаваемого одеждой, которую носили он и его мать (а в последующие годы, как будет показано в следующей главе, и многие его гости), для укрепления чувства групповой идентичности, связанного с коктебельским колоритом, Волошин также использовал рассказы и игры. Он ввел обычай брать своих гостей на долгие прогулки по близлежащим холмам и рассказывать им истории о том, что они видят по пути, пробуждая интерес к этой местности сначала у «обормотов», а затем и у тех, кто приезжал к нему впоследствии. По крайней мере в одном из таких рассказов, произведшем глубокое впечатление на Марину Цветаеву, эта местность, Киммерия, описывалась как легендарная страна воинственных амазонок. Позднее, во время разрухи периода Гражданской войны, Волошин шутил, что, когда все остальные перебьют друг друга, в Крыму вновь восторжествует матриархат.

Он также оттачивал свое мастерство пейзажиста, пусть и второстепенного, запечатлевая местные виды и экспериментируя в акварелях с постоянно меняющимся светом и цветом моря и гор. В дальнейшем его картины и рассказы поспособствовали распространению его личной легенды, связывающей его с окрестностями Коктебеля, вплоть до того, что три возвышающихся над поселком холма повторяют его профиль (он сам ее активно поддерживал), вписывая его личность в местный пейзаж. Некоторые в этой высокообразованной дачной колонии оспаривали данное утверждение, усматривая в указанных холмах профиль Пушкина, но для любого приверженца Волошина решающим аргументом в этом споре являлась большая каменная борода. Как бы там ни было, обладание его живописными работами по сей день является свидетельством принадлежности к традиции волошинского кружка; они бережно хранятся в некоторых современных московских домах и время от времени демонстрируются с чувством меланхоличной гордости.

Волошин так и не стал вторым Пушкиным, как ему пророчили его поклонники из феодосийской гимназии. Однако у него был дар превращать обыденное в нечто большее, чем жизнь, и тем самым позволять своим юным гостям пересоздавать и заново создавать себя, пусть на время, даже если ненадолго. Он не только поощрял их участие в розыгрышах и карнавальных переодеваниях, но и уделял должное внимание и предоставлял пространство для их собственного более формального литературного и художественного творчества. Он проявлял интерес к рисункам Фейнберга и поэзии Марины, устраивал чтения произведений Марины Анастасией и Мариной и погружал их в собственное поэтическое творчество, декламируя им свои сочинения[120]. Для совсем молодых людей, все еще не нашедших свое место в мире взрослых и жаждущих ощутить собственную значимость в этом мире, его дом стал тем местом, где они могли безопасно, без какого-либо особого вреда для себя и друг для друга, сосредоточиваться на самореализации самыми разными способами. Волошин серьезно относился к их экспериментам; он поддерживал их; и он придавал им ореол важности. Благодаря этому они воспринимали его как светило, до которого им предстояло преодолеть большое расстояние, но при этом заливавшее повседневную жизнь их кружка вдохновляющим и бодрящим светом. Тем самым дом Волошина перестал быть просто местом, где живут, возвысившись до общины, обладающей собственным художественным и духовным самосознанием.

Создание такой домашней общины много значило для Волошина, хотя и у него бывали минуты сомнений. Возможно, «обормоты» не были для него идеальными членами кружка – они не были равны ему ни по возрасту, ни по знанию жизни, – да и мать была не той спутницей жизни, о которой он мечтал. Он это понимал, и это его беспокоило. Несколько лет спустя, когда ему сказали, что его «самой горячей поклонницей» является одна местная шестнадцатилетняя девушка, он отреагировал «с невеселой усмешкой: “Видимо, моя судьба – нравиться старушкам и четырнадцатилетним девочкам”» [Кривошапкина 1990: 314].

Рис. 10. Максимилиан Волошин. Окрестности Коктебеля, 1921 год. Рисунок чернилами. Архив. Вл. Купченко

Естественно, девушка была сильно расстроена, возможно, не в последнюю очередь из-за того, что он ошибся в ее возрасте [там же: 314]. Но, несмотря на этот не слишком оптимистичный и учтивый ответ, прочная сердцевина авторитета Волошина действительно располагалась где-то между стариками и молодежью. Все шутки насчет матриархата в сторону, он жил в обществе, где мужчины старшего возраста играли определяющую роль в формировании своего окружения, а также легко могли выступать в качестве «плохих отцов». Однако Волошин не злоупотреблял преимуществами своего положения. Аккуратно, словно в шутку опираясь на собственный авторитет, серьезно относясь к женщинам и детям, он заложил основы своего кружка на коктебельской даче.

Глава 5

Свои и чужие, сплетни и мифология: от коммунитас к сетевому узлу

Судя по источникам, по мере того как в дачном кружке Волошина в течение последующих нескольких лет все больше усиливались черты структуры, первоначальное ощущение новизны и откровенного самопреобразования, столь тесно ассоциировавшееся с «обормотами», становилось все менее выраженным. Казалось, дух коммунитас улетучивался, и в кружке Волошина, если воспользоваться термином Тёрнера, начинали все явственнее проявляться черты «структуры», в нем становились заметны элементы русского интеллигентского кружка как традиционного сетевого узла интеллектуального и профессионального нетворкинга, ядра взаимодействия и профессионального развития.

Здесь профессиональное развитие имело менее выраженный характер, чем в крупных городских центрах императорской России; в конце концов, коктебельская дача была домом отдыха, предназначенным для того, чтобы отдыхать от напряженной городской жизни. И все же кружок Волошина имел или быстро приобретал некоторое сходство с домашними кружками как узлами профессионального нетворкинга, которые с середины предшествовавшего столетия объединяли образованную элиту. Например, он предоставлял внутренние площадки для профессионального самовыражения, такие как полуформальные домашние поэтические чтения, а также обеспечивал возможность заявить о себе как о профессионале в обществе, поскольку члены волошинского кружка стали посещать местные публичные поэтические чтения, зачастую – коллективно; а иногда члены кружка принимали участие и в других местных интеллектуальных мероприятиях. И, конечно же, кружок предоставлял своим членам богатые возможности для знакомства друг с другом, обретения дружбы и взаимного доверия в условиях длительного совместного проживания, укрепления личных и профессиональных связей, которые поддерживались и зимой, когда участники кружка возвращались на север и вновь вступали в бой[121]. Семейный характер этого домашнего кружка также укрепился благодаря браку двух «обормотов», Сергея Эфрона и Марины Цветаевой[122].

Если летом 1911 года, на ранних стадиях существования кружка, Волошин доказал, что способен вызвать к жизни коммунитас, то теперь он стал больше полагаться на свои навыки нетворкинга. Постепенное превращение его кружка в более стабильное и традиционное социальное образование стало возможным благодаря его умению руководить кружком как сетевым узлом и таланту стимулировать, открывать возможности и поддерживать гармонию, необходимую для сохранения организации. Укреплялись некоторые из традиционных иерархий нетворкинга, освещенные в предыдущих главах, в частности верховенство Волошина как лидера кружка и второстепенная, но заметная роль Елены Оттобальдовны как его партнерши по приему гостей. Более устойчивый статус приобретали и его собственные подопечные, в особенности Марина Цветаева. Однако, возможно, из-за молодости этого кружка, рожденного в противостоянии власти и иерархии, а также, конечно же, благодаря бдительному присмотру Волошина, в нем оставались важны относительная вежливость, добрые взаимоотношения и защита слабых.

Между тем, несмотря на постепенное смещение в сторону «структуры», темы театральности, костюма, мифотворчества и устных рассказов никуда не исчезли. Как отмечалось в предыдущей главе, некоторые игровые мероприятия продолжались. Но их последствия и воздействие уже не были столь откровенно интимными и они не были столь явно направлены на преобразование личности. Это было связано с тем, что у такой деятельности появилась новая цель. Уже не выражая в полной мере дух коммунитас, теперь она более конкретно служила задаче консолидации сообщества, определяя как внутренние отношения в нем, так и его границы и отношения с внешним миром. Иными словами, теперь она помогала определять, кто есть свой, а кто – чужой. Отчасти то, что костюм, театральность и другие формы игры в стиле коммунитас обрели значение в определении структурных границ кружка Волошина, объяснялось тем, что они были связаны с традицией устных сплетен в интеллигентском общении в позднеимперской России, как уже было продемонстрировано в эпизоде с Черубиной. Театральность и костюмы порождали замечательные маленькие истории – анекдоты, о которых шла речь во введении к этой книге, – и их можно было передавать друг другу; принадлежность к кружку можно было определять как доступом к этим сплетням, так и отношением к ним.

Оглядываясь назад, историк может увидеть в дошедших до нас воспоминаниях контуры крепнущей традиции интеллигентских анекдотов о кружке, многие из которых были связаны с театральным поведением. И ядром этой прочной устной традиции были «обормоты», которые вновь и вновь возникают в таких рассказах, даже когда становится все более неясным, кого конкретно следует к ним причислять. Ведь в этих рассказах была увековечена легенда о первоначальной преобразующей коммунитас, составлявшей основу волошинской общины даже тогда, когда она превратилась в более традиционный институт.

К 1913 году кружок начал быстро разрастаться. Постоянно приезжали некоторые из старших, взрослых друзей Волошина; например, с 1909 года каждое лето у него гостил писатель Алексей Толстой с семьей. Еще одним таким гостем была «ученица» Волошина Аделаида Герцык, приезжавшая со своей сестрой Евгенией. Вскоре стали появляться и другие писатели, художники и представители различных иных профессий. Кроме того, Волошин также развивал контакты с местной интеллигенцией, проживавшей в Крыму круглогодично, в частности, с известными художниками К. В. Кандауровым и К. Ф. Богаевским (художником, крымские пейзажи которого так взволновали Волошина в Петербурге в 1907 году). Эти люди также стали частыми гостями в доме Волошина; они не жили там, но по вечерам приходили поболтать или познакомиться с другими гостями. Волошин расширял свои местные связи, одновременно укрепляя отношения с городскими гостями, приезжавшими с севера.

В 1913 году площадь дома была увеличена за счет пристройки к нему нескольких комнат, в том числе более просторной студии для Волошина и надстройки в виде башни с балконом. Теперь можно было принимать гораздо больше гостей, как платных постояльцев (которые продолжали оказывать существенную материальную поддержку хозяйству), так и друзей. По мере того как в доме Волошина появлялось все больше старых и новых друзей и пансионеров, проблема своих и чужих становилась все более сложной.

Рис. 11. Осип Мандельштам, 1909 год.

Архив Вл. Купченко

Стать своим можно было множеством различных путей. Разумеется, самым коротким было приглашение от Макса провести у него лето или часть лета. Однако статус своего можно было получить, например, сняв у него комнату. Безусловно, обычные жильцы в доме Волошиных, те, кто не был приглашен, оставались чужими, по крайней мере на первых порах. В мае 1913 года художница Юлия Оболенская появилась в доме именно как такая постоялица:

Нас встретила Елена Оттобальдовна Волошина, в сафьяновых сапогах, в шароварах, с серой гривой, орлиным профилем и пронзительным взглядом. «Комнаты плохие, – отрывисто заявила она, – удобств никаких. Кровати никуда не годятся. Ничего хорошего. А впрочем, сами смотрите. Хотите оставайтесь, хотите – нет». Мы остались [Оболенская 1990: 302].

За первые несколько дней Оболенская лишь однажды встретилась с кем-то из домочадцев: Макс нашел ее книгу на балконе и забрал ее, решив, что из его любимой библиотеки ее вынесли «обормоты», жившие у него как раз в это время. Они коротко поговорили, когда она пришла к Волошину за книгой, но из этой встречи ничего не вышло. Наконец, она подружилась с художником Кандауровым, который познакомился с ней, когда был в гостях у Макса, и тот убедил Макса почитать ее стихи и фельетоны о жизни в Коктебеле. Лед был сломан: «Потом устроила мне экзамен Елена Оттобальдовна. Потом вся молодежь. И в результате я оказалась зачисленной в почетный “Орден обормотов”» [там же: 303]. Она совершала пешие прогулки со своими новыми друзьями, участвовала в домашних поэтических чтениях и в целом была признана членом кружка. Она продолжала испытывать чувство некоторой неловкости, стремление стать ближе к Максу как главе семьи, что часто отмечается в воспоминаниях о Коктебеле. Однако в конце концов Оболенская стала близким и постоянным собеседником Макса и между ними завязались отношения, которым суждено было сохраниться на протяжении несколько летних сезонов.

Еще одной личностью, появившейся у Волошиных в качестве жильца, был Осип Мандельштам, такая же знаковая для русской поэзии XX столетия фигура, как и Цветаева. Мандельштам сделался своим благодаря стихам, которыми глубоко восхищался Волошин. Однако путь к этому не был простым: в известном смысле как человек Мандельштам не подходил для жизни в русской общине, он явно испытывал определенные трудности в адаптации к требованиям успешных отношений нетворкинга.

Рис. 12. Владислав Ходасевич, 1913 год. Архив Вл. Купченко

Его первое задокументированное появление в жизни Волошина состоялось в одном из петербургских интеллигентских домов, где Волошин, по его собственным словам, произнес: «Вот растет будущий Брюсов» [Волошин 1990: 299]. Первая попытка Мандельштама вступить в серьезный контакт с Волошиным – письмо, отправленное из немецкого города Гейдельберга с классической просьбой оказать ему отеческое покровительство как поэту, – относится к концу 1909 года:

Глубокоуважаемый Макс Александрович!

Оторванный от стихии русского языка – более, чем когда-либо, я вынужден составить сам о себе ясное суждение. Те, кто отказывают мне во внимании, только помогают мне в этом. Так помог мне Мережковский, который на этих днях, проездом в Гейдельберг, не пожелал выслушать ни строчки моих стихов, помог мне милый Вячеслав Иванович [Иванов], который – при искреннем ко мне доброжелательстве – не ответил мне на письмо, о котором просил однажды.

С Вами я только встретился.

Но почему-то я надеюсь, что Ваше участие в моей трудной работе будет немного иным. Если Вы пожелаете обрадовать меня своим отзывом и советом – мой адрес… [и т. д.] [Купченко 1987: 188].

Волошину не понравился тон этого обращения, и он оставил письмо без ответа. Однако впоследствии, в середине 1910 года, четыре из пяти стихотворений, присланных ему Мандельштамом, были опубликованы в «Аполлоне». Так состоялся дебют Мандельштама, и с этого момента его репутация и успех как поэта пошли на подъем.

Он приехал на коктебельскую дачу Волошина летом 1915 года, когда ему было 24 года и он уже приобрел литературную известность. Среди других гостей в то лето были сестры Цветаевы, поэт София Парнок и ее сестра. Впечатления, которые за лето 1915 года Мандельштам произвел на других гостей и на Пра (Волошин в это время находился во Франции), были разными. Мандельштаму не отказывали в уме и чувстве юмора, но в то же время он раздражал своей самоуверенностью и неумением держаться в обществе. Пра особенно сердило, что он повсюду разбрасывал книги из злополучной библиотеки Волошина.

В то лето в домашней компании выделилась отдельная подгруппа, образованная Софией Парнок и Мариной Цветаевой: хотя Цветаева все еще оставалась женой Сергея Эфрона, с осени прошлого года они с Парнок были любовницами. Парнок явно недолюбливала Мандельштама. Возможно, в этом проявлялся элемент соперничества, так как тем летом дому Волошина предстояло стать местом очередного поворота в романтических увлечениях Марины. Весной 1916 года, после разрыва с Парнок, у нее начался роман с Мандельштамом. Когда летом того же года Мандельштам вернулся в дом Волошина, он уже стал полноправным членом домашнего общества. Этому (как и престижу, позднее приобретенному кружком) в значительной степени способствовал его поэтический дар. Однако другие гости не всегда были рады его присутствию; как будет показано далее, для некоторых из них он стал объектом жалоб и насмешек. Или, возможно, это были не насмешки, но дружеское подтрунивание? Временами трудно отличить одно от другого.

Кроме того, среди своих были и такие, кто не очень-то стремился к тому, чтобы стать своим, в частности, поэт Владислав Ходасевич. Творчество Ходасевича начала века мало способствовало его вхождению в довольно идеологизированные модернистские круги; он связывал себя с классической литературной традицией в духе Пушкина[123]. В жизни, как и в творчестве, Ходасевич был кем-то вроде одиночки, не склонного примыкать к толпе, что становится очевидным из его писем жене, написанных в Коктебеле летом 1916 года.

Приехав в Коктебель в начале июня 1916 года, Ходасевич отправил жене подробный отчет о том, как провел день накануне, а также о своих приключениях с некоторыми из его собратьев-курортников. В конце дня у него побывал гость, школьный учитель, вместе с которым он ехал на юг в одном купе. Поскольку этот человек ему нравился, они вместе отправились на пляж и расположились на берегу.

Тут случилась беда: из-за холмика наехали на нас сперва четыре коровы с ужаснейшими рогами, а потом и хуже того: Мандельштам! Я от него, он за мной, я взбежал на скалу в 100 тысяч метров вышиной. Он туда же. Я ринулся в море – но он настиг меня среди волн. Я был вежлив, но чрезвычайно сух. Он живет у Волошина. С этим ужасом я еще не встречался. Но не боюсь: прикинусь умирающим и объявлю, что люблю одиночество. Я, черт возьми, не богема[124].

Несмотря на неприязненное отношение к Волошину и его богемной постояльцам, Ходасевич не сумел избежать визита к ним. Очевидно, в ответ на расспросы жены он вскоре написал еще раз, объясняя: «Здесь живет Макс avec sa mere, Мандельштам и Шервашидзе, художник. Вижусь с ними мало. Был у Макса вчера, просидел час…» За время этого визита мнение Ходасевича о Мандельштаме не улучшилось («Мандельштам дурень: София Яковлевна [Парнок] права. ПРОСТО глуп. Без всяких особенностей»), но его сопротивление ослабевало. Вскоре после этого он написал: «У меня все благополучно. 6-го числа я переезжаю к Волошиным, где за те же деньги будет у меня тихая комната с отдельной террасой. Приставать ко мне не будут. Я так и сказал Максу». Он действительно получил тихую комнату, и, по крайней мере первое время, его, по-видимому, не очень беспокоили; 7 июля он писал: «Я переехал к Волошину. Здесь очень мило. У меня своя терраса, хорошо на ней будет лежать…»

С этого момента Ходасевич начал быстро втягиваться в жизнь местной интеллигенции, с которой Волошин знакомил своих наиболее известных гостей, побуждая их выступать на публике и общаться с ней. 16 июля Ходасевич писал: «Здесь я знаменит. О моих приездах и отъездах пишут в газете». И 26-го: «Вчера снова возили меня в Феодосию, читать в концерте. Не хотелось, но надо было. Я имел большой успех. Больше ни за что не поеду. Надоело до ужаса». Хотя он и ненавидел поэтические чтения, у него появилось несколько местных друзей – художников и литераторов, несомненно, отчасти благодаря знакомству с Волошиным. Ходасевич, хотел он того или нет, стал членом волошинского домашнего кружка[125].

А теперь обратимся к вопросу о чужих, которые оставались чужими, то есть к отношениям между обитателями волошинского дома и прочим населением коктебельской дачной колонии. Дом Волошина неоднократно описывается в воспоминаниях его коллег как центр культурной жизни Коктебеля. Своего рода местом встреч членов кружка с другими жителями городка был местный ресторан, известный как кафе «Бубны», где проходили концерты, танцевальные представления, чтения, в которых принимали активное участие многие члены домашнего кружка Волошина. В этом месте встреч своих и чужих становились видны границы между ними. Граффити и карикатуры на стенах кафе «Бубны» в 1916 году дают представление об имидже Макса в этом более широком сообществе:

У самых дверей нарисован растрепанный толстый человек в оранжевом хитоне, и [здесь же] две стихотворные подписи: «Толст, неряшлив и взъерошен Макс Кириенко-Волошин», «Ужасный Макс – он враг народа, его извергнув, ахнула природа». По другую сторону двери – тоже толстый, очень важный человек: «Прохожий, стой! Се граф Алексей Толстой!» [Кривошапкина 1990: 315].

Рядом с карикатурным изображением Волошина находился «человечек в котелке, черном костюме со стоячим воротничком, подпирающим бессмысленное лицо с усиками. Подпись: “Нормальный дачник, друг природы. Стыдитесь, голые уроды!”» [там же: 315]. Кто сделал эти рисунки и снабдил их подписями, остается тайной: независимо от того, были они выполнены своими или чужими, очевидно, что в отношениях между кружком и остальным обществом существовала напряженность, в какой бы юмористической форме она ни проявлялась.

Рис. 13. Кафе «Бубны», 1912–1913 годы. Архив Вл. Купченко

Рассказ о походе волошинского кружка в кафе «Бубны» на поэтические чтения в один из вечеров лета 1916 года помогает составить представление об его отношениях с внешним миром. Началось все, по словам Кривошапкиной, с большого пира с виноградом, копченой бараниной, овечьим сыром и крымским хлебом, устроенного на волошинской террасе для всех домочадцев:

Когда собрались идти в «Бубны», Коктебель уже потонул в синеве. Темнело рано, лето подходило к концу. Ходасевича, споткнувшегося о камень, с двух сторон подхватывают под руки. В темноте слышно, как он смеется и говорит, что уж если он упадет, то не встанет и читать стихов не будет [там же: 316].

В сумерках они отправились в кафе небольшой компанией.

Рядом какие-то две тени вполголоса обсуждали, как переделать одну строфу в коктебельской «Крокодиле»[126]. Мандельштам обиделся на строчки:

Она явилась в «Бубны»,

Сидят там люди умны,

Но ей и там

Попался Мандельштам.

Кто-то из проходивших предложил заменить: “Под звуки многотрубны…”»[127] [там же: 316].

Вскоре компания прибыла на место назначения. «Зажелтели окна “Бубен”. Народу много. На сдвинутых столах устроена эстрада, освещенная двумя керосиновыми лампами “молния”» [там же: 316].

Первым выступил Ходасевич, но особого эффекта не произвел; Мандельштама принимали с большей благодарностью. Затем Марина и Анастасия Цветаевы в унисон продекламировали стихи Марины. После них выступил Волошин:

Для собравшихся здесь в большом количестве «нормальных дачников» надо было читать о любви. И когда он закончил строками:

Люби его метко и верно —

Люби его в самое сердце!

аплодировали много и громко. Сзади – чье-то ехидное хихиканье и слова: «Сорвал-таки Макс аплодисменты»… [там же: 317].

Выступали какие-то танцовщицы и певцы, а завершился вечер исполнением «Крокодилы» – пародией на популярную тогда песенку о скитаниях голодной крокодилицы. В пародии один за другим перечислялись наиболее выдающиеся обитатели коктебельской колонии в то лето. Мы уже говорили об упоминании в ней Мандельштама; не обошли и Ходасевича («Явился Ходасевич, / Заморский королевич, / Она его… / Не съела, ничего»), а также Макса и Пра («Максимильян Волошин / Был ей переполошен, / И он, и Пра / Не спали до утра»). Утверждается, что некоторые из коктебельцев исполняли «Крокодилу» на полном серьезе, другие воспринимали ее менее серьезно [там же: 317–318].

История посещения кафе «Бубны» позволяет лучше оценить общественную роль Макса, а также общественную роль и имидж его кружка. Поощряя гостей и помогая им раскрыть свои таланты, Макс рекламировал свой кружок, вносящий ценный вклад в жизнь коктебельского общества; читая собственные сочинения, он дал своей публике, по крайней мере в тот раз, именно то, что она хотела услышать, – стихи о любви. Однако с обеих сторон явно чувствовалось раздражение. Богемное, провокационное поведение и наряды Макса и его гостей выделяли группу на общем фоне и устанавливали четкие границы между кружком и более широким сообществом. Эти границы усиливались публичным признанием (например, в граффити) того, что компания Волошина определяет себя отчасти через свою отстраненность от этого сообщества.

Как уже было сказано ранее, границы между своими и чужими упрочивались благодаря крепнущей устной традиции кружковой идентичности[128]. Эта традиция была заложена групповой идентификацией собравшейся в 1911 году молодежной компании – «обормотов». Хотя в 1910-е годы первые «обормоты» перестали быть единственными и даже основными приезжавшими на лето гостями, а некоторые из них и вовсе перестали приезжать, их прозвище сохранялось и даже перешло на все более возраставшую группу. Описывая свое пребывание (сначала только в качестве дачницы) у Волошиных в 1913 году, художница Юлия Оболенская рассказывает, что, пока она находилась там, туда «съезжались старые друзья-“обормоты”… Эфроны, Фельдштейны, Цветаевы, Майя Кювилье» [Оболенская 1990: 303]. Как нам известно, ни Фельдштейны (художница и ее муж-юрист), ни Майя Кювилье (девичья фамилия поэтессы и переводчицы Марии Кудашевой, в то время жены русского аристократа, которая впоследствии выйдет замуж за французского писателя и сторонника Советского Союза Ромена Роллана) не принадлежали к первоначальной группе: число членов «Ордена обормотов» явно возрастало, по крайней мере если судить по запискам новых членов домашнего кружка.

В 1914 году порог дома Волошина переступила еще одна девушка, Елизавета Кривошапкина, племянница феодосийского фотографа Рудольфа Редлиха, который, будучи другом Кандаурова и Богаевского, входил в число местных контактов Волошина. Однажды тем летом она приехала к Волошиным на машине в сопровождении своего родственника, и на нее произвело впечатление множество комнат в их доме:

В этих комнатах обитало веселое племя «обормотов»: художники, поэты и немного людей других профессий. Все носили мало одежды: босые или в чувяках на босу ногу; женщины, в шароварах и с открытыми головами, эпатировали «нормальных дачников». Был у них и свой гимн, начинавшийся словами:

Стройтесь в роты, обормоты,

В честь правительницы Пра…

[там же: 313].

Военные нотки в этом «гимне» несколько неожиданны (влияние Первой мировой войны?), но глазами Кривошапкиной в 1914 году мы наблюдаем четкую групповую идентичность с прочными традициями поведения, театральности и костюмированности, а также восхваления Пра со стороны «обормотов». Мы также наблюдаем намеки на напряженность в отношениях между кружком Волошина и другими обитателям коктебельской дачной колонии.

Еще одно упоминание об «обормотах» встречается в воспоминаниях В. В. Вересаева, человека, которому во время Гражданской войны предстояло сыграть важную роль в жизни Волошина и который стал членом волошинского кружка после того, как тот возродился. Вересаев не приезжал в Коктебель до осени 1918 года, когда в Крым начали прибывать многочисленные представители интеллигенции, бежавшие от опасностей и лишений охватившей север Гражданской войны, однако его мемуары свидетельствуют о том, что ему каким-то образом было немало известно о предшествующей истории дома Волошина:

Вокруг него [Волошина] группировалась целая компания талантливых молодых людей и поклонниц, местных и приезжих. Они сами себя называли «обормотами». <…>

Мать Волошина носила обормотское прозвание «Пра». Это была худощавая мужественная старуха. Ходила стриженая, в шароварах и сапогах, курила. Девицы из этой обормотской компании ходили в фантастических костюмах, напоминавших греческие, занимались по вечерам пластическими танцами и упражнениями. Иногда устраивались торжественные шествия в горы на поклонение восходящему солнцу, где Волошин играл роль жреца, воздевавшего руки к богу солнцу. Из приезжих в обормотской компании деятельное участие принимали писатель А. Толстой, художник Лентулов и др. [Вересаев 1982: 527].

К этому времени «обормоты» (Толстой и Лентулов) полностью отошли от первоначального молодежного кружка, но по-прежнему выделялись и примыкали к нему своим театральным поведением.

Однако прежде всего нужно ответить на вопрос, откуда Вересаеву, в то время отсутствовавшему, стало столь много известно о дореволюционном кружке Волошина. В его описании нашли отражение несколько разных рассказов: о Пра, ее наряде и привычке курить, о нарядах девушек, о «ритмической» гимнастике. И при этом он не мог быть очевидцем того, о чем писал. И хотя Оболенская и Кривошапкина описывали то, что происходило на их глазах, их рассказы тоже содержат информацию, выходящую за пределы того, что они подробно описывали. Откуда им стало известно, что это «обормоты», видела ли Кривошапкина, как они строились и пели свой звучащий по-военному «гимн», была ли это просто услышанная ею история, – об этом мы знаем не больше, чем, например, о том, откуда столько подробностей о прежнем кружке узнал Вересаев.

Пристальное чтение воспоминаний о дореволюционном кружке Волошина позволяет выявить ряд таких повторяющих друг друга образов и даже формулировок. Например, мы видели, что Волошин дважды описывается как «жрец» – один раз Фейнбергом и второй – Вересаевым, который рассказывает о случае, когда Волошин действительно исполнял роль языческого жреца. Еще одним повторяющимся образом является образ Волошина-Зевса. В описании Пра неоднократно встречаются упоминания ее шаровар, обуви, волос и курения. И конечно же, в мемуарах вновь и вновь всплывают «обормоты», даже притом, что их состав изменился, – счастливо объединенное сообщество художественно одаренных «почитателей» Макса, принимающих участие в разнообразной развлекательной богемной деятельности.

В этих историях мы обнаруживаем сложную мифологию, развитую в интеллигентской устной традиции, а затем закрепленную в мемуарной литературе. Устные анекдоты о театральных затеях первых «обормотов» – розыгрышах, поэзии, танцах, прогулках по горам – должны были передаваться столь привлекательным образом, что даже в тех случаях, когда сами члены первоначального состава кружка стали отпадать, новички были готовы и стремились продолжить традицию. Легенды и предания об «обормотах» и их деяниях стали основой волошинского кружка; последующие участники кружка опирались на нее как на средство достижения групповой идентичности и единства. В целом складывающаяся внутренняя мифология кружка соответствует дискурсу сплетен русской интеллигенции в его наиболее убедительной и творческой форме, способствуя формированию идентичности общины и привязывая ее к основной легенде о первых членах театральной коммунитас.

Какую роль сыграл в этом Волошин? Из воспоминаний Цветаевой о нем со всей очевидностью следует, что он умел мастерски использовать мифотворческий потенциал анекдота. Анализируя его талант придавать легендарные масштабы обыденному и повседневному, она писала:

Макс о событиях рассказывал, как народ, а об отдельных людях, как о народах. Точность его живописания для меня всегда была вне сомнения, как несомненна точность всякого эпоса. Ахилл не может быть не таким, иначе он не Ахилл. <…> Мистификаторство, в иных устах, уже начало правды, когда же оно дорастает до мифотворчества, оно – вся правда [Цветаева М. 1994–1995, 4: 205][129].

Это описание указывает на значительный талант Волошина манипулировать основными мифами своей культуры, а также создавать и рекламировать сообщество, апеллируя к потребностям и фантазиям своих собратьев. Более чем вероятно, что Волошин использовал это умение для рекламы самого себя и своего кружка на пользу «обормотам», чтобы поддерживать интенсивность того всеобщего горения, огонь которого он впервые зажег в 1911 году, поощряя артистизм и театральность и пользуясь ими в домашней обстановке. Существуют неопровержимые доказательства того, что Макс был источником по крайней мере некоторых историй, способствовавших формированию идентичности кружка, историй об «обормотах», а также истории Черубины де Габриак – этого фундаментального мифа об антиструктурном вызове, брошенном Волошиным модернистской иерархии[130]. Но какими бы ни были их истоки, в этих историях, передававшихся из уст в уста, а затем вошедших в письменную мемуарную традицию, проявляется если не реальность, то дух камерной, преобразующей театральной коммунитас, лежавшей в основе коктебельского кружка. Благодаря этим рассказам те, кто впоследствии брал пример с дореволюционного кружка Волошина, продолжали поддерживать его идентичность и границы даже тогда, когда сам кружок прекратил свое существование.

Глава 6

Волошин черпает силу в страхе

Возникновение новых условий

Вступив вместе со всей остальной Россией в военные годы – годы Первой мировой, революции и Гражданской войны, сильнее всего повлиявшей на Крым, – кружок Волошина лишился всех элементов игры, словно лоза, с которой опали листья, а обнажившийся ствол продемонстрировал стойкость и отчаянную жизнеспособность интеллигентских связей в стрессовой ситуации. Страх и голод, болезни и утраты постепенно уничтожат все периферические черты социальных связей Волошина; страдания заставят вернуться к структуре и традиции и на время сделают неактуальной коммунитас – хоть мифическую, хоть реальную.

Точно так же качества, сделавшие Волошина инициатором и лидером коммунитас, утратят ценность как для него самого, так и для членов его кружка, в то время как на первый план выйдут его навыки добиваться социальной и экономической поддержки благодаря личным связям. В течение длительного времени он спокойно оттачивал эти более традиционные, прагматические навыки. Изначально они были сформированы его детским и юношеским опытом налаживания отношений в семье, а также отношений с государством (например, чтобы упростить себе поездку в Ташкент), и, естественно, поддерживались в умеренном тонусе в годы его деятельности как общественного лидера, несущего ответственность за материальные и организационные основы своего кружка. Теперь, в новых и быстро меняющихся обстоятельствах, он был вынужден совершенствовать эти навыки и использовать их для противодействия новым творческим ограничениям и для решения новых задач. Они стали не инструментом сопротивления литературным львам, но средством противостояния угрозе физического уничтожения как его самого, так и его последователей. Используя эти навыки, Волошин не просто выжил; благодаря своим связям к первым годам установления советской власти он создал себе репутацию влиятельной личности как на местном уровне, так и в расширяющем свою власть режиме, установившемся на севере. Этот новый статус послужил основой для возрождения его домашнего летнего кружка, хотя и на значительно изменившихся условиях.

Он смог добиться этого благодаря тому, что в регионе и, по сути, в стране в целом происходили трансформация и перераспределение власти. Стремясь сохранить свое положение, Волошин быстрее других заметил этот переход и его последствия. В первую очередь ему требовалось оградить себя от непосредственной физической опасности; затем, как будет показано в этой и следующей главах (которые можно читать в качестве единого повествования и аналитического блока), ему были необходимы еда и кров. И удовлетворить эти потребности он мог через посредство ряда бюрократических структур. Сначала это были военные органы как белых, так и красных, для которых военная власть подразумевала возможность распоряжаться жизнью и смертью, передвижениями и доступом ко многим жизненно необходимым товарам и услугам. Затем, после того как красные начали одерживать все более решительные победы, они стали учреждать новые гражданские институты, призванные упрочить их власть над национальным достоянием, а также проводить политические, экономические и социальные преобразования. Из этих новых советских учреждений для Волошина наиболее важны были те, которые в спешном порядке создавались на основе более ранних военных органов красных для контроля над жизнью и деятельностью интеллигенции и опирались на их силу.

Вскоре стало очевидно, что важным способом получения доступа к тем типам власти, которыми обладали эти бюрократические структуры, является личное обращение к их работникам: либо путем возобновления ранее существовавших личных связей с ними, либо путем формирования новых связей посредством диадических отношений. Это срабатывало, поскольку как военные, так и гражданские, облеченные властью, чутко реагировали на подобные обращения. Складывается впечатление, что поначалу немногочисленные и находящиеся на большом расстоянии друг от друга, не уверенные в том, на кого можно положиться и кого наделять только что завоеванными и еще непрочно удерживаемыми властными полномочиями, многие из представителей новой власти были особенно склонны реагировать на такие индивидуальные обращения и даже делали это охотно. В условиях хаоса личные связи, в духе стародавней, привычной традиции русского чиновничества, носили характер дружеских отношений и придавали определенную уверенность[131]. Именно поэтому давно выработанные Волошиным навыки налаживания отношений приобрели теперь особую ценность: как выяснилось, в этой системе личных и бюрократических связей он действовал особенно хорошо.

Эта система имела исторический подтекст, выходящий далеко за рамки рассказа о Волошине. Рассматривая ее снизу, с точки зрения таких людей, как Волошин, мы можем увидеть более широкую картину усиливающегося хитросплетения личных связей, быстро охватывающего эти разрастающиеся бюрократические институты. Вполне вероятно, что такая инфильтрация началась именно в период формирования этих институтов. Данное предположение позволяет по-новому взглянуть на давно продолжающийся спор историков о том, лежат ли истоки «советской системы» в годах Гражданской войны, когда посредством военного коммунизма большевики установили контроль над национальными ресурсами и населением, или же эта система, скорее, была выражением и продуктом сталинизма. Исследования, проведенные мной для написания этой книги, поддерживают точку зрения, согласно которой по крайней мере один аспект советской системы возник в период Гражданской войны, ибо он демонстрирует преемственность не только бюрократического контроля, но и системы личных связей и нетворкинга, лежащих в его основе. Действительно, взгляд снизу выявляет преемственность в практике бюрократии и личных связей с точки зрения тех, кто в те годы стремился выжить не только в условиях военного коммунизма, но и при военном правлении белых[132].

В любом случае, в течение последующих нескольких лет Волошину удалось создать собственный рычаг воздействия на власть именно за счет этого неустойчивого пересечения нестабильной, но разрастающейся бюрократии с раскидывающимися щупальцами личных связей. На этом пересечении постоянно происходили перемены, и при желании можно было достичь многого. Имелись друзья, которых нужно было сплотить, бюрократы, на которых можно было повлиять, и учреждения, которые нужно было создать. Учитывая таланты и принципиальную готовность Волошина взаимодействовать с теми, от кого зависела его судьба, он не только находил возможность для маневров, но и постепенно получал доступ к контролируемым бюрократией разнообразным льготам для себя и своих коллег, которые в конечном счете стали зависеть от него в получении этих льгот. В итоге созданный им институт окажется возрождением его кружка, по-прежнему домашнего в своей основе, но теперь, в своей окончательной форме, обретшего статус государственной организации. Волошин становился представителем государства, покровительствующим входящим в эту организацию, а они – его клиентами, что представляло собой форму ассоциации, которая могла бы показаться настолько чуждой характерным для коммунитас отношениям «Я-Ты», насколько только можно себе представить.

Волошин был далеко не единственным человеком, превратившимся в локус власти, а если говорить о литературной арене, то и далеко не самым выдающимся и влиятельным. В заключительном разделе следующей главы будет рассказано о других представителях мира литературы, которые пошли тем же путем, начиная с таких относительно скромных фигур, как М. О. Гершензон, и кончая такими личностями, как М. Горький и А. В. Луначарский, которые при советской власти оказали несравненно большее влияние на судьбы писателей. В деятельности таких людей можно обнаружить общую закономерность, имевшую реальные последствия для хода событий и, прежде всего, для будущих отношений между советской литературной интеллигенцией и Советским государством. Такие фигуры, или локусы власти, способствовали формированию и интеграции целых сетей экономически зависимых людей в формирующуюся советскую систему. Тем самым они в конечном итоге привязывали интеллигенцию к советскому государству за счет льгот и привилегий, в 1920-е годы действовавших столь же эффективно, как и угроза физической расправы. Это ни в коем случае не было целью для многих или, возможно, даже для большинства из тех, кто занимался подобной деятельностью, но, как утверждается в данной и следующей главах, таков был результат, обладающий собственной несокрушимой исторической логикой.

Опыт Волошина во время Гражданской войны и в ранний советский период позволяет понять, почему те или иные люди решили действовать именно так, как они действовали. Для таких личностей, как Волошин, создание подобных систем патронажа и, по мере возможностей, обеспечение входящих в них доступом к ресурсам и другим видам поддержки имело большой культурный и практический смысл. Для Волошина это был просто повседневный вопрос ответственности за связанных с ним людей, которая еще до революции стала частью его идентичности как фигуры наставника и общественного лидера в среде литературной интеллигенции. Проблемы того времени были слишком неотложны, чтобы кто-то мог позволить себе заглядывать в хрустальные шары, даже если бы подобная возможность представилась.

Принятие на себя такой роли лидера на самом деле потребовало от Волошина немало мужества, особенно перед лицом военной угрозы, а также дерзости и своего рода воздержания от потенциально опасной в то время политической ангажированности. Возможно, в данных обстоятельствах Волошин сумел обрести силу благодаря своему железному, как могло показаться, самообладанию. Это качество, уже отмечавшееся в нем с детства вдумчивыми свидетелями его жизни, проявилось в первые годы, проведенные им среди символистов, когда он выступал между ними в качестве миротворца, а затем и в годы, когда он стал главой кружка. Во время Гражданской войны оно способствовало его деятельности по установлению контактов с обеими (или даже несколькими) сторонами жестокого и кровопролитного конфликта, когда он ублажал красных, одновременно пользуясь поддержкой белых, а затем и входя в доверие у советской власти. Этот личный нейтралитет впервые проявился в его реакции на Первую мировую войну.

Последние и во многом лучшие годы дореволюционного волошинского кружка – с 1914 по 1916 год – отличались свято соблюдаемой отстраненностью от бурных событий, возможно, выглядящей преувеличенной по прошествии времени. Но это была иллюзия, о чем никто не знал лучше самого Волошина, который с начала июля 1914 года до конца марта 1916 года находился в Западной Европе. Там у него была возможность оценить ситуацию с самого начала. Если по всему Европейскому континенту интеллигенция подстрекала к войне, предвкушая ее способность сделать мир чище, подтвердить смысл бытия и общность людей [Stromberg 1982], то Волошин относился к тому немногочисленному меньшинству европейских интеллигентов, которые быстро почувствовали отвращение к военной лихорадке и беспомощно отошли в сторону. «Я совсем не верю ни в освободительный, ни в очистительный смысл войны, – писал он матери в 1915 году. – Это война не национальная, не освободительная»[133].

Покинув Россию и проехав в июле 1914 года через Германию и Австрию в Швейцарию, Волошин обосновался в швейцарском городе Дорнахе как раз тогда, когда обе стороны системы европейских союзов начали объявлять войну. Дорнах, в котором Волошин оставался до января 1915 года, был центром антропософского движения; там он встретился с Маргаритой Сабашниковой (ставшей теперь убежденной последовательницей антропософии) и принял участие в разнообразных мероприятиях, проводимых этим движением. В Дорнахе он также познакомился с множеством немцев – последователей движения и в первые дни войны был сильно подвержен влиянию их настроений. Это влияние оставило след в его душе. Приехав в Париж в начале 1915 года, он писал матери:

Я уже почти неделю в Париже. И хотя эти дни Париж живет в ожидании с часа на час нападения цеппелинов, но после Дорнаха я чувствую здесь глубокое успокоение и тишину душевную, потому что отошло то нестерпимое противоречие, которое рождалось там от непосредственного соприкосновения с германским миром[134].

Налетевший той осенью шквал противоречивой пропаганды и слухов быстро внес раскол между европейцами, даже между европейцами, связанными между собой самыми тесными интеллектуальными узами. Для Волошина проблема заключалась в том, кому верить. После того как в Дорнахе он основательно познакомился с немецкой точкой зрения, во Франции он предпринял целенаправленные усилия, чтобы выяснить мнение противоположной стороны. В письме матери он продолжал:

Относительно же германских жестокостей я здесь [во Франции] наконец нашел такие документы, что мог позволить себе поверить в них и отвергнуть отрицания самих немцев. Тем трагичнее для меня представляется теперь то абсолютное доверие и солидарность с Пруссией, которая есть сейчас у всех немцев без исключения. Что же касается начала войны, то ведь в Германии все до единого человека убеждены, что военные действия были начаты Россией до объявления войны и восточная Пруссия была занята без объявления войны рус<скими> войсками. Я лично склонен верить версии союзников, но не могу не признать, что это только доверие чувства, потому что, конечно, во всех опубликованных до сих пор желтых, белых, красных…[135] книгах есть много сознательных пропусков [Волошин 2003–2015, 10: 282].

Проблема, кому верить, не переставала беспокоить Волошина по мере развития военных действий; подстрекательская полуправда военного времени вызывала у него недоумение и отвращение. Где-то в первой половине 1915 года он написал стихотворение под названием «Газеты», которое начиналось так:

Я пробегаю жадным взглядом

Вестей горючих письмена,

Чтоб душу, влажную от сна,

С утра ожечь ползучим ядом.

Далее в стихотворении с горечью осуждается «ложь», которая «…заволакивает мозг / Тягучей дремой хлороформа» [Волошин 1991 д: 98]. Мать Макса решительно осудила данное стихотворение и, по-видимому, сообщила об этом в письме, которое она отправила ему в Биарриц в июне 1915 года. Стихотворение показалось ей предательским, особенно (как считал Макс) его последние строки: «Дозволь не разлюбить врага / И брата не возненавидеть!» В августе (почта из России по Францию шла шесть недель) он резко ответил: «Вероятно, ты сама совсем веришь той “полуправде”, что создается газетами, той официальной тактической правде, которая нужна для поддержания духа. Я ей, к сожалению, совсем не верю. Эта условная правда самое страшное во всей войне». Солидаризируясь с одним из самых ярых циников, высказывавшихся о войне, он добавил:

«Que messieurs les assassins commencent»[136], отвечают защитники смертной казни ее противникам. Бернард Шоу остроумно обернул эту фразу в том смысле: «…пусть убийцы начинают, а мы будем продолжать (т. е. казнить)». С войной то же самое. Немцы начали, остальные продолжают, и подражают им[137].

Он обладал относительным иммунитетом к вражде по отношению к «Гансам»: «Я против немцев. Но, отбросивши все условные истины настоящего года, не вижу, чем морально французы выше немцев. (Индивидуальности не считая и не считая отдельных жертв.)» Здесь также выходит на первый план характерная для него склонность рассматривать позиции всех сторон конфликта, бывшая бесценной в годы его «миротворческой» деятельности в стане символистов и в собственном доме. «Я понимаю твое негодование, – продолжал он. – Но не понимаю того, как приписываешь мне Иудушкину молитву, когда естественно было бы подумать: очевидно, все не так просто и ясно, а есть и другие точки зрения, другие представления о совершающемся» [Волошин 2003–2015, 10: 408–409].

В марте 1916 года Волошин покинул Париж и вернулся в Россию через Лондон, Берген, Торнио и Белоостров. В России он проехал через Петербург и Москву и в конце апреля прибыл в Коктебель[138]. Как нам уже известно, он провел лето 1916 года в Коктебеле, участвуя в домашних и других литературно-художественных мероприятиях. Осенью он попросил и получил освобождение от призыва по медицинским показаниям. В декабре они с Еленой Оттобальдовной отправились на зиму в Москву, где встретили Февральскую революцию 1917 года. В следующий раз Волошин смог приехать на север только в начале периода Новой экономической политики (НЭПа). В конце апреля оба вернулись в Коктебель, где в последние спокойные коктебельские лето и осень побывало множество известных русских литераторов, от Цветаевой и Ходасевича до И. Г. Эренбурга и Горького, хотя не все они останавливались в доме Волошина [Купченко, Давыдов 1990: 58]. Такой массовый приток отдыхающих объясняется относительным спокойствием первых месяцев русской революции в Крыму, где рабочий класс был представлен скромно, а крестьянство было относительно зажиточным [Kenez 1977: 191]. В конце октября в Коктебеле Волошин, как и все в стране, узнал о большевистском государственном перевороте; Гражданская война стала неминуема.

Здесь необходимо уделить некоторое внимание предыстории событий Гражданской войны в Крыму, чтобы представить себе тот исторический контекст, в котором пришлось выживать Волошину. Вскоре относительное спокойствие было там нарушено ростом национализма крымских татар, которые сначала потребовали автономии, а затем – возвращения Крыма в мусульманскую Турцию[139]. К концу января 1918 года татары были подавлены большевиками, которые пользовались поддержкой русских моряков Черноморского флота, базировавшегося в Севастополе. 2 января большевики захватили власть в Феодосии, ближайшем к Коктебелю большом городе. Однако их власть также оказалась недолговечной: в апреле появились немцы, и Крым перешел под командование генерала Сулькевича, уроженца Литвы, который, как только стало понятно, что немцы в мировой войне проигрывают, обратился за помощью к белогвардейскому генералу Деникину, но к ноябрю 1918 года был вынужден отступить вместе с немцами.

Отчасти причина, по которой Деникин отказался поддержать Сулькевича, была связана с тем, что группа российских либералов, членов крымского отделения кадетской партии, готовилась взять полуостров под свой контроль. При поддержке Деникина они осуществили это в ноябре. Кадеты пытались править, основываясь на демократических принципах, сохраняя демократические свободы и законность, стимулируя развитие местного самоуправления и разрешая татарам продолжать свою организационную и издательскую деятельность. Однако правительству кадетов суждено было пасть, поскольку их либеральные принципы и репутация защитников этих принципов были фактически скомпрометированы белым добровольчеством – той военной силой, на которую они вынужденно опирались для защиты.

В Крыму призыв в Добровольческую армию начался в ноябре 1918 года. Опираясь на присутствие в этом регионе большого числа белых беженцев с севера, в том числе множества царских офицеров, Добровольческая армия быстро увеличила свои ряды до четырех-пяти тысяч человек. Но, будучи независимыми от кадетского правительства, добровольцы не считали себя обязанными подчиняться его предписаниям. Подвергнув население Крыма насилию и жестокостям, они быстро завоевали столь устрашающую репутацию, что распространившийся в конце января 1919 года слух о том, что они будут расквартированы в Симферополе, вызвал в этом городе панику.

По мере того как большевистские войска, наступая на юг, приближались к северным воротам полуострова, обстановка в Крыму стремительно ухудшалась. С окончанием Первой мировой войны появилась надежда, что союзники защитят либеральное правительство, и действительно, уже в ноябре в порту Севастополя появились французские и британские корабли. Однако взаимное недопонимание, невежество и некомпетентность мешали совместным действиям союзников, и к концу апреля 1919 года они сдали Севастополь большевикам. Впрочем, добровольцы оставались неподалеку, в крымском городе Керчи. И вот начался период кровопролития, столь ярко описанный Вересаевым в романе «В тупике», повествующем о Гражданской войне [Вересаев 1989]. Оттесненная на эту южную оконечность бывшей Российской империи, Белая армия оказалась на краю пропасти. Те гражданские сторонники белых, которые еще не утратили последнюю надежду, в отчаянии цеплялись за Крым и, устремляясь в такие города и поселки, как Коктебель, где у многих из них были дачи, изо всех сил старались прожить за счет того, что давала земля. Как и в других частях России, города переходили то к белым, то к красным, войска то отступали, то возвращались, отступали и возвращались вновь, вызывая повторные своего рода преобразования в обществе, сопровождавшиеся кровавыми деяниями властей и мщением. Хаос усугублялся еще несколькими военными группировками, такими как силы украинского националиста Петлюры, «зеленые» и последователи украинского атамана Григорьева. Все эти группы неистово рвали в клочья ткань крымских общества и экономики, которые к концу Гражданской войны оказались лежащими в руинах [Kenez 1977: 91-202].

В отличие от многих других представителей интеллигенции, Волошин отреагировал на русскую революцию 1917 года и без осуждения, и без восторга. Напротив, он, казалось, полностью осознавал историческое значение этого события, сравнивая его с Великой французской революцией. Однако при этом он и ранее сознавал и то, что оно способно выпустить на свободу неконтролируемые разрушительные силы[140]. Его поэзия, претерпевшая заметные изменения после начала Первой мировой войны, красноречиво свидетельствует о его чувствах по этому поводу; вероятно, следует отметить, что стихотворения данного периода одновременно являются именно той частью его литературного творчества, на которой в наибольшей степени основана его репутация как поэта. Многие из его довоенных стихов, например об искусстве или о любви, были написаны в духе символизма. Теперь же, под влиянием революции и Гражданской войны, он начал писать все больше стихов о родине.

Эти стихотворения отражают еще одну произошедшую с Волошиным перемену: в них все более пылко звучали христианские религиозные мотивы. Если прежде он обращался преимущественно к античным божествам, то теперь все чаще и упорнее упоминал христианского Бога, который с ужасом взирает на кровавые деяния своих творений. В чуть ли не апокалиптических видениях Волошина движимые яростью «демоны глухонемые» «чертят знаки огневые» и «не понимают предназначенья своего», а трихины вселяются в человеческие тела и души и сводили с ума их обладателей, не позволяя им различать добро и зло, превращая их в свирепых зверей и безумцев. Новая поэзия Волошина с ее напряженным вниманием к проблемам русского характера и судьбы, с ее колоритной космологией духов, доброжелательных и злых, достигла нового уровня лиризма и силы[141].

Однако его стихи не поддерживали ни одну из сторон этого политического и военного конфликта, который он, как и Первую мировую войну, во многом не принял. Охваченный упорным желанием выжить в эти отчаянные времена, Волошин искал союзников и сторонников везде, где только можно, начиная с поддерживающего белых русского писателя И. А. Бунина, которому вскоре предстояло отправиться в эмиграцию, и заканчивая французскими и белыми военными чинами, а также вооруженными до зубов головорезами из большевистской Чека (Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем – первой советской ипостасью тайной полиции). Каким-то непонятным образом смирившись с охватившими Россию насилием и разрухой, зачастую угрожавшими его жизни, он отказался поддаться отчаянию – и обеспечил себе безопасность, использовав свои связи.

Использование связей для выживания в Гражданской войне

Складывается впечатление, что Волошин относительно спокойно пережил самые ранние этапы Гражданской войны. Какие-либо признаки его контактов с большевиками в первый период их власти над Крымом практически отсутствуют, а немецкий режим, сохранявшийся в течение лета и осени 1918 года, в основном не обращал внимания на Коктебель. В этот период Волошин писал стихи и выступал с лекциями, а когда в ноябре к власти пришли поддерживаемые Добровольческой армией кадеты, он даже предпринял небольшое лекционное турне. В январе 1919 года он отправился навестить своих друзей Цетлиных в Одессу и пробыл там до мая. На фоне одесских событий, когда город сначала находился под контролем белых, а потом перешел красным, мы впервые получаем первые достоверные свидетельства о Волошине в период Гражданской войны.

Среди его ближайших друзей в Одессе были знаменитый русский писатель Иван Бунин и его жена, Вера Муромцева-Бунина. Сложно сказать, что именно их связывало. Бунин был знаменит (или, в зависимости от точки зрения, печально знаменит) обличением того, что он считал поверхностным, аморальным модернистским движением в России. Писатель-реалист, принадлежавший к тому же поколению литераторов, что и Горький, и близкий к Горькому до тех пор, пока их пути не развела революция, Бунин был литературным подопечным Л. Н. Толстого, а также А. П. Чехова[142]. Как человек, получивший существенную интеллектуальную и эмоциональную поддержку от своих наставников, Бунин серьезно относился к собственной ответственности перед молодым поколением писателей, что может помочь понять отношения между этими двумя людьми[143]. Ведь Волошин, пусть уже далеко не будучи новичком, появился в доме Бунина как клиент-ученик, прося оценить его сочинения, проводя много часов в кругу семьи и столуясь у Бунина не просто как гость, а как человек, нуждающийся в пище[144].

Однако, не будучи новичком, Волошин уже не требовал и не желал духовного или нравственного руководства, которое так часто является неотъемлемой частью отношений наставника и подопечного. Его нравственный облик и идеи уже сформировались, и он успел привыкнуть скорее предлагать руководство, чем следовать ему. Поэтому для Буниных он временами бывал своего рода загадкой; на самом деле поначалу он им не слишком нравился, хотя они и приняли его в свой круг и сажали за свой стол. В какой-то степени они восхищались стихами, которые он писал о России; но, будучи убежденными противниками большевиков, они не могли понять его отношения к Гражданской войне. Вскоре после захвата города большевиками различным подходящим по своим политическим взглядам художникам было предложено принять участие в украшении города на 1 Мая (собственно, в итоге Волошин был сочтен неподходящим), и когда Волошин начал описывать свои идеи по этому поводу, Бунин спросил его:

– Неужели ты будешь принимать участие в этом? <…>

– А почему же нет? Я нахожу, что от жизни уклоняться нельзя. А так как у большевиков признают науку и искусство, то этим нужно пользоваться, так как самое важное в жизни – искусство и наука, – говорит он со своей милой улыбкой.

– Так значит, – замечаю я [Вера Муромцева-Бунина, из дневников которой заимствована эта цитата], – несправедливо, что возмущаются Горьким?

– Конечно, – подхватывает Волошин, – я никогда им не возмущался…

И он опять изложил свою теорию. Он верит, что люди – настоящие ангелы, принявшие на земле вид дьявольский, а в сущности в каждом человечке сидит распятый Серафим, и он сидит во всяком, и в убийце, и даже в идиоте. А потому не нужно ни от кого отвертываться. Нужно все принимать. В мире все есть, кроме любви. Любовь принес человек. Ненависть – первый шаг к любви.

Ян [И. А. Бунин], слушая, едва сдерживается. Наконец, просит «оставить в покое всех серафимов». Волошин быстро переходит на то, как, по его мнению, нужно украсить город [Бунин, Бунина 1977: 232–233].

Бунинские домочадцы продолжали размышлять, что он за человек. Несколько дней спустя Вера Муромцева-Бунина записала в своем дневнике: «У него хорошо – на все примиряющая теория. Вероятно, он один из самых счастливых людей на свете. Что ни случись, он с легкостью жонглера откинет, подбросит вещь и она летит на свое место» [там же: 234].

Постепенно Бунины все больше принимали его, хотя, возможно, и не избавились от двойственности в отношении к нему. К тому времени, когда Волошин покидал Одессу, чтобы вернуться в Крым в середине мая, Муромцева-Бунина записала в своем дневнике:

За последнее время мы привыкли к Максимилиану Александровичу. Он вносит бодрость, он все принимает, у него нет раздражения к большевизму, но он и не защищает его. Он прощает людям не только недостатки, но даже и пороки. Может быть, это проистекает от большого равнодушия к миру – тогда это не достоинство. Но такое спокойствие приятно среди всеобщего возбуждения, раздражения, озлобления [там же: 249].

В тот период людей привлекало к Волошину не только его невозмутимое спокойствие. По мере того как Одесса все больше сталкивалась с тяготами и страданиями, связанными с войной, он стал принимать более активное участие в жизни своих друзей и знакомых. Он не мог равнодушно смотреть, как они пытаются выжить в условиях, которые сначала были просто трудными, но вскоре стали опасными, чувствуя себя обязанным вмешаться и помочь им. И в попытках поддержать их он почти тотчас же был вынужден обратиться к тем, кто занимал положение, которое более всего давало возможность помочь ему выполнить свою задачу: к людям, наделенным властью в административных органах белых и красных. По утверждению русской юмористки и миниатюристки Тэффи (литературный псевдоним Н. А. Лохвицкой), при белых Волошин впервые продемонстрировал свою возрастающую способность склонять влиятельных людей к действиям в его интересах и в интересах его друзей. По ее словам, методы Волошина по завоеванию внимания и поддержки белых были далеки от общепринятых:

Всюду можно было видеть его [Волошина] живописную фигуру: густая квадратная борода, крутые кудри, на них круглый берет, плащ-разлетайка, короткие штаны и гетры. Он ходил по разным правительственным учреждениям и нужным людям и читал стихи. Читал он их не без толку. Стихами своими он, как ключом, отворял нужные ему ходы и хлопотал в помощь ближнему. Иногда войдет в какую-нибудь канцелярию и, пока там надумают доложить о нем по начальству, начнет декламировать. Стихи густые, могучие, о России, о самозванце, с историческим разбегом, с пророческим уклоном. Девицы-дактило окружали его восторженной толпой, слушали, ахали, и от блаженного ужаса у них пищало в носиках. Потом трещали машинки – Макс Волошин диктовал свои поэмы. Выглядывало из-за двери начальствующее лицо, заинтересовывалось предметом и уводило Макса к себе. Уводило, и через запертую дверь доносилось густое мерное гудение декламации [Тэффи 1989: 355].

Далее Тэффи рассказывает, как Макс пришел к ней благодаря ее знакомству с белым губернатором Одессы (губернатор помог ей получить хорошее жилье). Он прочитал ей два стихотворения, а затем попросил помочь спасти женщину-поэта, которую белые арестовали в крымском городе Анапе и которой грозил расстрел. Заручившись обещанием Тэффи немедленно обратиться по этому поводу к губернатору, он на всякий случай отправился дергать за еще одну ниточку в сети своих связей (на сей раз ею стал митрополит православной церкви). Но знакомый Тэффи сработал быстрее, и женщина была спасена. Тэффи продолжает:

Впоследствии встречала я еще на многих этапах нашего странствия – в Новороссийске, в Екатеринодаре, в Ростове-на-Дону – круглый берет на крутых кудрях, разлетайку, гетры и слышала стихи и восторженный писк покрасневших от волнения носиков. И везде он гудел во спасение кого-нибудь [там же: 356].

Благодаря сочетанию ярких образов и широких обобщений, пусть и лишенных идеальной исторической точности, Тэффи рисует целый маленький мир: растерянные, смятенные канцелярии, внимание работниц которых легко отвлекалось на появление поэта и героя – Волошина. Его желание, скорее даже рвение найти в такой обстановке слушателей и использовать престиж поэта, добиваясь того, чтобы быть услышанным чиновниками, готовность переходить из одного кабинета в другой, а затем в третий – все это раскрывает новую сторону его личности в новых политических и экономических обстоятельствах. Прежде всего, Волошин был готов хлопотать ради своего и чужого блага. Русское слово «хлопотать» трудно точно перевести в данном контексте, но оно важно для нашего понимания этого нового Волошина. Оно означает получение чего-либо путем усилий, ходатайств, беготни – часто из одной бюрократической конторы в другую. Отныне Волошин станет непревзойденным мастером в этой области.

Рис. 14. Максимилиан Волошин, автопортрет, 1918 год. Архив Вл. Купченко

Вскоре после прихода большевиков и их утверждения в Крыму Волошин решил уехать из Одессы и вернуться домой, в Коктебель. По его собственным словам, на обратном пути он в полной мере использовал свой талант обзаводиться знакомствами. В последующие годы история об этом путешествии превратился в одну из легенд его домашнего кружка, несомненно, постепенно изменяясь со временем, как это обычно случается с устными рассказами. По настоянию своей второй жены незадолго до смерти, последовавшей в 1932 году, он наконец изложил ее на бумаге. Порой то, что он явно гордится собственной сообразительностью, заставляет задуматься критически настроенного читателя этих воспоминаний; некоторые неточности (например, в должностях и организационной принадлежности тех, кто помогал ему по ходу дела) обнаруживаются там, где есть возможность проверить его рассказ по другим документам. Складывается впечатление, что во многом целью этих мемуаров было не абсолютно объективное изложение событий, но реклама его навыков в налаживании связей и создании альянсов. Однако даже в этом случае его рассказ многое говорит о бесконечных, на первый взгляд, переключениях в процессе налаживания связей и поиска покровителей, которые требовались в этот нестабильный период[145].

Согласно Бунину, передающему первую часть этой истории, Волошин, пытаясь уехать из Одессы, сначала получил доступ к ресурсам Чека «как это часто бывает, через хорошенькую женщину». Выясняется, что начальник одесской Чека реквизировал дом этой женщины, но позволил ей по-прежнему жить в нем. Волошин познакомился с ней благодаря общей знакомой, и она представила его председателю одесской Чека Северному. Затем он также заручился поддержкой «“морского комиссара и командующего Черноморским флотом” Немитца, который, по словам Волошина, тоже поэт, “особенно хорошо пишущий рондо и триолеты”», – с нескрываемой иронией сообщает Бунин [Бунин 2017: 182]. Волошин уговорил этих двух влиятельных людей выдать его за человека, отправляющегося с секретной большевистской миссией в Севастополь. Не хватало только судна, чтобы доставить его туда, и в конце концов командующий Черноморским флотом нашел для Волошина парусник и команду моряков-большевиков (также состоявших в Чека). Маловероятно, что Волошин оплатил эти услуги (у него почти не было денег); он получил их благодаря уже существовавшим связям, личному обаянию и способности устраивать эмоциональные сцены, или диадическим отношениям. Очевидно, что в те ранние, сумбурные дни власти красных даже сотрудники Чека не устояли перед таким подходом.

Если считать по новому стилю, он [Волошин] уехал из Одессы (на этом самом дубке) в начале мая. Уехал со спутницей, которую называл Татидой. Вместе с нею провел у нас последний вечер, ночевал тоже у нас. Провожать его было все-таки грустно. Да и все было грустно: сидели мы в полутьме, при самодельном ночнике, – электричества не позволяли зажигать, – угощали отъезжающих чем-то очень жалким. Одет он был уже по-дорожному – матроска, берет. В карманах держал немало разных спасительных бумажек, на все случаи: на случай большевицкого обыска при выходе из одесского порта, на случай встречи в море с французами или добровольцами, – до большевиков у него были в Одессе знакомства и во французских командных кругах, и в добровольческих [там же: 182–183].

Обратите внимание на эти спасительные бумажки, полученные для защиты на все случаи жизни! Ясно, что Волошин, готовясь к путешествию, использовал еще больше связей, чем упомянул Бунин. «Все же все мы, в том числе и он сам, были в этот вечер далеко не спокойны: бог знает, как-то сойдет это плавание на дубке до Крыма… Беседовали долго и на этот раз почти во всем согласно, мирно» [там же: 183]. Расставание было печальным: как, конечно же, предчувствовала эта группа людей, их маленькому кружку не суждено было собраться вновь. Вскоре Бунины отправятся через Константинополь на запад, в эмиграцию, а Волошин до конца своих дней останется в Советском Союзе. Во время прощания Волошин разрядил тяжелую атмосферу, рассказав смешную историю и изобразив медвежонка, а затем они с Татидой пошли готовиться к отъезду. На рассвете они сели на парусник с тремя матросами и отправились в путь через залив. Несгибаемый дух, который Волошин проявил в последние минуты перед расставанием с Буниными, не покидал его и в дороге. «С момента отъезда из Одессы начинается моя романтическая авантюра по Крыму» [Волошин 1990: 269], – несколько лет спустя писал он в своих воспоминаниях, и он действительно воспринимал это опасное путешествие как приключение.

Личные таланты общения Волошина проявились, как он пишет, почти перед самым выходом из порта. Путешествуя под охраной моряков-чекистов, которым Немитц поручил помогать ему, он и его спутница Татида были остановлены французами, которые все еще блокировали вход в одесскую гавань. На борт поднялся французский офицер и потребовал переводчика; ухватившись за эту возможность, Волошин предложил свои услуги, а затем заявил, что они – белые «буржуи», бегущие от красных. Быстро выяснилось, что у Волошина и этого французского офицера есть общие знакомые в Париже; они немного поболтали – и судно пропустили. В таких обстоятельствах легкость, с которой Волошин убедительно лгал (или говорил полуправду), оказалась еще одним ключом к его выживанию в период Гражданской войны.

Через два дня, когда они подошли к крымскому берегу близ Ак-Мечети[146], продолжает Волошин, их встретили градом пуль пока что неизвестные нападающие. В конце концов выяснилось, что по ним стреляли большевики, и когда спутники Волошина назвали им пароль, им удалось благополучно высадиться на берег. Однако, чтобы попасть домой, в Коктебель, Волошину еще предстояло добраться в другой конец Крымского полуострова. Сначала он, Татида и их спутники, моряки-чекисты, были отконвоированы большевиками из Ак-Мечети в Евпаторию. Однако удерживаемая большевиками Евпатория оказалась тупиком: ее порт был блокирован французами, железная дорога не работала, по крайней мере, гражданские перевозки были прекращены. Выяснив все это в утро своего прибытия в Евпаторию, Волошин зашел поесть в один из немногих все еще работавших ресторанов. Пока он ел, к нему неожиданно подошел мальчик, сын сидевших за соседним столиком: «Скажите, вы не Максимилиан Волошин? Папа послал узнать» [там же: 271].

Волошин подошел к столику, за которым сидела семья мальчика (состоявшая из двух детей, женщины [по всей видимости, гувернантки детей] и хорошо одетых родителей) и спросил: «Вы меня знаете?» Конечно же, они его знали. Отец семейства объяснил, что на самом деле однажды летом он останавливался на даче Волошина, куда его отправил кто-то из семейства Герцык. «Мы с вами полночи просидели, беседуя в вашей мастерской, – напомнил он Волошину. – Вы мне показывали ваши рисунки. Я был тогда еще в почтовой форме». Волошин так и не смог вспомнить этого человека, но они поговорили по-дружески, а когда на следующий день Волошин столкнулся с барышней, похожей на гувернантку, он осторожно расспросил ее и получил дополнительные сведения об этом человеке:

– А, в собственном вагоне? Почему же он в собственном вагоне? Разве он сейчас какая-нибудь важная птица?

– Как же, они командующий 13 армией [там же: 271][147].

Вооружившись этими новыми сведениями, Волошин, согласно его воспоминаниям, поспешил на железнодорожную станцию, чтобы возобновить старое знакомство. Вскоре он получил обещание, что его довезут до Симферополя вместе с самим командующим.

Матросы-большевики, на которых, конечно же, тоже распространялось это приглашение, оробели и обрадовались. Волошин с гордостью отмечает (или утверждает), что до этого момента путешествия моряки предоставляли ему самостоятельно управляться с его тяжелым багажом, но теперь они не только несли его багаж, но и спорили между собой о том, кому пристала такая честь. На следующий день в четыре часа пополудни маленькая компания прибыла на железнодорожную станцию и получила места в поезде. В дороге Волошин и Татида были приглашены в вагон командующего: «Сперва была большая пауза. Затем он почувствовал необходимость поговорить по душам». В конце весьма «поучительной и интересной беседы», в ходе которой в благодарность за поездку Волошин составил компанию командующему и по-дружески выслушивал его, командующий назвал ему имя своего друга в симферопольской Чека, человека, который мог бы помочь ему добраться до Коктебеля [там же: 272].

В Симферополе Волошин получил представление о том, как идет создание нового красного Крыма. Во-первых, через знакомых он узнал, что одна из его критиков теперь занимает высокое положение в местном исполкоме и что якобы эта дама заявила: «Ну, если Волошин опять станет свои эстетические лекции читать, то ему головы не сносить» [там же: 273]. Это было первым предвестием того, что некоторые представители русской интеллигенции будут использовать полномочия, обретенные ими благодаря вхождению в стремительно множащиеся органы бюрократической власти, для преследования и угроз друг другу. Тем не менее Волошин, похоже, добился определенных успехов в общении с местной красной бюрократией, поскольку в его архиве мы находим пару удостоверений, или мандатов, выданных Отделом искусства Симферопольского Отдела народного просвещения (Отнарпроса). В одном документе его назначают заведовать Отделом искусства в Феодосии. Другой показывает, какое влияние можно было приобрести благодаря такому мандату, а именно возможность держать под контролем собственное выживание в период военной интервенции. Вероятно, здесь стоит воспроизвести этот документ, поскольку в нем говорится о тех видах товаров и услуг, которые требовались Волошину во время путешествия и которые проще всего было получить с помощью бюрократических средств:

Мандат

Отдел искусств просит все советские учреждения, от которых это зависит, предоставлять тов. М. А. Волошину вне очереди[148], лошадей, железнодорожные пропуски и билеты для служебных поездок, – и помещение для жилья.

Заведующий отделом: [Подпись]

Секретарь: [Подпись][149]

Этот документ написан от руки, и в последней строчке слова «помещение для жилья» вписаны отдельно, чернилами, отличающимися от тех, которыми был написан основной текст документа; скорее, они были вписаны теми же чернилами, которыми поставлена подпись, из чего, вероятно, следует, что это была особая просьба Волошина в момент подписания документа. Подобный документ имел большую ценность во времена, когда местность была расчерчена военными укреплениями, а средства передвижения и места для проживания становились все менее доступны. Выражение «вне очереди», обеспечивавшее Волошина лошадьми, пропусками, билетами и помещениями для жилья без необходимости ждать в очереди, напоминает о последствиях бюрократического наступления на свободу передвижения и распределения товаров и услуг. Теперь всем приходилось стоять во все увеличивающихся длинных очередях, порой только для того, чтобы, дождавшись своей очереди, узнать, что получить тот товар или услугу, ради которой стоял, больше нельзя или что у лица, ответственного за распределение этого товара или услуги, закончились приемные часы. Хотя не вполне ясно, пришлось ли Волошину заплатить за эти ресурсы, очевидно, что при большевиках доступ к экономическим благам перестал определяться только лишь наличием денег; скорее, по крайней мере отчасти, он обеспечивался связями с бюрократией и наличием удостоверений.

Еще одно красноречивое представление о новом красном Крыме Волошин получил, явившись на прием к тому работнику Чека, имя которого ему назвали. В первую очередь этот человек спросил, не хочет ли Волошин получить документ, удостоверяющий его принадлежность к Чека. Узнав, что подобный документ вполне может принудить его к исполнению определенного рода обязанностей, Волошин вежливо отказался от такой чести и вместо этого получил документ с печатью, разрешающий ему свободный проезд в Феодосию. Продолжив свое путешествие, он вскоре оценил важность этого документа. Приехав в Карасубазар, где ему нужно было сменить лошадей, они с Татидой сначала с грустью узнали, что им придется подождать до следующего дня. По-видимому, в этом городке даже наличие мандата Отдела искусств не избавило его от необходимости ждать своей очереди. Тогда, вспомнив о документе из Чека, Волошин предъявил его местному начальнику, которого при виде печати «прямо передернуло» [там же: 273], после чего он прокричал в телефон, чтобы лошадей предоставили немедленно. Если доступ к такой услуге, как смена лошадей, зависел от бюрократической власти, то, несомненно, самой эффективной бюрократией была та, с которой была связана наиболее явная угроза насилия, а именно Чека. Поразительно большое число других литераторов, от футуриста Маяковского до радикальных рапповцев, вскоре приняли к сведению этот факт и воспользовались им.

Выделенная им упряжка лошадей довезла Волошина и Татиду до поселка Старый Крым, расположенного в горах неподалеку от Коктебеля; и там Волошин столкнулся с новыми признаками растущих хитросплетений большевистской бюрократии в области искусства и культуры. Волошина остановил на улице знакомый художник Константин Астафьев и сообщил, что он, Астафьев, теперь является руководителем новой большевистской организации, созданной для «охраны искусства», однако пока что это почти ничего не значит, поскольку из Феодосии не высылают нужных полномочий. А у него возникла проблема: в соседнем имении Шах-Мамай, изначально принадлежавшем знаменитому крымскому художнику Айвазовскому, исполком ближайшего села захватил картины живописца. Несмотря на все просьбы и требования Айвазовского, комитет отказался возвращать ему картины, и тот был в отчаянии. «Я думаю, – так, по его словам, ответил Волошин, – это просто устроить: я еду в Феодосию, чтобы принять Отдел искусства, вот у меня командировка из Одессы. У меня сейчас нет печати, но я думаю, это возможно будет устроить. Где в Старом Крыму местный Исполком?» Войдя в здание, где размещался исполком, Волошин заявил председателю:

«Товарищ, вот в чем дело. Я назначен из Одессы заведовать в Феодосии Отделом искусства. У меня нет печати, а у вас здесь я обнаружил беспорядки. Мне сейчас надо написать бумагу в Исполком села такого-то, относительно картин Айвазовского. Может, вы мне скрепите их печатью своей?» [там же: 274].

Согласно его воспоминаниям, проблема с картинами была решена так, как хотел Волошин. Было ли упомянутое им «назначение» действительно «из Одессы», или, что более вероятно, речь шла об удостоверении, выданном Симферопольским Отделом искусства, неизвестно; важнее, однако, то, что Волошин быстро понял: в том хаосе, которым был отмечен этот переходный период, простая бумажка (в данном случае ее эффект усиливался харизматичным, авторитетным тоном) становилась ключом к исполнению желаний. При всей жестокости, с которой большевики лишали имущества тех, кто владел частной собственностью, – а они и в самом деле могли быть жестоки, – на них удивительным образом действовали маленькие листки бумаги с поставленными на них печатями.

Разобравшись с делом об исполкоме, несколько минут спустя Волошин ознакомился с еще одним способом влияния на местные события, которым обладала новая красная бюрократия, заведовавшая культурой. Астафьев хотел познакомить его со своей женой, и, перейдя улицу и зайдя в маленькое помещение, они застали ее среди груды книг, являвшихся содержанием личных библиотек, которые были реквизированы по всему району. Здесь, как и в Одессе, частная собственность была упразднена, и если кто-то хотел иметь влияние на ее перераспределение, нужно было работать в администрации. Примечательно, что в данном случае речь шла даже не об имуществе, которое могло бы принести какую-то материальную пользу военным действиям большевиков; реквизиция книг была связана исключительно с распространением большевистского контроля на интеллектуальную деятельность.

Волошин внимательно наблюдал за ситуацией; до него дошли слухи о том, что на днях была разгромлена его библиотека, и действительно, когда он приехал в Коктебель, в его доме шел обыск (комендант Коктебеля отобрал сломанный французский горный велосипед Волошина). Понимая, что то немногое, чем он мог обеспечить собственную безопасность и сохранность личного имущества, а также имущества других людей, все больше зависит от обладания маленькими бумажками, Волошин незамедлительно приступил к поиску источника, из которого их можно было бы получить. Проведя несколько дней в Коктебеле, чтобы прийти в себя после путешествия, и вооружившись документом из Симферополя (или Одессы) о назначении его заведующим Феодосийским Отделом искусства, он отправился в Феодосию, в Феодосийский Отнарпрос, в Отдел искусства этого отдела.

Два основных источника сведений о том, чем занимался Волошин в Феодосии, – его собственные воспоминания и воспоминания его старого друга и соседа по Коктебелю Вересаева, с которым мы познакомились ранее как с одним из творцов мифов о дачном кружке Волошина и автором посвященного Гражданской войне романа «В тупике», – несколько противоречат друг другу. Если следовать рассказу Волошина, то его попытка пробиться в Отдел искусства Феодосийского Отнарпроса была неудачной из-за личных разборок и конкуренции среди представителей русской интеллигенции, радующихся тому, что они получили новый доступ к власти. Сложности, с которыми он столкнулся, отнюдь не были связаны с руководством Отнарпроса; более того, эти люди произвели на него впечатление и вызвали восхищение.

Руководителем отделов образования и хозяйства и по всем меркам фактическим главой Отнарпроса был один из старых друзей Волошина, Н. А. Маркс, в прошлом царский генерал, палеограф, археолог и фольклорист, убежденный, что в настоящее время его долг заключается в том, чтобы способствовать просвещению русского народа и руководить отделом так, чтобы «во всем был порядок, субординация и нормальные формы парламентаризма» [там же: 275]. А Отделом литературы и искусства заведовал Вересаев.

Проблема, объясняет Волошин, возникла с В. И. Касторским, который уже окопался в Отделе литературы и искусства. Это был певец, бас, который категорически не желал делиться своими полномочиями. Вооруженный документом, выданным ему в Одессе (или Симферополе), Волошин предложил Касторскому разделить ответственность так, чтобы тот занимался театром, а ему предоставил руководить изобразительными искусствами. Однако Касторский был решительно против этого и, по-видимому, настрочил телеграмму в Одессу (или Симферополь), требуя сообщить, обязан ли он разделить свои полномочия с Волошиным. Согласно Волошину, вскоре пришла ответная телеграмма, в которой говорилось: «Назначение Волошина рассматривать как недоразумение». «Представляю, – отмечает Волошин, – что про меня писалось и результатом каких сплетен явилась эта краткая формула» [там же: 276]. Это наглядная иллюстрация баланса сил между центром и периферией, урок того, как важно иметь хорошие связи на местах, чтобы полученный от более могущественного, но удаленного административного органа документ имел силу. Плохие отношения на местах могли легко свести на нет хорошие отношения с теми, кто находился вдалеке[150].

Возникает резонный вопрос: почему при таких обстоятельствах Волошину не помогли два его облеченных властью друга, Маркс и Вересаев? Ответ заключается в том, что для большевиков Волошин был, по сути, менее подходящей фигурой, чем можно предположить на основании его рассказа. В Одессе его отнюдь не сочли полностью своим: вспомним, что, несмотря на его желание участвовать в украшении города к 1 Мая, его не включили в группу художников, которым было поручено это задание. По словам Бунина, Волошина оклеветали в одесской большевистской прессе и не предоставили возможности выступить в свою защиту. Это делает еще более удивительным его успех в получении уступок от одесского председателя Чека и военно-морского начальника Одессы.

Теперь же, в Феодосии, он иногда оскорблял даже своего коктебельского соседа и приятеля Вересаева тем, что воспринималось искренним и сделавшим свой политический выбор Вересаевым как неуважительные насмешки над большевиками и их идеалами; действительно, складывается впечатление, что в Волошине возродилась склонность к карнавальному осмеянию власти, в данном случае – власти большевиков. Присутствуя на театральном собрании Отдела искусств, в котором принимали участие представители рабочего класса, Волошин заявил, что, по словам Оскара Уайльда, искусство всегда совершенно бесполезно. Принцип, который необходимо соблюдать, продолжал он, состоит в том, что, какие бы эмоции зритель ни испытывал в театре, в жизни он их уже не испытает. «Поэтому, например, если мы хотим убить в человеке стремление к борьбе, мы должны ставить пьесы, призывающие к борьбе; если желаем развивать целомудрие, то надо ставить порнографические пьесы» [Вересаев 1982: 530].

Естественно, такие шутки совсем не соответствовали серьезным большевистским взглядам на ценность искусства и литературы как инструментов, используемых для воспитания народа. Действительно, и, несомненно, это было известно Волошину, в то время пьесы и другие драматические представления использовали именно для того, чтобы призвать людей если не к войне, то к поддержке в ней большевиков[151]. Неудивительно, что Волошину, в прошлом мастеру театральных перевоплощений, было трудно держать себя в руках. Но «самодовольная улыбка», подмеченная Вересаевым на устах Волошина, когда он провозглашал этот принцип, вызвала у него раздражение: «…мне просто стыдно было за него… стыдно было перед рабочими, с изумлением и негодованием слушавшими его высказывания» [там же: 530]. Безусловно, зарождающаяся советская бюрократическая интеллектуальная элита стремилась прежде всего воспитывать рабочих; мастер не мог позволить себе усомниться в одном из своих главных учебных пособий, и уж точно не в присутствии учеников. Враждебность, которую Волошин вызвал этой и другими шутками по поводу большевиков, долгое время уравновешивалась благосклонностью, которую он завоевал благодаря личным контактам, но в конце концов, много лет спустя, баланс оказался нарушен не в его пользу.

Однако на тот момент трудности Волошина в отношениях с большевиками, по крайней мере на время, перестали быть важны для его непосредственного выживания. Вернувшись в Коктебель в середине июня, он стал свидетелем возвращения белых. В любом случае, они всегда были где-то поблизости. Пока Волошин находился в Феодосии, в соседнем городе Керчи происходило ожесточенное сражение между сторонниками большевиков и белыми добровольцами, которых поддерживал британский флот. Итогом этого события, пишет Волошин, стали три тысячи человек, повешенных белыми «на бульварах и на улицах» Керчи [Волошин 1990: 276]. Белые продолжали операцию по возвращению себе Крымского полуострова. Однажды ранним утром, когда Волошин готовился перенести в свою библиотеку книги, принадлежащие его другу и соседу Александру Юнге (родственнику того Юнге, который основал дачную колонию в Коктебеле), чтобы уберечь их от реквизиции, Коктебель подвергся корабельному обстрелу белых и англичан. «Коктебель был никак не защищен, – пишет он, – но 6 человек кордонной стражи из 6 винтовок обстреляли английский флот. Это было совсем бессмысленно и неожиданно. Крейсер сейчас же ответил тяжелыми снарядами… Они были направлены в домик Синоп ли, из-за которого стреляли. “Бубны” разлетелись в осколки». В этих становившихся все более опасными обстоятельствах Волошин засел в своем доме вместе с матерью, Татидой и пожилым инженером из Петербурга, приехавшим переждать, пока белые вновь возьмут страну под свой контроль. «Словом, все кто был, ждали именно этого события» [там же: 277]. В итоге артобстрела погиб только один член семьи – котенок.

Когда местные большевики попросили Волошина выступить в качестве парламентера, он сел в маленькую лодку под белым флагом и отправился на крейсер, на борту которого, как выяснилось, оказались его старые знакомые и лица, с которыми он уже встречался. Когда Волошин выполнил свою роль посредника с командиром корабля, ему сказали: «“Вас офицеры ждут в кают-компании”… Я прошел туда и увидел массу знакомых лиц». Почти все офицеры Добровольческого флота были молоды, объясняет Волошин: «Так что я увидел за полчаса большую часть моих слушателей из Симферопольского университета», – до революции он время от времени выступал там с лекциями [там же: 279]. Они потребовали, чтобы он почитал им что-то из своих последних стихотворений (в целом белые проявляли больший интерес к поэзии, чем красные), и поэтому перед отъездом он провел какое-то время в их компании, читая стихи и ведя интеллектуальную беседу.

Однако это сравнительно благополучное начало власти белых не имело продолжения. Через несколько дней Волошин получил срочное сообщение от жены Маркса, бывшего царского генерала, завоевавшего уважение Волошина своим эффективным и беспристрастным руководством Симферопольским Отделом народного просвещения. Она писала, что Маркс арестован белыми, и спрашивала, не сможет ли Волошин приехать (вероятно, в качестве человека, имевшего связи в стане белых) и попытаться вызволить его. Так началась вторая большая «авантюра» Волошина во время Гражданской войны в Крыму. В своих воспоминаниях он пишет, что в тот же день отправился в Феодосию. Там выяснилось, что при взятии города добровольцы не проявили особого интереса к Марксу, но вернувшаяся из Керчи и Батума ранее высланная белая «буржуазия», как ее называет Волошин, потребовала арестовать его за работу в Отделе народного просвещения. Положение быстро становилось все более опасным: было принято решение перевезти Маркса в Керчь и там судить как предателя. Не только суд представлял угрозу для жизни Маркса; нельзя было исключать и того, что по дороге в Керчь его расстреляют охранники или другие белые, слишком нетерпеливые, чтобы дожидаться законного приговора. В изложении Волошина история о том, как он вырвал Маркса из рук добровольцев, со всеми ее ужасами, испугом, трогательностью и моментами, когда он чувствовал себя абсолютно беспомощным, читается почти как учебник по тонкой механике общения с администрацией военного времени. Первым шагом Волошина стало получение пропусков для себя и для жены Маркса, чтобы они могли сопровождать его во время его транспортировки в Керчь. Лицом, выдающим такие пропуска, был недавно назначенный военный комендант города; обнаружив, что перед кабинетом этого человека выстроилась немыслимо длинная очередь, Волошин нашел среди военных знакомого, который, как и он сам, учился в местной гимназии, и тот провел их к коменданту. Получив пропуска после дружеской беседы о природе войны и о «предательстве», совершенном Марксом в военное время, по другой линии связи, от начальника феодосийского порта, Волошин узнал, когда и на каком поезде Маркса повезут в Керчь. Пробравшись в товарный вагон рядом с тем, в котором под охраной находился Маркс, за время 36-часовой поездки в Керчь по израненной войной местности (Керчь расположена примерно в 150 километрах от Феодосии) Волошин подружился с охранниками, защитил Маркса от оскорблений и грабежа, а также как можно подробнее разузнал о том, какая участь его ожидает.

В Керчи он отправился на розыски знакомого Маркса, тесно связанного с Добровольческой армией состоятельного белого, которого Маркс выручил во время войны с Германией. В бытность свою генералом царской армии Маркс, по-видимому, на основании своего предыдущего знакомства с этим человеком, забрал его с фронта, определил к себе в штаб и даже поселил у себя на квартире. Однако, как оказалось, даже такая личная обязанность и бытовые узы не сработали. Состоятельный сторонник белых, принимавший теперь у себя нескольких добровольцев, отказался от встречи с Волошиным и женой Маркса. Когда они стояли перед домом этого человека, Волошин вполне мог догадаться, почему именно этот бульвар, расположенный в этом элитном районе, был увешан трупами военнопленных-большевиков. Волошин и жена Маркса сами подвергались опасности, потому что оказались на улице после наступления в 10:30 комендантского часа и им негде было остановиться на ночлег.

При аресте за нарушение комендантского часа Волошина доставили к офицеру, которого он немного знал по коктебельской дачной колонии. «Мы его звали летом “Муж развратницы”. Это имя создалось оттого, что его жена, полная и нелепая блондинка, кому-то громко и несколько рисуясь говорила: “Ах, вы знаете, я такая развратница”». «Муж развратницы» сразу же узнал Волошина и освободил его, а затем другой офицер, присутствовавший при их встрече, предложил ему остановиться в его личной квартире. Найдя место и для ночлега «дамы», Волошин получил два пропуска для перемещения по улицам города и отправился забрать жену Маркса и проводить ее на эту квартиру, где она сразу же уснула. Между тем сам Волошин не лег спать, но остался, чтобы помочь хозяину перевязать рану, которую тот получил в бою, а потом и помочь ему лечь в постель. Наконец, спросив этого человека, как его зовут, он понял, что это та самая персона, от которой, как ему говорили охранники в поезде, зависит судьба Маркса. Однако стоило ему заикнуться о Марксе и его беде, как ему ответили: «Но знаете, с подобными господами у нас расправа короткая: пуля в затылок, и кончено…» [там же: 284, 285].

Ошарашенный этим ледяным ответом, пишет Волошин, он прекратил попытки убедить его в невиновности Маркса и прибег к другому методу – безмолвной молитве. «Это был мой старый, испытанный и безошибочный прием с большевиками». Это упоминание о молитве, редко встречающееся в автобиографических заметках Волошина, отражает религиозные чувства, которые он испытывал в данный период.

Не нужно, чтобы оппонент знал, что молитва направлена за него. <…> Молятся обычно за того, кому грозит расстрел. И это неверно: молиться надо за того… от кого исходит приказ о казни. Потому что из двух персонажей – убийцы и жертвы – в наибольшей опасности (моральной) находится именно палач, а совсем не жертва [там же: 285].

Эта безмолвная тактика, которая также свидетельствовала о дипломатичности Волошина, не ставшего агрессивно настаивать на своем, принесла свои плоды. Наконец офицер сказал:

Если вы хотите его спасти, то прежде всего вы не должны допускать, чтобы он попал в мои руки. Сейчас он сидит у коменданта. И это счастье, потому что, если бы он попал ко мне, то мои молодцы с ним тотчас расправились бы, не дождавшись меня. А теперь у вас есть большой козырь… [там же: 286].

Далее офицер объяснил, что только что получил приказ об отправке в Екатеринодар всех взятых в плен генералов и адмиралов, обвиняемых в сотрудничестве с большевиками. Он предложил (предоставив дополнительные документы и пропуска) посодействовать Волошину в том, чтобы Маркса не расстреляли в Керчи, а отправили на суд в Екатеринодар, что и было сделано на следующий день. Так Волошин вместе с Марксом и его женой отправился через разоренную войной сельскую местность в другой город.

Путешествие во многом продолжалось так же, как началось; все больше набираясь опыта ведения дел с белой военной администрацией, Волошин сумел получить все необходимые пропуска и билеты, и даже спальное купе в поезде, на котором везли Маркса. Чтобы добиться своего, он иногда использовал свою репутацию поэта (которую он укрепил благодаря возможности почитать вслух стихи о России по пути из Керчи в Новороссийск), иногда – старые связи, а в других случаях он пускал в ход свое обаяние и такт.

Екатеринодар оказался более крепким орешком. Как рассказывает Волошин, город был полон беженцами от красных и старыми друзьями; поразительно, что там Волошин отыскал свою старую пассию, Елизавету Дмитриеву, когда-то бывшую Черубиной де Габриак. Там же он, должно быть, снова встретился со своей одесской знакомой Тэффи, ибо она упоминает, что в Краснодаре Волошин обивал пороги учреждений и «гудел» во спасение друзей. Очевидно, именно этим он занимался ради Маркса: «Прежде всего я начал обход всех добровольческих генералов. <…> Мой день проходил в Екатеринодаре обычно – все утро в присутственных местах, канцеляриях и по генералам». Он также тратил много времени на розыски различных знакомых, надеясь, что кто-то поможет ему добиться помилования для Маркса. Несмотря на желание отдать Маркса под суд, белые быстро обнаружили, что среди них мало или вовсе нет офицеров достаточно высокого ранга, чтобы судить Маркса, бывшего генерал-лейтенантом царской армии. Это стало проблемой и для Волошина, который пытался получить доступ ко всем, кто имел отношение к ведению этого дела. Ему пришлось искать высоко; очевидно, нужно было найти связи, которые помогли бы ему выйти на самого генерала Деникина. Но Деникин, к сожалению, был практически недоступен.

Чтобы повидаться и получить аудиенцию у Деникина, я рассчитывал на Шульгина [белогвардейского писателя и политического деятеля]. Но его в Екатеринодаре не было – он куда-то уехал с морской экспедицией. Проф<ессора> Новгородцева, на которого я тоже рассчитывал, тоже не было на месте. Так что все мои лестницы для подъема к вершине власти оказались отсутствующими [там же: 289].

Решение проблемы затянулось, так как Волошин продолжал искать среди своих знакомых нити, которые позволили бы ему повлиять на суд и судьбу Маркса. Согласно его мемуарам, в какой-то момент у него фактически опустились руки и он сказал жене Маркса, что возвращается в Коктебель. Но случилось так, что день, на который он наметил свой отъезд, совпал с наконец-таки состоявшимся судом, и Волошину разрешили написать записку Деникину в защиту Маркса.

Вам, Ваше Превосх<одительство>, – писал он, – предстоит сейчас очень трудная и сложная задача: наказать, может быть, виновного генерала, в то же время не затронув и не отнимая у русской жизни очень талантливого и нужного ей профессора и ученого [там же: 293].

Независимо от того, был ли желаемый результат достигнут благодаря записке Волошина или какому-то другому фактору, Маркс был освобожден Деникиным на том основании, что тот, хотя и виновен, слишком стар для наказания.

Благодаря этому делу репутация Волошина сильно укрепилась, возможно, отчасти из-за того, что он сам распространял эту историю. Безусловно, она не пошла на пользу его отношениям с белыми, которые были глубоко возмущены его стараниями спасти Маркса от кары. На самом деле, как пишет Волошин, в течение некоторого времени после этого ему было трудно: «…я не мог ни публично выступать, ни показываться на улице, на меня показывали пальцем и говорили: “Вот только благодаря Волошину нам не удалось расстрелять этого изменника Маркса”» [там же: 294]. Тем не менее в регионе он стал известен как человек, готовый рискнуть собой ради других. Эта репутация стала важной основой для укрепления его как локуса персонализированной власти.

До окончательного изгнания белых из Крыма Волошин как минимум трижды совершил аналогичные подвиги, и по меньшей мере один раз – когда Крым вновь перешел под контроль большевиков. Об одном таком случае рассказал журналист, писатель и автор известных мемуаров периода оттепели И. Г. Эренбург. Живший в то время по соседству Эренбург рассказывает, как в мае 1930 года Волошин пытался укрыть от белых большевика-подпольщика, но тщетно, поскольку этот человек «выдал себя неосторожным движением» [Эренбург 1990: 346]. В другой раз при очередной облаве, устроенной белыми, Волошин спас большевика, отца Раисы Гинцбург, с благодарностью рассказавшей об этом в своих воспоминаниях [Гинцбург 1990: 376]. А в третьем случае, уже после того, как в ноябре 1920 года большевики восстановили свою власть в Крыму, он защищал друзей от красных чекистов точно так же, как ранее – от белых добровольцев. Когда Анастасии Цветаевой и ее сыну угрожала толпа пьяных чекистов, конфисковавших ее дом, Волошин быстро привлек к этому внимание другой, более трезвой группы находившихся в городке чекистов и добился, чтобы они защитили Цветаеву[152].

Последняя операция, о которой мы расскажем, была посвящена спасению Мандельштама, который, как помнит читатель, до революции входил в ближний круг домашнего кружка Волошина. Эта история свидетельствует о весьма высокой репутации Волошина и о влиянии, которое он к этому времени приобрел в регионе, а также об опасности и ответственности, связанных с подобным авторитетом. Эту спасательную операцию необходимо рассматривать в контексте всего сообщества писателей, которые искали убежища в этой части Крыма и встречались в кафе, где читали свои сочинения и строили планы издания различных поэтических альманахов и публикаций. Среди этих людей были уже известные нам личности: кроме Волошина, который если не был главой группы, то доминировал в ней, мы находим там Илью Эренбурга; Майю Кудашеву, ранее входившую в число «обормотов», а впоследствии вышедшую замуж за поддерживавшего советскую власть француза Ромена Роллана; Софию Парнок, одно время бывшую любовницей Марины Цветаевой; Аделаиду Герцык, женщину, которая прежде являлась одной из наиболее значимых подопечных Волошина (Кудашева, Парнок и Герцык, наряду с Анастасией Цветаевой, все вместе проживали в соседнем поселке Судак); и наконец, Мандельштамов. Это и в самом деле было собрание старых друзей или, по крайней мере, бывших членов дореволюционного кружка Волошина. Еще одним посетителем был Э. Л. Миндлин, чьи воспоминания об этих событиях во многом уточняют то, о чем писали и умолчали два других автора, обращавшихся к этой теме, – Волошин и Эренбург. Однако в совокупности эти три повествования дают представление об огромной важности мелких внутригрупповых сплетен и личных конфликтов в складывающейся системе персонализированной власти.

Как с некоторым раздражением вспоминает Волошин, на самом деле Мандельштама пришлось спасать дважды. Первый раз он привлек внимание белоказака, спрашивавшего одного из местных жителей, нет ли в округе каких-нибудь «жидов», и узнавшего о братьях Мандельштам. Вскоре Мандельштам в панике явился на дачу Волошина и отвел его в свою комнату, где казак просматривал его книги [Волошин 1990: 301]. Волошин пишет:

«А это Евангелие, моя любимая книга – я никогда с ним не расстаюсь», – говорил Мандельштам взволнованным голосом и вдруг вспомнил о моем присутствии и поспешил меня представить есаулу: «А это Волошин – местный дачевладелец. Знаете что? Арестуйте лучше его, чем меня». Это он говорил в полном забвении чувств. На есаула это подействовало, и он сказал: «Хорошо. Я Вас арестую, если М<андельшта>м завтра не явится в Феодосию в 10 ч утра» [там же: 301].

Вопрос благополучно разрешился, поскольку полковник, к которому Мандельштам должен был явиться в Феодосию, оказался поклонником его поэзии и тотчас же отпустил его. Но под впечатлением от такого проявления белыми антисемитизма и Мандельштам, и Эренбург решили перебраться из Коктебеля в город Батум. Должно быть, Волошин приложил руку к организации их переезда, поскольку именно его друг, управляющий феодосийским портом (ранее этот человек помог Волошину и жене Маркса попасть на поезд, следующий в Керчь), раздобыл билеты до Батума для Мандельштама и Эренбурга. К сожалению, их отъезд был омрачен мелкой, но неприятной ссорой из-за книги, пропавшей из библиотеки Волошина: Волошин считал, что ее взял Мандельштам, а тот, по-видимому, ее не брал. В результате этого недоразумения они обменялись резкими письмами, не делая тайны из их содержания, из-за чего стали предметом сплетен в литературном сообществе Феодосии [Миндлин 1990:426].

Однако никто, кроме сплетников, не придал бы значения этой стычке, если бы прямо перед отъездом Мандельштама не арестовали белые. В отчаянии полагая, что спасти его может только Волошин, брат Мандельштама обратился за заступничеством к старой подруге Волошина Кудашевой (у которой в недавнем прошлом был с Мандельштамом небольшой роман). Кудашева обратилась к Миндлину, и они вместе отправились пешком в Коктебель, чтобы заручиться поддержкой Волошина. Пока Миндлин ожидал на коктебельском побережье, Кудашева отправилась на поиски Эренбурга; потом все трое принялись обсуждать, кому из них первым обратиться к Волошину. К сожалению, Эренбург тоже недавно разругался с Волошиным из-за хозяйственных мелочей, в частности из-за пропавшей посуды. В это дело оказалась вовлечена и Елена Оттобальдовна, чье доброе имя яростно защищал Волошин. Итак, представим себе эту троицу, Кудашеву, Миндлина и Эренбурга, собравшихся на галечном пляже напротив волошинского дома и по очереди ходивших на аудиенцию к Волошину, который в это время болел и лежал наверху в постели. Первой отправилась Кудашева, но быстро вернулась, сказав, по словам Миндлина: «Я не могу ’азгова’ивать с Максом. Я так и знала, что не смогу. Он плохо себя чувствует, лежит, злится и о Мандельштаме слышать не хочет. Но это ужа-асно, п’осто ужа-асно!» [там же: 427].

Вторую попытку предпринял Миндлин, но и она не увенчалась успехом. Только после просьбы Эренбурга Волошин согласился написать письмо, в котором называл Мандельштама великим русским поэтом, которого следует оставить в покое. Письмо Волошина стало шедевром презрительной снисходительности как к Мандельштаму, так и к белому адресату:

Т. к. Вы по своему служебному положению вовсе не обязаны знать современную русскую поэзию, то считаю своим долгом осведомить вас, что Ос. Мандельштам является одним из самых крупных имен в последнем поколении русских поэтов и занимает вполне определенное и почтенное место в истории русской лирики. <…>

Не мне, конечно, заступаться за О. Э. Мандельштама политически, тем более, что я даже не знаю, в чем его обвиняют. Но могу только сказать, что для всех, знающих Мандельштама, обвинение его в большевизме, в партийной работе – есть абсурд. Он человек легкомысленный, общительный и ни к какой работе не способный и никакими политическими убеждениями не страдающий [там же: 429–430].

На следующий день, прикрываясь своим аристократическим титулом (она была замужем за русским дворянином, недавно погибшим на войне) и в сопровождении Вересаева, которого за его дореволюционные сочинений белые уважали не меньше, чем красные, Кудашева отвезла записку Волошина в Феодосию. При дополнительной поддержке белого полковника, который отпустил Мандельштама при первом аресте, ей удалось добиться его освобождения [там же: 430].

Эта необычная история позволяет сделать множество выводов. Она свидетельствует о растущем личном влиянии Волошина в регионе. Еще более важным является то, в какой степени этим личным влиянием можно было пользоваться и злоупотреблять. Личная власть коренится в личных отношениях, и в этой еще только складывающейся системе персонализированной власти огромное значение имели запутанные родственные и любовные связи, а также упомянутые здесь мелкие ссоры из-за книг и посуды; от них могло зависеть решение вопроса жизни и смерти.

Глава 7

Волошин черпает силу в страхе (продолжение), а также более широкий контекст и результаты его деятельности

Пища

В раннесоветский период Волошин по-прежнему опирался на репутацию влиятельной личности, которую он создал себе во время Гражданской войны. Если сначала его целью было выживание в условиях физического насилия, то вскоре его внимание переключилось на другие, почти столь же насущные потребности: пищу и кров. Самой большой угрозой теперь стал голод. Стихотворение Волошина «Красная Пасха» живо передает жестокость тех первых советских зимы и весны 1920–1921 годов:

Зимою вдоль дорог валялись трупы

Людей и лошадей. И стаи псов

Въедались им в живот и рвали мясо.

Восточный ветер выл в разбитых окнах.

А по ночам стучали пулеметы,

Свистя, как бич, по мясу обнаженных

Мужских и женских тел.

Весна пришла

Зловещая, голодная, больная

[Волошин 1992: 93].

В эти месяцы общественная жизнь угасла как в доме Волошиных, так и в Коктебеле в целом. М. Н. Изергина, которую в 1921 году в поисках безопасности мать привезла в дом Макса, писала:

В этот год Коктебель, несмотря на то, что в окрестных дачах на побережье жило много народа, дачевладельцев, был совершенно пустынен. Хотя у Макса в доме жили художники и семья Кедровых, но все были разобщены; все держались за свои пайки, как бы кто-нибудь чего не съел. У Макса никто не собирался, тем более что Макс был болен. <…> Пра была тоже больна… [Изергина 1990: 457].

Это описание особенно примечательно тем, что ни Мария Изергина, ни ее мать, ни маленькая сестра не получали пайки. «Мы очень голодали», – рассказывает она, рисуя нам картину дома, находящегося в такой отчаянной ситуации, что двое детей оставались голодными, тогда как остальные избегали их из страха, как бы дети не попросили, чтобы им дали поесть [Волошин 1990: 456].

Похоже, что мало кто из интеллигентов пережил кризис 1920–1921 годов без ущерба для здоровья. Как рассказывает в своих воспоминаниях Изергина, в этот период и Макс, и Пра сильно болели, лишь ненадолго покидая свои комнаты. Макс так до конца и не поправился, а Пра скончалась в январе 1923 года в возрасте 73 лет. Однако Волошин не мог позволить себе разлеживаться в постели: ему вновь требовалось пустить в ход свои связи, чтобы добыть еду и, возможно, лекарства. Дошедшие до нас документы, собранные им после возвращения большевиков с их разросшейся бюрократией, рассказывают нам, как он этого добивался, одновременно продолжая укреплять свою способность хотя бы в малой степени держать ситуацию под контролем, сохраняя свой крошечный, но жизненно важный локус агентности или силы.

Большевики пришли в ноябре 1920 года. Самое позднее к январю 1921 года Волошин получил от Отдела искусства Феодосийского Отдела народного образования назначение на должность заведующего «по охране памятников искусства и науки» в Феодосийском уезде. Благодаря этому у него появились необходимые охранные документы. Наряду с основным удостоверением личности, полученным при вступлении в новую должность, в январе он стал обладателем еще одного удостоверения, выписанного Отделом народного образования, – командировочного предписания для поездки в Симферополь и Ялту, в котором говорится, что «Отнар-образ просит все железнодорожные организации, Военно-Ревро-люционные комитеты и т. т. Начальствующих лиц оказывать М. А. Волошину самое широкое содействие предоставлением вне очереди средств передвижения, продовольствия и т. д.»[153] Так он получил официальное право на обеспечение продовольствием, а также железнодорожными билетами и другой помощью во время поездки. Благодаря этому документу Волошин вполне мог получать продукты и другие предметы снабжения в Симферополе и Ялте в тех случаях, когда они были недоступны в Коктебеле.

В архиве Волошина множество подобных документов, датированных апрелем – июнем 1921 года. К сожалению, некоторые стали нечитабельными из-за воздействия воды или огня, но другие все еще можно разобрать, а содержание тех, которые прочитать невозможно, можно представить, опираясь на мемуары. Среди читабельных документов есть такие, которые удостоверяют и подтверждают полномочия Волошина как руководителя отделения литературного отдела Крымского Наркомпроса[154], организатора детских колоний в Коктебеле и Феодосийском уезде[155] и работника архива Феодосии и Феодосийского уезда[156]. Некоторые из нечитаемых документов могут относиться к деятельности Волошина в качестве преподавателя основанного большевиками практически сразу после их прихода федосийского Народного университета, который возглавил Вересаев. Вересаев позаботился о том, чтобы его друг Волошин получил должность преподавателя искусства Возрождения и читал лекции красноармейцам. Вся эта деятельность помогла Волошину выжить, расширить свои контакты с представителями власти и получить право на паек, который большевики выдавали строго в соответствии с системой рангов, основанной на полезности человека для достижения целей большевиков[157]. Это был важный шаг в сторону решения проблемы голода для него лично.

Однако он заботился и о других. Со временем он начал искать способы помочь другим страдавшим от голода и лишений, особенно друзьям из числа литераторов и художников. Впрочем, в то время ресурсы в Крыму были слишком скудны, чтобы можно было помочь голодающему и нищенствующему населению за счет связей на местах. Чтобы достигнуть своей цели, Волошину требовалось использовать личные связи далеко за пределами местных границ – с одной стороны, на Западе, с другой – в Москве.

В начале 1920-х годов на Запад пришло известие о голоде в России, которое послужило импульсом для возглавленного Американской администрацией помощи (ARA) движения по отправке продовольствия в Россию. Благодаря связям Волошина и его репутации на Западе (как среди эмигрантов, так и среди европейцев, знавших его ранее) его дом стал центром распределения западной продовольственной помощи, отправляемой в Крым. Летом 1922 года он получил продовольственную посылку от лондонского Комитета помощи русской интеллигенции (по линии ARA), а также открытку с просьбой либо использовать эти продукты, либо передать их тем, кто в них нуждается. Затем в сентябре и еще раз в декабре того же года через ARA поступил небольшой объем пожертвований от таких объединений, как Благотворительный фонд Павловой, «Русский комитет во Франции» (Comite Russe en France, Париж) и Фонд помощи русским литераторам и ученым (Нью-Йорк), а также самой ARA. Пожертвования делали и частные лица; в числе жертвователей была Мария Цетлина – та самая Цетлина, у которой Волошин жил в Одессе и которая затем эмигрировала. Посылки ARA, каждая стоимостью десять долларов, содержали 49 фунтов муки, 25 фунтов риса, 10 фунтов сахара, 10 фунтов сала, 8 фунтов чая и 20 банок молока. Как получатель этих посылок Волошин лично отвечал за их распределение[158].

Разумеется, известие о голоде в Крыму достигло и Москвы, центра большевистской власти. Некоторые в Москве, в том числе нарком просвещения Луначарский, были сильно встревожены положением, в котором оказалась крымская интеллигенция. За несколько лет до революции пути Волошина и Луначарского пересеклись в Париже; должно быть, именно благодаря этому обстоятельству летом 1921 года они возобновили знакомство. Луначарский хотел, чтобы Волошин приехал в Москву с личным отчетом о положении в Крыму; в архиве Волошина хранится ряд документов, связанных с его «вызовом» в Москву Луначарским[159]. Однако Волошин еще не был готов к такой поездке. Копия его письма (на радость историкам, в это время Волошин начал сохранять подробные рукописные или напечатанные на машинке копии своих писем официальным лицам или организациям) свидетельствует о том, что в августе 1921 года он послал ответ Луначарскому, сообщая, что только теперь получил вызов, который, по-видимому, на три месяца застрял в Симферополе. Он писал, что скоро приедет, но в настоящее время не может отправиться в путь по причине собственного плохого самочувствия и болезни матери. При этом Волошин изложил в письме свое ви́дение ситуации. Он составил список писателей, проживающих в Коктебеле и Судаке, и сообщил, что все они находятся в тяжелом положении, что им не хватает еды и они много болеют, что у них мало шансов пережить зиму. Местные «власти» – Революционный комитет Крыма и Крымский Отдел народного просвещения – помогали всем, чем могли, но этой помощи не хватало: ему (Волошину), Вересаеву и еще одному жителю Коктебеля были обещаны «академические пайки», но пока обещание остается лишь на бумаге[160].

Рис. 15. Максимилиан Волошин с матерью, Е. О. Кириенко-Волошиной. Коктебель, 1922 год. Архив Вл. Купченко

Волошин отправился в Москву только в 1924 году, но к этому времени у него уже были налажены отношения с центром. В мае 1922 года его назначили председателем феодосийского филиала КрымКУБУ [Купченко, Давыдов 1990:61], связанной с Центральной комиссией по улучшению быта ученых при Совнаркоме, или ЦЕКУБУ, – организацией, созданной для распределения благ и заметно повлиявшей на жизнь советской интеллигенции в 1920-е годы. К сентябрю того же года он с головой погрузился в распределение пайков, выделенных центральным правительством большевиков, о чем свидетельствует письмо, написанное им М. С. Заболоцкой, которая жила в его доме и ухаживала за его матерью во время ее последней болезни. Сам он в это время лечился от острого приступа полиартрита и поэтому не мог исполнять обязанности по распределению пайков. Поэтому он сообщал ей: «В течение недели мне на квартиру будет доставлено 9 ящиков продуктов и мануфактуры для писателей, получ<ающих> академический паек». Далее он перечисляет фамилии 11 получателей. «Все должно быть поделено поровну, а мануфактура по соглашению и жребию». Однако налаживание поставок из центра для местной интеллигенции не ограничивалось только лишь проблемой их распределения. Как хорошо знал Волошин, для этого требовалось оформлять множество документов, и с той же энергией, которую он проявлял при работе с такими документами, он настаивал на том, чтобы его друзья привели в порядок собственные бумаги: «Эти же писатели должны немедленно написать свои анкеты снова (особенно подробно – свои произведения) и материальное положение, и выслать сами <в> Москву КУБУ., чтобы анкеты были там до 1-го октября. <…> От этого зависит получение академического пайка»[161].

Далее в письме следовал ряд напоминаний и инструкций относительно того, чтобы получение пайков им и другими лицами не прекращалось. Он позаботился о том, чтобы разделить ответственность за выполнение этих задач и между другими знакомыми, не взваливая все на плечи Марии Степановны; завершалось письмо постскриптумом следующего содержания: «Милая Маруся, когда я пишу тебе – мне все время вспоминается твое отчаяние при получении письма от Ольги Васильевны – на его сухость»[162]. Едва ли он хотел обременять эту женщину, за которой в то время ухаживал, необходимостью заниматься скучным, деловым общением, но он был слишком осторожным человеком, чтобы в условиях неустойчивой связи, слабой организации или из-за сердечных дел оставить без присмотра такие важные дела, как продовольственное обеспечение себя и своих близких.

Учитывая все его связи с внешним миром, заботу о собственной общине, упорство и дотошность в бюрократических деталях, Волошин становился не просто другом для тех, кому он помогал в их стремлении уцелеть: по сути, он превращался в персонального экономического ментора, облегчающего своим друзьям и коллегам доступ к средствам существования. В вопросе выживания основная роль уже не принадлежала деньгам; гораздо важнее были связи с органами власти. Волошин стал узлом таких отношений, и тем самым, во многом подобно ссыльному журналисту Гейеру, много лет назад трудившемуся в Средней Азии, превратился в местного покровителя.

Кров

Сохранение собственной жизни и жизни своих друзей во время Гражданской войны было первым шагом Волошина в формировании того локуса личной власти, благодаря которому он восстановит свой кружок; получение и распределение продовольствия и товаров в период послевоенного голода стало вторым шагом; и теперь предстояло сделать третий шаг – защитить свою собственность от посягательств большевистских реквизиторов. Такой собственностью было его домохозяйство. Как мы видели, в дореволюционный период дом служил важнейшей материальной основой для формирования и поддержания существования кружковых отношений. Таким образом, владение домом и контроль над домашней сферой при советской власти в послереволюционный период представляет для нас значительный интерес. Широкомасштабные реквизиции домашнего пространства Советами – в первые годы большевики стремились превратить необходимость обеспечения жильем оставшихся без крова в результате войны в преимущество, благодаря которому государство брало в свои руки контроль над экономикой и частной собственностью, – должны были оказать заметное влияние на жизнь кружка. То, как Волошин сумел предотвратить реквизицию своего дома, красноречиво свидетельствует не только о его умении налаживать связи и обретать покровительство при восстановлении материальных основ его кружка, но и о том, как его способы достижения этой цели вписывались в развивающуюся систему советской власти.

Если Волошин обеспечил себе физическое выживание, вступая в контакт с администрациями военного и послевоенного времени, то он использовал тот же подход, чтобы обеспечить себе обладание и управление своей собственностью; этот подход заключался в получении необходимых охранных документов. Первый такой документ он добыл во время первого прихода к власти большевиков, с января по апрель 1918 года, после чего большевики были изгнаны немцами. Этот мандат, выписанный на имя Феодосийской уездной земельной управы, гласил, что «усадебное место с садом, огородом и домом» в деревне Коктебель Таракташской волости «остаются в пользовании» «поэта-художника» Максимилиана Волошина[163]. Двусмысленность формулировки – более того, ее противоречивость – заставляет нас обратить внимание на неопределенный характер собственности в те времена. Имущество принадлежало Волошину, и, согласно этому документу, он мог продолжать пользоваться им. В июле 1922 года Волошин получил аналогичный охранный документ от Крымсовнаркома [Купченко, Давыдов 1990: 61]. В 1923 году он получил самое ценное удостоверение, выписанное в Москве непосредственно Народным комиссариатом просвещения, или Наркомпросом:

Настоящая ОХРАННАЯ ГРАМОТА выдана поэту Максимилиану Волошину в том, что он – Максимилиан Волошин состоит под особым покровительством Советской власти, органам которой предлагается оказывать ему всяческое содействие.

1) Его дача и художественная мастерская в Коктебеле вместе с библиотекой, художественными произведениями, литературными архивами и вещами не подлежит ни уплотнению, ни реквизициям, ни обыскам без специальной на то санкции Наркомпроса и находится под охраной Государства[164].

На документе стояла печать и подпись самого Луначарского, главы Наркомпроса. Язык этого разрешительного документа заслуживает пристального изучения. Во-первых, прямое заявление о покровительстве показывает, насколько четко были оформлены отношения между Волошиным, с одной стороны, и Луначарским как представителем и Наркомпросом как государственным органом – с другой. Теперь Волошин был четко обозначен как опекаемый советским государством. Во-вторых, то, что до революции было собственностью Волошина, теперь стало государственной собственностью и должно было охраняться не как собственность Волошина, а как собственность государства. Отношение Волошина к этой собственности основывалось на его статусе опекаемого государством. Наконец, отметим на будущее, что упоминаемые здесь местные власти, которые могли предпринять действия, направленные против Волошина, представляли собой не абстрактную, но вполне конкретную угрозу его дому. Однако, независимо от этих властей, к 1924 году Волошин приобрел достаточное влияние, чтобы убедить государство выдвинуть собственные условия и позволить ему, по крайней мере на данный момент, фактически владеть всей своей дореволюционной собственностью. Но как это ему удалось?

Уже в первые дни установления власти большевиков в Одессе Волошин считал, что можно спасти свою собственность от безжалостной реквизиции большевиками, передав эту собственность некоей коллективной организации. Тогда он предлагал превратить дом Бунина в «Художественную неореалистическую школу», а дом Цетлиных, в котором он жил, – в общежитие для поэтов, как мужчин, так и женщин [Бунин 2017:181–182]. Теперь, даже притом, что Гражданская война близилась к концу, он поспешил пойти по аналогичному пути в определении статуса собственного дома, но так, чтобы этот статус, конечно же, не сильно отличался от того, каким задумывался до революции: уже тогда, наряду с летним пансионом, которым управляла его мать, дом был центром домашней общины литературно-художественной интеллигенции. Таким образом, замысел Волошина создать, по сути, новое советское учреждение имел прочные корни в дореволюционной интеллигентской общественной организации.

Тем не менее Волошину пришлось пройти несколько этапов, прежде чем он пришел к такому институциональному определению своего домовладения, которое могло бы получить одобрение государства. Его первая попытка напоминала о «Художественной неореалистической школе», которую он хотел организовать в доме Бунина. Работая вместе с руководителем соседней Карадагской научной станции, центра, в котором для изучения региона собрались натуралисты, Волошин выдвинул идею создания «художественной научно-экспериментальной студии» под своим руководством и на своей коктебельской даче. В письменном предложении он утверждал, что главный недостаток современной подготовки художественных кадров заключался в том, что студенты могут окончить художественную школу, так и не познакомившись с такими фундаментальными основами природы, как анатомия, перспектива, свет и цвет. Задача его «студии» должна была состоять в возрождении изучения природы с художественной точки зрения благодаря сотрудничеству художников и натуралистов. Практические аргументы Волошина в пользу создания такой школы были конкретными и подробными: наличие дачи, давно ставшей центром художественной деятельности (в которой имелось двадцать пять пригодных для использования комнат); большое количество художников в регионе, которые могли бы, работая вместе с натуралистами, читать лекции и иным образом руководить студентами; прекрасные возможности пользоваться библиотекой из пяти тысяч книг его собственного собрания и 40 тысяч книг из собрания Карадагской научной станции; и необыкновенно интересные пейзажи окрестностей Коктебеля[165].

Вместе с профессором Слудским с Карадагской научной станции они начали искать поддержку своей инициативе во властных структурах, обращаясь (или предполагая обратиться – по архивным документам не всегда понятно, что делалось, а что только планировалось) в такие организации, как Московский художественный сектор, Московский экспериментальный институт живописи и Крымский художественный сектор Наробраза (Управления народного образования)[166]. По ходу дела они обнаружили то, что в дальнейшем оказало большое влияние на судьбу домохозяйства Волошина; они узнали, что более эффективным способом защиты частного дома является определение его не как школы, а как санатория. Они получили разрешение от ЦУКК (вероятно, Центрального управления крымских курортов) на развитие своей организации, но с условием, что она будет называться санаторием для художников и будет принимать больных художников и артистов из северных областей страны. С этой мыслью они отправились затем в Крымздравотдел, где их инициатива также была одобрена[167].

Нужды этого учреждения, как они их описывали, были столь же конкретными и точными, как и их аргументы в пользу его существования: прежде всего, им требовалась абсолютная гарантия того, что школа/санаторий будет располагаться на даче Волошина (ясное указание на главную цель этого начинания!) и что директором этого учреждения будет сам Волошин. Им также нужно было заручиться поддержкой ряда других государственных организаций для создания того, что они называли «бытовой частью» санатория – например, для обеспечения гостей пайками. Они также просили гарантировать, что гостей не будут привлекать к летним работам (намек на то, что грозило явно нетрудоустроенной интеллигенции, чей физический труд требовался государству, пытавшемуся восстановить страну после войны)[168].

Впрочем, похоже, что в конечном итоге Волошин мало что выиграл в результате этой инициативы, кроме, пожалуй, лучшего знакомства с бюрократическим аппаратом, который ему необходимо было ублажить, чтобы сохранить дом, а также по крайней мере одного удостоверения, выданного Военно-революционным комиссариатом Феодосии 23 мая 1921 года и содержащего распоряжение всем железным дорогам и всем военно-революционным комитетам поддерживать его в его стараниях исполнить обязанности не только как «охриса» (вероятно, по охране искусства) и организатора детских колоний в Коктебеле и Феодосии, но и как организатора «Художественной студии»[169]. Однако, несмотря на получение этих сиюминутных льгот, он пока еще не нашел средства защитить свой дом.

Согласно исследованию В. П. Купченко, Волошин окончательно определился с типом своего домовладения в апреле 1923 года: он намеревался превратить дом в «летний приют», где все и каждый, особенно северяне (жители Петрограда и Москвы) с литературными и художественными наклонностями, могли бы проводить летние каникулы [Купченко, Давыдов 1990: 62]. Это было очень похоже на то, чем дом являлся до революции, с той лишь разницей, что теперь комнаты в нем предоставлялись бесплатно. Таким образом, Волошин фактически полностью вывел этот прежний источник дохода из денежной экономики. В советской истории начиналась эпоха новой экономической политики, когда военный коммунизм подходил к концу, а на первый план выходил свободный рынок, способный оживить экономику и укрепить доверие к советскому правительству [Nove 1969: 83-118]. Волошин, однако, решил не пытаться вернуться в сферу капиталистических отношений, но прочно связал себя с развивающейся советской администрацией социального обеспечения и льгот. Как мы помним, ему никогда не нравилось брать деньги с гостей, поскольку он считал, что это создает неловкость и противоречит его амбициям хозяина, и он фактически возложил эту миссию на свою более подходящую для ее выполнения «буржуазную» мать [Цветаева М. 1994–1995, 4: 179]. Для Волошина, как, возможно, и для других интеллигентов, испытывающих дискомфорт от участия в капиталистических экономических отношениях, экономический обмен, опосредованный бюрократией, представлялся предпочтительной альтернативой рыночным отношениям.

Закреплению этого нового определения его домовладения, несомненно, способствовал его институциональный успех, достигнутый летом 1923 года. Это было первое лето после Гражданской войны, когда в Москве и Петрограде северная русская интеллигенция смогла задуматься об отпуске, о море, а значит, и о Коктебеле. Постояльцы устремились в дом Волошина. К 1924 году Волошин настроился на то, чтобы придерживаться такого подхода для сохранения дома. Во время встречи с Луначарским (наконец-то она состоялась) в марте 1924 года он получил от того второй охранный документ, подтверждающий создание в его доме «бесплатного дома отдыха для писателей, художников, ученых и при нем литературно-живописной мастерской» [Лесина 1969: 19]. Пытаясь добиться еще большей поддержки из центра, позднее в том же году он написал еще одно или несколько писем, откровенно пытаясь заручиться покровительством Л. Б. Каменева, возглавлявшего партийную организацию Москвы. В набросках проекта Волошин довольно подробно изложил концепцию своего учреждения:

Раньше – при жизни моей матери – комнаты в доме отдавались внаем, а после ее смерти я открыл его для бесплатного пользования, расширив… установившуюся традицию. С начала Советской Власти ни одна комната не была отдана за плату. Двери моего дома раскрыты всем и без всякой рекомендации – в первую голову писателям, художникам, ученым и их семьям, а если остается еще место – всякому, нуждающемуся в солнце и отдыхе, кому курортные цены не по средствам. <…> Я думаю, что Коктебельская Художественная Колония является для Республики организацией полезной, а для искусства органически необходимой. Вы сами знаете, как тяжело сейчас экономическое положение писателей, поэтов, художников, как переутомлен каждый службой и напряженностью городской жизни, и как важен при этом для одних возрождающий летний отдых, для других – возможность уединиться для личной творческой работы [Волошин 2003–2015, 12: 858, 860].

Волошину удалось продержать Художественную колонию в своем доме до конца 1920-х годов, поскольку он понимал, что такая организация является «органически необходимой» для искусства и советской интеллигенции. Городская художественная и научная интеллигенция действительно сильно страдала от болезней и истощения из-за стрессов, вызванных Гражданской войной и ее последствиями. Поэтому интеллигенция остро нуждалась в санатории, или доме отдыха, как вскоре стали называться учреждения, подобные волошинскому. Однако после войны и военного коммунизма интеллигенты также остались нищими и не имели возможности оплатить такого рода привилегию. Возможность бесплатно остановиться в таком месте, как дом Волошина, была большим благом, и государство (или, по крайней мере, Луначарский и Наркомпрос) предоставило это благо, поддержав инициативу Волошина.

В 1920-е годы Волошин поддерживал экономические, бюрократические основы своего нового кружка за счет постоянной и неутомимой личной деятельности в качестве слуги государства. Он писал в различные государственные организации, чтобы разрекламировать свои заведения и сделать их частью регулярной системы. Так, например, мы находим письмо от А. А. Сидорова, секретаря ГАХН (Государственной академии художественных наук), в котором он благодарит Волошина за сделанное ГАХН предложение на постоянной основе закрепить за собой комнаты в коктебельской Художественной колонии и тотчас же принимает его предложение. Первыми постояльцами Волошина от этой организации, писал Сидоров, будут профессор А. И. Ларионов и сам автор письма. Классически демонстрируя, как личные связи продолжали определять структуру связей бюрократических, Сидоров напомнил, что он был одним из «слушателей и поклонников Волошина далеких дней “Мусагета”», издательства, с которым Волошин сотрудничал до революции [170]. В числе других организаций, с которыми у Волошина были относительно устойчивые связи или с которыми он стремился их установить, были Общество благоустройства Крыма, исторический музей, Военно-медицинская академия, Общество по научному изучению Крыма, Всероссийский союз поэтов, Всероссийский союз писателей и Литературный фонд РСФСР[171].

Волошин также боролся за предоставление тех или иных привилегий его постояльцам. В 1926 году он начал кампанию за их освобождение от десятирублевого «курортного сбора», который, по его утверждению, был для них обременителен. Также он постоянно жаловался на сложности, которые испытывали его постояльцы с покупкой железнодорожных билетов, и просил разрешить им приобретать их вне очереди. По некоторым из этих вопросов он столкнулся с серьезным сопротивлением; это было связано с тем, что, хотя его дом, казалось бы, был надежно связан с центральной государственной бюрократией, для ряда местных чиновников он оставался подозрительно неформальным и независимым. Тем не менее Волошин не признал своего поражения без борьбы.

Бесконечными ходатайствами и налаживанием связей с бюрократией в интересах своей колонии и ее обитателей он превращал себя в слугу государства. В то же время он выступал в качестве покровителя своих гостей, сохраняя собственность и получая для них продовольствие и льготы аналогично тому, как он покровительствовал местной крымской интеллигенции в годы войны и голода. Все, с кем он поддерживал связи – будь то его покровители или подопечные, – становились частью обширной и постоянно расширяющейся системы бюрократического контроля над материальными благами, а его кружок – центром их взаимного обмена. Таким образом он бюрократизировал свой кружок, все более превращая его, если смотреть с точки зрения Тёрнера, в структуру – структуру переплетающихся традиционных отношений патронажа и государства.

Бюрократия, патронаж, социальное обеспечение и привилегии

Для первых лет советской власти роль Волошина как своего рода традиционного покровителя, взаимодействующего с государством, не была чем-то из ряда вон выходящим: она была частью развивающейся модели перераспределения власти, порожденной хаосом и лишениями военного времени и опиравшейся на осторожные, но все более эффективные усилия по социальному преобразованию мира интеллигенции посредством сочетания бюрократии и личных связей. Данная модель состояла из все возрастающего числа таких локусов власти, или лиц, которые благодаря связи с государством оказывали все большее влияние на жизнь своих коллег-интеллигентов. Это были люди, которые не ограничивались стремлением обеспечить выживание себе и своим семьям, но, подобно Волошину, старались усилить собственное влияние ради других людей и групп людей, за которых чувствовали определенную ответственность. В том, как они принимали или возлагали на себя такую личную ответственность, они походили на наставников жизни дореволюционной интеллигенции.

Как и в предыдущий период, это явление литературного мира привело к тому, что в 1920-е годы все чаще стали создаваться цепочки или сети людей, связанные между собой организационным влиянием подобных личностей. Эти цепочки или сети часто были связаны с теми или иными институтами, поскольку новые наставники также были и основателями институтов, при создании которых многие из них стремились обеспечить не только профессиональную поддержку, но и те блага, которые они когда-то предлагали у себя дома – проживание, питание, возможности общения и т. д. Отличие теперь заключалось в факторе широкого государственного участия; ведь государство было глубоко заинтересовано в контроле над развитием и судьбой русской литературы и писателей и было готово оказывать им существенную материальную поддержку. В период лишений трудно было игнорировать такую поддержку, даже если многие из писателей хотели бы от нее отказаться.

Многие писатели стремились получить поддержку государства через посредство таких личностей, как Волошин, и других локусов власти, о которых речь пойдет далее. И пока патроны старались удовлетворить потребности и запросы своих подопечных, они начинали связывать их с государством, втягивая их в то, что – с точки зрения литературы – со временем окажется опасной близостью с ним и зависимостью от него. Но этот процесс не был однонаправленным; если государство культивировало зависимость писателей и тем самым контроль над ними, то и писатели через своих покровителей оказывали влияние на формирующуюся государственную структуру. Выдвигая особые требования, они ясно давали понять, что ожидают поддержки. И государство в немалой степени реагировало на их запросы, создавая и расширяя различные государственные институты, которые удовлетворяли их требования. Этот процесс, судя по всему, продолжался в течение 1920-х годов, независимо от меняющейся политики в области литературы и возникавших в то время конфликтов[172].

Мы можем выделить множество элементов этого процесса, кратко проанализировав деятельность некоторых личностей, которые являлись такими локусами власти: писателя и историка М. О. Гершензона, бывшего символиста В. Я Брюсова, писателя и драматурга М. Горького, наркома просвещения А. В. Луначарского. Мы также можем узнать, о чем именно просили писатели, как они получали желаемое через своих покровителей, а также какие учреждения участвовали в этом процессе или возникали по мере его развития.

«Те, кто прожил в Москве самые трудные годы, – восемнадцатый, девятнадцатый и двадцатый, – никогда не забудут, каким хорошим товарищем оказался Гершензон», – пишет поэт Ходасевич о человеке, которого в эти трудные времена он явно считал своим ангелом-хранителем или покровителем. Гершензон поддерживал таких коллег, как Ходасевич, двумя способами. Как и Волошин, он, с одной стороны, был готов бесконечно хлопотать за них, в случае с Ходасевичем – находить для него деньги и работу, помогать ему в ведении дел, когда тому приходилось отлучаться из города. Гершензон, как и Волошин, был готов даже бегать по чиновничьим кабинетам, отстаивая интересы своих подопечных. Когда Ходасевичу нужно было уехать из Москвы в Крым, «Гершензон, а не кто другой», хлопотал по его делам. И судя по тому, что пишет Ходасевич, он был далеко не единственным, кому шло на пользу личное вмешательство Гершензона в его дела: «Он умел угадывать чужую беду и не на словах, а на деле спешил помочь» [Ходасевич 1992: 121–122]. Но Гершензон, как и Волошин, стремился поддерживать своих нуждающихся коллег и в институциональном плане, способствуя созданию в литературном сообществе организации взаимопомощи. В результате появился первый внепартийный Союз писателей, на основе которого впоследствии возник Союз советских писателей. «[Гершензон] был самым деятельным из организаторов Союза и первым его председателем», – пишет Ходасевич; без этого Союза, утверждает он, многие писатели просто пропали бы; безусловно, он сильно облегчил их жизнь [там же: 121]. Вскоре Гершензон сложил с себя обязанности руководителя Союза. Однако своей организационной деятельностью он уже многого достиг для создания сети взаимодействия писателей, которая поначалу была относительно независимым от государства органом, но со временем полностью встроилась в советскую систему бюрократизированной литературной жизни. Гершензон также работал в литературном отделе Наркомпроса и Главархиве [Николаев 1992: 557], хотя неясно, использовал ли он также свое положение в них для помощи коллегам.

Брюсов, знакомый нам как вождь сообщества символистов в предшествующие годы, был еще одним из локусов власти, хотя природа его влияния и то, как он стремился его использовать, как всегда, были специфически присущи только ему. Его организационное руководство символистами в дореволюционный период было жизненно важным, хотя он не так любил оказывать личное покровительство, как, скажем, Вячеслав Иванов. В начале советской эпохи он решил укрепить свою власть, вступив в партию и войдя в ее административные органы. Он занял несколько различных влиятельных бюрократических должностей, в том числе заведующего Московским библиотечным отделом при Наркомпросе, заведующего литературным подотделом Отдела художественного образования при Наркомпросе, заведующего Отделом художественного образования Главпрофобра, и этот перечень далеко не полон [там же: 337]. Верный себе, Брюсов, по-видимому, меньше занимался личным покровительством, чем некоторые другие, хотя, например, в качестве заведующего Отделом научных библиотек он, как и Волошин, принял меры по спасению библиотеки одного интеллигента, Н. Н. Фатова [Брюсов 1998:215–223]. Однако в процессе своей деятельности он оказывал литераторам существенную финансовую поддержку. Из документов ЛИТО Наркомпроса мы узнаем, что он председательствовал на заседаниях, где оценивались и финансировались заявки ряда литературных кружков, просивших о той или иной поддержке со стороны государства. Материалы, связанные с его деятельностью в качестве представителя государства, отражают явный энтузиазм, с которым в тот ранний период советской истории государство поддерживало литературные организации, включая литературные кружки, а исполненные надежд члены кружков подавали заявки на финансирование[173].

Заявки на финансирование литературных кружков, подаваемые в ЛИТО Наркомпроса, также дают представление о том, что, по мнению объединившихся в кружки писателей, могло предложить им государство: например, помещения для проведения собраний кружков, материальную поддержку публичных чтений и дискуссий, а также финансирование их литературных трудов[174]. Одним из последствий подобных осознанных организационных и финансовых отношений с государством было то, что такие кружки должны были регистрироваться в милиции, что позволяло милиции, а также НКВД (новый набор букв для обозначения Чека, или тайной полиции) тщательно контролировать их финансовые ресурсы и расходы. Кроме того, на менее официальном уровне НКВД, по-видимому, начал беспокоиться, не служат ли некоторые из этих привилегированных интеллигентских организаций просто прикрытием для коммерческой деятельности, например для пивных. Но, возможно, подобные организации ускользали от орлиного взора Брюсова[175].

Гораздо более высоким уровнем влияния обладал Горький, вхожий в высшие эшелоны большевистской власти. В годы, предшествовавшие революции, Горький выступал в качестве наставника и покровителя многих молодых писателей, включая членов его кружка «Среда». В советский период он продолжил и даже значительно расширил свою меценатскую деятельность, но теперь уже на основе доступа к государственным ресурсам благодаря личным связям с партийным руководством, в частности с Лениным. Возможно, он более широко и эффективно, чем кто-либо другой, использовал свой авторитет не только для оказания помощи большому числу отдельных лиц, обращавшихся к нему со своими индивидуальными проблемами, но и для создания ряда организаций, обеспечивавших писателям финансовую поддержку и льготы[176]. Это не всегда давалось ему легко: в октябре 1917 года он выступил против большевистского переворота и не без труда примирился с большевиками; разочарованный, в 1921 году он покинул страну и вернулся только в 1928 году.

Начиная с 1918 года к Горькому обращалось огромное число нуждающихся представителей интеллигенции с просьбами о том же, о чем просили Волошин и его коллеги, и даже о большем, и он немало сделал для удовлетворения этих просьб. Речь шла не только о защите от угрозы ареста и расстрела большевиками, как в случае с Н. С. Гумилевым и другими, но и, например, об освобождении от призыва, пайке, жилплощади, обуви и даже (позднее) о помощи в выживании в ненавистной коммунальной квартире или в переезде на новое место жительства[177]. Ему также поступало много просьб о помощи в получении разрешения на выезд за границу, самая знаменитая из которых исходила от А. А. Блока (который, впрочем, умер до того, как разрешение наконец было выдано)[178]. Как следует из его переписки с Г. Г. Ягодой, руководившим НКВД с 1934 по 1936 год, для удовлетворения таких просьб Горький был готов обращаться даже к самым опасным личностям[179]. Подобно Волошину, но в гораздо более крупном масштабе, Горький также превратился в посредника в складывающейся цепочке патронажа, выступая в качестве лица, зависимого от большевистских руководителей, чтобы послужить покровителем для тех, кто зависел от него. И, подобно Волошину, таким образом он собирал вокруг себя все более многочисленную группу зависимых лиц.

Для более полного и регулярного удовлетворения потребностей литераторов Горький также основал целый ряд государственных учреждений. В сентябре 1918 года в Петрограде он заручился поддержкой Ленина в организации издательства «Всемирная литература», функционировавшего как своего рода организационный центр, где петроградские писатели и интеллигенция могли получать работу и экономическую поддержку[180]. «Всемирная литература» сыграла значительную роль в поддержании морального и физического благосостояния петроградской интеллигенции во время Гражданской войны и сразу после нее. Благодаря Горькому в Петрограде также был основан Дом искусств, расположившийся в здании, покинутом бежавшей семьей купцов Елисеевых. В Доме искусств, который предназначался как для проживания, так и для проведения собраний, обосновалось множество голодающих молодых интеллигентов. В нем было несколько комнат, кухня и большой «зеркальный зал», в котором проходили лекции, чтения, концерты и другие групповые мероприятия[181].

Одним из литературных объединений, особенно выигравших от организованной Горьким государственной поддержки, были «Серапионовы братья» – литературный кружок, умеренный в плане идеологии, но поддерживавший молодое Советское государство; Горький рассматривал его как потенциальный кладезь советских литературных талантов. Хотя вначале некоторые из «серапионов» обращались к нему в поисках интеллектуальной и профессиональной поддержки, вскоре они стали искать и получать также персональную экономическую и иную поддержку от государства [Belaya 1989: 100–103, 126–127, 152]. Горький помогал им и в других отношениях, предоставляя собственные произведения для публикации в их литературных проектах и рекламируя их литературные достижения как в России, так и за рубежом[182]. И они были особыми бенефициарами не только его личного патронажа, но также таких местных организаций, как основанный благодаря Горькому петроградский Дом искусств, где некоторые из них проживали и где в первые годы советской власти проходили их собрания. Постепенное встраивание «Серапионовых братьев» в советскую систему в качестве выгодоприобретателей от разнообразной деятельности Горького как покровителя и основателя учреждений демонстрирует еще один способ, посредством которого кружки оказывались в зависимости от государства. Как мы увидим, попадание в такую зависимость обернется реальными последствиями в 1932 году, когда государство предпримет наиболее решительное наступление на свободу советской литературы, запретив все литературные кружки и заложив основу Союза советских писателей.

Горький также взял на себя ответственность за оказание помощи не только писателям, но и интеллигенции в целом, и искал эту помощь не только внутри страны, но и за рубежом; искал он и тех, кто помогал бы в ее распределении. Так, он принимал непосредственное участие в организации гуманитарной и благотворительной деятельности двух учреждений, которые принесли наибольшую пользу Волошину и его коллегам в Крыму во время и сразу после Гражданской войны, – ARA (Американской администрации помощи) и ЦЕКУБУ (Центральной комиссии по улучшению быта ученых). Во время голода, опираясь на собственные связи и репутацию за рубежом, 23 июля 1921 года Горький обратился через газеты с публичным призывом «ко всем честным людям» Запада:

…Обширные степи в южной России постигнуты… неурожаем. Это бедствие угрожает голодной смертью миллионам русских людей. Я напоминаю, что русский народ, вследствие войны и революции, истощен… Страну Льва Толстого, Достоевского, Менделеева, Павлова, Мусоргского, Глинки и других дорогих всему миру людей ждут грозные дни. Осмеливаюсь верить, что культурные люди Европы и Америки, понимающие трагическое положение русского народа, поспешат помочь ему хлебом и медикаментами [Горький 1965:444][183].

Министр торговли США и глава ARA Герберт Гувер откликнулся телеграммой, в которой излагались политические и технические условия помощи ARA, и от этой организации в Россию поступило до 800 000 тонн продовольствия и медикаментов. Отдельным соглашением была предусмотрена система, по которой индивидуальные благотворители из разных стран могли отправлять через ARA продовольственные посылки – очевидно, такого рода, какие получал Волошин[184].

Горький был не менее озабочен организацией материальной поддержки русской интеллигенции в границах бывшей Российской империи. Он был одним из основателей ЦЕКУБУ, первые собрания которой в январе 1920 года проходили (как и собрания многих других подобных организаций в этот период) в петроградской квартире Горького, причем по крайней мере на одном из таких собраний лично присутствовал Луначарский [ИМЛИ 1958–1960]. Под руководством Горького ЦЕКУБУ стала организационным центром по сбору материальной помощи для российской образованной элиты в целом, начиная с таких базовых потребностей, как, например, еда и дрова для отопления, а также доступ к медицинскому обслуживанию и санаториям для больных.

Впрочем, все было в дефиците, и поэтому, как и в случае с личным покровительством, оказывавшимся Горьким, приходилось выбирать, кого поддерживать, а кого нет. Так, в одном из протоколов ЦЕКУБУ описывается процедура пересмотра списка профессоров и ассистентов, которые должны были получать паек, и исключения из него 77 человек[185]. Можно представить, какую роль в этом процессе отбора играли личное знакомство и лояльность, а также вопросы правильности идеологических воззрений и оценки общественной «ценности» человека. Влияние ЦЕКУБУ распространялось и на другие сферы: например, от нее зависело сохранение материальной поддержки научной лаборатории и освобождение некоторых студентов от призыва в армию[186]. В такие вопросы, часто рассматривавшиеся в индивидуальном порядке, в интересах того или иного человека нередко вмешивались и Луначарский, и даже сам Ленин. Например, в деле профессора, для продолжения деятельности лаборатории которого требовались оснащение и расходные материалы, мы находим записку Ленина с просьбой поддержать Горького в разрешении этой и подобных проблем[187]. Безусловно, важнее всего было заручиться покровительством на самом высоком уровне власти.

Документы, связанные с деятельностью Горького в ЦЕКУБУ, также отражают важную черту его характера, а именно то, что он был превосходным администратором и, подобно Волошину, прекрасно понимал, что требуется для взаимодействия с государственными институтами. Тщательно вникающий во все детали Горький личным примером и словом наводил строгий порядок. Решая масштабные проблемы, он совершенно не гнушался мелочей. Так, например, мы находим внизу документа (составленного не Горьким) с амбициозной повесткой дня одного из первых заседаний ЦЕКУБУ сделанную почерком Горького приписку, в которой содержатся язвительная оценка осуществимости предложенного и напоминание одному из членов комиссии, чтобы тот не опаздывал на заседание[188]. Именно этот организаторский талант Горького заложил настолько прочный фундамент ЦЕКУБУ, что ее деятельность успешно продолжилась и в отсутствие самого Горького – после его отъезда за границу в 1921 году.

В период хаоса, бедствий и выкручивания рук Горький использовал весь свой моральный авторитет и административные таланты, чтобы поддержать многих из тех, кто остро нуждался в его помощи. Очевидно, что он рассматривал эти усилия как значительное достижение как советской власти, так и свое собственное. В письме 1927 года А. Б. Халатову, которое, очевидно, попало к Н. И. Бухарину, Горький писал: «Цекубу одно из тех учреждений Советской власти, которым она неоспоримо может гордиться пред “культурной” Европой»[189]. И кажется вполне вероятным, что точно так же, как Волошин, в дореволюционный период испытывавший дискомфорт от рыночных отношений и нашедший выход в бюрократическом способе «сдавать» комнаты в своем доме, Горький, до революции порицавший писателей, которые относились к творчеству с позиций рыночной экономики и стремились угождать общественному вкусу, и называвший их «спекулянтами на популярность», «авантюристами» и «теми, кои смотрят на писательство как на отхожий промысел», тоже счел эту новую узаконенную систему удовлетворения материальных нужд писателей более приемлемой в культурном отношении [Телешов 1955: 189].

Как и Горький, Луначарский на протяжении нескольких лет до революции был не в ладах с Лениным и другими лидерами большевистской партии. Тем не менее Луначарский зарекомендовал себя как человек, внимательно относящийся к вопросам поддержки деятельности интеллигенции и в то же время заслуживающий доверия большевиков, и когда осенью 1917 года последние пришли к власти, Луначарский был назначен комиссаром просвещения, что было равнозначно должности министра просвещения. Народный комиссариат просвещения, или Наркомпрос, представлял собой разветвленную бюрократическую структуру с множеством различных отделов и зон ответственности, от системы университетского образования и ликвидации неграмотности в отдаленных глухих деревнях до управления некогда императорскими, а теперь советскими государственными театрами. В этом качестве Луначарский мог оказывать колоссальную поддержку интеллигенции, как путем личного покровительства, так и за счет государства.

Очевидно, что Луначарский рассматривал Наркомпрос как средство осуществления личного покровительства путем предоставления доступа к государственным ресурсам как можно большему числу голодающих интеллигентов. Как правило, члены партии и представители профессий более практической направленности не участвовали в деятельности Комиссариата. Зато он был полон в основном такими представителями интеллигенции, как журналисты и политические обозреватели, многих из которых приняли на работу по знакомству. Как пишет историк Шейла Фицпатрик:

Луначарский, который никогда не допускал мысли о том, что Наркомпрос может стать хуже, если на работу в него устроится добропорядочный человек, или жена товарища, или обездоленная внучка выдающегося писателя, имел привычку отбирать сотрудников на основе личных связей и направлять их с рекомендательными письмами к начальнику одного из отделов Наркомпроса [Fitzpatrick 1970: 19].

Неудивительно, что такая практика привела к значительному снижению эффективности работы; в течение многих лет Наркомпрос не мог составить полный список своих сотрудников или хотя бы отделов [там же: 19].

Между тем, с точки зрения Луначарского, дело, возможно, было не в этом, поскольку он, очевидно, очень серьезно относился к своим обязанностям протежировать тех, кто к нему обращался, и рассматривал Наркомпрос как средство выполнения этих обязанностей. В первые годы в Наркомпросе большое внимание уделялось личному благополучию сотрудников, пишет Фицпатрик. Для естествоиспытателя К. А. Тимирязева и для критика П. И. Лебедева-Полянского, ввиду тяжелой болезни его жены и «невозможности выздоровления при температуре на 1 градус выше точки замерзания», были выделены специальные ассигнования на покупку дров. Московскому потребительскому обществу было отдано распоряжение выделить А. И. Южину, возглавлявшему московский Малый театр, и Александрову из отдела профессионального образования шубы взамен украденных у них «при исполнении служебных обязанностей» [там же: 163]. Однако, помимо предоставления таких личных льгот, за счет масштабной деятельности Наркомпроса Луначарский, вероятно, сделал для организационного закрепления социального обеспечения и льгот представителям интеллигенции больше, чем кто-либо другой. Он добился этого благодаря финансированию и руководству, которые осуществлялись Наркомпросом над огромным количеством организаций, занимавшихся умственной деятельностью; в литературе они варьировались от таких издательств, как «Всемирная литература» и «Госиздат», до таких организаций, как Волошинский дом отдыха для интеллигенции.

Получая и распространяя эту государственную поддержку среди литераторов, такие исполненные благих намерений люди, как Волошин, Гершензон, Брюсов, Горький и Луначарский, способствовали формированию прочных уз зависимости и взаимной заинтересованности между писателями и государством. На протяжении 1920-х годов отростки системы, которую они привели в движение, тянулись все дальше. Так, после отъезда Горького ЦЕКУБУ еще долго продолжала расширять свою деятельность, принимая на себя такие обязанности, как обеспечение своих находящихся вдалеке подопечных московскими и зарубежными книгами и журналами, а также – до 1923 года – продовольствием и промышленными товарами, стипендиями, путевками в санатории и т. д. В 1924 году государство попыталось сократить государственное финансирование ЦЕКУБУ, но уже на следующий год господдержка начала возрастать. К 1926 году ЦЕКУБУ создала значительную материальную и организационную базу, построив шесть собственных санаториев, общежитие в Москве, дома для престарелых ученых в Москве и Ленинграде, Дом ученых в Москве, под эгидой которого находились библиотека, кафетерий, помещения для лекций и чтений, а также двадцать научных обществ и кружков[190].

Еще одной аналогичной организацией, игравшей важную роль в жизни литературной интеллигенции, был Литературный фонд (или Литфонд) РСФСР. Эта организация была основана в 1927 году Федерацией объединений советских писателей и включала в себя представителей профсоюзов, Наркомпроса и Государственного издательства (Госиздата), учрежденного Наркомпросом[191]. Литфонд явился номинальным преемником престижной дореволюционной институции, функционировавшей как хозрасчетная благотворительная организация, предоставляющая ссуды, пенсии и стипендии на обучение обедневшим писателям и их родственникам. Дореволюционный Литературный фонд собирал средства за счет пожертвований, концертов и театральных постановок, а также публикации сочинений таких знаменитых писателей, как Тургенев и Пушкин[192]. Как и Литфонд РСФСР, ЦЕКУБУ, вероятно, получала значительное государственное финансирование, хотя прямые свидетельства этого в ее архиве отсутствуют. Она также быстро создала собственный материальный фонд, который не только выдавал ссуды и выплачивал пенсии, но также арендовал для своих членов дачи в Сочи и Ялте, открывая дома отдыха и постепенно втягиваясь в строительство кооперативных многоквартирных домов для писателей. Ряд архивных документов Литфонда РСФСР содержит неприукрашенные подробности о его строительно-ремонтной деятельности[193].

По мере развития ЦЕКУБУ и Литфонда их деятельность все теснее переплеталась с широким спектром экономической активности, важной для писателей и ученых. Например, выдавая кредиты, Литфонд был вынужден внедрить процедуру, в соответствии с которой берущему кредит надлежало предоставить гарантию от своего издательства, что он возместит эту сумму за счет будущих публикаций; таким образом, Литфонд (к своему разочарованию) фактически выдавал авансы на публикации, осуществляемые контролируемыми государством издательствами[194]. Если Волошин имел возможность заказывать книги и журналы через ЦЕКУБУ, то далее логично было бы предположить, что ЦЕКУБУ должна была вычитать сумму его долга за книги непосредственно из его ежемесячного пособия[195]. Нити хозяйственного объединения интеллигенции постепенно сплетались в своего рода бюрократическую паутину, все более прочно связывающую интеллигенцию с государством.

По мере того как эта паутина становилась более плотной, автоматически возникали вопросы идеологического контроля со стороны государства. Например, если финансируемая государством ЦЕКУБУ снабжала своих подопечных зарубежными изданиями, то она естественным образом оказывалась связанной с организациями, осуществляющими контроль и цензуру опубликованных материалов. Поэтому тогда, когда Волошин заказал через ЦЕКУБУ французские периодические издания, посвященные искусству и литературе, он получил ответ, что его заказ должен быть согласован с Главлитом – главным учреждением советской цензуры. Вероятно, это не вызывало трудностей, поскольку пока что Главлит не отказывал в выдаче разрешений[196]. Получая контроль над материальной основой жизни интеллигенции такими все теснее сплетающимися между собой способами, государство обретало и идеологический контроль.

Среди наиболее значимых аспектов возрастающего государственного контроля над материальными основами литературной жизни было ужесточение контроля над бытовой сферой, этой жизненно необходимой основой литературной энергии и деятельности. По мере того как государство распределяло жилую площадь среди нуждающихся, подселяя их к тем, у кого, предположительно, она была в излишке, при групповом проживании в так называемых коммунальных квартирах, или коммуналках, представители интеллигенции были вынуждены включаться в совершенно незапланированные и нежелательные (с их собственной точки зрения) домохозяйства расширенного состава. В 1920-е годы это вызывало множество жалоб со стороны интеллигенции, пытавшейся получить жилье, способствующее интеллектуальной деятельности и не оскорбляющее в людях чувство собственного достоинства[197]. Как и Волошин с его домом отдыха, они вскоре обнаружили возможность компромисса: если государство не желало предоставлять гражданам право распоряжаться домашним пространством исключительно по собственному усмотрению, иногда оно все же было готово пойти на уступку в виде организации группового проживания по принципу профессиональной принадлежности жильцов.

Во время Гражданской войны подобный компромисс породил такие петроградские/ленинградские организации, как Дом искусств Горького, а также Дом ученых и Дом писателей, действовавшие по тому же принципу, что и Дом искусств. Позднее, в конце 1920-х – начале 1930-х годов, стали появляться писательские дома-коммуны. Первый такой дом для литераторов в Ленинграде был построен (разумеется, с согласия государства) на средства, вложенные членами Союза писателей и союза инженеров. Он стал известен как «Слеза социализма» из-за частых протечек во время дождей (официально он назывался Домом коммуны инженеров и писателей). «Слеза социализма», дом № 7 по улице Рубинштейна, состояла из ряда квартир без кухонь; своеобразный коммунальный кафетерий, в котором коллективно питались жители, располагался на первом этаже. В здании были предусмотрены гардероб, детский сад, парикмахерская и библиотека[198]. Вскоре появились и другие подобные (впрочем, некоторые из них были гораздо роскошнее) здания для интеллектуальной элиты. В Ленинграде было построено здание, предназначенное исключительно для писателей; в Москве очень престижное здание для писателей было возведено в Лаврушинском переулке, прямо напротив Третьяковской галереи. К 1934 году получение квартир в этих домах полностью контролировалось государственными органами; эти квартиры также стали частью уплотняющейся бюрократической паутины социального обеспечения и привилегий, связывавшей писателей с государством.

Эта быстро развивающаяся система делала литературное сообщество все более восприимчивым к требованиям государства и вскоре стала губительна для свободы литературного творчества. Однако многие интеллигенты, возможно, воспринимали все иначе. Хитросплетения паутины могли быть относительно невидимы или, по крайней мере, прикрыты посреднической ролью подобных локусов власти. Вполне возможно, что писатели чувствовали себя обязанными именно таким людям, а не государству[199]. Безусловно, обязанными кому-то они себя ощущали, о чем свидетельствует наше последнее обращение к Мандельштаму, вставшему теперь на тот опасный путь, который впоследствии приведет его в ГУЛАГ и к гибели.

Мандельштам считал, что ему покровительствует один конкретный большевистский руководитель, Н. И. Бухарин, оказывавший покровительство многим и далеко за пределами литературного мира[200]. Он заявил об этом своей жене Надежде, когда та однажды пришла к нему, возмущенная разговором с женой тогдашнего главы НКВД: «К нам ходит [писатель Борис] Пильняк, – сказала Надежде эта женщина, а потом спросила: – А вы к кому ходите?» Осип, пишет Надежда, пытался успокоить ее: «Все “ходят”. Видно, иначе нельзя. И мы ходим. К Николаю Ивановичу [Бухарину]» [Мандельштам 1970: 119–120]. Однако такое покровительство имело свою цену, как это поняли Мандельштамы, когда не смогли расплатиться, а затем попытались скрыть это обстоятельство от своего покровителя. После ареста Осипа за его печально знаменитое стихотворение о Сталине Надежда тотчас же бросилась к Бухарину[201]. «Услыхав мои новости, он переменился в лице и забросал меня вопросами. <…> “Не написал ли он чего-нибудь сгоряча?” Я ответила – нет, так отщепенские стихи, не страшнее того, что Николай Иванович знает. Я солгала. Мне до сих пор стыдно» [там же: 25].

Очевидно, что в обмен на свое покровительство Бухарин ожидал от Мандельштама самоцензуры; также очевидно, что Мандельштамы стремились угодить Бухарину – и не навлечь на него неприятности со стороны персон, обладавших бо́льшим влиянием, чем он, – даже притом, что в своих поступках они не всегда руководствовались заботой об этом. Наверняка и другие испытывали подобное давление. Чувство личной ответственности перед покровителем, приводившее к самоцензуре, стало еще одним важным компонентом этой системы бюрократии и личных связей.

Приверженность принципу «ты мне, я тебе» со стороны получателей материальной поддержки благодаря вмешательству тех, в чьих руках была сосредоточена власть, также отразилась и в новом для жанра «воспоминаний современников» явлении – панегириках и выражениях благодарности таким покровительствующим фигурам за оказываемую ими экономическую поддержку[202]. Благодарность Ходасевича за помощь, оказанную ему Гершензоном, выражается в его цитированных ранее мемуарах о последнем; Брюсов, бывший объектом восторженных благодарностей в гораздо меньшей степени, стал предметом искренней признательности в воспоминаниях женщины, библиотеку отца которой он спас. Кроме того, в некотором смысле он оказался объектом, если можно так выразиться, антикультового гнева, – за то, что не использовал своего административного положения для оказания помощи одной из таких просительниц, а именно Марине Цветаевой, которая написала отдельные воспоминания о нем, обвиняя его в том, что он не финансировал литературную деятельность [Цветаева М. 1953:270][203]. С ее точки зрения, Брюсов не оправдал ее обоснованных надежд на поддержку ее творческих усилий. Горького вспоминают с благодарностью во множестве мемуаров, особенно написанных участниками «Серапионовых братьев». Несколько серапионовских мемуаров о нем появилось примерно в то же время, когда Горький окончательно вернулся в Советский Союз из Западной Европы. Позднее еще два были опубликованы в агиографическом сборнике «Горький в воспоминаниях современников». В мемуарах сложился и культ Луначарского: среди документов, ныне хранящихся в Государственном музее истории российской литературы, расположенном в здании, где при Луначарском размещалось одно из учреждений Наркомпроса, находится целый ворох неопубликованных восторженных воспоминаний современников о его деяниях 1920-х годов, направленных на поддержку тех или иных личностей. Авторами этих мемуаров были самые разные люди: от его секретарей и бывших студентов аграрных вузов, которым он оказывал экономическую и профессиональную поддержку, до детей тех, кому он помогал[204].

Таким образом, мы видим, как некоторые традиции кружковой культуры, особенно более прагматичная традиция нетворкинга и меценатства – в отличие от присущих коммунитас антииерархической традиции и отношений «Я-Ты» – привели литературное сообщество в состояние, противоречащее духу коммунитас и существенно препятствующее свободному развитию литературного самовыражения. Его институционализация была практически завершена.

Глава 8

Внутри советского кружка Волошина: живучесть структуры, сохранность антиструктуры

Новое партнерство по приему гостей

Многое осталось привычным, когда летом 1924 года заработал новый радушный советский кружок Волошина. Как и прежде, приехало много новых гостей; как и прежде, среди них были представители всех слоев интеллигенции: художники, ученые, артисты балета, инженеры, археологи и многие другие, а дополняло их весьма заметное число писателей. Пейзажи тоже остались прежними, и Волошин все так же радовался, бродя по окрестностям, хотя, по общему мнению, теперь он преодолевал меньшие расстояния и меньше разговаривал во время таких походов: сказывались последствия болезни, довершившей ущерб здоровью, нанесенный Гражданской войной. Возобновились вечерние посиделки на крыше или в просторной студии, на которых как знаменитым, так и менее знаменитым постояльцам Волошина предоставлялась возможность участия в литературно-художественных дискуссиях.

Рис. 16. Максимилиан Волошин с группой гостей. Коктебель, 1920-е годы. Архив Вл. Купченко

В центре жизни этого дома по-прежнему оставалась поэзия. Волошину не только удавалось привлечь к себе крупных поэтов, но и его собственная репутация как поэта выросла во многом благодаря стихам, написанным им в то время, когда Россия была охвачена войной. Эти стихи, как и домашние стишки, много лет назад сочиненные им для «обормотов», способствовали созданию духа общности, но теперь это была общность в более широком смысле, поскольку домашняя аудитория Волошина искала смысл в ужасном опыте, который они недавно пережили как русские и как представители интеллигенции. Не то чтобы Волошин забросил региональную и бытовую поэзию; свое возросшее мастерство он продолжал оттачивать, создавая и декламируя стихи о Крыме и о своем доме. Его стихотворение «Дом поэта» (1926) начинается такими словами:

Дверь отперта. Переступи порог.

Мой дом раскрыт навстречу всех дорог

[Волошин 1992: 166].

Его старания, направленные на воссоздание процветающего домашнего интеллигентского сообщества, не пропали даром, особенно для молодежи и детей, многие из которых впоследствии будут с восторгом вспоминать о летних каникулах 1920-х годов. И Волошин, и его дом производили на них глубокое впечатление.

В советский период перешли и другие элементы дореволюционной кружковой культуры. Однако и они претерпели те или иные изменения; новые обстоятельства существования кружка – включая не только его преобразование в государственное учреждение, но также и новую социальную, политическую и экономическую обстановку при советской власти – изменили соотношение и суть некоторых элементов этой культуры. В данной главе будут рассмотрены конкретные примеры адаптации традиционной кружковой культуры: партнерство мужчины и женщины по приему гостей, лежащее в центре кружка, которое при советской власти не только сохранилось, но и, возможно, даже окрепло; а также привычка к экономическому нетворкингу, которая фактически и укрепилась, и стала проявляться в более широких масштабах. И наконец, что при всем этом произошло с духом коммунитас: исчез ли он полностью, учитывая бюрократизацию кружка Волошина? Или этот дух каким-то образом продолжал жить и в таком сообществе?

На фоне большевистских стремлений улучшить положение женщин новое партнерство Волошина по приему гостей выглядело довольно старомодным. В то время новое руководство страны пыталось изменить общественную роль женщины, ослабив ограничения, накладываемые на нее браком; в этом заключалась суть декрета 1918 года, сделавшего брак вопросом регистрации, а развод – простым гражданским процессом[205]. Однако история о том, как Волошин создал новое партнерство по приему гостей, свидетельствует о сохраняющейся важности традиционного партнерства мужчины и женщины в новых экономических условиях бюрократизации и обнищания. Принимая во внимание стремление Волошина в сложной экономической обстановке сохранить свой летний кружок в качестве государственного учреждения, ему, судя по всему, как никогда требовался человек, который помогал бы ему в хозяйственных вопросах. Это не означает, что в новом партнерстве не было места для любви; напротив, как и прежнее партнерство с Еленой Оттобальдовной, новое включало в себя бережное эмоциональное, а также прагматическое взаимодействие, на сей раз приведшие к повторному браку Волошина.

Последняя болезнь Елены Оттобальдовны Волошиной началась во время Гражданской войны и закончилась ее смертью в январе 1923 года. Для Волошина ее болезнь стала тяжким испытанием. Он не привык самостоятельно заниматься практической стороной хозяйства, а Елена Оттобальдовна под влиянием болезни становилась все более раздражительной. Чтобы справиться с этими проблемами, Волошин пригласил для ухода за ней сиделку, или фельдшера. Ею стала Мария Степановна Заболоцкая, подруга Анастасии Цветаевой, приехавшая с ней в Крым в 1919 году. В качестве второй жены Волошина Марии Степановне было суждено сыграть заметную роль не только в волошинском кружке советского периода, но и в создании посмертного культа Волошина; рассказ о ее происхождении и развитии ее отношений с Волошиным позволит понять смысл ее роли и мотивы, которыми она руководствовалась.

Мария Степановна отнюдь не относилась к образованной элите; она происходила из бедной и несчастливой семьи. Ее отец был польским рабочим (католиком), а мать происходила из семьи православных старообрядцев, которые отреклись от нее, когда она вышла замуж за католика. Отец Марии Степановны рано умер, оставив остальных членов семьи прозябать в нищете; ее брат ушел из дома, и больше о нем ничего не слышали; мать скончалась от туберкулеза, когда Мария Степановна была еще совсем маленькой. В 12 лет она совершила попытку самоубийства, об этом написали газеты, и, очевидно, по этой причине ее взяла к себе директриса одной из петербургских гимназий; таким образом, несмотря на детство, проведенное в нищете, в подростковом возрасте она получила возможность учиться и жить в достатке [Аренс 1990: 611]. Это была волевая и очень способная женщина (похожая в этом отношении на Елену Оттобальдовну), особенно в том, что касалось ведения домашнего хозяйства. Сохранившаяся переписка между ней и Волошиным свидетельствует о том, что именно эти ее хозяйственные способности сыграли значительную роль в развитии и укреплении его романтических чувств к ней.

В конце 1922 года, пока Мария Степановна ухаживала за его матерью в Коктебеле, Волошин воспользовался возможностью попытаться поправить собственное здоровье и уехал в санаторий в Севастополь. Там он получил известие, что Мария Степановна, хотя и намеревалась остаться с его матерью на всю зиму, теперь не уверена в этом плане. Ответное послание Волошина от 18 ноября, бессвязное, полное повторов и противоречий, свидетельствует о тревоге, в которую его повергло ее письмо:

…Вы с Пра так решили [что на эту зиму ты останешься в Коктебеле]. Я бесконечно обрадовался. Но сам написал, что это очень тяжело будет тебе. И будет тяжело. Мне очень тяжело с Пра. И эта тяжесть ляжет на тебя тоже. Милая Маруся, я бы сам не стал просить тебя жить в Коктебеле, потому что это жертва, и большая. Ты написала, что ты так решила. Я глубоко обрадовался. Но ты колеблешься. И я определенно тебе говорю: не надо, не живи в Коктебеле.

Он тебя лишит свободы[206].

Но Волошин не смог удержаться от того, чтобы в этом письме не сказать, как она нужна ему в Коктебеле. Одна очень большая проблема заключалась в том, что он хотел, чтобы Мария Степановна осталась с Пра, пока он совершит давно запланированную поездку в Москву. («Ты ведь видишь по всем получаемым мной телеграммам, что это необходимо…» [Волошин 2003–2015, 12: 552]). Он считал, что ему необходимо сначала поехать в Москву, а затем, возможно, в Берлин, чтобы удостовериться в том, что ему платят за публикацию его произведений. «А с Пра я не смею даже и заговаривать прямо о своем отъезде, потому что она мне IV2 года назад сказала: “Лучше прямо дай мне яду, а потом уезжай куда хочешь”. После этого уже говорить [об этом] нельзя больше» [там же, 12: 552]. У него такие проблемы с Пра, продолжал он, что в Коктебеле он едва ли в состоянии заниматься своими делами, несмотря на всю их неотложность и желание это сделать. Но нет, нет, писал он, Марии Степановне было бы слишком трудно оставаться в Коктебеле: она просто не должна этого делать. «И не люби меня – Маруся, – продолжал он. – Это тоже будет бесконечно мучительно. Ты будешь ревновать мучительно, долго, много. Я не всегда смогу быть внимательным с тобой, как тебе этого надо» [там же, 12: 553]. А затем он предлагал ей своего рода сделку:

Но если ты можешь полюбить не меня лично, а то, что я делаю и что я должен сделать, то об этой любви я прошу и умоляю тебя. Так меня еще никто не любил. Эта любовь мне необходима, Маруся. Помоги мне любить Россию и помоги найти слова… помоги мне найти себе тишину… которые нужны для работы. Если так полюбишь, это во мне полюбишь, тогда прошу, умоляю тебя: будь со мной в Коктебеле, будь [там] всегда, останься за меня с Пра, когда мне надо будет уехать. <…> Сделай Коктебель местом молчания и уединения для меня, каким он часто бывал, но перестал, увы, для меня быть. Ты это можешь сделать своею любовью, Маруся, хотя ты сама и беспокойна, и мучительна, и нелепа [там же, 12: 553].

Очевидно, что это честное и, возможно, действительно красноречивое мужское признание в нужде, но не в любви. В основе предложения Волошина лежала его убежденность (выраженная в другом месте того же письма) в том, что теперь наконец его собственная литературная слава начинает расти благодаря стихам о России, созданным в период войны и тектонических сдвигов[207]. В обмен на преданность ему и заботу о его нуждах, о чем, по-видимому, говорит его предложение, Маруся могла рассчитывать на престиж, подобающий той, кто помогает русскому поэту в его трудах. Пылкие отзывы Марии Степановны о достоинствах Волошина в последующие годы дают понять, что на каком-то уровне она была готова рассмотреть возможность подобной сделки. Однако, вероятно, на благо их совместной жизни пошло то, что она не сразу согласилась на условия такого контракта, и у Волошина осталось время, чтобы его чувства стали глубже, или, по крайней мере, чтобы он мог сказать ей, что это так. Через полтора месяца Волошин снова оказался в Коктебеле без Марии Степановны (она уехала работать в Феодосию), и, мечтая о ее возвращении на Новый год, он писал:

Милая моя, дорогая моя Маруся, что с тобою случилось? Раз ты не пришла ни вечером, ни сегодня, то значит ты заболела… И вчера, и сегодня я ходил далеко по шоссе и ждал тебя встретить. Сегодня долго сидел на перевале и ждал тебя. Что с тобой? Если бы не полная невозможность покинуть теперь Пра, я бы завтра же утром побежал бы в Феодосию. <…> Вчера вечером разжег печку и сидел у тебя весь долгий вечер, думая, что, 6<ыть> м<ожет>, ты еще подойдешь…[208]

Это навело его на тему отрезанности от мира и одиночества на даче в Коктебеле, которую он впервые поднял много лет назад – что характерно, в письме к самой Пра, – и он сообщает Марии Степанове, что намного лучше понимает ее чувства теперь, когда сам, как и она ранее, испытал это одиночество:

Неужели и ты меня так ждала все шесть месяцев. Только за эти дни я понял тоску твоих писем. Я ничего не понимал раньше.

Милая Маруся, мне нужно тебя до боли, до слез. <…> Тебе, вероятно, все это странно и совсем неожиданно слышать от меня такие речи, Маруся. Ведь все время – я как бы только принимал твою любовь, а сам был пассивен. А вот все вдруг переменилось. Разлука иногда дает такие неожиданные уроки [там же, 12: 578–579].

Волошин поспешно добавляет более спокойным тоном:

И не думай, что все это оттого, что мне стало хозяйственно тяжело, напротив, – все обошлось гораздо лучше и легче, чем я думал. Пра мне очень терпеливо объяснила, как надо топить печки, печки послушно зажигаются. Я разогреваю твой борщ и стряпаю свою стряпню без всяких осложнений – но только раз в день. Пра обходится со мною хорошо, не сердится и не иронизирует [там же, 12: 579].

Затем он переходит к состоянию здоровья Елены Оттобальдовны. Ей не лучше и не хуже, сообщает он Марии Степановне тоном обеспокоенного, но ни в чем не разбирающегося родственника, пытающегося выудить информацию у медсестры. Возник вопрос о необходимости дальнейшей медицинской помощи, но Елена Оттобальдовна, конечно, даже слышать об этом не хочет. Может быть, вызвать врача? Волошин дает ей аспирин, чтобы сбить температуру, хотя в аспирине, кажется, есть кофеин. Наконец, Волошин просит Марию Степановну взять деньги, переведенные ему в Феодосию, и посоветоваться с врачом, договорившись, чтобы тот, если понадобится, приехал в Коктебель. Однако если будет решено, что визит доктора в Коктебель не требуется, то пусть она потратит эти деньги на покупку продуктов и топлива, хотя он не знает, что нужно больше – возможно, керосин? Решай сама, говорит он ей. Но, добавляет в конце своего послания, он не знает, когда она получит это письмо, представляющее собой шедевр сочетания эмоций и материальных потребностей [там же, 12: 579–580].

Елена Оттобальдовна скончалась девять дней спустя. Во многих отношениях та весна стала для Волошина временем возрождения. Он отбросил старые «буржуазные» понятия матери о заработке путем сдачи комнат и принял решение вступить в бюрократические отношения с государством. Он начал превращать свой дом в Художественную колонию, или дом отдыха. И он обрел новую партнершу по домашнему хозяйству почти тотчас же после утраты прежней. Мария Степановна (формально они поженятся только в 1927 году, после того как он наконец получит законный развод от Маргариты Сабашниковой) оказалась бесценным выбором, как с практической, так и с эмоциональной точек зрения. Это было только началом их договорных отношений на заре нового советского мира, но этим отношениям суждено было продолжаться до самой смерти Волошина. Пока Волошин налаживал связи с государством и шлифовал свою славу, общаясь с гостями, Мария Степановна занималась многочисленными хозяйственными делами, необходимыми для бесперебойной работы нового кружка. Как ранее Пра, она следила за порядком среди «прислуги» и гостей, занималась размещением и питанием, выслушивала жалобы[209]. Это был тяжкий труд, но выполнялся он во имя любви. Она обихаживала и Волошина, баловала и строжила его, поддерживала в нем бодрость духа. Возможно, без нее Художественная колония никогда бы не возникла и, конечно же, просуществовала бы недолго.

В такой ситуации необходимо было какое-то партнерство с согласованным разделением труда, и в культурном смысле то традиционное разделение, на котором они остановились, было естественным. Волошин нуждался в Марии Степановне не как в Марине Цветаевой, только что обретшей свободу интеллигентной женщине, но скорее как в исполнительнице традиционной домашней, хозяйственной роли. Переход к сильно забюрократизированной экономике со всей присущей ей нерациональностью и ярко выраженной персонализированной составляющей, возможно, сделал еще более необходимым такой неоплачиваемый, совершаемый по любви труд, как труд Марии Степановны. Учитывая, что традиционно такой труд выполняли женщины, культурный смысл заключался в том, чтобы по-прежнему полагаться на них во времена экономических трудностей, тем самым включая эти традиционные отношения в советскую систему вопреки каким-либо идеологическим противодействиям эксплуатации женского труда. Эта история о формировании партнерства между мужчиной и женщиной в начале советского периода может помочь получить представление об устойчивости и прочности традиционных патриархальных гендерных отношений в советский период.

Рис. 17. М. С. Волошина и Максимилиан Волошин. Коктебель, 1925 год. Архив Вл. Купченко

Это отнюдь не означает, что Мария Степановна считала, будто ее обошли, и необходимо кое-что рассказать о той сделке, которую предложил ей Волошин. До конца жизни она действительно будет греться в лучах его славы (правда, вопреки его ожиданиям, не столько как поэта или художника, сколько как общественного деятеля). А приняв его предложение и в дальнейшем в полной мере соблюдая условия их соглашения, Мария Степановна не только стала носить его фамилию, но и вошла в историю интеллигентской культуры.

Кружковая культура и истоки советской «дарономики»

Еще один вырисовывающийся на основе исторических источников элемент жизни в кружке Волошина в ранний период советской истории – это глубокая озабоченность его членов материальными проблемами. Также очевидным становится их стремление получить доступ к материальным благам, не только предъявляя требования к государству, о чем говорилось в предыдущей главе, но и путем установления связей друг с другом. В этом можно усмотреть сохранение и укрепление дореволюционной культурной традиции обретения материальных или иных преимуществ за счет личных связей как внутри, так и вне кружкового образования. В конечном итоге эта модель экономических отношений была закреплена в советской «дарономике», в которой люди помогали друг другу посредством непосредственного бартерного обмена материальными товарами и услугами – часто субсидируемого государством – в контексте забюрократизированной и плохо организованной экономической системы[210].

Приезд на дачу Волошина в 1924 году поэтессы Е. Г. Полонской иллюстрирует глубокую озабоченность проблемами материального характера, типичную для представителей образованной элиты в ранний советский период. Отправляясь в Коктебель в начале лета, Полонская, единственная женщина, входившая в литературную группу «Серапионовы братья», обитательница петроградского Дома искусств, была готова к разочарованиям. Она ехала туда исключительно из-за того, что ее сын, хворавший после долгих лет Гражданской войны и голода в Петрограде, нуждался в южном климате, а ее приятельница М. М. Шкапская устроила эту поездку. Полонская слышала мало хорошего о Волошине, этом «буржуазном эстете». Он казался ей олицетворением худших качеств, характерных для представителей элиты снобистских дореволюционных литературных кругов. Оказавшись десятью с лишним годами ранее в Париже в качестве начинающей юной поэтессы, стремившейся выйти на русскую литературную арену, Полонская узнала Волошина как основателя глянцевого журнала «Аполлон» и члена узкого элитарного круга, сложившегося вокруг этого издания. Она и ее парижские друзья – социал-демократы с отвращением восприняли опубликованные в этом журнале религиозные, аристократические, реакционные стихи Черубины де Габриак. Полонская также знала Волошина как недоброго и высокомерного критика, который, как ей казалось, совершенно неправильно понял одну из ее собственных ранних поэтических работ. Поэтому она едва ли горела желанием оказаться его гостьей.

Однако предшествующей зимой Волошин побывал в Петрограде, распространяя слухи о летней даче, которую он предполагал открыть для писателей и других представителей интеллигенции. И Шкапская, знавшая его лично, сказала Полонской, что Макс утратил былые гордость и высокомерие, теперь живет в нищете и пишет стихи о революции – одним словом, наконец-то «понял, что такое жизнь». «Макс стал теперь совсем другим, он увидел мерзость белогвардейцев»[211]. И все же Полонская готовилась к худшему. И ее ожидания оправдались сразу же по приезде в Коктебель, когда ей предложили занять чудовищно неуютную комнату.

В моей комнате стояли деревянный лежак и одна табуретка. Мы спросили у Марии Степановны, не найдется ли гвоздей, чтобы развесить платья и повесить занавесочку на окна, и она объяснила, что гвозди можно купить в кооперативе через площадь. Наученная еще в Ленинграде Марией Михайловной, я вытащила из чемодана сенник-всыпку и передала хозяйке. Она, оказывается, уже договорилась, что за 50 копеек мою всыпку заполнят сеном.

Столовой, оказывается, в поселке не было. Кипяток достать было невозможно.

– А как бы вымыться?

Мария Степановна пожала плечами:

– В море.

– Но мой ребенок болен. Я боюсь его мыть в море.

Волошина ничего не ответила мне. Я ушла, решив, что не останусь в таком некультурном месте, а уеду в Феодосию[212].

Однако она почти сразу оценила красоту местной природы. Выйдя на пляж, она увидела, что ее сын весело резвится в воде с детьми Шкапской, совершенно не заботясь о проблемах, «где помыться и чем пообедать». Когда вечером она предложила сыну уехать в Феодосию, он стал умолять ее остаться в Коктебеле: «Я сама невольно поддалась очарованию этого теплого послеполудня у моря, и мне самой захотелось остаться». К тому времени, когда они вернулись в дом, Шкапская привела в порядок их спальни, вбила гвозди, повесила занавески и договорилась с М. С. Заболоцкой, чтобы за небольшую плату та кормила их всех три раза в день, пока они не найдут другого решения проблемы. Выяснилось, что Мария Степановна уже вела переговоры с женщинами из Феодосии, которые собирались устроить в доме Волошиных кухню и столовую. Полонская и Шкапская были лишь одними из первых ожидаемых в тот год летних гостей. Эти четкие практические действия помогли Полонской поверить, что, несмотря на ее первоначальные опасения, она сможет получить удовольствие от жизни в Коктебеле, и так оно и вышло.

Во многих дневниках, воспоминаниях и беседах о начале 1920-х годов содержатся свидетельства о том, что это был период одержимости бытовыми материальными проблемами: фарфором, который нужно было продать (если его еще не реквизировали), часами, которые остановились через три дня после покупки за сумму, которую копили месяцами, удивительно благородно смотрящимися галстуками, которые носит такой-то и такой-то (как и где он их достал?!), сахаром, мясом… Как Полонская сорок лет спустя вспоминала те гвозди и мешок, который она привезла из Ленинграда, чтобы набить сеном, так и молодой на тот момент К. М. Поливанов, сын выдающегося царского и советского инженера, полвека спустя в мельчайших подробностях помнил (или, по крайней мере, приводил) список вещей, которые он тем же летом привез с собой в Коктебель: одеяло, маленькая подушка в белой наволочке, заграничная пижама сиреневого цвета, стеариновая свечка, полотенце, мыло, зубная щетка, две книги и записная книжка[213]. Бедственное положение русской интеллигенции заставляло постоянно помнить о подобных бытовых мелочах до такой степени, что они не стирались из памяти и по прошествии десятилетий.

Хотя принятие ванн по-прежнему сводилось к купанию в море, проблема питания гостей к моменту приезда Поливанова в Коктебель тем летом была решена. Приготовление пищи взяла на себя старая приятельница Волошина, с которой он познакомился еще гимназистом, – Олимпиада Никитична Сербина, сокращенно Липочка: Поливанов сообщал в письмах, что он понял, что в доме ей принадлежала очень важная роль и что все ее очень любили[214]. За плату (очень небольшую, по словам автора других воспоминаний, однако Поливанов отмечает, что не все могли позволить себе такие расходы), вносимую гостями, Липочка и ее помощники готовили утром чай, а днем обед на 50–60 человек. Обедали в две смены; Макс Волошин и Маруся Волошина ели в первую смену, но оставались до конца второй, видимо, из соображений гостеприимства. Обычно гости сами решали, в какую смену им обедать. На завтрак нужно было приходить со своими чашками и сахаром к чаю, который заваривала Липочка. Продукты можно было купить на другой стороне площади, у старика-лавочника по фамилии Синопли; возможно, это был тот самый грек, который ранее содержал кафе «Бубны». В свое первое утро в Коктебеле Поливанов сбегал в лавку Синопли и, простояв в очереди (по его словам, перед ним было человек 15), к своему удовольствию, получил хлеб и мясо, завернутые в виноградные листья[215].

Поливанов сообщает, что Волошины не принимали никакого участия в делах Липочки, то есть, по-видимому, не работали на кухне и не зарабатывали на ней. Их выгода состояла в другом: в обмен на разрешение устроить столовую в их доме Макс и Мария Степановна в течение всего дачного сезона бесплатно питались у Липочки – своеобразная смесь буржуазного предпринимательства в духе НЭПа с бартером[216]. Личный бартерный обмен чего угодно на что угодно был распространенным явлением в первые годы советской власти, когда в экономике, которая страдала от дефицита и инфляции, приводившей ко все большему обесцениванию денег, происходил переход от военного коммунизма к новой экономической политике [Nove 1969: 63–74, 90–93]. Бартер представлял собой ранние стадии перехода от значимости денег к значимости связей с нужными людьми для получения всевозможных практических выгод.

Хотя, как было показано в предыдущей главе, дом отдыха Волошина появился в результате договора о покровительстве, заключенного между Волошиным и государством, он также существовал благодаря гораздо менее формальному договору бартера между Волошиным и его постояльцами. Волошин бесплатно предоставлял комнаты в своем доме; взамен он ожидал и получал экономическую поддержку от государства, официально считаясь «научным работником». В 1920-е годы он действительно получал определенную поддержку от ЦЕКУБУ: регулярное пособие в размере около 60 рублей в месяц[217], бесплатные путевки в санаторий для них с Марией Степановной, когда это было необходимо[218], а также, например, хлебные и картофельные пайки[219]. Впрочем, официальной государственной поддержки

было недостаточно, чтобы содержать семью и вести хозяйство. Эта проблема компенсировалась добровольными дарами постояльцев Волошина. Как писал Вересаев: «Много помогали гостившие у него летом клиенты. Волошин целый год получал от них продуктовые посылки, так что даже менял продукты на молоко; по подписке купили ему шубу» [Вересаев 1990: 451]. Подобную практику отмечал и Поливанов. По его словам, все, кто мог, были готовы оказать материальную помощь: писатели и философы присылали Максу свои книги, те, кто ездил за границу, привозили хорошую бумагу и акварельные краски; а когда что-то в доме требовало ремонта, друзья и коллеги скидывались на плотника, стекольщика, маляра или каменщика[220].

Сдавая свои комнаты безвозмездно, Волошин пробуждал у своих постояльцев чувство долга. Хотя их отношения с ним были несколько отвлеченными, опосредованными государством, они чувствовали, что получили что-то от него лично и должны это возместить, но не государству, а ему. Они облегчали свою совесть, предлагая конкретную помощь по дому, а также присылали посылки с товарами, которые трудно было достать на периферии централизованной советской экономики. Таким образом, гости Волошина участвовали в закладке первоосновы базирующейся на личных связях неофициальной бартерной системы, которая будет развиваться и просуществует по крайней мере столько же, сколько и сама советская система. Следует отметить, что, хотя этот процесс протекал без официального государственного надзора, новая государственная система все же оказывала на него существенное влияние; как и в случае с «маленькой сделкой», описанной Джеймсом Милларом в 1960-е годы, он зачастую основывался на личном доступе к тому, что, по сути, являлось государственным имуществом [Millar 1988].

Бюрократизация, приведшая к развалу экономики и все большему упразднению рыночных отношений, в интеллигентской среде способствовала интенсификации персонализированных экономических связей. Сквозь крохотную призму кружка Волошина мы получаем представление о том, как росла личная и экономическая взаимозависимость людей, которая среди литераторов и других представителей интеллигенции восходила к уходящему все дальше культурному прошлому с его дореволюционными личными связями.

Сохранение коммунитас и культа для грядущего поколения

До сих пор наше внимание было сфокусировано на сохранении в советском кружке Волошина некоторых проявлений традиционной, структурной стороны культуры кружка. Но что можно сказать о культурных проявлениях коммунитас? Некоторые из этих проявлений, отмечавшихся в дореволюционных литературных кругах, включали в себя маскарад и театральность с оттенками карнавальности; дух оппозиции иерархии; интимность и самораскрытие отношений «Я-Ты»; а также самопреобразование за счет всех этих явлений. Даже тогда, когда мечта о преобразующей коммунитас и непосредственные проявления последней померкли, тесно связанными с ней остались сплетни, рассказы и мифотворчество как средство ее поддержания. Как мы увидим дальше, некоторые из этих элементов коммунитас уцелели или были сохранены в кружке Волошина; однако обсуждать их следует в контексте их стремительной институционализации молодым советским государством в 1920-е годы, ибо в известном смысле духовные аспекты подверглись точно такой же бюрократизации, что и материальные основы литературной жизни.

Эти проявления коммунитас включали в себя театральность, ритуал и впечатляющую зрелищность, которые большевистское государство использовало в качестве средства распространения революции в масштабах всей страны; противостояние иерархии и стремление к изменению статуса, наиболее ярко проявившиеся в выраженном желании государства перевернуть дореволюционную иерархию с ног на голову, чтобы, в соответствии с марксистской идеологией, на верхней ступени оказался рабочий класс, а аристократия – на нижней; а также, вероятно, растущее увлечение исповедью перед коллективом как формой встречи «Я-Ты». Все эти явления были выпестованы с целью приблизиться к самой сути социалистической революции – преобразованию личности в новую революционную идентичность[221]. Важным проявлением антиструктуры был и антикапиталистический настрой. Безусловно, исходная значимость всех этих проявлений духа коммунитас, как и предложения материальной поддержки со стороны государства, во многом способствовали тому, что многие писатели пожелали сотрудничать с большевиками. Вполне вероятно, что наиболее убедительной темой, представлявшей общий интерес как для революционеров-большевиков, так и для литераторов, была тема возможности и силы личного самопреобразования. Эта тема во многом лежала в основе большевистской идентичности; по крайней мере начиная с эпохи разночинцев 1860-х годов как дореволюционная литературная интеллигенция, особенно модернисты, так и тогдашняя революционная интеллигенция стремилась к самопреобразованию через то, что можно назвать ее собственной разновидностью жизнетворчества. Например, публикация утопического романа Чернышевского «Что делать?», произведшего такое сильное впечатление на Ленина, что он позаимствовал его название для одного из своих революционных трактатов, заставила целое поколение революционно настроенных интеллектуалов пытаться самопреобразоваться, подражая его «эмансипированным» героям [Рарегпо 1988: esp. 1-38]. Увлечение возможностями самопреобразования, особенно через подражание и лицедейство, продолжалось и в советский период, когда большевики стремились поощрять, а затем и контролировать эти процессы, используя само государство для создания нового советского человека.

В своем стремлении организационно оформить тему самопреобразования, характерную для коммунитас, молодое Советское государство может быть описано как то, что Тёрнер называет «нормативной коммунитас» – потенциально значительно более влиятельным (и опасным) установлением по сравнению с обычным литературным или даже революционным кружком дореволюционного периода. Нормативная коммунитас, пишет Тёрнер, представляет собой «субкультуру или группу, которая пытается культивировать и поддерживать отношения спонтанной коммунитас на более или менее постоянной основе». Он продолжает:

Для этого она должна изменить свои естественные свойства, поскольку спонтанная коммунитас – это, выражаясь богословским языком, скорее вопрос “благодати”, а не “закона”. <…> Довольно часто из, казалось бы, самых спонтанных процессов коммунитас возникают самые суровые режимы [Turner 1982:49].

Большевистское государство в своей попытке равномерно охватить управляемым самопреобразованием все обширное сообщество выступило как проявление нормативной коммунитас. Его деятельность в некотором смысле напоминала ранние попытки принудительной вестернизации, предпринимавшиеся российской элитой: самодержавием по отношению к дворянской элите, когда Петр Великий сбривал боярам бороды, а Екатерина Великая заставляла придворных посещать литературные салоны, или дворянством по отношению к крепостным, как в приведенном во второй главе примере с живыми греческими статуями, изображаемыми часами стоявшими неподвижно крепостными. Можно сказать, что в своих попытках создать нового советского человека, существо, наделенное утопическим альтруизмом и преданное коммунизму, большевики стремились превратить людей в управляемые живые статуи, в той или иной степени реквизит для их собственных преобразовательных фантазий.

Это не означает, что коммунитас была сразу же полностью институционализирована. Ричард Стайтс описал проявления того, что вполне можно назвать спонтанным духом коммунитас в первые годы советской власти, после того как рухнул старый порядок [Stites 1989]. Особенно ярким было перформативное выражение этого духа, поскольку образованная элита, наряду со многими другими слоями общества, участвовала в череде парадов, уличных театров, массовых зрелищ и в создании подлинных произведений искусства, исследуя возможности преобразования личности и общества. Перемене положения верхов и низов отдавали дань в карнавальном высмеивании свергнутых структур власти, радикальный эгалитаризм театрально утверждался в одежде (например, многие молодые люди носили крестьянские рубахи – «голубую джинсу» той эпохи) и даже в форме обращения (неформальное «ты» в отличие от формального «вы»). Все это свидетельствует о том, что на свободу вырвалась накопившаяся могучая сила, спонтанный дух радикального преобразования, что идеально соответствует модели Тёрнера.

Но Стайтс, как и другие ученые, также изображает сжатие этих радикальных актов самовыражения во все более контролируемые и формализированные проявления радикального духа, по мере того как Советское государство набирало силу и упрочивало свою власть. По словам исследователя, театрализованные ритуалы социальных преобразований становились все более «жесткими», «целенаправленными», поскольку государство стремилось использовать этот дух в собственных целях и тем самым умертвить его посредством своего государственного аппарата [там же: 98-100]. Катерина Кларк подробно описывает этот процесс на примере Петрограда, где сначала применялись контролируемые организация и планирование массовых публичных зрелищ («Без регламентации нет ритуала», – приводит она слова одного из их организаторов [Пиотровский 2019,2:18]); затем – более строгий отбор тех, кто занимался их организацией; и наконец, все большая централизация учреждений культуры [Clark 1995:133,147,154][222].

На этом фоне первоначального бурного энтузиазма, вызванного мечтой о самопреобразовании, который сменился постепенной институционализацией, кружок Волошина, на первый взгляд, не являлся существенным источником трансформационной энергии. По-видимому, он не был особо захвачен пылом первых революционных лет – возможно, отчасти потому, что начал функционировать как учреждение уже тогда, когда всплеск революционной энергии пошел на спад. Та стихийная театрализация, которую в 1911 году практиковали и сделали знаменитой «обормоты», в нем практически отсутствовала. И хотя теперь кружок превратился в государственную организацию, он также не проявлял никаких признаков институционализированной театрализации, нацеленной на воспитание нового советского человека. Отдельные театральные мероприятия все же проводились, особенно на вечеринках, для которых участники выискивали татарские, а один раз даже африканские костюмы, но, по-видимому, такое случалось редко. Костюмы также не способствовали больше формированию групповой идентичности, как это было в десятилетие, предшествовавшее 1920 году, или, по крайней мере, не играли в нем такой роли, как прежде, когда члены кружка выставляли напоказ свою принадлежность к кружку, облачаясь в греческие или азиатские одежды или купаясь обнаженными.

Несмотря на все это, некоторые важные элементы кружкового духа коммунитас по-прежнему давали о себе знать, и каждый из них был так или иначе связан с самим Волошиным. Например, единственным заметным и постоянным элементом театральности в кружке был театр одного актера – Волошина. Отчасти это был результат его эксцентричной манеры одеваться – в тунику и сандалии. Но в еще большей степени это было результатом игры воображения его гостей. Едва ли отыщутся хотя бы одни воспоминания о советском кружке Волошина, в которых не упоминалась бы его экзотическая внешность. Складывается впечатление, что, сравнивая его с Зевсом, Паном, Гомером, греческим богом или полубогом, или даже с крестьянской бабой (старухой), авторы воспоминаний давали волю своему воображению. Мария Степановна, очевидно, не привлекала такого внимания (в отличие от Елены Оттобальдовны, которая славилась своими запоминающимися мужскими и этническими нарядами). Таким образом, именно сам Волошин стал воплощением того чувства театральной инаковости, сохранившегося в этом кружке, по крайней мере воплощением возможности самопреобразования за счет одежды и внешности.

Еще одним элементом коммунитас, проявлявшимся в этом кружке, было противостояние иерархии, и оно тоже более всего ассоциировалось с самим Волошиным. Эта грань особенно ценилась детьми. Если Константин Поливанов мимоходом отметил восторг, охвативший его при виде знаменитого Андрея Белого, купающегося в море наравне со всеми, то другая юная особа, Надежда Рыкова, с удовольствием написала о проходившем с Белым на равных словесном поединке. Испытывая благоговение перед «московско-ленинградскими “высокоинтеллигентными верхами”», собравшимися на даче Волошина в 1924 году, Рыкова отметила, что «и “верхи”, и “низы” – одинаково гуляли, купались, загорали (даже обгорали), а по вечерам предавались духовным наслаждениям, выражавшимся в том, что кто-нибудь читал стихи (свои, конечно), а за ужином и после него заводились беседы и рассказы» [Рыкова 1990: 514]. В один из таких вечеров она оказалась втянута в спор с Андреем Белым по поводу относительных достоинств русского и западного искусства.

Крик стоял ужасный. Андрея Белого вывести из себя ничего не стоило. Дошло до того, что он сделал тактическую ошибку и принялся орать: «Девчонка! Доживите до моих лет, тогда будете разговаривать!» Этим тотчас же воспользовались две мои приятельницы, еще более юные, чем я, и к тому же принципиальные противницы всяких авторитетов, и тоже подняли крик: «У! Аргументы от возраста! Последнее дело! Позор!» [там же: 516].

И тут вмешался сам Волошин, решительно поддержав их эгалитарный настрой. Как рассказывает Рыкова: «Максимилиан Александрович отнесся ко всему так, словно спор шел между вполне равными сторонами. Как легко было ему высмеять меня (и даже необидно высмеять), а он начал лить свой елей обычным способом и на Белого, и на меня, и вскоре мы затихли» [там же: 516]. Не говоря о том, что это возвращает нас к теме Волошина – миротворца и защитника женщин и детей, мы вновь видим здесь отсылку к одной из ценностей коммунитас, воплощенную в его легендарной личности.

Судя по различным отзывам, Волошин действительно относился к большинству людей с равным и явным уважением и вниманием, что, по-видимому, производило глубокое впечатление. Авторы мемуаров неоднократно упоминают о его приятных манерах, чрезвычайной вежливости, доброте и одинаковом, явно дружеском внимании, с которым он относился ко всем – и к «низам», и к «верхам». Один молодой человек рассказывает, как в составе группы крестьян и других путешественников из низших слоев общества побывал в доме Волошина на экскурсии, во время которой тот продемонстрировал глубокое внимание и вежливость и к нему, и к остальным скромным посетителям, несмотря на их застенчивость, абсолютное молчание и, видимо, невежественность [Смирнов 1990:547–550][223]. Элемент отношений «Я-Ты» также просматривается в описаниях внимательного отношения Волошина к другим. Например, в 1945 году А. П. Остроумова-Лебедева, художница, часто бывавшая в Коктебеле в 1920-е годы, писала:

Максимилиан Александрович к каждому подходил с ласковым внимательным словом. Он умел вызвать на поверхность то самое хорошее и ценное, что иногда глубоко таится в человеке. <…> Волошин был центром, куда все тянулись. Он умел все принять и все понять. <…> Был тонким и глубоким психологом. С кем бы ни встречался, он всегда находил те слова, те мысли, которые позволяли ему ближе подойти к собеседнику и вызвать его на долгую беседу, в конце которой они оказывались, неожиданно для себя, близкими друзьями [Остроумова-Лебедева 1990: 519–520].

У Рыковой мы читаем:

От него исходили спокойствие и мягкость – два качества, весьма прочно утраченные всеми, кто только что прошел через Гражданскую войну. <…> И еще одно: он проявлял к своему собеседнику – кто бы он ни был – глубокое внимание, притом одинаковое ко всем… Как форма вежливости это свойство встречается у людей по-настоящему воспитанных, но у Максимилиана Волошина оно проистекало не от учтивости, а просто было вниманием, как таковым. Каждый человек для него что-то значил [Рыкова 1990: 513].

Во многом подобные рассуждения о вежливом Волошине, который относился ко всем с неким сердечным великодушием, можно рассматривать в контексте традиции «воспоминаний современников» создавать модели соответствующего поведения для интеллигенции, а также формировать ее идентичность. С энтузиазмом восхваляя эти качества Волошина, авторы выдвигали идеалы поведения, альтернативные тому, что многими воспринималось как грубая, примитивная культура поведения советского периода. Подобные фрагменты воспоминаний свидетельствуют чуть ли не об одержимости некоторых мемуаристов тем, что можно было бы назвать «культурностью». Любопытно, что давняя история с Черубиной, направленная против структуры и ставшая насмешкой Волошина над аристократической атмосферой кружка, сложившегося вокруг журнала «Аполлон», была перевернута с ног на голову, когда некоторые мемуаристы (в частности Е. Г. Полонская) стали говорить о нем как о представителе дореволюционной аристократической интеллигенции, а его вежливость воспринимать как культивированную учтивость дореволюционной русской аристократии. Другой мемуарист, описав его «духовный аристократизм», подхватывает: «Если угодно, он был аристократичен даже в самом внешнем, светском смысле слова: его приветливость, его умение вести разговор – умение не только “изрекать”, но и слушать, вся его манера себя держать – обличали в нем прекрасно воспитанного человека». Далее этот автор, явно входя в раж, продолжает: «Особенно характерно было отсутствие тех вульгарных интонационных приемов, той нарочитой аффектации речи, которою малокультурные люди, рядовые обыватели тщетно пытаются искупить бессодержательность своей речи, неумелость и бездарность своего разговора» [Голлербах 1990: 202–503]. Забавная (но не удивляющая) гримаса истории заключается в том, что тот дух вежливого эгалитаризма и, в некотором смысле, сам дух коммунитас, которым так дорожил Волошин, в сознании людей оказался связан с объектами карнавального осмеяния самого Волошина.

Рис. 18. Максимилиан Волошин и его дом в Коктебеле, 1931 год. Архив Вл. Купченко

Таким образом, в кружке Волошина черты коммунитас – театральность, эгалитаризм и отношения «Я-Ты» – были наиболее тесно связаны именно с его личностью. Однако мало признаков указывает на то, чтобы эти качества рассматривались как стимулирующие самопреобразование его гостей. Напротив, учитывая, что мемуары, в которых содержатся упоминания об этих качествах, создавались через много лет после смерти Волошина, можно утверждать, что они в некотором смысле сберегались для нового поколения, поколения «оттепели», которое несколько десятилетий спустя вновь будет переживать новый приступ одержимости духом коммунитас. Все эти качества коммунитас – театральность образа, акцент на внимательность и вежливость как антииерархические проявления, намек на задушевную близость отношений «Я-Ты» – накапливались как составляющие мифов о личности и кружке, для того чтобы возродиться в будущем. Это происходило главным образом благодаря Марии Степановне, которая сделала для описанного в начале этой книги культа личности Волошина больше, чем кто бы то ни было. Однако в то время все это не имело значения. К концу 1920-х годов Волошин столкнулся с совершенно иным: с крушением сети отношений патронажа, которая поддерживала жизнь его кружка.

Глава 9

Распад патронажной сети и смерть Волошина

Один из гостей Волошина, Корней Чуковский, в 1923 году отмечал в своем дневнике, что некоторые жители Коктебеля испытывали к Волошину сильную неприязнь. Этот антагонизм отражал сохранность еще одной дореволюционной культурной модели: иногда у Волошина складывались враждебные отношения с некоторыми соседями. «Интересно, что соседи и дачники остро ненавидят его. Когда он голый проходит по пляжу, ему кричат вдогонку злые слова и долго возмущаются “этим нахалом”. – “Добро бы был хорошо сложен, а то образина!”– кудахтают дамы» [Чуковский К. 1991: 248].

За несколько лет до этого Волошин вызвал негодование местных болгар тем, что носил длинные туники, не поддевая под них штаны; позже несоблюдение формальностей на пляже им и его гостями навлекло на него гнев таких благопристойных дачников, как певица М. А. Дейша-Сионицкая. Подобная напряженность сохранялась и после революции, хотя не совсем ясно, кем были эти послереволюционные «соседи и дачники». Как бы то ни было, в Коктебеле Волошин и его многочисленные летние постояльцы продолжали оставаться непопулярными. Его не любили не только оскорбленные дамы, но и, что было намного важнее, те, кого он неоднократно называл «местными властями» или «властями на местах». По-видимому, «местные власти» выражали особое неудовольствие по поводу его летней колонии. Один из ранних признаков усиливающихся трений содержится в письме, написанном Волошиным Каменеву в 1924 году:

Местные власти [поселковые и районные] сами стали эксплуатировать Коктебель как курорт и усмотрели во мне неприятного конкурента. <…> В истекающем году было сделано несколько попыток уничтожить К<октебельскую> Х<удожественную> Колонию путем произвольных обложений и налогов. <…> Мне предлагалось в ультимативной форме немедленно выбрать «промысловый патент на содержание гостиницы и ресторана»… под угрозой выселения всех «жильцов» и запечатания дома [Волошин 2003–2015, 12: 859].

В поисках защиты со стороны государства, продолжает Волошин, он обратился в КрымЦИК (Крымский центральный исполнительный комитет). К сожалению, привлечение более влиятельных сторонних лиц только еще больше разозлило «власть на местах»:

А когда Крым-ЦИК заступился за меня и признал обложение незаконным, это воспринималось [властями на местах] как оскорбление и создавало вокруг ту напряженную атмосферу, в которой ежеминутно ждешь, откуда и в какой плоскости будет сделано новое нападение. <…>

Поэтому я обращаюсь к Вам, Лев Борисович, как к лицу, которому понятны и дороги интересы русской литературы и искусства, с просьбой стать патроном Коктебельской Художественной Колонии и дать мне право обращаться к Вам за защитой в критические моменты ее существования [там же, 12: 859–860].

Если это письмо и было отправлено Каменеву, то нет никаких признаков того, что Каменев на него ответил; Волошину пришлось довольствоваться мандатом от Луначарского и той защитой, которую он мог получить в Крыму. Та же проблема снова возникла в сентябре 1928 года: он написал гневное заявление в Крымское отделение Наркомпроса, жалуясь на слухи, будто 6 октября его выселят из дома как «нетрудовой элемент». Он объяснил такую агрессивность со стороны «местных властей» их желанием заработать деньги, сдавая в аренду принадлежащие ему помещения[224]. Он также искал покровительства в еще одном крымском учреждении, Обществе по благоустройству Крыма, которому в обмен на защиту (как он подчеркнул, со стороны центрального и республиканского правительства) от «местных властей» предложил три или четыре места на своей даче[225].

Неприятности со стороны «местных властей», по-видимому, усилились к концу 1920-х годов – и это не случайно совпало по времени с великой индустриализацией первой пятилетки, коллективизацией, набиравшей обороты «культурной революцией» и укреплением власти Сталина[226]. Хаос и неразбериха этих взаимосвязанных процессов охватили все уровни и сферы советской жизни; частые аресты, которые могли быть спровоцированы личной неприязнью или желанием получить что-то за счет арестованного (например, жилплощадь), производились под политическими предлогами. Моше Левин описал, как в этот период советские люди из всех слоев общества, опасаясь преследований или даже худшего, часто меняли места работы [Lewin 1984].

Бедствия и хаос советской жизни этого периода отразились и на жизни Волошина. Если с одной стороны на него наседали те, кто хотел захватить его дом, то с другой стороны ему пришлось бороться за причитающийся ему хлебный паек. Такое впечатление, что в его архиве не счесть числа документам, имеющим отношение к этой проблеме: он писал в одну организацию за другой – в Феодосию, в Симферополь и даже в Москву, прося помощи в получении полагающегося ему хлебного пайка, в котором ему неоднократно отказывал местный хлебный кооператив. Можно представить себе сцены, разыгрывавшиеся за прилавками этого учреждения; в какой-то момент у Волошина физически отобрали продовольственную карточку. Как правило, он получал поддержку от людей, которым писал, но, как и в случае с его обращением в КрымЦИК за помощью для своих домочадцев, это могло вызвать еще большее недовольство местных жителей. Однажды он получил яростную записку от местного начальника по поводу его успешного обращения за помощью к сторонней и высшей властной инстанции, из которой следовало, что Волошин напрасно писали в РИК, что это было некрасиво с его стороны и что не было необходимости ставить вопрос таким образом[227]. Документы, свидетельствующие об этой борьбе, относятся к началу 1929–1931 году.

В этот период политической турбулентности у Волошина возникли проблемы и на уровне отношений с государством. В Москве и Ленинграде литературные баталии «культурной революции» приобретали все более резкий и угрожающий характер, и Волошин, всегда тесно ассоциировавшийся со своим модернистским прошлым, вполне мог оказаться в опасности. Несмотря на выход в свет в 1919 году сборника «Демоны глухонемые» и несколько выставок его пейзажей, в советский период его работы публиковались редко и подвергались неистовым нападкам со стороны пользовавшейся поддержкой партии литературной группы РАПП. Положение ухудшилось до такой степени, что, когда в 1929 году он остро нуждался в деньгах и занимал их у более состоятельных друзей, чтобы вернуть долги более бедным, он позволил собрать для себя деньги, но с ходу отклонил предложение опубликовать призыв о финансовой помощи в газетах, так как не хотел привлекать к себе внимание врагов:

…меня уже приучили к тому, что всяческое печатное упоминание моего имени влечет за собою немедленные ушаты помоев, выливаемых на мою голову. И в данном случая я боюсь не только за свою «репутацию», но за существование моего «приюта для писателей и художников», если вести о нем дойдут до прессы [Волошин 2003–2015, 13, II: 93].

То, что жизнь Волошина становилась все более неуютной, не было случайностью: в то самое время в Москве начал стремительно терять власть и положение его самый влиятельный и высокопоставленный покровитель, Луначарский. В 1928 году, вскоре после печально известного Шахтинского показательного процесса, Луначарский был обвинен в «культурном правоцентризме», что по сути было равнозначно обвинению в антисталинизме [Fitzpatrick 1984: 15]. В тот год с апреля по июль велись разговоры о выводе высших технических школ из-под подчинения Наркомпросу; кроме того, летом того же года начальник управления технического образования Наркомпроса был вынужден оставить свой пост и, что было зловещим предзнаменованием, его заменил человек, только что председательствовавший на судебном процессе по Шахтинскому делу. В 1929 году Луначарский лишился поста народного комиссара, его властные полномочия сошли на нет, и в 1933 году он был назначен послом в Испанию.

То, что Луначарский терял свое влияние – а вместе с ним силу и возможность оказывать покровительство, – получило отражение в нарастающем пафосе писем, которые Волошин писал ему в начале 1930 года. Волошин писал ему дважды, второй раз – потому что не получил ответа на первое послание. После этого он, похоже, больше не предпринимал новых попыток обратиться к Луначарскому. Эти два письма ясно иллюстрируют как распад сети покровительства, позволявшей Волошину если не процветать, то, по крайней мере, выживать, так и потенциальные последствия для тех, чьи сети распадались подобным образом. Первое письмо, датированное 18 февраля, начинается со ссылки на общего знакомого, который, по словам Волошина, только что написал ему, упомянув, что Луначарский по-прежнему высоко его ценит. Далее он сообщал, что во властных кругах и в ЦЕКУБУ у него почти не осталось знакомых, и добавлял – это может показаться несколько нелогичным, хотя на самом деле это не так, – что это, несомненно, связано с досадной и неточной статьей о нем в новой советской энциклопедии. Далее он писал, что уже полгода не получает никакой поддержки от ЦЕКУБУ Пособие, выплачиваемое ЦЕКУБУ, было его единственным источником финансов, поскольку приезжавшие в «Дом» останавливались в нем бесплатно; он не получал деньги за свои акварели; и он долгое время не мог опубликовать свои сочинения. Проблема, которую он пытался решить, заключалась в том, что недавно (в декабре прошлого года) у него случился инсульт, и врачи советовали ему уехать на лечение. Может ли Луначарский помочь в этом? [Волошин 2003–2015, 13, II: 136–137].

Затем Волошин переходил к вопросу о том, что будет с домом после его смерти. «Местные власти» не отказались от намерения завладеть им, но Волошин надеялся, что дом сохранят и что после его смерти он будет использоваться в тех же целях, что и сейчас, при его жизни: как мирный приют для писателей и художников. «Почти сорок лет русской культурной жизни прошло через него, целые поколения поэтов и художников здесь учились, творили и осознавали себя. И каждый оставлял здесь творческие следы своего пребывания» [там же: 137]. («Сорок лет» было преувеличением, поскольку дом был построен только в начале столетия.) Волошин хотел передать дом какому-нибудь «многолетнему» – то есть стабильному – учреждению, которое будет поддерживать заложенную им традицию использовать его не для извлечения прибыли, позволяя в будущем поэтам и художникам пользоваться не только комнатами, но и его библиотекой, насчитывавшей 8 000 томов, и архивом, «являющимися ценным документом эпохи» [там же: 138][228].

Второе письмо, датированное 14 апреля, было более отчаянным. Он не получил ответа на первое и писал, что его опасения сбылись: к нему явилась комиссия из трех человек с намерением отобрать у него флигель и превратить его в коммерческое предприятие. Эта комиссия проявила особый интерес к имевшимся у Волошина документам – например, к оригинальному мандату, выданному в 1924 году, по которому дом Волошина по распоряжению Луначарского и Наркомпроса переходил в собственность государства (и подписанному самим Луначарским). Позднее, после ухода комиссии, Волошин выяснил, что ее появление было, вероятно, вызвано публикацией статьи о Луначарском под названием «Кассовое чутье». В ней Луначарского обвиняли в том, что он будто бы роздал часть самых привлекательных дач в Коктебеле (в том числе и дачу Волошина) людям, которые зимой жили в Москве, а летом наживались на них, сдавая комнаты приезжим [там же: 150].

При таких обстоятельствах может показаться странным, что Волошин обращался за помощью к Луначарскому, поскольку было очевидно, что проблема его заключалась именно в том, что Луначарский терял всякую способность поддерживать его в качестве покровителя. Тем не менее в конце письма Волошин заявлял, что необходимо срочно предпринять какие-то меры: последний раз, когда ему угрожали подобным образом, он поехал в Симферополь и там уладил проблему. Теперь же он был слишком болен, чтобы пускаться в путь. В последней строке письма он просил, чтобы Луначарский, если он не может помочь сам, направил его друзей, которые передадут письмо, по правильному пути [там же: 161]. Иными словами, если Луначарский не мог помочь, Волошин хотел, чтобы он передал письмо тому, кто мог.

То ли в результате вмешательства Луначарского, то ли по другому каналу, Волошин все же добился желаемого при жизни. В 1931 году было принято решение передать дом Союзу писателей; чуть больше года спустя он и Мария Степановна встретились с представителями Союза, чтобы обсудить условия дарения. К моменту смерти Волошина он и Мария Степановна переехали на второй этаж дома, а первый этаж находился во владении Литфонда РСФСР, который использовал его в качестве дома отдыха для литераторов, входивших в эту организацию. К тому времени два соседних дома, дачи Юнге и Манасеиной, также были переданы Литфонду для той же цели. Московское отделение Литфонда распоряжалось дачей Юнге и дачей Волошина, а Ленинградское отделение – дачей Манасеиной. Строение за строением дачная колония Коктебеля интегрировалась в государственную систему социального обеспечения и льгот, которая легла в основу зарождающихся отношений между советскими писателями и Советским государством.

М. А. Волошин умер 11 августа 1932 года от астмы, осложненной гриппом и воспалением легких. Мария Степановна пребывала в смятении. По словам ее подруги Лидии Аренс, она бросилась на пол и зарыдала: «На кого ты меня оставил, зачем покинул?» – а затем несколько часов молча лежала, иногда окруженная людьми, иногда прогоняя всех прочь [Аренс 1990: 618]. К вечеру с лица Волошина была снята посмертная маска. Аренс присутствовала при этом и помогала тому, кто ее делал:

Надо было смазать вазелином брови, усы, бороду и края лица у волос и трогать лицо, все время трогать его. Потом был разведен гипс, и начали заливать лицо ровным слоем, с носа на бока. Когда формовщик сказал, что можно снимать маску, то снять ее было нельзя из-за того, что многие волоски из бороды и усов все же попали в гипс и тянулись за маской, не давая ее снять. Лицо разогрелось под гипсом, стали открываться глаза и рот, лицо стало теплое и мягкое. Я занервничала и говорю формовщику, что возьму ножницы и буду подстригать те волосы, что попали в гипс. От этой «летучей мыши» плохо все видно, бегают тени, и как-то жутко делается. Я храбро стала стричь все, что держало маску, и мы быстро справились тогда с этим делом. Маруся не раз хотела подойти, но я ее не пускала и уговаривала не мешать нам, а тихо лежать в отдалении. Признаться, я устала, как-то нервы измучились, и обрадовалась, когда мы всё закончили и убрали. Была уже ночь, и я ушла к себе на чердак [там же: 618–619].

Это был первый шаг к погребению культовой личности; следующий шаг был сделан на следующий день, когда Волошина похоронили на холмах, возвышающихся над морем, как он того и желал. Н. К. Чуковский помогал в организации похорон. В начале 1920-х годов, еще подростком, Николай приезжал к Волошиным вместе с отцом, Корнеем, а теперь приехал к ним погостить уже взрослым. Очень тяжелое тело Волошина погрузили на телегу, и маленькая процессия двинулась к холмам. До подножия холма, на котором хоронили Волошина, было всего три километра, писал Чуковский, но они шли гораздо более длинным проселком, обогнув холм, чтобы избежать крутого подъема. Но даже при этом лошадь не смогла втащить тело на гору, поэтому пятерым мужчинам, присутствовавшим на похоронах, пришлось снять его с телеги и самим поднять на холм. «Солнце жгло немилосердно, и, добравшись до вершины, мы были еле живы от усталости» [Чуковский Н. 1990: 621].

Рис. 19. Посмертная маска Волошина. Коктебель, 1932 год.

Архив Вл. Купченко

Волошин упокоился в прекрасном месте, которое было отмечено мемориалом, описанным в начале книги. Теперь его культ понемногу восстанавливается.

Заключение

Момент истины для литературной интеллигенции наступил в апреле 1932 года, когда все крикливые и склочные литературные кружки попали под запрет[229] и началась масштабная реорганизация и централизация русской литературной жизни в Союз советских писателей, официальной датой создания которого считается 1934 год. Это был уникальный процесс: оргкомитет Всероссийского союза советских писателей (предшественника Союза писателей СССР 1934 года) собрался, чтобы организовать ликвидацию имущества всех советских институтов, связанных с литературной жизнью и ее проявлениями, включая большие и малые литературные кружки и клубы, издательства и журналы, и заложить материальные основы литературной жизни на новом централизованном фундаменте. Протоколы заседаний этого комитета, состоявшихся в мае – июне 1932 года, свидетельствуют о масштабности задач и ощущении могущества, от которых захватывает дух[230]. В президиум оргкомитета вошли некоторые известные советские писатели, в том числе Вс. В. Иванов, Л. М. Леонов, Ф. И. Панфёров, Н. С. Тихонов и Л. Н. Сейфуллина; в лице Иванова и Тихонова были достойно представлены «Серапионовы братья» Горького, которому и в дальнейшем предстояло сыграть большую роль в деятельности Союза писателей и в жизни советской литературной общественности.

Была проведена реорганизация редакций, ликвидированы или объединены журналы. Важная роль принадлежала «материальнобытовому» подкомитету, в чьи задачи входила организация строительства жилых домов в Москве; строительство дач; строительство Дома литераторов, в котором должны были располагаться библиотеки, консультативно-информационное бюро, клуб, офисы, конференц-залы и детский сад; строительство Дома творчества за пределами городской черты Москвы; улучшение снабжения; совершенствование медицинского обслуживания и домов отдыха; улучшение «социально-правового» положения писателей, и наконец, рутинная, практическая задача в связи с планируемым упразднением литературных организаций – контрольная проверка и поглощение имущества и денег ликвидируемых организаций[231].

Это был последний шаг по включению литературной интеллигенции в структуру – специфически русскую структуру – после многих лет ее существования на периферии российской политики в антиструктурных или комбинированных антиструктурно-структурных общественных образованиях. Русская литературная интеллигенция была полностью включена в советскую систему через Союз писателей СССР и обрела бюрократизированную государственную идентичность, какой она никогда не имела в иерархической сословной системе царского режима. Она должна была служить государству, поддерживая его идеологические и иные цели, а взамен получать социальное обеспечение и льготы, преимущественно через администрацию Союза писателей СССР. Получаемые привилегии могли быть самыми разнообразными, от питания в специальных столовых до услуг домработниц. Наиболее важными среди них были групповые формы проживания, такие как дома отдыха и дома творчества, включая подмосковный дачный поселок Переделкино (основанный по указанию Горького как средство объединения литераторов и создания превосходных условий труда для избранных представителей литературного мира)[232], и наконец, новые и все более распространяющиеся кооперативные жилые дома для писателей. В советском контексте такие коллективные формы проживания легли в основу культуры и нетворкинга литературной элиты[233]. Теперь литературному сообществу вовсе не надо было испытывать беспокойство по поводу такого аспекта своей экономической культуры, как рыночные отношения, – беспокойство, которое литераторы долгое время разделяли с ныне находящейся у власти революционной партией; теперь на смену грязной рыночной конкуренции пришли экономические отношения литературного сообщества, опосредованные бюрократией, и в эту субсидируемую государством систему деньги были вовлечены лишь в незначительной степени. Такова была суть заключенной сделки, отношений, установленных между литературным сообществом и государством.

Во многих отношениях эта сделка все равно была договором о патронаже, ибо ключевым аспектом «культурной революции», а также чисток и массового уничтожения старых большевиков в последующие годы, была борьба за государственный патронаж. Приход Сталина к власти можно рассматривать как уничтожение одной альтернативной цепочки покровителей за другой человеком, обладавшим феноменальным и жестоким даром притворяться покровителем. Отстранение от власти Луначарского было лишь одним из ранних проявлений того таланта, которым обладал Сталин. К тому времени, как Сталин сосредоточил в своих руках всю полноту власти, он замкнул на себя все патронажные цепочки и превратился во всеобщего государственного патрона. Он был «отцом», которому теперь все писатели были обязаны выражать верноподданнические чувства, – и большинство из них отнеслось к своим обязанностям более серьезно, чем Мандельштам. «Благодарность», которую в советском обществе испытывали к покровителю, источнику всех благ (Сталину) не только писатели, но и многие другие, подробно освещается в других работах[234]. Во многих отношениях все более ужесточающуюся самоцензуру советских писателей можно рассматривать как выражение этой вынужденной лояльности, а также их страха быть уничтоженными.

Однако Сталин основывал свое лидерство не только на могуществе структуры; он также в значительной степени опирался на культурные источники личной власти, которые заключались в мечте о коммунитас. Он был духовным лидером коммунитас, а также виртуозом патронажа и бюрократии, уводящим страну от обычного миропорядка во имя самопреобразования, переделки национального «я», из которой она должна была выйти полностью зрелым современным государством, таким же гордым и могущественным, какой в прошлом была императорская Россия. В этом качестве он также был главным импресарио ритуалов и церемоний преобразования страны. Самого себя в этом процессе самопреобразования он представлял как ментора, «учителя» нации; это также нашло отражение во многих официальных лозунгах, стихотворениях и песнях, написанных для него и о нем[235]. И создавалось впечатление, что он также обеспечивает мир – железным кулаком, что для многих, по крайней мере в литературном сообществе, создавало ощущение комфорта; разгон этого сообщества путем ликвидации всех кружков в 1932 году был с облегчением воспринят многими его представителями, которые страдали от постоянного ощущения неустойчивости своего положения в годы ожесточенных конфликтов «культурной революции» [Brown 1953: 217].

Сталин обладал самым мощным сочетанием форм культурного лидерства: он объединил структурную власть, патриархальную власть личного патронажа, поскольку она была закреплена в бюрократической системе Советского Союза, с властью, основанной на мечте о коммунитас, мечте о самопреобразовании. Это сочетание было не только мощным, но и смертельно опасным для образованной элиты, которая последовала за Сталиным по долгому пути, приведшему ее к краху. Ибо Сталину не хватало того, что в своих мемуарах русские интеллигенты начали признавать в качестве существенного компонента лидерства и власти в этой сложной культурной системе, сочетающей структуру и антиструктуру, – а именно человечности. Постоянно подчеркивая человечность в таких общественных лидерах, как Волошин, авторы воспоминаний искали, что можно противопоставить присущей их культуре опасной тенденции предоставлять неограниченную власть отдельным личностям. Вождь, обладающий такой культурной властью, но лишенный «человековости», личной способности признать каждого человека полностью человеком и, следовательно, достойным внимания и уважения, был страшной угрозой благополучию своих приверженцев, или подданных. Литературное сообщество столкнется с этим и начнет признавать это, поскольку Сталин добивался своих политических целей ценой многих жизней его членов, не говоря уже, возможно, о миллионах тех, кто к нему не относился.

Годы, последовавшие за приходом к власти Сталина, во многих отношениях стали очень страшными для литературного сообщества. Многие его представители погибли, бесчисленное множество пережили сильнейший страх, хотя некоторые уцелели, а кое-кто даже преуспел (хотя нельзя сказать, что ими была создана великая литература). Чистки, а затем Вторая мировая война дорого обошлись деловым связям литературного сообщества, как и всем сетям общения образованной элиты. После смерти Сталина в 1953 году русская интеллигенция начала долгий и медленный процесс оценки и переоценки своего прошлого и самих себя. Неотъемлемую роль в этом процессе сыграл подъем молодежных компаний периода «оттепели» 1950-х годов – «компаний». Вот как описывает их в своих воспоминаниях Л. М. Алексеева:

В середине пятидесятых компании возникали мгновенно, какое-то время бурлили, потом распадались. Ни до, ни после ничего подобного в России не наблюдалось. Компании появились в определенный период как социальный институт, востребованный обществом. У нашего поколения была психологическая, духовная, а возможно и физиологическая потребность открыть свою страну, свою историю и самих себя [Алексеева, Голдберг 2006: 90–91].

Центральной задачей этих компаний было изучение образованной элиты прошлого:

Интеллигенции в прежнем смысле слова больше не существовало, но нам хотелось верить, что мы сможем вернуть ее интеллектуальное и духовное величие. Мы ставили себе целью предъявить права на ценности, оставленные теми, кого преследовали цари и уничтожила революция… [там же: 105].

Эти компании олицетворяли собой новый взлет духа коммунитас в российской истории, которому, как и предыдущему, было суждено оказать устойчивое влияние на российскую историю. Интимные, эгалитарные отношения были важны для опыта компании, поскольку ее члены несколько отделились от общества, чтобы начать критику советской системы и Сталина в классическом стиле коммунитас. Как и в 1920-е годы, они носили одежду, выражающую их эгалитаризм (а также служившую знаком принадлежности к группе): «Многие мужчины в нашем кругу отрастили бороды и носили свитера ручной вязки с разнообразными рисунками, авангардистскими или примитивистскими, а то и с языческими символами. Свитера эти вязались за разговорами в компаниях, у нас на глазах» [там же: 106]. По словам Алексеевой, эти компании положили начало советскому правозащитному движению, которое во многом сыграло возраставшую постепенно, но жизненно важную роль в развале Советского Союза.

Именно во времена компаний, в период «оттепели», Мария Степановна Волошина сумела впервые возродить память о своем муже. Жизнь ее была трудной: ей приходилось бороться за право и дальше жить в своих прежних комнатах в доме Волошина после его смерти; за право на карточки; за право на получение пенсии. В этой борьбе ей часто приходилось сталкиваться со многими из тех бюрократических учреждений, которые в последние годы жизни Волошина причинили ему столько неприятностей. И все это время она хранила память о муже и сберегала для будущего его архив, во время Второй мировой войны закопав его на пляже. И упорно, нанося визиты и через переписку, она поддерживала связь со своими северными знакомыми. Как и Волошин, она уделяла большое внимание детям, переписывалась с ними, рассказывала им сказки, приезжая в Москву, приглашала их на лето в Коктебель, где проводила экскурсии по дому и рассказывала истории о прошлом[236]. Несмотря на свой порой заполошный, сердитый и угрюмый характер, она обладала даром общения с детьми, который проявился в ее письмах к ним, отличающихся добротой, отношением к адресатам как к взрослым, но все же с учетом их возраста[237]. Более официальное внимание было привлечено к ней в 1949 году, когда с ней связался ученый, заинтересовавшийся поэмой Волошина о религиозном деятеле XVII века протопопе Аввакуме[238]. В 1962 году в ее переписке впервые упоминаются планы создания в бывшем доме Волошина музея, посвященного ему и его кружку[239]. К 1963 году она пыталась найти издателя для собрания его сочинений, а также упоминала в переписке о выставке его картин в Киеве[240].

Рис. 20. Мария Степановна Волошина на могиле мужа. Коктебель, 1934 год. Архив. Вл. Купченко

В начале 1960-х годов в Коктебеле к ней присоединился молодой человек, в равной степени увлеченный жизнью Волошина. В. П. Купченко приехал из Свердловска; с группой приятелей он покинул родной город, чтобы совершить пешее путешествие по Советскому Союзу, – для поколения «оттепели» это было одной из форм самопознания и само Преобразования. Когда они добрались до поселка Коктебель, он предоставил своим друзьям идти дальше, а сам поселился в дачной колонии. Подрабатывая экскурсоводом и занимаясь другой деятельностью, он принял активное участие в организации архива Волошина, а со временем и в создании Дома-музея Максимилиана Волошина[241]. Несмотря на то что они не всегда были друзьями, и он, и Мария Степановна сделали все возможное, чтобы сохранить память о Волошине, предприняв множество важных шагов. Прежде всего, они обратились к многочисленным друзьям, гостям и коллегам Волошина с просьбой написать воспоминания о нем, которые Купченко опубликовал в 1990 году в часто цитируемом в этой книге сборнике «Воспоминания о Максимилиане Волошине». Сохраняя и воссоздавая свидетельства о жизни Волошина, они вместе с писавшими для сборника авторами воспоминаний также сохраняли память о русской культуре кружков и нетворкинга, о коммунитас и самопреобразовании, об идеале лидерства. Продолжая традицию агиографических повествований о жизни отдельных людей, они оглядывались назад в поисках ответа на такой универсальный и в то же время специфически русский вопрос: «Как жить?» Некоторые полагали, что нашли ответ на него в историях, рассказанных ими о Волошине:

И теперь, через много-много лет, в самые трудные минуты я вспоминаю слова Макса, и образ его вновь возникает передо мною, помогая преодолеть то, что кажется непреодолимым, и даже уметь страдание переплавлять в радость. До конца дней Макс будет освещать мой путь [Шмелева 1990:488].

Выражаясь словами одной женщины, откликнувшейся на просьбу Купченко написать воспоминания о Волошине, «Макс жив»[242]. И он действительно жив, жив как легенда, которая в равной мере повествует и о самом Волошине, и о тех, кто эту легенду создал. Формируя эту легенду на протяжении многих лет, за чаем на кухонных посиделках, за письменным столом в тесной спальне, одновременно служащей кабинетом, из поколения в поколение, они лелеяли самые сокровенные мечты о возникновении действительно хорошего общества, где хорошие люди процветают, потому что знают, как надо жить.

Источники

Государственные архивы

Д-ММВ – Дом-музей Максимилиана Волошина

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации

ГЛМ – Государственный литературный музей

ИМЛИ – Институт мировой литературы, Архив Горького

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

РО ИРЛИ – Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук

Частные архивы

Владимира Купченко

Константина Поливанова, принадлежит его внуку, Константину Михайловичу Поливанову

Елизаветы Полонской, принадлежит ее сыну, Михаилу Полонскому

Беседы

С Владимиром Купченко, 27 марта 1992 года

С Идой Наппельбаум, 29 марта 1992 года

С Михаилом Поливановым, 19 марта 1991 года

С Анастасией Поливановой, 20 мая 1992 года

С Мирэль Шагинян, 12 июня 1992 года

С Андреем Трухачевым, 18 марта 1992 года

С Анастасией Цветаевой, 2 марта 1992 года

Избранные документальные материалы о жизни и творчестве М. А. Волошина

Аренс 1990 – Аренс Л. Е. О Максимилиане Александровиче Волошине и его жене Марии Степановне // Воспоминания о Максимилиане Волошине / В. П. Купченко, 3. Д. Давыдов. М.: Советский писатель, 1990. С. 609–619.

Багно и др. 1999 – Максимилиан Волошин: из литературного наследия. Т. 2 / В. Е. Багно, В. П. Купченко, А. В. Лавров, Н. Н. Скатов. СПб.: Наука, 1999.

Бальмонт 1990 – Бальмонт Е. А. Редко кто умел так слушать, как он //Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 92–103.

Белый 1990 – Белый А. Дом-музей М. А. Волошина // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 506–510.

Вересаев 1990 – Вересаев В. В. Коктебель // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 441–451.

Волошин 1965 – Волошин М. А. Демоны глухонемые / В. П. Купченко, 3. Д. Давыдов. 2-е изд. Лондон: Flegon, 1965 [Берлин: Книгоиздательство писателей, 1923].

Волошин 1982–1984 – Волошин М. А. Стихотворения и поэмы: в 2 т. / Б. А. Филлипов, Г. П. Струве, Н. А. Струве. Париж: YMCA Press, 1982–1984.

Волошин 1988 – Волошин М. А. Лики творчества / В. А. Мануйлов, В. П. Купченко, А. В. Лавров. Л.: Наука, 1988.

Волошин 1990 – Волошин М. А. Путник по вселенным. М.: Советская Россия, 1990.

Волошин 1991а – Волошин М. А. Автобиографическая проза, дневники / 3. Д. Давыдов, В. П. Купченко. М.: Книга, 1991.

Волошин 19916 – Волошин М. А. Максимилиан Волошин: из литературного наследия / В. Е. Багно, А. В. Лавров. Т. 1. СПб.: Наука, 1991.

Волошин 1991В – Волошин М. А. Стихотворения, статьи, воспоминания современников / 3. Д. Давыдов, В. П. Купченко. М.: Правда, 1991.

Волошин 1992 – Волошин М. А. Пути России / А. М. Зорин. М.: Современник, 1992.

Волошин 1993 – Волошин М. А. Избранное: стихотворения, воспоминания, переписка / 3. Д. Давыдов, В. П. Купченко. Минск: Мастацкая литература, 1993.

Волошин 2003–2015 – Волошин М. А. Собр. соч.: в 13 (17) т. / под общ. ред. В. П. Купченко и А. В. Лаврова. М.: Эллис Лак, 2003–2015.

Волошина 1993 – Волошина (Сабашникова) М. В. Зеленая змея. История одной жизни. М.: Энигма, 1993.

Вяземская 1990 – Вяземская В. О. Наше знакомство с Максом //Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 69–77.

Гинцбург 1990 – Гинцбург Р. М. Часы неизгладимые // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 375–377.

Голлербах 1990 – Голлербах Э. Ф. «Он был более знаменит, чем известен». С. 501–505.

Давыдов, Купченко 1994 – Давыдов 3. Д. Крым Максимилиана Волошина: автографы, рисунки, фотографии, документы, открытки из государственных и частных собраний: фотоальбом / 3. Д. Давыдов, В. П. Купченко. Киев: Мистецтво, 1994.

Дмитриева 1990 – Черубина де Габриак (Дмитриева Е. И.) Исповедь //Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 195–198.

Изергина 1990 – Изергина М. Н. В те годы // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 452–458.

Кривошапкина 1990 – Кривошапкина Е. П. Веселое племя «обормотов» // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 311–321.

Купченко 2002 – Купченко В. П. Труды и дни Максимилиана Волошина: летопись жизни и творчества. СПб.: Алетейя, 2002.

Купченко, Давыдов 1990 – Воспоминания о Максимилиане Волошине. М.: Советский писатель, 1990.

Миндлин 1990 – Миндлин Э. Л. Из книги «Необыкновенные собеседники» // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 410–440.

Оболенская 1990 – Оболенская Ю. Л. Из дневника 1913 года //Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 302–310.

Остроумова-Лебедева 1990 – Остроумова-Лебедева А. Лето в Коктебеле // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 518–527.

Рыкова 1990 – Рыкова Н. Я. Мои встречи // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 511–517.

Смирнов 1990 – Смирнов Г. Б. На экскурсии // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 546–550.

Фейнберг 1990 – Фейнберг Л. Е. Из книги «Три лета в гостях у Максимилиана Волошина» // Воспоминания о Максимилиане Волошине. C. 268–293.

Чуковский Н. 1990 – Чуковский Н. К. Из книги «Литературные воспоминания» // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 620–622.

Шанько 1990 – История Черубины. (Рассказ М. Волошина в записи Т. Шанько) // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 179–194.

Шмелева 1990 – Шмелева Т. В. Навечно в памяти и жизни // Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 469–488.

Эренбург 1990 – Эренбург И. Г. Из книги «Люди, годы, жизнь» //Воспоминания о Максимилиане Волошине. С. 339–347.

Библиография

Азадовский, Максимов 1976 – Азадовский К. М., Максимов Д. Е. Брюсов и «Весы» // Литературное наследство. Т. 85. М.: Наука, 1976.

Алексеева, Голдберг 2006 – Алексеева Л. М., Голдберг П. Поколение оттепели / пер. 3. Е. Самойловой. М.: Захаров, 2006.

Анненков 1983 – Анненков П. В. Замечательное десятилетие. 1838–1848 // Анненков П. В. Литературные воспоминания. М.: Художественная литература, 1983. С. 121–367.

Бабореко 1956 – Из переписки И. А. Бунина / публ. и прим. А. К. Бабореко // Новый мир. 1956. № 10. С. 197–211.

Бахтин 1990 – Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса. М.: Художественная литература,

1990.

Белый 1923 – Белый А. Воспоминания об А. А. Блоке // Эпопея. 1923. № 4. Июнь. 156–157.

Белый 1990 – Белый А. Начало века. М.: Художественная литература, 1990.

Бердяев и др. 1909 – Бердяев Н. А., Булгаков С. Н., Гершензон М. О. и др. Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. М.: типография Саблина, 1909.

Блок 1979 – Блок Л. Д. И были и небылицы о Блоке и о себе. Бремен: Кафка-пресс, 1979.

Болховитинов 1953 – Болховитинов В. Н. Александр Григорьевич Столетов (1839–1896). М.: Молодая гвардия, 1953.

Бродский 1955 – М. Горький в воспоминаниях современников / Н. Л. Бродский. М.: ГИХЛ, 1955.

Бродский 2001 – Литературные салоны и кружки: первая половина XIX века / Н. Л. Бродский. М.: Аграф, 2001.

Брюсов 1927 – Брюсов В. Я. Дневники. 1891–1910 / подг. к печати М. И. Брюсова. М.: Издание М. и С. Сабашниковых, 1927.

Брюсов 1998 – Брюсов В. Я. Неизданное и несобранное. М.: Ключ, 1998.

Бунин 2003 – Бунин И. С. Толстой: очерк // И. С. Бунин. Воспоминания. М.: Захаров, 2003. С. 61–72.

Бунин 2017 – Бунин И. А. Биографические материалы. Воспоминания. М.; Берлин: DirectMEDIA, 2017.

Бунин, Бунина 1977 – Бунин И. А., Бунина В. Н. Устами Буниных. Дневники: в 3 т. / под ред. М. Грин. Т. 1. Франкфурт: Посев, 1977.

Бялик и др. 1982 – Литературный процесс и русская журналистика конца XIX – начала XX века. 1890–1904: в 2 кн. Кн. 2: Буржуазно-либеральные и модернистские издания / Б. А. Бялик и др. М.: Наука, 1982.

Вересаев 1982 – Вересаев В. В. Воспоминания. М.: Правда, 1982.

Вересаев 1989 – Вересаев В. В. В тупике. СПб.: Лениздат, 1989.

Герцен 1956–1957 – Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Собр. соч.: в 30 т. Т. 8–11. М.: Изд-во АН СССР, 1956–1957.

Герцык 1973 – Герцык Е. К. Воспоминания. Париж: YMCA Press, 1973.

Гиппиус 1991 – Гиппиус 3. Стихотворения; Живые лица. М.: Художественная литература, 1991.

Горький 1965 – Публицистика М. Горького / сост. А. И. Овчаренко. М.: Советский писатель, 1965.

Горький 1984 – Горький М. Детство // Горький М. Детство. В людях. Мои университеты. Пьесы. М.: Художественная литература, 1984. С. 13–172.

Дурова 1966 – Дурова Н. А. Записки кавалерист-девицы. Казань: Татарское книжное издательство, 1966.

Иванова 1992 – Иванова Л. В. Воспоминания: Книга об отце. М.: РИК «Культура», 1992.

ИМЛИ 1958–1960 – Институт мировой литературы имени А. М. Горького. Летопись жизни и творчества А. М. Горького: в 4 т. М.: Изд-во Ан СССР, 1958–1960.

Катаев 1969 – Катаев В. Святой колодец: трава забвения. М.: Советский писатель, 1969.

Керн 1989 – Керн (Маркова-Виноградская). Воспоминания, дневники, переписка. М.: Правда, 1989.

Крюкова 1989 – Переписка А. Н. Толстого: в 2 т. / А. М. Крюкова. М.: Художественная литература, 1989.

Кузмин 1977 – Кузмин М. А. Собрание стихов III / Hg. von J. Е. Malm-stad, V. Markov. Miinchen: Centrifuga [Wilhelm Fink Verlag], 1977.

Купченко 1980 – Купченко В. П. Вольнолюбивая юность поэта //Новый мир. 1980. № 12. С. 216–223.

Купченко 1987 – Купченко В. П. Осип Мандельштам в Киммерии //Вопросы литературы. 1987. № 7. С. 186–202.

Купченко 1996 – Купченко В. П. Странствие Максимилиана Волошина. СПб.: Логос, 1996.

Лавров 1978 – Лавров А. В. Мифотворчество «аргонавтов» // Миф – фольклор – литература. Л.: Наука, 1978. С. 137–170.

Лейкина-Свирская 1971 – Лейкина-Свирская В. Р. Интеллигенция в России во второй половине XIX века. М.: Мысль, 1971.

Лесина 1969 – Лесина Н. Планерское (Коктебель). Симферополь: Крым, 1969.

Лидин 1962 – Лидин В. Г. Друзья мои книги. М: Искусство., 1962.

Лотман 2002 – Лотман Ю. М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века // Лотман. Ю. М. История и типология русской культуры. СПб.: Искусство – СПб., 2002. С. 233–254.

Маковский 1955 – Маковский С. К. Портреты современников. N. Y: Chekhov, 1955.

Маковский 1961 – На Парнасе Серебряного века. Мюнхен: Издательство центрального объединения политических эмигрантов из СССР, 1961.

Мандельштам 1970 – Мандельштам Н. Я. Воспоминания. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1970.

Микитич 1991 – Микитич Л. Д. Литературный Петербург, Петроград. М.: Советская Россия, 1991.

Николаев 1992 – Русские писатели, 1800–1917: Биографический словарь. Т. 1 / П. А. Николаев. М.: НВП «ФИАНИТ», 1992.

Оксман 1958–1959 – Н. Г. Чернышевский в воспоминаниях современников / Ю. Г. Оксман. Саратов: Саратовское книжное издательство, 1958–1959.

Орлов 1934 – Орлов В. И. Студенческое движение Московского университета в XIX столетии. М.: Изд-во Всесоюзного общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев, 1934.

Пиотровский 2019 – Пиотровский А. И Театральное наследие – исследования, театральная критика, драматургия: в 2 т. СПб.: НП «Балтийские сезоны», 2019.

Пыпин 1885 – Пыпин А. Н. Общественное движение в России при Александре I. Изд. 2-е. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1885.

Пяст 1997 – Пяст В. А. Встречи. М.: НЛО, 1997.

Радищев 1938 – Радищев А. Н. Путешествие из Петербурга в Москву // Радищев А. Н. Поли. собр. соч. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1938–1952. Т. 1 (1938). С. 225–392.

Рейтблат 1988 – Рейтблат А. И. Литературный гонорар в России во второй половине XIX – начале XX века // Книжное дело в России во 2-й половине XIX – начале XX века: Сб. науч. тр. Вып. 3 / науч. ред.

B. И. Кельнер. Л.: ГПБ, 1988. С. 127–143.

Тартаковский 1991 – Тартаковский А. Г. Русская мемуаристика XVIII – первой половины XIX в.: от рукописи к книге. М.: Наука, 1991.

Телешов 1955 – Телешов Н. Д. Воспоминания о Максиме Горьком //М. Горький в воспоминаниях современников / Н. Л. Бродский. М.: ГИХЛ, 1955.

Толстой 1974 – Толстой Л. Н. Анна Каренина. Ч. I–IV // Толстой Л. Н. Собр. соч.: в 12 т. Т. 8. М.: Художественная литература, 1974.

Трифонов 1986 – Трифонов Ю. В. Дом на набережной // Трифонов Ю. В. Собр. соч.: в 4 т. Т. 2. М.: Художественная литература, 1986.

C. 364–494.

Тройницкий 1899–1905 – Первая всеобщая перепись населения Российской империи: в 89 т. / Н. А. Тройницкий. СПб.: Центральный статистический комитет, 1899–1905.

Турков 1969 – Турков А. М. Александр Блок. М.: Молодая гвардия, 1969.

Тэрнер 1983 – Тэрнер В. Символ и ритуал. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1983.

Тэффи 1989 – Тэффи Н. А. Ностальгия: рассказы, воспоминания. Л.: Художественная литература, 1989.

Федоров 1988 – Декабристы в воспоминаниях современников / В. А. Федоров. М.: Изд-во Московского ун-та, 1988.

Фогелевич 1936 – Основные директивы и законодательство о печати: систематический сборник / Л. Г. Фогелевич. М.: Советское законодательство, 1936.

Ходасевич 1992 – Ходасевич В. «Некрополь» и другие воспоминания // Наше наследие, 1992.

Цветаева А. 2008 – Цветаева А. И. Воспоминания: в 2 т. М.: Бослен, 2008.

Цветаева М. 1953 – Цветаева М. И. Герои труда (записи о Валерии Брюсове) // Цветаева М. Проза. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1953.

Цветаева М. 1991 – Цветаева М. И. Письма к Анне Лесковой. СПб.: Внешторгиздат, 1991.

Цветаева М. 1994–1995 – Цветаева М. И. Собр. соч.: в 7 т. М.: Эллис Лак, 1994–1995.

Цихелашвили, Энгерман 1995 – Цихелашвили Н., Энгерман Д. Американская помощь России в 1921–1923 годах: конфликты и сотрудничество // Американский ежегодник. 1995. С. 191–212.

Чуковский К. 1991 – Чуковский К. И. Дневник, 1901–1929. М.: Советский писатель, 1991.

Шелгунов 1862 – Шелгунов Н. В. Литературная собственность //Современник. 1862. № 3. С. 238.

Эйхенбаум 1922 – Эйхенбаум Б. М. Молодой Толстой. Берлин: Издательство 3. И. Гржебина, 1922.

Ahearn 2001 – Ahearn L. Language and Agency // Annual Review of Anthropology. 2001, N 30. P. 109–137.

Babine 1988 – Babine A. A Civil War Diary: Alexis Babine in Saratov, 1917–1922 I ed. by D. Raleigh. Durham: Duke University Press, 1988.

Bailes 1990 – Bailes К. E. Science and Russian Culture in an Age of Revolutions: V. I. Vernadsky and His Scientific School, 1863–1945. Bloomington: Indiana University Press, 1990.

Bailes 1996 – Reflections on Russian Professions // Russia’s Missing Middle Class: The Professions in Russian History I ed. by H. D. Balzer. Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 1996. P. 39–54.

Balzer 1996a – Russia’s Missing Middle Class: The Professions in Russian History I ed. by H. D. Balzer. Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 1996.

Balzer 1996b – Balzer H. D. The Engineering Profession in Tsarist Russia // Russia’s Missing Middle Class: The Professions in Russian History / ed. by H. D. Balzer. Armonk, N. Y.: M. E. Sharpe, 1996.

Belaya 1989 – Belaya G. Gorky and His Contemporaries: Memoirs and Letters I transl. by C. Carlyle. Moscow: Progress, 1989.

Berlin 1978 – Berlin I. Russian Thinkers I ed., an introduction by H. Hardy, A. Kelly. N. Y.: Viking, 1978.

Bethea 1983 – Bethea D. Khodasevich, His Life and Art. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1983.

Billington 1966 – Billington J. The Icon and the Axe: An Interpretive History of Russian Culture. N. Y.: Random House, 1966.

Black 1986 – Black J. L. G.-E Mueller and the Imperial Russian Academy. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1986.

Bowlt 1979 – Bowlt J. The Silver Age: Russian Art of the Early Twentieth Century and the «World of Art» Group. Newtonville, Mass.: Oriental Research Partners, 1979.

Boym 1991 – Boym S. Death in Quotation Marks: Cultural Myths of the Modern Poet. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1991.

Brooks 1978 – Brooks J. Readers and Reading at the End of the Tsarist Era // Literature and Society in Imperial Russia, 1800–19141 ed. by W. M. Todd III. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1978. P. 97–150.

Brooks 1985 – Brooks J. When Russia Learned to Read: Literacy and Popular Literature, 1861–1917. Princeton, N.J.: Princeton University Press,

1985.

Brooks 2000 – Brooks J. Thank-you Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2000.

Brower 1967 – Brower D. The Problem of the Russian Intelligentsia // Slavic Review. 1967, N 26. P. 638–639.

Brown 1953 – Brown E. J. The Proletarian Episode in Russian Literature, 1928–1932. N. Y: Columbia University Press, 1953.

Brown 1966 – Brown E. J. Stankevich and His Moscow Circle, 1830–1840. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1966.

Bryusov 1980 – Bryusov V. The Diary of Valery Bryusov (1893–1905): With Reminiscences by V. E Khodasevich and Marina Tsvetaeva I ed., transl, and with an introduction by J. D. Grossman. Berkeley: University of California Press, 1980.

Burbank 1986 – Burbank J. Intelligentsia and Revolution: Russian Views of Bolshevism, 1917–1922. N. Y: Oxford University Press, 1986.

Burbank 1994 – Burbank J. Were the Russian Intelligenty Organic Intellectuals? // Intellectuals and Political Life I ed. by J. Farquhar, L. Fink, St. Leonard, D. Reid. Ithaca, N. Y: Cornell University Press, 1994.

Bushkovitch 2001 – Bushkovitch P. Peter the Great. Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

Bushnell 1985 – Bushnell J. Mutiny amid Repression: Russian Soldiers in the Revolution of 1905–1906. Bloomington: Indiana University Press, 1985.

Chatterjee 2002 – Chatterjee C. Celebrating Women: Gender, Festival Culture, and Bolshevik Ideology, 1910–1939. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2002.

Chichkine 1994 – Chichkine Ai. Le Banquet platonicien a la «Tour» pe-tersbourgeoisie // Cahier du Monde Russe. 1994. Vol. 30. N 1–2. P. 15–18.

Clardy 1967 – Clardy J. V. G. R. Derzhavin: A Political Biography. The Hague: Mouton, 1967.

Clark 1995 – Clark K. Petersburg: Crucible of Cultural Revolution. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1995.

Clark, Holquist 1984 – Clark K., Holquist M. Mikhail Bakhtin. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1984.

Clowes et al. 1991 – Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia, 1800–1914 I ed. by E. Clowes, S. Kassow, J. West. Princeton, N. J.: Princeton University Press,

1991.

Cohen 1973 – Cohen S. Bukharin and the Bolshevik Revolution. N. Y: Knopf, 1973.

Confino 1972 – Confino M. On Intellectuals and Intellectual Traditions in Eighteenth– and Nineteenth-Century Russia // Daedalus. 1972. N 101. P. 117–149.

Crummey 1983 – Crummey R. O. Aristocrats and Servitors: The Boyar Elite in Russia, 1613–1689. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1983.

David-Fox 1999a – David-Fox M. Mentalite or Cultural System // Russian Review. Vol. 58, N 2. P. 210.

David-Fox 1999b – David-Fox M. What Is Cultural Revolution? // Russian Review. 1999. Vol. 58, N. 2. P. 181–201.

de Madariaga 1981 – de Madariaga I. Russia in the Age of Catherine the Great. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1981.

Deutscher 1949 – Deutscher I. Stalin: A Political Biography. Oxford: Oxford University Press, 1949.

Dewey, Kleimola 1970 – Dewey H. W, Kleimola A. M. Suretyship and Collective Responsibility in Pre-Petrine Russia // Jahrbiicher fur die Ge-schichte Osteuropas. 1970. N 18. S. 337–354.

Eastman 1972 – Eastman M. Artists in Uniform: A Study of Literature and Bureaucratism. N. Y: Octagon, 1972.

Engel 1983 – Engel B. Mothers and Daughters: Women of the Intelligentsia in Nineteenth Century Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1983.

Engelstein 1992 – Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin-de-Siecle Russia. Ithaca, N. Y: Cornell University Press,

1992.

Fitzpatrick 1970 – Fitzpatrick S. The Commissariat of Enlightenment: Soviet Organization of Education and the Arts under Lunacharsky, October 1917–1921. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.

Fitzpatrick 1984 – Fitzpatrick S. Cultural Revolution as Class War // Cultural Revolution in Russia, 1928–1931 I ed. S. Fitzpatrick. Bloomington: Indiana University Press, 1984. P. 8–40.

Fitzpatrick 1992a – Fitzpatrick S. Cultural Orthodoxies under Stalin //Fitzpatrick S. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, N. Y: Cornell University Press, 1992. P. 238–256.

Fitzpatrick 1992b – Fitzpatrick S. The Soft Line on Culture and Its Enemies II Fitzpatrick S. The Cultural Front: Power and Culture in Revolutionary Russia. Ithaca, N. Y: Cornell University Press, 1992. P. 91–114.

Fitzpatrick 1999 – Fitzpatrick S. Cultural Revolution Revisited // The Russian Review. 1999. Vol. 58, N 2. P. 202–209.

Freeze 1986 – Freeze G. The Soslovie (Estate) Paradigm and Russian Social History // American Historical Review. 1986. Vol. 91. P. 11–36.

Garrard, Garrard 1990 – Garrard J., Garrard C. Inside the Soviet Writers’ Union. N. Y: Free Press, 1990.

Getty 1985 – Getty J. Arch. Origins of the Great Purges: The Soviet Communist Party Reconsidered, 1933–1938. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Ginzburg 1991 – Ginzburg L. On Psychological Prose / ed. and transl. by J. Rosengrant. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1991.

Glatzer Rosenthal 1975 – Glatzer Rosenthal B. Dmitrii Sergeevich Merezhkovskii and the Silver Age: The Development of a Revolutionary Mentality. The Hague: Martinus Nijhoff, 1975.

Gleason 1980 – Gleason A. Young Russia: The Genesis of Russian Radicalism in the 1860s. N. Y: Viking, 1980.

Gluckman 1963 – Gluckman M. Gossip and Scandal // Current Anthropology. 1963. Vol. 4, N 3. P. 307–315.

Goldman 1993 – Goldman W. Women, the State, and Revolution: Soviet Family Policy and Social Life, 1917–1936. Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Gray 2000 – Gray R. P. Questions of Identity at Abramtsevo // Artistic Brotherhoods in the Nineteenth Century / ed. by L. Morowitz, W. Vaughan. Burlington, Vt.: Ashgate, 2000. P. 105–121.

Haimson 1970 – Haimson L. The Problem of Social Stability in Russia, 1905–1917II The Structure of Russian History: Interpretative Essays I ed. by M. Cherniavsky. N. Y: Random House, 1970. P. 241–380.

Hellbeck 2000 – Hellbeck J. Fashioning the Stalinist Soul: The Diary of Stepan Podlubnyi, 1931–1939 // Stalinism: New Directions / Ed. by S. Fitzpatrick. London: Routledge, 2000. P. 77–116.

Hittie 1979 – Hittie J. M. The Service City: State and Townsmen in Russia, 1600–1800. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1979.

Hoch 1986 – Hoch S. Serfdom and Social Control in Russia: Petrovskoe, a Village in Tambov. Chicago: University of Chicago Press, 1986.

Holmgren 1998 – Holmgren B. Rewriting Capitalism: Literature and the Market in Late Tsarist Russia and the Kingdom of Poland. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 1998.

Holquist 2002 – Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia’s Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2002.

Hosking 1973 – Hosking G. The Russian Constitutional Experiment: Government and Duma, 1907–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1973.

Jones 1984 – Jones W. Gareth. Nikolai Novikov: Enlightener of Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1984.

Kassow 1989 – Kassow S. D. Students, Professors, and the State in Tsarist Russia. Berkeley: University of California Press, 1989.

Keenan 1986 – Keenan E. Muscovite Political Folkways // Russian Review.

1986. April. Vol. 45, N 2. P. 115–182.

Kenez 1977 – Kenez P. Civil War in South Russia, 1919–1920. Berkeley: University of California Press, 1977.

Kenez 1985 – Kenez P. The Birth of the Propaganda State: Soviet Methods of Mass Mobilization, 1917–1929. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Kharkhordin 1999 – Kharkhordin O. The Collective and the Individual in Russia: A Study of Practices. Berkeley: University of California Press, 1999.

Kivelson 1996 – Kivelson V. Autocracy in the Provinces: The Muscovite Gentry and Political Culture in the Seventeenth Century. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1996.

Kollmann 1987 – Kollmann N. S. Kinship and Politics: The Making of the Muscovite Political System, 1345–1547. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1987.

Kupchenko 1992– Kupchenko V. P. Maksimilian Voloshin as a Memoirist H The Silver Age in Russian Literature: Selected Papers from the Fourth World Congress for Soviet and East European Studies, Harrogate, 1990 / ed. by J. Elsworth. N. Y: St. Martin’s, 1992.

Kupchenko 2001 – Maksimilian Voloshin in London: An Unknown Episode of His Biography// Slavonica. 2001. Vol. 7, N 1. P. 42–49.

Lapidus 1978 – Lapidus G. Women in Soviet Society: Equality, Development, and Social Change. Berkeley: University of California Press, 1978.

Levin 1986 – Levin D. Stormy Petrel: The Life and Work of Maxim Gorky. N. Y.: Schocken, 1986.

Lewin 1984 – Lewin M. Society, State, and Ideology during the First Five-Year Plan // Cultural Revolution in Russia, 1928–1931 / ed. by S. Fitzpatrick. Bloomington: Indiana University Press, 1984. P. 41–77.

Lovell 2002 – Lovell S. Between Arcadia and Suburbia: Dachas in Late Imperial Russia // Slavic Review. 2002. Spring. Vol. 61, N 1. P. 66–87.

Lovell et al. 2000 – Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the Present I ed by S. Lovell, A. Ledeneva, A. Ro-gachevskii. N. Y.: St. Martins, 2000.

Malia 1961 – Malia M. What Is the Intelligentsia // The Russian Intelligentsia / ed. by R. Pipes. N. Y.: Columbia University Press, 1961. P. 1–18.

Malia 1965 – Malia M. Alexander Herzen and the Birth of Russian Socialism. N. Y.: Grosset and Dunlap, 1965.

Maliy 2000 – Maliy L. Revolutionary Acts: Amateur Theater and the Soviet State, 1917–1938. Ithaca, N. Y.: Cornell University Press, 2000.

Malmstad, Bogomolov 1999 – Malmstad J., Bogomolov N. Mikhail Kuzmin: A Life in Art. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1999.

Manchester 1998 – Manchester L. The Secularization of the Search for Salvation: The Self-Fashioning of Orthodox Clergymen’s Sons in Late Imperial Russia II Slavic Review. 1998. Spring. Vol. 57, N 1. P. 50–76.

Marker 1985 – Marker G. Publishing, Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia, 1700–1800. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1985.

Marullo 1993 – Ivan Bunin: Russian Requiem, 1885–19201 ed. and transl. by T. G. Marullo. Chicago: Ivan R. Dee, 1993.

Matich 1994 – Matich O. The Symbolist Meaning of Love: Theory and Practice // Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism I ed. by I. Paperno, J. D. Grossman. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1994. P. 24–50.

Mauss 1954 – Mauss M. The Gift: Forms and Functions of Exchange in Archaic Societies. London: Cohen and West, 1954.

McClelland 1979 – McClelland J. C. Autocrats and Academics: Education, Culture, and Society in Tsarist Russia. Chicago: University of Chicago Press, 1979.

McReynolds, Neuberger 2002 – Imitations of Life: Two Centuries of Melodrama in Russia I ed. by L. McReynolds, J. Neuberger. Durham, N. C.: Duke University Press, 2002.

Meehan-Waters 1982 – Meehan-Waters B. Autocracy and Aristocracy: The Russian Service Elite of 1730. New Brunswick, N. J.: Rutgers University Press, 1982.

Millar 1988 – Millar J. R. The Little Deal: Brezhnev’s Contribution to Acquisitive Socialism // Soviet Society and Culture: Essays in Honor of Vera S. Dunham / ed. by T. Thompson, R. Sheldon. Boulder, Colo.: Westview, 1988). P. 3–19.

Morrissey 1998 – Morrissey S. Heralds of Revolution: Russian Students and the Mythologies of Radicalism. N. Y.: Oxford University Press, 1998.

Muller 1971 – Muller O. Intelligence a: Untersuchungen zur Geschichte eines politischen Schlagwortes. Frankfurt: Athenaem, 1971.

Nove 1969 – Nove A. An Economic History of the USSR. N. Y.: Penguin, 1969.

Orlovsky 1983 – Orlovsky D. Political Clientelism in Russia: The Historical Perspective H Leadership Selection and Patron-Client Relations in the USSR and Yugoslavia I ed. by T. H. Rigby, B. Harasyiv. London: Allen and Unwin, 1983. P. 174–199.

Ortner 1984 – Ortner S. Theory in Anthropology since the Sixties // Comparative Studies in Society and History. 1984. Vol. 26, N 1. P. 126–166.

Ortner 1996 – Ortner S. Making Gender: The Politics and Erotics of Culture. Boston: Beacon, 1996.

Pachmuss 1978 – Women Writers in Russian Modernism: An Anthology I ed., transl. by T. Pachmuss. Urbana: University of Illinois Press, 1978.

Paperno 1988 – Paperno I. Chernyshevsky and the Age of Realism: A Study in the Semiotics of Behavior. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1988.

Paperno 1994 – Paperno I. The Meaning of Art: Symbolist Theories // Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism I ed. by I. Paperno, J. D. Grossman. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1994. P. 15–23.

Paperno, Grossman 1994 – Creating Life: The Aesthetic Utopia of Russian Modernism I ed. by I. Paperno, J. D. Grossman. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1994.

Petrone 2000 – Petrone K. Life Has Become More Joyous, Comrades: Celebrations in the Time of Stalin. Bloomington: Indiana University Press, 2000.

Pyman 1979 – Pyman A. The Life of Alexander Blok: in 2 vols. Vol. 1: The Distant Thunder, 1880–1908. Oxford: Oxford University Press, 1979.

Pyman 1994 – Pyman A. A History of Russian Symbolism. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Raeff 1994 – Raeff M. Russian Youth on the Eve of Romanticism: Andrei I. Turgenev and His Circle // Raeff M. Political Ideas and Institutions in Imperial Russia. Boulder, Colo.: Westview, 1994. P. 42–64.

Raleigh 2002 – Raleigh D. Experiencing Russia’s Civil War: Politics, Society, and Revolutionary Culture in Saratov, 1917–1922. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 2002.

Ransel 1975 – Ransel D. The Politics of Catherinian Russia: The Panin Party. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1975.

Read 1990 – Read C. Culture and Power in Revolutionary Russia: The Intelligentsia and the Transition from Tsarism to Communism. N. Y: St. Martins, 1990.

Rieber 1982 – Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1982.

Rogger 1960 – Rogger, H. National Consciousness in Eighteenth-Century Russia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1960.

Roosevelt 1995 – Roosevelt P. Life on the Russian Country Estate: A Social and Cultural History. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1995.

Rudd 1990 – Rudd C. A. Russian Entrepreneur: Publisher Ivan Sytin of Moscow, 1851–1934. Montreal: McGill-Queens University Press, 1990.

Shapiro 1959 – Shapiro L. The Communist Party of the Soviet Union. N. Y: Random House, 1959.

Shlapentokh 1984 – Shlapentokh V. Love, Marriage, and Friendship in the Soviet Union: Ideals and Practices. N. Y: Praeger, 1984.

Stites 1978 – Stites R. The Women’s Liberation Movement in Russia: Feminism, Nihilism, and Bolshevism, 1860–1930. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1978.

Stites 1989 – Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. N. Y: Oxford University Press, 1989.

Stromberg 1982 – Stromberg R. Redemption by War: The Intellectuals and 1914. Lawrence: The Regents Press of Kansas, 1982.

Tchaikovsky 1905 – The Life and Letters of Peter Tchaikovsky I ed. M. Tchaikovsky; transl. by R. Newmarch. London: John Lane, 1905.

Tolstoy 1953 – Tolstoy A. Tolstoy: A Life of My Father. New York: Harper and Brothers, 1953,

Tumarkin 1983 – Tumarkin N. Lenin Lives! The Lenin Cult in Soviet Russia. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1983.

Turner 1982 – Turner V. From Ritual to Theatre: The Human Seriousness of Play. N. Y: Performing Arts Journal Publications, 1982.

van Gennep 1960 – van Gennep A. Rites of Passage. London: Routledge and Kegan Paul, 1960.

Venturi 1960 – Venturi F. Roots of Revolution: A History of the Populist and Socialist Movements in Nineteenth Century Russia. N. Y: Grosset and Dunlap, 1960.

von Guenther 1969 – von Guenther J. Ein Leben im Ostwind. Zwischen Petersburg und Miinchen. Miinchen: Biederstein, 1969.

Walicki 1975 – Walicki A. The Slavophile Controversy: History of a Conservative Utopia in Nineteenth-Century Russian Thought I transl. by H. A. Ru-siecka. Oxford: Clarendon, 1975.

Walker 2000 – Walker B. On Reading Soviet Memoirs: A History of the «Contemporaries» Genre as an Institution of Russian Intelligentsia Culture from the 1790s to the 1970s // Russian Review. 2000. July. Vol. 59. P. 327–352.

Walker 2001 – Walker B. (Still) Searching for a Soviet Society: A Review of Recent Scholarship on Personal Ties in Soviet Political and Economic Life // Comparative Studies in Society and History. 2001. July. Vol. 43, N 3. P. 631–642.

Walker 2002 – Walker B. Kruzhok Culture and the Meaning of Patronage in the Early Soviet Literary World // Contemporary European History. 2002. Vol. 2, N 1. P. 107–123. Special Issue: Patronage, Personal Networks and the Party-State.

Walker 2004 – Walker B. Joseph Stalin, «Our Teacher Dear»: Mentorship, Social Transformation, and the Russian Intelligentsia Personality Cult // Personenkulte im Stalinismus I hg. von K. Heller, J. Plamper. Gottingen: Vandenhoeck and Ruprecht, 2004. S. 45–59.

Weissman 1974 – Weissman B. Herbert Hoover and Famine Relief to Soviet Russia. Stanford, Calif.: Hoover Institution Press, 1974.

Wellman, Berkowitz 1988 – Wellman B., Berkowitz S. D. Social Structures: A Network Approach. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Wiener 1981 – Wiener M. J. English Culture and the Decline of the Industrial Spirit, 1850–1980. N. Y: Cambridge University Press, 1981.

Wirtschafter 1997 – Wirtschafter E. K. Social Identity in Imperial Russia. Dekalb: Northern Illinois University Press, 1997.

Wolfe 1967 – Wolfe B. The Bridge and the Abyss: The Troubled Friendship of Maxim Gorky and V. I. Lenin. N. Y: Praeger, 1967.

Wortman 1995 – Wortman R. S. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy: in 2 vols. Vol. 1: From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1995.

Yaney 1973 – Yaney G. The Systematization of Russian Government: Social Evolution in the Domestic Administration of Imperial Russia, 1711–1905. Urbana: University of Illinois Press, 1973.

Yedlin 1999 – Yedlin T. Maxim Gorky: A Political Biography. Westport, Conn.: Praeger, 1999.

Zoe 1991 – Zoe M. L. Redefining the Intellectual’s Role: Maksim Gorky and the Sreda Circle // Between Tsar and People: Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia / ed. by E. W. Clowes, S. D. Kassow, J. L. West. Princeton Univ. Press, 1991. P. 288–307.

Примечания

1

По выражению одного из авторов воспоминаний, «его литературная деятельность была более блестящей, чем влиятельной, – о нем можно было бы сказать, как об одном из его любимцев – Вилье де Лиль-Адане: “Он был более знаменит, чем известен”. К этому необходимо добавить, что при всей ценности его литературного наследия (впрочем, известного немногим) он был еще интереснее и ценнее как человек – Человек с большой буквы, человек большого стиля» [Голлербах 1990: 504–505].

2

Анализ проблемы идентичности интеллигенции западными исследователями проводится в [Malia 1961; Confino 1972; Brower 1967; Wirtschafter 1997: 90–91; Burbank 1994: chap. 6].

3

При разделении интеллигенции на ряд более мелких групп используются такие термины, как научная интеллигенция, культурная интеллигенция (элитная группа, в которую входят те, кто внес вклад в национальную культуру и идеологию, создав памятники культуры), революционная интеллигенция, высшая интеллигенция и массовая интеллигенция, не говоря о литературной интеллигенции, представляющей собой подгруппу культурной интеллигенции. С точки зрения лингвистики часть этих терминов обсуждается в [Mueller 1971]. Как будет показано в данной книге, литературная интеллигенция, отличающаяся формой своей производительной деятельности, могла бы рассматриваться как тесно переплетающаяся с другими группами интеллигенции и в плане личных контактов, и в плане общего жизненного опыта.

4

Одной из таких литературных биографий является [Купченко 1996].

5

Детальный анализ термина «агентность» приводится в [Ahearn 2001]. Одним из наиболее авторитетных антропологов, занимающихся вопросами агентности и культуры, является Шерри Ортнер. См. ее основополагающую статью [Ortner 1984] и более позднюю монографию [Ortner 1996], в которых она вводит понятие «встроенной агентности» для объяснения того, как люди действуют в рамках культурных контекстов, чтобы изменить эти контексты. Это очень полезное понятие, которое в значительной степени перекликается с подходом к индивидуальной агентности, принятым в этой книге.

6

Первое описание дачи Волошина как дома отдыха было дано писателем-символистом Андреем Белым в написанной в 1934 году статье «Дом-музей М. А. Волошина». См. [Белый 1990: 509].

7

Подробно об этих привилегиях и социальных услугах см. [Garrard, Garrard 1990].

8

Постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» 23 апреля 1932 года. См. [Фогелевич 1936: 50].

9

См., например, [Eastman 1972; Read 1990: esp. 57–93]. О доводах в пользу того, что интеллигенция обладала более высокой агентностью, чем та, которая ей приписывалась, см. [Fitzpatrick 1992а].

10

Об этом явлении в Средние века и раннее Новое время см., например, [Keenan 1986; Kollmann 1987; Kivelson 1996; Crummey 1983]. О нем же в имперский период см., например, [Meehan-Waters 1982; Ransel 1975; Rieber 1982; Hoch 1986].

11

Влияние традиционной клановой и персонифицированной политики на правление Петра Великого подробно рассматривается в [Bushkovitch 2001].

12

Пример влияния придворной политики на интеллектуальную жизнь приводится в [Black 1986].

13

Общая характеристика Екатерины Великой и расширения интеллектуальной сферы в период ее правления приводится в [de Madariaga 1981: 532–548].

14

О развитии печати см. [Marker 1985]. Более подробные сведения о влиянии патронажа на литературную жизнь приводятся в [Jones 1984] и [Clardy 1967].

15

Если говорить о тайных обществах, то значительное влияние оказывали масоны со своими ложами. См. об этом в [Billington 1966: 242–259]. См. также [Пыпин 1885].

16

Этот кружок, который Раев характеризует как учебную группу, назывался «Дружеское литературное общество»; отметим, что выражение «литературный кружок» у русских мог иметь очень широкое значение. См. [Raeff 1994].

17

Об активном культе дружбы в кружках Тургенева, Герцена-Огарёва и Станкевича см. «Человеческий документ и построение характера» Лидии Гинзбург [Ginzburg 1991: 27-106]. Одно из ключевых американских исследований, посвященных кружку Станкевича, провел Эдвард Дж. Браун [Brown 1966].

18

Или, выражаясь словами самого Тёрнера, когда он обобщает некоторые из своих идей относительно коммунитас: «Теперь наступило время для тщательного рассмотрения гипотезы, пытающейся объяснить свойства таких по видимости различных явлений, как неофиты в лиминальной фазе ритуала, покоренные автохтоны, малые народы, придворные шуты, блаженные нищие, добрые самаритяне, милленаристские движения, “бездельники дхармы” (dharma bums), матрилатеральность в патрилинейных системах, патрилатеральность в матрилинейных системах и монашеские ордены» [Тэрнер 1983: 196].

19

Об исключении интеллигенции из традиционной системы сословий см. [Freeze 1986].

20

Тёрнер развивает свои взгляды на театральную ролевую игру как на элемент явления коммунитас в [Turner 1982: esp. 7-19]. Опираясь на свое исследование таких племенных ритуалов социальной трансформации и перехода, как введение в должность вождя у ндембу, а также на труд Арнольда ван Геннета [van Gennep 1960], впервые опубликованный в 1908 году под названием «Обряды перехода» (Rites de Passage), он выделяет разнообразные перформативные опыты, реализуемые в так называемое драматическое время и включающие в себя экспериментальный театр, который основывается на фундаментальном принципе поиска самопреобразования посредством действия в условиях лиминальности.

21

См. также [Тэрнер 1983: 198].

22

См., например, о некоторых кружках, описанных в [Бродский 2001].

23

Более широко этот вопрос рассматривается в [Gleason 1980]. См. также [Лейкина-Свирская 1971].

24

В качестве превосходного введения в область нетворкинга см. [Wellman, Berkowitz 1988].

25

Эта мысль, высказанная мной в статье [Walker 2004], основывается на значительном количестве основных и второстепенных источников. К ним, а также к последующим суждениям, касающимся менторства, развития институтов и кружков, относятся [Bailes 1990; Balzer 1996b; Gray 2000; Tchaikovsky 1905; Болховитинов 1953; Оксман 1958–1959].

26

Тёрнер не останавливается достаточно подробно на теоретической проблеме лидерства в коммунитас, хотя на каком-то этапе и рассматривает отдельных лидеров коммунитас, проявивших себя в форме того, что он называет религиями смирения, в частности Будду, Ганди и Л. Н. Толстого, и доказывает, что они происходили из структурных верхов и, следовательно, часто отвергали свой статус, отказываясь от материального благосостояния [Тэрнер 1983: 258–260]. Тёрнер также пишет о важной роли старейшин, лекарей или жрецов в некоторых племенных ритуалах социальной трансформации, относящихся к прото-коммунитас. Он рассматривает подобные ритуалы как структурно связанные с феноменом коммунитас [Тэрнер 1983: гл. 1–3].

27

Фундаментальный анализ значения литературы для российской образованной элиты содержится в [Brooks 1978: 99-105].

28

Анализ того, что Катерина Кларк называет «романтическим антикапитализмом», приводится в [Clark 1995: 16–23]. Дискомфорт, испытываемый образованной элитой (или потенциальной элитой), рассматривается, в частности, в [Manchester 1998; Bailes 1996]. У этого явления существовал более широкий европейский контекст; об антикапиталистическом настрое среди интеллигенции в других странах см. [Wiener 1981].

29

Приводится в [Эйхенбаум 1922: 85]. Содержится в [Рейтблат 1988: 135].

30

Цит. по: [Рейтблат 1988: 135].

31

Без автора. Библиотека для чтения. СПб.: Л. Ф. Смирдин, 1835. Т. 8. Отд. V. С. 1–3. Приводится в [Тартаковский 1991:14]. По мнению А. Г. Тартаковского, автором был О. И. Сенковский. – Прим, перев.

32

Я ни в коем случае не отрицаю существование рыночных отношений в литературе; безусловно, беспокойство по поводу этих отношений и враждебность к ним указывают на опасность, которую они представляли, в особенности для тех, кто был связан с созданием элитарной литературы. О капиталистическом рынке преимущественно массовой литературы см. [Brooks 1985; Holmgren 1998]. О жанре мелодрамы в связи с этой проблемой см. [McReynolds, Neuberger 2002: 1-24].

33

Как пишет Тёрнер: «Имманентные противоречия между спонтанной коммунитас и явно структурированной системой столь велики… что любая попытка совмещения этих модальностей будет постоянно нести угрозу разрушения структуры или удушения коммунитас» [Turner 1982: 49–50].

34

Этот жанр интеллигентских мемуаров подробно рассматривается в [Walker 2000]. Дальнейшее изложение в значительной степени представляет собой обобщенный пересказ содержания этой статьи, включая некоторые вошедшие в нее цитаты из таких воспоминаний.

35

О «гегельянском годе» Белинского, в течение которого он разошелся с друзьями в вопросах философии, см. [Berlin 1978: 166–171].

36

Отметим использование метафоры семьи в этом отрывке; она часто используется в рассуждениях о кружках данного периода.

37

Из воспоминаний профессора А. В. Никитенко о К. Ф. Рылееве; [Федоров 1988: 87]

38

Гений добродетели (фр.).

39

Из воспоминаний С. В. Капнист-Скалон о декабристах; [там же: 115]

40

Данное рассуждение по поводу жанра «воспоминаний современников» также основано на [Walker 2000].

41

Статьи, вошедшие в сборник «Между царем и народом», проливают свет на многие альтернативы, которые были доступны стремительно разраставшейся образованной элите. См. [Clowes et al. 1991].

42

Подробный обзор политических взглядов и споров интеллигенции в несколько более поздний период содержится в [Burbank 1986].

43

Елена Оттобальдовна достигла зрелости во времена, когда немногие образованные русские женщины начинали задаваться вопросом о своей роли в семье, но все же ее уход от мужа был необычным поступком.

44

Подробнее об этом см. [Engelstein 1992: esp. 396–404].

45

Сережа – С. Я. Эфрон, муж Цветаевой, в Гражданскую войну сражавшийся на стороне белых. Возможно, она записала (или сочинила) этот диалог в шутку, поскольку к 1932 году сама Цветаева осталась практически единственным добытчиком в семье, а ее супруг тем временем занимался непонятной политической деятельностью.

46

По результатам переписи 1897 года, 21 % респондентов утвердительно ответил на вопрос: «Умеете ли вы читать?» См. [Brooks 1978: 119]. Эта статья также полезна и в плане освещения более широкой проблемы – отношения интеллигенции к литературе.

47

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1897. 27 февраля. Феодосия [Волошин 2003–2015, 8: 60].

48

Письмо Александре Петровой. 1898. 24 февраля [Багно, Лавров 1991, 1: 48].

49

Подробно о студенческой политической активности и самосознании см. [Morrissey 1998]. Волошин не полностью соответствует описываемой Моррисси более радикальной модели, которая, впрочем, по всей видимости, оказала на него духовное воздействие.

50

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1896.1 марта [Волошин 2003–2015,8:27].

51

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1897. 28 октября [там же: 82].

52

Письмо Е. О. Волошиной Волошину. 1901. 25 октября. РО ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Д. 649. Л. 38.

53

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1897.28 окт. [Волошин 2003–2015,8: 82].

54

О культуре гостеприимства элиты, при которой гости могли приезжать на званый вечер или с частным визитом и задерживаться на несколько недель, см. [Roosevelt 1995: 129–153].

55

Весьма вероятно, что в доме были и другие слуги, но документально это не подтверждено.

56

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1897.28 окт. [Волошин 2003–2015,8: 82].

57

Более подробно о землячестве см. [McClelland 1979; Kassow 1989; Орлов 1934].

58

РО ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д.З.С. 16.

59

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. Без даты (осень 1900 года). Машинописная копия из личного архива Владимира Купченко.

60

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1900. 28 сент. [Волошин 2003–2015, 8:408].

61

Там же.

62

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1900. 28 сент. [Волошин 2003–2015, 8: 408–409].

63

См., например, [Yaney 1973].

64

В 1903 году Брюсов написал в своем дневнике: «У него [Волошина] были рекомендательные письма ко всем, к Мережковскому, Минскому, ко мне…» [Брюсов 1927: 130.]

65

В характерной сухой манере Брюсов продолжает: «В Петербурге он не очень понравился, но Москва носилась с ним почти три недели» [Брюсов 1927:130].

66

Какие именно русские модернистские объединения следует относить к символистам, вопрос спорный; приводимое здесь конкретное разграничение основывается на общей картине символизма, представленной Эврил Паймэн. См. [Pyman 1994].

67

Письмо Александре Петровой. 1898. Янв. [Волошин 19916: 43].

68

Волошин подробно описывает эту проблему в письме Петровой.

69

О детях и культе Ленина см. [Tumarkin 1983: ТХ1,241–242,260,265–267]. Что касается культа Сталина, то одним из примеров всячески превозносимой дружбы Сталина с детьми была его знаменитая фотография, на которой он обнимает маленькую Энгельсину Маркизову. Эта фотография описывается в [Alexeyeva, Goldberg 1990: 80–83]. В указанном издании приводится изображение выполненной по этой фотографии скульптуры, в свое время украшавшей одну из станций московского метрополитена.

70

В определенном смысле Тёрнер пишет об этом элементе в [Тэрнер 1983], см. главу 5 «Униженность и иерархия: лиминальность повышения и перемены статуса». Более подробно об этом говорится в [Turner 1982].

71

Об «Аргонавтах» см. [Лавров 1978]. О символистских теориях и опытах любви см. [Matich 1994].

72

Связи, знакомства и финансовая поддержка играли заметную роль в мире издательского дела модернистов; редкие публикации окупались только за счет продаж и подписок, поэтому издательства сильно зависели от финансовой поддержки представителей российского дворянства, купечества и государства. Можно было надеяться даже на «финансовую поддержку» со стороны печатавшихся в журнале авторов – не выплачивая им гонорары. Журнал Мережковского «Новый путь», на первых порах существовавший за счет своего рода коллектива инвесторов/издателей, в значительной степени полагался на великодушие своих авторов, оплачивая публикации только самым молодым. Вскоре он прекратил существование из-за финансовых проблем; см.: Корецкая И. В. «Новый путь» и «Вопросы жизни» [Бялик и др. 1982: 181], а также [Glatzer Rosenthal 1975: 145]. Иллюстрированный журнал «Мир искусства» Дягилева частично издавался на средства подписчиков, но также нуждался в финансировании со стороны княгини Тенишевой и государства; см.: Корецкая И. В. «Мир искусства» [Бялик и др. 1982: 130]. Журнал «Весы», созданный и временами издаваемый практически одним Брюсовым, не мог бы выходить без финансовой поддержки Полякова, сына купца; см. [Азадовский, Максимов 1976:260]. «Аполлон» спонсировался чаеторговцем Ушаковым; см. [Bowlt 1979].

73

См. главу «Emerald Thrones and Living Statues: Theater and Theatricality on the Estate» («Изумрудные троны и живые статуи: театр и театральность в поместье») в [Roosevelt 1995: 129–153].

74

Слова «петиметр» и «кокетка» применялись к представителям российской элиты, которые слишком охотно подражали французским образцам щеголя (petit-maitre) и кокетки. См. [Rogger, 1960:48, 50; Лотман 2002]; у Лотмана ссылка конкретно на символистский «театр жизни» содержится в [Лотман 2002:254].

75

Подробнее о театральности элиты, укреплявшей структурную (самодержавную) власть в имперской России, см. в [Wortman 1995].

76

Более широко эта обеспокоенность проблемами пола и сексуальности освещается в [Engelstein 1992].

77

О целомудренных браках символистов и стоявших за ними идеях см. [Matich 1994: 40–44].

78

Бунин И. А. – Толстому Л. Н. 1890. 12 июня [Бабореко 1956: 197–198].

79

Бунин И. А. – Толстому Л. Н. 1896.21 марта. Цит. по: [Лидин 1962:113–114].

80

В случае отсутствия иных указаний последующие сведения о Горьком и «Среде» почерпнуты из этой же статьи [Zoe 1991].

81

См., например: Скиталец. С. Максим Горький [Бродский 1955: 161].

82

См. в этом издании воспоминания А. Серафимовича [Бродский 1955: 63–68], С. Скитальца [Бродский 1955: 156–167] и М. Телешова [Бродский 1955: 172–191]. Все они входили в кружок «Среда».

83

Воспоминания Бунина о Толстом см. в [Бунин 2003]; воспоминания Катаева о Бунине см. в [Катаев 1969].

84

См., например, [Микитич 1991].

85

Иванова также приводит подробное описание планировки квартиры и изменений, происходивших в ней со временем.

86

Цитату по поводу интереса Лидии к женщине-партнеру см. в [Рушап 1994:295].

87

Об этих отношениях как выражении жизнетворчества см. [Matich 1994: 47–49].

88

Тема патриарха, который разрушает гармонию и единство в семье, злоупотребляя своей властью над домашними, также присутствует в русской литературе данного периода, что свидетельствует об интересе, который проявляли к ней русские писатели. За знаменитой первой строкой «Анны Карениной» Толстого: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему», – следует описание того, как Облонский нарушил мир и покой в своей семье, вступив в связь с гувернанткой [Толстой 1974: 7]. В воспоминаниях Горького «Детство» его семья и дом изображаются как разрушаемые и в конце концов разрушенные жестокостью и алчностью его деда [Горький 1984].

89

Об отношениях Иванова с Городецким см. [Pyman 1994:293–294; Matich 1994: 49]. Позднее, демонстрируя рост вовлеченности в «священный инцест», Иванов женится на Вере, дочери Лидии от предыдущего брака.

90

Любопытным исключением из этого «правила» стала поэтесса Мирра Лохвицкая (1869–1905). См. [Pachmuss 1978: 85–92].

91

В неотправленном письме Блоку Любовь Менделеева писала: «Я не могу больше оставаться с Вами в тех же дружеских отношениях. <…> Вы смотрите на меня как на какую-то отвлеченную идею; Вы навоображали про меня всяких хороших вещей и за этой фантастической фикцией, которая жила только в Вашем воображении, Вы меня, живого человека с живой душой, и не заметили, проглядели… <…> Я живой человек и хочу им быть, хотя бы со всеми недостатками» [Блок 1979: 41–42].

92

В Богдановщине находилось имение богатых родителей Сабашниковой; после «взрыва», потрясшего дом Ивановых, она отправилась туда, чтобы более или менее укрыться и от Волошина, и от Ивановых.

93

«В тебе материал десяти поэтов и сплошь – замечательных!..» – записала Цветаева слова, которые сказал ей Волошин [Цветаева М. 1994–1995,4:174].

94

Судьбоносен (фр.).

95

Бойм озаглавила этот раздел своего анализа творчества Цветаевой «The Poetess’s Self-Defense: Close Reading and Clothes Reading» («Самооборона поэтессы: пристальное чтение и толкование одежды»).

96

Волошин М. Женская поэзия // Утро России. 1910. 11 дек.

97

О ритуалах перемены статуса в коммунитас см. [Тэрнер 1983: 231–264].

98

Историк искусства Джон Э. Боулт называет этот новый журнал «осенним цветком» движения мирискусников [Bowlt 1979: 121].

99

О репродукции «Портрета Сергея Павловича Дягилева с няней» Леона Бакста (1906 год, в коллекции Государственного Русского музея, Санкт-Петербург) см. [Bowlt 1979: 47–48]. Хотя партнерами женского пола по гостеприимству зачастую являлись жены или возлюбленные руководивших кружками мужчин, например Лидия Иванова в кружке Вячеслава Иванова, доминирующую женскую роль в кружках могла играть и прислуга.

100

Рассказ об основании «Аполлона» основывается на трех источниках: [Шанько 1990; von Guenther 1969; Маковский 1961].

101

Подборка газетных и журнальных статей-фельетонов Волошина, опубликованных в таких журналах, как «Золотое руно» и «Весы», и таких газетах, как «Русь», представлена в [Волошин 1988]. «Лики творчества» были впервые опубликованы в 1913 году в Санкт-Петербурге.

102

Аполлон. 1909. № 2. Литературный альманах. С. 6.

103

Письма Волошина А. М. Петровой. 1909 г. 21 ноября, 26 ноября, 29 ноября, 17 декабря [Волошин 19916: 199–205].

104

О версии истории с Черубиной Михаила Кузмина, на личные и профессиональные отношения которого она также оказала влияние, см. [Malmstad, Bogomolov 1999: 162–166].

105

Волошин пишет «три года назад», но ошибается (письмо Волошина А. М. Петровой. 1909 г. 26 ноября [Волошин 19916: 201]).

106

Это предложение отличается странным синтаксисом. Письмо Волошина А. М. Петровой, 1909 г. 29 ноября года [Волошин 19916: 201]. О странности этого предложения см. отмеченное звездочкой примечание на той же странице.

107

Письмо Волошина А. М. Петровой. 1909. 17 декабря [Волошин 19916: 204].

108

Или, возможно, это просто стало традицией в их воспоминаниях?

109

См. ранее заключение к главе второй.

110

Три письма Волошина Е. О. Волошиной приблизительно датируются как написанные в 1908 году, после мая месяца. Машинописные копии в личном архиве Владимира Купченко.

111

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1911. 21 нояб. [Волошин 2003–2015, 9: 645].

112

Цветаева утверждает, что «на брудершафт» пили уже при ней; если она подразумевает, что это происходило буквально в ее присутствии, то данное событие потребовалось бы датировать тремя годами позднее, поскольку Цветаева не встречалась одновременно с матерью и сыном как минимум до 1911 года [Цветаева М. 1994–1995, 4: 186]. Между тем в письмах матери Волошин начал использовать это фамильярное обращение где-то после мая 1907 года. См. письмо Волошина Е. О. Волошиной (с обращением по форме). 1907. 5 мая [Волошин 2003–2015, 9: 308–309]; письмо Волошина Е. О. Волошиной (с фамильярным обращением) предположительно датируется 1908 годом [Волошин 2003–2015, 9: 364–365].

113

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1913. 9 дек. [Волошин 2003–2015,10:90].

114

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1909. 2 янв. [Волошин 2003–2015,9:414].

115

Марина Цветаева посвятила несколько страниц Волошину-миротворцу [Цветаева М. 1994–1995, 4: 190, 210, 218].

116

Я использую термин «карнавальный», опираясь на теорию Бахтина о карнавале как народном осмеянии традиционных иерархий и ритуалов; Бахтин разработал эту теорию в своем исследовании творчества французского писателя Франсуа Рабле (1940). См. введение Бахтина в эту теорию в [Бахтин 1990: 9-18]. О бахтинской теории карнавала в историческом контексте см. [Clark, Holquist 1984: 295–320]. Можно провести некоторые интересные параллели между теорией перемены статуса Тёрнера и теорией карнавала Бахтина; в данном случае приложение теории Бахтина показалось мне более целесообразным для решения моих задач.

117

Излагаемая далее история основывается на [Цветаева А. 2008, 1: 620–627].

118

Рассказ об этой мистификации приводится в [Фейнберг 1990: 276–277].

119

«Следокопыт» – прозвище одного из дачников-соседей: «“Следокопыт” – шутливая переделка Максом слова “следопыт”, как называл себя один из близнецов. Я хорошо их помню. Однако эта семья держалась особняком» [Фейнберг 1990: 279].

120

Первый сборник стихотворений Волошина «Стихотворения. 1900–1910» вышел в феврале 1910 года в московском издательстве «Гриф». Весной 1911 года он написал цикл стихотворений «Сонеты о Коктебеле».

121

Хотя может показаться, что она была менее важна, но разрастающаяся библиотека Волошина, в которой имелись книги и журналы со всей Европы, также представляла собой одно из развлечений, которые традиционные наставники издавна предоставляли своим гостям для их интеллектуального и профессионального развития.

122

Впрочем, Волошин не слишком одобрял этот брак: «Свадьба Марины и Сережи представляется мне лишь “эпизодом” и очень кратковременным», – писал он матери (12 ноября 1911 года [Волошин 2003–2015, 9: 647]).

123

О Ходасевиче см. [Bethea 1983].

124

РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 5. Письмо от 7 июня 1916 года.

125

РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 45. Л. 42, 53.

126

Шуточная песенка о членах коктебельской общины.

127

Вероятно, при замене вызвавшие нарекание строки звучали бы так: «Она явилась в “Бубны” / Под звуки многотрубны, / Но ей и там попался Мандельштам».

128

О важной роли, которую сплетни (как можно было бы назвать эту «устную традицию») играли в общении и общественной организации маленькой группы, см. [Gluckman 1963].

129

Эта цитата взята из гораздо более пространного, яркого и содержательного комментария по поводу мифотворчества и мифотворческого таланта Волошина, приводимого в разделе «Макс и сказка» [Цветаева М. 1994–1995, 4: 204–218].

130

См., например, [Фейнберг 1990: 277; Оболенская 1990: 305].

131

О дореволюционной бюрократии и личных связях см. [Orlovsky 1983].

132

Эта полемика восходит к борьбе, развернувшейся в ранней советской историографии между теми, кто полагал, что истоки советской системы были заложены при Ленине в условиях военного коммунизма периода Гражданской войны [Shapiro 1959], и теми, кто доказывал, что в извращении в сущности хорошей социалистической системы, созданной Лениным, был повинен Сталин [Deutscher 1949]. Более гибкий подход демонстрируется в одной из последних публикаций по данной проблеме [Raleigh 2002]. Д. Роли усматривает истоки системы в военном коммунизме; краткое изложение его доводов представлено в [Raleigh 2002: 416]. В недавно изданной книге П. Холквиста предлагается еще одно решение проблемы периодизации: автор доказывает наличие неразрывной связи насилия с процессом мобилизации, запущенным с началом Первой мировой войны [Holquist 2002].

133

Письмо Волошина Е. О. Волошиной. 1915. 31 июля/13 авг. [Волошин 2003–2015, 10: 408].

134

Письмо М. Волошина Е. О. Волошиной. 1915. 22 янв. [Волошин 2003–2015, 10: 282].

135

В машинописной копии письма у Купченко в этом месте стоит многоточие, однако его смысл неясен (поставлено оно самим Волошиным или военной цензурой).

136

«Пусть господа убийцы начинают» (фр.).

137

Письмо Максимилиана Волошина Е. О. Волошиной. 1915. 19 авг. [Волошин 2003–2015, 10: 407].

138

Путь его следования приводится в «Хронологической канве жизни и творчества М. А. Волошина» [Купченко, Давыдов 1990: 58].

139

Последующее краткое изложение событий Гражданской войны в Крыму основывается на [Kenez 1977: 191–202].

140

См. его очерк «Пророки и мстители» (1905) [Волошин 1991в: 267–294].

141

Некоторые из этих стихотворений вошли в [Волошин 1992: 20–98].

142

Об отношениях Толстого и Бунина см. главу вторую этой книги.

143

Самым известным «учеником» Бунина был будущий советский писатель Катаев, впоследствии написавший о Бунине воспоминания. См. главу вторую этой книги.

144

Подобно многим другим «ученикам», Волошин по-настоящему нуждался в том, чтобы быть допущенным к столу Бунина. После одной из трапез В. Н. Муромцева-Бунина записала: «…Волошин ест с большим удовольствием, – он уже голодает. Даже съедает наш пайковый гороховый хлеб, который мы не в состоянии проглотить и кусочка» [Бунин, Бунина 1977: 232].

145

О других автобиографических рассказах о пережитом в Гражданскую войну, в особенности с упором на тему выживания, см. [Raleigh 2002: 246–281]. В книге Роли этой теме посвящена глава «Narratives of the Self and Other: Saratov’s Bourgeoisie» («Повествования о себе и других: саратовская буржуазия»).

146

Ныне – пос. Черноморское.

147

Речь об И. С. Кожевникове, командовавшем Тринадцатой армией весной 1919 года.

148

Выражение «вне очереди» – типично русско-советское, указывающее на то, что лошади, пропуска, билеты и жилплощадь должны были предоставляться без необходимости стоять за ними в очереди.

149

РО ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 3. Л. 8.

150

Проблема локалитетов, местной политики и отношений между центром и периферией в отношениях Советского государства и общества подробно рассматривается в [Getty 1985].

151

Об использовании Советами возможностей театра в период Гражданской войны см. [Kenez 1985].

152

Беседа с А. Б. Трухачевым, сыном Анастасии Цветаевой, 18 марта 1992 года.

153

ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 3. Л. 12. Этот документ несколько непонятен; это не удостоверение личности, а «справка», фактически – бланк Отдела учета и распределения рабочей силы, в который внесены имя, профессия, учреждение (Крымский отдел народного просвещения) и должность (заведующего [неразборчиво] отделом Отдела литературы). Вероятно, на основании этой бумаги, указывавшей общественное положение Волошина, определялся размер его пайка.

154

ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 3. Л. 13.

155

Там же. Л. 19.

156

Там же. Д. 39. Л. 1.

157

Современный событиям анализ этого явления (выполненный российским либералом М. В. Вишняком) приводится в [Burbank 1986: 85–99].

158

ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 14, 15.

159

Там же. Д. 41.

160

Там же. Оп. 3. Д. 72.

161

ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Д. 18. Л. 4; [Волошин 2003–2015, 12: 520–521].

162

Там же; [Волошин 2003–2015, 12: 522].

163

ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 2. Д. 3. Л. 6.

164

РГАСПИ.Ф. 142. Оп. 1. Д. 660. Л. 1.

165

ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 42.

166

Там же.

167

Там же.

168

Информация о предполагаемой «Экспериментальной художественно-научной студии» почерпнута из машинописного проекта, ориентировочно относящегося к 1921 году (ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 42), а также из обращения в ЦУКК от 21 апреля 1921 года (ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 62. Л. 2).

169

ОРИРЛИ. Ф. 562.ОП.2. Д.З.Л.21.

170

ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 62. Л. 3.

171

Там же. Л. 9, 15.

172

Подробно об этих дискуссиях см. [Fitzpatrick 1992b].

173

ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 22. Д. 27.

174

Там же.

175

ГАРФ. Ф. 393. Оп. 43. Д. 24, 77, 256, 257.

176

Подробно о деятельности Горького в качестве «великого посредника» см. [Yedlin 1999: esp. chap. 6]. См. также [Wolfe 1967: esp. chaps. 7-10]. Эта работа была опубликована по заказу Гуверовского института войны, революции и мира (Стэнфордский университет, Стэнфорд, Калифорния).

177

Примеры адресованных Горькому многочисленных просьб о помощи в защите или спасении отдельных лиц от ареста и потенциальной гибели приводятся в [Гиппиус 1991: 355–356]; см. также: ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. КГ-п-33-1-8 (письмо В. А. Каверина о брате). О других случаях спасения см. [Yedlin 1999: 126]. Об упоминаниях в мемуарах некоторых других случаев оказания государственной помощи по инициативе Горького см., например, [Belaya 1989: 100–103, 126–127, 152]. Характерное упоминание о его помощи в решении жилищных вопросов см. в полушутливой-полусерьезной переписке Горького с М. М. Зощенко в 1930 году, когда у Зощенко возникли проблемы с соседями по коммунальной квартире. Горький сделал все, чтобы помочь, и проблема была решена (ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. КГ-п-29-4-2).

178

О том, как Горький хлопотал, чтобы Блоку разрешили поездку за границу, см. [Wolfe 1967: 121].

179

См. письма Горького Ягоде, в которых содержатся просьбы о помощи писателям, в особенности о разрешениях на выезд за рубеж; в частности, Б. Л. Пастернаку, хлопотавшему о таком разрешении для себя, жены и ребенка; Н. Каменскому; и М. А. Шолохову (ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. ПГ-рл-58-29-4, 5).

180

Описание жизни «Всемирной литературы», данное К. И. Чуковским, см. в [Belaya 1989: 92–98]. См. также [Yedlin 1999: 125].

181

Подробное описание Дома искусств см. в [Ходасевич 1992: 275–285].

182

См., например, письмо Горького «серапиону» В. Иванову (январь – февраль 1923 года) с просьбой написать рассказ для издаваемого в Берлине журнала «Беседа» (ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. ПГ-рл-17-3-7; подробное описание Дома искусств см. в [Ходасевич 1992: 275–285]); письмо Горькому «серапиона» И. Груздева (1926), в котором тот говорит ему: «…горячее спасибо Вам от всех нас [очевидно, от других «серапионов»] за помощь в публикации рукописей (ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. КГ-п-23-1-17); и письмо Горького П. Крючкову (декабрь 1926 года), в котором он настоятельно просит включить в антологию В. Иванова, поскольку тот – хороший писатель (ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. КГ-п-41а-1-119).

183

Цитата и подробности приводятся в [Levin 1986:214–215]. Дополнительные подробности по поводу внутренней политики и внешней дипломатии как Советов, так и американцев приводятся в [Цихелашвили, Энгерман 1995]. См. также [Weissman 1974].

184

Интереснейшая характеристика более формальных аспектов распределения посылок Американской администрации помощи (то есть более строгого, чем простой метод Волошина – деления того, что ему присылали) приводится в [Babine 1988].

185

Впрочем, не совсем понятно, ЦЕКУБУ ли проводила такой отбор. Органом, принимающим решения, была Контрольная комиссия, назначенная Петросоветом; и в этом же самом протоколе (подписанном Горьким) постановляется, что окончательное решение о списке получающих паек принимается Особой комиссией при Совнаркоме (ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. Био-15-37; б. д.).

186

ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. Био-15-11; Био-15-7.

187

ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. Био-15-11.

188

ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. Био-15-2.

189

Письмо М. Горького А. Б. Халатову, датированное 10 октября 1927 года, отправлено из Сорренто. Это письмо хранится в бывшем Центральном партийном архиве, в деле Н. И. Бухарина, где содержатся многие другие письма Горького, адресованные непосредственно Бухарину (РГАСПИ. Ф. 329. Оп. 2. Д.4.С.51).

190

ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. Био-15.

191

РГАЛИ. Ф. 1824.

192

РГАЛИ. Ф. 591. Оп.1.

193

РГАЛИ. Ф. 1824.

194

РГАЛИ. Ф. 1824. Он. 1. Д. 1. Л. 6.

195

РО ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 21. Л. 13.

196

Там же.

197

Отметим борьбу Зощенко с соседями, о которой говорилось ранее (ИМЛИ РАН. Архив А. М. Горького. КГ-п-29-4-2).

198

Беседа с Идой Моисеевной Наппельбаум, 1 мая 1992 года.

199

О ходе этой дискуссии см. [Walker 2002].

200

См. [Cohen 1973: 216–223].

201

Об этом стихотворении см. [Мандельштам 1970: 15].

202

Дополнительно о трансформации жанра «воспоминаний современников» в советский период см. [Walker 2000: esp. 343–351].

203

См. также [Гиппиус 1991: 355–356] – еще одни направленные против культа воспоминания, в которых автор жалуется на злостное невнимание со стороны центральной власти.

204

Государственный литературный музей (ГЛМ). Ф. 123. Оп.1.

205

О первых попытках Советов изменить роли, которые играют в обществе женщины, см. [Lapidus 1978: esp. chap. 2, «Toward Sexual Equality: Revolutionary Transformation and Its Limits, 1917–1930»; Stites 1978; Goldman 1993; Chatterjee 2002].

206

Письмо Волошина Марии Степановне Заболоцкой. 1922.18 нояб. [Волошин 2003–2015, 12: 552].

207

В 1919 году в Кракове он опубликовал поэтический сборник «Демоны глухонемые»; в 1923 году эта книга будет переиздана в Берлине. См. [Волошин 1965].

208

Письмо Волошина Марии Степановне Заболоцкой. 1922. 31 дек. [Волошин 2003–2015, 12: 578].

209

Уже не прислуги в привычном смысле, но независимых подрядчиков – см. далее.

210

Введение в советскую «дарономику» см. в [Shlapentokh 1984: 237–240].

211

Полонская Е. Тысяча девятьсот двадцать четвертый год: Петроград – Ленинград – Коктебель // Архив Елизаветы Полонской, принадлежащий ее сыну Михаилу Полонскому. Л. 7.

212

Там же. Л. 9-10.

213

Поливанов К. Коктебель (лето 1924 года) // Архив Константина Поливанова, принадлежащий его внуку Константину Поливанову. 11

214

Там же. 17.

215

Там же. 14.

216

Там же. 17.

217

РО ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 21. С. 1–8; Д. 13. С. 4.

218

Там же. Д. 24.

219

Там же. Д. 13. Тема хлебных пайков возникает в 1929, 1930 и 1931 годы; картофель обсуждался только в 1931 году. Возможно потому, что у Волошина возникли проблемы с местной властью (речь о них пойдет в следующей главе) по поводу получения им пайков; однако также следует отметить, что насильственное изъятие зерна у советских крестьян проводилось с начала 1928 года, а насильственная коллективизация – с начала 1929 года. Сельскохозяйственная продукция направлялась в город, поскольку Сталин пытался взять под контроль крестьянское производство и заложить фундамент советской промышленности. Это могло стать причиной нехватки продовольствия в таких далеких от центра местах, как Коктебель [Nove 1969:160–179].

220

Поливанов К. Коктебель (лето 1924 года). 17.

221

Среди исследований, посвященных использованию театра в целях преобразования общества, отметим [Kenez 1985; Maliy 2000; Chatterjee 2002]. Об исповеди в контексте советского коллектива см. [Kharkhordin 1999].

222

Альтернативный взгляд на советский церемониал в чуть более поздний период предлагается в [Petrone 2000]. По мнению Петроун, подобные массовые церемонии и зрелища можно рассматривать в качестве способа согласования функций граждан и руководителей государства в вопросах управления советской культурой. Ознакомиться с сохранением возможностей подлинной и искренней самотрансформации при Сталине можно в [Hellbeck 2000].

223

Следует отметить, что Волошин получал государственное пособие отчасти потому, что принимал у себя такие экскурсии и читал посетителям свои стихи. Но, как сообщает Смирнов, другие коктебельские писатели, к которым ходили экскурсии, принимали этих незваных гостей гораздо менее любезно, чем Волошин.

224

ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 62. С. 10–12.

225

ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 62.

226

См. [Fitzpatrick 1984]. См. также современный критический анализ этой темы в [David-Fox 1999b; Fitzpatrick 1999; David-Fox 1999a: 210].

227

ОР ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 4. Д. 13. С. 7.

228

Из этих последних слов мы узнаем о происхождении замечательного личного архива, благодаря которому стало возможным осуществление исследования жизни и кружка Волошина.

229

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций», 23 апреля 1932 года [Фогелевич 1936: 50].

230

РО ИРЛИ. Ф. 521. Он. 42. Протоколы трех заседаний Президиума Организационного комитета Всероссийского союза писателей, 25 мая, 7 июня и 10 июня 1932 года.

231

Там же Протокол заседания Президиума Организационного комитета Всероссийского союза писателей, 10 июня 1932 года.

232

См. письмо А. Н. Толстого К. А. Федину. 1932.16 аир. [Крюкова 1989, 2:140].

233

Литературное описание подобного здания (хотя в данном случае предназначенного не для писателей, а для представителей органов власти, ученых и других представителей элиты) приводится в [Трифонов 1986].

234

См. [Brooks 2000: esp. chap. 4, «The Economy of the Gift: “Thank-you Comrade

Stalin, for a Happy Childhood”», 83-105]. Общий обзор новейших исследований, посвященных отношениям патронажа и знакомств в советский период, приводится в [Walker 2001].

235

Веб-сайт Хьюго Каннингема «Да здравствует И. В. Сталин!» (1998) (URL: http://www.cyberussr.com/rus/st-flat.html; дата обращения 07.10.2021) содержит множество восхвалений Сталина как учителя, в том числе такие переводы, как «Great leader and teacher». Там также можно прослушать «Песню о Сталине» М. Блантера и С. Суркова, а также прочитать ее текст (URL: http:// www.cyberussr.com/rus/sg-st-bla.html; дата обращения 07.10.2021), в том числе припев, в котором Сталин именуется «Наш мудрый вождь, учитель дорогой». На этом веб-сайте выложены и другие песни, прославляющие Сталина как великого учителя, в том числе «Спасибо, великий учитель».

236

Беседы с Владимиром Купченко, 21 марта 1992 года; Михаилом Поливановым, 19 марта 1991 года; Анастасией Поливановой, 20 мая 1992 года, и Мирэль Шагинян, 12 июня 1992 года; а также электронное письмо Барбаре Уокер от Константина Поливанова, 5 апреля 2003 года.

237

Например, ее письмо Елизавете Борисовне Ауэрбах, датированное 20/IX, которое находится в папке писем 1937 года (Д-ММВ).

238

Д-ММВ. Письмо от Марии Степановны Волошиной. 1949. 15 декабря.

239

Д-ММВ. Набросок письма Марии Степановны Волошиной П. Н. Розанову. 1962.

240

Д-ММВ. Письмо Марии Степановне Волошиной от неизвестного корреспондента (Ленинград). 1963. 19 сентября.

241

Беседа с Владимиром Купченко, 27 марта 1992 года.

242

Письмо Марины Михайловны Поливановой Владимиру Купченко, б. д. (Архив Константина Поливанова, принадлежащий его внуку Константину Поливанову).

Content

Барбара Уокер
Максимилиан Волошин и русский литературный кружок. Культура и выживание в эпоху революции

Предисловие к русскому изданию

От автора

Введение в трех частях

Максимилиан Волошин и его кружок

Культура русского литературного кружка между структурой и антиструктурой

Проблема литературных кружков и попытки решить ее за счет лидерства

Глава 1 Социокультурное происхождение Волошина

Краткое повествование о детстве и юности Волошина, знакомящее с некоторыми лицами и темами

Макс и средства обмена в России периода поздней империи

Обучение нетворкингу: от дома и до государственных масштабов

Глава 2 Русские символисты и их кружки

Желанный гость

«Жизнетворчество» символистов между коммунитас и структурой, или Плохой отец и дом, который взорвался

Глава 3 Волошин и модернистская проблема некрасивой поэтессы

Наставник женщин

Импресарио интеллигентов

Глава 4 Кружок на даче в Коктебеле

Закладывание основ

Коммунитас как суть кружка: жизнерадостные «обормоты» летом 1911 года

Глава 5 Свои и чужие, сплетни и мифология: от коммунитас к сетевому узлу

Глава 6 Волошин черпает силу в страхе

Возникновение новых условий

Использование связей для выживания в Гражданской войне

Глава 7 Волошин черпает силу в страхе (продолжение), а также более широкий контекст и результаты его деятельности

Пища

Кров

Бюрократия, патронаж, социальное обеспечение и привилегии

Глава 8 Внутри советского кружка Волошина: живучесть структуры, сохранность антиструктуры

Новое партнерство по приему гостей

Кружковая культура и истоки советской «дарономики»

Сохранение коммунитас и культа для грядущего поколения

Глава 9 Распад патронажной сети и смерть Волошина

Заключение

Источники

Библиография

Примечания