Джоэл Леви

Франкенштейн. Запретные знания эпохи готического романа

Эпоха неординарных умов

и создание «Франкенштейна»

Joel Levy

GOTHIC SCIENCE.

THE ERA OF INGENUITY AND THE MAKING OF FRANKENSTEIN

Published in 2019 by André Deutsch

An imprint of the Carlton Publishing Group

20 Mortimer Street

London, W1T 3JW

Печатается с разрешения издательства Carlton Publishing Group

Перевод с английского Наталии Камакиной

Текст © Джоэл Леви, 2018

Дизайн © Carlton Books Ltd, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Предисловие

Роман Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» вышел в свет в 1818 году. Он содержал анонимное предисловие, на самом деле написанное Перси Шелли, а вот предисловие к изданию 1831 года было гораздо объемнее и принадлежало уже перу самой Мэри. В обоих предисловиях объясняется – впрочем, в первом весьма поверхностно, – при каких обстоятельствах был задуман роман. По словам Мэри, она со своим возлюбленным (который вскоре стал ее мужем) Перси Шелли отдыхала на берегу Женевского озера в компании лорда Байрона и его врача Джона Полидори, но из-за затяжных дождей им пришлось много времени проводить дома (см. страницу 162). Чтобы как-то развлечь себя, они, под влиянием прочитанных немецких историй о призраках, договорились, что каждый из присутствующих напишет собственное мистическое сочинение. Мэри вспоминала, как слушала разговоры о современных достижениях науки в области витализма (см. страницу 62) и гальванизма (см. страницу 40), и утверждала, что именно эти беседы вдохновили ее сон наяву, в котором она увидела «бледного адепта тайных наук, склонившегося над созданным им существом… отвратительной пародией на человека». Так родился Франкенштейн.

Литературный и исторический анализ подвергает сомнениям почти все детали истории Мэри, но, как и ее роман, ставший мифом, этот рассказ о его происхождении тоже превратился в легенду. И, несмотря на неправдоподобие, он поднимает множество животрепещущих вопросов своего времени – вопросов, вдохновивших Мэри на создание романа и его героев, а также на изучение невероятно обширной коллекции источников, что придало ее истории необыкновенную мощь и неугасающий резонанс.

Сменивший эпоху Просвещения романтизм распространился и на науку. Новый дух созидания и фантазии, тесно связанный с глубоким осмыслением чуда природы, стер границу между натурфилософией и поэзией и стал свидетелем появления ученого нового типа. Такие люди, как Гемфри Дэви и Сэмюэл Кольридж (см. страницы 25 и 72), объединили науку и поэзию и черпали вдохновение для обеих из одного источника. Так рождалась синергия, воплотившаяся в мрачном апофеозе романтической науки авторства Мэри Шелли.

Личность и деятельность многих творцов науки того времени нашли отражение в литературном герое Викторе Франкенштейне, отвергающем сухую объективность того, что он считает рутинной наукой. Вместо этого Виктор выбирает для себя развитие событий, с физической и психологической точки зрения гораздо более иммерсивное и всепоглощающее, – то, что сегодня получило бы название «гонзо-наука», – и потому сопряженное с опасностью и весьма уязвимое.

В лице монстра, или создания, – а Мэри Шелли нигде не называет создание Франкенштейна по имени, – воплощено невероятное множество страхов, дебатов, доктрин и тревог эпохи. Времени, когда жила Мэри, предшествовали интеллектуальный кризис и революции Ренессанса и Просвещения, низвергнувшие былые авторитеты и пошатнувшие уверенность в месте человека в природе. Открытия в области биологии, географии, геологии и палеонтологии, наряду с зарождающейся теорией эволюции, послужили толчком для переоценки отношения человека к миру природы и тем чудовищам, что таятся в нем.

В романе самым увлекательным образом освещаются новейшие и древнейшие течения натурфилософии, и именно поэтому «Франкенштейн» часто считается первым подлинно научно-фантастическим произведением. Роман и его протагонисты представляют, а также подвергают сомнению перспективы и риски таких областей науки, как электротехника и химия, психология и философия сознания. Именно об этих волнующих и увлекательных областях науки в первую очередь повествует знаменитое произведение XIX века, и именно эти области, в свою очередь, мы намерены исследовать и объяснить в данной книге.

Примечание:

На момент возникновения идеи «Франкенштейна» и начала написания романа Мэри еще не была замужем и носила фамилию Годвин. Они с Перси поженились в 1816 году, однако начали считать себя мужем и женой еще до этого. Таким образом, писательницу принято называть Мэри Шелли и тогда, когда речь идет о появлении идеи и начале создания романа. Поэтому в данной книге, если иное не указано и не подразумевается, фамилия Шелли относится к Мэри.

Глава 1

Химическая революция. Познать блаженство и потерять голову

Конец XVIII века стал свидетелем необычайного переворота в мире химии: из алхимии она превратилась в одну из самых почитаемых наук эпохи. Это было время, когда энтузиасты-романтики восхищались недавно открытыми газами, даже несмотря на тот факт, что величайший ученый этой эпохи боролся за свою жизнь с революционными фанатиками – и проиграл. Великий роман Мэри Шелли посвящен изучению болезненного перехода от оккультных обычаев алхимии к чистому рационализму химии.

Мечты забытых алхимиков: от древнего мистицизма к зарождению новой науки

Мэри Шелли написала «Франкенштейна» в период, когда наука в целом и химия в частности вызывали величайшее волнение и вселяли оптимизм. Химия находилась в авангарде науки начала XIX столетия: это была молодая область исследований, только-только делавшая первые шаги наряду с уже хорошо известными миру физикой и математикой. При этом вновь приобретенные химические знания опрометчиво отвергали такую почти постыдную предыдущую реинкарнацию, как алхимия, с ее наследием мрачного мистицизма и темного оккультизма.

Шелли умышленно помещает своего главного героя, доктора Франкенштейна, на пересечении этих двух миров химии. Ему предстоит выступать и воплощением новой модели химии, и адептом старых методов. Он провел молодость, «жадно впитывая в себя» работы таких алхимиков, как Парацельс и Альберт Великий: «тысячелетние фантазии, столь же косные, сколь и древние». Франкенштейн рассуждает о том, как он «прошел вспять по пути науки и открытиям моих современников предпочел грезы давно позабытых алхимиков»[1].

Насмешка над невидимым миром

Приехав в университетский город Ингольштадт, чтобы продолжить обучение и быть представленным миру натурфилософии, Франкенштейн сталкивается с двумя светилами новой химии – профессорами Кремпе и Вальдманом. Кремпе отвергает алхимиков как распространителей «развенчанных систем и бесполезных имен», при этом ругая Франкенштейна: «Каждое мгновение, потраченное вами на эти книги, безвозвратно и полностью потеряно». Вальдман гораздо более сдержан в своих суждениях, он признает ценность фундамента, заложенного алхимиками, но восхваляет добродетели нового мира «современной химии»: «Нынешние [преподаватели]… прослеживают природу в ее сокровенных тайниках… Они приобрели новую и почти безграничную власть; они повелевают небесным громом, могут воспроизвести землетрясение и даже бросают вызов невидимому миру». Вдохновленный этой картиной, Франкенштейн клянется овладеть современной наукой ради реализации древних мечтаний алхимиков – властью над созданием и, возможно, над самой смертью.

Таким образом, Франкенштейн воплощает противоречия новой химической эпохи, находясь между ее древним наследием и современными устремлениями. Мечты и иллюзии алхимиков, искавших секрет философского камня и эликсира жизни, сталкиваются с открытием новых элементов и эфиров, новой системы веществ и ее трансформации.

Гравюра из книги по алхимии, демонстрирующая типичный темный символизм; подобные книги вдохновляли вымышленного Виктора Франкенштейна.

Темное искусство алхимии

В начале знакомства с университетской жизнью Франкенштейн Мэри Шелли проходит краткий курс эволюции химии – в нем подробно исследуется история предмета в эпоху его трансформации, примерно с 1600 по 1800 годы. Работы и жизни людей, сыгравших роль в этой трансформации, становятся волнующими намеками и возбуждающими фантазию предвестниками истории Франкенштейна.

Химии предшествовала алхимия, оккультное искусство, занимавшееся поисками способа трансформации материи путем манипулирования физическими и мистическими переменными. Конечной целью алхимика в западной традиции (в Китае и других регионах существовали собственные, параллельные и зачастую схожие традиции) было создание магического вещества или предмета, известного под названием философского камня, обладающего, помимо прочих чудесных свойств, способностью преобразовывать основные металлы в золото. В своем стремлении достичь этой цели алхимик объединял древнюю философию и метафизику с более земными занятиями, в частности переработкой руды и изготовлением спирта, которые частично произошли от таких промыслов, как горное производство, кожевенное дело и окрашивание тканей. Таким образом, алхимик эпохи Средневековья выделял и очищал большое количество веществ и давал им названия, закладывая важнейший фундамент науки, которая появится позже. Как заметил великий химик XIX столетия Юстус фон Либих, «без философского камня химия не была бы тем, чем она является сегодня. Для того чтобы понять, что его не существует, было необходимо изучить и проанализировать каждое известное на земле вещество».

Среди алхимиков, особо отмеченных Франкенштейном, был Парацельс, – под таким псевдонимом работал шведский физик и философ Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (1493–1541). Колоритный персонаж, утверждавший, что путешествовал в таинственные Восточные земли, Парацельс достиг особых успехов в фармацевтике, предложив новые способы лечения сифилиса и разработав лауданум, опиумную настойку, оказавшуюся самым успешным средством во врачебной фармакопее вплоть до середины XIX века. Если говорить в целом, смелые нападки Парацельса на устоявшиеся авторитеты во многом способствовали открытию новых дверей для экспериментальной философии, вдохновив ученых, впоследствии совершивших научную революцию.

Парацельс и гомункул

Особый интерес в свете романа «Франкенштейн» представляет известное заявление Парацельса о том, что им был успешно создан гомункул – буквально: «человечек» – рукотворное существо, предшественник иудейского голема и монстра Франкенштейна. Согласно рецепту, представленному Парацельсом, если семя человека «заключить в герметично закупоренную пробирку и закопать в конском навозе на сорок дней, а затем хорошо намагнитизировать, оно начинает оживать и двигаться. После этого срока оно приобретает форму и вид человеческого существа, но будет прозрачным и лишенным тела». Дальше Парацельс утверждал, что если кормить его экстрактом крови под названием arcanum sanguinis hominis, то можно получить крошечного человеческого ребенка, которого уже следует вырастить обычным образом.

Абсурдные заявления и таинственные доктрины позволяют отнести Парацельса к миру алхимиков. Ученым, по-настоящему перебросившим мост через пропасть, разделяющую древний мистицизм и современную науку, стал англо-ирландский натурфилософ Роберт Бойль (1627–1691). Бойль начал свою деятельность как алхимик, но стремился перенаправить древнее искусство в новое, более научное русло. Однако самому Бойлю не были чужды фантастические идеи и спекуляции – некоторые из них, возможно, подсказали идеи для истории Франкенштейна. В своеобразном послании будущим ученым, записанном для Королевского общества – научного общества в Лондоне, созданию которого он способствовал для продвижения экспериментальной науки, – Бойль перечислил ряд направлений будущих исследований. Помимо призывов разрабатывать обезболивающие и меняющие сознание препараты, Бойль также рекомендовал проводить исследования, направленные на «достижение небывалых горизонтов», что, как считается, указывало на возможности дальнейшего развития человечества.

Дыхание жизни: пневматическая химия и новые эфиры

Своей популярностью химия эпохи романтизма частично обязана увлекательным и зачастую дерзким исследованиям в области так называемых эфиров, или газов. Они оказали огромное влияние на научное воображение Мэри Шелли и послужили основой для сюжета «Франкенштейна». Область знаний, иногда называемая современниками Шелли «пневматической химией» (от греческого слова pneuma, то есть «дыхание»), выделилась в прежде неведомую науку и начала исследовать не что иное, как дыхание жизни. Ученые экспериментировали с недавно открытыми газами, которые могли умертвить, оживить и даже продлить жизнь, что расширяло горизонты сознания и сулило раскрытие сокровенных тайн феномена жизни.

ШАР ФОН ГЕРИКЕ

Впечатляющей иллюстрацией того, что обычный воздух может служить источником огромной силы, стал известный эксперимент с Магдебургскими полушариями. В 1650 году Отто фон Герике (1602–1686), немецкий военный инженер и бургомистр Магдебурга, построил один из первых воздушных насосов. В 1654 году в присутствии императора Фердинанда III он провел демонстрацию опыта, во время которого соединил две огромные медные полусферы и выкачал из пространства между ними весь воздух. Несмотря на то, что полушария не были соединены между собой болтами или скобами, их не смогли разъединить даже с помощью 16 лошадей. Полушария распались, только когда фон Герике открыл клапан, чтобы впустить воздух. Так, наука выступила в роли театра, приобретая в эпоху романтизма все большее значение и поражая воображение авторов и зрителей.

Сила воздуха

Идея о том, что «эфиры» – расплывчатая формулировка, применяемая алхимиками в отношении различного дыма, пара и самой атмосферы, – могут сыграть важную роль в химии, и в частности в химии жизни, была предложена еще в XV веке в работе Николая Кузанского (1401–1464). Николай был немецким теологом и натурфилософом; он тщательно взвешивал растения в горшках через определенные промежутки времени, доказывая, что они набирают вес, не получая ничего извне, кроме воздуха. Это считается первым официальным современным экспериментом в области биологии; тогда было впервые доказано, что воздух тоже имеет вес.

Симпатический порошок

По стопам Николая Кузанского следовал алхимик, труды которого наверняка входили в список обязательной литературы Франкенштейна (см. страницу 12), – Ян Баптиста ван Гельмонт (1579–1644). Ван Гельмонта сегодня знают как основоположника пневматической химии, но в свое время он был больше известен своими дискуссиями вокруг странного волшебного лекарства – симпатического порошка.

Фламандский физик и алхимик из знатной семьи, ван Гельмонт учился в Лёвене и много путешествовал по Европе. Однако он предпочел вернуться в свое загородное имение, чтобы заниматься исследованиями, которые носили как научный, так и оккультный характер. (На самом деле, в то время между ними вряд ли существовало различие: и то, и другое было просто областью натурфилософии). Несмотря на необщительный характер, ван Гельмонт сумел убедить церковную цензуру в эффективности странной мази, изготовленной из черепа человека, умершего насильственной смертью, кабаньего и медвежьего жира, взятого у животных, убитых в процессе спаривания, пепла от сожженных червей, сушеных кабаньих мозгов, древесины красного сандалового дерева и частички мумифицированного трупа человека. Это снадобье было известно как симпатический порошок, потому что считалось, что он основан на принципе симпатической магии – предположении о том, что предметы или вещества, схожие по внешнему виду или побывавшие в непосредственном контакте, образуют друг с другом сверхъестественную связь.

Как и Парацельс (см. страницу 14), ван Гельмонт верил, что порошок можно использовать для лечения ран – смазав мазью лезвие, которым они были нанесены! Пациент даже не должен был знать об этом, предполагалось, что волшебное средство можно применять с большого расстояния. За продвижение этого сомнительного лекарственного средства ван Гельмонт был приговорен к домашнему аресту.

Фламандский алхимик и физик Ян Баптиста ван Гельмонт, один из родоначальников пневматической химии и основоположник биохимии.

Утроба воды и дух эфира

Ван Гельмонт наиболее знаменит двумя экспериментами, в которых одни из первых определений эфиров соседствовали с начальными исследованиями в области, сегодня называемой биохимией. Первый эксперимент был тщательно контролируемой и точнейшим образом выверенной версией опыта с горшечными растениями Николая Кузанского: ван Гельмонт взвесил горшок в растением сразу после посадки, а затем по прошествии пяти лет. Все это время растение поливали только дистиллированной водой. Обнаружив, что за пять лет деревце набрало 74 кг (164 фунта), ван Гельмонт заключил, что «164 фунта древесины, коры и корней взросли из одной только воды».

Ван Гельмонт считал, что именно вода является основным компонентом материи, и, следовательно, растение набрало вес, преобразуя воду в биомассу. «Весь спектр минералов, – писал он, – растения получают в Матрице, или Утробе воды…» Его слова отражали современные взгляды на минералы, растения и животных как взаимосвязанные формы, которые способны существовать без особых различий. Иными словами, граница между одушевленным и неодушевленным была настолько размыта, что это продолжало волновать умы человечества и при жизни Мэри Шелли.

Это убеждение нашло отражение в терминологии, которую ван Гельмонт применял к пару, или бесплотному духу, выделявшемуся, как доказывал ученый, из каменного угля в процессе сгорания. Использовав слово, происходящее от греческого «хаос», ван Гельмонт писал: «Я называю этот дух, доселе неведомый, новым именем – газ; его нельзя ограничить сосудом или уменьшить до видимого тела». Газу, выделявшемуся при сгорании угля, он дал название spiritus sylvester («древесный дух»); мы же называем его диоксидом углерода.

Иллюстрация на обложке книги о симпатическом порошке – мистической мази, исследуемой ван Гельмонтом и другими ранними предствителями протонауки.

Дыхание, ставшее видимым

Через исследование газов ученые еще ближе подошли к изучению биохимии. Например, следующей вехой в развитии пневматической химии стало эффектное опытное исследование, выполненное шотландским ученым Джозефом Блэком (1728–1799), в процессе которого он доказал, что выделил и идентифицировал газ, содержащийся в выдыхаемом нами воздухе.

В серии экспериментов, проводимых в 1754–1756 годах, нагревая мел (карбонат кальция) для получения негашеной извести (оксид кальция), Блэк получил вещество, которое он назвал «неподвижный воздух» (так как газ находился в твердом веществе до того, как был высвобожден при нагревании). Это был тот же газ, что ван Гельмонт описал столетием ранее, но Блэк смог продемонстрировать, что он являлся продуктом не только горения, но и дыхания – одного из ключевых феноменов жизни. Сначала он подготовил раствор гашеной извести (гидроксид кальция), известный как известковая вода, а затем выдохнул в кувшин с этим раствором. Диоксид углерода в его дыхании прореагировал с растворенным гидроксидом кальция, образовав частицы мела (карбонат кальция), и прозрачный раствор стал молочно-белым.

Джозеф Блэк, автор новаторских работ в области пневматической химии и термодинамики.

Будучи сыном торговца вином, проводившего многочисленные эксперименты в области пивоварения, Блэк исследовал продукты и процессы ферментации и смог доказать, что тот же «воздух» связывал различные процессы – дыхание, ферментацию и горение. Так, пневматическая химия приподнимала завесу тайны над многими жизненными явлениями.

Эксперименты Блэка шли дальше – он изучал воздействие своего нового «неподвижного воздуха» на пограничное состояние между жизнью и смертью, предвосхищая эксперименты Джозефа Пристли с мышами (см. страницу 24). «В том же году, – писал он позже, – в котором был опубликован мой первый отчет об этих экспериментах, а именно в 1757-м, я обнаружил, что этот конкретный воздух… является смертельным для всех животных, вдыхающих его через рот и ноздри одновременно; но я прихожу к мысли, что, если ноздри зажать, его можно вдыхать безопасно. Я обнаружил, например, что воробьи умирали, находясь в нем, через десять-одиннадцать секунд, но они бы прожили три или четыре минуты, если бы их ноздри были залеплены топленым жиром». Не в последний раз публике доводилось читать о том, как ученый играет в Бога.

Изобретатель газировки

Одним из первых ученых, сумевших выделить и описать газ, известный сегодня под названием кислород, был Джозеф Пристли (1733–1804), радикал и нонконформист, отличавшийся особым талантом проведения блестящих экспериментов. Некоторые аспекты выдающейся карьеры Пристли послужили мрачным прообразом биографии вымышленного Франкенштейна.

Проповедник и учитель Джозеф Пристли занялся научными исследованиями после напутствия, полученного от Бенджамина Франклина (американского исследователя электричества и одного из отцов-основателей Соединенных Штатов – см. страницу 37). Как и Блэк, Пристли выполнял свои опыты в пивоварне. Например, в одной из пивоварен по соседству с домом он доказал, что газ, поднимающийся в пузырьках на поверхность бочек с ферментирующимся пивом, – это тот же «неподвижный газ» Джозефа Блэка (то есть диоксид углерода). Наличие готового газа навело его на мысль смоделировать естественное выделение пузырьков в некоторых видах минеральной воды, что он и осуществил, растворив диоксид углерода под давлением в воде, создав таким образом газированную воду и положив начало европейскому помешательству на содовой, или газировке.

Оборудование (включая пневматическую ванну), которое Пристли использовал для экспериментов с новыми эфирами или газами.

Восстановление воздуха растениями

От диоксида углерода Пристли перешел к серии плодотворных и увлекательных экспериментов с новым, до сих пор не имевшим названия эфиром. Вещество казалось очень тесно связанным с таким жизненными явлениями, как рост растений и дыхание животных. В августе 1771 года Пристли сделал одно из первых открытий, связанных с биохимией фотосинтеза. Поместив горящую свечу под стеклянный колпак (герметичный стеклянный сосуд) вместе с растением мяты, Пристли наблюдал, как пламя свечи начало трепетать и вскоре окончательно угасло. Подождав 27 дней, он использовал зажигательное стекло – приспособление из двух линз, способное концентрировать солнечные лучи для создания точки интенсивного нагрева, – чтобы повторно поджечь фитиль свечи, после чего тот успешно зажегся. Под стеклянный колпак больше не попадал кислород, поэтому Пристли смог сделать вывод, что зеленое растение каким-то образом восстановило или способность воздуха к горению, или какой-то его ингредиент. Было известно, что при горении и дыхании (физиологической активности животных) задействованы одинаковые химические процессы и выделяется один и тот же продукт («неподвижный воздух» Блэка, или диоксид углерода), и Пристли осознал, что открыл какой-то важный принцип жизни с глобальными по своей важности выводами. Он предположил, что «ущерб, который непрерывно наносится [способности воздуха поддерживать дыхание] таким большим количеством животных, полностью или частично восстанавливается его производством в растениях».

Мышь пристли

Спустя три года Пристли зашел еще дальше в своем самом знаменитом эксперименте, исследовав связь между дыханием жизни и этим поддерживающим горение воздухом (который позже будет назван кислородом), производимым растениями. С помощью своего зажигательного стекла Пристли нагрел оксид ртути и собрал выделившийся газ, обнаружив, что вещество не имеет цвета и запаха, но способствует очень яркому горению. Дальнейшие испытания показали, что газ «превосходил» обычный воздух, потому что Пристли описал следующее:

«Я взял мышь и поместил ее в стеклянный сосуд, содержащий две унции воздуха… Если бы это был обычный воздух, то взрослая мышь, каковой она и была, прожила бы в нем примерно четверть часа. Однако в этом воздухе моя мышь прожила целый час… и, кажется, эксперимент не причинил ей никакого вреда».

Это отрывок демонстрирует, что ученый применял передовые методы исследования будто бы для того, чтобы бросить вызов смерти – или по крайней мере отсрочить ее – и играл в Бога с живым организмом. На этом сходство между Пристли и Франкенштейном не заканчивается. Несчастного Пристли в итоге постигла та же судьба, что и Франкенштейна в бесчисленных экранизациях: он был изгнан из дома толпой, вооруженной факелами, и был вынужден спасаться бегством, пока она сжигала его лабораторию дотла.

Вооруженная факелами толпа разрушает дом химика Джозефа Пристли в Бирмингеме. Эта сцена послужила прообразом многих кинематографических версий истории о Викторе Франкенштейне.

Воздух в раю: химия отравляет романтиков

Следующим британцем, принявшим эстафету в дальнейшем развитии пневматической химии, стал Гемфри Дэви, самый известный ученый своей эпохи и личность, большими буквами вписанная в культурный и научный сюжет «Франкенштейна». Как указано в главе 7, Дэви следует считать одним из основных прототипов самого Франкенштейна, несмотря на очевидное несоответствие между жизнерадостным провинциальным джентльменом, каковым был реальный ученый, и угрюмой байронической фигурой литературного героя. Дэви происходил из мещанской семьи, проживавшей в Корнуолле, в самом отдаленном уголке на юго-западе Англии, но благодаря огромной энергии и амбициям он самостоятельно освоил химию, читая книги и учась у местного аптекаря. Среди его величайших достижений можно назвать исследования в области электрохимии (см. страницу 49) и изобретение безопасной шахтной лампы, но еще в самом начале своей карьеры, во время работы в Пневматическом институте в Бристоле, Дэви, можно сказать, заложил основы иммерсивной гонзо-науки, которая станет путеводной звездой Франкенштейна.

Поэта и ученого Гемфри Дэви часто называют одним из прототипов Виктора Франкенштейна, хотя на самом деле с него был написан профессор Вальдман.

Танцы и вопли

Пневматический институт по лечению болезней медицинскими газами в Бристоле, на западе Англии, представлял собой филантропическое учреждение, основанное эксцентричным врачом по имени Томас Беддоус в 1798 году. Он считал, что вдыхание некоторых газов резко повышает их лечебные свойства, но не совсем определился, какие именно из постоянно пополнявшегося списка газов обладали терапевтическими свойствами.

Для изучения этого вопроса он нанял Дэви в качестве главного врача, и в 1799 году новый сотрудник взялся за испытания различных газов, главным образом на себе. Его приключения в мире биоактивных газов, в частности психотропных, стали эталоном деятельности ученых эпохи романтизма, сочетавших экспериментальную науку с психонавтическими исследованиями. Это были смелые, зачастую безрассудные и опасные эксперименты, как в том случае, когда Дэви обнаружил, что «погрузился в аннигиляцию» после вдыхания угарного газа.

ДЭВИ И ЗАКОНЫ ЖИЗНИ

Некоторые ранние записи Дэви содержат материалистические принципы, послужившие основой для ведущей концепции «Франкенштейна» – о том, что неодушевленную материю можно наделить способностью мыслить и даже душой. В своем очерке 1798 года он настаивал на том, что «законы разума… не отличаются от законов движения частиц [то есть физики]», что на то время представляло собой радикальную материалистическую позицию, обещавшую, что «путем экспериментального исследования органической материи тела… мы сможем узнать законы нашего существования… Таким образом, химия, находясь в связи с законами жизни, станет самой величественной и важной из всех наук».

Дэви определил оксид азота как один из наиболее перспективных «медицинских газов» и экспериментировал с ним, постепенно увеличивая дозу и наблюдая за своей психологической и физиологической реакцией. Сегодня оксид азота часто называют веселящим газом, и Дэви пришлось испытать на себе его эйфорическое действие: «Иногда мое удовольствие выражалось только в притопывании ногами и смехе, а бывало, я танцевал, носясь по комнате, и вопил». В мае 1799 года Дэви столкнулся с новым явлением – анестезией, отметив, что при вдыхании более шести литров оксида азота возникало «[на мгновение] ощущение такое сильное и чистое, как будто впитываешь в себя саму жизнь. В этот самый миг, не ранее, я потерял сознание; однако оно быстро вернулось…». Позднее Дэви писал о возможности использования газа для медицинской анестезии, но никогда не занимался исследованиями в этом направлении, и оно осталось без внимания почти на полвека.

Сатирическое изображение эйфории, вызываемой веселящим газом: научные эксперименты георгианской эпохи стирали границы между просвещением и сомнительного свойства развлечениями.

Этот чудодейственный газ

Вместо исследования анестетических свойств газов Дэви еще глубже погрузился в изучение психотропных возможностей оксида азота, сконструировав некое подобие газовой камеры для вдыхания газов в больших дозах. Во время одного печально известного сеанса в декабре он «совершенно отравился», вдохнув 57 литров, и пережил сильнейший галлюциногенный бред, после которого он «с гордым видом прошагал из лаборатории», чтобы сообщить доктору Роберту Кинглейку «с глубочайшей убежденностью и пророческим видом»: «Не существует ничего, кроме мыслей! Вселенная состоит из впечатлений, идей, удовольствия и боли!»

Таким образом, газ обладал ценностью как развлекательной, так и несколько более значимой: он менял восприятие, открывая двери в новый мир творческого вдохновения и исследований психики. Дэви представил его в кругу своих друзей-поэтов, среди которых вещество произвело фурор. Поэт Роберт Саути пришел в восторг: «Я уверен, что воздух в раю наполнен этим чудодейственным, восхитительным газом». В своем письме к брату он с восторгом сообщал: «Дэви на самом деле открыл новый источник удовольствия, для которого нет названия в языке. Сегодня вечером попробую еще!»

ВОДОРОД И ШАРОМАНИЯ

Одним из наиболее знаменательных проявлений химии эпохи романтизма стала ее роль в шаромании – помешательстве на воздухоплавании, которое захлестнуло Европу в конце XVIII столетия. Получение водорода и открытие его необычайной подъемной силы вдохновило на мысли об устройствах, весивших меньше воздуха, мысли, которые имели очень зрелищное продолжение в 1783 году, когда доктор Жак Александр Шарль и его ассистент взмыли в небо над Парижем на наполненном водородом шаре, собрав 400 000 зрителей (половина населения французской столицы). Бенджамин Франклин, находившийся в Париже в качестве американского посла, очень точно описал это событие: «Кое-кто спросил у меня: “Какова польза от шара?” Я в ответ поинтересовался: “А какова польза от новорожденного ребенка?”». Воздухоплавание показало, что романтическая наука способна вдохновлять на расширение границ познания, объединяя исследование ранее неизученных областей с самыми передовыми технологиями. В похожем ключе работала и Мэри Шелли, ведь дух той эпохи вдохновил и ее. Примечательно, что однажды в качестве подарка на день рождения Мэри построила для Перси небольшой воздушный шар.

Спустя годы эти рассказы об опьянении газом, скорее всего, «опьянили» молодых Шелли, которые знали Дэви и по его работам, и лично. Так, он был другом отца Мэри, в 14 лет она посещала лекции Дэви в Королевском институте в Лондоне, а в своем романе она почти дословно использует один из его панегириков о перспективах новой химии и людях науки, которые их открывают, вложив его в уста профессора Вальдмана. Более того, из дневника Мэри за 1816 год стало известно, что даже в разгар написания «Франкенштейна» она читала «Начала химической философии» Дэви.

Несмотря на то, что первый успех в воздухоплавании принадлежит братьям Монгольфье, именно профессор Шарль осуществил самый гениальный и революционный полет, использовав аэростат, наполненный водородом.

Глава 2

Электрические флюиды и животные духи. Гальванизм, вольтовы столбы, электрохимия и начало новой эры

Самым мощным открытием науки конца XVIII века стал волшебный, почти сверхъестественный мир электричества. Это было время ошеломляющих экспериментов – таких как, например, попытки оживить тела казненных – и опытов в домашних условиях, будораживших воображение молодых мечтателей вроде Мэри и Перси Шелли, наводя их на волнующие размышления о возможностях этой новой природной силы.

Опасно! Высокое напряжение! Электрический огонь и электростатические генераторы

История электротехники – области знаний, которая, должно быть, более всех других волновала воображение Мэри Шелли, когда она задумывала своего монстра, – началась в античные времена, практически с того же, с чего молодая писательница начала свое знакомство с ней: с биоэлектричества (электричества в живых организмах).

Исчадие ада в рыбьем обличие

Среди самых ранних письменных упоминаний электричества любого рода следует отметить древнеегипетское иероглифическое изображение существа, называемого «сом», в котором описывается, как оно «выпускает войско». Это считается отсылкой к зубатке, или кошачьему сому, – рыбе, способной испускать электрический заряд напряжением более 450 вольт, после удара которым рыбак либо выпускал ее обратно в воду, либо и вовсе погибал от электрического тока, произведенного попавшей к нему в сети рыбой.

Само слово «электричество» происходит от древнегреческого слова, означающего «янтарь» (застывшая смола сосны), который, как известно, приобретает странные свойства, если его потереть куском ткани или кожи. Подготовленный таким образом янтарь может притягивать мелкие предметы и, если смотреть на него в темноте, производить вспышки света. Древние и средневековые писатели, в том числе Плиний Старший и Джамбаттиста делла Порта, описывали подобное явление, но системных исследований не проводилось до тех пор, пока английский физик и натурфилософ Уильям Гильберт (1544–1603) не опубликовал свою замечательную книгу De Magnete («О магнитах») в 1600 году. Гильберт позаимствовал у древних предшественников термин «электрика» для описания силы притяжения, возникающей при натирании некоторых предметов. После этого английский натурфилософ Томас Браун стал использовать термин «электричество».

Серный шар

Главным инструментом в экспериментах Гильберта была террелла – шарик из магнитной руды. Возможно, именно Гильберт вдохновил немецкого изобретателя Отто фон Герике, прославившегося открытием вакуума (см. страницу 16), на изобретение в 1660 году серного шара – первого электростатического генератора. Он представлял собой большой шар из серы, уложенный на деревянную подставку и вращавшийся вокруг центрального стержня. Если шар терли руками при вращении, он приобретал заряд статического электричества, который можно было использовать в экспериментах.

Чтобы изготовить сам серный шар, расплавленную серу выливали в полую стеклянную сферу, которую раздавливали после охлаждения серы. Однако в какой-то момент было обнаружено, что и сама стеклянная сфера практически столь же эффективно удерживает заряд.

Фон Герике и его устройство с серным шаром – один из первых электростатических генераторов.

Следующий шаг был сделан Эванджелистой Торричелли, который изобрел ртутный барометр: длинную трубку с одним открытым концом, наполненную ртутью, переворачивали в чаше с ртутью для создания вакуума в верхней части трубки. Если трубку трясли, а затем смотрели на нее в темноте, на вакуумном конце наблюдалось свечение.

В 1709 году это открытие вдохновило английского натурфилософа Фрэнсиса Хоксби на создание вращающегося стеклянного шара, из которого был откачан весь воздух. Если на шар нажимали при вращении, он начинал светиться настолько ярко, что при его свете можно было читать. Это, наверное, был первый случай в истории, когда человек мог читать при искусственном источнике света, не использующем горение, и устройство Хоксби – это своего рода прообраз современных плазменных шаров. Возможно, оно также было первым из череды удивительных и эффектных изобретений в области электричества, которые впоследствии будут ассоциироваться со сценами создания существ, напоминавшими действие романа о Франкенштейне.

Электрический поцелуй

Электростатические генераторы становились все доступнее, и вследствие этого электричество приобретало все большую известность как занятная диковинка. Популярным салонным развлечением, например, стал «электрический поцелуй» – демонстрация того, как электрический заряд может проходить от одного человека к другому при контакте. Появилась возможность генерировать все больший заряд, но вместе с тем возник вопрос: можно ли его сохранить?

В 1745 году немецкий клирик и ученый Эвальд Юрген фон Клейст решил, что естественным местом хранения электричества, которое воспринималось главным образом как жидкость, является бутылка. Он обнаружил, что если сосуд или бутылку наполнить водой или ртутью и установить на металлическую основу, в нем действительно можно хранить заряд, которого будет достаточно, чтобы сбить человека с ног! Почти идентичное устройство было изобретено в то же самое время нидерландским физиком Питером ван Мушенбруком в Лейденском университете и стало известно как лейденская банка. Демонстрируя возможности устройства, ван Мушенбрук нанес настолько сильный удар током студенту по имени Андреас Кюнеус, что несчастный заявил, что не будет снова участвовать в подобном эксперименте даже ради короны Франции. Лейденские банки действительно могут быть опасными; банка объемом всего лишь ½ литра (1/2 галлона) способна нанести смертельный удар.

«Электрический поцелуй», популярное и несколько рискованное применение электростатической технологии. Устройство приводилось в движение при помощи рукояти и испускало разряд, проходящий сквозь даму через губы.

Франклин и его змей

Все более крупные и мощные искры, производимые подобными устройствами, наводили на мысль о параллели с молнией. И вот в одном из известнейших в мире эксперименте, изрядно обросшем легендами, американский ученый-энциклопедист Бенджамин Франклин (1706–1790) попытался доказать, что эти искры и молния – одно и то же. Франклин уже высказывал предположение, что молнии являются разновидностью «электрического огня», и предложил улавливать их с помощью длинного металлического стержня, установленного на земле вдоль стены высокого здания до самого верха. В то время он жил в Филадельфии, где подобных зданий не было, поэтому он заявил в письме, что придумал более простой способ, описав эксперимент по запуску в грозовое облако воздушного змея, привязанного к металлическому пруту. Прут, заявлял Франклин, привлекал удар молнии и сохранял полученный заряд, который можно было сгрузить в лейденскую банку и даже ощутить на себе в виде пощипывания. Ввиду невероятной опасности эксперимента имеются большие сомнения относительно того, производил ли его Франклин на самом деле. Существует теория, что он выдумал его из мести британскому ученому, обвинявшемуся в краже его идей.

ФРАНКЛИН И ГОД БЕЗ ЛЕТА

Бенджамин Франклин установил громоотвод на своем доме и использовал его для научных наблюдений. Он даже снабдил его рядом колокольчиков, которые звенели, когда молнию удавалось успешно отвести. Другие здания в городе также были оборудованы громоотводами. В 1816-м – в год, когда не было лета, что поспособствовало появлению на свет «Франкенштейна», – жители Филадельфии разработали фантастическую теорию заговора, сильно напоминающую современную обеспокоенность экспериментами Программы исследования радиочастотных воздействий на ионосферу (НААRР) на Аляске. В поисках объяснений нехарактерных для лета погодных явлений – в том числе снегопадов в июле – они обвиняли громоотводы Франклина в воздействии на погоду и в том, что они каким-то образом поменяли времена года местами.

К тому времени, когда Франклин, предположительно, запустил змея в грозу, его первоначальное предложение об устройстве проволочного громоотвода, описанное в 1750 году в письме в Европу, побудило европейских ученых сделать новые попытки в этой области, увенчавшиеся успехом. 10 мая 1752 года французский естествоиспытатель Тома-Франсуа Далибар использовал металлический стержень для улавливания электричества из молнии, таким образом подтверждая заявление Франклина, что молния – это форма электричества.

УДАР В ГОЛОВУ

Опасный эксперимент Франклина по улавливанию молнии бутылкой прошел успешно как минимум единожды, но именно он повлек за собой первую зарегистрированную жертву опытов с высоким напряжением. В 1783 году Георг Вильгельм Рихман, российский физик из балтийских немцев, погиб в Санкт-Петербурге, пытаясь зарядить лейденские банки от удара молнии. Скорее всего, это был первый официально зарегистрированный случай, когда шаровая молния сошла по проволоке от громоотвода и поразила испытателя. Она попала Рихману в голову, сожгла его легкие и один башмак и снесла с петель дверь лаборатории.

Гравюра с изображением доктора Рихмана после смертельного удара шаровой молнии в результате его неудачной попытки воссоздать эксперимент Франклина с воздушным змеем.

Франклин много писал об электричестве и придумал несколько важных терминов, в их числе: батарея, проводник, заряд – как положительный, так и отрицательный, обозначение электрически заряженных состояний «+» и «−», а также конденсатор (название накопительных емкостей, таких как лейденская банка). Но наибольшую известность он приобрел своим «добыванием молнии с небес», как охарактеризовал его нашумевший эксперимент британский ученый Джозеф Пристли в своем знаменитом докладе 1767 года. Пристли был другом отца Мэри Шелли, Уильяма Годвина, и она наверняка читала о его известном эксперименте. В романе прямо не упоминается роль электричества в процессе создания монстра, если не считать сцены, известной по киноверсии, где удар молнии оживляет его, однако можно с уверенностью утверждать о роли образа воздушного змея Франклина в фантазиях Мэри.

Искра сознания: гальванизм и секрет жизни

Что приводит в движение конечности? Что за энергия заставляет биться сердце? Что за материя передает волю разума рукам или ногам? Действует ли в организме какая-то жизненная сила, или даже дух, и можно ли этот дух выделить, чтобы изучить… а может быть, даже воспроизвести? Подобные вопросы волновали натурфилософов с древних времен вплоть до эпохи Просвещения, а XVIII век принес новые открытия, опровергнувшие прежние убеждения, и прогресс в электротехнике позволил задуматься о новых уникальных возможностях: создании и контролировании жизненной силы в живом существе.

Нейромышечная деятельность

Механизм запуска мышечных сокращений и управления ими – то, что сегодня мы называем нейромышечной деятельностью, – Гален, выдающийся исследователь в области физиологии, приписывал действию субстрата, который он называл «животным духом». Учение Галена оставалось актуальным в течение Средневековья, а в XVII веке его теорию доработал французский философ Рене Декарт (1596–1650). Он предложил гидравлическую теорию нейромышечной деятельности, в которой нервам отводилась роль проводников субстанций «животных духов» между мозгом и мышцами. В своем Traité de L’Homme («Трактате о человеке») он писал:

«…можно сравнить нервы описываемого мною механизма с трубками, мышцы и сухожилия – с разными другими устройствами и пружинами, которые приводят в движение этот механизм, животный дух – с водой, заставляющей их двигаться. При этом сердце является источником этой воды, а поры мозга – водопроводом».

Некоторые исследователи – современники Декарта соглашались с ним. Например, английский анатом XVII века Томас Уиллис полагал, что роль мозга состоит в том, чтобы служить для «превращения жизненных духов… в важнейших животных духов». Но в 1664 году эксперимент, проведенный нидерландским ученым Яном Сваммердамом, опроверг одно из основных утверждений Декарта. Поместив мышцу лягушки в стеклянный сосуд, из которого торчала тонкая трубка, он налил туда немного воды. Так Сваммердам смог проверить, менялся ли общий объем мышцы при сокращении. При стимуляции мышцы серебряной проволокой, присоединенной к медной петле, вода не двигалась, а значит, объем мышцы не менялся, что шло в разрез с гидравлической теорией Декарта.

Особый интерес в эксперименте Сваммердама – хотя суть его была в другом – представляло использование биметаллического инструмента для стимуляции мышцы. Возможно, это был первый пример наружной электрической стимуляции нейромышечной деятельности, впрочем, также возможно, что Сваммердам механически стимулировал мышцу. В любом случае это стало предпосылкой для последующих выдающихся исследований.

Несмотря на отказ от гидравлической теории Декарта, у ученых оставалась альтернативная теория. Изобретение электростатического генератора означало, что электрический заряд можно создавать по желанию, а разработка лейденской банки, устройства, способного сохранять заряд и выпускать его по требованию (см. страницу 37), предлагало исследователям новый мощный инструмент для исследования замечательных возможностей электричества.

Шокирующие открытия

Случаи возникновения биоэлектричества способствовали установлению прочной связи между электричеством и той таинственной энергией, что запускала и поддерживала нейромышечную деятельность. Сила удара, производимого лейденскими банками, была сопоставима с силой разряда, испускаемого электрическим угрем или скатом. Электричество воспринималось как разновидность бесплотной субстанции, жидкости, и это согласовывалось с убеждением, что нейромышечная деятельность возникает благодаря неким «животным духам», или «нервным флюидам». Альбрехт фон Галлер, преподаватель анатомии и медицины Гёттингенского университета в Германии, полагал, что сущность «нервных флюидов» может быть объяснена «электрической материей», присутствующей в «животных духах».

Для изучения этой предположительной связи Луиджи Гальвани (1737–1798), преподаватель анатомии Болонского университета, использовал лягушачьи лапки в качестве объекта исследования в программе испытаний, начатой в 1781 году. Он отсекал верхние половины туловища лягушек, оставляя задние конечности с остатками спинного мозга, и наблюдал за их реакцией при подвешивании к электростатическим генераторам и лейденским банкам с помощью различных приспособлений из проводов, подсоединенных к нервным окончаниям. И лишь когда его ассистентка (возможно, это была его жена Лючия) случайно прикоснулась к нерву лягушки скальпелем в тот момент, когда рядом проходил электрический разряд, Гальвани удалось наконец получить заметный результат: «Казалось, все мышцы лапки сокращались снова и снова, словно в них возникали мощные судороги». Гальвани пришел к выводу, что «электрическая атмосфера» (то, что сегодня называется электрическим полем), производимая разрядом, стимулировала движение электрического флюида в нервах лягушки.

Ну надо же!

В дальнейших испытаниях Гальвани экспериментировал с лягушачьими лапками, подвешенными к железной ограде в его саду. Опираясь на эксперименты Бенджамина Франклина, доказавшего, что молния является формой электричества, Гальвани захотел увидеть, повлияют ли на лягушачьи лапки удары молнии или другие электрические атмосферные явления. Он добился некоторых положительных результатов, но гораздо больше его впечатлило открытие, что лапки иногда дергались в отсутствие грозы и даже облаков: «Ну надо же! Лягушки иногда совершенно хаотично дергаются по несколько раз подряд».

Это навело Гальвани на мысль, что мышцы сами являлись источником оживляющих электрических флюидов. В частности, он установил, что сокращения могут быть вызваны прикосновением к лапкам биметаллической дуги – подобно тому, как действует лейденская банка. То есть мышцы в некотором роде являются этакой батареей лейденской банки, непрерывно возбуждаемой действием мозга, которое передается по нервам. Для Гальвани это стало весомым доказательством того факта, что мышца и нервные волокна функционируют как своеобразная биологическая лейденская банка: нервы проводят некий электрический флюид к наружной поверхности мышцы, так же как и проводник переносит заряд к наружной поверхности лейденской банки. Благодаря этому внутренняя поверхность приобретает противоположный заряд, и эта противоположность вызывает мышечные сокращения.

Правда о животном электричестве

Вскоре Гальвани вступил в затяжной спор с Алессандро Вольтой (1745–1827), преподавателем соседнего университета Павии и ведущим авторитетом в учении об электричестве. Вольта, описывавший себя как человека с «талантом к электричеству», создал свой первый громоотвод в 27 лет, а позднее изобрел perpetual electrophosphorus – электростатический генератор, обеспечив себе должность на кафедре экспериментальной физики в Павии в возрасте всего 33 лет.

Несмотря на первоначальные сомнения по поводу открытий Гальвани, Вольта собственноручно повторил его эксперименты и в итоге поменял свое отношение, по его собственным словам, «с неверия на фанатизм». «Это открытие демонстрирует животное электричество, – восторгался он, – и позволяет отнести его к категории доказанных истин». Однако дальнейшие испытания показали, что мышцы могут начать сокращаться только при прикосновении биметаллических пластин к нервам, вообще без прикосновения к самим мышцам, и это, как казалось, подрывало аналогию Гальвани с лейденской банкой. Вольта начал подозревать, что более уместна была бы другая аналогия: между нейромышечным соединением и электроскопом – примитивным устройством для обнаружения электрического заряда. Вольта предположил, что мышца лягушки реагировала на внешний электрический потенциал, а не на электричество, находившееся, как утверждал Гальвани, в самой мышечной ткани.

Так как же именно возникал электрический заряд? Вольта обнаружил, что при использовании пластин из одного металла результатов не было: необходимы были именно биметаллические. Ученый предположил, что за электричество отвечает контактная разность потенциалов – явление, при котором электрический ток возникает при контакте между двумя металлами, открытое немецким математиком Иоанном Георгом Зульцером в 1752 году (см. страницу 46).

Критика Вольтой результатов исследований Гальвани разделила научное сообщество на «анималистов» – тех, кто поддерживал утверждение Гальвани о том, что электричество, вызывающее сокращения мышц, имеет биологическую природу, – и «металлистов» – тех, кто поддерживал Вольту. Опровержение убеждений «анималистов» и стремление создать полностью небиологическую модель производства электрического заряда привело Вольту к созданию источника тока, изобретения, которое впоследствии стало главной составляющей технологического наследия «Франкенштейна» (см. страницу 45).

Гальвани за работой в своей мрачной и довольно отвратительной лаборатории. Что же является источником электрической энергии – металлическая дуга или сама мышечная ткань?

На самом деле и «металлисты», и «анималисты» были правы. Вольта верно определил контактную разность потенциалов в биметаллической дуге как источник электричества в эксперименте Гальвани, но правильность взглядов Гальвани на животное электричество была доказана позднее. Мышечные сокращения действительно стимулируются электрическим зарядом, проходящим по нервам, а живые ткани способны генерировать электричество.

Влияние гальванизма

Несмотря на споры и сомнения вокруг гипотез Гальвани, его работа стала очень известной и получила широкий резонанс. Наукой была доказана прямая связь между электричеством и жизненной энергией, что, очевидно, даже говорило о возможности оживления омертвевших тканей. Можно сказать, что попытки применить гальванизм к трупам людей были в каком-то смысле неизбежными, а их результаты оказались поразительными и несколько пугающими (см. страницу 53). Исследования Гальвани и его лаборатория также производили шокирующее впечатление и внушали первобытный страх: в окружении расчлененных трупов, жутких нагромождений мышц и нервных волокон, орудуя странными инструментами, испускающими искры и треск, ученый посягал на раскрытие тайн жизни и смерти.

Мэри Уолстонкрафт Шелли была, несомненно, знакома с открытиями Гальвани и возможностями их применения. Позднее она вспоминала, как рассуждала в беседе с Байроном и Перси Шелли: «Наверняка тела можно будет реанимировать – гальванизм служит доказательством этому». Ключевой отрывок «Франкенштейна», в котором главный герой оживляет свое творение, эхом повторяет эксперименты Гальвани: «…я собрал все необходимое, чтобы зажечь жизнь в бесчувственном создании, лежавшем у моих ног… существо начало… судорожно подергиваться». Исследования Гальвани, по всей вероятности, стали источником вдохновения для Мэри при описании опытов Франкенштейна, и есть все основания полагать, что личность самого ученого Мэри использовала в качестве прототипа главного героя своего романа. Также с уверенностью можно сказать, что практически все последующие попытки осуществить мечту Франкенштейна в реальной жизни – создать человеческое существо или как минимум его подобие – основывались на революционном открытии Гальвани и на таком явлении, как нейромышечное электричество.

Ключ к тайнам природы: языки зомби, вольтов столб и император, испытывающий электролиз

Даже с изобретением электростатического генератора и лейденской банки (см. страницу 37) электричество оставалось чем-то вроде джокера в колоде – непредсказуемым и неконтролируемым явлением. Только с изобретением того, что сегодня мы называем батареей, наука об электричестве смогла сделать огромный шаг вперед: появился источник постоянного, контролируемого, доступного по первому требованию электрического тока. Это был, по словам Дэви, «ключ… к тайнам природы». История того, как появилось это изобретение, начинается с мрачной картины: вырванный язык, неестественно извивающийся под воздействием мистической энергии.

Вкус железа

Спор с Гальвани по поводу источника электричества, вызывающего «гальваническую реакцию» (см. страницу 43), побудил Вольту детально исследовать явление, известное как контактная разность потенциалов. Немецкий математик Иоанн Георг Зульцер впервые открыл это состояние в 1752 году. Ученый обнаружил, что если соединить кусок свинца и кусок серебра и положить их на язык, то можно почувствовать характерный вкус, который он описал как похожий на «железный купорос» (сульфат железа). Очевидно, что при этом происходила какая-то химическая реакция, и Вольта решил сам повторить этот эксперимент.

Он начал с собственного языка: покрыл кончик оловянной фольгой, а затем поместил серебряную монету у корня. Когда Вольта протолкнул монету вперед, чтобы она соприкоснулась с фольгой, он ощутил хорошо различимый очень кислый вкус. При этом, однако, не было никаких признаков мышечных спазмов, поэтому Вольта пошел дальше в своем жутковатом эксперименте.

Отрезав язык недавно заколотой овцы под самый корень, Вольта обмотал его оловянной фольгой со стороны среза. Приложив серебряную ложку, ученый заметил, что язык дрогнул, а кончик, внезапно ожив, начал пугающе двигаться. Сначала он приподнялся и сложился, а затем начал дергаться из стороны в сторону.

Эти эксперименты доказали Вольте, что при контакте между двумя металлами на самом деле создавался электрический разряд, и, что имело огромное значение, ученый почувствовал, что кислый вкус, вызываемый контактной разностью потенциалов, ощущался в течение всего времени, пока металлы оставались у него на языке. Предыдущие методы генерации электрического тока, такие как электростатические устройства, могли производить только кратковременные, нерегулярные разряды.

Разобравшись с принципом, Вольта попытался узнать, какие комбинации металлов давали наибольший эффект. При присоединении пластин к ушам и лбу, у него получалось производить звуки и яркие вспышки. Используя электрометр – прибор для измерения электрического потенциала, Вольта обнаружил, что может расположить комбинации металлов в порядке возрастания их потенциалов относительно друг друга, при этом наиболее эффективными оказались медь/серебро и цинк. (Это связано с тем, что медь и серебро сильно притягивают электроны, а цинк отталкивает их). И, что особенно важно, Вольта пришел к выводу, что присутствие некоторых жидкостей, таких как, например, слюна на языке, способствовало переходу электронов между двумя металлами. Подобные жидкости известны под названием электролиты; они содержат заряженные частицы – ионы, которые постоянно двигаются и транспортируют электрический заряд.

«Коронное» достижение вольты

Споры между «анималистами» и «металлистами» были в разгаре. Сторонники Гальвани провели больше экспериментов, подтверждавших правильность их доводов. В 1799 году Вольта ответил на это, создав полностью искусственную модель для демонстрации контактной разности потенциалов, в которой отсутствовали какие-либо органические компоненты. Вместо языка, который обеспечивал влажность, необходимую для того, чтобы ток перетекал между двумя металлами, ученый использовал суконные или картонные диски, смоченные соленой водой. Эти диски он поместил между серебряной (в более поздних версиях использовалась медь) и цинковой пластинами. Одно такое устройство, или элемент, генерировало довольно слабый заряд, но суммарное напряжение, производимое несколькими подобными элементами, могло быть вполне ощутимым. Соответственно, Вольта построил столб из таких пластин, удерживаемый на месте вертикально установленными стеклянными стержнями, – это был первый вольтов столб.

Использование предыдущих способов получения электричества позволяло производить прерывистые разряды, которые, как правило, характеризовались высоким напряжением, но маленькой силой тока, вольтов столб же производил постоянный ток с низким электрическим потенциалом, но большой силой тока. Вольта описал электрический потенциал как «электрическое напряжение», но позднее оно будет измеряться в единицах, названных в честь него вольтами, и иногда называться «вольтаж». Это можно сравнить с водой, текущей по трубе: напряжение, или потенциал, аналогично давлению воды, в то время как сила тока (измеряемая в амперах) аналогична расходу (объему, перетекающему за определенное время).

Картонные диски в столбе со временем высыхали, поэтому Вольта построил еще и альтернативную конструкцию, которую назвал couronne de tasses («корона из чашек»). В этой конструкции чашки с солевым раствором устанавливались по кругу и соединялись между собой пластинами из цинка и серебра попеременно. Соединение таких устройств, или, другими словами, батарея, могло производить мощный электрический заряд – достаточно мощный, чтобы запустить неизведанные химические реакции.

Новый электрический орган

В состоящем из двух частей письме, написанном в марте 1800 года на адрес Лондонского королевского общества – одного из старейших научных обществ в мире, – Вольта представил устройство, которое описал как «искусственный электрический орган». Это был его аргумент в споре с «анималистами» Гальвани: Вольта предположил, что аналогичным «генерирующим электрический заряд прибором, который имеется у рыб», объясняется биоэлектричество ската, которое, настаивал он, является «простым физическим – а не физиологическим – явлением». «Но даже в этом случае, – заключил ученый, – неуместно говорить о животном электричестве в том смысле, что оно производится или приводится в движение каким-то физиологическим, органическим действием…»

Получается, Вольта заявил, что у животных, способных испускать электрические разряды, внутри имеются своего рода неорганические варианты батареи или вольтового столба. Однако это ложное предположение, так как электрический орган ската состоит из клеток, которые генерируют электрический потенциал, закачивая ионы сквозь мембраны, а это вполне себе «физиологическое явление». Тем не менее существует близкое сходство в структуре натурального электрического органа и искусственного, о котором говорил Вольта: оба они состоят из множества дископодобных электрических клеток (элементов), образующих единую цепь, и общий электрический заряд этой цепи многократно увеличивается благодаря каждому звену. В этом смысле Гальвани и «анималисты», с их электрофизиологической моделью, несомненно, были более точны в своих заключениях, и именно их точка зрения, скорее всего, в большей степени повлияла на концепцию созданной пером Шелли силы, оживившей монстра Франкенштейна. Однако критика, исходившая от Вольты, оказалась созвучной возникшим в то время новым идеям ученых-материалистов. Согласно этим идеям, природные тела рассматривались как наделенные внутренней активностью, движением, хотя само это движение трактовалось как механическое. Становилось все легче представить, что не существует абсолютного разграничения между органическим и неорганическим, одушевленным и неодушевленным, мертвой материей и живой тканью…

ВОЛЬТА И НАПОЛЕОН

Вольтов столб принес своему изобретателю богатство и славу. В 1801 году Вольта поехал в Париж, чтобы представить свое изобретение самому Наполеону, пригласив его поучаствовать в эксперименте. Император произвел электрический разряд, расплавил медную проволоку при помощи тока и даже осуществил электролиз воды.

С научной точки зрения, влияние изобретения вольтова столба на дебаты между «анималистами» и «металлистами» имело второстепенное значение. Гораздо важнее было то, что эта технология открывала абсолютно новую область знаний – электрохимию. Еще до того, как вторая часть письма Вольты достигла Королевского общества, британские ученые Энтони Карлайл и Уильям Николсон сконструировали собственный столб и использовали его для «разложения» воды: если пропустить электрический ток сквозь воду, она при контакте с электродами распадается на две составные части – водород и кислород. Для химии того времени важной задачей было определить элементы – вещества, которые невозможно разложить на составляющие части, в отличие от сложных веществ. Разложение с помощью электрического тока, то есть электролиз, обещало радикально ускорить решение этой задачи. И конечно, Мэри Шелли получила представление о мощи новой электрической технологии и ощутила энтузиазм и азарт, охвативший ученых по совершении этого важного открытия, – благодаря встречам с Уильямом Николсоном, посещавшим дом ее отца в Лондоне, и благодаря исследованиями и лекциям Гемфри Дэви.

Бескрайняя перспектива

К 1800 году амбиции Гемфри Дэви вышли за пределы Пневматического института в Бристоле, где он занимался исследованиями медицинских эфиров (см. страницу 26). Едва услышав о вольтовом столбе, Дэви немедленно уловил суть и потенциал этого изобретения. Он проанализировал принцип действия столба и заключил, что столб генерирует ток путем окисления цинка. Этот вывод помог ученому выиграть выборы в Королевское общество и ознаменовал его переход на более высокую ступень лондонского научного сообщества. В 1801 году Королевский институт – орган, созданный для распространения знаний и содействия применению науки и техники в повседневной жизни, – нанял Дэви. Именно здесь ученый начал вести знаменитые лекции, пользовавшиеся большой популярностью; среди слушателей была и Мэри Уолстонкрафт Годвин.

Влиятельный французский химик Антуан Лавуазье (1743–1794) предсказал, что вещества, известные как сода и поташ, окажутся оксидами еще неизвестных науке металлов, если только удастся разложить их на составляющие. Дэви намеревался открыть эти новые металлы и считал, что вольтов столб поможет ему в этом. В скором времени стараниями Дэви Королевский институт смог собрать средства для строительства сверхмощного столба, состоящего аж из 250 дисков. В 1807 году ученый использовал его для электролиза расплавов соды и поташа и впервые получил натрий и калий в чистом виде. В известном докладе кузена Дэви, Эдмунда, чувствуется тот дух романтизма, что придавал Гемфри такое очарование и делал его столь харизматичной личностью: «Когда он увидел, как крошечные частицы калия прорываются сквозь корку поташа и воспламеняются, входя в атмосферу, то не мог сдержать свою радость – он буквально скакал по комнате в восторженном экстазе».

Годом позже, на лекции в Королевском институте Дэви восторгался действием, произведенным столбом. Он говорил об открывшейся «бескрайней перспективе инновации в науке, целой неисследованной стране» и считал, что этот многообещающий эксперимент «совершенно точно прольет свет на философское видение человечества и, возможно, предоставит в его распоряжение новые силы». И пророчества эти сбылись благодаря самому Дэви, закрепившему в общественном мнении статус электричества как чудодейственной технологии, сулящей божественную силу тому, кто сможет овладеть ее тайнами. Несмотря на то, что Шелли, по сути, нигде в романе не указывает, что Франкенштейн использовал именно электрический аппарат, идеи, с таким энтузиазмом выдвигаемые Дэви, наверняка оказали влияние на сознание писательницы, ну а впоследствии электрические технологии стали важнейшим элементом более поздних адаптаций истории о Франкенштейне.

Реанимация человека: гальваническое оживление и электрический театр

«Наверняка тела можно будет реанимировать, – вспоминает Мэри Шелли свои рассуждения в предисловии к изданию «Франкенштейна» 1831 года, – гальванизм служит доказательством этому». Так оно и было, ведь гальваническое оживление стало величайшим достижением медицинских исследований времен создания «Франкенштейна». Эксперименты, настолько захватывающие, насколько же и отвратительные, стали доступны широкой публике, и их тесная связь с произведением Шелли очевидна: с одной стороны, писательница черпала вдохновение из реальной жизни, а с другой стороны – ее роман сам служил вдохновением разного рода энтузиастам.

Жестокие игры с курами

Эксперименты, описанные Бенджамином Франклином (см. страницу 38), были связаны с личным опытом сильнейших ударов током, полученных при взаимодействии с лейденскими банками. Эти эксперименты породили первые рассуждения о механизме смерти от электрического удара и о вероятности того, что этот же удар способен возвращать к жизни. В 1755 году Джованни Бианки проводил эксперименты на собаках: ударяя их током, он вызывал у животных судорожный припадок и остановку дыхания, после чего, по его словам, оживлял их. Эти опыты послужили предпосылкой к первому зарегистрированному случаю осознанной дефибрилляции (медицинской процедуры, при которой электрический ток используется для нормализации деятельности сердца) – эксперимента, о котором писал датский ветеринар Петер Христиан Абильгор. В его опубликованном в 1775 году докладе «Исследования медицинского общества Копенгагена» говорилось:

«Ударом в голову животное было лишено жизни, но поднялось после второго удара в грудь. Однако, после того как эксперимент повторяли несколько раз подряд, курица была совершенно оглушена, ходила с некоторым трудом, не ела в течение суток, затем начала чувствовать себя очень хорошо и даже отложила яйцо».

На первый взгляд, в этом докладе рассказывается об успешном применении дефибриляции для оживления курицы, убитой искусственной фибрилляцией (когда электрический ток якобы остановил биение сердца животного). Однако маловероятно, что на практике лейденская банка смогла обеспечить заряд необходимой мощности и в течение необходимого для наружной дефибрилляции времени, поэтому заявления Абильгора звучат сомнительно. И все же, надо признать, понятие реанимации с помощью электрического тока вошло в обиход и используется и в наши дни.

Оживление через анус

Проводилось и множество других экспериментов, использовавших идею реанимации с помощью электрического разряда. Шведский математик Даниил Бернулли, к примеру, заявлял, что оживлял утонувших птиц с помощью искр от электростатического генератора. В 1796 году прусский натуралист Александр фон Гумбольдт в ходе эксперимента вставлял электроды в клюв и анальное отверстие находившихся без сознания птиц и пропускал сквозь них электрический ток, стимулируя тем самым внезапный приход животных в сознание. Подобные методы испытывались и на людях; помимо электродов во рту и в анусе, электрический ток подавался к пациентам, сидящим в наполненных соленой водой металлических ваннах и окованным металлическими цепями.

В 1774 году в Лондоне Королевское гуманистическое общество сообщило о выдающемся случае наглядного оживления человека ударом электрического тока. Подопытной служила девочка по имени София Гринхилл:

«Трехлетняя девочка выпала из окна с высоты одного лестничного пролета на тротуар и лежала без признаков жизни. Послали за аптекарем; он заявил, что ничего нельзя сделать, ребенок безвозвратно мертв. Однако господин из дома напротив предложил попробовать применить электричество, и родители согласились. Прошло не менее двадцати минут до того момента, как он смог применить действие тока к различным частям тела без признаков успеха. Наконец, после нескольких разрядов, пропущенных через грудную клетку, стало ощущаться слабое биение пульса; вскоре после этого ребенок вздохнул и задышал, хотя и с большим трудом. Примерно через десять минут девочку стошнило. В течение нескольких дней у нее сохранялось состояние, напоминающее ступор; однако примерно через неделю она была в отличном состоянии и настроении».

Этот случай также приводился в качестве примера первой зарегистрированной успешной дефибрилляции, за ним последовали и другие. В 1787 году, например, Королевское гуманистическое общество сообщило об аналогичном случае, когда двухлетний мальчик, признанный мертвым после выпадения из окна, был оживлен с помощью удара током. В 1788 году изобретатель Чарльз Кайт написал для Общества «Эссе об оживлении внезапно умерших», где описал устройство, напоминающее лейденскую банку, способное генерировать ток напряжением до 50 000 В и производить разряд длиной 3 сантиметра (1,2 дюйма). Устройство Кайта упоминалось в обзоре случаев реанимации британского ученого Джеймса Карри от 1792 года, в котором описывались технологии, очень напоминающие те, что используются в современных процедурах дефибрилляции. Однако, несмотря на все это, как и в случае с заявлениями Абильгора, кажется маловероятным, что имеющиеся в те времена устройства могли осуществлять эффективное проведение электрических разрядов к сердцу.

Тем не менее в 1802 году Королевское гуманитарное общество опубликовало отчет, превозносивший возможности реанимации с помощью тока и содержавший предположение, что электрические разряды можно использовать в качестве точной, решающей проверки для доказательства безвозвратной смерти (один из самых животрепещущих вопросов по тем временам – см. страницу 137).

Воздействие на прямую кишку

В это же самое время проводились одни из наиболее скандальных экспериментов с реанимацией при помощи тока, поистине леденящие душу опыты, которые могли послужить вдохновением при написании ключевой сцены романа Шелли. Автором этих чудовищных экспериментов, показываемых на публику, был Джованни Альдини, племянник Луиджи Гальвани, занявший в 1798 году должность профессора физики в Болонском университете, приняв эстафету у своего выдающегося родственника.

Альдини продолжал исследовать «животное электричество» и его роль в сокращении мышц. Раздобыв тушу только что забитого быка, он отрезал его голову и применил электрический ток, чтобы заставить язык животного извиваться. Вернувшись к обезглавленному телу, ученый пропустил ток высокого напряжения сквозь диафрагму и получил невероятный результат. «Разряд, – писал Альдини, – оказал очень сильное воздействие на прямую кишку, что даже привело к извержению фекалий».

Альдини, племянник Гальвани, продолжил его дело, принявшись за жуткие эксперименты с бычьими головами. …Но раз уж брать крупных млекопитающих, то почему бы не попробовать провести опыт на человеке?

После принятия в 1751 году Закона об убийстве в Англии разрешили использовать теля казненных убийц для опытов – в некоторой степени из-за нехватки анатомического материала для студентов медицинских заведений и довольно зверских методов устранения этой нехватки (см. страницу 128). В 1803 году Альдини приехал в Лондон, чтобы продемонстрировать публике свое изощренное зрелище в Королевском хирургическом колледже. Доклад о его сенсационных результатах во многом совпадает с ключевыми отрывками из текста «Франкенштейна».

Накануне возвращения к жизни

Сам Альдини так описал результаты своих экспериментов над «телом убийцы, казненного в Ньюгейте»:

«Первый из этих обезглавленных преступников был доставлен в комнату, предоставленную для моих экспериментов, неподалеку от места казни; его голова была подвергнута гальваническому воздействию. Для этой цели я построил столб, состоящий из сотни серебряных и цинковых пластин. Увлажнив внутреннюю часть уха подопытного соленой водой, я сформировал дугу из двух металлических проводов, которые, выходя из обоих ушей, были присоединены один к верхней, другой к нижней части столба. Когда это сооружение было устроено, я наблюдал сильные сокращения мышц лица, которое искажалось таким невероятным образом, что на нем появлялись самые жуткие гримасы. Весьма поражали движения век, хотя они и были менее выраженными, чем у бычьей головы».

В репортаже лондонской «Таймс» того времени приводится больше подробностей, в том числе о личности повешенного, Джорджа Форстера, с описанием того, как его тело «было подвергнуто профессором Альдини… гальваническому процессу». В этом же издании был опубликован еще более сенсационный отчет о том, как Альдини «продемонстрировал, что очевидные исключительные возможности гальванизма по своей сути значительно превосходят возможности других стимулирующих средств»:

«При первом применении этого процесса к лицу преступника челюсть его задрожала, соседние мышцы чудовищно исказились, а один глаз даже открылся. При последующем применении процесса правая рука убийцы поднялась и сжала кулак, а голени и бедра пришли в движение. Несведущим зрителям показалось, что несчастный вот-вот оживет. Однако это было невозможно…»

Альдини делал попытки разумного научного обоснования таких демонстраций, объясняя, что его эксперимент «имеет благие намерения и преследует общественно-полезные цели» и что гальванизм в целом «открывает самые вдохновляющие перспективы для блага человечества». На самом деле, Альдини стал первым в истории человеком, применившим электроконвульсивную терапию, или по крайней мере некое ее подобие, – направляя электрический ток в головы душевнобольных пациентов и, по общему мнению, достигая впечатляющих результатов.

Однако Альдини во многом был еще и шоуменом: то он потчевал аудиторию демонстрацией того, как рука обезглавленного тела сжимает монету и бросает ее через всю комнату, то рассказывал истории о том, как подвел электричество к головам двух обезглавленных преступников, поставленных лицом к лицу, и вызывал у них такие страшные гримасы, что «зрители… едва не лишались чувств от ужаса». На самом деле, согласно одному докладу, лондонские показы Альдини были настолько жуткими, что некий несчастный судебный посыльный, присутствовавший на одном из них, действительно умер от страха!

Зловещая серия гальванических экспериментов над телами, отрубленными головами, а также и с тем и с другим.

Такие мрачные и эффектные события не мог пропустить ни один начинающий писатель, черпавший вдохновение в подобных зрелищах, и с большой долей вероятности можно предположить, что существует прямая связь между чудовищными гримасами лица Форстера, при которых, как было сказано, «один глаз даже открылся», и описанием пробуждения монстра в романе Шелли: «Я увидел, как открылись тусклые желтью глаза; существо начало дышать и судорожно подергиваться».

Готический эксперимент

Могла ли эта связь – между экспериментами с гальваническим оживлением и «Франкенштейном» Шелли – действовать в обоих направлениях? В 1818 году – тогда же, когда был опубликован роман, – шотландский химик Эндрю Юр предпринял попытку осуществить еще более амбициозный эксперимент, чем все опыты Альдини. Придя к выводу, что предыдущие усилия не возымели должного результата из-за недостаточного напряжения в вольтовых столбах и из-за того, что разряды были направлены на мышечную ткань, а не на нервы, возбуждающие мышцы, Юр решил доказать, хотя бы в общем, что гальваническое оживление осуществимо и мертвое тело можно оживить. Датский академик и писатель Ульф Хоу в журнале «Исследования романтизма» заметил: «В то время как Альдини довольствовался ролью кукловода, амбиции Юра были практически франкенштейновскими».

Эксперимент Юра был проведен в ноябре в анатомическом театре в университете Глазго. Мускулистое тело молодого убийцы по имени Мэттью Клайдсдейл доставили «примерно через десять минут после казни», как описывает Юр в своем отчете об опытах. За пять минут до этого Юр заполнил азотной и серной кислотой мощную батарею, «состоящую из 270 пар четырехдюймовых пластин» и присоединенную к «заостренным металлическим стержням с изолированными ручками для более удобного применения электрического тока». На теле были выполнены разрезы для обнажения нервных окончаний на шее, бедре и пятках, и к ним с помощью металлических прутьев был подведен ток, что дало поистине невероятные результаты.

После прикосновения прута к пятке труп выпрямил согнутую ногу с такой силой, что один из ассистентов отлетел в сторону. После стимуляции седалищного нерва «каждая мышца тела немедленно начала производить конвульсивные движения, напоминавшие сильную дрожь от холода». Когда ток подвели к разрезу на кончике указательного пальца, «ранее сжимаемый в кулаке палец тут же распрямился; из-за судорожного движения руки он будто бы начал указывать на разных зрителей, и некоторые из них решили, что убийца ожил».

Зрелище становилось все более жутким. Вот что произошло при воздействии на лоб Клайдсдейла:

«Каждый мускул на его лице одновременно пришел в движение. Ярость, ужас, отчаяние, боль и отвратительная искаженная улыбка – все эти выражения сменяли друг друга на лице убийцы, затмевая и кошмарные сюжеты Фюсли (живописец эпохи романтизма), и правдоподобные выступления Кина (актер-трагик). Некоторые зрители, увидев это, были вынуждены покинуть зал из-за приступов тошноты, а один джентльмен потерял сознание».

Однако в наибольший восторг Юра привели результаты пропуска электрического разряда сквозь диафрагму Клайдсдейла. Ученый описал это так: «Успех был поистине невероятен. Немедленно начались полные, несколько натужные вздохи. Грудная клетка поднялась и опала…» Юр был убежден, что если бы это было не тело повешенного, которому нанесли серьезные травмы и из которого перед экспериментом выкачали кровь, он бы смог оживить его.

Карикатура, иллюстрирующая распространенные в то время страхи перед перспективой гальванического оживления. Очень напоминает историю о Франкенштейне и его лаборатории.

Судя по всему, эксперименты Юра не вызвали большого энтузиазма. Более того, брошюра, в которой он описал результаты собственных исследований, была раскритикована В. В. Фарраром в «Записках и отчетах Лондонского королевского общества» как «грубейшая самореклама». Фаррар охарактеризовал начинание Юра как «поистине готический эксперимент, описанный в столь соответствующем литературном стиле…»

Слава пришла к Мэри Шелли после многочисленных театральных постановок, первая из которых появилась через несколько лет после публикации книги. В таком воплощении «Франкенштейн» еще полнее отражал театрализованный характер экспериментов, вдохновивших его написание. На самом деле, несмотря на всю научную значимость, учение об электричестве в то время имело несколько сомнительную репутацию, ведь публичные эксперименты зачастую проводились в пивных и трактирах, представляя собой – наряду с образовательным мероприятием – популярное развлекательное шоу. Послужила ли вдохновением для жутких опытов Юра случившаяся одиннадцатью месяцами ранее публикация «Франкенштейна», ведь эти эксперименты стали в некотором смысле подлинной театральной адаптацией романа?

Глава 3

То, что надо. Витализм, самозарождение и смысл «жизни»

Когда научная революция добралась до биологии, зазвучали яростные дебаты о самом смысле жизни и о природе жизненной силы. Древние предрассудки по поводу самозарождения уступили дорогу новым гипотезам о семенах и спорах. Возможность научного объяснения тайны появления жизни понемногу становилась все более вероятной.

Быстрый и мертвый: откуда берется жизнь?

«…я собрал все необходимое, чтобы зажечь жизнь в бесчувственном создании, лежавшем у моих ног». Оживление – один из важнейших элементов в современной литературе, в частности в истории научной фантастики, и тем не менее ему отводится всего несколько слов: Франкенштейн «[зажигает] жизнь в бесчувственном создании». Лаконичность описания позволила Шелли избежать возражений и домыслов и стала одной из особенностей, сделавших ее творение памятником мировой литературы, актуальным во все времена (см. ниже). И все же ее формулировки, при всей своей простоте, наполнены смыслом: они дают отсылку к одному из основных споров того времени – спору, в котором роману Шелли предстоит сыграть центральную, хотя и весьма спорную роль. Что есть жизнь? В чем разница между живым и мертвым? Существует ли некая живительная сила, первооснова, так называемая «искра жизни»? Изменился бы ответ на эти вопросы, если бы люди на самом деле могли реанимировать мертвые ткани организма и оживлять умерших? Получается, что роман Шелли попадает в эпицентр дебатов между витализмом и механицизмом.

Первые принципы

Витализм – это учение о том, что жизнь невозможно объяснить или свести только к чисто физическим или химическим терминам и что живые существа наделены некой особой сущностью – душой, или жизненной силой. Противоположная витализму теория, механицизм (иногда называемый также материализмом или физикализмом, хотя это несколько другие вещи), настаивает на том, что жизнь можно объяснить чисто физическими или химическими терминами, что нет фундаментального различия между живой и неживой материей и не существует такого явления, как жизненный дух. Дебаты между двумя этими философскими течениями были весьма актуальны в кругу общения Шелли именно тогда, когда Мэри вынашивала идею своего романа. И действительно, писательница рассказывает, что во время обсуждения «различных философских учений» с Байроном и Шелли они затрагивали тему «природы жизненного принципа и того, есть ли вероятность, что однажды он будет обнаружен и разъяснен». Эти дебаты отражали главные достижения в теории и практике биологии. Сам витализм, однако, уходит корнями еще в период Аристотеля.

ЭНТЕЛЕХИЯ АРИСТОТЕЛЯ

Простые наблюдения всегда были одним из самых сильных аргументов в обосновании виталистического мышления. В момент смерти животное и полностью трансформируется, и в то же время остается прежним: несмотря на то, что жизнь уже покинула тело, грудь перестала вздыматься, а сердце остановилось, материя, из которой состоит существо, кажется неизменившейся. Один и тот же набор тканей в один момент обладает жизнью – со всеми вытекающими последствиями, – а в следующий момент это попросту мясо. Возможно, самый естественный вывод из таких наблюдений состоит в том, что разница между этими двумя состояниями состоит в наличии некой жизненной силы или принципа, духа или души.

Аристотель, наиболее влиятельный натурфилософ древности, основоположник исследований в биологии и естествознании.

Именно такой вывод сделал Аристотель из своих биологических исследований. Он утверждал, что живой организм отличается от материи, из которой он состоит, наличием души, или жизненной силы, которой философ присвоил термин «энтелехия» – некая сущность, делающая реальным то, что изначально было лишь возможностью. Получается, жизненная сила не только дарует созданию жизнь, но и фактически направляет его развитие. Это убеждение помогло определиться с ответом на схожий вопрос: как живые существа приобретают внешний облик и формируют устройство организма из бесформенной, однообразной материи – то есть как яйцо превращается в курицу?

Не все античные философы разделяли позиции витализма. Атомисты и эпикурейцы, такие как Фалес, Демокрит, Эпикур и (позднее) Лукреций были материалистами, видевшими в материи и движении основополагающие принципы и отводящими нематериальному и духовному второстепенную роль. Однако древнеримский физик греческого происхождения Гален все же выступал в поддержку витализма, придерживаясь мнения, что жизненный дух необходим для существования, и, так как он и Аристотель оказали наибольшее влияние на средневековую западную биологию, витализм вплоть до эпохи Просвещения оставался главенствующим направлением. Энтелехия Аристотеля, заключающая в себе цель оживления и результат развития, вписывалась в религиозные взгляды. Бог вдохнул во все живые создания искры жизни, или дýши, и это убеждение в свою очередь помогает осознать естественное сотворение.

Мясные машины

Несмотря на господство виталистического учения в Средневековье, в эпоху Просвещения взгляды стали меняться: пытливые умы все старательнее углублялись в изучение анатомии и органической химии. Одним из наиболее влиятельных ученых того времени был Рене Декарт, детально изучавший анатомию. Согласно одной легенде, когда Декарта попросили показать посетителю его библиотеку, он провел его в секционный зал, показал на вскрытое тело на столе и сказал: «Вот моя библиотека!»

Труды Декарта в стенах этой библиотеки живой материи все больше заставляли его смотреть на живые ткани, включая человеческое тело, с позиций механики. Стимулируя волокна сухожилий и мышц, Декарт представлял канаты и блоки машины: «Я не вижу никакой разницы между машиной, созданной мастером, и различными телами, которые создала сама природа». Единственное исключение, допускал он, состоит в том, что размеры машин, созданных человеком, подходят под размер рук, их создавших, а «трубки и пружины, приводящие в движение природные тела, обычно слишком малы, чтобы их рассмотреть».

Исходя из этого восприятия природы как машины, учение, противоположное витализму, получило название «механицизм». Однако на самом деле Декарт ни в коей мере не отвергал витализм. Более того, он считал «животных духов» сущностью, одушевляющей мясные машины, являвшиеся объектом его наблюдений, хотя надо признать, что это все-таки была скорее его вариация на тему механицизма, которую еще называют гидравлической теорией нейромышечной деятельности (см. страницу 40). Гораздо ближе к виталистическому подходу находилось убеждение Декарта, что человек – это не просто машина и что люди существуют благодаря оживляющим их душам. Получается, ученый перенес вопрос жизненного духа в сферы философии сознания. Дуализм Декарта (вера в совершенно разную природу разума и тела) противостоял материализму, или физикализму (вере в то, что разум можно объяснить исключительно на основании материальных или физических фактов). Это противоречие стало еще одной темой романа Мэри Шелли, мы вернемся к нему в главе 4.

Маленькие жизни

А как насчет других животных, помимо людей, а также органов и тканей организма? Кажется, здесь Декарт подрывает сами основы витализма с присущим этому учению четким различием между одушевленным и неодушевленным. Механистические аспекты философии Декарта стали приписывать всей натурфилософии французского Просвещения, хотя на практике все было иначе. Французский натуралист XVIII века Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон (1707–1788), один из влиятельных в то время ученых-виталистов, проводил четкую границу между matière vive («живая материя») и matière brut («неживая материя»). Бюффон писал о том, что живые тела состоят из частиц материи, отличающейся склонностью к активности и движению, а жизнь возникает из коллективного действия таких «молекул»:

«Жизнь всего (и животного, и растения) – это, кажется, просто результат всех действий, всех отдельно взятых маленьких жизней, если можно так выразиться, каждой из тех активных молекул, что появились в процессе развития Земли и, по всей видимости, неподвластны времени».

Понятие молекул matière vive Бюффона было типичным для виталистических теорий. Готфрид Вильгельм Лейбниц, немецкий ученый-универсал и соперник сэра Исаака Ньютона, рассуждал о монадах, в то время как французский философ Пьер Луи Моро де Мопертюи говорил о корпускулах, утверждая, что разум возникает в результате усложнения структуры соединений этих частиц. Французский энциклопедист Дени Дидро описывал «живые точки», или «живые молекулы».

Образумившийся углерод

Рассуждения сторонников витализма все больше усложнялись и, можно даже сказать, начали заходить в тупик. Взгляды виталистов охватывали и религиозные теории, приписывавшие сверхъестественное происхождение искрам жизни, и метафизические, но не обязательно религиозные подходы, и атеистические, и даже радикально материалистические суждения. Среди направлений, наиболее повлиявших на супругов Шелли, была немецкая романтическая натурфилософия Фридриха Шеллинга, а также йенская школа – мыслители и писатели, входившие в группу деятелей романтического движения Йенского университета. Позиционируемая как «научный мистицизм», натурфилософия Шеллинга описывала некую разновидность энтелехического анимизма, с помощью которого зародился мир и который является движущей силой эволюционного прогресса, то есть все формы материи – от скал и камней до растений, животных и людей – наполнены духовной энергией, заставляющей их стремиться к высшим состояниям. Несмотря на то, что натурфилософия послужила вдохновением для создания великих произведений и прорывов в науке – как в случае Иоганна Риттера, открывшего такое понятие, как ультрафиолетовое излучение (см. страницу 168), – временами она бывала просто смехотворной. Печально известным примером тому служит заявление скандинавского геолога Хенрика Стеффенса о том, что «бриллиант – это образумившийся кусок углерода».

ХИМИЧЕСКИЙ ВИТАЛИЗМ

С появлением каждой новой научной дисциплины казалось, что она сможет обнаружить неуловимый жизненный дух. Химики отделили кислород от углекислого газа, или «испорченного воздуха», и определили его (кислород) как жизненно необходимый элемент (см. страницу 22). Французский химик Антуан Лавуазье вместе с коллегой Пьером-Симоном Лапласом продемонстрировал, что дыхание у животных (процесс, с помощью которого пища превращается в энергию и отходы) является формой «медленного сгорания». Таким образом, химический анализ помогал исследовать биохимию жизни. После определения органических химических веществ и выяснения их отличий от неорганических стало казаться, что химия сможет раскрыть секрет жизненной силы. Наконец, химики начали осознавать, что нет четкого различия между органическими веществами, образующимися в живых существах, и теми, что создаются в лаборатории. С одной стороны, это подрывало основы витализма; ведущий химик своего поколения швед Якоб Берцелиус писал в 1836 году: «Не существует особой силы, присущей исключительно живой материи, которую можно назвать жизненной силой». С другой стороны, такие достижения доказывали крепнувшее убеждение в том, что жизнь не отличается коренным образом от неживой материи и что наука сможет вскоре продемонстрировать, как одно легко превращается в другое.

Лавуазье за работой в лаборатории. Исследования дыхательного процесса, подобные этому, открывали перспективы для химического витализма.

Совершенно иных взглядов придерживались ярые материалисты (те, кто отвергал значимость нематериального духа), такие, например, как французский анатом Ксавье Биша. Биша различал двадцать один вид тканей, составляющих живые системы, и категоризировал их в соответствии с их свойствами, различавшимися по степени «чувствительности» и «сократимости». Он описал их как «данные Богом» фундаментальные силы природы – наравне с гравитацией Ньютона – и утверждал, что с их помощью живая ткань сопротивляется разложению. Этот подход привел к возникновению сильно урезанной формы витализма, в которой Биша определял жизнь как «совокупность функций, с помощью которых организм сопротивляется смерти».

ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ВИТАЛИЗМ

Самым очевидным кандидатом на роль неуловимой искры жизни было электричество, и казалось, что эксперименты Гальвани, Альдини и др. (см. главу 2) убедительно это демонстрировали: удар электрическим током мог вызывать мышечные сокращения, движения тела, дыхание и даже оживлять (см. страницы 51–59). Адам Уокер, друг Джозефа Пристли, в изумлении заявлял: «Способность электричества вызывать мышечные движения у явно мертвых животных, а также влиять на рост, укреплять выносливость и оживлять погибшую растительность, доказывает его родство с жизненной силой… невозможно не поверить, что это и есть душа материального мира…»

Невидимая субстанция

Британский витализм выглядел более сдержанным и менее радикальным. Выдающийся хирург и анатом Джон Хантер, в сущности, скопировал теорию Бюффона, изложив ее на латыни и заменив понятие matière vive на materia vitae. Его последователь Джон Абернети, преподаватель анатомии в Королевском хирургическом колледже, переработал это понятие в мистическую «жизненную силу» – «невидимую подвижную субстанцию, прилагавшуюся к мышечной структуре или к любой другой форме растительной или животной материи, как магнитное поле – к железу или как электричество – к различным предметам, к которым оно может быть подведено». В концепции Абернети явно предусматривалось место для Бога: что-то же наверняка «приложило» эту невидимую субстанцию ко всему живому. И мистические формы витализма вроде теории Абернети, и причудливые рассуждения натурфилософов спровоцировали в 1793 году ответный удар со стороны материалистов, последовавший в виде лондонских лекций радикалиста Джона Тэлуола о «животной жизненной силе». Тэлуол отвергал всяческую роль сверхъестественного как источника искры жизни, настаивая: «Дух, каким бы благородным он ни являлся, должен быть материальным». Это безусловно противоречивое утверждение вызвало оживленные споры, особенно среди влиятельных молодых поэтов-романтиков, таких как Вордсворт и Кольридж. Они, в свою очередь, передали Шелли некое двоякое отношение к витализму, вступившее в противоречие с категорическим неприятием этого учения доктором и наставником Перси Шелли в области биологии – Уильямом Лоренсом.

От устрицы до человека

Уильям Лоренс (1783–1867) являлся протеже Абернети и его последователем на посту преподавателя анатомии в Королевском хирургическом колледже. Однако, в отличие от своего богобоязненного и консервативного наставника, Лоренс жадно поглощал многие новомодные континентальные философские течения. Он учился в Гёттингенском университете в Германии у выдающегося анатома и антрополога Иоганна Фридриха Блюменбаха и в 1807 году перевел на английский язык его «Сравнительную анатомию». Блюменбах собрал, измерил и классифицировал обширную коллекцию черепов, и его труд внес огромный вклад в краниологию – изучение связи между физическим строением черепа и образом мышления. Это была противоречивая и радикально материалистическая позиция, и Блюменбах опасно приблизился к отрицанию существования души. Лоренс также был знаком с мрачными квазимеханическими теориями Биша (см. выше) и с работой радикального французского физиолога Жюльена Офре де Ламетри, чьи теории, изложенные в трактате «Человек-машина», представляли собой бескомпромиссный механистический подход к физиологии, а людей рассматривали не иначе как «перпендикулярно ползающие машины» (см. страницу 113).

Начиная с весны 1816 года, Ламетри представлял этот радикальный материализм английской публике на Хантеровских лекциях – серии престижных публичных выступлений, начатых Хантером и продолженных Абернети. К изумлению многих, Лоренс использовал эту возможность не для прославления своих предшественников, но для их унижения, подвергая витализм беспощадным нападкам. Он открыто отвергал «жизненную силу» Хантера и Абернети, настаивая на том, что человеческое тело – это лишь сложно устроенное «организованное тело», и в красках описывая, как развитие этого тела можно проследить в царстве животных «от устрицы до человека».

НЕПОЗНАВАЕМОЕ ПОНЯТИЕ

В данном контексте витализм представляет интерес в связи с его несомненным влиянием на мышление Мэри Шелли и написание ею «Франкенштейна»; он продолжал оставаться животрепещущей темой биологии вплоть до XX века. Однако сегодня он полностью исчез из научного дискурса. Одной из причин его исчезновения является, как описано выше, тот факт, что витализм возник в качестве ответа на, казалось бы, сверхсложный вопрос, в качестве разгадки практически нерешаемой загадки. Как еще мог крошечный комочек протоплазмы породить полноценное животное? Как еще объяснить миллион различных свойств живого организма? Прогресс в биологии, в частности в молекулярной генетике, разрешил этот вопрос, поэтому витализм больше не является полезной концепцией. Но витализм имеет и более фундаментальный изъян – порочный логический круг: это учение стремится дать объяснение, ссылаясь на себя же. Живые существа живы, потому что состоят из жизненно необходимых частиц. Жизнь определяется присутствием жизненной силы, и именно эта сила является тем свойством, которое делает жизнь уникальной. Американский биолог германского происхождения Эрнст Майр заметил: «Витализм, в сущности, уходит из научной сферы, обращаясь к неопознанному и, скорее всего, непознаваемому понятию». В частности, витализм обвиняется в том, что его правдивость невозможно доказать, так как он не предоставляет расчетов или прогнозов, которые можно было бы проверить. Американский философ немецкого происхождения К. Г. Гемпель жаловался, что виталистические гипотезы «исключают возможность проверить все утверждения об энтелехиях с помощью экспериментов, теряя, таким образом, эмпирическое значение» (иными словами, данные о них невозможно получить, проводя опыты).

Лоренс язвительно отзывался о том, как защитники витализма постоянно меняли местонахождение жизненной силы: «Чтобы было понятнее, ее сравнивают то с магнетизмом, то с электричеством, то с гальванизмом. Или же вдруг решительно утверждают, что это кислород. Это то верблюд, то кит, то все, что вам вздумается…» Лоренс отрицал всякую роль теологии или метафизики в том, что представлял чисто научным вопросом: «Теологическая теория о душе и ее отдельном существовании не имеет ничего общего с этим физиологическим вопросом… Нематериальную, духовную сущность невозможно было бы обнаружить посреди крови и кишок в секционном зале».

Резюмируя, Лоренс отверг витализм как ненаучный миф, заявив:

«Мне кажется, что эта гипотеза, или небылица о тончайшей невидимой материи, оживляющей реальные животные тела и направляющей их движения, является лишь примером соответствующей предрасположенности человека, во все времена заставлявшей его объяснять те явления, причины которых не очевидны, таинственной помощью высших и вымышленных существ».

Разъяв на части мир прекрасный

Нападки Лоренса на витализм вызвали бурную реакцию. Например, журнал Quarterly Review жаловался на то, что Лоренс просил зрителей поверить, «что не существует разницы между человеком и устрицей, за исключением того, что один обладает более развитыми органами тела, чем другая! Что все выдающиеся силы разума, мышления, воображения и памяти… – это всего лишь функция нескольких унций организованной материи, называемых мозгом». И что еще опаснее, рассуждения Лоренса содержали явные намеки на атеизм, и – как и виталистические дебаты в целом – вскоре скатились к сомнительной дихотомии между нещадно упрощающей, атеистической, преимущественно французской наукой и ее гуманной, религиозной английской версией.

Английская романтическая поэзия оказалась втянута в эту борьбу со стороны последней благодаря быстро ставшему легендой Бессмертному ужину 1817 года (см. текст в рамке на следующей странице), во время которого якобы Джон Китс обвинил Ньютона в том, что тот «погубит радугу» (на самом деле Китс говорил, что Ньютон «разрушил всю поэзию радуги», а «погубит радугу» – это строка из его более поздней поэмы «Ламия)[2]. Это отсылка к намного более ранним строкам стихотворения Вордсворта «Все наоборот», где поэт обвинял разум в том, что он «в суете напрасной природы искажает лик, разъяв на части мир прекрасный»[3].

БЕССМЕРТНЫЙ УЖИН

Бенджамин Хейдон – известный художник, ревностный христианин и общественный деятель, водивший дружбу с несколькими поэтами эпохи романтизма, включая Уильяма Вордсворта, Чарльза Лэма и Джона Китса. В декабре 1817 года он пригласил их троих, в числе прочих гостей, к себе домой на званый ужин – отчасти ради того, чтобы представить Китса Вордсворту, отчасти – чтобы отпраздновать завершение половины работы над своим монументальным произведением «Вход Христа в Иерусалим», огромным полотном, которому было отведено центральное место во время трапезы. В какой-то момент гости стали беседовать на тему включения в толпу, наблюдавшую на картине за Иисусом, различных лиц, среди которых были и Вордсворт, и Китс, и другие важные фигуры эпохи Просвещения, в частности Вольтер и Ньютон. Не в меру разговорившись, Лэм начал высмеивать Вольтера, а затем перешел на Ньютона. Хейдон описал эту сцену в своей автобиографии:

«Тогда Лэм, в неописуемом приступе юмора, начал ругать меня за то, что я поместил голову Ньютона на свое полотно. “Это человек, – сказал он, – не веривший ни во что менее очевидное, чем три стороны треугольника”. А затем они с Китсом согласились, что он разрушил всю поэзию радуги, упростив ее до иридесценции. Спорить с ним было невозможно, так что нам всем пришлось выпить “за здоровье Ньютона и посрамление математики”».

Сэмюэл Тейлор Кольридж и Перси Шелли – будучи, возможно, более информированными, чем большинство присутствующих на ужине, и уж точно больше остальных погруженными в науку, – отвергали эту предполагаемую дихотомию между поэзией и наукой. Кольридж вступил в дебаты о витализме, пытаясь придерживаться золотой середины. Он отрицал, что жизнь является чем-то чисто физическим, но при этом писал: «Я вынужден отвергнуть все эти флюиды и эфиры – магнитные, электрические или вселенские, до какой бы совершенной чистоты они ни были доведены…». Кольридж (как и Декарт) переместил вопрос существования жизненной силы из области простой физиологии в связанную с ней область сознания, переведя дебаты в сферу философии сознания и спора между дуализмом и материализмом (см. страницу 109). Таким образом, его подход предсказал окончательную участь витализма, постепенно рассеявшегося под влиянием приобретения новых знаний о механизмах и возможностях физиологии и развития биологии в целом. Витализм изначально возник в качестве решения проблемы объяснения жизни и, в частности, того, как сложные организмы развились из неорганизованной и на первый взгляд простой материи, которая ничем, по сути, не отличалась от неживой. Знания о генетике, ДНК, производстве белка, межклеточной связи и многом другом эффективно развеяли все сомнения, оставив, однако, без ответа куда более необъяснимые вопросы сознания.

Момент равновесия

Мэри Годвин находилась под воздействием сразу нескольких мнений о витализме, источниками которых были: ее собственная начитанность, ее участие в интеллектуальных кругах, сконцентрированных вокруг ее отца, ее посещения медицинских показов и научных лекций, ее возлюбленный и будущий супруг Перси Шелли. Перси был пациентом и доверенным лицом Уильяма Лоренса, и их медицинские консультации проходили в разгар полемики по поводу витализма. Их разговоры переходили от жалоб на медицинскую тему к литературным и научным вопросам, и Лоренс почти наверняка просвещал и Перси, и Мэри в вопросах французского и немецкого мышления, потому что Мэри, скорее всего, время от времени сопровождала Перси во время этих визитов.

В 1814 году молодая пара отправилась на материк, так как им пришлось тайком обвенчаться из-за запрета отца Мэри на отношения с Перси. В их дневниках отмечено, что и здесь они беседовали о различных аспектах витализма. В Швейцарии в 1817 году Мэри слушала, как Перси и Байрон обсуждают полемику вокруг витализма, а присутствующий там же врач Джон Полидори, скорее всего, был готов предложить еще одно авторитетное мнение. Разделяла ли Мэри нападки Лоренса на витализм или отвергала их? Что будет сказано о витализме в ее романе? Каково это – оказаться на одной из сторон в подобном споре?

Образованные первые читатели, должно быть, предположили, что анатомические темы романа ставят его автора на сторону Лоренса. К тому же основные события в сюжете явно свидетельствуют в пользу материалистической позиции: ученому удается вдохнуть жизнь в неживую материю исключительно физическими методами. На самом деле, однако, и сам текст, и его толкование куда более неоднозначны, наполнены нюансами и во многом двусмысленны. Например, выдающаяся исследовательница эпохи романтизма Мэрилин Батлер утверждала, что хотя Виктор Франкенштейн и напоминал Абернети с его «приложением» «искры жизни» к мертвой материи для ее оживления, идея самого романа ближе к позиции Лоренса, насмешливо комментирующего трагикомические нелепые ошибки Виктора. Английский профессор Дженис Колдвелл отмечает, что начиная с первых театральных постановок и до самого выхода в 1831 году переработанного издания романа с развернутым предисловием «воображение общественности толковало “Франкенштейна” как предостережение от самонадеянности чисто материалистической науки».

На самом деле роман балансирует между виталистической и материалистической позицией. Колдвелл утверждает: «Кажется, что Шелли колеблется между двумя философскими течениями». Фрэнсис Бэкон, один из первых крупных философов Позднего Возрождения и начала Нового времени, основоположник эмпиризма, предостерегал от «неразумного смешения» двух учений – теологии и натурфилософии, и это высказывание эхом повторял Лоренс, рекомендуя перестать искать духовную сущность посреди крови и кишок в секционном зале. Однако Мэри, откровенно грешившая этим недальновидным смешением, как раз таки выбрала местом для поисков духовной сущности секционный зал, соединив тем самым материальное со сверхъестественным. Это смешение распространяется и на описание духовного развития монстра, в котором материалистические идеи об ощущениях, передаваемых с помощью нервных волокон, объединены с абстрактными рассуждениями на тему неоспоримого совершенства детища ученого. Даже сам монстр кажется сбитым с толку, ссылаясь как на эфемерный материализм собственного тела: «Ветры унесут мой прах в море», так и на возможность наличия у него бессмертной души: «Мой дух будет покоиться в мире».

Разъяснение неоднозначности романа дано в гениально лаконичной сцене сотворения монстра, равно как и в уклонении Шелли от описания способа его оживления, ее отказе от простого выбора между материализмом и трансцендентальным витализмом. Мартин Уиллис, специалист в области научной фантастики XIX века, утверждает:

«Благодаря неоднозначности сцены создания монстра момент перехода от мертвой плоти к ожившей может быть воспринят как материалистом, так и приверженцем романтической науки. Более того, так как эти противоборствующие философские системы не могут защитить свои позиции от буквального толкования, в центральной сцене романа они обе существуют одновременно, застыв в этом своеобразном моменте равновесия».

Ожившая вермишель: самозарождение и происхождение жизни

Одним из самых примечательных эпизодов предисловия Мэри Шелли к изданию «Франкенштейна» 1831 года является оживление вермишели. Описывая темы, которые обсуждал Перси Шелли с лордом Байроном, Мэри вспоминает:

«Они говорили об опытах доктора Дарвина (я говорю не о том, что доктор действительно сделал или уверяет, что сделал, а о том, о чем тогда шла беседа, ибо только это относится к моей теме); он будто бы хранил в пробирке немного вермишели, пока она каким-то образом не обрела способность двигаться. Решили, что оживление материи будет все-таки происходить иначе».

Мэри сама дает пояснение по этому поводу, сначала предупреждая, что реальная работа доктора Дарвина не обязательно имеет отношение к обсуждаемому («я говорю не о том, что доктор действительно сделал»), а затем небезосновательно отвергая идею о том, что внезапное оживление вермишели способно раскрыть секрет жизни. Однако же этот отрывок весьма необычен. Кто такой «доктор Дарвин» и почему говорят, что он оживил вермишель?

Жизнь из нежизни

Доктор, о котором говорили Перси Шелли и Байрон, – это Эразм Дарвин, дед Чарльза Дарвина и один из выдающихся деятелей XVIII века, в частности в области биологии. Эразм Дарвин был физиком, поэтом, натуралистом, изобретателем и ботаником, предвосхитившим многое из того, что будет впоследствии исследовано его внуком, в том числе эволюцию и происхождение видов. Но ссылка в предисловии Мэри Шелли касается другой биологической теории – самозарождения. Сторонники этой теории верили в то, что новые поколения организма могут возникать не путем полового размножения, а из неживой материи, будь то разлагающаяся органическая материя (гетерогенез) или неорганическая материя (абиогенез).

БУГОНИЯ

Римский поэт Вергилий, живший в I веке до н. э., описывал процесс самозарождения под названием бугония («рождение из быка»), исходя из традиционного верования в то, что в теле умершего быка могут зародиться пчелы. Он даже привел инструкцию к этому процессу в своей поэме «Георгики»:

После теленка берут, чей уж выгнулся двухгодовалый

Рог. Противится он, что есть сил, но ему затыкают

Ноздри, чтоб он не дышал. Под ударами он издыхает.

Кожа цела, но внутри загнивают отбитые части.

Труп оставляют, дверь заперев; под быка подстилают

Всяких зеленых ветвей, и чобра, и свежей лаванды…

В жидком составе костей размягченных тем временем крепнет

Жар, и вдруг существа,

– их видеть одно удивленье! —

Лап сперва лишены, но уж крыльями шум издавая,

Кучей кишат, что ни миг, то воздуха больше вбирают

И, наконец, словно дождь, из летней пролившейся тучи,

Вон вылетают иль как с тетивы натянутой стрeлы

В час, когда нa поле бой затевают быстрые парфы[4].

Идея самозарождения оказала значительное влияние на возникновение романа Шелли, как благодаря непосредственному знакомству Мэри с этой концепцией, так и в более широком смысле – как часть общего интеллектуального фона той эпохи. Ее основополагающие понятия и гипотезы помогли Шелли придумать жуткое создание монстра Франкенштейна. Теория самозарождения отражала фундаментальную веру в возможность превращения неживой природы в живую, особенно при помощи применения жизненной силы, или, говоря словами Мэри Шелли, «попадания в нее искры жизни». Существование и характер этой искры обсуждались повсюду (см. страницу 62), но результативность ее применения зависела от концепции явления самозарождения. Если говорить более точно, самозарождение с античных времен считалось присущим гниющей и разлагающейся материи, так что кладбищенские находки Виктора – собираемые им трупы и части тел – обладали теми кажущимися тогда необходимыми свойствами, которые с точки зрения современной науки делают их непригодными для оживления.

Курица без яйца

Самозарождение стало расхожей теорией как в научной, так и популярной биологии; эта идея уходила корнями в древние времена. В Библии масса примеров зарождения жизни из неживой материи – например, превращение посоха Аарона в змею, – однако научное объяснение это учение обрело благодаря сочинениям древнегреческих философов, начиная с Анаксимандра Милетского, жившего в 6 веке нашей эры. Он предположил, что все живое порождается испаряемой солнцем влагой и что рыбы происходят из отложений высохшего морского дна.

Теория Анаксимандра была развита впоследствии другими философами и максимально раскрыта Аристотелем, который также подчеркивал роль тепла:

«Животные и растения возникают в земле и в жидкости, потому что в земле есть вода, а в воде – воздух, а в воздухе – жизненное тепло, так что в определенном смысле все вещи наполнены душой. Следовательно, живые существа быстро образуются там, где есть этот воздух и жизненное тепло».

В таких работах, как «О возникновении животных», Аристотель приводил примеры самопроизвольного зарождения жизни:

«То же относится к животным: одни происходят от родительских особей своего вида, другие – сами собой, без родителей, причем они возникают или из гниющей земли и растений, что часто происходит у насекомых, или внутри самих животных, из выделений их органов».[5]

Дальнейшее развитие идея самозарождения получила в поэме «О природе вещей» (50 г. до н. э.) римского философа и протоэволюциониста Тита Лукреция Кара. Это сочинение оказало большое влияние на деятельность Эразма Дарвина (см. ниже). С точки зрения Лукреция, Земля уже довольно стара и истощена, а потому способна порождать лишь низшие формы жизни, например червей, в то время как раньше все формы живых существ возникали самопроизвольно, при этом очевидно, что эта схема распространялась и на людей.

Превращение посоха Аарона в змею – библейский пример самозарождения, когда жизнь возникает из неживой материи.

Как известно, теория самозарождения отражена и в «Метаморфозах» Овидия (8 г. н. э.): «Разных по виду потом животных своим изволеньем // Вскоре земля родила, когда разогрелась от солнца. // Сырость прежняя, или болотная липкая влага // Стали от зноя вспухать, и зародыши всяческой твари, // Вскормлены солнцем живым, как в материнской утробе, // В них развивались и свой принимали со временем облик»[6]. Согласно Аристотелю, каждым животным приписывали особые способы происхождения: пчелы возникали из туш крупного рогатого скота (см. текст в рамке на странице 77), осы – из трупов ослов или лошадей, скорпионы – из мертвых крабов, а змеи – из разлагающегося позвоночного столба.

Слабее природы

Некоторые ученые средневекового исламского мира тоже поддерживали идею самозарождения. В XI веке философ Ибн Сина (известный на Западе как Авиценна) утверждал, что змеи могут самопроизвольно возникать из женских волос, выдержанных в теплой влажной среде. Авиценна также является автором известных строк, касающихся искусственных попыток воссоздать природу, которые совершенно точно имеют отношение к «Франкенштейну»: «Самые удачные изобретения слабее природы и никогда не превзойдут ее».

ЛАСТОЧКИ В ГРЯЗИ

Сегодня самозарождение стоит в одном ряду с другими биологическими гипотезами, которые были широко распространены в мире начиная с Античности и вплоть до раннего Нового времени, включая – сколь необычным и забавным это бы ни казалось в наши дни – теории о птицах и о том, куда они исчезают при миграции. Строки из «Илиады» – «…журавли пролетают под небом высоким, // Прочь убегая от грозной зимы и дождей бесконечных; // С криком несутся они к океановым быстрым теченьям…»[7] – подтверждают, что птицы улетают на зиму в далекие края, однако Аристотель писал, что горихвостки превращаются в зарянок, очевидно, не догадываясь, что зимой один вид просто сменяется другим, так как горихвостки улетают в Африку, а зарянки прилетают в Грецию с севера. Одно из самых распространенных убеждений заключалось в том, что белощекие казарки самопроизвольно образуются из ракушек, что объясняло внезапное появление этих птиц весной, а в некоторых частях Европы католики воспользовались этой идеей, чтобы утверждать, что гуси являются подходящей пищей в рыбную пятницу. В 1187 году Гиральд Камбрийский писал: «В некоторых частях Ирландии священники и верующие люди, не стесняясь, поедают этих птиц в постные дни, утверждая, что это не мясо, потому что они не рождены от плоти».

В XVI веке картограф Олаф Магнус выдвигал теорию, что ласточки пропадают зимой, потому что погружаются на дно реки и зарываются в ил, впадая в спячку. В XVII веке английский священник и учитель Чарльз Мортон зашел еще дальше, заявив, что птицы улетают не на другой континент, а на Луну. В то время существовало убеждение, что на Луне может существовать жизнь и атмосфера, подобная земной, но даже при этом условии птицам, согласно теории Мортона, потребовалось бы 60 дней лететь со скоростью 125 миль/час (~201 км/ч), чтобы преодолеть расстояние, оцениваемое священником в 179 712 миль (~289 218 км).

Гравюра, иллюстрирующая теорию, согласно которой некоторые виды птиц проходят фазу оседлости. К примеру, ласточки впадают в спячку, закопавшись в речное дно, а белощекие казарки, будучи поначалу наростами на сосновых бревнах, плавающих на поверхности воды, затем прикрепляются клювами к ветвям деревьев в раковинах и растут в них.

Эту мысль подхватил исламский ученый XII века Ибн Рушд (известный на Западе под именем Аверроэс), который при обсуждении сочинения Аристотеля «О возникновении животных» особо указывал на разницу между существами, самопроизвольно возникшими из разлагающейся материи (включая тех, кто был искусственно создан таким же образом) и появившимися при помощи обычного полового размножения. Аверроэс утверждал, что, даже если на первый взгляд различий между первыми и вторыми нет, животные из первой группы на самом деле все же другие: они неполноценны и в некотором смысле являются существами низшего класса; например, они стерильны.

Происхождение человека

Теория самозарождения существовала в Европе в форме народной мудрости, а также считалась пришедшей из исламских источников и сочинений античных времен. Особое влияние на мировоззрение в эпоху Возрождения и Просвещения оказал Лукреций, и наиболее интересным проявлением этого влияния стало распространение концепции самозарождения людей, иными словами – понятия, что человек может появиться на свет не в результате полового размножения от родителей, но из неживой материи. Будучи одним из самых ярких представителей атомизма – натурфилософской теории, для которой характерна как идея того, что все вещи состоят из неделимых частиц, так и использование этой идеи в качестве основания для преимущественно материалистического объяснения естественных явлений, – Лукреций служил вдохновением для нового поколения атомистов. Атомизм был впоследствии доработан и популяризован учеными, такими как, к примеру, французский философ и математик Пьер Гассенди, чьи материалистические идеи в совокупности с механистической философией Декарта (см. страницу 116) и теориями Ньютона и Бойля образовали мощную и всеохватывающую синергию.

Таким образом, новый атомизм распространился настолько, что вызвал сильную негативную реакцию у тех, кого пугали его материалистические и атеистические заключения. По иронии, именно работы критиков нового атомизма, такие как трактат английского правоведа Мэттью Хейла «Примитивное происхождение человечества, продуманное и исследованное согласно свету природы» 1677 года и серия проповедей епископа Ричарда Бентли «Опровержение атеизма с точки зрения структуры и происхождения человеческого тела» 1692 года, максимально способствовали популяризации идеи о том, что человеческие существа могут быть созданы без участия родителей из неживой материи. Хейл и Бентли видели для себя особый вызов в том, что распространенное предположение о самозарождении насекомых считалось фактом. Все «знали», что пчелы и мухи появляются из гниющего мяса и что насекомые, возникшие таким образом, являются абсолютно нормальными. Это подготовило почву для идеи о том, что и люди, по аналогии, могут возникнуть – а может, и возникли? – подобным способом. Таким образом, были созданы предпосылки для появления концепции антропоэйи (термина, введенного ученым и писателем Филипом Боллом и означающего «создание людей», «человекотворчество»), в которой наука или искусство заменяет природу.

Вермишель мэри шелли

Одним из самых ярых последователей Лукреция был Эразм Дарвин, именно он привел случаи самозарождения или подобных явлений, которые могли повлиять на замысел Мэри Шелли и вдохновить ее. Среди многочисленных примечаний к своей грандиозной поэме «Храм природы» Дарвин описал микроскопических животных (также известных как анималькули – «маленькие животные») под названием «вортицелла» (или «сувойка»):

«Таким образом, вортицелла, или коловратка, живущая в дождевой воде, простоявшей несколько дней в свинцовых желобах… не обнаруживает признаков жизни, не находясь в воде, но способна много месяцев оставаться живой в сухом виде».[8]

Ученый Десмонд Кинг-Хеле, эксперт по науке эпохи романтизма, предполагает, что Мэри Шелли что-то напутала и неправильно написала дарвиновскую «вортицеллу» (vorticellae) как «вермишель» (vermicelli). Или же, возможно, она думала о другом примечании, в котором Дарвин на самом деле описывает макаронные изделия, в которых зарождается жизнь:

«…в клейстере, состоящем из муки и воды, если дать ему закиснуть, в большом изобилии наблюдаются микроскопические животные, называемые угрицами (Vibrio anguillula); их движения быстры и сильны… даже органические частицы мертвых животных могут, при воздействии должного количества тепла и влаги, обрести некоторую жизненную силу».

Мэри почти наверняка читала работы Дарвина и имела отличную возможность встречаться и разговаривать с ним в лондонском доме своего отца, у которого он часто бывал в гостях. Однако есть еще и третий вариант – что Мэри, возможно при помощи Дарвина, прочла или услышала о примерах самозарождения, описываемых самим Лукрецием, так как в поэме De Rerum Natura («О природе вещей») римский автор рассказывал о том, как гниющая материя «порождает червей», используя термин vermiculos (черви, личинки). Возможно, она просто ослышалась или неправильно написала это слово?

Члены Лунного общества Бирмингема встречаются за ужином. Эразм Дарвин был одним из лидеров этого общества.

Помимо слов об оживших макаронных изделиях, поэма «Храм природы» содержит и другие моменты, касающиеся оживления, например, предположение Дарвина о том, что возрождение из мертвых тканей может оказаться полезной силой посредством некоего принципа всемирного удовольствия:

«Вследствие бесчисленного количества рождающихся крупных насекомых и самопроизвольного зарождения микроскопических насекомых, все органические вещества, оставшиеся от мертвых тел растений и животных на поверхности земли, или вблизи от нее, снова оживают; таким образом, число живых животных, хотя многие из них живут только короткое время, увеличивает общую сумму земного счастья».

В строках поэмы Дарвина можно даже найти ключ к объяснению того, как монстр мог обрести душу, так как автор предполагает, что переселение души (форма реинкарнации, в которую верили древнегреческие пифагорейцы) является одной из граней «непрерывного перехода вещества из одного тела в другое у всех растений и животных при жизни и после смерти».

Кипяченый бульон

Во времена Мэри Шелли теория самозарождения, несмотря на популярность, все же была вынуждена отстаивать свои позиции. Появление научных исследований, равно как и увеличение разрешающей способности микроскопов, постепенно сужало круг существ, которым приписывалось свойство возникать из ниоткуда. Английский физик Уильям Гарвей в «Исследованиях о зарождении животных» 1651 года утверждал: Omne vivum ex ovo (лат. «Всё живое из яйца») и определял невидимые «семена», возникающие из воздуха, как причину многих случаев самозарождения. В 1668 году итальянский врач и отец современной паразитологии Франческо Реди писал, что личинки происходят из яиц, отложенных взрослыми мухами.

Иллюстрация из фундаментального труда Франческо Реди «Опыты по происхождению насекомых», благодаря которому были развенчаны несколько мифов о самозарождении.

Практически смертельный удар был нанесен концепции самозарождения в XVIII веке в результате дискуссии между графом де Бюффоном и его сторонником Джоном Нидхемом, католическим священником и выдающимся микроскопистом, и итальянским священником и биологом Ладзаро Спалланцани. В 1748 году по настоянию Бюффона Нидхем пытался доказать самозарождение, демонстрируя, что жизнь может возникнуть в колбах с бульоном, даже если их простерилизовать кипячением, а затем держать закупоренными. Спалланцани, подозревая, что метода термической стерилизации, использованного Нидхемом, могло быть недостаточно, с помощью нескольких плодотворных экспериментов, результаты которых были опубликованы в 1767 году, продемонстрировал, что рост микроорганизмов в закупоренной колбе с бульоном коррелировал с продолжительностью кипения: чем дольше длилось кипение, тем меньше был рост микроорганизмов. В колбе, прокипяченной более получаса, не было уже никаких признаков жизни. Когда Нидхем попытался возразить, заявив, что при тепловой обработке были уничтожены не только семена и споры, которые могли присутствовать в бульоне, но и сама способность среды поддерживать жизнь, Спалланцани доказал его ошибку, отбив горлышки у колб, таким образом допустив попадание воздуха в стерильную среду, которая вскоре помутнела от микроорганизмов.

Однако даже этот эксперимент не помог, и споры вокруг истинного происхождения организмов, появляющихся в предположительно стерильной среде, не утихали еще более ста лет, поэтому в период написания Мэри Шелли «Франкенштейна» этот вопрос оставался еще вполне актуальным. Однако работа Спалланцани вдохновила шеф-повара Николя Аппера, применившего метод закупорки продуктов в бутылки с последующим кипячением, на изобретение консервов.

Низшие формы

Одним из последних гвоздей в крышке гроба концепции самозарождения стала дискуссия между Пастером и Пуше в 1860-х. Подобно прениям между Нидхемом и Спалланцани столетием ранее, дискуссия эта вращалась вокруг утверждения о самозарождении микробов в стерилизованном бульоне. Феликс Архимед Пуше (1800–1872), директор Музея естественной истории в Руане, утверждал в своей теории гетерогенеза, что жизнь может самопроизвольно зарождаться в органическом веществе и что это было доказано с помощью тщательно прокипяченного бульона в колбах, в которых при этом наблюдался рост микроорганизмов.

Пастер в своей лаборатории. Именно его исследования касательно загрязнения бульона при соприкосновении с воздухом помогли опровергнуть научную достоверность теории самозарождения.

Когда Французская академия наук предложила премию в размере 2500 франков тому, кто сможет «пролить новый свет на вопрос так называемого самозарождения жизни», микробиолог Луи Пастер (1822–1895) заинтересовался этой идеей. Он определил, что источником загрязнения в эксперименте Пуше являлась ртуть в ванне, используемой для охлаждения, и предположил, что в нее попала пыль и споры из атмосферы. Пуше вслед за Нидхемом утверждал, что для гетерогенеза необходим воздух, так как в нем содержится некое жизненное начало. Пастер же придумал колбы, которые пропускали воздух в бульон, но частицы, содержащиеся в воздухе, оседали на горлышках этих колб, благодаря чему бульон оставался прозрачным в течение нескольких месяцев. Это доказывало, как заявил Пастер, что источником микроорганизмов в бульоне Пуше стали или неодушевленные частицы пыли (например, волокна ткани), или споры, или яйца. «Я предпочитаю думать, что жизнь происходит из жизни, а не из пыли», – сказал он. Пастер заслуженно получил премию Французской академии, хотя его спор с Пуше после этого еще продолжался.

В результате этого весьма ощутимого удара действие самопроизвольного зарождения жизни было сведено к низшим формам так называемой первичной слизи. В 1863 году Чарльз Дарвин писал: «Масса из грязи и некой материи, разлагающаяся и претерпевающая сложные химические изменения, – надежное укрытие для сомнительных идей», а в 1869 году английский ученый Джозеф Листер презрительно заметил, что теория самозарождения «успешно загоняется на все более низкие ступени в мире организованных существ».

Электрические насекомые: самозародившиеся клещи эндрю кросса

Эндрю Кросс был весьма эксцентричным ученым, «джентльменом науки». Из-за сенсационных и зачастую шумных экспериментов с электричеством его называли Человеком с громом и молнией и Квантокским чародеем (по названию Квантокских холмов, рядом с которыми находился его дом в Сомерсете). Кросс, которого иногда считают одним из прототипов Виктора Франкенштейна (см. страницу 172), сегодня известен прежде всего своей ролью в одном из самых экстраординарных случаев самозарождения. Экспериментируя с «электрической кристаллизацией» минералов, Кросс в течение нескольких дней пропитывал пористый камень (оксид железа), наэлектризованный посредством вольтова столба, смесью соляной кислоты и силиката калия, надеясь получить кристаллы природного стекла.

Настоящие насекомые

Кросс не преуспел в достижении своей цели, однако вместо этого он создал нечто очень странное. Спустя четырнадцать дней он «заметил через линзу несколько маленьких беловатых наростов или выступов, находящихся примерно на середине наэлектризованного камня». Через четыре дня эти выступающие части «увеличились и выпустили семь или восемь ворсинок», а к двадцать шестому дню «сформировались настоящие насекомые, прямо стоящие на нескольких щетинках, образующих хвосты». Двумя днями позже «крошечные существа зашевелили лапками», а еще через несколько дней «они оторвались от камня и начали ползать, как им заблагорассудится… В течение нескольких недель на камне появилось около сотни насекомых».

«Я нисколько не удивился», – заметил Кросс. Предположив, что его оборудование для эксперимента уже с самого начала было загрязнено, он начал опыт заново, тщательно очистив свое устройство, но добился того же результата. Оказалось, что там было два вида жучков – шестиногие и восьминогие, но, насколько было известно Кроссу, все они относились к роду Acari (клещи, родственники пауков), «но вида, до сих пор не наблюдаемого». Ученый не мог толком объяснить невероятное появление насекомых, он лишь предположил, что они, должно быть, зародились в наэлектризованной жидкости каким-то неизвестным ему способом.

Заметки Кросса о появлении его удивительных Acari с наброском создания, возникшего, по всей видимости, путем электросинтеза.

Любители чудес

Когда об открытии сообщили в местной газете и информация распространилась по всей стране, клещи получили название Acarus crossii, по имени ученого, а о самом Кроссе пошла дурная слава. Некоторые его попытки повторить создание клещей завершились успехом, но большинство были неудачными. Передовая научная общественность повела себя весьма высокомерно. Майкл Фарадей, главный в то время из изучавших электричество ученых, которому ошибочно приписали повторение эксперимента Кросса, писал другу: «Что касается насекомых господина Кросса и т. д., я не думаю, что в них вообще кто-то верит, кроме, наверное, его самого и кучки любителей чудес». Общество отреагировало и вовсе жестоко: Кросс подвергся оскорблениям, обвинениям в богохульстве и даже получал смертельные угрозы. «Я столкнулся с такой злобой и оскорблениями… вследствие [этих] экспериментов… что хочу заявить… что я [не] “самопровозглашенный создатель”», – протестовал он, но без толку. Кроссу много лет пришлось страдать в результате поднявшегося после его эксперимента переполоха, он фактически стал затворником, перестав выходить из дома.

Домашние чесоточные клещи

Что же касается клещей, то принято считать, что они появились в результате загрязнения, а все усилия Кросса по устранению этой переменной, игнорировались как нелепые. Одним из наиболее любопытных моментов в этой истории стало наличие необычных кристальных щетинок и волосков, присущих Acarus crossii и намекавших на то, что микроскопическим существам были характерны свойства и минералов, и животных, и, безусловно, указывавших на их принадлежность к двум царствам. В действительности же щетинки могли послужить ключом к правильной идентификации животных, так как изображение клещей Кросса напоминало домашних клещей Glycyphagus domesticus – иначе известных под названием мебельных, амбарных или чесоточных, – которые также обладают длинными чешуйчатыми волосками. Таким образом, если клещи Кросса и существовали, они наверняка появились в результате загрязнения.

Глава 4

Человек и монстр. Франкенштейн и наука о разуме

Впечатляющие методы лечения, притягательные личности и захватывающие, принципиально новые теории о разуме и мозге, характере и сознании – все это ознаменовало зарождение новой дисциплины – психологии. В чем заключалась ее роль в установлении связи между физиологическим и духовным, между человеческим мозгом и программными алгоритмами? Мэри Шелли в своем романе исследует эти вопросы с беспрецедентной тщательностью.

Новая наука о человеке: френология и зарождение психологии

Виктор Франкенштейн сотворил не просто бездушного монстра, ожившее тело, хотя намек на робота, или автомата, и присутствует в романе (см. страницу 113). Когда он впервые задумался о создании жизни, он обсуждал не животных или какие-либо организмы, но некие «природы», рождению которых он способствует. Соответственно, он сотворил личность, разумное существо, наделенное мощным интеллектом и большой чувствительностью. Именно это, равно как и анатомические особенности монстра, вызывало и продолжает вызывать типичную реакцию критики и общественности на роман. Мэри Шелли в некотором роде создала психологию и составила убедительный психологический портрет, однако психологии как таковой в то время не существовало. Подобно монстру в романе Шелли, психология в момент написания произведения казалась «сшитой» на скорую руку, недоработанной и несуразной и вызвала в обществе невероятную по силе реакцию. Творение Шелли отражало важные научные и социальные перемены того времени, перемены, благодаря которым возникла психология как совершенно новая и радикально отличающаяся от остальных научная дисциплина – наука о человеке.

Мозг – орган сознания

В 1815 году – за год до того, как Шелли начала писать «Франкенштейна», – британским ученым Томасом И. М. Форстером был придуман термин «френология». Форстер позаимствовал два греческих корня, означающие «изучение разума», – почти те же, что позднее образуют слово «психология». Френология представляла собой систему исследований, общественное движение и псевдонауку, в основе которой лежали убеждения о материальной природе разума, о врожденности психологических склонностей и умственных способностей человека и о возможности определения этих склонностей и способностей при изучении строения поверхности черепа.

Френология возникла в работах известного венского врача Франца Йозефа Галля (1758–1828), опытного анатома, первым разделившего функции «белого» и «серого» вещества головного мозга. По некоторым сведениям, Галль заметил, что у обладателей больших глаз навыкате, как правило, хорошая память, и этот вывод позволил ему предположить взаимосвязь между умственными способностями и физическими свойствами, что, в свою очередь, навело врача на мысль о том, чтобы непосредственно связать череп и мозг в теории, которую он назвал органологией, или просто «физиологией мозга». Выдающиеся знания в области анатомии придали достоверности системе Галля, однако распространение она получила благодаря его студенту и помощнику Иоганну Гаспару Шпурцгейму (1776–1832), ставшему популяризатором новой дисциплины.

Иллюстрация из трактата Блюменбаха по антропологии, поспособствовавшего развитию физикалистской модели сознания наряду с псевдонаучным расизмом.

Ключевым положением френологии стала теория о том, что «мозг является органом сознания», – материалистический подход, отводящий разуму место исключительно в физической структуре мозга. Эти взгляды пользовались большой популярностью в науке конца XVIII века. Доктор и наставник Перси Шелли Уильям Лоренс был последователем немецкого антрополога Блюменбаха (см. страницу 69), использовавшего свою обширную коллекцию черепов, известную как «Голгофа доктора Б.», для развития и усовершенствования краниологии и настаивавшего на материалистической антидуалистской позиции, состоявшей в том, что разум является исключительно продуктом физической структуры мозга (см. страницу 109).

Доктрина строения черепа

Если быть точнее, Шпурцгейм свято верил, что отдельные умственные способности, такие как «склонность к агрессии» и «человеколюбие», локализованы в определенных частях, или «органах» мозга, и чем больше размер этих органов, тем сильнее выражены соответствующие способности. До сих пор не существует большой разницы между утверждениями френологии и современной неврологии, однако френологи печально известны своей «доктриной строения черепа» – верой в непосредственную связь между формой мозга и формой черепа. Согласно Шпурцгейму, «форма внутренней поверхности черепа определяется внешней формой мозга; при этом внешняя поверхность мозга соответствует его внутренней поверхности». Таким образом, определенные органы непосредственно соотносятся с особыми выпуклостями или шишками. Кроме того, Шпурцгейм заявлял, что путем осмотра и измерения этих шишек возможно определить силу умственных способностей человека; иными словами, по выступам на голове можно прочесть характер, личностные черты и психологические склонности.

Галль определил двадцать семь свойств – от «склонности к воровству» и «религиозности» до «нежности к потомству» и «стремления к продолжению рода». При содействии Шпурцгейма их количество выросло до тридцати трех, а в дальнейшем френологи насчитывали уже до сорока трех свойств. Галль предпочитал использовать для изучения черепа подопытных ладони, впоследствии же популярнее стало «чтение» пальцами. Со временем френологи разработали шкалу для измерения силы проявления способностей и давали клиентам рекомендации по поводу того, что им нужно развивать, а что – ограничивать, а также прилагали к этому специальные упражнения для достижения предписываемой цели.

Придворная «шишкология»

Шпурцгейм был убедительным оратором и талантливым популяризатором, он подчеркивал положительные стороны френологии, в том числе предоставляемые ею возможности для самосовершенствования человека путем развития способностей. Френология стала популярным движением, несмотря на поднимающийся протест со стороны медицинского и научного сообщества. Среди самых страстных пропагандистов Шпурцгеймовской доктрины был шотландский философ-моралист Джордж Комб, назвавший френологию «наукой о человеке» и обернувший ее в привлекательную упаковку для потребления растущей аудиторией самоучек из среднего и ремесленного класса, тянувшихся к рациональной, доступной для понимания системе самосовершенствования. К 1832 году в одной только Великобритании насчитывалось двадцать девять френологических обществ, издавались различные журналы, в том числе «Френологический журнал», издаваемый самим Комбом. В 1846 году Комба даже пригласили исследовать черепа детей королевы в Букингемском дворце.

Френологическая схема способностей человеческого сознания; считалось, что правильная стимуляция (например, с помощью массажа или френогипноза). способна активировать или даже усилить способности.

Однако даже к моменту написания «Франкенштейна» френология и родственные ей теории – такие как физиогномика (определение характера по лицу и черепу) – были уже хорошо известны в Великобритании. Мэри Шелли и сама была непосредственно знакома с этими учениями. Когда Мэри было всего три недели от роду господин Николсон произвел ей физиогномическую диагностику. 18 сентября 1797 года он сообщил, что череп Мэри Годвин «свидетельствует о значительной памяти и уме», а ее лоб, глаза и брови «демонстрируют быстроту и чуткость реакции, раздражительность, незначительную вспыльчивость». Также господин Николсон заявил, что «слишком подвижный» рот Мэри говорил о «задатках интеллигентности и рассудительности, так как она была не в настроении, и это выражалось скорее в сдержанном недовольстве, нежели в презрении или ярости». В 1814 году Шелли узнала о френологии от своего друга Генри Войзи, а из записей в ее дневнике понятно, что она была знакома с системой Галля.

Глаза смотрящего

Френология, может, и не появляется во «Франкенштейне» в явном виде, но если копнуть глубже, то можно обнаружить влияние ее гипотез. Сам факт наличия у монстра разума из-за того, что Виктор наделил его мозгом, является проявлением материализма, или физикализма, в романе. И хотя его способности не перечисляются в соответствии со строгой френологической схемой, они очевидны: его пытливый ум, потребность в любви, его ранимость перед лицом зла и насилия. Связаны ли эти внутренние качества монстра с природой мозга, который Виктор поместил в его череп, или же они являются приобретенной реакцией на воспитание (или его отсутствие)? Мэри Шелли нигде не указывает происхождение мозга монстра, но сообщается, что в более поздних постановках – например, в канонической экранизации Джеймса Уэйла 1931 года (по мотивам пьесы) – создание становится убийцей из-за того, что ему достался мозг преступника.

Изображение краниометра (устройства для измерения выпуклостей черепа и его наружных размеров) из книги Джорджа Комба 1824 года «Элементы френологии».

Краниологический детерминизм френологии и физиогномики, возможно, лучше всего прослеживается в реакциях других персонажей на монстра. Раз за разом его отталкивающая внешность порождает догадки о его моральных качествах и интересах. Даже маленький Уильям автоматически приписывает ему чудовищные желания: «Но он при виде меня закрыл глаза руками и издал пронзительный крик. <…> “Пусти меня, – кричал он. – Урод! Мерзкий урод! Ты хочешь меня съесть и разорвать на кусочки. Ты – людоед”». Единственные, кто не отвергает монстра, едва увидев его, это слепой старик Де Лэси и полярный исследователь Уолтон, который, зная биографию чудовища и сочувствуя ему, подавляет инстинктивное отвращение, прикрыв глаза.

Магнетизм воображения: месмеризм, гипноз и управление

Еще одним психологическим увлечением конца XVIII века, помимо френологии, стал месмеризм – форма межличностного воздействия, осуществлявшаяся при помощи животного магнетизма и положившая начало современному гипнозу. Распространение месмеризма всколыхнуло страхи, связанные с манипулированием, подчинением и управлением, с воздействием таинственной энергии и незримых флюидов, с угрозой того, что наука сможет снабдить своих адептов возможностью узурпировать разум и независимость. Все эти темы нашли отражение во «Франкенштейне», что свидетельствовало об увлечении и неоднозначном отношении супругов Шелли к этой захватывающей, но обескураживающей новой технологии контроля над сознанием.

Животный магнетизм

В 1760-х годах венского врача Франца Антона Месмера (1734–1815) заинтриговало абсолютно волшебное исцеление, наступившее в результате публичного сеанса экзорцизма, проведенного католическим священником Иоганном Гасснером. Месмер попытался найти естественнонаучное объяснение этого чуда на основании существующих теорий. Сначала он обратился к ньютоновской физике и в 1766 году получил докторскую степень, защитив диссертацию, в которой делались попытки применить гравитацию к человеческой физиологии, используя теорию «животного притяжения». После того как Месмер узнал о лечебных свойствах магнитов и магнитотерапии, животное притяжение превратилось в животный магнетизм – силу, схожую с обычным магнетизмом, но все же отличную от него, воспринимаемую как незримые, проходящие сквозь живых существ и между ними флюиды, дисбаланс которых приводит к психическим и физическим заболеваниям. Манипулирование этим животными магнитными флюидами – сначала с помощью намагниченных стержней и других устройств, затем просто руками – могло восстановить баланс и привести к замечательному исцелению, как физическому, так и психическому. Зачастую это достигалось созданием, а затем разрешением «кризиса» – момента физического и эмоционального подъема.

Классическое изображение месмеризма во всей его мрачной красе – воздействие на пациентку, вошедшую в состояние гипноза.

Враждебность со стороны медицинского сообщества вынудила Месмера уехать из Вены, однако его переезд в Париж принес ему еще больший успех и популярность. Чтобы иметь возможность лечить нескольких пациентов сразу, Месмер придумал «бакэ» (от фр. baque – чан) – дубовую бочку или таз, наполненный лечебными средствами, такими как бутылки с намагниченной водой и ароматические травы, из которых торчали железные стержни и канаты. Это устройство передавало энергию животного магнетизма по цепочке, когда пациенты забирались внутрь и брались за руки, и получило название «магнитный круг». При этом Месмер манипулировал потоком животного магнетизма, водя руками над пациентами и пристально глядя им в глаза. Его клиентура состояла преимущественно из женщин, а во время сеансов в воздухе витало ощутимое сексуальное возбуждение, из-за чего Месмера стали обвинять в неприличном поведении и нарушении норм морали.

Подражатели Месмера принялись повсеместно распространять теорию месмеризма, и встревоженные медицинское и научное сообщества нанесли ответный удар, натравив на них Королевскую комиссию, возглавляемую американским ученым Бенджамином Франклином (см. страницу 37) при участии Антуана Лавуазье и человека, которого впоследствии обезглавит устройство, названное его же именем, – Жозефа Игнаса Гильотена. Используя классический пример применения научного метода в медицинских исследованиях, комиссия разоблачила заявления Месмера и доказала, что производимое им воздействие, хотя и было реальным, объяснялось внушаемостью и предвкушением результата – сейчас это называется эффектом плацебо. Дискредитированный Месмер покинул Париж и провел остаток жизни в безвестности.

Темные силы

Тем не менее месмеризм продолжали активно применять то тут, то там. Очередной всплеск популярности привел к распространению этой теории в Великобритании и Соединенных Штатах, где она получила особую известность на заре Викторианской эпохи. Животный магнетизм, хоть и не получил благословение от науки, все же оставался влиятельным учением, прочно укрепившимся в воображении публики, проводя параллели между общественным восприятием и концепцией электричества. Терапевтический эффект обеих этих сил рекламировался широко, и обе они охватывали большие аудитории благодаря лекционным турам, в которых театральное представление успешно сочеталось с интерактивными экспериментами.

СОМНАМБУЛИЗМ

Месмеризм в конечном итоге трансформировался в гипнотизм посредством того, что изначально называлось «магнетический сон». Он представлял собой трансоподобное состояние, в котором иногда оказывались подопытные Месмера, явление, не особо волновавшее самого врача, но увлекшее его главнейшего последователя, маркиза де Пюисегюра (1751–1825). Заметив сходство этого состояния исключительной внушаемости и пассивности с лунатизмом, Пюисегюр позднее назвал его «сомнамбулизм» – ни с чем не сравнимое состояние сознания, в котором человек ведет себя как лунатик.

Эксперименты убедили Пюисегюра в том, что сомнамбулы обладают экстрасенсорными способностями, а также показали, что подопытные не помнили, что с ними происходило во время транса. Фокус на состоянии транса, таким образом, перевел месмеризм из категории соматических явлений в категорию психологических, чем позднее воспользовался шотландский врач Джеймс Брейд (1795–1860), придумавший термин «гипноз» (от греческого слова, означающего «сон»). Особый интерес в контексте «Франкенштейна» представляет тот факт, что Перси Шелли был лунатиком; измененное состояние сознания, подобно месмеризму, заставляло задуматься о свободе волеизъявления, о независимости, самосознании и роботах-автоматах. Также любопытно, что тема докторской диссертации Полидори, врача, тоже присутствовавшего на отдыхе на вилле Диодати и наверняка в какой-то мере поспособствовавшего появлению «Франкенштейна», касалась сомнамбулизма.

Как и в случае применения электричества, особенно гальванизма, месмеризм часто омрачался страхом перед утратой контроля и насильственными действиями. В обоих случаях фигурировали невидимые флюиды и животная энергия, которыми могут манипулировать могущественные и харизматичные личности, угрожая свободе и даже самосознанию подопытных. В более широком смысле месмеризм подогревал растущую обеспокоенность силой науки и технологии: зло, которое они потенциально могут причинить, и неконтролируемые последствия действий высокомерных ученых – сюжет, оказавший очевидное влияние на создание «Франкенштейна».

Мощное содрогание нервов

Мэри Шелли впервые столкнулась с шумихой вокруг месмеризма благодаря своему возлюбленному Перси Шелли. Увлеченный незримыми флюидами, такими как животное электричество и животный магнетизм, Перси был еще и подозрительно восприимчив к ним. Для поэтов характерно проявлять повышенную чувствительность как к природе, так и к другим людям, но это способно завести их на опасную территорию. Кузен Перси Том Медвин метко описывал его как человека, «мучительно подверженного внешним впечатлениям» и «такого чувствительного», что его могли свалить с ног эмоции и чувства, исходящие от других. «Когда его что-то особенно интересовало, [Шелли] чувствовал, как по его телу проходит мощное содрогание нервов, электрический удар, магнетизм воображения». Общая тревога супругов Шелли по поводу внешнего воздействия и утраты контроля проявлялась в странных снах и жутких видениях призраков-двойников (см. страницу 112).

Афиша шоу магнетизера и френолога, обещающая демонстрацию измененных состояний и экстрасенсорных способностей.

За год до того, как Мэри Шелли начала создавать свой роман, немецкий писатель-романтик Э. Т. А. Гофман опубликовал «Магнетизера» – мрачную будоражащую повесть о прекрасной девушке, которая попадает на «магнетическое лечение» в руки магнетизера, но обнаруживает, что он подчинил ее своей воле, «управляя самыми сокровенными ее мыслями путем магнетизма». История заканчивается трагически. Демонический гипнотизер даже заставляет девушку падать замертво: некий Франкенштейн наоборот, способный отнять жизнь благодаря владению жизненными силами. Неизвестно, читала ли Мэри Шелли Гофмана: ее немецкий был не настолько хорош, чтобы читать книги в оригинале, но в рассказе об отдыхе на вилле Диодати говорится, что вся компания читала и обсуждала немецкие сказки, так что этого тоже нельзя исключать.

Обмен опытом

Со временем «Франкенштейн» оказался внутри дискуссии о месмеризме; в его художественных образах и метафорах чувствуется влияние месмеристов середины XIX века – это особенно заметно в театральных интерпретациях. Элисон Винтер в книге «Загипнотизированная: сила разума в викторианской Британии» писала: «Зрители часто вспоминали [ «Франкенштейна»], размышляя над темами, поднимаемыми месмеризмом». Она описывает афишу января 1846 года, рекламировавшую лекцию-представление, проведенную перед жителями Хаддерсфилда господином У. Ричардсоном. Афиша включала в себя впечатляющую иллюстрацию в виде молний, танцующих вокруг заостренных башен готического собора, и обещала показать зрителям электромагнитный двигатель, который придаст «видимость ЖИЗНИ МЕРТВОМУ ТЕЛУ».

ФРЕНО-МЕСМЕРИЗМ

Два похожих, как близнецы, движения протопсихологии неизбежно объединились в единый феномен: френомесмеризм. Примерно в 1843 году их приверженцы начали комбинировать два течения: френология обеспечивала руководство по идентификации и расположению умственных способностей, а месмеризм давал энергию для их «подзарядки». Люди, введенные в гипнотический транс, могли активировать и повышать свои френологические способности. Эдинбургский священник заставил свою загипнотизированную дочь молиться, «возбуждая» ее «френологический орган» богопочитания, и в исступлении разрывать на себе платье, когда он возбуждал ее деструктивную сторону. Аналогично некий ремесленник из Ноттингема, загипнотизировавший свою служанку, заставлял ее исповедоваться, воздействуя на ее орган совестливости.

Обучение монстра: теории когнитивного и перцептивного развития

Современное видение франкенштейновского монстра как огромного неуклюжего мутанта сформировалось на основе экранизаций романа. При этом такой образ совершенно противоречит тому, каков монстр в самом произведении, где автор изобразила его грамотным, тонко чувствующим и высокоинтеллигентным существом. В середине романа приводится подробный рассказ самого создания о его интеллектуальном и духовном развитии, рассказ, отражающий философские дебаты эпохи и современную психологию развития в интерпретации Мэри Шелли. Ее монстр представляет собой некое подобие воображаемой лаборатории для проработки взаимно противоречащих теорий познания. На самом деле его статус мысленного эксперимента – или, точнее сказать, целой серии мысленных экспериментов – является одной из причин считать роман первым истинно научно-фантастическим произведением.

Бумага и мрамор

Во времена Мэри Шелли в рассуждениях о познании и его развитии – выражаясь философскими терминами, в эпистемологии, изучении происхождения природы знаний, – преобладали дебаты между рационализмом и эмпиризмом. Рационализм, сторонником которого был Декарт, доказывал, что базовые строительные блоки знаний изначально присущи разуму и зависят только от ума человека, а не от внешнего мира. Эмпиризм, который отстаивал в своем сочинении «Опыт о человеческом разумении» английский философ Джон Локк (1632–1704), утверждал, что знания происходят исключительно из опыта и что разум познает все вещи через их отражения в органах чувств.

В частности, имя Локка связывают с описанием изначального состояния ума как tabula rasa (что в переводе с латыни означает «чистый лист»). Это выражение позаимствовано у Аристотеля, но на самом деле оно встречается не в сочинении Локка, а впервые появляется во французском переводе десятью годами позже. То, что на самом деле сказал Локк, имеет отчетливое сходство с языком, который позднее использует Мэри Шелли для описания раннего сознания монстра:

«Откуда приходят [идеи]? Предположим, что ум есть, так сказать, белая бумага без всяких знаков и идей. Откуда получает он весь материал рассуждения и знания? Из опыта… наши чувства оставляют уму разные, отличные друг от друга восприятия вещей в соответствии с разнообразными путями, которыми эти предметы действуют на них… желтое, белое, горячее, холодное… [это] я и называю ощущением. Во-вторых… рефлексия, размышления о своей собственной деятельности внутри себя».[9]

Сравним это с примером рассказа монстра о первых днях его жизни: «Теперь ощущения мои стали отчетливыми, а ум ежедневно обогащался новыми понятиями. Глаза привыкли к свету и научились правильно воспринимать предметы; я уже отличал насекомых от растений, а скоро и одни растения от других». Он начал с чувств и перешел к рефлексиям (о чем свидетельствует его развивающаяся способность категоризировать ощущения). Таким образом, рассказ Мэри Шелли о когнитивном развитии монстра, очевидно, свидетельствует в пользу эмпирического толкования.

ЕСТЕСТВЕННЫЙ ЯЗЫК

Роман предлагает свой собственный ответ на знаменитый мысленный эксперимент, связанный с эпистемиологическим спором: на каком языке заговорит ребенок, если никогда не будет слышать речи других людей? Согласно легенде, на самом деле было предпринято несколько попыток ответить на этот вопрос. Например, в 1493 году, по словам историка Роберта Линдсея из Питскотти, король Шотландии Яков IV приказал перевезти на необитаемый остров Инчкейт в заливе Ферт-оф-Форт двух младенцев и глухонемую няньку. Линдсей писал: «Поговаривали, что они изъяснялись на хорошем иврите; я лично не знаю, только по рассказам». Хотя, как позднее отметил романист сэр Вальтер Скотт, «вероятнее всего, они мычали, как их немая нянька, или блеяли, как козы или овцы с этого острова». Мэри Шелли, видимо, соглашалась с диагнозом Скотта, поскольку монстр, предоставленный сам себе, может производить только «невнятные и нечленораздельные звуки», которые пугают его до онемения. И лишь только когда он подслушивает человеческую речь, ему удается выучить язык, хотя и с поразительной скоростью.

Точнее сказать, создается впечатление, что она придерживается теорий английского эмпирического материалиста Дэвида Гартли (1705–1757) и французского философа-эмпирика Этьенна Бонно де Кондильяка (1715–1780). Гартли попытался применить ньютоновскую физику к эмпиризму Локка, чтобы разработать биологическую основу для локковской теории «чистого листа», а рассказ Мэри о когнитивной эволюции монстра отчетливо отражает программу, изложенную Гартли в «Размышлениях о человеке, его строении, его долге и упованиях» в 1749 году. Кондильяк аналогично пытался развить эмпиризм Локка в своем Traité des Sensations – «Трактате об ощущениях» 1754 года, где он приравнивает индивидуальное обучение восприятию информации через сенсорные импульсы – мраморной статуе, снабженной органами чувств. Эмпирики считали, что информация, поступающая от органов чувств, накладывает ощутимый отпечаток на нервные ткани, – механизм, который, очевидно, был использован на монстре.

Философ Жан-Жак Руссо, чьи рассуждения о природе человека и развитии сознания оказали большое влияние на «Франкенштейна».

ОБЩИЙ СЕНСОРИУМ

Еще один философ, чье влияние на «Франкенштейна» трудно переоценить, это франко-швейцарский мыслитель Жан-Жак Руссо (1712–1778). Среди самых известных его теорий, несмотря на то, что он никогда не использовал этот термин, – теория «благородного дикаря», элементы которой, несомненно, повлияли на характер монстра. Менее известный, но не менее интригующий вектор влияния исходит из теории Руссо о развитии познания, в частности, в абзаце, в котором, он, кажется, предугадывает монстра:

«[Если бы] у ребенка при рождении было сложение и сила человека, который вступает в жизнь уже взрослым, как Паллада из мозга Юпитера… все его чувства были бы собраны в одном месте, они бы существовали в общем “сенсориуме”».

На современном языке этот сенсориум, или «объединение чувств», известен под названием синестезия – это явление, при котором разные виды ощущений сплетаются, образуя синтез чувств: музыкальные тона могут восприниматься в цвете, формы могут иметь отчетливый вкус или запах и т. д. Из текста видно, что Мэри Шелли могла черпать вдохновение у Руссо, так как ее монстр, судя по всему, в рассказе о развитии своих первичных чувств описывает синестезию:

«Множество ощущений нахлынуло на меня сразу: я стал видеть, чувствовать, слышать и воспринимать запахи, и все это одновременно. Понадобилось немало времени, прежде чем я научился различать ощущения».

В 2007 году в статье для Нейробиологического общества Сан-Диего исследователи А. О. Голкомб, Г. Дж. Овер и Э. Л. Альтшулер отметили эту связь и провели дальнейшую параллель с современной теорией сенсорного/когнитивного развития младенцев, предполагая, «что мы все вступаем в жизнь синестетиками, а сокращение нервных соединений с возрастом в итоге производит уже отдельные чувства». Согласно этой теории, когнитивное развитие является не результатом роста нервных волокон или, по крайней мере, только его, но фактически представляет собой результат отсечения изначально лишних соединений – подобно тому, как обрезка разросшихся кустов дает в результате определенную форму. Самостоятельное когнитивное развитие монстра наверняка вписывается в эту модель, так как он учился делить изначально заложенную массу ощущений на отдельные категории и формы.

Исследование разума

Подобных теорий придерживались Эразм Дарвин и Уильям Лоренс, оказавшие значительное влияние на Мэри Шелли (см. страницы 76 и 170). Дарвин отстаивал материалистический (хотя и с оттенком мистицизма) взгляд на происхождение эмоций и чувств, в особенности удовольствия и боли, описывая их как функции расширения и сокращения нервных и мышечных волокон: «воздействие органов чувств» на «волокна, выполняющие двигательную активность». В 1817 году Лоренс в своей лекции призывал членов Королевского хирургического колледжа «исследовать разум!»:

«Где находится разум плода? Где он у новорожденного ребенка? Разве мы не видим его своими глазами с помощью пяти внешних чувств и постепенно развившимися внутренними способностями? Разве мы не прослеживаем его медленное развитие с младенчества и детства до совершенного раскрытия его способностей у взрослого…»

Это очень похоже на описание, которое мы встречаем в одиннадцатой главе «Франкенштейна» – но с одним очевидным различием. Если Лоренс прослеживает медленное развитие разума с младенчества до взрослого состояния, то монстр Мэри Шелли завершает свое когнитивное развитие с поразительной скоростью. Возможно, это просто литературный прием для развития сюжета, но он делает монстра первым в длинном списке аналогичных героев научной фантастики – только что созданных существ, способных с поразительной скоростью трансформироваться от детской наивности до зрелого разума и энциклопедических знаний, – взять хотя бы, к примеру, фильм Люка Бессона «Пятый элемент».

Китайский император: самосознание, разум и тело

Анализ причин неиссякающей способности романа Шелли увлекать и будоражить воображение читателей часто приводит к вопросу о душе монстра. Виктор Франкенштейн создал физическое тело и даже снабдил его дееспособным мозгом и здравым умом. Но это создание – нечто большее, чем просто животное или машина; оно обладает личностью и характером, мечтами и желаниями, философией и метафизичностью. Если бы существовал тест Тьюринга на наличие души, монстр Шелли точно прошел бы его. Однако он был создан не богом и не природой, а всего лишь несовершенным человеком; он не был результатом потустороннего, сверхъестественного акта творения и не был выношен в утробе матери; его просто слепили на скорую руку из разлагающихся частей тела. Могла ли у этого создания на самом деле существовать душа, и если да, то что это означает для других душ? Возможно ли искусственно создать душу и «влить» ее в подобие человека, составленное из мертвых тканей, в которые вдохнули жизнь, – словно бы это программа, написанная программистом и загруженная в компьютер? Такая аналогия не была доступна Мэри Шелли или ее современникам, однако эти вопросы, несомненно, задавались, и ее роман, как никогда ранее, исследует проблемы дуализма, отношений между сознанием и телом и философии самосознания.

Дочь декарта

Механистический взгляд Декарта на физиологию (см. страницу 40) не решал проблему, касающуюся сознания человека. Если физиология и все телесные функции – это чисто материальное, физическое явление, то такой же подход должен был применяться и касательно мозга, органа сознания. Выходит, механицизм вел к материалистическому взгляду на сознание, напрочь отрицая существование нематериальной составляющей, включая, естественно, и бесплотную душу? Это уже звучало как атеизм – обвинение, которое Декарт быстро отверг. Он пытался «спасти» бесплотную душу, четко разграничивая ее и материальный мозг, сознание и тело: эти субстанции были созданы из двух разных веществ. Эта позиция получила название «дуализм». Декарт полагал, что мост между двумя мирами – а отрицать, что сознание взаимодействует с телом, невозможно – пролегает в эпифизе мозга, который в данном случае функционирует как некий портал.

Однако Декарту не удалось избежать подозрения в материализме. Более того, после его смерти возникла жутковатая легенда. Она гласила, что во время поездки в Швецию Декарт взошел на судно со своей дочерью Франсиной, после чего экипаж больше не видел ее. Встревожившись, они вскрыли багаж Декарта и обнаружили странную механическую куклу, похожую на живую девочку. Экипаж выбросил ее за борт. На самом деле дочь Декарта Франсина умерла в возрасте пяти лет, но работы ученого давали очень много поводов подозревать его в увлечении роботами.

Мельница Лейбница

Дуалистическое отрицание Декартом материальной природы сознания получило поддержку от немецкого ученого-энциклопедиста и философа Готфрида Вильгельма Лейбница (1646–1716). Он отвергал тот факт, что понимание материальной «механики» (в том числе внутренних механизмов тела и мозга) может в полной мере объяснить духовный мир, то есть мышление и сознание, которые он иногда называл словом «восприятие». «Восприятие и все, что от него зависит, – утверждал Лейбниц, – необъяснимо с точки зрения механистических понятий, то есть формы, размера и движения». Эту точку зрения он иллюстрировал с помощью мысленного эксперимента:

«Если представить себе, что существует машина, которая благодаря своей конструкции способна думать, ощущать и воспринимать, и если мысленно увеличить ее, оставив пропорции неизменными, настолько, чтобы можно было войти внутрь, как входят в мельницу… осмотревшись внутри нее, мы обнаружим лишь детали, толкающие друг друга, но никогда не найдем ничего, объясняющего восприятие».

Арифмометр Лейбница, один из первых механических калькуляторов. Несмотря на свою дуалистическую позицию, Лейбниц стоял у истоков искусственного интеллекта.

Машина Лейбница, увеличенная так, чтобы мы могли постичь ее сложность, похоже, находит отражение в решении Виктора Франкенштейна «создать гиганта», поскольку «сбор мельчайших частиц очень замедлил бы работу». Если бы мозг монстра стал настолько большим, чтобы можно было «войти внутрь» и «осмотреться», смогли бы мы увидеть что-нибудь «объясняющее восприятие»? По Лейбницу, нам бы это не удалось, потому что его аргумент заключался не в том, что машина не умеет мыслить, а в том, что одного только мозга недостаточно для объяснения функционирования сознания.

Человек-машина

Многие отвергли дуалистические уловки Декарта и полностью приняли положения его материализма. К таким его последователям относился и один философ, оказавший огромное влияние на Перси Шелли. Это был Жюльен Офре де Ламетри (1709–1751) – французский физик, отстаивавший крайне механистические взгляды на тело и разум. Он отвергал душу как «пустое слово, которому не соответствует ни одна идея», и в поразительно пророческих исследованиях использовал результаты травмы головного мозга для демонстрации органического по своей сути происхождения сознания и напрямую дискредитировал взгляды Декарта:

«Раз заболевания мозга – в зависимости от того, какую область они поражают, – иногда разрушают одно чувство, а иногда другое, могут ли те, кто отводит душе место в зрительных дольках, ошибаться более, чем те, кто хотел бы ограничить ее продолговатым мозгом, мозолистым телом или даже эпифизом?»

В своей наиболее радикальной механистической работе «Человек-машина» (1747 г.) Ламетри описывает человеческое тело как «самостоятельно заводящуюся машину», а людей – как «перпендикулярно ползающие машины». Он не отрицал, что у людей есть разум, но приписывал происхождение этого разума материальной субстанции тела, которая у человека достигла такого уровня сложности и детализации, что породила сознание. В этом Ламетри снова оказался на редкость дальновидным: его работа – предвестник современных теорий о сознании как свойстве, развивающемся по мере усложнения нервной системы и строения мозга.

ДОППЕЛЬГАНГЕРЫ

Терминология Ф-зомби (см. соседнюю страницу) была недоступна Мэри и Перси Шелли, но они были одержимы схожими страхами. В частности, Перси страдал боязнью доппельгангера – темного двойника, угрожающего поглотить его личность и, возможно, завладеть его сознанием. Являются ли такие доппельгангеры Ф-зомби? Или, наоборот, становится ли сам человек Ф-зомби? Эти страхи проникли и в роман Мэри Шелли, где монстр предстал доппельгангером Франкенштейна: созданное им самим существо, добившись собственной независимости, теперь угрожало и независимости Виктора. Эта связь явно прослеживается в романе: например, когда Виктор, в ужасе описывающий то, что он наделал, повторяет действия своего творения: «зубы стучали, и все тело свела судорога»; или когда он начал цитировать строки Кольриджа о преследовании доппельгангером:

Так одинокий пешеход,

Чье сердце страх гнетет,

Назад не смотрит, и спешит,

И смотрит лишь вперед,

И знает, знает, что за ним

Ужасный враг идет[10].

Согласно ирландскому писателю и литературоведу Шеймасу Дину, на Перси Шелли гораздо большее влияние оказал материализм французского Просвещения, и в частности Ламетри, нежели «любой другой английский писатель периода с 1789 по 1832 год». Должно быть, через Перси и Мэри несколько прониклась этой механистической философией. И, судя по внешнему виду, ее монстр, безусловно, выступает воплощением идеи материализма: набор частей тела, которые после оживления естественным способом оказываются автоматически снабженными полностью функциональной психикой.

На что похожи зомби?

Допуская двойственную природу людей, Декарт тем не менее отрицал ее у «бесчувственных» животных. По его мнению, животные представляют собой не что иное, как машины из мяса и костей, автоматы без сознания. Рассмотрев возможность автоматизации человека, Декарт отверг ее на том основании, что такому существу не могут быть присущи образное мышление, речь или поведение. Он утверждал, что если человек утратит сознание, то его тело продолжит функционировать, сможет ходить или даже петь, не имея мыслей, но это будет уже не человек. Сегодняшняя философия, однако, демонстрирует гораздо меньшую уверенность в том, что будет просто отличить человека, обладающего сознанием, от создания, которое, по Декарту, называлось бы человеком-автоматом, а в современной речи определяется как философский зомби или Ф-зомби.

Схематическое изображение устройства одной из механических уток изобретателя XVIII века Жака де Вокансона. Казалось, его удивительные автоматы стирали грань между органической и искусственной жизнью.

Ф-зомби не похож на ожившего мертвеца из фильма ужасов. Это вымышленное существо, которое ходит и говорит точно так же, как нормальный человек, демонстрирует то же поведение, реакции, эмоции и речь, что и настоящий человек, вплоть до проявлений нервной активности, неотличимых от людских. Единственное отличие состоит в том, что у Ф-зомби отсутствует сознательный опыт, также известный философам как преднамеренность, или квалиа – первичные ощущения. Сознательное существо не просто ведет себя так, как будто оно счастливо; у него также присутствует сознание, субъективный опыт пережитого счастья. Для людей существует ощущение, похожее на счастье, в то время как для зомби нет ничего похожего на какой-либо опыт. Механическая кукла, автомат, запрограммированный улыбаться, может выглядеть так, словно он счастлив, но в реальности не будет испытывать ничего.

Философы представляют Ф-зомби как аргумент против физикализма – идеи о том, что разум можно объяснить исключительно физическими понятиями. Ф-зомби с физической точки зрения идентичны людям, однако этого недостаточно для зарождения сознания. Некоторые философы утверждают, что сам факт того, что мы можем представить себе такую вещь, как Ф-зомби, является доказательством ошибочности физикализма.

Монстр – создание чисто физическое. И, раз одних физических данных недостаточно для зарождения разума, выходит, что монстр представляет собой Ф-зомби. Но совершенно очевидно, что он таковым не является: несколько глав романа посвящено описанию его субъективных ощущений, у него имеется множество намерений – все это говорит о том, что Мэри Шелли придерживалась физикалистского подхода к философии сознания.

Аннигиляция личности

Допуская, что у монстра есть душа – ну или что, по крайней мере, он является человеком с сознательным опытом, субъективными взглядами и преднамеренностью, – мы оставляем открытым вопрос происхождения этой души. У создания есть личность и характер, но чьи они? Откуда взялось его самосознание? Наиболее вероятным кажется, что оно появилось вместе с мозгом – полностью сформированным взрослым мозгом, взятым из тела человека, также обладавшего неким самосознанием. Получается, у монстра, по идее, должна быть та же личность, что и у «донора» мозга для доморощенного эксперимента Виктора?

Подобные вопросы помогают понять, как в романе Шелли анализируются концепция самосознания и идея непрерывности его развития – еще одна классическая тема философии сознания. Попытку ответить на эти вопросы предпринял Лейбниц с помощью мысленного эксперимента, который оказался как нельзя кстати:

«Предположим, что некое лицо внезапно становится китайским императором, но лишь при условии, что оно забывает, кем было до этого, как будто родилось заново. Разве на практике это не то же самое или по своему эффекту не равнозначно тому, как будто его самого пришлось уничтожить, а китайского императора – создать в то же время и в том же месте?»

Замените «китайского императора» на «монстра Франкенштейна», и он идеально впишется в сценарий Лейбница. Здравый смысл, на основании выводов Лейбница, подсказывает, что монстра Шелли нужно считать совершенно новой личностью, ничем не обязанной старому хозяину мозга.

ЗЛОЙ ГЕНИЙ ДЕКАРТА

Наверное, самым известным мысленным экспериментом в философии XVII века был «Злой гений» Декарта. В эпоху растущего скептицизма относительно древних и признанных авторитетов Декарт задумывался о том, как можно узнать, что что-либо является верным: «Предположим, некий злой гений, столь же могущественный, сколь и коварный, призвал всю свою энергию, чтобы обмануть меня; я буду считать, что… все… внешние предметы лишь иллюзии и мечты, в которых этот гений использовал все свои силы, чтобы обмануть мою доверчивость». В современном изложении этот эксперимент также известен как гипотеза «Мозг в колбе»: как узнать, что ты не просто вынутый из тела мозг, плавающий в колбе, подключенный к суперкомпьютеру, который внушает тебе чрезвычайно убедительную виртуальную реальность, как в фильме «Матрица»? Ответ Декарта сводится к знаменитым словам: cogito ergo sum – «я мыслю, следовательно, я существую» – хотя на самом деле он не использовал эту фразу. Это означает, что, сомневаясь во всем, ты можешь, по крайней мере, быть уверен, что существует твое собственное «я», которое и испытывает сомнения.

Возможно, монстр Шелли и не плавает в колбе, однако существуют очевидные параллели между романом и сценарием Декарта. С этой точки зрения Виктор является злым гением, мощной сущностью, решившей оживить безжизненный мозг и таким образом контролировать чье-то сознание. Но монстр, как и Декарт, претендует на полноценную индивидуальность своего сознания.

Второй корабль

Альтернативный подход был предложен в одном из старейших известных мысленных экспериментов – в парадоксе корабля Тесея. Это был древний деревянный корабль, который хранился в Афинах, и легенда гласила, что именно на нем Тесей вернулся домой после схватки с Минотавром. Когда в корабле сгнивала доска, ее тут же заменяли на новую, и это вскоре заставило философов задуматься: остался ли корабль прежним? Если каждую доску заменили, и от первоначального судна ничего не осталось, можно ли считать, что это все еще тот же корабль?

Задолго до «Матрицы» вышел «Мозг, который не мог умереть» – фильм ужасов 1962 года, где обыгрывается мысленный эксперимент «Мозг в колбе».

Английский философ XVII века Томас Гоббс (1588–1679) предложил интерпретацию парадокса корабля Тесея, которую можно применить к «Франкенштейну». Он представил, что есть второй корабль, построенный из досок, снятых с первого; этот корабль будет, с одной стороны, новым, но с другой стороны – более аутентичным, чем первый корабль, так как его построили из оригинальных материалов. Виктор создает своего монстра из ненужных частей тела. Но если монстра воссоздали из частей тела некоего человека, будет ли он этим человеком? А если монстр создан из множества частей разных людей, сохранил ли он что-нибудь от них? Создается впечатление, будто Мэри утверждает, что ткани человека выступают в качестве экзистенциального палимпсеста: однажды погибнув, ткани теряют свою былую идентичность, и при соединении они образуют уже новую личность, но остается открытым вопрос: откуда берется это новое самосознание, этот характер, эта душа?

Интеллект андроида

Монстра Франкенштейна часто называют первым представителем многочисленного вымышленного племени – андроидов. Созданный из органических деталей, а не из металла и силикона, монстр тем не менее представляет собой физическую конструкцию в форме человека. Вызывают ли его претензии на подлинно человеческое сознание тот же протест, что и искусственный интеллект андроида? Философия искусственного интеллекта является обширной и разнонаправленной областью знания и имеет большое значение для противостояния дуализма и материализма, лежащего в основе романа Мэри Шелли. Предположение о том, что у машины – даже теоретически – мог бы быть такой же интеллект, как у человека, натолкнулось на резкую критику. Одним из наиболее весомых аргументов против этого предположения стал мысленный эксперимент «Китайская комната», осуществленный американским философом Джоном Сёрлом (род. 1932).

Сёрл уподобил интеллект машины закрытой комнате, внутри которой сидит человек, и он не говорит, не читает и не понимает по-китайски. Общаться с внешним миром он может, только получая записки с китайскими иероглифами через щель в двери. Человек следует изложенным в толстой книге инструкциям, где описывается, как составить текст из имеющихся иероглифов. Составленные ответы он отправляет записками обратно через щель. Это приводит к парадоксу: китайцу за пределами комнаты кажется, что человек в комнате способен читать и писать по-китайски, в то время как для того иероглифы не имеют никакого значения, он просто следует инструкциям. Искусственный интеллект будет подобен человеку в китайской комнате, способному обрабатывать символы и генерировать имеющие смысл для собеседников ответы без осознания их значения.

Биологический мозг человека, как утверждает Сёрл, отличается от искусственного тем, что любая машина «обязательно лишена особых биологических сил мозга, вызывающих когнитивные процессы». Он подчеркивает, что психические состояния являются подлинным биологическим феноменом, основанным на взаимодействии с реальностью, так же как пищеварение и фотосинтез. Такая убежденность в важности биологического мозга называется углеродным шовинизмом. Что произойдет с такой конструкцией, как монстр Франкенштейна с внедренным в него биологическим мозгом? Согласится ли Сёрл с тем, что парадокса китайской комнаты можно избежать, если машина выполнена из плоти, как в случае с монстром Шелли?

Глава 5

Анатомия ужаса. Анатомирование, убийство и воскрешение в эпоху романтизма

Сейчас, как и во времена Шелли, эффект, производимый ее романом, объясняется боди-хоррором – как явным, так и скрытым – в центре его сюжета. Виктор Франкенштейн рылся «в могильной плесени» и «собирал кости в склепах», чтобы набрать частей тела для задуманного им жуткого создания. Вид, в котором монстр предстал после сотворения, слишком отталкивающ, чтобы смотреть на него без содрогания. И с физической, и с метафизической точки зрения он вызывает отвращение и страх, стирая границу между жизнью и смертью, между живым и разлагающимся. Каково же происхождение этого животного страха? Его можно проследить в мрачных образах и увлечениях той эпохи, когда ни одно захоронение не могло считаться защищенным от похитителей тел, анатомы совершали жуткие надругательства над расчлененными трупами, а грань между жизнью и смертью готова была вот-вот исчезнуть.

Эти проклятые живодеры: похитители трупов и анатомирование

Вспоминая свои мрачные исследования, Виктор Франкенштейн в полной мере использует готическую риторику. «Как рассказать об ужасах тех ночных бдений, когда я рылся в могильной плесени или терзал живых тварей ради оживления мертвой материи?» – вопрошает он, вспоминая, как «собирал кости в склепах… кощунственной рукой вторгался в сокровеннейшие уголки человеческого тела… Бойня и анатомический театр поставляли мне большую часть моих материалов; и я часто содрогался от отвращения, но, подгоняемый все возрастающим нетерпением, все же вел работу к концу». С самого начала Виктор желал сотворить нечто грандиозное и безупречное, но его ночные бдения производили мрачное впечатление на читателей начала XIX века. Даже когда Мэри Шелли вынашивала свой роман, осквернители могил и похитители трупов занимались своим омерзительным занятием. Как же вымышленные деяния Виктора Франкенштейна соотносились с реальностью?

Компаньоны смерти

Тим Маршалл, автор книги «Убийство ради вскрытия: расхищение могил, Франкенштейн и анатомическая литература», описывает роман Шелли как «классическую историю эпохи похищения трупов», объясняя, что «Виктор Франкенштейн объединяет в себе роли похитителя трупов и анатома». Какими были эти роли и как роман Шелли отражает современное понимание их деятельности?

В 1829 году выдающийся хирург и бывший преподаватель анатомии в Королевском хирургическом колледже рассказывал студентам в Госпитале Святого Варфоломея: «Есть только один способ получения знаний [о человеческой анатомии]… мы должны стать компаньонами смерти». Спустя примерно восемнадцать лет Перси Шелли посещал тот самый курс лекций, влюбившись в анатомию и раздумывая над медицинской карьерой; так что, возможно, вовсе не являются простым совпадением подобные заявления Виктора Франкенштейна:

«Для исследования причины жизни мы вынуждены обращаться сперва к смерти. Я изучил анатомию, но этого было мало; необходимо было наблюдать процесс естественного распада и гниения тела».

Абернети и Виктор Франкенштейн придерживались древней, но спорной традиции. Древнегреческая и древнеримская религия осуждали «глумление» над телами мертвых, но философы и врачи нарушали их запреты, как минимум начиная с VI века до нашей эры, когда греческий философ Алкмеон впервые описал медицинское вскрытие. Герофил Халкидонский (последователь Гиппократа) основал первую школу анатомии в Александрийском музее (главный учебный и исследовательский центр эллинизма) в 275 году до н. э., призывая своих студентов преодолеть страх перед вскрытием мертвых. В 30 году н. э. римский врач Цельс в обзоре греческих медицинских текстов настаивал, что «вскрывать тела мертвых необходимо для учащихся». Рассказывали, что Гален, греко-римский врач, живший во II веке н. э. и ставший выдающимся медиком Средневековья, выполнил два тайных вскрытия человеческих тел, хотя его работы в области анатомии были весьма спорными.

В Средние века запрет на вскрытие человеческих тел ужесточился на фоне получившей широкое распространение интерпретации теории воскрешения (см. текст в рамке на странице 128), а в 1163 году итогом Турского собора стал официальный запрет на вскрытие человека. Однако в 1315 году Ватикан смягчил свои правила, одобрив первую в истории публичную демонстрацию анатомии человека итальянским хирургом Мондино де Луцци на примере тела казненной преступницы.

В эпоху Возрождения благодаря работам художников и натурфилософов повысился интерес к анатомии человека. Леонардо да Винчи (1452–1519) подчеркивал важность изучения строения тела и сделал важный вклад в сравнительную анатомию, проводившую параллель между анатомией человека и животного. Но наиболее существенное влияние на развитие этой науки оказал фламандский анатом и врач, считающийся отцом анатомии, Андреас Везалий (1514–1564), использовавший личный опыт вскрытия человеческих тел для низвержения античных авторитетов. Например, он доказал, что большая часть работы Галена была ошибочной и основывалась преимущественно на необоснованных предположениях и анатомии животных вместо достоверной анатомии человека.

Иллюстрация к работам Галена, изданным в 1541 году, с изображением древних врачей, препарирующих свинью. Утверждения Галена об анатомии человека выглядели сомнительными.

Монументальный труд Везалия De corporis humani fabrica («О строении человеческого тела») стал первым широкодоступным описанием анатомии человека. Впрочем, автор все же пострадал от религиозных запретов и был приговорен инквизицией к смертной казни за свои исследования. Однако Реформация ограничила власть католической церкви, и в протестантских странах врачи пользовались большей свободой. Королевская коллегия врачей в Лондоне, например, в 1565 году получила разрешение на проведение вскрытия человеческих тел.

ЧРЕЗМЕРНОЕ ЛИКОВАНИЕ

Вскрытие человеческих тел стало – и остается до сих пор – важной частью медицинского образования. Однако анатомические показы были привлекательны не только с научной точки зрения; они превратились в некую форму общественного театра. Наиболее популярным местом их проведения стал анатомический театр Королевского хирургического колледжа в Лондоне. Эстли Купер, ведущий хирург, проводивший публичные вскрытия в период с 1793 по 1796 год, вспоминал, что театр «был постоянно заполнен людьми, а ликование было чрезмерным».

Аудиторию развлекали жуткими зрелищами: Альдини и Юр, к примеру, пытали тела электрическим током (см. страницы 54–59), Уильям Клифт терзал глазные яблоки (см. страницу 138), или же вниманию публики предоставлялась возможность увидеть посмертную сердечную деятельность. Сердца наблюдали прямо в теле, тыкали их и били током, или даже вырезали и помещали на блюдо для изучения. Когда сердце наконец переставало пульсировать, его могли надеть на скальпель, чтобы проверить, не начнет ли оно опять биться.

К конце XVII века, когда была сделана эта гравюра, анатомия человека уже стала законным объектом изучения. Сердце представляло особый интерес для Королевского хирургического колледжа.

Среди скелетов в анатомическом зале

Когда анатомирование стало легальным и приобрело существенное значение для медицинского образования, потребность в человеческих телах крайне возросла. В 1751 году в Англии был принят Закон об убийстве (полностью: «Закон о лучшем предотвращении ужасного преступления убийства»), легализовавший передачу тел повешенных за убийство анатомам для препарирования. Однако, во-первых, предложение не поспевало за спросом, а во-вторых, закон имел непредсказуемые последствия. Препарирование начали считать более страшным наказанием, чем сама казнь, а анатомы со своими сторонниками, ожидающие тела у виселицы, чтобы забрать их прямо в анатомический театр, стали объектом ненависти и страха. После казни все чаще случались вспышки насилия, так как толпа старалась помешать увозу тел. Сэмюэл Ричардсон, писатель-романист XVIII века, так описывал события после казни:

«Когда несчастные были наполовину мертвы… чернь начала снимать и тянуть тела с рвением, вызвавшим несколько жарких стычек и пробитых голов. [Противниками] были друзья казненного… и люди, посланные частными хирургами для получения тел для препарирования. Стычки между ними были яростными и кровавыми, и страшно было на них смотреть».

Подобные сцены и растущие возмущения по поводу анатомирования разрушили образ официальной медицины в целом и профессии врача в частности. В «Опере нищего», написанной Джоном Геем в 1728 году, персонаж по имени Мэт Кистень проклинает врачей:

«С беднягой Томом год назад случилась неприятность, и он оказался такого интересного телосложения, что я не смог спасти его от этих жуликов хирургов: он угодил в анатомический зал и стоит теперь среди скелетов».[11]

ПЛОТЬ КАЖДОГО ИЗ НАС

На христианском Западе с его теорией воскрешения из мертвых во время Страшного суда откапывание и препарирование тел имели серьезнейшие религиозные последствия. Отцы Церкви настаивали на том, что единство души и тела является непременным условием для существования после смерти не в виде призрака, и это убеждение подкреплялось церковной теорией о механизме воскрешения. Католические и многие протестантские трактаты настаивали на том, что «частицы, составляющие плоть каждого из нас» будут использоваться для восстановления «тождественной структуры, которую ранее разрушила смерть». Согласно их толкованиям, тело покойника должно храниться в целости, даже если оно полностью разложилось, ведь «частицы, составляющие плоть каждого из нас» будут готовы восстать из мертвых. Соответственно, вскрытие и расчленение плоти человека, произведенное при анатомировании, когда некоторые органы могут быть отделены и помещены в колбы, не только оскорбляло человеческое достоинство, но и ставило под угрозу перспективу вечной жизни жертвы.

Анатомы стали приравниваться к преступникам или даже к чему-то похуже. Даже законные вскрытия казались прегрешением перед религией и человечеством, но постоянная нехватка трупов означала, что студенты-медики, анатомы и их помощники были вынуждены становиться «похитителями трупов» – расхитителями могил, которые выкапывали тела и грабили покойницкие. Негодование общественности могло вылиться в бунты (см. текст в рамке на странице 128), а обоснованные и надуманные страхи перед анатомированием послужили толчком для развития «противоугонных» технологий, таких как укрепленные склепы и мавзолеи или патентованные свинцовые гробы. Это устройство, зарегистрированное в 1817 году, в том самом году, когда был создан «Франкенштейн», рекламировалось как «единственное спасение» от вторжения похитителей тел и сопровождалось предупреждениями о «хорошо известном факте того, что постоянно вскрываются сотни могил и усыпальниц». Логичным решением неудовлетворенного спроса на трупы стало повышенное их производство всеми возможными средствами, и на момент выхода третьего издания романа Мэри Шелли в 1831 году дело Бёрка и Хара 1828 года (см. текст в рамке ниже) еще оставалось в памяти публики. Ужасы «бёркизма», особенно при соучастии, как принято считать, доктора Роберта Нокса, резко изменили восприятие романа общественностью, и даже способствовали мрачному впечатлению от камео города Эдинбурга, который Виктор и Клерваль посетили по пути на Оркнейские острова в главе 19.

БИЛЛЬ О КОСТЯХ

Еще с древнеегипетских времен неприкосновенность преданного земле тела решительно отстаивалась, поэтому к расхищению могил и любым другим нарушения покоя мертвых люди относились с ненавистью и омерзением. Готический роман Уильяма Бекфорда «Ватек», написанный в 1786 году, способствовал появлению в английском языке слова «гуль», от арабского ghul – мерзкий расхититель могил и пожиратель трупов. Такое же отвращение испытывали люди и к тем, кто покупал, а иногда и похищал трупы для анатомических столов. Недовольство общественности могло вылиться в насилие. Одним из ярчайших примеров тому служит Бунт против врачей. В апреле 1788 года некий житель Нью-Йорка обнаружил, что одно из тел, вскрытых студентами-медиками в Обществе госпиталя Нью-Йорка, принадлежало его жене, которую выкрали из свежезакопанной могилы. В письме к Эдмунду Рэндольфу, губернатору штата Вирджиния, полковник Уильям Хет описывает, чем это закончилось:

«Вскоре раздался варварский крик и т. д. – молодые сыновья Галена (т. е. студенты-медики) разбежались во всех направлениях – один нашел укрытие в дымовой трубе – толпа взбунтовалась – палаты Госпиталя были перевернуты вверх дном. В анатомическом зале были найдены три свежих тела – одно кипящее в котле и два других изрезанных – с некоторыми частями тел обоих полов, подвешенных в самых ужасных позах. Обстоятельства, вместе с непристойным и жутким видом комнаты, разозлили толпу до невозможности, и дело закончилось полным уничтожением всех тел в Госпитале».

Пятитысячная толпа бунтовала в течение трех дней и разошлась только тогда, когда полиция открыла огонь; за время бунта жизни лишилось двадцать человек. Спустя год в Нью-Йорке был принят «Закон о предотвращении отвратительной практики раскапывания могил и изъятия для целей препарирования трупов, похороненных на кладбище или в местах захоронения», известный в народе как Билль о костях.

К врачам и студентам, занимающимся препарированием, пришла толпа. Отвращение общества к анатомическому ремеслу могло вылиться в бунты.

БЁРКЕРЫ

В 1827 году Уильям Бёрк и Уильям Хар, ирландские рабочие, жившие в шотландском Эдинбурге, решили продать тело человека, задолжавшего им деньги и умершего в их пансионате. Получив от доктора Роберта Нокса, преподавателя школы анатомии, значительную сумму в семь фунтов, они осознали, что открыли для себя весьма прибыльную профессию, и после этого убили шестнадцать человек, чтобы продать их в виде трупов. Бёрк, по крайней мере если верить показаниям Хара, который, в свою очередь, пытался избежать виселицы, усовершенствовал метод убийства путем удушения, от которого на теле оставалось очень мало следов и который впоследствии стал известен как «бёркинг» (вспомните, как монстр Шелли душил своих жертв). Когда в 1828 году преступления раскрыли, было решено, что доктор Роберт Нокс также является соучастником, но он отказался от комментариев, поэтому мнения о том, было ли ему известно о происхождении трупов, расходятся. Бёрк был повешен в 1829 году, его тело было препарировано конкурентом доктора Нокса. Аналогичные случаи были раскрыты и в Лондоне. Лондонские бёркеры Джон Хед и Джон Бишоп были препарированы в Королевском хирургическом колледже в 1831 году, а Элизабет Росс, единственная женщина, уличенная в бёркеризме, – в 1832 году.

Воскрешенные: оживление и призрачная граница между жизнью и смертью

Когда Виктор Франкенштейн раскрыл секрет жизни и нашел ключ к оживлению мертвых, сбылись его самые смелые мечты. Он стал первым человеком, сумевшим стереть границы между жизнью и смертью. Он хвалился, что смог «озарить наш темный мир ослепительным светом»: «Новая порода людей благословит меня как своего создателя… Ни один отец не имеет столько прав на признательность ребенка, как буду иметь я». Виктору не приходило в голову, что предмет его ликования, возможно, не станет ни прославлять, ни благодарить его. Однако его создатель, Мэри Шелли, слишком хорошо знала, что не каждое тело, воскрешенное из мертвых, будет прославлять своего воскресителя или благодарить его за спасение; ее собственная мать, Мэри Уолстонкрафт, была как раз несчастным объектом воскрешения.

Вопрос воскрешения имел первостепенное значение в эпоху Франкенштейна. Это была, по словам Кэролин Уильямс, преподавателя английского языка в Рутгерском университете, «обширно задокументированная, очень яркая область научных свершений, вызвавшая огромное оживление в жизни и литературе начиная с последней четверти XVIII века». Мэри Шелли жила во времена замечательного прогресса, который обещал стереть границы между жизнью и смертью и вызывал мучительную тревогу по поводу ее местонахождения. Как врачи могли определить, что человек на самом деле мертв, во времена, когда медицинская наука постоянно совершенствовалась? Возможно ли было использовать научные и медицинские знания в войне со смертью? Страх быть похороненным заживо смешивался с самыми сокровенными надеждами на прорыв в медицине и изумлением по поводу новых будоражащих технологий. Все это, воспринимаемое сквозь призму болезненной и трагичной личной истории, оказало влияние на воображение молодой писательницы.

Самое спокойное состояние духа

Пришедшему в убийственную ярость от оскорблений и жестокого предательства монстру тем не менее были не чужды героические порывы. В знаменитой сцене в главе 16 он подглядывает за девушкой на берегу реки:

«…но вдруг поскользнулась и упала в быстрый поток. Я выскочил из своего укрытия; напрягая все силы в борьбе с течением, я спас ее и вытащил на берег. Она лежала без чувств. Я употребил все, что было в моих силах, чтобы ее оживить…».

Эта сцена отличается удивительным сходством со сценой из семейной истории Мэри Шелли. В октябре 1796 года ее мать, Мэри Уолстонкрафт, преданная и покинутая любовником, приняла «твердое решение умереть». Бросившись в Темзу с моста Патни, как она уверяла, «в одном из самых спокойных состояний духа», она была замечена лодочниками, выловившими и реанимировавшими ее. Мэри была ужасно расстроена: она жаловалась, что, говоря языком, в котором слышится аллюзия на расхитителей могил, была «вырвана из когтей смерти» и «бесчеловечно возвращена к жизни и скорби». Она чувствовала себя приговоренной к «жизни-каторге». Это была не единственная попытка самоубийства в жизни Мэри Шелли: первая жена Перси, Гарриет, утопилась в речушке в лондонском Гайд-парке в ноябре 1816 года. Оказалось, что она была беременна. За месяц до этого ее сводная сестра Фанни Имлей покончила с собой, приняв лауданум (опиумную настойку).

Смерть продолжала ходить по пятам за Мэри. Ее мать умерла от осложнений при ее рождении. Мысли об этом, должно быть, усугублялись еще и ее собственным опытом деторождения (она родила их с Перси третьего ребенка, Клару, в сентябре 1817 года, то есть большую часть того времени, когда писался «Франкенштейн», она была беременна), а также общенациональной трагедией, произошедшей под конец написания романа. В ноябре 1817 года принцесса Шарлотта, единственная дочь Георга IV, умерла при родах вместе с ребенком. Народ Великобритании с волнением надеялся увидеть долгожданного наследника трона; теперь же престолонаследие оказалось под сомнением, и вся нация скорбела о пользовавшей всенародной любовью королевской дочери, скончавшейся в возрасте всего двадцати одного года. Роды Шарлотты продолжались пятьдесят часов, и можно предположить, что попытки ускорить процесс и привели к смерти. В следующем году королевский акушер сэр Ричард Крофт покончил с собой.

Портрет Мэри Уолстонкрафт, написанный в год ее смерти, вскоре после рождения дочери, Мэри Годвин.

Мэри преследовали и другие смерти, еще более болезненные. Она родила первого ребенка от Перси в 1815 году на два месяца раньше срока, но девочка прожила недолго. «Для матери на самом деле тяжело потерять ребенка», – писала она в дневнике, сознаваясь, что не может отогнать от себя мысли о своей «маленькой мертвой девочке». Мэри говорила: «…оставшись наедине с собственными мыслями, если я не читаю, чтобы отогнать их, я всегда возвращаюсь к одному – что у меня был ребенок, но больше нет». 19 марта 1815 года она писала:

«Снова приходят сны о моей малышке – о том, что она была такой холодной и что мы растирали ее у камина, и она ожила, – но я просыпаюсь и не вижу ребенка; я думаю о малютке весь день».

А что, если бы можно было вернуть человека, стоящего на пороге смерти? Считается, что в 1814 году Мэри прочла доклад о нашумевшем случае пробуждения матроса, пролежавшего в коме много месяцев. Занимался эти случаем доктор Генри Клайн, чьей пациенткой когда-то была сама Мэри. А что, если бы стало возможным вернуть человека, перешагнувшего этот порог?

Раздувание погасшей искры

Мэри Шелли была не единственным человеком, задумывавшимся над этим вопросом. В 1774 году в Лондоне было основано Общество оживления утонувших (позднее название сменили на Королевское гуманистическое общество (КГО)). Его учреждение было связано с участившимися случаями случайных и преднамеренных смертей в водах лондонских рек и каналов. Все больше людей жило и работало около воды, но очень немногие умели плавать, в то время как неослабевающее давление нищеты и перенаселения наносило тяжелый ущерб психологическому здоровью людей и приводило к эпидемиям суицида. КГО занималось поиском и распространением информации о реанимации и вознаграждением попыток спасения (успешная попытка сулила большее вознаграждение). Люди, которых вернули к жизни, в том числе и после неудавшегося самоубийства, ежегодно шествовали по улицам города, прославляя КГО и его методы. Некоторые из этих методов были довольно пугающими. В одной из рекомендаций предлагалось вдувать дым в анус потерявшего сознание утопленника; в другой – вставить электроды в наружные отверстия несчастного и подать к ним электрический ток (см. на странице 52 информацию о других ранних способах дефибрилляции).

Более утонченная версия этой электрошоковой терапии предлагалась Джованни Альдини, племянником Гальвани, в качестве истинной мотивации его жуткого представления в январе 1803 года, во время которого тело казненного убийцы Джорджа Форстера подверглось гальваническому оживлению (см. страницу 54). Согласно статье лондонской «Таймс», целью демонстрации было: «…показать чувствительность человеческого тела при должном применении животного электричества. В случае утопления или удушения это обещает стать крайней мерой оживления деятельности легких и, соответственно, раздувания погасшей искры жизни».

В своей работе «Обзор применения гальванизма» Альдини сам подвергает яростным нападкам пораженчество современной медицины:

«Можно привести множество примеров поспешного захоронения людей еще до того, как жизнь полностью покинула их. С ужасом и негодованием взираю я на поспешность, с которой человек, вроде как испустивший свой последний вздох, изгоняется из общества и лишается последнего шанса на восстановление».

В качестве одного из методов спасения Альдини предложил снабжать детей переносными гальваническими машинами «весом от 24 до 38 унций»[12], чтобы они могли «изучить ее ценность с самых нежных лет, а затем научиться применять ее в случаях временной остановки жизнедеятельности». Несмотря на очевидную дальновидность – по аналогии с современными программами, предусматривающими оборудование всех школ и подобных учреждений простыми в управлении дефибрилляторами, которыми сможет пользоваться каждый, – эта инициатива Альдини тем не менее выгладит подозрительной, с учетом того, что подразумевалось, что он сам будет поставлять эти устройства по разумной цене.

Омерзительное занятие

Новые технологии, такие как электрошоковые устройства или переливание крови (см. текст в рамке на странице 137), и шокирующие эксперименты, подобные гальваническому оживлению Альдини и ослам Уотертона (см. текст в рамке на странице 138), свидетельствовали о том, что грань между жизнью и смертью все больше подвергалась сомнению и стиралась. Как в этом странном новом мире врач должен был понять, что жизнь абсолютно точно угасла? Неточное определение смерти грозило ужасными последствиями: преждевременным положением во гроб, внезапным воскрешением мертвецов и случаями захоронения заживо.

Запатентованный гроб поздневикторианского периода, усовершенствованная версия аналогичных устройств, которые начали появляться в конце XVIII века благодаря страху перед расхитителями могил.

В конце XVIII века наблюдался скачок в появлении историй о преждевременном погребении, и хотя не совсем понятно, сколько из них были правдивыми, страх они вызывали самый настоящий. Например, последние слова Джорджа Вашингтона были обращены к его врачу: «Похороните меня достойно, но не позволяйте класть меня в могилу менее чем через три дня после моей смерти». Эти страхи породили спрос на технологии, способные избавить от них. Были изобретены различные «безопасные гробы»: как правило, они были соединены с колокольчиками, подвешенными над могилой, чтобы лежащий в гробу в случае неожиданного возвращения в сознание мог потянуть за шнур и призвать кого-либо на помощь в этой непростой ситуации. Неизвестно, был ли на самом деле кто-нибудь похоронен заживо, не говоря уже о спасении с помощью подобного устройства; в действительности послепохоронные мероприятия представляли для врачей меньший интерес, чем возможность с уверенностью констатировать смерть. Последние слова композитора Фредерика Шопена были о том же:

«Земля душит… прикажите вскрыть мое тело, чтобы меня не похоронили заживо».

ПЕРЕЛИВАНИЕ КРОВИ

Год публикации «Франкенштейна» принес значительный прогресс в оказании срочной медицинской помощи женщинам с кровотечениями при родах (состояние, чуть не убившее Мэри Шелли после выкидыша в июне 1822 года). Попытки переливания крови предпринимались еще в те времена, когда Уильям Гарвей проводил эксперименты с кровообращением, но изначально кровь переливалась от животных к человеку; эти попытки были настолько опасны, что их запретили. Вероятно, первое успешное переливание крови от человека к человеку было выполнено в 1795 году американским врачом с говорящим именем Филип Синг Физик в Филадельфии, но о нем не сообщалось. В 1818 году английский акушер Джеймс Бланделл впервые произвел успешное переливание крови при лечении послеродового кровотечения, использовав в качестве донора мужа пациентки. Бланделл получил четыре унции (~110 мл) крови из руки мужа и с помощью шприца влил ее его жене. В дальнейшем он использовал эту технику несколько раз, и примерно в половине случаев все проходило успешно (сейчас известно, что группы крови должны соответствовать, иначе перелитая кровь будет отвергнута иммунной системой реципиента, что повлечет за собой потенциально опасные результаты).

Способы подтверждения клинической смерти были главным вопросом анатомов Королевского хирургического колледжа, где ходили истории о том, как некоторые «тела» повешенных на самом деле оживали на секционном столе Колледжа. Соответственно, тела убийц стали использоваться для экспериментов по подтверждению смерти, которые подчас сворачивали на такую мрачную и жуткую территорию, что это тревожило даже собственного профессионального анатома колледжа. Хранитель Хантеровского анатомического музея Уильям Клифт, чья задача состояла в выполнении вскрытий, вел подробные записи о своей работе. Отчет об экспериментах, производимых над телом Мартина Хогана в 1814 году, написанный его рукой, говорит о чрезвычайном стрессе и дискомфорте: повсюду вычеркнутые слова и дрожащий почерк: «…игла была немедленно введена немедленно в оболочки каждого глаза и каждого? С целью стимулирования до радужки – но видимого эффекта не наблюдалось». Это напоминает о рассказе Виктора Франкенштейна о его омерзительном занятии: «…и я часто содрогался от отвращения».

ОСЛЫ УОТЕРТОНА

Публику Георгианской эпохи баловали незаурядными демонстрациями потенциальных возможностей науки контролировать и побеждать смерть. В жутких экспериментах Альдини и Юра (см. страницы 54–59) применялось электричество, тогда как английский натуралист и исследователь Чарльз Уотертон использовал парализующее вещество, привезенное им с берегов Амазонки. В 1814 году Уотертон вернулся в Англию с образцами кураре – яда, изготовленного из коры дерева, который аборигены Южной Америки использовали для отравления стрел или копий. Кураре (от слова uirary, которое на языке индейцев означает «убийца птиц») является паралитическим средством, останавливающим дыхание животных, вследствие чего они погибают. В 1811 году английский врач Бенджамин Броди сообщил в Королевском обществе о том, что искусственная вентиляция легких кроликов и котов, отравленных кураре (который он называл «вурара»), поддерживает функцию сердца и позволяет им дожить до момента выведении яда из организма. Вероятно, Уотертон услышал об эксперименте Броди и зашел еще дальше, приобретя колчан стрел, смазанных кураре высочайшего качества (хотя он транслитерировал первоначальный термин как «вурали»), в дебрях Амазонки, на юге Гвианы у границы с Бразилией.

По возвращении в Англию Уотертон был приглашен в Королевский ветеринарный колледж для проведения экспериментов на ослах. Одному ослу ввели яд, и он умер спустя двенадцать минут. Второму яд ввели ниже места наложения жгута, и он умер только после его снятия, когда яд смог проникнуть в кровообращение. Затем третьего осла укололи в плечо. Уотертон описывает случившееся далее так:

«Ослица получила укол вурали в плечо, и через десять минут с ней случилась клиническая смерть. В трахее был сделан надрез, через который в легкие регулярно подавался воздух в течение двух часов с помощью пары сильфонов. Животное вернулось к жизни.

Ослица подняла голову и огляделась; но подача воздуха прервалась, и снова произошла клиническая смерть. Искусственное дыхание было немедленно возобновлено и продолжалось без перерывов еще два часа. Это спасло животное от окончательной смерти: она поднялась и пошла; по ней не было заметно ни возбуждения, ни боли».

В итоге ослица восстановила силы; ее назвали Вурали и отправили «мирно доживать свой век на великолепнейших пастбищах».

Глава 6

На край света. Полярные исследования и ледяные просторы

Наука в эпоху романтизма была отмечена покушением на границы географических знаний, так как отважные исследователи значительно расширили горизонты человеческого воображения и литературного мира. Какой вклад внесли их честолюбивые замыслы и хитроумные планы, а также конкретные научные полярные исследования в суровое изображение бескрайних ледяных просторов на страницах романа?

В поисках северо-западного прохода

Читатели, случайно познакомившиеся с сюжетом «Франкенштейна», зачастую с удивлением узнают, что книга начинается и заканчивается на ледяных просторах Арктики. По ходу сюжета, весьма характерного для художественной литературы того периода, исследователь Арктики Роберт Уолтон пишет письма своей сестре. В первых абзацах подробно говорится о его замыслах и растущем волнении при подготовке к исследованиям Северного полюса в Санкт-Петербурге, за которыми вскоре последовало его прибытие к скованному льдами морю. Попав на борт судна, Уолтон и экипаж сперва замирают, увидев, как мимо них мчится в собачьей упряжке некое огромное человекоподобное существо, а затем с изумлением обнаруживают обессиленного Виктора Франкенштейна, преследующего свое создание. Именно с Уолтоном связана трагическая история Франкенштейна, и именно он завершает историю, подробно описывая смерть Виктора и последний визит монстра к своему создателю.

Суровый унылый пейзаж покрытого льдами севера отражает психологические и духовные терзания главного героя; это классический прием романтического произведения. Но кроме этого роман невероятно точно – и даже немного предвосхищая события – описывает деятельность и последние открытия во время полярных экспедиций. Каковы были предпосылки этой части повествования? Что повлияло на фантазию Мэри Шелли и как вымышленная экспедиция была связана с реальностью?

Отсюда лед, оттуда лед

Покрытые льдами земли обладали особой привлекательностью для воображения писателей эпохи романтизма. Шелли и Байрон – как ранее Кольридж и Вордсворт – испытывали благоговение перед величественными альпийскими пейзажами и ледниками. Но также их потрясала суровая пустошь ледяных просторов – по крайней мере, Мэри Шелли. Особым очарованием обладали самые северные территории, расположенные ближе к полюсу, которые в начале XIX века еще не были открыты.

Еще с подросткового возраста Мэри была очарована рассказами об арктических исследованиях, которые, по ее словам, она «читала с энтузиазмом». Возможно, сам Кольридж вдохновил ее воображение; еще ребенком она по вечерам незаметно прокрадывалась на первый этаж, чтобы послушать, как он декламирует свою поэму «Сказание о старом мореходе», в которой заглавный герой рисует выразительную картину северных морей:

Отсюда лед, оттуда лед,

Вверху и в глубине,

Трещит, ломается, гремит,

Как звуки в тяжком сне.[13]

Однако «полярная» часть повествования о Франкенштейне была включена в роман сравнительно поздно; ее добавление отражало события того времени, с которыми Мэри была почти наверняка знакома.

Изображение судна, плывущего в полярных водах, выполненное в начале XIX века. Готические изгибы айсбергов добавляли романтического шарма северным землям.

В прессе живо обсуждалась тема полярных экспедиций, в частности попытки Джона Барроу, Второго секретаря Адмиралтейства, добиться от Адмиралтейства финансирования поисков Северо-Западного прохода – легендарного морского пути между Атлантическим и Тихим океаном вдоль северного побережья Северной Америки. Именно эту задачу имеет в виду Уолтон, когда делится в письме: «…я окажу неоценимую услугу человечеству, если хотя бы проложу северный путь в те края, куда ныне нужно плыть долгие месяцы…»

Гравюра в стиле Гюстава Доре из иллюстрированного издания поэмы Кольриджа «Сказание о старом мореходе», главный герой которой трепещет перед чудесами полярных вод.

Проход в никуда

Северо-Западный проход можно назвать полярной Эльдорадо – миражом, который в течение столетий доводил исследователей до безумия, а иногда и отправлял их в мир иной. Со времен древнегреческого первооткрывателя Пифея (около 330 г. до н. э.) географы знали, что дальний север был краем замерзших морей, куда невозможно было добраться «ни вплавь, ни впешь», но мореплаватели раннего Нового времени предполагали, что морской путь с западного побережья Европы в Индию открыт, и именно это двигало Колумбом в его решении переплыть океан в 1492 году. Трансатлантические исследователи обнаружили, что на пути у них лежат Американские континенты, и хотя Магеллан и другие мореплаватели успешно обогнули южный берег Южной Америки, путь из Атлантики в Тихий океан был долог, опасен, а для жителей Северной Европы еще и негостеприимен в связи с тем, что южную часть Нового Света контролировали выходцы с Пиренейского полуострова. Подобные препятствия лежали также на пути в Индию в обход Африки, поэтому у северных мореплавателей имелись веские мотивы найти переход из северо-западной части Атлантического океана в Тихий. Джон и Себастьян Каботы, отправившиеся в путешествие из Англии, стали первыми после норманнов европейцами, ступившими на Североамериканский континент в конце XV века. Из их отчетов было понятно, что любой предполагаемый Северо-Западный проход означает путешествие на север вокруг Американского континента. Считалось, что существует пролив, известный как Аниан, и попытки найти его в конце XVI – начале XVII века привели к открытию многих объектов североамериканской Арктики, которые получили свои названия в честь исследователей, искавших Северо-Западный проход: Фробишера, Гудзона, Дейвиса и Баффина.

Однако эти открытия зачастую доставались страшной ценой. Например, на корабле Генри Гудзона в 1611 году поднялся мятеж из-за того, что в поисках прохода запасы провизии подошли к концу. Его и восемь его товарищей посадили в лодку и спустили на воду; больше их никто не видел. Участники двух экспедиций в 1631 году страдали от цинги и лютых северных условий; их опыт оказался настолько пугающим, что почти сто лет после этого не предпринимались дальнейшие попытки подобных поисков. В 1719 году ветеран гудзоновской экспедиции Джеймс Найт предпринял попытку найти Северо-Западный проход, но два его корабля бесследно пропали. Следующие морские и сухопутные экспедиции не смогли найти путь сквозь лабиринты островов и скованные льдами водные пути, и даже капитан Джеймс Кук вынужден был повернуть назад из-за дрейфующих льдин и оставить попытку нанести на карту проход из Тихого в Атлантический океан.

Карта Сайласа Бента 1872 года с изображением Открытого полярного моря и «термометрических врат», ведущих к нему.

К концу XVIII века некоторые эксперты пришли к мнению, что Северо-Западный проход – это выдумка. Александр Маккензи, первый белый человек, пересекший Северную Америку, на двенадцать лет опередив Льюиса и Кларка, пришел к заключению, что прохода не существует, и предложил перенаправить ресурсы на новые цели:

«Открытие морского прохода с северо-восточного или северо-западного побережья Атлантики в Тихий океан в течение многих лет волновало правительства разных стран и подстегивало исследовательский энтузиазм одиночных мореплавателей. Однако наконец установлено отсутствие любого такого прохода, осуществимость прохода через Африканский и Американский континенты становится предметом рассуждений…»

Джордж Ванкувер, ветеран второй и третьей экспедиций Кука, исследовал северо-западное побережье Северной Америки, в течение трех лет кропотливо нанося на карты результаты. В 1798 году он заявил, что «попрощался со всякими сомнениями» относительно существования прохода «между северной частью Тихого океана и побережьем Американского континента» в пределах исследований. Ученые пришли к выводу, что его не существует.

Амбиции Барроу

Тем не менее мечта продолжала будоражить умы, подогреваемая возродившейся теорией Открытого полярного моря (см. страницу 150), и к 1817 году темой всеобщих разговоров снова стал поиск Северо-Западного прохода. Джон Барроу, чьи беспрестанные усилия вполне соответствовали духу времени, упорно продвигал необходимость такой экспедиции. Мощный и неутомимый британский флот, явно недостаточно используемый после наполеоновских войн, искал себе новые цели и новую славу, в то время как Барроу подогревал имперские претензии с помощью серии будоражащих статей в Quarterly Review. В этих статьях он предупреждал о растущей вероятности неминуемого покорения Арктики российскими исследователями, и даже намекал на вызов, брошенный гордости и мужественности нации. Если Британия не найдет Северо-Западный проход, говорил он, над страной «будет смеяться весь мир».

Именно ориентируясь на этого «имперского мачо», Мэри Шелли очень продуманно вылепила вымышленную версию «барровианского» исследователя. Она почти наверняка знала о Джоне Барроу и о богатой предыстории полярных исследований. Критик Джессика Ричард установила, что Мэри, возможно, читала статьи Барроу в Quarterly Review, тогда как в списке книг для прочтения Перси и Мэри Шелли за ноябрь 1816 год упоминается, что они «читали о старых путешествиях». Из дебатов в прессе по этому поводу становится ясно, что арктические исследования были не настолько простым делом, как представлялось Барроу; он акцентировал внимание на научных доказательствах в пользу своих гипотез относительно Открытого полярного моря и приуменьшал опасности и стоимость таких экспедиций. Возможно, Мэри удалось разглядеть параллель между честолюбивыми замыслами своего главного героя и реального доктора Франкенштейна, готового подвергнуть риску жизни людей в тщеславной погоне за сомнительной научной выгодой; ее выбор места развития сюжета не был случайным.

Карикатура Крукшанка «Выгрузка сокровищ, или Результаты полярной экспедиции!!!», высмеивающая утилитарный характер достижений экспедиций 1818 года.

Характер и поступки Уолтона отражают характер и поступки Виктора Франкенштейна и служат завуалированным намеком на реальных авантюристов. Как и Виктор, Уолтон руководствуется своими амбициями и научным самомнением, хвастаясь оказанием «неоценимой услуги человечеству», и, подобно Виктору, из-за его гордыни ему уготовано возмездие. К концу романа Уолтон в отчаянии пишет: «Мы все еще окружены льдами, и нам все еще грозит опасность быть раздавленными. Холод усиливается, и многие из моих несчастных спутников уже нашли смерть в здешних суровых краях».

На самом деле Уолтона в интерпретации Шелли можно считать воплощением некомпетентности и неудач, вызванных бесчестностью и непорядочностью исследователя. Он отправляется в путь не в то время года и не из того места, руководствуясь лишь желанием совершить новые открытия. Его научные цели (см. страницу 153) выглядят весьма схематичными, а описания событий и обстановки не блещут компетентностью. Часть романа, в которой идет речь о полярной экспедиции, таким образом, может считаться обдуманной критикой имперских претензий и целей арктических исследований. Как пишет Джессика Ричард, «далекую от простого некритического наблюдения за современной дискуссией [Шелли] следует относить к тем, кто подавал свои голоса против возобновления британских полярных экспедиций».

Разрушенные надежды

В последней главе «Франкенштейна» Уолтон со своей командой «затерты во льдах», и им «все еще грозит опасность быть раздавленными». Экипаж умоляет его не рисковать их жизнями, пытаясь идти дальше, если вдруг судно освободится и откроется дорога домой. Уолтон уступает: «…я дал согласие вернуться, если мы не погибнем. Итак, мои надежды погублены малодушием и нерешительностью; я возвращаюсь разочарованный, ничего не узнав». И действительно, судно освободится от ледяных оков, и удрученный Уолтон вернется из Арктики, когда Виктор Франкенштейн испустит последний вздох.

Катастрофа, которой едва удалось избежать Уолтону, беспощадно предвосхищает трагедию, произошедшую с сэром Джоном Франклином в его злополучной экспедиции 1845 года, которая для того времени была чем-то вроде полета на Луну. Франклин отправился в путь, экипированный по последнему слову техники середины XIX века, но пропал без вести, после того как его корабли попали в ловушку дрейфующих льдов. Его судьба остается тайной, но именно она послужила толчком для организации многих, зачастую фатальных, поисковых экспедиций, объединившихся в эпопею, на долгие годы захватившую британскую публику. А в более краткосрочной перспективе бесславное отступление Уолтона удивительным образом предсказало исход экспедиции, начавшейся спустя всего лишь месяц после публикации романа. Корабли Джона Росса в 1818 году дошли аж до пролива Ланкастера в Канадской Арктике, но Росс повернул назад, заявив, что увидел «бесконечность льдов» и горы, преграждавшие путь. В результате этого его репутация была разрушена; очевидно, беспощадная английская публика не разделяла несомненного сочувствия Мэри Шелли к тем, кто счел, что осторожность – лучшая составляющая отваги, и предпочел жизнь «славной смерти» в ледяной пустыне.

Открытое полярное море

Незадачливый полярный исследователь, герой Мэри Шелли Роберт Уолтон, придерживается географической теории о том, что может показаться странным при современном видении Арктики, хотя, по иронии, с каждым годом все больше приближается к реальности в связи с климатическими изменениями. Цель его экспедиции зиждилась на убеждении, что за поясом дрейфующих льдин студеного моря, куда невозможно добраться «ни вплавь, ни впешь», пролегает свободное ото льда пространство открытых вод с благодатным климатом – Открытое полярное море. Легенда об открытом полюсе имела давние исторические предпосылки, но в дни Шелли в нее вдохнули новую, «научную» жизнь.

Земля, превосходящая чудесами все страны

В письме к сестре в первой главе романа Уолтон излагает обоснования своей экспедиции на Крайний Север:

«Там – ибо ты позволишь мне хоть несколько доверять бывалым мореходам – кончается власть мороза и снега, и по волнам спокойного моря можно достичь страны, превосходящей красотою и чудесами все страны, доныне открытые человеком».

Изобилующий гиперболами язык Уолтона уместен, потому что земля, о которой он говорит, по описанию очень похожа на Гиперборею – страну «за северным ветром», которая, по мнению древних греков, находилась на Крайнем Севере. Это было фантастическое царство тепла и изобилия, в котором обитала высшая раса. Поэт Пиндар, живший в V веке до н. э., писал: «Но ни вплавь, ни впешь // Никто не вымерил дивного пути // К сходу гипербореев… // Ни болезни, ни губящая старость // Не вмешиваются в святой их род. // Без мук, без битв // Живут они, избежавши давящей правды Немезиды».[14]

Диодор Сицилийский, греческий историк I века до н. э., писал, что «остров [Гиперборея] и плодороден, и богат всяким злаком, и благодаря необычному климату дает два урожая в год», в то время как Плиний Старший, римский энциклопедист I века н. э., описывает страну так: «…часть мира, проклятая самой природой и погруженная в густую тьму. Ничего здесь нет, кроме мороза… [здесь] живет… счастливый народ (если можно этому верить), который называется гиперборейцами, достигает весьма преклонных лет и прославлен чудесными легендами. Верят, что там находятся петли мира и крайние пределы обращения светил… светила там восходят только однажды в год при летнем солнцестоянии, а заходят только при зимнем. Страна эта находится вся на солнце, с благодатным климатом и лишена всякого вредного ветра»[15].

Изображение Северного полюса из Атласа Меркатора, на котором показана гора в точке полюса посреди Открытого полярного моря, окруженного легендарными землями Гипербореи.

Мэри, по-видимому хорошо знакомая с классикой, наверняка слышала об этой легенде, равно как и о ее современной реинкарнации. С античных времен легенда о температурной аномалии где-то во льдах дошла до раннего Нового времени. Герард Меркатор, авторитетный фламандский картограф немецкого происхождения, живший в XVI веке, изобразил Гиперборею в самой северной точке мира на карте Арктики. Он также, вероятно логическим путем, пришел к выводу, что то самое благословенное заповедное место – это, должно быть, свободное ото льда море на самом полюсе, выходящее в открытый океан, и многие придерживались этого убеждения до середины XIX века, а то и дольше.

ОТ ГИПЕРБОРЕИ ДО ЗЕМЛИ КРОКЕРА

Гиперборея и соседняя земля Туле – еще один остров на дальнем севере, упомянутый древними географами – были Атлантидами Крайнего Севера. Эти легендарные места служили матрицами, на которые проецировались самые разнообразные фантазии – от врат Полой Земли до баз нацистских летающих тарелок. Список легендарных северных земель пополнился в 1906 году, когда американский полярный исследователь Роберт Пири заявил, что обнаружил возле полюса новый континент, который он назвал Землей Крокера в честь Джорджа Крокера, банкира, финансировавшего его экспедицию. На самом деле Пири, бывший, как позднее выяснилось, серийным мошенником, выдумал эту таинственную землю на пустом месте.

Аргумент в пользу открытого полюса

К тому времени, как Мэри взялась за написание «Франкенштейна», теория открытого полюса приобрела различные научные обоснования. Изучение соотношения между температурой воздуха и географической широтой привело некоторых ученых к умозаключению, что самые холодные температуры бывают примерно на 80° северной широты, в то время как предполагалось, что за полярным кругом, где вечное лето, солнце должно прогревать полюс. Исследования океанских течений позволили заключить, что Гольфстрим и другие теплые океанские течения могут выходить на поверхность в полярном море; кроме того, считалось, что дрейфующие льды могут формироваться только вдоль линии побережья, поэтому на полюсе, где нет земли, их тоже быть не должно. Считалось даже, что уклон земной поверхности на полюсах (Земля представляет собой не идеальную сферу, она слегка сплющена на полюсах) говорит о том, что полюс находится ближе к расплавленному ядру планеты и, таким образом, будет прогреваться теплом земной коры.

Английский исследователь Арктики Уильям Скорсби был ревностным поборником теории открытого полюса, и, несмотря на широко распространенный скептицизм, некоторые его записи были повторно использованы Джоном Барроу в Адмиралтействе. Барроу игнорировал любые свидетельства противоположной точки зрения и даже намеренно исказил анализ Скорсби, опустив его предположение о том, что проход во льдах может открываться лишь раз в несколько лет. Шелли, возможно, хорошо знала о нереалистичности учения, представленного Барроу, – таким образом, приверженность Уолтона теории открытого полюса можно рассматривать как сатирическое толкование этого популярного заблуждения.

Постоянные неудачи экспедиций, пытавшихся проникнуть за дрейфующие льды, не смогли положить конец теории открытого полюса. Еще в 1872 году выпускались карты с изображением открытого полюса. А раз никто так и не смог достичь самой северной точки Земли, то кто знает, что там находится? Покорение Северного полюса долгое время оставалось одной из самых труднодостижимых задач географических исследований. Это произошло лишь в 1968 году!

Тайна магнита: земной магнетизм и полюса

Полярный исследователь Роберт Уолтон, герой романа Мэри Шелли, является отражением Виктора Франкенштейна не только по части необдуманных и честолюбивых стремлений заглянуть за грань известного, еще их объединяет особый интерес к той силе, которую сегодня мы называем электромагнетизмом. В наши дни электричество и магнетизм считаются единой силой – она как раз и зовется электромагнетизмом, – но во времена Мэри Шелли их единство еще не было доказано. Однако такое предположение, если не уверенность, уже зародилось в силу наличия общих признаков у обеих сил, среди которых не последнее место занимала их загадочность. Когда Мэри наделяет Виктора увлеченностью разного рода электричеством, она параллельно награждает Уолтона интересом к магнетизму. В письме к сестре, повествуя о своем научном стремлении совершить полярную экспедицию, Уолтон страстно мечтает: «Там я смогу открыть секрет дивной силы, влекущей к себе магнитную стрелку… или открою тайну магнита». Почему Уолтон ищет тайну магнита на Северном полюсе? Какая наука на самом деле вдохновила Мэри Шелли включить этот сюжет в свой роман?

Магнитная гора

Компас был изобретен в Китае еще в III веке до н. э., и уже к XII веку широко использовался европейцами для навигации. Компас представляет собой кусок намагниченного металла, свободно вращающийся вокруг своей оси или плавающий в жидкой среде таким образом, что может показывать направление в случае перемещения. В широком смысле ценным его делает способность сохранять свою ориентацию по отношению к оси север-юг. В Средние века европейцы, пытаясь объяснить действие компаса, связывали его с материалом, из которого была выполнена игла, – магнетитом, или природным оксидом железа, естественным образом намагниченным минералом. Магниты из магнетита притягиваются друг к другу, отсюда был сделан вывод, что игла компаса реагирует на воздействие большой массы магнетита, предположительно расположенной на севере, – магнитной горы на Северном полюсе.

Карта Северного полюса, изданная в начале XVIII века, не содержит каких-либо домыслов, просто показывая, сколько еще terra incognita остается на полюсе.

Магнитные горы описывались еще античными авторами, такими как Плиний Старший, вот только народы античного мира предполагали, что они находятся в Индии, поэтому идея магнитных гор воспринималась очень хорошо. Появление компаса перенесло их расположение на Северный полюс. Вера в гиперборейскую магнитную гору была настолько популярна, что позволяла сравнить ее с силой любви в поэме Гвидо Гвиницелли 1276 года «Мadonna, il fino amor ched eo vo porto»:

И в той земле, что ниже северных ветров,

Есть горы из магнитного металла,

Способные сквозь воздух привлекать к себе железо,

Но, будучи не в силах одолеть преграду изо льдов,

Что воды севера навек сковали,

Они на помощь камни призывают,

Чтоб стрелка компаса могла вращаться дале,

К звезде полярной путнику дорогу открывая.

Не все ученые принимали теорию северной магнитной горы, но к числу ее влиятельных сторонников относились Джироламо Фракасторо и Олаф Магнус. В своей книге «История северных народов», напечатанной в 1555 году, Олаф писал, что корабельщики на севере вынуждены были использовать деревянные шпильки вместо железных гвоздей, потому что гвозди могло вырвать из досок силой притяжения северного магнетита. Самый известный в истории картограф Герард Меркатор включил в свою карту Арктики 1569 года впечатляющую черную гору из магнетита на самой вершине земного шара, в центре Открытого полярного моря (см. страницу 151). Она обозначена как Rupus Nigra et Altissima, то есть «Очень высокая черная скала». Карту Меркатора расширил до ее наиболее известного вида его преемник Йодокус Хондиус в 1606 году. И по всей видимости, демонстрируя тот факт, что моряки уже поняли, что магнитный север, на который указывает стрелка компаса, не полностью совпадает с Северным полюсом, карта содержит другую гору наверху карты, которая обозначена как «Магнитный полюс».

Маленькая земля Гильберта

К моменту публикации пересмотренной меркаторовской карты Арктики теории магнитной горы уже была нанесена смертельная рана. Сэр Уильям Гильберт, врач Елизаветы I, принадлежал к новому поколению натурфилософов; он со скептицизмом относился к античным авторитетам, возведенным в догму католической церковью, и был открыт для экспериментов и проникновения в сущность вещей, свойственного ремесленникам. Гильберта в особенности привлекал магнетизм – любопытная сила, которую было нелегко вписать в общепринятую Аристотелеву физику, но можно было постичь путем экспериментальных исследований.

Гильберт наверняка был знаком с «Эпистолой» французского ученого XIII века Пьера Пелерена де Марикура, написавшего в 1269 году одну из первых в западном мире работ, посвященных компасу и магнетизму. Именно у него Гильберт позаимствовал идею терреллы – «маленькой Земли» (от лат. Terra – «Земля»). Это был шарик, высеченный из куска магнетита, представляющий Землю в миниатюре. Незаурядный ум Гильберта смог применить терреллу в качестве модели настоящей Земли. От своего современника, мастера по изготовлению компасов Роберта Нортона, он узнал, что магнитная сила, на которую реагирует стрелка компаса, действует не только в горизонтальной, но и в вертикальной плоскости. Стрелка компаса не просто вращается, указывая на север – она еще и в некоторых местах отклоняется больше, чем в других. Это явление получило название «магнитное наклонение».

Используя напоминающий компас инструмент под названием версориум (от латинского слова, означающего «вращаться»), Гильберт показал, что можно проследить контуры силового поля вокруг терреллы. Около экватора терреллы стрелка версориума лежала горизонтально, параллельно поверхности сферы и вдоль оси север-юг. Когда версориум подносили ближе к полюсу терреллы, его стрелка начинала опускаться и на полюсе уже указывала вертикально вниз. Очевидно, силовые линии магнитного поля терреллы описывали дугу, выходящую из полюсов, и этим объяснялось магнитное наклонение. Гильберт полагал, что это изогнутое поле магнитной силы происходило из самой «души» Земли и, как заключал он в своем обширном трактате «О магнитах» (который часто называют первым систематическим научным исследованием): Magnus magnes ipse est globus terrestris, то есть: «Земной шар и сам представляет собой магнит».

Одна из террелл Гильберта, которые он использовал для исследования явления магнетизма и компаса. Она дополнена миниатюрными горами, сделанными из кусков железа.

Кроме того, в своем детальном исследовании Гильберт показал, что неоднородность поверхности и состава терреллы влияли на движение стрелки компаса, что соответствовало такому же неравномерному поведению стрелок компаса в реальной жизни, что, по его мнению, должно объясняться местными колебаниями магнитного поля Земли.

AURORA BOREALIS

Помимо прочего, Уолтон рассказывал о своем замысле «упорядочить астрономические наблюдения», что, в свою очередь, могло быть намеком на таинственное и притягательное небесное явление, известное как северное сияние, или Aurora Borealis (буквально «северная заря» – названо так из-за сходства с солнцем, встающим над горизонтом). Сияние обладало очевидной привлекательностью для восприимчивого человека эпохи романтизма. Причина явления крылась в форме магнитного поля, что было доказано Гильбертом с помощью терреллы. Когда заряженные частицы от Солнца приближаются к Земле, они улавливаются и направляются магнитным полем, следуя вдоль силовых линий до тех пор, пока не ворвутся в атмосферу у полюсов. При взаимодействии с разреженной верхней частью атмосферы энергетические частицы образуют необыкновенное зарево (и связанный с ним иногда возникающий шум). Любопытным продолжением истории Гильберта и его терреллы стало использование таких же террелл норвежским физиком Кристианом Биркеландом для объяснения сути явления северного сияния. Биркеланд подвесил намагниченную терреллу в вакуумной камере и направил на нее электронные лучи, продемонстрировав, что электроны на самом деле направляются полем к магнитным полюсам и образуют вокруг них кольца света.

Как уже было известно Меркатору и представителям его школы, мореплаватели в северных морях отметили расхождение между целью стрелок их компасов – магнитным северным полюсом – и подлинным северным полюсом, определяемым по пересечению меридианов. Это имело важное значение для навигационных расчетов, а детализация замеров расхождения могла стать одной из тех «тайн магнита», которые надеялся открыть Уолтон.

Физик Кристиан Биркеланд (слева) с ассистентом Олафом Девиком стоит около вакуумной камеры во время эксперимента с терреллой.

Глава 7

До и после. Мучительное рождение и жуткая загробная жизнь Франкенштейна и его монстра

«Франкенштейн» изначально был задуман как новелла, затем перерос в роман, а после превратился в миф. Историю о человеке и его создании придумали во мраке (или по крайней мере во мрачном настроении), и их рождение окутано легендой, так как Шелли, глядя в прошлое, украсила роман готическими деталями относительно своего удивительного сна: «…глаза мои были закрыты, но я каким-то внутренним взором необычайно ясно увидала бледного адепта тайных наук, склонившегося над созданным им существом… Я увидела… это отвратительное существо». Это существо, этот монстр, этот фантом еще долго оказывал влияние на науку и технику, превратившись в одну из наиболее мощных метафор в современной культуре.

Унылый сезон: Франкенштейн и «год без лета»

Июнь 1816 года. Мэри Уолстонкрафт, Перси Шелли, лорд Байрон и их друзья, ежась от холода, пытаются наслаждаться отдыхом у Женевского озера при не по сезону промозглой погоде. Мэри вспоминает, что было «холодно и дождливо», а лорд Байрон позднее запечатлел в стихах, что «погасло солнце светлое»[16] и «час утра наставал и проходил, но дня не приводил он за собою»[17]. Этот унылый тягостный период войдет в историю как «год без лета», а Мэри и ее друзьям, вынужденным сидеть в помещении и развлекать себя литературными салонными играми и чтением историй о привидениях, он принес всплеск готической креативности, не имеющей аналогов в истории литературы. И «Франкенштейн» был лишь одним из нескольких жутких плодов этого творчества. Но почему сезон оказался таким безотрадным? Почему в Новой Англии, Ирландии и многих других частях света был неурожай, принесший с собой голод и эпидемии?

Наступила тьма

Климатологи полагают, что затяжной период необычайно низких температур, сильных ливней и редких солнечных дней в 1816 году был вызван катаклизмом, произошедшим в другой части планеты годом ранее: извержением вулкана Тамбора. Это извержение было крупнейшим за всю историю и самым мощным за последние 10 000 лет.

В апреле 1815 года на индонезийском острове Сумбава произошло извержение вулкана Тамбора высотой 3962 метра. Мощнейший взрыв выбросил в небо около 100 км^3 камней и пепла, заполнив дымом все поселения на острове и вызвав череду цунами, полностью опустошивших окружающие территории. Из 12 000 жителей Сумбавы выжили лишь 26, в то время как общее количество погибших в регионе составило около 100 000 человек. В течение трех дней в радиусе 320 км вокруг вулкана стояла кромешная тьма из-за огромных столбов пепла и пыли, долетавших до верхних слоев атмосферы. Оксид серы и другие газы, равно как и продукты извержения, попали в верхние слои тропосферы, распространились вокруг планеты, закрыв солнце, вызвав понижение температуры, дождевые тучи и невероятное количество осадков.

Климат повернул вспять

В течение нескольких следующих лет последствия этого колоссального события сказались на глобальной климатической системе, особенно в Северном полушарии. Эффект вулканической зимы оказался весьма сильным для Новой Англии и Западной Европы, а год, по многочисленным письменным источникам, получил название «тысяча восемьсот насмерть замерзший». Понижение температуры на планете составило в среднем 0,4–0,7 °C, а в регионах, наиболее пострадавших от извержения, – 2,5 °C от нормы. Жители северо-востока Соединенных Штатов утверждали, что погода в мае «повернула вспять», а американский долгожитель Фараон Чесни из Вирджинии писал: «Июнь снова принес снегопады, и начались катания на санях». Он вспоминал, что «4 июня вода в водохранилищах замерзла, и снова выпал снег, и в День Независимости празднования проходили в церквях, где огонь в печах позволял хоть чуть-чуть согреться».

Иллюстрация, выполненная современником и изображающая извержение вулкана Тамбора в 1815 году, повлиявшее на климат всей планеты в последующие месяцы.

Западная Европа, еще не восстановившаяся после опустошительных наполеоновских войн, тяжело переживала этот удар. Так, например, в Ирландии восемь недель непрерывных дождей привели к неурожаю картофеля и последующей эпидемии тифа. По сравнению с подлинным кошмаром, который переживала планета, неудобства, испытываемые группой аристократов, отдыхавших в Швейцарии, кажутся незначительными, однако именно они привели к появлению бессмертного культурного продукта порожденной вулканом тоски.

Поиски настоящего Франкенштейна

Стойкий резонанс, вызванный романом, привел к тому, что Франкенштейн стал культовой фигурой – эвфемизмом для обозначения стереотипов и страхов, связанных с наукой и устремлениями людей, а также для архетипа сумасшедшего и/или надменного ученого. Богатая смесь научных и культурных факторов, вдохновивших автора на написание романа, включает в себя невероятный объем исторических, географических и литературных тем, послуживших основой для создания образа Виктора. А существовал ли реальный прообраз вымышленного Франкенштейна?

Образ Прометея

Подзаголовок романа – «Современный Прометей» – недвусмысленно указывает на мифологического предшественника главного героя. В греческой мифологии Прометей был титаном, имеющим непосредственное отношение к судьбе человечества, хотя существовало несколько версий его истории. В некоторых из них Прометей создает человечество, вылепив первых людей из глины; в других он крадет секрет огня у богов и передает его людям, дав толчок развитию цивилизации и всех ремесел и искусств. За такую наглость титан был наказан Зевсом (в некоторых версиях это выглядит как предательство, несмотря на помощь, оказанную Прометеем богам в войнах против титанов ради защиты человечества). Прометея приковывают к скале или вершине горы, и его печень ежедневно клюет прилетающий орел. Титан обречен нести это наказание вечно. Будучи революционным персонажем, посмевшим бросить вызов несправедливой власти и пожелавшим улучшить долю человечества, Прометей становится героем романтического движения. К примеру, ему посвящена эпическая драма Перси Шелли «Освобожденный Прометей». Наказанный за «изобретение» технологии, позволившей человеку покорить природу, вторгнувшись в вотчину богов, Прометей является очевидным эталоном для Виктора и всех «Франкенштейнов», последовавших за ним.

Обреченный титан, возможно, также служил вдохновением для описания Сатаны в эпической поэме Джона Милтона «Потерянный рай» – еще одного мятежника, бросившего вызов верховной власти ради утверждения собственной независимости и наказанного за это. Монстр в романе Мэри Шелли неприкрыто сравнивает себя с милтоновским Сатаной, но Виктор и сам кое-чем обязан этому антигерою, который тоже вызвал симпатии у представителей романтизма.

Следующий литературный «предок» Виктора – Фауст, легендарный чернокнижник, созданный по образу алхимика XVI века, история о котором вдохновила создателей многих произведений, в том числе Кристофера Марло, чей «Доктор Фауст» был написан в 1590 году, и Гёте, первая часть «Фауста» которого увидела свет в 1808 году. Легендарный Фауст был ученым, продавшим душу дьяволу взамен на неограниченные знания и мирские радости. Как и Виктор, Фауст начинает жалеть о своем деструктивном, греховном стремлении к знаниям. Так, у Марло он сокрушается: «…лучше бы мне… никогда не читать книг»[18]. В некоторых версиях повествования Фауст создает собственного гомункула, который оказывается весьма красноречивым и чувствительным. Говорят, что подлинной фигурой, стоящей за этой историей, был странствующий философ и алхимик по имени Иоганн Георг Фауст, родившийся в конце XV века и умерший в 1541 году, хотя сейчас сложно понять, существовал ли вообще когда-либо такой человек.

Три мудреца

В романе упоминаются три реально существовавших алхимика, которых Виктор называл своими вдохновителями и которые могут быть кандидатами на звание «настоящего Франкенштейна» – это Альберт Великий, Корнелий Агриппа и Парацельс. Альберт Великий (приблизительно 1200–1280) был немецким монахом и алхимиком, преподававшим в Парижском университете. Он получил имя «Доктор всеобъемлющий» и позже стал святым покровителем ученых. После смерти Альберта о нем было сложено множество легенд, в том числе о том, что он занимался магией и создал себе медного дворецкого. Отец Мэри, Уильям Годвин, написавший многотомное сочинение о реальных и легендарных волшебниках и чародеях под названием «Жизнь некромантов», записал версию своего сочинения с четкой отсылкой к творению дочери:

«Это касается Альберта, который создал целого человека из меди… Этот человек отвечал на все вопросы, его создатель даже использовал его в качестве прислуги… говорят, со временем эта машина стала настолько многоречивой, что Фома Аквинский… обнаружив, что его постоянно беспокоят… этой неконтролируемой говорливостью, в ярости схватил молоток и разбил машину на части. По другим свидетельствам, человек Альберта Великого был создан не из металла, но из плоти и крови, как все люди…»

Корнелий Агриппа (1486–1535) был немецким мистиком, врачом и алхимиком. Алхимия делала акцент на производительных способностях разлагающейся материи (см. страницу 78), а Агриппа, говорят, приложил множество усилий для зарождения жизни в мертвой плоти, – искусства, в котором, безусловно, преуспел Виктор.

Гравюра по дереву с изображением Альберта Великого, или Доктора всеобъемлющего, доминиканского монаха, который, по слухам, создал медную машину, ставшую впоследствии очень надоедливой.

Парацельс, или Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм (1493–1541), тоже был немецким врачом и алхимиком, поглощенным идеей создания искусственных существ. В частности, его имя связано с рецептом создания гомункула, или «человечка» (см. страницу 15).

ЗАМОК ФРАНКЕНШТЕЙН

Примечательно, что все три алхимика, бывшие кумирами Виктора, являлись немцами, и принято считать, исходя из фамилии героя, что Виктор тоже был немцем по происхождению. На самом же деле он швейцарец из франкоговорящего региона рядом с Женевой, хотя это не помешало ему, говоря словами Гранта Макалистера – академика, специалиста по литературе XVIII и XIX веков – стать родоначальником «нового театрального германского архетипа, стремящегося идентифицировать безответственную, но внушающую благоговейный ужас науку и богопротивные знания в англо-американском культурном сознании как немецкие по присхождению».

Тем не менее существовала и реальная семья Франкенштейнов – и они на самом деле были немцами. Перси и Мэри Шелли сами проплывали мимо настоящего замка Франкенштейн в Гессене около Дармштадта, и одним из популярных кандидатов на роль «настоящего Виктора Франкенштейна» является мрачная фигура, связанная с этим замком. Иоганн Конрад Диппель (1673–1734), немецкий теолог и алхимик, родился в замке Франкенштейн и поэтому иногда добавлял к своему имени определение «Франкенштейнский». Ему приписывают создание эликсира бессмертия, известного под названием «масло Диппеля», из крови, костей и других телесных жидкостей. Говорят, он предлагал обменять свой рецепт на титул, связанный с местом рождения. Есть много других готических легенд о нем (например, о его нездоровой тяге к вскрытиям животных), но большая их часть появилась после выхода в свет романа Шелли, и непонятно, слышала ли Мэри когда-нибудь о нем, даже если некоторые рассказы существовали и ранее.

Отвратительные фантазии

Сумасшедшим немецким ученым, о котором, вероятнее всего, Мэри знала, был Иоганн Вильгельм Риттер (1776–1810). Будучи передовой фигурой немецкой натурфилософии (см. страницу 66), Риттер являлся многообещающим молодым представителем немецкой романтической науки до тех пор, пока не случилось нечто пугающее. Блестящего физиолога из Йенского университета знали даже в Лондоне, где сэр Джозеф Бэнкс, президент Королевского общества, следил за развитием молодого ученого. Будучи основоположником исследований в области вольтовых столбов, Риттер одним из первых разложил воду электролитическим способом. Он стоял у истоков возникновения гальванопластики и изобрел сухую батарею и электрический аккумулятор, и все это еще до тридцати лет. Его главным достижением сегодня считается открытие ультрафиолетового освещения.

Квазимистическая натурфилософия Риттера навела его на мысль о том, что ключевым принципом вселенной является противостояние между полюсами. Соответственно, читая о том, как Уильям Гершель открыл инфракрасное излучение, поместив индикатор за красным концом спектра солнечного света, он высказал предположение о том, что в другом конце спектра должен быть противоположный тип света. Гершель использовал термометр для определения влияния инфракрасного света, но этот прибор не сработал на фиолетовой стороне света. Риттер использовал хлорид серебра, который, как ему было известно, реагирует на свет, окрашиваясь в черный цвет, и быстрее всего он почернел при переходе от красного к фиолетовому цвету. Поместив колбы с хлоридом серебра в синей части спектра и сразу же за ней, он обнаружил, что именно здесь быстрее происходило потемнение. Риттер окрестил открытую им видимую энергию «химическими лучами».

Но амбиции Риттера, как и Франкенштейна, простирались за пределы «весьма мизерной реальности». Как писал Новалис, он же Фридрих фон Харденберг, поэт и горный инженер, «Риттер в самом деле ищет подлинную душу мира природы! Он хочет расшифровать ее видимый и осязаемый язык и объяснить возникновение высших духовных сил». Обратите внимание на параллель с преклонением Виктора перед учеными, которые «искали секрет бессмертия и власти», и его почти бредовым замыслом: «Я сделаю больше, много больше; идя по проложенному пути, я вступлю затем на новый, открою неизведанные еще силы и приобщу человечество к глубочайшим тайнам природы».

Поиск «души мира», который вел Риттер, по-видимому, был направлен на гальванические реакции, и ирландский химик Ричард Ченевикс, член Королевского общества, во время научного путешествия по Германии взволнованно писал сэру Джозефу Бэнксу об успехе Риттера в Йене. По его словам, именно Риттер делал «самую интересную» работу, добиваясь «важнейших результатов» с помощью большой гальванической батареи, которая оказывала «мощнейшее воздействие на организм», при этом сохраняя «наиболее деликатные органы».

В 1804 году Риттер переехал в Мюнхен, чтобы занять должность в Баварской академии наук. В августе того же года Ченевикс писал Бэнксу, предупреждая его о том, что хотя «Риттер является единственным человеком подлинного таланта» из всех, с кем ему приходилось встречаться, он попал под влияние «Натурфилософии»[19], и «его мысли и принципы перевернулись». В ноябре Ченевикс намекнул, что Риттер замышляет что-то шокирующее и противозаконное:

«Я видел, как он повторяет свои эксперименты, и они кажутся весьма убедительными. Не берусь сказать, была ли в них какая-то хитрость… Невозможно замыслить что-либо столь же отвратительное и унизительное для человеческого понимания, как его фантазии».

Природу этих фантазий Ченевикс не уточняет, но из изданной после его смерти автобиографии «Заметки молодого материалиста» можно предположить, что исследования Риттера шли все больше в оккультном направлении, где лозоходство сменялось гальваническим оживлением трупов – сначала животных, потом людей. Доказательств этому у нас нет, но карьера и душевнее здоровье Риттера были подорваны. Он потерял интерес к семье, заперся в своей лаборатории и в конце концов сошел с ума и умер в нищете и болезни в 1810 году в возрасте всего тридцати трех лет. Ричард Холмс, биограф Шелли и специалист по истории романтической науки, отмечает: «При других обстоятельствах его мемуары могли быть мемуарами молодого Виктора Франкенштейна».

Холмс предполагает, что грустная готическая история Риттера могла дойти до Мэри и Перси через один из множества источников. О ней знал Дэви и, возможно, Лоренс, учившийся в Германии, и мог знать Полидори. В предисловии к первому изданию «Франкенштейна» Перси отдельно упоминает «некоторых немецких писателей-физиологов»[20]; вполне возможно, что одним из них был Риттер.

Образы идеального отца

Основные гипотезы о реальном прообразе Франкенштейна сводятся к лицам, которых Мэри и Перси наверняка знали лично. Один из таких кандидатов – Уильям Лоренс, хирург, оказавший огромное влияние на Перси и Мэри и их взгляды в области биологии, витализма и материализма. Лоренс был известен как анатом и, прежде всего, бесстрашный защитник нового механистического и материалистического направления в научном мышлении. Он отстаивал радикальные и дерзкие научные принципы, ставшие причиной его конфликта с правящей верхушкой и создавшие ему репутацию опасного и даже безбожного материалиста, – обвинения, которым подвергался и герой Мэри.

Вторым кандидатом был Гемфри Дэви, блестящий и харизматичный ученый-романтик, чьи полные энтузиазма эксперименты с электричеством захватили воображение Мэри и ее поколения (см. страницу 49). По словам Мартина Уиллиса, редактора «Литературно-научного журнала», «связь Дэви с движением виталистов (тех, кто верит, что источник жизненной силы заключается в электричестве) и его работа о наблюдаемой гармонии между силами природы принесли ему признание в романтических кругах». Уиллис подчеркивает, однако, что Дэви в романе выступает прежде всего в роли профессора Вальдмана, самого положительного героя-ученого в книге. И действительно, Шелли почти в полном объеме включает отрывки из лекций Дэви в одну из речей Вальдмана.

Предшественником Лоренса и Дэви – во влиянии, по крайней мере, на Перси – был врач, астроном и геолог Джеймс Линд (1736–1812). В несчастливые годы учебы Перси в Итонском колледже Линд жил неподалеку и смог стать другом и наставником будущего поэта. Позднее Мэри напишет, что Перси «часто говорил… “Я обязан этому человеку намного – о, намного больше, чем своему отцу”». Линд путешествовал по свету в качестве судового хирурга и сопровождал сэра Джозефа Бэнкса, члена Королевского общества, в его научной экспедиции на север в 1772 году. Кроме того, он с энтузиазмом занимался научной работой, связанной с электричеством, а его сын Александр припоминает поразительную картину исследований отца: «Там стояли телескопы, гальванические аккумуляторы, камеры Дагера, электрические генераторы и всевозможные аппараты, которые, как считается, должны быть у философа».

ФИЛОСОФ РЕДЧАЙШЕГО СОРТА

Гальванические эксперименты практически алхимического характера были спецификой менее известного кандидата на роль «настоящего Франкенштейна» Эндрю Кросса. Он известен главным образом благодаря истории с «электрическими клещами» («клещи Кросса»), произошедшей после написания «Франкенштейна» (см. страницу 88). Однако его репутация сумасшедшего ученого выходит за пределы этой истории, принесшей ему дурную славу. Очерк о нем в Chamber’sJournal описывал его как «философа редчайшего сорта, вознамерившегося преследовать природу в ее самых уединенных уголках и раскрыть ее самые сокровенные тайны». Его исследования встревожили местных жителей, окрестивших его Человеком с громом и молнией и Квантокским чародеем (по названию Квантокских холмов, расположенных рядом с его домом) за то, что он натянул медные провода вокруг своего имения и экспериментировал с атмосферным электричеством. В рассказе о визите в его лабораторию есть сцена, использованная в экранизации романа Джеймса Уэйла 1931 года:

«В процессе наблюдения вы оказываетесь напуганы резким треском, сопровождающим прохождение электрической искры; вам также слышен отдаленный звук грома. Дождь уже крупными каплями бьет в стекло, а звук искр продолжает резать слух. Хозяин пребывает в диком ликовании, так как электрическая батарея, что в тысячи раз мощнее тех, которыми наполнена комната, вот-вот разрядится в пределах его досягаемости. Едва поспевая за его торопливыми шагами, вы следуете за ним в оргaнную галерею и с любопытством приближаетесь к тому месту, где ваше внимание привлек шум. В окне вы видите огромный медный проводник со штангой молниеотвода, опускающейся к полу, и от одной ручки к другой скачут искры с возрастающей скоростью и шумом. Тук-тук-тук – бах-бах-бах… Несмотря ни на что, наш хозяин не напуган. Он подходит так бесстрашно, словно приближающийся поток пламени – это всего лишь безвредная искра».

Могла ли Мэри знать об этом персонаже? В 1814 году Кросс читал лекцию о своих экспериментах с электричеством, поэтому есть предположение, что Перси и Мэри присутствовали на ней, и возможно, именно он вдохновил их на создание образа Виктора.

Многие годы, в том числе и когда Перси находился под его покровительством, Линд проводил эксперименты с гальванизмом вместе с Тиберио Кавалло, итальянским физиком, жившим в Лондоне. В 1792 году Кавалло писал Линду: «Ты уже заставил мертвых лягушек скакать, как живых?», а спустя несколько недель: «Рад слышать о твоих успехах в новых экспериментах в области мышечных движений, я снова и снова умоляю тебя продолжать их и дойти до конца, ne plus ultra, всеми возможными способами». Скорее всего, Линд не «продолжал эти эксперименты» в том объеме, в каком это делал Франкенштейн, но можно легко предположить, что зерна, посеянные в уме молодого Перси, принесут плоды в виде вдохновения, которое поэт передал своей возлюбленной, когда она решила дойти до конца в реализации своего гальванического замысла.

Под рукой

Литературный анализ «Франкенштейна», как правило, чересчур преуменьшает и упрощает идею о том, что любое реально существующее лицо могло быть моделью для Виктора. Вместо этого гораздо большее значение придается влиянию самых важных мужчин в жизни Мэри Шелли: ее отца и ее возлюбленного. Роман посвящен Уильяму Годвину, и, согласно одному из толкований произведения, он выступает прообразом Виктора, а Мэри – монстра. Подобно созданию Франкенштейна, она вынуждена расти без матери, чтобы впоследствии быть жестоко отвергнутой высокомерным отцом. В то же время литературный критик профессор Мэри Лоуи-Эванс заявляет: «Обсуждение героев “Франкенштейна” не будет полноценным без признания роли Перси Шелли в их создании… мало кто усомнится, что некоторые его черты перешли к Виктору…». Лоуи-Эванс перечисляет соответствующие черты его «переменчивой и необычайно сложной личности», в том числе его «интерес к науке, его одержимая восторженность по отношению к любому проекту, которым он в настоящее время занимается, его потребность в периодической изоляции, его сила убеждения, его чередующиеся вспышки тоски и радости…». Она подчеркивает, что Шелли даже использовал имя Виктор в качестве псевдонима.

Безумная наука: Франкенштейн как архетип и вдохновитель

Несмотря на то, что многие критики считают, что сам роман обладает спорной литературной ценностью, они вряд ли будут отрицать тот факт, что Мэри Шелли создала нечто больше и мощнее, нежели простое или даже сложное и замысловатое произведение. «Франкенштейн» стал современной легендой, одной из немногих, созданных в западной литературе с античных времен. Его сюжеты и стереотипы, правильные и неправильные толкования стали предметами самых оживленных за всю историю споров вокруг науки и ученых.

Мораль романа, если она и существует, весьма спорна. Франкенштейн был наказан за свое бесцеремонное посягательство на божественную тайну жизни и смерти, или из-за того, что всякая технология является в конечном итоге разрушительной, или же из-за пренебрежения обязательствами перед созданным им существом благодаря сочетанию трусости, слабости и самонадеянности? Главное достоинство этой легенды состоит в том, что она открыта множеству – возможно, даже бесконечному – толкований и использований. Собственно, поэтому история о Франкенштейне нашла свое применение в широком спектре научных достижений. Есть, однако, три области, в которых можно провести наиболее близкие аналогии, показавшие самые впечатляющие результаты: атомная бомба, генная инженерия и искусственный интеллект.

Разрушитель миров

Манхэттенский проект по созданию первой атомной бомбы был начат с полным осознанием того, какие демоны могут быть выпущены на волю. Еще в 1913 году, будучи вдохновленным докладами об исследованиях в области радиоактивности, Г. Дж. Уэллс предсказал появление атомной бомбы в своем романе «Освобожденный мир», и книга, в свою очередь, смогла вдохновить новое поколение ядерных физиков на рассмотрение новых возможностей. Один особенно дальновидный физик венгерского происхождения, Лео Силард, неутомимо работал, чтобы помочь странам, объединенным против «Оси», разработать бомбу гораздо раньше, чем это сделают противники. Под управлением итальянского физика Энрико Ферми была построена установка для демонстрации ядерной реакции, в которой нейтроны должны были высвобождаться при расщеплении – или делении – атомов урана. Эти нейтроны запускали дальнейшее расщепление, положив начало ядерной реакции с потенциалом высвобождения большого потока энергии.

В 1942 году была активирована установка и запущена, но тут же остановлена успешная ядерная реакция. «Я пожал руку Ферми, – вспоминает Силард, – и сказал, что я думаю, что этот день войдет в историю как черный день в истории человечества. Я полностью осознавал опасность…»

Опасность стала еще более очевидной после первого взрыва атомной бомбы во время испытания под названием «Тринити» («Троица») 16 июля 1945 года. Этот день стал кульминацией колоссального Манхэттенского проекта, предсказанной физиком Робертом Оппенгеймером. Биолог Леонард Айзекс в своем очерке «Созидание и ответственность в науке: некоторые уроки современного Прометея» проводит четкую параллель между Оппенгеймером и Франкенштейном, сравнивая их склонность к мистицизму и научное образование. Оказавшись лицом к лицу со своим детищем, Оппенгеймер ощутил двоякое чувство, которое можно передать строкой из индуистских писаний: «Я – сама смерть, разрушитель миров». Ощущение Оппенгеймера, что создание бомбы стало чудовищным, почти кощунственным действом, крепло со временем: «С неким чувством, которое не заглушат ни грубость, ни юмор, ни преувеличения, – говорил он в 1947 году, – физики познали грех, и это знание, которое им уже не утратить».

Айзекс развивает эту параллель, предположив, что организация, отвечавшая за создание ядерного оружия, тоже чудовищна, не менее чудовищна, чем сама ядерная бомба. Он сравнивает требование монстра к Виктору о создании ему невесты с требованием военного руководства к ядерным физикам о разработке более мощной водородной (термоядерной) бомбы. Связь межу бомбой и романом была четко обозначена Джеймсом Б. Конантом во время встречи Комиссии по атомной энергии с совещательным комитетом Оппенгеймера по поводу создания водородной бомбы. Конант воспротивился этой инициативе, аргументировав свою позицию словами: «Мы уже сделали одного Франкенштейна…» Оппенгеймер согласился с этим, в результате чего его карьера была разрушена. Это чудовище также уничтожило своего создателя, но, в отличие от версии Мэри Шелли, оно не исчезло и не уничтожило себя.

Маленькие биологические монстры

Более близкая аналогия была предложена наукой генетикой, которая, подобно Виктору Франкенштейну, стремится овладеть тайнами жизни и в результате научиться создавать новые существа. С самого начала этот проект задумывался с франкенштейновских позиций. Джеймс Уотсон, американский микробиолог, работавший с английским биофизиком Фрэнсисом Криком над открытием структуры ДНК, признался, что «мечтал о раскрытии тайны гена» и что «потенциальный ключ к тайне жизни было невозможно вытеснить из мыслей». Уотсон вспоминает, как после завершения работы над их моделью двойной спирали 28 февраля 1953 года Крик пошел в паб и объявил там, что они «раскрыли секрет жизни».

Оригинальный набросок структуры ДНК, выполненный Фрэнсисом Криком в 1953 году. В пабе Крик сообщил друзьям, что «раскрыл секрет жизни».

Структура, открытая Криком и Уотсоном, четко показала, что генетическая информация кодируется в последовательность молекулярных компонентов, известных как нуклеотиды. Весьма быстро биологи выяснили, как последовательность нуклеотидов переводится в последовательность аминокислот (белков). Теперь ученые поверили, что могут «читать книгу жизни», а технологии, в совокупности известные как рекомбинантные ДНК, означают, что эту книгу можно редактировать и даже переписывать. Молекулярный биолог Роберт Синшеймер отметил: «Впервые в истории живое существо понимает свое происхождение и может попытаться спроектировать собственное будущее». В 1970-е годы возникновение этой новой науки – генной инженерии – вызвало бурю дебатов на тему этики и морали. Синшеймер удивлялся: «Хотим ли мы принять на себя основную ответственность за жизнь на этой планете – чтобы разработать новые формы жизни для собственных целей? Возьмем ли мы в свои руки нашу собственную будущую эволюцию?» (см. больше информации о синтетической форме жизни на странице 187).

Биохимик Эрвин Чаргафф, чья работа помогла Крику и Уотсону открыть двойную спираль, одним из первых поднял вопрос «франкенштейновской» угрозы в письме журналу «Сайенс» в 1976 году:

«Что может иметь более серьезные последствия, чем необратимое создание новых форм жизни?.. Есть ли у нас право препятствовать эволюционной мудрости миллионов лет ради удовлетворения амбиций и любопытства нескольких ученых?»

Чаргафф был особенно обеспокоен применением кишечной палочки в качестве сосуда для большинства исследований генной инженерии:

«Если доктор Франкенштейн должен и дальше производить своих маленьких биологических монстров – а я отвергаю как необходимость, так и само желание этого, – то зачем брать кишечную палочку в качестве матки?.. Скрещивание Прометея с [древнегреческим поджигателем] Геростратом обречено приносить испорченные плоды».

Нападение Франкенфуда

С тех пор Франкенштейн стал синонимом страха перед развитием генетики и биологии в целом. Еще в 1924 году это было предсказано английским биологом Дж. Б. С. Холдейном:

«Нет ни одного столь великого изобретения, от огня до полетов, которое бы не объявлялось оскорблением какого-нибудь бога. Но если физическое или химическое изобретение – это богохульство, то каждое изобретение в области биологии – это извращение».

В 1990-е, когда плоды генной инженерии наконец начали покидать лабораторию в форме генетически модифицированных (ГМ) продуктов, в мире внезапно разразилась Франкен-истерия. Она началась с письма в «Таймс» 2 июня 1992 года, в котором английский профессор Пол Льюис выражал протест против приверженцев ГМ-продуктов: «Если нам хотят продавать франкенфуд, возможно, пора собрать крестьян, зажечь факелы и двинуться к замку». С тех пор СМИ предостерегают нас от целого ряда ужасных организмов, включая франкен-траву, франкен-насекомых, франкен-семена, франкен-овощи, франкен-кукурузу, франкен-курицу и франкен-рыбу, – все это выращивается на франкен-фермах. Это предубеждение основано на том, что американский специалист по биоэтике Леон Касс называет «мудростью отвращения» – та же причина, по которой Франкенштейн и все, кто встречал монстра, осуждали и отвергали его.

Категоричные предсказания генных инженеров 1970-х в большинстве своем не исполнились. Однако развитие технологии редактирования генома CRISPR, обещающей сделать генную инженерию проще и лучше, запустило новую волну беспокойства с упоминанием Франкенштейна. Так, например, 3 апреля 2017 года в статье Indian Telegraph, посвященной CRISPR, появилась статья с заголовком: «Редактируя Франкенштейна».

Человек против машины

Франкенштейн был написан в самый разгар Промышленной революции. Предыдущее столетие принесло множество инноваций в области техники, финансов и организации труда и привело к возникновению фабрик, использующих паровые двигатели. В XIX веке эти инновации вылились в колоссальные и зачастую трагические изменения в демографии и образе жизни, в социальное неравенство. Беспокойство и недовольство темпами и результатами этих изменений зачастую было направлено на самые очевидные символы: машины. Всего за пару лет до этого Мэри Шелли написала «Франкенштейна». Англию захлестнула волна яростных, сопровождавшихся разрушением машин протестов – восстаний луддитов. Участвовавшие в протестах ткачи, разозленные угрозами своему существованию со стороны новой фабричной системы и растущего дисбаланса между трудом и капиталом, врывались на фабрики, ломая ткацкие машины и станки. Восстания луддитов начались в Ноттингемшире в 1811 году и распространились по всей стране, особенно на севере.

Неизбежным было и возникновение социально-экономических толкований романа Шелли как аллегории наглых капиталистов, создающих чудовищную систему, выходящую из-под контроля, или просто, в более широком смысле, как предупреждение об опасностях технологии, запущенной в неподготовленном мире. С возникновением научной фантастики и развитием идеи роботов и искусственного разума эта аналогия между чудовищем Франкенштейна и угрозой, которую несут машины, постоянно видоизменялась и усиливалась.

Примитивный робот Мистер Телевокс корпорации «Вестингауз», способный реагировать на команды, поданные в дистанционном режиме, и даже разговаривать.

Распространенная в наше время ассоциация франкенштейновского монстра с роботами весьма спорна, так как значительная часть проблемы, связанной с творением Виктора, состоит в том, что оно как раз является не машиной, но живым созданием из плоти и крови. Ключевой темой, объединяющей их, является автоматизация, которая, как мы видим (см. главу 4), захватила воображение человека эпохи романтизма, подогретое гипнотическим трансом, сомнамбулизмом, изощренными машинами и механистической угрозой традиционному виталистическому мировоззрению.

Эта связь находит наиболее яркое отображение не в романе, в котором монстр скорее автономен, нежели автоматичен, а в театральных постановках и экранизациях, наиболее причастных к пропаганде мифа о Франкенштейне. Как только монстр превратился в безответного обвиняемого, его человеческая сущность померкла, оставив лишь робота. Культовая адаптация Universal Pictures 1931 года закрепила эту версию монстра с помощью плоской головы Бориса Карлоффа, металлических болтов в шее (на самом деле служивших местом крепления электродов) и походки робота. Чтобы Карлоффу было легче изображать неестественные, механические движения, он прикрепил к спине металлический стержень, поэтому считается, что работавшие над фильмом дизайнеры могли почерпнуть вдохновение для своей версии во внешнем виде Мистера Телевокса – механического человека, разработанного инженерами корпорации «Вестингауз» в 1920-е годы.

Дьявольская раса

Таким образом, самыми успешными и заметными потомками монстра являются андроиды – человекообразные роботы, персонажи бесчисленных историй, в которых машины обретают независимость и выходят из-под контроля или по крайней мере угрожают своим создателям. Однако аналогия с франкенштейновским монстром в некотором смысле вернулась к истокам в самом современном проявлении.

В главе 20 Виктор мучается сомнениями по поводу женщины – подруги, которую он согласился создать для монстра, предвидя ужасные последствия, так как «одним из первых результатов привязанности, которой жаждет демон, будут дети, и на земле расплодится целая раса демонов, которая может создать опасность для самого существования человеческого рода». Это мрачное предсказание удивительно точно отражает современные страхи перед машинами, которые принимают две формы: во-первых – угрозу самовоспроизведения машин и «серой слизи», а во-вторых – угрозу сингулярности.

Концепция «серой слизи» впервые был предложена доктором Эриком Дрекслером, одним из отцов нанотехнологий, в его книге «Машины создания», написанной в 1986 году. Дрекслер описал гипотетический сценарий, в котором наномашина – крошечная машина с деталями размером с молекулу – способна к самовоспроизведению: она может собрать собственную копию из компонентов, которые имеются под рукой. Такая машина будет самовоспроизводиться экспоненциально: одна машина создаст собственную копию, которая создаст еще две, каждая из которых создаст еще по одной, и их из четырех станет восемь, шестнадцать и так далее. Чтобы произвести миллион машин, потребуется только 20 поколений, а для миллиарда – 30. Единственным ограничением для воспроизводства будут ресурсы: если машинам не хватит деталей, они не смогут больше воспроизводить себя.

В сущности, так и работает вирус, используя ресурсы хозяина для экспоненциального воспроизводства до тех пор, пока хватит ресурсов. Однако вирусы должны быть высокоспецифичными, чтобы попасть в тело хозяина; кроме того, они весьма уязвимы и с трудом выживают, долго находясь вне особых условий (то есть клеток хозяина). Это ограничивает их диапазон и распространение и не дает им завоевать планету. Наномашины же могут не бояться этих ограничений. Они могут быть изначально прочными и универсальными, что позволит им действовать в широком диапазоне условий, при этом их искусственный характер может означать, что иммунная система не сможет справиться с ними.

Если бы наномашины были достаточно смышлеными, они смогли бы добывать необходимые компоненты из более сложных веществ, расщепляя их. И на этом этапе они стали бы невероятно опасными, потому что легко могли бы «поглотить» другие вещества. Самовоспроизводящиеся наномашины наверняка были бы созданы из органических молекул, поэтому «целью» этих машин стали бы все органические вещества, то есть все живое на Земле. И, будучи достаточно активными и стойкими, они бы размножались достаточно быстро, чтобы преодолеть любую защиту, и в конечном итоге превратили бы все органические вещества – в том числе людей, животных, растения, планктон, микроорганизмы, почву, полимеры, древесину, ткани и даже полезные ископаемые – в наномашины. В итоге на Земле осталась бы вода, а в ней масса наномашин, напоминающая серую слизь на поверхности планеты.

Вызов демона

Сингулярность – это гипотетическая кульминация совершенно другого вида эволюции машин. Наноботы – это лишенные разума физические создания, в то время как искусственный интеллект, или ИИ, подразумевает разум без тела. Уже с момента появления электронных компьютеров в конце Второй мировой войны велись споры об искусственном интеллекте, а в 1965 году английский математик Ирвинг Джон Гуд опубликовал свою основополагающую работу «Размышления о первой ультраразумной машине», предсказывая неминуемое появление сверхчеловеческого разума:

«Определим ультраразумную машину как машину, способную намного превзойти человека в любой интеллектуальной деятельности, каким бы умным он ни был. Поскольку конструирование машин – это одно из интеллектуальных действий, ультраразумная машина способна конструировать все более совершенные машины; затем, бесспорно, произойдет „интеллектуальный взрыв“, и человеческий разум останется далеко позади. Таким образом, первая ультраразумная машина – это последнее изобретение, которое потребуется от человека».[21]

То, что Гуд назвал «интеллектуальным взрывом», Вернор Виндж, специалист в области вычислительной техники и писатель-фантаст, окрестил сингулярностью, позаимствовав этот термин из описания участвовавшего в создании водородной бомбы ученого Станислава Улама его разговора с венгеро-американским математиком, физиком и компьютерщиком Джоном фон Нейманом:

«Один разговор был посвящен ускоренному прогрессу технологий и изменениям в образе жизни человека, что создает видимость приближения к некоторой существенной необычности в истории человечества, после которой человеческое бытие в известном нам виде не сможет продолжаться».[22]

Некоторые видят в сингулярности утопическое событие, способное привести к фантастическому будущему и вечной жизни, в то время как другие мрачно предостерегают, что подлинный искусственный интеллект несет экзистенциальную угрозу и что сингулярность может означать конец человеческой расы. Пророки Иеремии – или Кассандры, в зависимости от оценки точности их предсказаний – насчитывают в своих рядах многих выдающихся деятелей науки и техники, таких как, к примеру, Стивен Хокинг и Илон Маск. Так, Хокинг был одним из авторов статьи, предупреждавшей: «Успех в создании ИИ будет величайшим событием в истории человечества. К сожалению, он может стать и последним, если мы сейчас не научимся избегать рисков… В краткосрочной перспективе все зависит от того, кто управляет ИИ, в долгосрочной – от того, возможно ли вообще им управлять».

Стивен Хокинг в своем офисе в 1982 году. Хокингу принадлежит один из наиболее влиятельных голосов, предупреждающих об опасностях «ИИ-Франкенштейна».

Маск назвал ИИ «величайшей экзистенциальной угрозой», заявил, что он «опаснее, чем ядерное оружие», и предупредил: «…у нас осталось немного времени. Открыв этот ящик Пандоры, будет сложно его закрыть». Говоря более эмоционально и вторя фаустовским корням легенды о Франкенштейне, Маск уподобил ИИ «…вызову демона… Во всех этих историях, где показан парень с пентаграммами на теле и святой водой в руках, ну, знаете, он уверен, что может контролировать демона. Здесь это уже не поможет».

Человеческая природа

Одна из проблем этих пророчеств состоит в том, что многие рассматривают ИИ как мираж, как одну из тех широко разрекламированных технологий, которые «ушли на тридцать лет вперед и навсегда там останутся». Но свидетельства о рудиментарном машинном разуме, который уже выпущен в свет, звучат не обнадеживающе. Один из наиболее печально известных примеров – это выпуск компанией «Майкрософт» чат-бота по имени Тай, системы на основе искусственного интеллекта, предназначенной «развлекать и привлекать» людей в возрасте от 18 до 24 лет. Идея состояла в том, чтобы чат-бот научился завоевывать внимание людей во время непринужденной беседы, используя то, что «Майкрософт» называет «разговорным пониманием» твитов. Менее чем за сутки пользователи смогли научить чат-бота ретвитить и даже самому придумывать разные расистские, сексистские и антисемитские высказывания, поэтому его пришлось отключить.

Если можно извлечь какой-то урок из сокрушительного провала Тай, то он будет состоять в том, что человеческий фактор способен представлять огромную угрозу; это самое очевидное толкование «Франкенштейна». Подобный аргумент выдвигает Ян Лекун, директор лаборатории искусственного интеллекта Facebook и преподаватель Нью-Йоркского университета, не придающий большого значения угрозам ИИ на том основании, что машинный разум будет свободен от всех грехов и пороков человека:

«Многие неприятности, причиняемые людьми друг другу, очень характерны для человеческой природы. Приходить в ярость в случае угрозы, ревновать, желать исключительного доступа к ресурсам, предпочитать близких посторонним и так далее – такое поведение встроено в нас эволюцией ради выживания вида. Разумные машины не будут обладать этими свойствами, если мы осознанно не придадим им их».

На самом деле, Лекун утверждает, что аналогия Франкенштейна с ИИ является ошибкой классификации: монстр опасен именно по причине своей человечности; существа, которым не свойственна эта человечность, будут менее опасны, а не более.

Реанимация и наука будущего

Мэри Шелли умышленно и искусно умалчивает о том, какая наука сделала возможным создание ее монстра. Связывая свое эпохальное открытие – возможно, величайшее из когда-либо сделанных человеком – с высвобождением смерти и оживлением мертвых тканей, Виктор прибегает к весьма абстрактным выражениям, говоря о «внезапном свете» и «поразительном секрете». Больше никаких подсказок в лаборатории по созданию новых существ Виктора Франкенштейна мы не находим, в то время как Шелли упоминает лишь «все необходимое, чтобы зажечь жизнь» или «химический прибор».

Нет лекарства от смерти

По прошествии первой сотни лет после публикации романа Шелли его перспективы стали казаться менее правдоподобными, так как те же достижения в биологии, что уничтожили понятие жизненной энергии или искры жизни, также пролили свет на процессы органического разложения, сопровождающего смерть. Так, например, сейчас известно, что почти сразу же после того, как клетка прекращает получать достаточное количество кислорода и питательных веществ для жизнедеятельности, ее внутренний механизм запускает процесс, известный как некроз, или гибель клеток. При этом повреждение или травмирование клетки приводит к потере ею контроля или высвобождению агрессивных ферментов и других химических веществ, которых вырабатывается все больше, со временем они нарушают целостность оболочки клетки и выпускают свои агрессивные вещества в ткани тела. Невероятная сложность строения клетки, составляющей феномен жизни, также означает, что подобные повреждения почти немедленно становятся непоправимыми.

Современники Мэри Шелли, в том числе наиболее информированные врачи и натурфилософы, могли предполагать, что мертвую или разлагающуюся ткань оживить возможно, по крайней мере теоретически. На самом деле некоторые теории самозарождения настаивали на гниении и разложении (см. страницу 77). Но к середине XX века стало ясно, что выбор Виктором «сырья», происходившего из «склепов… боен и анатомических театров» успешно опровергает все претензии на научную правдоподобность романа.

Таким образом, знаний, необходимых для правдоподобного научного описания создания монстра, не существовало в дни Мэри Шелли. А что сегодня? Могут ли технологии, осваиваемые в наши дни, наконец осуществить мечту Франкенштейна о триумфе над смертью? На самом деле существует целый ряд технологий, направленных на достижение этой цели в ближайшем или отдаленном будущем.

Запчасти

Если оживление мертвой ткани нереально в связи с быстротой и необратимостью гибели клеток, то, может быть, ткань удастся заменить? Уже доступен широкий ряд механических и органических заменителей частей тела и тканей, и еще больше находится в стадии разработки. Первые протезы появились еще в древние времена – например, у египетской мумии обнаружен протез большого пальца ноги, а древнеримский генерал Марк Сергий, говорят, ходил с железной искусственной рукой. Металлический протез был достаточно функционален, чтобы позволить ему вернуться к битвам с карфагенянами во Второй Пунической войне (218–201 до н. э.), и военная карьера Марка была долгой.

Мышь Ваканти, созданная в 1997 году. Клетки хрящевой ткани уха, пересаженные под кожу мыши, образовали на ее спине матрицу в форме уха, вокруг которой вырос настоящий хрящ. Подобные методы с использованием стволовых клеток могут обеспечить выращивание запасных органов и частей тела.

В авангарде современного протезирования выступает бионика, и уже сейчас существуют напрямую управляемые носителем протезы, способные стыковаться с нервами как в культе, так и в мозгу. Уже доступны и другие бионические части тела, в том числе кохлеоимплантаты, искусственно стимулирующие слуховую функцию, и имплантаты сетчатки, способные посылать простые визуальные импульсы, стимулирующие зрительный нерв. Все ближе подбираясь к сценарию «Франкенштейна», исследователи разрабатывают органы и части тела человека, выращенные по заказу. Комбинируя стволовые клетки и 3D-печать, исследователи доказали, что возможно создать скаффолд, или матрицу из органического или неорганического материала, вокруг которой стволовые клетки затем выращивают функциональную ткань. Этот подход уже помог создать человеческую кожу, уши, мышечные ткани, в том числе сердце, и кости. Теоретически возможно выращивать целые органы в животных; кроме того, в настоящее время разрабатывается процесс перепрограммирования клеток органов животных для трансплантации таким образом, чтобы люди-реципиенты не отвергали их. Аналогичные возможности – с ужасающими этическими последствиями, – послужившие сюжетом для мини-жанра научной фантастики, несет клонирование человека для выращивания его на органы. Овечка Долли, родившаяся в 1996 году, доказала, что возможно клонировать взрослое млекопитающее: ее создали с помощью ядер, извлеченных из клетки молочной железы взрослой овцы, которое затем пересадили в донорское яйцо, из которого было извлечено ядро. Долли открыто сравнивали с монстром Франкенштейна.

Рожденный, чтобы повелевать

Как уже упоминалось на странице 177, появление генной инженерии сопровождалось частым использованием метафор и риторики, почерпнутых из «Франкенштейна». Но аналогии между генетически модифицированными организмами и монстром зачастую весьма натянуты: преобладающее большинство опытов в генной инженерии подразумевает редактирование существующих геномов – как если бы, скажем, Виктор заменил руки своего друга Клерваля на другие, которые лучше. На самом деле ближе всего биология подошла к созданию полностью искусственного существа при сотворении Крейгом Вентером синтетической формы жизни – JCVI-syn, также известной под именем Синтия. Вентер – американский ученый-биотехнолог с противоречивой репутацией, возглавлявший команду, которая создала ДНК передающейся половым путем бактерии Mycoplasma genitalium с наименьшим среди всех известных свободно живущих организмов геномом: у нее всего 470 генов. Этот факт навел Вентера на размышления о минимальном геноме, необходимом для поддержания жизни, и вместе со своими сотрудниками Клайдом Хатчисоном и Гамильтоном Смитом он разработал новую технологию синтеза целого генома собственной разработки.

Сначала они просто создали синтетическую копию генома M. genitalium, затем перешли к родственной ей, но гораздо более быстро развивающейся бактерии Mycoplasma mycoides, и сделали то же самое. В 2010 году Вентер и его команда синтезировали целую хромосому M. mycoides, добавив к генетическому коду свои имена и несколько известных высказываний, среди которых – версия утверждения Ричарда Фейнмана «Чего не могу воссоздать, того не понимаю». Эта синтетическая хромосома с добавленными «водяными знаками» была введена в бактерию, из которой удалили ее собственный геном, и результат оказался жизнеспособным. Вентер окрестил его JCVI-syn 1.0 и объявил, что создал жизнь, утверждая, что он ближе всех современных ученых подошел к достижению Франкенштейна.

В прессе синтетическому организму Вентера дали имя Синтия, но Синтия была просто копией существующего организма. Продолжая попытки синтезировать истинно минимальный геном, Вентер и его команда экспериментировала с выбиванием генов из генома M. Mycoides до тех пор, пока они не определили, какие из них можно удалять, при этом сохраняя жизнеспособный самовоспроизводящийся организм. В 2016 году они синтезировали 473-генную хромосому и пересадили ее в бактериальную клетку с удаленным геномом, создав JCVI-syn 3.0 – организм с абсолютно минимальным числом генов, необходимых для поддержания жизни. Этому микроорганизму необходимо поставлять почти все питательные вещества, потому что сам он не может переварить или создать почти ничего. Одно из его самых необычайных свойств состоит в том, что 149 его генов кодируют неизвестные функции, что подчеркивает, насколько мы еще далеки от научного понимания основ биологии. Тем не менее, Синтия 3.0 – это, наверное, наиболее приближенное к франкенштейновскому монстру существо: живой организм с уникальным и запатентованным геномом, созданным человеком, хотя даже при этом «тело», или хозяин этого генома, было предоставлено природой, так как ученые все еще не могут построить рабочую клетку с нуля.

Пришиваем голову

Если бы Виктор Франкенштейн использовал свежие части тела от живых доноров, у него был бы шанс на успех эксперимента. На самом деле, это утверждение принадлежит итальянскому нейрохирургу Серджо Канаверо, в 2016 году шокировавшему общественность обещанием произвести первую пересадку человеческой головы. Список органов, успешно трансплантируемых в настоящее время, впечатляет: сердце, печень, почки, легкие, матка, голосовой аппарат, пенис, руки и даже лицо. Трансплантация кистей и лица требует невероятно сложных микрохирургических навыков для соединения различных нежных тканей, включая мышцы, кожу, связки, хрящи, кровеносные сосуды и нервы, хотя существует большая разница между периферическими и спинномозговыми нервами, которые в настоящее время еще не научились восстанавливать.

Именно поэтому во время предыдущих опытов по пересадке голов животных не было попыток соединить спинной мозг. Эксперименты на собаках советского ученого Владимира Демихова в 1950-х показали, что голову и передние конечности одной собаки можно пересадить на тело другой и животное при этом проживет по меньшей мере еще несколько дней. В 1970 году Роберт Уайт возглавил группу ученых, пересадивших голову одного макака-резуса на тело другого. Голова вернулась в сознание и могла мигать и оглядываться, но обезьяна была парализована и умерла спустя восемь дней из-за отторжения тканей.

Канаверо настаивает, что может присоединить выживший спинной мозг. Он утверждает, что нанесение органического клея, полиэтиленгликоля (ПЭГ), на выжившие нервы спинного мозга может помочь нервным клеткам соединиться, и, в частности, ссылается на «Франкенштейна» как на источник вдохновения для его прорывного подхода. Он говорит, что прочтение романа вдохновило его задуматься об электрической стимуляции в сочетании с ПЭГ для достижения успешного сращения нервов: «Электричество обладает способностью ускорять регенерацию… Бац-бац, и решение готово…»

Противоречивые эксперименты советского ученого Владимира Демихова показали, что верхнюю часть тела щенка можно пересадить на тело собаки и подсоединить к системе кровообращения, как это было сделано в 1959 году.

Напарник Канаверо, китайский ученый Дэн Сяопин утверждает, что добился успехов в опытах на мышах и обезьяне, а Канаверо попал в заголовки газет по всему миру благодаря заявлению, что в 2017 году он пересадит голову русского инвалида-колясочника Валерия Спиридонова на тело донора с мертвым мозгом. Это поспешное высказывание повлекло за собой волны негодования, критики вешали на Канаверо ярлыки «больного», «неадекватного», «грешника», называя его человеком «со скальпелем и сумасшедшим блеском в глазах». Его план назвали «медицинским шоу ужасов», его самого – «безумным мерзавцем, возомнившим себя Бондом», c неизбежным манипулированием именем Франкенштейна, причем не в последнюю очередь со стороны самого Канаверо, который часто сравнивает себя с вымышленным создателем монстра и использует те же выражения. Так, например, он заявил, что хочет «пробить стену между жизнью и смертью». На репутации Дэна тоже появились пятна: одна гонконгская газета повесила на него ярлык «китайского Франкенштейна».

ТРАНСПЛАНТАЦИЯ ГОЛОВЫ ИЛИ ТЕЛА?

Некоторые считают, что вышеописанную операцию, которую планирует Канаверо, следует назвать трансплантацией тела, так как «лицо», пользующееся или получающее трансплантат, – это владелец головы – по крайней мере, исходя из предположения, что человек – это его мозг (с другой стороны, см. информацию в рамке «Вместилище знаний» на странице 193). В то же время голова составляет менее 10 процентов массы тела, и именно тело будет пытаться отторгнуть голову после операции.

Почти каждый эксперт полагает, что у трансплантируемой человеческой головы нет шансов прижиться, что сращение спинного мозга с помощью ПЭГ еще не в полной мере изучено и что любой пациент, участвующий в этом эксперименте, обречен на смерть – или, по крайней мере, на короткую жизнь в теле, парализованном от шеи и ниже. Кроме того, следует отметить, что Канаверо подозревают в мошенничестве и в том, что все эти эксперименты – часть ловкого маркетингового хода для продвижения компьютерной игры Metal Gear Solid 5: The Phantom Pain, в которой присутствует персонаж, явно срисованный с Канаверо. В 2017 году Спиридонов, которого сторонники теории заговора также подозревают в маркетинговых махинациях, отказался от планов на операцию, и в настоящее время неясно, когда состоится трансплантация и состоится ли она вообще.

Валерий Спиридонов, бывший кандидат на пересадку головы (тела?), хотя осуществимость и легитимность всего мероприятия вызывает сомнение.

А если отвлечься от Канаверо, следует ли считать принцип трансплантации головы нереалистичным? Сама идея запускает сильную эмоциональную или инстинктивную реакцию, машинальную брезгливость и раздражение, подобное ужасу, вызываемому монстром. Но «мудрость отвращения» уже однажды применялась к трансплантации других органов. Первая пересадка человеческого сердца, выполненная в 1967 году, сопровождалась франкенштейновской риторикой, и, по некоторым сведениям, реципиент Луис Вашкански, покидая хирургическое отделение, сказал: «Я – новый Франкенштейн» (подразумевается, что речь шла о монстре). Ричард Лоулер, выполнивший первую пересадку почки, хоть и не встретился с разъяренной толпой с факелами, все же столкнулся с социальным и профессиональным осуждением. Когда впервые было объявлено о трансплантации кистей и лица, также имел место серьезный протест. Возможно, концепцию пересадки головы тоже не стоит отвергать сиюмитно.

ВМЕСТИЛИЩЕ ЗНАНИЙ

Перспектива пересадки головы поднимает множество интересных вопросов, которые в равной степени могли относиться и к франкенштейновскому монстру: в какой степени его личность, эмоции и настроение, поведение и т. д. зависели от мозга, пересаженного ему Виктором, а не от тела? Гормоны и другие химические сигналы, посылаемые телом, оказывают огромное влияние на функционирование мозга и сознание; например, существуют данные, что кишечные бактерии выделяют химические вещества, меняющие настроение и поведение. Процедурная память, например, об игре на музыкальных инструментах или езде на велосипеде, задействует мышечную память, и неясно, до какой степени мышечная память кодируется самими мышцами или зависит от них. Если психология в такой степени зависит от телесной оболочки, какие последствия будет иметь наличие химерного тела, состоящего из разрозненных частей разных тел? Какую мышечную память имело создание Франкенштейна? Исходила ли его агрессия и способность к насилию из его мозга или из его эндокринных органов, например, из семенников или надпочечников?

Рекомендуемая литература

Алан Рауш; «Чудовищное вместилище знаний в романе «Франкенштейн» Мэри Шелли; Studies in Romanticism, 14 (1995), 227–53

Элисон Уинтер; Загипнотизированные: Возможности разума в викторианской Англии; University of Chicago Press, 1998

Энн Меллор; Мэри Шелли: ее жизнь, ее книги, ее монстры; Methuen, 1988

Брайан Скотт Бэгри; Электричество и магнетизм: Историческая перспектива; Greenwood Press, 2007

Чет Ван Дузер; «Таинственная география северных полярных областей: Inventio fortunata и буддистская космология». Culturas Populares. Revista Electrónica 2; May/August 2006; www.culturaspopulares.org/textos2/articulos/duzer.htm

Клэр Томалин; Жизнь и смерть Мэри Уолстонкрафт; Penguin, 1992

Дэвид Габбинс и Эмилио Эрреро-Бервера [Ред.]; Энциклопедия геомагнетизма и палеомагнетизма; Springer, 2007

Дэвид Велки, Отчанная и неопределенная ситуация: В поисках последней арктической границы; WW Norton, 2016

Хана Аксельрод, Марк В. Кролл и Майкл В. Орлов; История дефибрилляции»; в кн. И. Р. Ефимов и др. (Ред.), Биоэлектрическая кардиотерапия: Механизмы и практические результаты; Springer Science+Business Media, 2009

Элен Макдоналд; «Узаконенные тела: Анатомирование тел убийц в Королевском хирургическом колледже, Лондон, 1800–1832», Traffic: An Interdisciplinary Postgraduate Journal, No. 2, 2003

Джеймс Бьери; Перси Биши Шелли: Биография: неугасимый огонь юности, 1792–1816; University of Delaware Press, 2004

Джанис Макларен Калдвел; Литература и медицина в Англии девятнадцатого века: От Мэри Шеллидо Джорджа Элиота; Cambridge University Press, 2004

Джоэл Леви; Бесконечная черепаха: Любопытные мысленные эксперименты великих мыслителей; Michael O’Mara, 2016

Лен Фишер; Взвешивание души: Научные открытия: от блестящих до безумных. NY: Arcade Publishing, 2011

Леонард Айзекс; «Созидание и ответственность в науке: некоторые уроки современного Прометея»; в кн. Творчество и воображение: изучение примеров от классической эпохи до двадцатого века; University of Delaware Press, 1987

Линда Саймон; Темный свет: Электричество и тревожность от телеграфа до рентгеновского исследования; Houghton Miffin Harcourt, 2005

Мартин Уиллис; «Франкенштейн и душа»; Essays in Criticism, 45:1 (янв. 1995), 24–35

Мэри Лоуи-Эванс; «Шаферы». Главные литературные персонажи темных веков: Франкенштейн; Chelsea House Pub, 2004

Майкл Ворбойс; Распространение микробов: Теория заболевания и медицинская практика в Британии, 1865–1900; Cambridge University Press, 2000

Пер Шелд; Андроиды, гуманоиды и другие монстры научной фантастики: Наука и душа в научно-фантастических фильмах; NYU Press, 1994

Филип Бол; Неестественное: Еретическая идея создания людей; Vintage, 2012

Ричард Холм; Эпоха чудес; Harper Press, 2008

Сеамус Дин; Французская революция и эпоха Просвещения в Англии в 1798–1832 гг.; Harvard University Press, 1988

Тим Маршалл; Убийство ради вскрытия: расхищение могил, Франкенштейн и анатомическая литература; Manchester University Press, 1995

Благодарности

Издатели хотели бы поблагодарить следующие источники за любезно предоставленное разрешение воспроизвести иллюстрации в этой книге.

13. Apic/Getty Images, 18. DeAgostini/Getty Images, 20. Wellcome Library, Лондон, 21. Wikimedia Commons, 23. Fototeca Gilardi/Getty Images, 25. Mary Evans Picture Library, 26. Falkensteinfoto/Alamy Stock Photo, 28. World History Archive/Alamy Stock Photo, 31. Classic Image/Alamy Stock Photo, 35. Universal History Archive/Getty Images, 36. Granger Historical Picture Archive/Alamy Stock Photo, 39. Granger/REX/Shutterstock, 44. Time Life Pictures/Mansell/The LIFE Picture Collection/Getty Images, 54. Открытые источники, 56. Wellcome Library, Лондон, 58. Paul Fearn/Alamy Stock Photo, 63 & 68. Wellcome Library, Лондон, 79. Открытые источники, 81. Universal History Archive/UIG/Getty Images, 84. Granger/REX/Shutterstock, 85. Smithsonian Institute, 87 & 89. Chronicle/Alamy Stock Photo, 93 & 95. Открытые источники, 96 & 98. Wellcome Library, Лондон, 101. CORBIS/Corbis via Getty Images, 106. Design Pics Inc/REX/Shutterstock, 111. Science History Images/Alamy Stock Photo, 113. Interfoto/Alamy Stock Photo, 117. Открытые источники, 124. Открытые источники, 125. Wellcome Library, Лондон, 129 & 133. Открытые источники, 136. Three Lions/Getty Images, 143. Courtesy Picture Collection, The Branch Libraries, Публичная библиотека Нью-Йорка, 144. Granger/REX/Shutterstock, 145. Courtesy of Osher Map Library, 148 & 151. Открытые источники, 154. Государственная библиотека Норвегии, 157. Oxford Science Archive/Print Collector/Getty Images, 159. Открытые источники, 163. © SZ Photo/Bridgeman Images, 166. Ann Ronan Pictures/Print Collector/Getty Images, 175. Science History Images/Alamy Stock Photo, 179. Underwood Archives/Getty Images, 182. Bettmann/Getty Images, 186. Частная коллекция, 189. Keystone-France/Gamma-Keystone via Getty Images, 191. Sergei Fadeichev\TASS через Getty Images, 193. Shutterstock.com.

Мы приложили все усилия, чтобы правильно указать всех лиц, которым выражаем благодарность, и связаться с источниками и/или владельцами авторских прав по поводу всех непреднамеренных ошибок или упущений, которые будут исправлены в следующем издании книги.

Благодарим Анну Дарк.

Примечания

1

Здесь и далее перевод романа З. Александровой.

2

Перевод С. Александровского.

3

Перевод И. Меламеда.

4

Перевод с лат. С. Шервинского.

5

Перевод с др. – греч. В. Карпова.

6

Перевод С. Шервинского.

7

Перевод В. Вересаева.

8

Перевод (здесь и далее) Г. Ходасевича.

9

Локк Дж. Сочинения в 3-х т. Т. 1. Опыт о человеческом разумении. (Философское наследие. Т. 93). – М.: Мысль, 1985. – 621 с. – С. 78–582.

10

Поэма С. Кольриджа «Сказание о старом мореходе». Перевод В. Левика.

11

Перевод П. Мелковой.

12

1 унция равна 28,35 грамма. (Прим. пер.)

13

Перевод Н. Гумилева.

14

Перевод М. Гаспарова.

15

Текст по изданию: Вопросы истории естествознания и техники. № 3. Москва, 2007. С. 110–142. Перевод с лат., комментарии и предисловие Б. Старостина.

16

Перевод И. Тургенева.

17

Перевод И. Тургенева.

18

Перевод Н. Амосовой.

19

Имеется в виду возникший в начале XIX века термин, использовавшийся в англоязычных странах и обозначавший философскую традицию немецкого идеализма применительно к изучению природы. (Прим ред.)

20

Перевод З. Александровой.

21

Good, I. J. «Speculations Concerning the First Ultraintelligent Machine», Advances in Computers, vol. 6, 1965. Archived May 1, 2012, at the Wayback Machine.

22

Ulam, Stanislaw.Tribute to John von Neumann. – Bulletin of the American Mathematical Society, 1958. – May (т. 64, #3, part 2). – С. 5.

Content

Джоэл Леви
Франкенштейн. Запретные знания эпохи готического романа

Предисловие

Глава 1 Химическая революция. Познать блаженство и потерять голову

Мечты забытых алхимиков: от древнего мистицизма к зарождению новой науки

Насмешка над невидимым миром

Темное искусство алхимии

Парацельс и гомункул

Дыхание жизни: пневматическая химия и новые эфиры

Сила воздуха

Симпатический порошок

Утроба воды и дух эфира

Дыхание, ставшее видимым

Изобретатель газировки

Восстановление воздуха растениями

Мышь пристли

Воздух в раю: химия отравляет романтиков

Танцы и вопли

Этот чудодейственный газ

Глава 2 Электрические флюиды и животные духи. Гальванизм, вольтовы столбы, электрохимия и начало новой эры

Опасно! Высокое напряжение! Электрический огонь и электростатические генераторы

Исчадие ада в рыбьем обличие

Серный шар

Электрический поцелуй

Франклин и его змей

Искра сознания: гальванизм и секрет жизни

Нейромышечная деятельность

Шокирующие открытия

Ну надо же!

Правда о животном электричестве

Влияние гальванизма

Ключ к тайнам природы: языки зомби, вольтов столб и император, испытывающий электролиз

Вкус железа

«Коронное» достижение вольты

Новый электрический орган

Бескрайняя перспектива

Реанимация человека: гальваническое оживление и электрический театр

Жестокие игры с курами

Оживление через анус

Воздействие на прямую кишку

Накануне возвращения к жизни

Готический эксперимент

Глава 3 То, что надо. Витализм, самозарождение и смысл «жизни»

Быстрый и мертвый: откуда берется жизнь?

Первые принципы

Мясные машины

Маленькие жизни

Образумившийся углерод

Невидимая субстанция

От устрицы до человека

Разъяв на части мир прекрасный

Момент равновесия

Ожившая вермишель: самозарождение и происхождение жизни

Жизнь из нежизни

Курица без яйца

Слабее природы

Происхождение человека

Вермишель мэри шелли

Кипяченый бульон

Низшие формы

Электрические насекомые: самозародившиеся клещи эндрю кросса

Настоящие насекомые

Любители чудес

Домашние чесоточные клещи

Глава 4 Человек и монстр. Франкенштейн и наука о разуме

Новая наука о человеке: френология и зарождение психологии

Мозг – орган сознания

Доктрина строения черепа

Придворная «шишкология»

Глаза смотрящего

Магнетизм воображения: месмеризм, гипноз и управление

Животный магнетизм

Темные силы

Мощное содрогание нервов

Обмен опытом

Обучение монстра: теории когнитивного и перцептивного развития

Бумага и мрамор

Исследование разума

Китайский император: самосознание, разум и тело

Дочь декарта

Мельница Лейбница

Человек-машина

На что похожи зомби?

Аннигиляция личности

Второй корабль

Интеллект андроида

Глава 5 Анатомия ужаса. Анатомирование, убийство и воскрешение в эпоху романтизма

Эти проклятые живодеры: похитители трупов и анатомирование

Компаньоны смерти

Среди скелетов в анатомическом зале

Воскрешенные: оживление и призрачная граница между жизнью и смертью

Самое спокойное состояние духа

Раздувание погасшей искры

Омерзительное занятие

Глава 6 На край света. Полярные исследования и ледяные просторы

В поисках северо-западного прохода

Отсюда лед, оттуда лед

Проход в никуда

Амбиции Барроу

Разрушенные надежды

Открытое полярное море

Земля, превосходящая чудесами все страны

Аргумент в пользу открытого полюса

Тайна магнита: земной магнетизм и полюса

Магнитная гора

Маленькая земля Гильберта

Глава 7 До и после. Мучительное рождение и жуткая загробная жизнь Франкенштейна и его монстра

Унылый сезон: Франкенштейн и «год без лета»

Наступила тьма

Климат повернул вспять

Поиски настоящего Франкенштейна

Образ Прометея

Три мудреца

Отвратительные фантазии

Образы идеального отца

Под рукой

Безумная наука: Франкенштейн как архетип и вдохновитель

Разрушитель миров

Маленькие биологические монстры

Нападение Франкенфуда

Человек против машины

Дьявольская раса

Вызов демона

Человеческая природа

Реанимация и наука будущего

Нет лекарства от смерти

Запчасти

Рожденный, чтобы повелевать

Пришиваем голову

Рекомендуемая литература

Благодарности

Примечания