Беатрис Аделейд Ли

АЛЬФРЕД ВЕЛИКИЙ, ГЛАШАТАЙ ПРАВДЫ, СОЗДАТЕЛЬ АНГЛИИ

848–899 гг.

ББК 63.3(0)4

УДК 94

Л55

Научный редактор:

к. и. н. Карачинский А. Ю.

Ли, Беатрис Аделейд

Альфред Великий, глашатай правды, создатель Англии. 848–899 гг. Пер. с англ. Метлицкой З. Ю. — СПб.: Евразия, 2006. — 384 с. ISBN 5-8071-0160-Х

Англосаксонский король Альфред Великий (ок. 849 — ок. 899) сыграл поистине уникальную роль в истории Англии. Личность его настолько необычна для своего времени, что ему отдавали должное не только англичане. В частности, Н. В. Гоголь в юности написал пьесу «Альфред Великий». Альфред Великий жил в переломный для Англии момент, когда страну, раздираемую междоусобными распрями, наводнили захватчики викинги. В битве не на жизнь, а насмерть Альфред возглавил своих соотечественников и одержал убедительную победу. Он реорганизовал английское войско, создал флот, администрацию, подчинил своей власти мелких британских царьков, основав первую королевскую династию, правившую всей Англией. Человек, необычайной жестокости, он никогда не колебался перед применением силы и безжалостно карал всех, кто становился на его пути. Но это только одна сторона жизни Альфреда. Король ценил литературные сочинения, латинскую культуру, сам перевел на древнеанглийский язык произведения римских писателей Боэция и Орозия. Книга английской исследовательницы Б. А. Ли полна красочных подробностей, ранее недоступных отечественному читателю.

ББК 63.3(0)4

УДК 94

© Метлитцкая З. Ю.,

перевод с англ., 2005

© Карачинский А. Ю., Метлицкая З. Ю.,

предисловие, 2005

© Лосев П. П., обложка, 2005

© Евразия, 2006

ISBN 5-8071-0160-Х

Предисловие к русскому изданию

Англосаксонский король Альфред Великий (ок. 849-ок. 899) сыграл важную и поистине уникальную роль в истории Англии. Личность его настолько необычна для своего времени, что ему отдавали дань уважения не только англичане. В частности, Н. В. Гоголь в юности написал пьесу «Альфред Великий». О жизни, судьбе и деяниях Альфреда подробно рассказывается в книге английской исследовательницы Б. А. Ли, которую читатель держит сейчас в руках.

Время, когда жил Альфред, было бурным. Шел процесс активного социально-политического развития англосаксонского общества: формировались властные и общественные институты, культурный облик страны. Раздробленные королевства, основанные в Британии V–VI вв. племенами англов, саксов и ютов, вели ожесточенную междоусобную борьбу за главенство на острове. Верх в этой долгой борьбе попеременно одерживали королевства Нортумбрия, Мерсия и Уэссекс. Но когда королевство Уэссекс стало набирать силу, ситуация резко изменилась. Начиная с конца VIII в. на территорию Англии обрушились скандинавские захватчики, разорявшие и осваивавшие английские земли. Их натиск становится особенно сильным как раз к тому времени, когда Альфред вступил на трон Уэссекса (871 г.). Он стал правителем одного из четырех англосаксонских королевств, три из них вскоре пали под натиском пиратов-викингов. И лишь Уэссекс — королевство Альфреда — смог выстоять. Не случись этого, Англия в IX в., вероятно, стала бы скандинавской колонией и ее дальнейшее развитие пошло бы иным путем. И заслуга этого во многом принадлежит Альфреду Великому. Но к победе король шел долгим и непростым путем: победы чередовались с поражениями, и Альфреду пришлось приложить все усилия, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Нельзя отрицать личную храбрость короля, не раз водившего англосаксов в атаку, но победа над скандинавами была бы невозможной без крупномасштабных реформ, позволивших укрепить страну и достать ресурсы для продолжения борьбы.

Впрочем, Альфред прославил свое имя не только на полях сражений, но как законодатель и покровитель учености. Историки должны быть благодарны королю Альфреду Великому за то, что в его время были созданы два важнейших памятника, без которых наши знания об англосаксонской истории и устройстве общества оказались бы гораздо более скудными. Англосаксонская хроника является основным и во многих случаях единственным источником сведений о событиях VIII–X вв. Благодаря «Правде Альфреда» до нас дошли не только законодательные установления самого Альфреда, но и законы англосаксонского короля Ине, правившего в Уэссексе в 688–726 гг.

Филологам и исследователям средневекового менталитета остались выполненные в период правления Альфреда переводы латинских сочинений на древнеанглийский язык с многочисленными дополнениями и комментариями самого короля. Подобным сокровищем может похвастаться разве что Ирландия, да и то ирландские рукописи — намного более поздние.

Как личность, Альфред выделяется из вереницы англосаксонских королей — возможно потому, что о нем сохранилось больше всего свидетельств, ярко очерчивающих личные качества и поступки этого государя. Конечно, во многом Альфред ни отличался от своих предшественников и наследников. Церковные писатели хором обличали непомерную алчность короля, возложившего на духовенство слишком большие налоги. Но есть и другая сторона жизни Альфреда, о которой мы можем узнать из его переводов на древнеанглийский сочинений латинских авторов. Переводя их, Альфред вставлял в текст свои собственные размышления, комментарии, приоткрывая перед читателем свой внутренний мир. Так все мы получили удивительную возможность прочитать слова человека (мирянина, а не клирика), жившего более чем за тысячелетие до нас, слова порой настолько личные и искренние, что щемит сердце.

Впервые книга Б. А. Ли об Альфреде была опубликована в 1915 г., но она не утратила своей ценности и значимости и по сей день. В последнее время стало модным под флагом «разрушения мифов» критиковать Альфреда, отрицать его заслуги и говорить о его искусственно созданной репутации. Конечно, следует признать, что в начале XX в. историю Англии писали иначе, нежели сейчас. Историки викторианской эпохи представляли англосаксонского короля Альфреда создателем английского государства, чрезмерно превозносили его роль в истории создания британской государственности. Конечно, можно задаваться вопросами о том, насколько реально воплощались в жизнь проводимые им реформы. Но мы не вправе отрицать, что именно в правление Альфреда Великого в истории Англии произошли серьезные перемены, повлиявшие на политический и культурный фон страны. Книга Б. А. Ли ценна тем, что обстоятельно, с привлечением самого разнообразного материала, повествует о жизни и деятельности Альфреда.

Метлицкая З. Ю., Карачинский А. Ю.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Достаточным оправданием для попытки добавить еще одну книгу к обширному перечню биографий короля Альфреда Великого служит тот факт, что эта тема по-прежнему важна и интересна. Из всех государственных деятелей прошлого Альфред с наибольшим основанием может быть причислен к национальным героям. Много поколений ученых изучали его жизнь и труды. Но возможности материала не были исчерпаны и изыскания последних лет существенно пополнили наши знания о великом короле. Источники IX века немногочисленны, и их свидетельства не всегда толкуются однозначно, поэтому в данном случае биографу особенно важно быть в курсе новых достижений в области истории и филологии. Современные исследования, в первую очередь работы профессора Либерманна, мистера Пламмера и мистера Стивенсона, прояснили многие детали, прежде остававшиеся непонятными, однако теперь встала задача объединить и изложить последовательно и сжато полученные ими результаты. Именно это я и постаралась сделать в своей книге. В то же время я опиралась непосредственно на все доступные нам свидетельства рассматриваемого периода, в особенности на произведения самого Альфреда.

Основные источники IX века и сочинения более позднего времени, использованные при создании этой книги, приведены в списке литературы.

Я хочу выразить глубокую признательность за помощь и полезные советы профессору Виноградову (профессору юриспруденции Оксфордского университета), мистеру Э. Тарло Лидсу (музей Ашмола, Оксфорд), мисс Эдит Уэцдейл (доктору философии из Сент-Хьюз Колледжа, Оксфорд), профессору Стентону (Юниверсити-Колледж, Рединг). Я хотела бы также поблагодарить Главу и членов Совета Корпус-Кристи Колледжа (Кембридж) за великодушное позволение воспроизвести в книге два портрета короля Альфреда из рукописи Мэтью Париса, хранящейся в их библиотеке.

Б. А. Ли

Оксфорд, 1914

Глава I

ЕВРОПА ДО АЛЬФРЕДА ВЕЛИКОГО

«В год 849 от Рождества Христова свет забрезжил во тьме. Альфред, король английский, родился в королевском поместье [villa regia], называемом Ванетинг (Вантеж)».

Историкам позднейших времен, как и раннесредневековому хронисту, написавшему эти слова, король Альфред представлялся одиноким светочем, воссиявшим в непроглядном мраке, феноменом, вызывающим скорее удивление, нежели желание его осмыслить.

Девятый век, время окончательного развала империи Карла Великого и постоянных грабительских набегов норманнов, по общему признанию, числится среди «темных веков» средневековой истории. Эта эпоха не настолько далека от нас, чтобы обрести ореол благородства, который окружает классическое прошлое, и не настолько близка, чтобы попасть в сферу интересов современных политиков. На первый взгляд, все ее содержание представляет собой утомительный перечень непрерывных гражданских войн и викингских набегов, а ее духовная и интеллектуальная жизнь — причудливое сочетание детской доверчивости и грубого суеверия. В эти пустые, бесплодные годы, заполняющие промежуток между героическим веком Карла Великого и романтической эпохой крестовых походов, предшествующие славным дням империи и папства, расцвета монашества и становления феодализма, фигура Альфреда, идеального короля, возникает подобно светящемуся силуэту на сером фоне варварского невежества и жестокости.

Но если присмотреться внимательней, мгла рассеивается и тьма озаряется мерцанием огней, словно летняя ночь, полная неясных обещаний, намеков и робких движений жизни, хранящая память об ушедшем дне и грезящая о грядущем рассвете.

Истинная значимость Средневековья состоит в том, что оно располагается «посередине». Расценивая его как пролог к историческому будущему, следует помнить, что узы преемственности связывают его также с «легендарным прошлым», от которого оно унаследовало высокий опыт эллинистической, латинской и иудейской традиций. Греческие искусство и философия, римская правовая практика и опыт государственного строительства, суровый монотеизм иудейского завета, с его жаром воинствующей веры и восточной цветистостью поэтических строк и пророчеств, внесли свой вклад в полученное Средневековьем наследие.

Христианский мир строился на развалинах более древних цивилизаций. Его мыслители и писатели заимствовали идеи, приемы и темы из древней греко-латинской или иудейской традиции с такой же непринужденностью, с какой архитекторы и ваятели ставили колонны и камни языческих римских построек в стены христианских церквей. Знание Запада и грезы Востока, легенды и мифы, предрассудки и мистический экстаз, очарование неведомого и страх перед бесконечностью — все шло в ход при создании особого умственного настроя, который несколько смягчал грубую практичность средневековой жизни.

Но все эти классические и восточные элементы не были просто полуистлевшими останками умершего общества. Христианский идеализм одухотворил их, переплавил, отлил в определенную форму, и в таком виде они и стали достоянием средневекового мира. Заимствования обрели силу и смысл лишь постольку, поскольку надежды на будущую жизнь и сопричастность таинствам невидимого мира, пусть даже смутно осознававшиеся, поднимали людей Средневековья над их материальной обстановкой, будили их воображение, вызывая в них изумление или благоговейный трепет. История прошлого прочитывалась как символическое предвестье горнего будущего. Карл Великий пытался воплотить христианскую империю, о которой писал блаженный Августин. Августиновский «град Божий» был одновременно «золотым Римом, центром и славой мира» (Roma caput mundi, mundi decus, Aurea Roma) и «золотым Иерусалимом» (Urbs Sion Aurea), «святым Иерусалимом, нисходящим с неба от Бога»[1].

Понять историю Средневековья можно, лишь сознавая теократический характер средневекового общества и понимая, насколько существенное влияние оказывали на все сферы жизни религия и Церковь. Церковь была поистине «мировой державой», царством Божьим на земле, и управлялось это царство «священной властью папства» и подчиняющейся ей, но также данной от Бога властью монархии. Общая система ценностей и представлений, задававшаяся христианским вероучением, позволяла связать разнородные соперничающие племена в некое подобие политического объединения, imperium Christianum, христианский мир, сообщество всех христианских народов.

Хотя эпитет «эпоха веры» придает Средневековью чересчур романтический ореол, общество того времени, безусловно, было необыкновенно восприимчивым к различного рода эмоциональным и духовным впечатлениям. Потому трудно переоценить тот факт, что в силу определенного стечения обстоятельств западные и северные народы в переломный момент своего развития испытали воздействие столь сложной религиозной системы, как католицизм[2].

Изумительно организованная Католическая Церковь с ее восточной и западной ветвями, впитала и сохранила мудрость трех великих цивилизаций. Иудейская и восточная по происхождению, она вобрала в себя едва ли не все, что сохранилось из греческой философии, а также правовых и политических учений Рима, создав из этого разнородного материала более-менее гармоничную и самосогласованную христианскую теологическую доктрину, которая благодаря сочинениям Отцов Церкви стала достоянием всего образованного мира.

Таким образом, языческие племена, к которым христианство пришло из Рима, знакомились с античной классикой в изложении и под присмотром Церкви, со множеством соответствующих оговорок и дополнений, а тексты Ветхого и Нового Заветов открылись им уже обремененные массой аллегорических толкований, чем-то напоминающих объяснения Священного Писания, дававшиеся в начале XIX столетия. Но все же эти варвары, завоевавшие в конце концов Рим, смогли уловить, пусть как слабый отсвет, красоту греческой мысли и пылкое рвение Востока и воспринять идеи политического единства, власти и строгого порядка, являвшиеся одним из величайших достижений Римской империи. Кроме того, латинское христианство, с его стремлением к точным формулировкам, обратило смутные желания в ясные определения и установило «устав праведных» — четкие правила, регулировавшие, как и во что человеку верить и каким образом ему себя вести. Оно научило языческий мир сдержанности, милосердию, жалости и самопожертвованию ради общего дела и скрасило повседневную бытовую рутину величественной пышностью богослужений.

И все же, сколь бы существенным ни было влияние христианства, не следует его преувеличивать. Древние верования продолжали жить под искусно выделанным покровом католицизма, как они, впрочем, продолжают жить и по сей день. Христианские празднования во многих случаях оказывались «двойниками» языческих торжеств, древние суеверия входили в ортодоксальное учение или сохранялись в магических и колдовских ритуалах, которые Церковь постоянно, но безуспешно преследовала. У северных народов, кроме того, были собственный кодекс верности и доблести, тонкий художественный вкус и целая сокровищница фантастических легенд, мифов и сказок. Христианство ассимилировалось с этой исконной традицией, не разрушив ее, но коренным образом повлияв на ее дальнейшую судьбу. Остановленная в своем естественном развитии, эта традиция вступила во взаимодействие с отдельными элементами христианского вероучения, и из полученного соединения со временем возникла западная цивилизация, которая не была по природе ни варварской, ни римской, ни языческой, ни вполне христианской, а была поистине «вселенской» в своей способности совмещать противоположности.

Долгий период разного рода опытов разделяет имперский Рим и его средневековую наследницу — Священную Римскую империю; IX век может казаться беспросветно серым и скучным либо вызывать неподдельный интерес именно потому, что попадает в эту переходную эпоху. Он кажется царством застоя и тупости, ибо люди того времени, скованные магической властью прошлого, еще не отваживались быть собой и подражали старому, когда требовалось творить новое. В их доктринах, заимствованных у более развитых цивилизаций, было нечто надуманное и искусственное. Их идеи имели мало общего с реальностью повседневной жизни. Их речь невнятна, они не в состоянии четко выразить «трепещущие на устах» мысли, а оставленные ими письменные свидетельства столь немногочисленны и разрозненны, что едва ли позволяют проникнуть в духовную жизнь эпохи.

Однако в этой незрелости есть свое очарование, ибо в ней заложены неограниченные возможности роста и развития. Девятый век, при всей его примитивной грубости, интересен, ибо он обещает великое будущее. Он исполнен надежд и по-юношески экстравагантен, причудливо непоследователен и амбициозен, и сознание его являет собой занятную смесь высокого идеализма и самого приземленного материализма. Если же говорить более конкретно, весьма интересно проследить на примере этой эпохи, сколь сильными организующими факторами в жизни общества были теократия и клир и какую важную роль они играли в мирских делах, в частности, в политике, и на Востоке, и на Западе.

Величайший из историков, Леопольд фон Ранке, считал отличительной особенностью IX века противостояние двух монотеистических теократий — христианской и мусульманской, и их неуклонное победоносное наступление на пошатнувшиеся оплоты древнего язычества. Не только на Западе, но и на Востоке возникла мировая держава, объединенная общим вероисповеданием, и средневековый ислам стал грозным соперником христианства.

Неутихающее соперничество Востока и Запада обернулось священной войной против врагов Христа и Его Церкви, а вопросы веры становились поводом политических разногласий. Отпадение Запада от Восточной империи непосредственно связано с разделением Латинской и Греческой Церквей. Даже путешественники и открыватели неизведанных земель непременно имели в виду религиозную цель — паломничество в Святую Землю, или в Рим, именовавшийся «царицей мира», средоточие и видимое воплощение власти Западной Церкви.

С точки зрения людей IX века, мир делился на христиан и язычников. В лоне Христианской Церкви существовали Восточная и Западная империи, обе претендовавшие на роль законных наследниц и преемниц империи Константина Великого. Византийские императоры, обосновавшиеся в Константинополе, «новом Риме», хотя и лишились части своих земель, оставались правителями обширных территорий, включавших в себя Южную Италию и Сицилию, Балканский полуостров, Пелопоннес и Малую Азию. Под властью возрожденной Западной империи объединились будущие королевства Франции и Бургундии, Германии и Италии. Политически обособленные Англия и Ирландия, входили также в христианское сообщество. За его пределами оказывались «язычники» — страны, находившиеся под властью мусульман, и пока еще независимые народы, сохранявшие более древние верования.

Мусульманский мир, как и христианский, был расколот надвое, и две его части отличались религиозно и политически. Кордовский эмират посягал на земли Западной империи к югу от Пиренеев. Багдадский халифат угрожал границам Византии в Малой Азии, и под его властью находились Иерусалим и сирийские святыни. В Средиземном море, разделявшем две мусульманские державы, вовсю хозяйничали пираты-сарацины, а также всевозможные любители приключений и легкой наживы из числа последователей Магомета, грабившие христиан.

На дальних окраинах христианских и мусульманских империй маячили некие таинственные «варварские земли», куда богатое воображение людей Средневековья помещало безобразных и чудовищных монстров:

Антропофаги и люди, чьи головы

Помещаются ниже плеч.

Сказочная Индия и «далекий Катай», далекий северовосточный Тартар, населенный жестокими дикарями, и туманные языческие северо-западные страны — владения славян и скандинавов, — протянувшиеся до самого крайнего предела (ultima Tule) и «спокойного, гладкого моря, которое, как считается, окружает землю», — все они внесли свой вклад в копилку чудес, из которой путешественники черпали материал для своих расссказов о странствиях за пределами ведомого мира.

В конце VIII века, с началом «эпохи викингов», языческий Север стал новой неотъемлемой частью западноевропейского политического и социального ландшафта. Когда «первые корабли данов»[3] появились у берегов Англии и Ирландии, к посеянному ими ужасу примешивались изумление и любопытство. Уэссекцкий герефа, управляющий королевскими поместьями, погибший от рук северных пиратов, как о том сообщает Англосаксонская хроника, «не знал, кто они такие». Согласно позднейшей версии он принял их за торговцев. «Никто никогда не предполагал, — заявлял Алкуин, описывая разорение Линдисфарне в 793 году, — что подобные странствия возможны». Ирландцы называли захватчиков gaill, чужаки.

Спустя примерно четыре поколения, ко времени, когда «эпоха викингов» завершилась передачей Нормандии в руки «пиратского герцога» Ролло, эти «чужаки» вошли в качестве полноправной и влиятельной ветви в семью европейских народов. В начале X века выходцы из Скандинавии правили в русских землях и большей части Англии. Скандинавские колонисты заселили побережья Ирландского моря и острова восточной Атлантики — от Гебридов до Фарерских островов. Путешественники-скандинавы проплывали через Гибралтарский пролив на юге, решительно и быстро колонизировали Исландию и открыли Гренландию.

Викингские походы, с одной стороны, напоминают сарацинские пиратские вылазки в Средиземноморье, но, с другой, могут быть расценены как продолжение или новый всплеск племенных миграций, характерных для более раннего периода. В IV–V веках жившие у Северного моря англы и саксы, юты и фризы завоевали и заселили прибрежные области Галлии и далекую Римскую Британию, и таким же образом спустя три с лишним сотни лет военные корабли данов и готландцев, норвежцев и шведов приходили с балтийских побережий грабить западные королевства.

Экспансия скандинавских народов в VIII–IX веках не была чем-то принципиально новым; поражают, скорее, ее размах и упорство, с которыми она осуществлялась. Предприимчивые северяне пересекали Ла-Манш и выходили через Гибралтар в Средиземное море; они плыли через океан в Шотландию или на Западные острова, а оттуда, миновав Ирландское море, в пролив Святого Георга; огибали Нордкап, бывали в Белом море и в угодьях саамов и финнов или следовали по «восточному пути» в русские земли, Гардарики, а затем в Миклагард, «великий город», новый Рим[4].

Уже первые более-менее достоверные исторические свидетельства говорят, что Скандинавия была родиной народа корабельщиков, и Тацит писал, что местные племена, «помимо воинов и оружия сильны также своим флотом»[5]. Эта земля, с ее бескрайними побережьями, изрезанными заливами и фьордами, со множеством островов, узких проливов, темных сосновых лесов, больших озер и скалистых гор внутренних областей, дала жизнь доблестной и сильной расе. Привычные к тяготам обитатели горных долин, охотники и рыбаки, мореплаватели и торговцы составляли стойкий свободолюбивый народ — энергичный, наделенный практический сметкой и безыскусным природным умом. Из этого материала под влиянием опасностей и невзгод пиратской жизни возник особый человеческий тип, столь же своеобразный, как елизаветинский «морской волк» — тип «морского конунга», который «правит людьми, но не владеет землей» и «никогда не спит под закопченной крышей и не пьет у очага». Эти пираты давних времен, как и их наследники XVI века, в поисках своего Эльдорадо обращали взоры на запад, а полученные в странствиях сведения вкупе с рискованными эскападами и треволнениями бродячей жизни стали той основой, на которой выросли потом и «воинственная религия» Вальгаллы, столь непохожая на древние верования германских народов, и литература более поздних времен — «Старшая и Младшая Эдда» и саги.

Отчасти именно в силу героической и романтической природы викингской экспансии анализировать это явление довольно сложно. Достоверных письменных свидетельств той эпохи почти не осталось, а в тех редких источниках, которые до нас дошли, слишком многое порождено страхом или является плодом поэтического воображения. Страх двигал людьми, добавившими клаузулу к литании: «Избави нас, Боже, от неистовства норманнов»; поэтическое воображение создало викингскую колыбельную: «Мама сказала, что мне купят корабль и прекрасные весла… И потом мы войдем в гавань и будем рубить людей, одного за другим» или триумфальную предсмертную песнь Рагнара Кожаные Штаны в змеиной яме: «Мы рубились мечами! Я… сражался в пятидесяти жестоких битвах и еще в одной… Умру я смеясь».

У современников — английских и франкских хронистов — викинги вызывали такой ужас, что для иных чувств не находилось места. Они видели в нашествиях пиратов-язычников бич Божий, наказание за грехи, исполнение пророчеств. Викинги были «бедой и великой гибелью, появлявшейся от севера»[6], лисами в винограднике, волками в овчарне, водами, затопившими землю. Но прежде всего они были «нехристи», «идолопоклонники», «варвары».

Для поэтов и рассказчиков саг, творивших в позднейшие времена, возможно, на Западных островах или в недавно колонизованной Исландии, викинги стали героями рыцарского романа. В представлении этих авторов, делавших упор на «личностное начало», первые набеги и последующие военные кампании были делом отдельных героев, полумифических военных вождей, вроде Рагнара Кожаные Штаны или Ивара Бескостного.

Нынешние историки, со своей стороны, пытаются объяснить возобновление западной миграции влиянием экономических или политических факторов, называя в качестве причин перенаселение, социальную нестабильность и недовольство, которое вызывали у вольнолюбивых людей все новые ограничения, налагаемые формирующимся государством.

Во всех этих представлениях и гипотезах есть доля истины. Но хотя судьба, желание и необходимость, вероятно, внесли свою лепту в развертывание викингской экспансии, непосредственный толчок к ней, как указывал некогда Лаппенберг, дали военные кампании Карла Великого против саксов. В результате этих войн даны и франки стали близкими соседями и взорам северных грабителей предстали сокровища христианской цивилизации; а когда при бездарных наследниках Карла империя развалилась, норманны немедленно воспользовались предоставившейся им возможностью. Так или иначе, первые сообщения письменных источников о викингских набегах на Англию, Ирландию и Фризию относятся к последней четверти VIII века, то есть к тому времени, когда границы христианских земель неуклонно продвигались на север и великий франкский король предпринимал последние шаги, завершавшие создание империи. В 810 году убийство датского конунга Годфреда, принявшего под свою защиту беглого саксонского вождя Видукинда, помешало разразиться жестокой войне между франками и норманнами. Карл Великий заключил мир с наследником Годфреда, но страх перед будущим омрачал последние годы его жизни, и Карл был весьма озабочен укреплением морских рубежей империи.

Известная легенда о том, как император плакал, глядя на пиратские корабли викингов в Средиземном море, ибо предвидел беды, которые обрушатся на его потомков, вполне соответствует реальной исторической ситуации. Христианский империализм и языческий трайбализм готовы были схлестнуться в долгой отчаянной схватке. Девятому веку суждено было стать эпохой «бури и натиска» (которую не раз сравнивали с предсказанной в северной мифологии «гибелью богов»), «веком мечей и секир» и «веком волков». Новая земля поднималась из глубин моря после «гибели богов», и в итоге, из столкновения противоборствующих сил, родилось новое общество, но для этого потребовалось целое столетие войн и грабежей, в течение которого уже само слово «викинг» — с его неясной (как и у слова «сарацин») этимологией и грозным смыслом — наводило ужас на весь западный христианский мир.

Когда в 814 году Карл, «великий и правоверный император», упокоился навеки в кафедральном соборе в Ахене, это означало, по сути, возвращение к царству Хаоса. Сын и наследник Карла, Людовик Благочестивый, хотя получил хорошее воспитание и был человеком просвещенным и искренне верующим, оказался слишком слаб, чтобы исполнять возложенные на него тяжкие обязанности. Трогательный и жалкий, постоянно конфликтовавший с собственными детьми и не понимавший основных веяний времени, он беспомощно подчинялся судьбе, влекущей его сквозь череду закономерных перемен и случайностей, бунтов и вражеских нашествий. Норманны, славяне, сарацины покушались на границы империи, в то время как непокорные сыновья и амбициозные вассалы затевали внутренние усобицы.

Но именно благодаря раздорам и разногласиям в реально существовавшем обществе старые идеалы мира и единства становились еще более значимыми. Одним из самых тяжелых обвинений в адрес Людовика Благочестивого стало обвинение в том, что он не сумел продолжить дело своего отца, Царя-Миротворца (Rex Pacificus), в результате чего империя оказалась в унизительном и отчаянном положении. Возвышенные нравственные кодексы и учения о принципах правления возникали подобно гигантским фантомам в общих сумятице и смятении лишь для того, чтобы вновь кануть во тьму. Люди мечтали о политическом и религиозном единении и постоянно обращались памятью к «золотому веку» Карла Великого.

В личности Карла абстрактный образ христианского короля получил наглядное воплощение, обретавшее дополнительную притягательность и глубину на фоне окружающего варварства. С тех пор все западноевропейские правители сознательно или бессознательно следовали этому образцу, приобщаясь тем самым к более древней традиции. В понятиях Средневековья Карл Великий вполне подходил на роль «счастливого императора» из своей любимой книги — «О граде Божьем» блаженного Августина, представления которого о христианском монархе, подкрепленные авторитетом римских законоведов и Отцов Церкви и сделавшиеся всеобщим достоянием благодаря легендарной славе Карла, стали идеалом для всех лучших государственных умов Средневековья.

Блаженный Августин учил, что счастье властителя заключается в справедливом правлении, страхе Божьем и любви к Царствию небесному. Он возвышал земной Рим, соотнося его с идеей «града Божьего». Политические мыслители более поздних времен подчеркивали, что король и император представляют государственную власть, и делали акцент на обязательствах, сопряженных с этими титулами, указывая на божественную природу этого служения и непосредственную связь королевской власти с Церковью и католицизмом.

Преемственность, характерная для средневековой политической доктрины, вытекает из непрерывности церковной традиции. Этим же объясняется неуклонный рост авторитета и влияния Церкви, служившей примером постоянства и последовательности в достижении целей, а также нравственным ориентиром в изменчивом царстве вседозволенности. Для христианских народов Западной Европы Рим по-прежнему оставался воплощением законности и порядка и символом «цивилизованного мира»; однако средоточием их надежд и честолюбивых устремлений постепенно стал не республиканский или имперский Рим, а город святого Петра. Реальная сила папства состояла в том, что его право на господство имело высшую природу, благодаря чему римские прелаты успешно противостояли любым превратностям судьбы, даже когда в самом Риме вспыхивали мятежи. Папа Лев III, из рук которого Карл Великий в Рождество 800 года получил императорскую корону, умер в 816 году, опороченный и ненавидимый восставшими против него римлянами. Далее папский престол занимали один за другим четыре прелата, правившие недолго и бесславно, и лишь в 827 году при Папе Григории IV Церковь сумела использовать себе во благо ситуацию, сложившуюся в результате ослабления и развала империи.

Начало правления Людовика Благочестивого было довольно многообещающим. Мирные переговоры, миссионерская деятельность и попытки политического вмешательства в сложную династическую борьбу в Дании составляли основу его отношений с северными народами. Славян на восточных границах и сарацин в Испании, невзирая на постоянные бунты, удавалось пока сдерживать, и в Италии власть императора упрочилась.

Первую роковую ошибку Людовик совершил в 819 году. Вторично заключив брак, он взял в жены Юдифь Баварскую, красивую и разносторонне одаренную женщину, которая, как говорилось, фактически правила королевством и могла покорить сердце любого мужчины. В 823 году у Юдифи родился сын, будущий Карл Лысый, после чего, как это часто бывает, начался трагический разлад между интриганкой мачехой и ревнивыми детьми от первого брака. Честолюбивые придворные и прелаты разжигали страсти, пока подспудные интриги франкского двора не вылились в гражданскую войну.

Людовику Благочестивому в 833 году пришлось противостоять объединенной силе трех своих старших сыновей — Лотаря, Пипина и Людовика Немецкого. Позорно известное «Красное поле» в Эльзасе долго помнилось как место вероломного предательства, ибо там армия и приближенные покинули своего императора и Людовику пришлось не только отречься от престола, но и публично покаяться в Суассоне, признав, что он не исполнял достойно возложенных на него обязанностей. Хотя в 834 году Пипин и Людовик Немецкий с одобрения подданных, которые поддержали их, вернули отцу трон, к старому возврата не было. В 839 году, после смерти Пипина, Лотарь и Карл Лысый поделили земли империи, оставив Баварию Людовику Немецкому, а прежнему императору — только императорский титул и формальную верховную власть.

Людовик Благочестивый умер в 840 году, полагая, что злая судьба судила ему закончить дни в несчастье, но печалился он не столько о своей доле, сколько о смутном будущем своего народа. После его смерти ни о каком единстве империи не могло идти и речи, и внуки Карла Великого разорвали в клочья дедовское наследие. В кровавом сражении у Фонтенуа в 841 году Лотарь потерпел поражение от своих братьев; спустя два года, после заключения Верденского договора, расчленение империи стало юридическим фактом, и на карте Европы наметились пока неясные очертания средневековых Италии, Германии и Франции.

Лотарь, как император, правил в Италии, остальная часть его владений представляла собой длинную узкую «полосу», протянувшуюся от устья Рейнадо устья Роны, так что на его территории оказывались обе столицы — и Рим, и Ахен. Это Срединное франкское королевство по его имени было названо Лотарингией[7].

Карлу Лысому досталось Западно-Франкское королевство, «милая Франция» (la douce France). Проницательный поэт, современник событий, говоря с горечью о разделении великой единой империи на три части, предвидел, что за этим шагом неизбежно последует полная анархия, и называл одной из трагических примет эпохи замену верховной власти самоуправством множества мелких правителей:

«Корольки вместо короля, взамен одного царства — королевства-осколки».

В действительности централизованное имперское государство Карла рухнуло под собственным весом, и никогда более не возрождалось в прежнем виде. Политическая система, которая должна была прийти ему на смену, система феодального землевладения, вероятно, больше отвечала требованиям времени в тот период, когда местные особенности оказывались крайне значимыми, сообщение между разными частями страны было затруднено, а без покровительства сильного военного вождя нельзя было обойтись. В результате нападений извне и в силу внутренней необходимости в «королевствах-осколках» обособлялись еще меньшие территориальные единицы: княжества, маноры, фьефы разных видов и размеров, мелкие государства в государстве. Одновременно с децентрализацией и все большим распространением практики наследования пожалованных королем владений и должностей происходило разделение служебных обязанностей и, как результат, формирование отдельных органов государственного аппарата. Главной силой в обществе, пребывавшем в состоянии раздробленности и постоянной войны, неизбежно становилась аристократия. Правящий класс военной знати поднимался все выше, а класс зависимых крестьян опускался все ниже в социальной иерархии. «Сильный воин» охранял город. Слабые «склоняли голову под ярмо и становились слугами, платившими дань», жертвуя свободой ради безопасности. Во времена Карла Великого, писал хронист Нитхард, сам сражавшийся при Фонтенуа, «повсюду господствовали мир и согласие… Ныне же повсюду можно видеть вражду и раздоры, ибо каждый по собственному желанию идет особенной дорогой. И в то время везде были изобилие и радость, теперь же ничего нет, кроме бедствия и печали»[8].

Империю раздирали междоусобицы и личные распри, и одновременно в монастырских анналах все чаще начинают появляться сообщения о нападениях норманнов и сарацин. Датский конунг Харальд в 826 году согласился принять крещение, но годом позже его сместили, и начиная с 834 года «пиратские корабли» постоянно разоряли франкские и фламандские побережья — налетчики убивали мужчин и женщин либо захватывали их в плен, грабили монастыри и требовали дань. Людовик Благочестивый заключил мир с новым датским правителем — Хориком и принял меры для защиты побережий, но в смутные времена, последовавшие за его смертью, пираты, воодушевившись, возобновили свои рейды.

В 841 году они поднялись по течению Сены и разграбили Руан, а в 843 году, проплыв вверх по Луаре, разорили Нант. Франки понесли огромные потери в битве при Фонтенуа, хотя хронисты, заявлявшие, что силы королевства были подорваны и оно не могло более защищать свои границы, безусловно, преувеличивали тяжесть ситуации. Как сказано в написанном в XI веке «Романе о Ру»:

Там погиб цвет Франции

И лучшие из баронов.

Потому-то язычники и нашли королевство

Опустевшим, без добрых мужей,

Которые могли бы им противостоять.

Нельзя, однако, сбрасывать со счетов и тот факт, что когда в 845 году, спустя два года после заключения Верденского договора, даны, под предводительством викинга Рагнара осадили Париж, Карл Лысый смог удержать свою столицу, только выплатив осаждавшим дань, «много тысяч мер золота и серебра». В том же году был разрушен Гамбург; норманнские военные корабли скоро стали привычными гостями в реках западной Фландрии, Франции и Испании, от Эльбы до Эбро. Ситуация в Италии была немногим лучше. Папа Григорий IV незадолго до своей смерти в 844 году стал свидетелем вторжения сарацин на Сицилию, а во время недолгого понтификата его преемника, Сергия II, сарацинские пираты прорвались вверх по Тибру, разграбили церкви святого Петра и святого Павла в Риме и разорили священные гробницы апостолов. После поражения сарацинского флота у Остии в 849 году Рим получил передышку. Лев IV, ставший Папой за два года до этого, понимая, что гроза лишь на этот раз случайно прошла стороной, повелел восстановить городские стены и защитить ватиканский квартал и собор святого Петра дополнительными укреплениями.

Вторая половина IX века, вместившая в себя практически всю жизнь Альфреда Великого, короля Англии, начиналась с мрачных предчувствий, войн и слухов о войнах, с голода и бунтов, «вражды правителей и разорительных нашествий язычников», словом, с непрекращающейся смуты, характерной для любого переходного периода.

Глава II

АНГЛИЯ ДО АЛЬФРЕДА ВЕЛИКОГО

За пределами империи Карла Великого в открытом море лежал остров Британия, вместе с соседней Ирландией он составлял отдельный мир. Эти удаленные, уединенные земли с холодным и пасмурным климатом, были, однако, достаточно плодородными, чтобы привлекать разного рода завоевателей. Последовательные волны переселенцев прокатывались через остров начиная с доисторического периода, с появления первобытных людей, от которых нам остались курганы и дольмены, каменные круги и монолиты и память о которых живет, возможно, в легендах о карликах, гномах и домовых.

Кельты — гойделлы, бритты и белги, подчинившие себе прежнее население, — еще и во времена Альфреда обладали достаточным влиянием не только в далеких Ирландии и Шотландии, среди холмов Камбрии и Уэльса и на западных болотах, но и в самом сердце Англии; помимо тех родов, которым удалось отстоять свои позиции или породниться с завоевателями благодаря смешанным бракам, «кельтский элемент» сохранялся, хотя и неявно, среди крестьянства, и следы «кельтского присутствия» прослеживаются в обычаях и традициях того времени. После того как кельты прочно обосновались повсюду в Британии, остров был на какое-то время (и довольно поверхностно) оккупирован римлянами, а затем его надолго, хотя и не полностью, колонизировали германские племена. В первые четыре века христианской эры четкая граница, проходившая по стене Адриана и стене Антония, отделила римскую провинцию от варварского Севера. В V–VI веках в дополнение к этому обозначилось четкое национальное разделение на «бриттов» и «саксов». Позднее, благодаря объединяющему влиянию христианства, эти различия стали понемногу стираться. Беда Достопочтенный в начале VIII века называл пять языков, использующихся в Британии: языки англов, бриттов, скоттов и пиктов и «книжная латынь», универсальный язык учености и Церкви, язык Рима и высокой культуры.

Пока на континенте народы средневековой Европы медленно восставали из руин Римской империи, в той части Британии, которая была захвачена германскими переселенцами, боролось за существование множество родоплеменных королевств. Вопрос о том, шло ли в данном случае политическое развитие по пути объединения или имел место распад, представляется спорным. Мелкие родоплеменные королевства могли возникнуть на основе военных объединений и затем слиться в несколько больших держав; или, напротив, крупные державы, охватывавшие большую, но малонаселенную территорию, могли распасться на маленькие королевства, сообщества внутри общества. Так или иначе, результатом явилось последовательное возникновение ряда бесформенных конфедераций, отдельные части которых были слабо связаны между собой, но признавали власть верховного короля, чьи полномочия Беда описывает словом imperium и чей статус позволял именовать его на древнеанглийском языке титулом «бретвалда» (bretwaldd), правитель Британии. В VI–VII веках короли Суссекса, Уэссекса, Кента, Восточной Англии и Нортумбрии по очереди достигали подобного положения. Осви Нортумбрийский, умерший в 671 году, был седьмой бретвальда. Восьмым, согласно Англосаксонской хронике, стал 130 лет спустя уэссекцкий король Эгберт, дед Альфреда.

Приход к власти Эгберта в начале IX века и практически совпавшие с ним по времени первые появления данов на Британских островах открыли новую страницу в английской истории. Благодаря таланту и энергии короля западных саксов Уэссекс добился главенства над всей Англией, а войны с данами привели к тому, что главенство это оказалось долговременным и прочным. Блестящая династия великих правителей направляла своих подданных, объединившихся перед лицом общей опасности и горячо желавших священной войны с врагами христианской веры; таким образом, Уэссекс стал признанным лидером среди мелких английских и англо-датских королевств, и в итоге само его название растворилось в более широком наименовании «Англия», сохранившись только как архаизм или дань исторической традиции.

Однако политическое единство Англии не возникло в единочасье. Для людей IX века местные интересы значили больше, чем общенациональные патриотические чувства. Они были в первую очередь уэссекцами или мерсийцами и ощущали себя англичанами, только когда имели дело с валлийцами или шотландцами, данами или франками. Сам король Альфред, уэссекцец с кентскими корнями, родился в Беркшире и почти всю свою жизнь провел в землях к югу от Темзы. Хотя в последние годы он по праву мог именоваться «королем англосаксов» или даже «королем всего народа англов», в 871 году он правил всего лишь «королевством западных саксов», включавшим в себя также Кент с подвластными ему землями. Ландшафты и голоса Юго-Западной Англии, законы и обычаи людей этой земли, их легенды и сказки глубоко запечатлелись в памяти и в сердце короля, и, благодаря ему, им суждено было сыграть важнейшую роль в формировании английской нации.

В начале IX века королевство западных саксов, даже вместе с подвластными ему Эссексом, Кентом, Сурреем и Суссексом, не играло заметной роли в политической жизни, хотя обладало богатыми и разнообразными природными ресурсами. Его земли, естественными границами которых служили Северное море на востоке, Бристольский залив на западе и Ла-Манш на юге, простирались к северу до долины Темзы и включали в себя территории современных Эссекса, Кента, Суррея и Гемпшира, а также цветущие западные области — Уилтшир, Дорсет и Сомерсет, непокорный Девоншир и все еще бриттский Корнуолл. Начало истории Уэссекса теряется где-то в туманном прошлом, но независимо от того, обосновались ли изначально гевиссы, западные саксы у Саутгемптон Уотер или, как полагают современные исследователи, в долине Темзы, в 800 году сердцем их королевства был древний город белгов и римлян, Винчестер (Venta Belgarum). Там располагалась епископская резиденция, и, кроме того, город уже в те времена почитался как место погребения королей. От Винчестера начиналась римская дорога; она вела к Гемпширским холмам и в долину Темзы, а оттуда пути расходились на запад, в Бат, и на восток — к Лондону, далее до пересечения с Уотлинг — Стрит и Континентальной дорогой, через Рочестер и Кентербери, в Дувр. Южнее и западнее кентских холмов и долин лежали земли двух маленьких королевств — Суррея и Суссекса. Их пересекали два почти параллельных кряжа — Норд и Саут Даунс, между которыми находился огромный Андредский лес. Суссекс и Суррей, вероятно, первоначально заселили саксонские племена, но в жилах поселенцев, отвоевавших себе Кент, южное побережье Гемпшира и остров Уайт, текла кровь ютов; эти люди принадлежали другой народности, их язык и обычаи отличались от саксонских, и данное обстоятельство сыграло важную роль в дальнейшей истории западносаксонского королевства.

Признанные родоначальники королевского дома Уэссекса — носящий бриттское имя Кердик и его сын Кюнрик — столь же бесплотны, как и легендарные предводители ютов, захвативших Кент, — Хенгест и Хорса. В самой ранней из дошедших до нас версий Англосаксонской хроники, Винчестерской рукописи[9], описываются подвиги этих западносаксонских первопоселенцев; предания и легенды, сложившиеся вокруг их имен, стали исходным материалом для группы безнадежно противоречащих друг другу анналов. Исторически более реальной кажется фигура короля западных саксов Кеавлина, сына Кюнрика, второго бретвалды, победившего в VI веке в битве при Деорхаме, в результате чего западные саксы завладели римско-бриттскими городами Глостером, Батом и Киренчестером с примыкавшими к ним землями и смогли распространить свое влияние до берегов Бристольского залива.

В VI веке политическое главенство перешло к Кенту, Восточной Англии и Нортумбрии, в то время как Уэссекс, ослабленный постоянными войнами, оставался на вторых ролях. Так продолжалось до 685 года, пока южное королевство[10] вновь не возвысилось под властью Кеадвалла, потомка Кеавлина, христианского короля с валлийским именем. Кеадвалл силой захватил трон, за три бурных года своего правления завоевал остров Уайт, разорил Суссекс и Кент, после чего в порыве искреннего раскаяния отрекся от короны и отправился в паломничество в Рим. Ему наследовал Ине, один из самых выдающихся западносаксонских королей раннего периода. Он в конце концов также оставил мирские дела и, сложив с себя королевские обязанности, умер в Риме, но прежде успел создать для Уэссекса знаменитый судебник, свод норм обычного права, который спустя более чем полтора века вошел как составная часть в «Правду» Альфреда Великого[11]. После отречения Ине в 726 году начался период анархии и смут и западносаксонское королевство, раздираемое междоусобицами, попало под власть Мерсии, которая во времена правления могущественного короля Этельбальда и его великого преемника Оффы достигла вершин своего могущества.

Во второй половине VIII века Оффа признавался верховным властителем практически всех земель южнее Хамбера. Даже после его смерти в 796 году его зять Беорхтрик продолжал править Уэссексом как подвластным Мерсии королевством. В 802 году Беорхтрик неожиданно умер; и тогда, по свидетельству Англосаксонской хроники, Эгберт «получил»[12] королевство западных саксов и не выпускал его из рук 37 лет, до самой своей смерти. За это время он прибавил к своим исконным владениям Кент, Суррей, Суссекс, Эссекс, Мерсию и Восточную Англию и обрел номинальное главенство над Нортумбрией.

Эгберт прославился как первый правитель единой Англии, существовавшей до той поры, пока буря норманнских нашествий не разметала хрупкий конгломерат племенных королевств, как дед Альфреда Великого и основатель западносаксонского королевского дома, хотя многие приписанные ему заслуги едва ли являются реальными историческими фактами. Несколько записей в Англосаксонской хронике, несколько грамот и монет, сомнительная генеалогия, загадочный титул бретвалда, слабый отзвук каких-то побед и героических историй в народных песнях — вот и все, что в действительности осталось нам от короля, о котором в XV веке рассказывали, что в первый год правления он собрал парламент в Винчестере и, заручившись одобрением народа, переименовал свое королевство из Британии в Англию.

Отрывочные и разрозненные записи этого периода передают ощущение смуты, царившей в мелких английских королевствах, и ловкий молодой выскочка вполне мог использовать ситуацию в собственных интересах. За недостатком фактов мы не назовем Эгберта авантюристом, но в любом случае он был самозванцем, не имевшим законных прав на трон и, однако, претендовавшим на корону Кента и Уэссекса. В древней западносаксонской королевской генеалогии родословная Эгберта возводится к Ингельду, брату Ине, благодаря чему устанавливается его принадлежность к роду Кердика, то есть к уэссекцкой королевской династии. Говорится, что Эгберт был сыном Эалмунда, сыном Эафы или Эабы, сына Эоппы, сына Ингельда. Ингельд, Эафа и Эоппа — персонажи совершенно бесплотные, хотя и не столь мистические, как те полубоги и герои, от которых берет свое начало династия Кердика; однако у нас есть вполне реальные сведения касательно Эалмунда, предполагаемого отца Эгберта.

В поздней Кентерберийской рукописи Англосаксонской хроники сообщается, что король Эалмунд правил в Кенте в 784 году. Источником для этой записи, возможно, послужила грамота, которую Эалмунд, rex Canciæ, передал аббатству Рекулвер в 784 году, и, судя по этой дарственной, он тогда правил Кентом под рукой мерсийских властителей. Монеты с надписью Egcberht rex (король Эгберт) отчеканили Удд и Бабба, которые чеканили монету для мерсийских королей Оффы (757–796) и Коенвульфа (796–821) и для кентского узурпатора Эадберта Прена (796–798)[13], из чего можно с большой вероятностью заключить, что Эгберт какое-то время правил в Кенте в качестве «вассального короля»[14].

Ряд грамот, относящихся к собору Христа в Кентербери, подлинность которых считается удостоверенной, свидетельствуют, что Оффа аннулировал земельные пожалования, сделанные в Кенте королем Эгбертом (rex Ecgberhtus), а Хроника сообщает, что Оффа и его зять Беорхтрик, правивший в Уэссексе, на три года изгнали Эгберта из Англии в «землю франков». Все это — не более чем косвенные свидетельства, однако они указывают на то, что Эгберт был каким-то образом причастен к отчаянной борьбе кентцев за свою независимость. Возможно, он принадлежал к древней королевской династии, потомком которой, очевидно, объявил себя Эадберт Прен, священник-расстрига, возглавивший жителей Кента, когда они в последний раз попытались отстоять свою древнюю вольность от посягательств Мерсии. Неизвестно, принимал ли Эгберт участие в смуте, начавшейся после смерти Оффы в 796 году и продолжавшейся до 798 года. Установить точную дату его изгнания не представляется возможным, хотя оно, очевидно, произошло не ранее 789 года — года женитьбы Беорхтрика на дочери Оффы — и не позднее смерти Оффы в 796 году. В любом случае это произошло во времена правления Карла Великого и у нас нет причин отвергать свидетельство традиции, которое донес до нас Уильям Мальмсберийский, писавший, что знакомство с каролингской цивилизацией оказало влияние на всю дальнейшую деятельность Эгберта.

Впрочем, о его деяниях, известно довольно мало. Хроника коротко сообщает о вступлении Эгберта на уэссекцкий трон, но его родство с домом Кердика устанавливается через призрачного Ингельда, брата Ине. Наследственные владения Эгберта располагались в Гемпшире, и на этот факт часто ссылаются как на доказательство его западносаксонских корней, но на самом деле они простирались на обеих берегах реки Меон, в исконно ютской области, которая национально и исторически больше тяготела к Кенту, чем к Уэссексу. Следующие сведения об Эгберте относятся к 814 году: известно, что он разорил земли западных бриттов, живших в Западном Девоншире и Корнуолле. Одиннадцать лет спустя, в 825 году, победа над девонширцами в Гафулфорде обеспечила Эгберту необходимую свободу действий, и он обратил оружие против Мерсии, чья мощь была подорвана усобицами, вспыхнувшими после смерти Коэнвульфа, преемника Оффы.

По поводу того, где реально происходила битва при Эл-ландуне, в которой Эгберт разбил мерсийского короля Беорнвульфа, до сих пор ведутся споры, но она получила такую известность, что была воспета в песне, отзвук которой слышится в ритмизованной латинской прозе Генриха Хантингдонского. Эгберт сразу же направил своего сына Этельвульфа (будущего отца Альфреда), вместе с епископом Шерборна и элдорменом Гемпшира, в Кент с «большим войском». Балдред, ставленник мерсийцев, бежал на другой берег Темзы, а Кент, Суррей, Суссекс и Эссекс признали власть западносаксонского короля, поскольку, как говорится в Хронике, «они прежде были силой отняты у его родичей». Эта сентенция, если относить ее исключительно к Кенту, подтверждает гипотезу о кентском происхождении Эгберта. Этельвульф стал править в Кенте под рукой своего отца. Восточные англы, в свою очередь, восстали против владычества Мерсии; в сражении с ними пал Беорнвульф Мерсийский, их бывший верховный правитель, после чего они обратились к Эгберту с просьбой «исполнить роль миротворца и стать их покровителем».

Преемник Беорнвульфа Лудека погиб в следующем, 827 году, а в 829 году Эгберт, сместив Виглафа, нового мерсийского властителя, завоевал Мерсию и «все земли к югу от Хамбера». Именно в этот момент винчестерский хронист называет его «восьмой бретвалда». «Девятым, — пишет в XII веке Генрих Хантингдонский, разъясняя этот пассаж, — стал его внук Альфред, распространивший свою власть на все уголки королевства». Северные бритты также «покорились» Эгберту, и, судя по его монетам, реально он называл себя также «королем мерсийцев», хотя и позволил Виглафу вернуться и править в качестве своего ставленника.

Но не стоит придавать слишком много значения объединению, достигнутому вроде бы с такой легкостью. Англия по-прежнему оставалась бесформенным конгломератом мелких раздробленных королевств, который был создан и держался властью одного сильного и удачливого воителя. Кроме того, тучи уже сгущались, и буря, вскоре обрушившаяся на страну, не оставила и следа от этой скороспелой федерации. Запись 832 (а правильнее, 835) года в самой ранней из сохранившихся рукописей Англосаксонской хроники несет в себе некое грозное предзнаменование: «Тогда язычники разорили Шеппи». В следующем году жестокое морское сражение в Чермоте с тридцатью пятью данскими кораблями закончилось победой викингов. В 838 году союз данов с жителями Корнуолла создал новую смертельную угрозу для Уэссекса, но Эгберт спас свое королевство в победоносной битве у Хенгестесдуне (Хингстон Даун) неподалеку от Плимута. В следующем, 839 году Эгберт умер; корону Уэссекса наследовал его старший сын Этельвульф, а младший — Этельстан — стал править как вассальный король в Кенте, Эссексе, Суррее и Суссексе.

Смерть Эгберта и первая проба сил в борьбе с викингами, оставившей глубокий след в политической и социальной истории Англии, ознаменовали поворотный момент в развитии страны, поэтому здесь уместно остановиться и бросить ретроспективный взгляд на ту вековую Англию, в которой Альфред родился, но которую его дети увидели уже иной.

Пытаясь воссоздать жизнь английского общества в IX веке, мы неизбежно вынуждены опираться на более ранние источники, данные археологических изысканий и книгу Беды; в нашем распоряжении имеются также погодные записи Англосаксонской хроники, законы и грамоты, письма и документы, поэзия и жития святых, из которых порой можно почерпнуть сведения о преданиях и обычаях прошлого. Но даже если удается это сделать, полученные сведения оказываются весьма туманными и неточными. К эпохе Альфреда в полной мере можно отнести слова биографа, некогда пытавшегося рассказать о жизни короля: «Материал, который у нас есть, исковеркан и искажен… он напоминает, скорее, обломки разбитой статуи, нежели цельные элементы совершенного образа». Но, по крайней мере, один факт не вызывает сомнений. Учитывая все вариации, обусловленные местными и национальными особенностями, можно сказать, что англосаксонское общество было обществом аграрным; всеми своими корнями оно было связано с землей: люди занимались в основном сельским трудом, они жили на земле и благодаря ей. Возможно, это обстоятельство уже само по себе приоткрывает нам истинную атмосферу прошлого, ибо Природе присуще мирное постоянство, которое находит свое отражение в преемственности хозяйственного уклада. Неотесанные и бесхитростные деревенские обитатели проживали жизнь круг за кругом, повторяясь в собственных далеких потомках; их дни, наполненные тяжкими трудами, подчинялись неумолимому круговращению времени, в котором лето сменялось зимой, а за посевом следовала жатва.

В источниках VIII–IX веков о городах и городском укладе сообщается крайне мало. Английские города служили религиозными и военными центрами, в них располагались королевские резиденции и рынки, куда доставлялись товары из окрестных селений. Но их было сравнительно немного, они не играли заметной роли в жизни общества. Ни один английский город не мог бы сравниться в блеске и величии с Римом, Ахеном или хотя бы Парижем. Законы и грамоты приоткрывают нам мир селян, пристально вглядывавшихся в окружающую природу, для которых пограничными знаками служили реки и холмы, «раскидистый дуб» или «ивовое озеро», — словом, все, что притягивало взор и будило воображение. Они гоняли свиней в лес, где над вырубками разносился звук топора, или шли за тяжелым плугом, влекомым упряжкой равнодушных волов через открытые поля, где разные участки отделялись друг от друга межами или торфяными насыпями, на которых росли трава и луговые цветы.

По мере чтения этих документов перед нами встает во всей полноте картина сообщества, существующего за счет сельского труда. В селах и небольших деревушках, на хуторах и в уединенных монастырских обителях, в палатах властителей и крестьянских лачугах жизнь протекала в здоровой простоте; отсутствие масштабных целей и широких перспектив не делало ее менее наполненной, и, втиснутая в узкие рамки, она становилась только яростней. Эти труженики-землепашцы и пастухи были одновременно доблестными воинами и отважными охотниками; они любили поесть; пировали безудержно, когда выдавался случай, пили без меры эль и мед, и раскаивались одинаково искренне, когда приходило время платить за амброзию, наполнявшую их чаши, и когда гневные речи священника тревожили их воображение ужасами судного дня.

Некоторые сведения о жизни западносаксонской деревни можно почерпнуть из судебника Ине: за строками установлений возникает отчетливый образ керла или гебура[15] за работой и развлечениями, пашущего и прячущегося, ворующего, затевающего ссору и бражничающего, принимающего наказание и получающего виру. За его спиной маячат другие фигуры: торговец, «бритт», чужестранец, бродяга, раб; а грамоты о земельных пожалованиях позволяют судить о культуре земледелия и облике страны, со всеми ее ручьями и озерами, бродами и мостами, дубами и колючками, «gores» и «lynches»[16].

В латинской «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного, в древнеанглийской аллитерационной поэме «Видсид» и эпической поэме «Беовульф» нашему взору предстают палаты короля или эрла: просторный «пиршественный зал», в центре которого в очаге пылает огонь; правитель держит совет со своими «мудрыми», пирует в окружении тэнов или, сняв с себя доспехи и оружие, отдыхает зимними вечерами, пока скоп[17] под звуки арфы воспевает деяния героев.

По изображениям в древних рукописях, случайным упоминаниям об одежде и оружии в дошедших до нас текстах и истлевшим останкам в захоронениях англосаксонского периода можно вообразить себе жизнь людей того времени; людей, носивших рубахи, туники и плащи, — королей и ратников, епископов и монахов, высокородных леди и простых землепашцев; мужчин с длинными волосами и бородами, в штанах до колен и обмотках, перевязанных полосками ткани и кожи; женщин в платках и длинных прямых платьях, часто богато украшенных; священников в ризах; воинов со щитами, мечами, копьями, секирами и луками, в кольчугах и круглых или островерхих шлемах.

Если судить по языку и литературе, англосаксы были отважным и верным народом. Их мировосприятие несло на себе легкий налет фаталистической меланхолии, навеянной самим видом хмурого британского неба или холодной тьмой бесприютных северных зим, но сердца их не оставались глухи ни к зову высоких таинств, ни к чарующей красоте живой природы. Они жили в постоянном страхе перед демонами и чудовищами, призраками и колдунами; их фантазия рождала образы похожих на птиц кораблей, бороздящих пенное море — «китовую дорогу» или «дорогу лебедей», а взгляд привычно подмечал свежую зелень травы, особенно яркую на фоне бурого свежевспаханного поля, тусклые блики на воде, сверкание оружия и доспехов. Мы слышим в древнеанглийской поэзии голос кукушки в весеннем лесу, карканье ворона, кружащего над полем битвы, и зловещую ночную песнь волка.

И все же душа народа скрыта от нас. Кто может сказать, о чем в действительности думали, на что надеялись эти тэны и леди, спящие ныне под зелеными курганами, в окружении мечей, щитов и драгоценных украшений, когда глаза их еще видели свет солнца? Что являли собой кэрлы в те дни, когда они еще не превратились из живых людей в бездушную юридическую абстракцию? Были ли они совершенными дикарями, или же за этим именем прячутся невежественные тугодумы-крестьяне, наделенные, однако, цепким умом, отчасти приобщившиеся к цивилизации и имевшие некие смутные представления о свободе и независимости? Ответа нет. Реальность той далекой эпохи погружена в колдовской сон, опутана терниями противоречий и ждет того, чье магическое прикосновение пробудит ее к жизни. Но мы можем, по крайней мере, собрав и систематизировав разрозненные сведения, восстановить в общих чертах социальную структуру общества.

Хотя суждения историков старой школы, занимавшихся историей государства и права, по поводу примитивной демократии, существовавшей в англосаксонском обществе, следует отвергнуть за недостатком доказательств, не исключено, что в VIII–IX веках население английских деревень объединялось в независимые сообщества, над которыми не было никакого господина, и усваивало, на уровне местной политики, более общие уроки свободы и равенства при условии стабильного государства. Многие деревни, однако, уже находились под властью господ, церковных или светских. Для тех и других поселений, свободных и зависимых, характерна одна система землепользования. Крестьяне-собственники, господские «люди», и сам господин владели участками пахотной земли на открытых полях и, пропорционально этому, своей долей луга, леса и пустоши. Землю обрабатывали с помощью плуга, запряженного четырьмя, шестью или восемью волами, хотя нередко впрягали и двух волов. Если ни один из собственников не был достаточно богат, чтобы обзавестись «восьмиволовьей» тягой, люди могли с этой целью объединяться. В земледелии преобладала двупольная система, при которой землю в один год засевали, а на следующий оставляли под паром, но порой использовалась и трехпольная: последовательное чередование сева озимых (пшеницы и ржи), яровых (ячменя и овса) и пара.

В грамотах мы находим указания на то, что подобная система общих открытых полей с чересполосицей возникла ранее IX века. Появление сельскохозяйственных общин было закономерным следствием того, что в силу экономических и климатических условий обработка земли требовала больших усилий и материальных затрат. Для твердой почвы требовался тяжелый плуг, с полной упряжкой из восьми волов, что для среднего землепашца IX века было столь же непозволительной роскошью, какой стал для его наследника из XX века паровой плуг. Деревня обычно образовывала центр, вокруг которого располагались открытые поля — два, три или четыре; за ними лежали луга, рощицы и леса, пустоши или ничейные земли. В холмистых скотоводческих областях преобладали отдельные дворы и хутора, разбросанные на значительном расстоянии друг от друга; но в деревнях дома стояли очень тесно, так что само английское слово «neighboor» (сосед), то есть «ближайший (соседний) гебур», обрело иной смысл и используется как аналог русского «ближний», когда речь идет об общественном долге человека; таким образом, обязательства по отношению к «соседу», «ближнему», ставятся в один ряд с обязанностями по отношению к Господу.

К середине VIII века, как можно заключить из сочинений Беды, а также более поздних кентских законов и Законов Ине, в английском обществе наличествовало классовое деление. Нередко среди разбросанных вдоль деревенской улицы деревянных домишек керлов и гебуров выделялись «палаты» тэна или эрла, с башней и широкими воротами. Кроме того, повсюду набирала силу церковная аристократия. Приходские церкви становились центром общественной жизни в деревнях, в то время как короли и знать делали щедрые пожалования крупным монастырям, даруя им земли, право суда и освобождение от светских общественных обязанностей, в результате чего клирики обрели привилегированное положение в обществе, но в расплату за это не могли больше оставаться в стороне от мирской политики. Таким вопросам, как назначение на церковные должности, поведенческие нормы белого духовенства и монахов, проведение воскресной службы и сбор десятины, отводится важное место в законах; сообщения об основании монастырей и назначении епископов содержатся в анналах наравне с известиями о победоносных битвах и восшествии королей на престол; истории о чудесах и чудотворных реликвиях становятся одной из главных тем в литературе. Церковные иерархи занимали свое важное место в структуре власти наравне со светскими магнатами и королевскими служащими.

Вопрос об устройстве англосаксонского государства в наше полемическое время вызывает наиболее ожесточенные споры. Каждое утверждение, касается ли оно центральной или местной власти, становится предметом дискуссий, содержание которых нет смысла воспроизводить. Непосредственных свидетельств слишком мало, чтобы делать на их основании какие-либо позитивные выводы, но, судя по всему, связь, пусть непрочная, деревенских общин с центральной властью обеспечивалась через два промежуточных административных звена — сотню (или ее прототип) и скир. Скиры находились под управлением элдорменов, которые, вместе с королевскими тэнами и высшими клириками из белого духовенства и монашества, входили в число уитэнов, «мудрых людей», подписывавших королевские грамоты и исполнявших роль королевского совета — совещательного и консультативного органа, полномочия и влияние которого варьировались в зависимости от силы монархии.

Хотя для западных саксов, как и для остальных германских племен, обосновавшихся в Британии, королевская власть была привычной и единственно возможной формой правления, в VIII–IX веках их короли, в определенной степени, несли ответственность перед народом. Если и испытали Ине, Оффа и Эгберт, на себе влияние римского империализма, то истолковали римскую доктрину в соответствии с практикой германской традиции. Король избирался из потомков сакральной династии, претендовавшей на родство с богами и героями данного народа. Однако даже при таком ограниченном праве выбора в сознании людей присутствовало представление о королевской власти как о государственной должности, усиленно насаждавшееся Церковью, а торжественная коронационная клятва скрепляла договор между властителем и народом.

В политической доктрине ранних германских государств тесно переплелись три традиции: исконно германская, имперская римская и иудейская, перетолкованная в христианском духе. Мерсийский или западносаксонский король представлял себя, подобно Саулу, «помазанником Божьим», властителем «по соизволению Господа»; при этом он, подобно римским императорам, чеканил монету и брал себе громкие титулы, и однако же оставался в первую очередь и в основном полуварварским племенным вождем. Если говорить о статусе и положении, то отличия между королем и его подданными представляются скорее «количественными», нежели качественными. У короля были собственные владения в разных частях страны, и он имел право получать дань съестными припасами, переезжая из одной области в другую. Большая вира назначалась за оскорбление его достоинства или покушение на его жизнь; он же, в свою очередь, мог обеспечить обществу в целом и каждому из своих подданных в отдельности относительно спокойное существование, пусть и под угрозой суровых кар. Однако, сколь бы деспотической ни оказывалась порой на практике его власть, в теории она была ограничена — и не только присутствием советников, но и безусловным уважением к обычаю. Обычное право расценивалось как нечто почти священное; мудрость, унаследованная от предков, ставилась выше суждения любого конкретного человека, ее следовало почитать и хранить, и изменять в ней хоть что-нибудь по своему желанию считалось недопустимым.

Именно эти «законы», а точнее, нормы обычного права, провозглашали и истолковывали в центральных и местных судах король или элдормен, тэн или герефа, или, в отдельных случаях, свободные люди, вершившие суд. В совокупности подобные нормы образовывали архаический вариант законодательства, в котором правовой статус определялся вирой — денежной компенсацией, выплачивавшейся родичам убитого: в те времена существовал обычай кровной мести и конкретный человек расценивался исключительно как член определенного клана. Таким образом люди делились на twelfhynde, вира за которых составляла двенадцать сотен шиллингов, sixhynde с вирой в шесть сотен шиллингов и twyhynde, за которых выплачивалось две сотни шиллингов. Градация от twyhynde до twelfhynde использовалась аналогично нашей градации от «простецов» до «благородных» и охватывала всех свободных людей; она примерно соответствовала давнему делению на эрлов и керлов, знать и простых людей.

Принадлежность к знати определялась происхождением или службой. Кто-то становился эрлом и, вероятно, гезитом или тэном, по праву рождения. Кроме того, король мог сделать своего «любимца» элдорменом, с соответствующей высокой вирой и аристократическим статусом, и королевскими тэнами, видимо, становились те, кто оказал особую услугу повелителю. Человек мог «пробиться», подняться по социальной лестнице, благодаря собственным достоинствам или везению. Керл мог стать королевским тэном, а то и эрлом; между сословиями свободных не было четких и жестких границ; все они были «полноправными членами сообщества»: их жизнь оберегали вира и родичи, а законные права и обязанности соответствовали их месту в общественной иерархии. Привилегии, которыми они пользовались, равно как и лежащая на них ответственность, отличали свободных людей от theows, рабов: те были лично несвободны, и только специальный акт «освобождения» мог изменить их статус.

Главными обязанностями свободных людей в английском государстве раннего периода были, несомненно, обязательства платить подати, исполнять закон и защищать королевство. Обычай «кормления», за счет которого король в основном и жил, уходит своими корнями в далекое прошлое. Древние короли, странствуя из одного королевского «поместья» в другое, по пути «кормились» у своих подданных, пировали с варварской пышностью в непритязательных жилищах, охотились в собственных лесных угодьях, разбирали местные распри и отправлялись дальше — с женой и детьми, приближенными, слугами, и всем своим скарбом — к следующему пристанищу.

Позднее правосудие вершилось в местных судах, о которых мы имеем лишь самое общее и расплывчатое представление. Видимо, возглавлял суд королевский служащий, епископ, элдормен или герефа и к участию в его работе постоянно привлекались свободные люди, в чьи обязанности входило исполнять роль «присяжных». Там, где закон представлял собой нормы обычного права, никаких профессиональных юристов не требовалось. Глава суда, при поддержке «присяжных», назначал положенное по обычаю наказание. В ходе разбирательства использовался древний метод ордалий — испытания огнем или водой, — а также поручительство либо «соприсяжничество»; в последнем случае человек, привлеченный к суду, клялся, что он невиновен, а его «соприсяжники» подтверждали клятвой, что клятва его истинна. «Соприсяжников» могло быть разное количество, в зависимости от их знатности и, соответственно, весомости их клятв, от тяжести преступления и социального статуса преступника, но едва ли у участников разбирательства имелись хотя бы смутные представления о свидетельских показаниях в том смысле, в каком их понимаем мы. Решение вопроса о том, виновен человек или нет, если только его не схватили на месте преступления, оказывалось непосильной для людей задачей. Поэтому решение должен был вынести Господь, после того как к Нему обращались с помощью особой церемонии.

Суды не оставались без дела, разбирая случаи воровства, угона скота и разного рода насилия. Из-за постоянных междоусобиц и войн между формирующимися королевствами необходимость защищать свою землю силой оружия была неизбежным и тяжелым бременем. Служба в «фюрде», национальной армии, быстро стала одной из важнейших и привычных обязанностей свободного человека. Вместе со строительством укреплений и починкой мостов (burh-bot и brycg-bot) она входила в состав trinoda necessitas, «трех служб», которые в VIII–IX веках указывались в качестве обычного пункта в договорах о держании земли.

В Законах Ине оговариваются размеры штрафов за уклонение от участия в фюрде. Владеющей землей человек благородного происхождения (sithcundmari) платит сто двадцать шиллингов и лишается своих земель; благородный человек, не имеющий земли, платит шестьдесят шиллингов, керл — тридцать шиллингов. Следовательно, служба в фюрде была обязанностью всех свободных людей, независимо от их социального статуса. Однако вопрос об организации войска, таким образом собиравшегося, равно как и вопрос о том, в чем точно состояла служба, до сих пор окончательно не выяснены. Согласно общепринятому мнению, изначально фюрд представлял собой «народное ополчение», которым командовали представители местной администрации, элдормены или герефы. Ополчение выставлялось из расчета один человек с каждой гайды — земельного участка, с которого могли кормиться керл и его семья; площадь гайды равнялась ста двадцати акрам. Оно состояло в основном из плохо вооруженных необученных пехотинцев; ядро этого ополчения составляли гезиты или тэны, приближенные короля и просто состоятельные люди, которые были лучше экипированы, имели коней и исполняли роль королевской «личной гвардии».

Считается также, хотя у нас нет достаточных тому доказательств, что к XI веку фюрд превратился в особое пехотное подразделение, бойцы которого сражались пешими, но для передвижений использовали коней. Один воин в фюрд выставлялся с пяти гайд, то есть с шестисот акров земли, хотя в критических ситуациях практически все свободное и физически полноценное население могло быть призвано для борьбы с захватчиками. Подругой версии, «профессионализация» произошла гораздо раньше, и уже в правление Альфреда фюрд являл собой не ополчение, а относительно небольшой отряд, добиравшийся на поле битвы верхом, но сражавшийся в пешем строю; простые воины выходили на битву под командой своих лордов, а не королевских военачальников, а керлы доставляли провизию и, возможно, при необходимости участвовали в прокладке дорог и строительстве земляных укреплений. Свидетельства источников не дают оснований для окончательных выводов, хотя они говорят скорее в пользу общепризнанной версии, при условии некоторой ее модификации{1}.

С большой долей вероятности можно предположить, что в IX веке состав фюрда и способ его формирования в определенных пределах варьировались, но это всегда было «большое» войско, существенно превосходившее по численности werod, отряд вооруженных людей; собирался фюрд по территориальному принципу, в одной местности, или представлял собой объединение войск, набранных в разных областях. Не исключено, что фюрд, с которым Эгберт в 829 году отправился на север покорять Нортумбрию, был более мобильным и «элитарным», чем то войско, которое он созвал в 838 году, получив известие о том, что большое корабельное войско (sciphere) данов, высадилось на английском берегу и заключило союз с бриттами.

«Tha he thæt hierde and mid fierde ferde… (Когда он это услышал и пошел с фюрдом…)» — написал винчестерский хронист, и неуклюжая рифма, видимо, призвана была передать то чувство национальной гордости, которое испытали западносаксонские воины после победоносного сражения у Хенгестесдуне. В битве с мерсийцами при Элландуне также участвовал фюрд, но Эгберт смог направить часть этого войска (micel werod) в Кент под командой своего сына.

В более поздних записях Хроники, повествующих о войнах с данами, сообщается, что фюрд западных саксов, фюрд мерсийского короля и большой нортумбрийский фюрд объединились, чтобы противостоять захватчикам. Встречаются и упоминания о том, как жители Сомерсета или Дорсета, Кента или Суррея сражались с данами под предводительством своего элдормена; иногда в таких описаниях употребляется просто название скира: например, в погодной статье 860 года говорится, что «элдормен Осрик» с «Гемпширом» и «элдормен Этельвульф» с «Беркширом» обратили в бегство викингов, захвативших Винчестер. Если в ранний период слово «фюрд» могло использоваться как синоним folc (народ, люди), то теперь синонимами стали fyrd и скир.

Однако во всех этих описаниях нет никаких указаний на то, состояло ли войско скира из простых пехотинцев или конных воинов. Обычно говорится, что король «пошел с войском» или «повел» его, хотя об элдорменах, королевских тэнах и герефах, выступающих в военный поход, иногда сообщается, что они «отправились верхом». К этому вопросу мы еще вернемся в связи с войнами Альфреда, поскольку в записях Хроники этого периода упоминания о «верховом» способе передвижения встречаются существенно чаще. Если обратиться к более ранним временам, еще до викингских нашествий, то единственное, что можно утверждать с большей или меньшей определенностью, — это то, что фюрд набирался из местных жителей, по территориальному принципу, a werod был, скорее, «личным» войском; а также то, что все свободные светские люди, и эрлы, и керлы, были обязаны каким-то образом участвовать в фюрде, лично или через своих представителей.

Нашествия данов, вынудившие английские королевства организоваться и пребывать постоянно в состоянии боевой готовности, в глазах всех средневековых западноевропейских хронистов были Божьей карой, самой страшной из «пяти казней» Британии: вторжения римлян, пиктов и скоттов, англов и саксов, данов и нормандцев[18]. Викингские корабли впервые появились у английских берегов в конце VIII века, хотя, откуда явились захватчики и к какому народу они принадлежали, точно не известно. Франки называют их всех норманнами, англичане — данами, ирландцы различают dubh gaill, черных чужаков, и flnn gail, светлых чужаков. Для всех народов Западной Европы они были пиратами-язычниками, несущими ужас. Хронисты прошлого недалеки от истины, когда они сравнивают набеги викингов с вторжениями англов и саксов 350-ю годами ранее. Те и другие действовали поначалу как морские разбойники, искатели приключений под командой воинственного предводителя: разоряли все вокруг, словно стая волков или саранча, и исчезали. И в обоих случаях начавшаяся экспансия со временем обретала все больший размах, пока грабители не превратились в колонистов, заселявших и возделывавших земли, которые они сами опустошили, а потом завоевали.

В Англосаксонской хронике рассказывается, как в правление уэссекцкого короля Беорхтрика, то есть в период между 768 и 802 годом, «три корабля» данов причалили к английским берегам, и как герефа, приехавший проверить, кто такие эти чужестранцы, принял смерть от их рук. Этельверд, писавший в X веке, уточняет, что это был «королевский герефа» (exactor regis) по имени Бедухерд, что чужеземцы высадились в Дорсете и что герефа поначалу принял пиратов за торговцев.

Сама форма, в которую облечена эта история, свидетельствует о том, насколько быстро викингские нашествия вошли в предания и песни и сколь глубокий след оставили в народном сознании разорительные набеги данов. Интересно, что Хенгест и Хорса, согласно Хронике, приплыли в Британию «с тремя кораблями», Элла, родоначальник Суссекской династии, и его сыновья — также «с тремя кораблями», а уэссекцкие Кердик и Кюнрик — по одной версии с пятью, а по другой — с тремя. Кроме того, в эпической поэме «Беовульф» тэн короля данов Хродгара, охраняющий побережье, скачет на берег и спрашивает у Беовульфа и его соратников, откуда они привели свои «ладьи груженые» (в данном случае встреча закончилась более счастливо). Западносаксонский герефа Бедухерд, как горестно замечает Генрих Хантингдонский, был лишь первым из «многих миллионов» англичан, погибших от руки данов. Хронист, безусловно, завышает цифру, но подобное преувеличение вполне простительно.

Первое сохранившееся в источниках свидетельство о викингских рейдах в Англии относится к 793 году и связано с печально известным набегом на монастырь Линдисфарне. Это событие дало повод Алкуину, обосновавшемуся при каролингском дворе, направить своим землякам несколько сочувственных и назидательных посланий; согласно сообщениям Англосаксонской хроники, зловещие знамения, бури, зарницы и «огненные, летающие в воздухе драконы» предвещали «разорение Божьей церкви в Линдисфарне, разграбленной язычниками».

На следующий год пираты приплыли опять и разграбили Ярроу, но викингские корабли потопил шторм, ниспосланный, как считали монахи, святым Кутбертом, дабы поразить их врагов. Симеон Даремский в XII веке живописал еще не забывшиеся ужасы: волчьи стаи захватчиков, беспомощные жертвы, разрушение церквей, убийство священников, монахов и монахинь.

В начале IX века викинги обратили свои взоры к берегам Ирландии и Западной Шотландии, а также фризским и франкским побережьям. Англия примерно на 40 лет получила мирную передышку; за это время захватчики прошли огнем и мечом ирландские земли от Донегала до Керри и трижды разграбили богатый монастырь на острове Иона, основанный святым Колумбой. Лишь в последние годы правления Эгберта набеги «язычников» стали серьезно тревожить Уэссекс и Кент. В 834 году морские грабители разорили Шеппи, а в 836 году — захватили Чермот в Дорсете. Эти вторжения, возобновившиеся через год после битвы на Красном поле, вероятно, были отголоском викингской экспансии на фризских и фламандских побережьях. Возможно, в них участвовала часть того большого войска данов, которое в это время, воспользовавшись распрей между Людовиком Благочестивым и его сыновьями, грабило богатые торговые города на Рейне и Шельде — Дуурстеде, Утрехт и Антверпен.

Нашествие 838 года, во время которого объединенное войско данов и корнуоллцев вторглось в земли Юго-Западной Англии, по сути, отличалось от предыдущих и представляло более серьезную угрозу. Предполагается, хотя доказательств этому практически нет, что захватчики явились из Ирландии; именно там викинги, в данном случае норвежцы, под предводительством некоего Торгеста или Торгильса (лат. Turgesius) впервые стали селиться на захваченных землях. Случайные набеги сменило продуманное и целенаправленное наступление. За годами мира последовали 40 лет непрестанных тревог и яростных схваток с достойным противником.

Норманны были опытными воинами и умелыми моряками; подтверждением этого, помимо свидетельств хронистов, служат останки викингских кораблей, доспехи и оружие, найденные в Норвегии и Дании, и, в меньшем количестве, в Англии и Франции. Наиболее совершенный образец викингского корабля был найден в Гокстаде, на юге Норвегии и датируется VIII–IX веками. Длинный, узкий, с небольшой осадкой (длина его — 75,5 фута от носа до кормы и 66 футов вдоль киля; осадка — 5 футов, максимальная ширина чуть более 16 футов), он собран из дубовых досок, сколоченных гвоздями и скрепленных железными заклепками, щели законопачены сплетенной щетиной. Он был беспалубным, хотя на носу и на корме, возможно, помещались рундуки, а дно перекрывалось съемными досками, под которыми оставалось свободное место, использовавшееся в качестве грузового трюма. По каждому борту помещались шестнадцать весел, вставлявшихся в пазы, прорезанные в дубовой обшивке, имелась также мачта в сорок футов высотой, рея и квадратный парус. Управлялся корабль с помощью короткого широкого весла, располагавшегося по правому борту и работавшего как румпель. Были также найдены остатки палубного навеса (белого с красными полосами, сшитого по принципу шатра и крепившегося канатами к бортам корабля), железного якоря, котла для приготовления пищи, тарелок, чаш и другой железной утвари, а также деревянная шашечная доска, обратная сторона которой расчерчена для старинной игры в «найн-менс-моррис»[19]. Три шлюпки, двадцати двух с четвертью футов длины от носа до кормы и четырнадцати футов вдоль киля, были обнаружены вместе с гокстадским кораблем{2}.

Вероятно, именно такие «длинные корабли» и наводили ужас на жителей Англии. Сердца людей сжимались от страха, когда далеко в море возникал белый или полосатый квадратный парус и корабли мчались к берегу, подгоняемые попутным северным ветром или скользили между заболоченными берегами широкого устья Темзы, неся смерть и разрушение в самые безопасные уголки благодатной и спокойной страны. Дальние потомки этих кораблей — длинные, узкие, с небольшой осадкой и заостренными носом и кормой — и сейчас снуют по норвежским, датским и финским озерам и рекам и при попутном ветре выходят в море под квадратными парусами.

На корабле среднего размера предположительно помещалось от сорока до пятидесяти человек, с оружием и запасами еды; большой корабль вполне мог нести восемьдесят — сто воинов. Как правило, силы налетчиков были невелики, скажем, три — четыре корабля, но порой собирались и флотилии, насчитывающие сотни кораблей. Правда, они редко находились под командованием одного человека и, несмотря на превосходную организацию, представляли собой, скорее, объединенную силу нескольких отдельных флотов, нежели единое целое.

Возглавляли флоты избранные предводители — «морские конунги», вроде Торгильса, приведшего «большой королевский флот» в Ирландию, или Рорика, родича датского конунга Харальда, которого хронист именует «желчью христианства» (fel Christianitatis)[20]. Готовые к бою, эти «величественные армады» выглядели, должно быть, весьма впечатляюще: висящие в ряд по бортам круглые щиты, посверкивающие на солнце металлические умбоны, блистающий золотом штандарт и резная голова дракона или чудовища на носу. «Суда приходят с запада, — говорится в северной балладе, — жаждущие битвы, и у их резных голов пасти приоткрыты в ухмылке».

Викинги, плывшие на кораблях, также отличались особой статью: их облик вызывал невольное восхищение у западноевропейских хронистов, описывавших «высоких людей с прекрасными лицами, и великолепных воинов». На суше опытные, отлично подготовленные и вооруженные команды действовали очень уверенно; высадившись на берег, они совершали верховые вылазки с тем же умением и бесстрашием, с каким вели свои маленькие открытые корабли по бурным водам Северного моря и бескрайним просторам Атлантики.

После победы Эгберта у Хенгестесдуне в 838 году викинги ненадолго оставили Уэссекс в покое, но, когда после смерти короля в 839 году корону принял его сын Этельвульф, набеги возобновились, и с каждым разом враги действовали все более решительно. Этельвульфа часто сравнивают с его современником Людовиком Благочестивым. Подобная аналогия напрашивается сама собой: отец — могущественный правитель, стремившийся к объединению страны и установлению мира; сын, не столь сильного характера, отчаянно пытается сохранить отцовское наследие в условиях внутренних неурядиц и внешней угрозы (непокорные сыновья дома и норманны у границ). И все же островная драма несравнима с континентальной по масштабам. Развязка ее не столь горестна и ужасна; Англия сопротивлялась данам с гораздо большим успехом; братья — Этельберт, Этельред и Альфред — не стали тратить силы на междоусобицы, а объединились против общего врага; а кроме того, если западным франкам пришлось удовольствоваться Карлом Лысым, западные саксы обрели в итоге Альфреда Великого.

Слава Альфреда, вероятно, во многом способствовала тому, что вокруг имени его отца сложилась легенда, в то время как реальный Этельвульф совершено потерялся в окружении мифических предков, благочестивых наставников и клириков-панегиристов. Расхожие представления об Этельвульфе как о человеке слабом, не годившемся на роль правителя, отчасти рождены тем, что в нем по традиции видят «английского Людовика Благочестивого». Восхищенные биографы превратили короля, лично совершившего паломничество с дарами в Рим и передавшего десятую часть своих земель Господу, в клирика. Уильям Мальмсберийский пишет, что хотя Этельвульф был посвящен в сан иподьякона, Папа позволил ему вернуться к мирской жизни, после того как Эгберт умер, не оставив других наследников. Генрих Хантингдонский делает Этельвульфа епископом Винчестерским. Святой Свизин становится его наставником, святой Неот — его родичем, а родословная Этельвульфа возводится через германских героев и богов к ветхозаветным патриархам и самому христианскому Богу, Отцу всего сущего.

Но помимо этих легендарных подробностей об Этельвульфе сохранилось достаточно сведений. Упоминания о нем встречаются в континентальных и английских анналах. Он имел тесные и разносторонние связи с Западно-Франкским королевством и Папой и был, по-видимому, человеком тонким, воспитанным и искренне верующим. Выводы о бездарности Этельвульфа как короля делаются слишком поспешно, только на основании того, что не сохранилось прямых доказательств его участия в войнах с данами, зато имеются многочисленные упоминания о епископах и элдорменах, игравших важную, активную роль в управлении страной и оборонявших ее от захватчиков. После битвы при Элландуне Этельвульф, вместе с Вульфхердом, элдорменом Гемпшира, и Эалхстаном, епископом Шерборна, был направлен в Кент, чтобы принять изъявления покорности от кентцев. После этого, с 828 по 838 год, он правил в Кенте и подчиненных Кенту Эссексе, Суррее и Сассексе под рукой своего отца и даровал или подписывал грамоты, касающиеся кентских дел, как «король», «король кентцев», «король Кента» (rex, rex Cantuariorum, rex Canciæ). В 839 году, после смерти Эгберта, он унаследовал уэссекцкий трон, а в Кенте стал править на тех же условиях Этельстан, которого в разных источниках называют то старшим сыном, то младшим братом Этельвульфа. Кто прав — неизвестно, но представляется весьма вероятным, что Этельстан, подписывавший грамоты как «король» и «король Кента» с 842 по 850 год, был сыном Эгберта и правил под его рукой в Восточной Англии до того, как принял власть в Кенте.

Через год после вступления Этельвульфа на трон, в роковой год смерти Людовика Благочестивого, возобновились викингские набеги на Англию. Одним из последних деяний элдормена Вульфхере, который «отошел»[21] в том же, 840 году, стало победоносное сражение с пиратами, приплывшими на тридцати трех кораблях в Саутгемптон; однако сразу же вслед за этой победой викинги нанесли поражение жителям Дорсета в Портленде и убили их элдормена Этельхельма. На другой год мерсийский элдормен Херебрюхт пал от руки «язычников», разграбивших восточное побережье: Линдси, Восточную Англию и Кент.

Междоусобица, раздиравшая Франкскую империю, открывала перед норманнами богатые возможности: в 841 году большой флот под предводительством викинга Оскара вошел в Сену; пираты разграбили Руан и угрожали Жумьежскому монастырю. Видимо, они же на следующий год разорили преуспевающий портовый город Квентовик, а в Англии — Лондон и Рочестер. В 843 году (если только анналисты не вписали по ошибке в Хронику события семилетней давности) Этельвульф, как и его отец семью годами раньше, потерпел поражение от «тридцати пяти корабельных команд» данов в Чермоте; а в 844 году викинги убили Редвульфа, короля Нортумбрии.

Основное войско норманнов тем временем заключило союз с восставшими бретонцами. Они разграбили Нант, и в 843 году впервые зазимовали на острове Нуармутье, в устье Луары. Затем викинги присоединились к группе недовольных в Аквитании, опустошили земли Южной Франции, потом напали на христианское королевство Астурия, проплыли вдоль португальских и испанских побережий на юг, достигли Кадисского залива и прошли во внутренние области, добравшись до самой Севильи. Хорошо обученное и организованное войско испанских мавров изгнало их из своих земель, после чего норманны вернулись на север, и в марте 845 года викингский флот, насчитывавший сто двадцать кораблей, разграбил Париж; пираты удалились, только получив большие «откупные» от Карла Лысого. Предводителем в этом походе был некий Рагнар, его часто отождествляют с легендарным прославленным викингом Рагнаром Кожаные Штаны, история которого вплетена в английские предания. Уход викингов из Парижа практически сразу же стали объяснять чудесным вмешательством свыше: легенды рассказывают о волшебном тумане, преградившем путь кораблям, об участии святого Германа и Божественном возмездии в виде ниспосланной на захватчиков-святотатцев смертоносной чумы.

В том же, 845 году датский конунг Хорик с флотом в шестьсот кораблей разрушил Гамбург, незадолго до того ставший центром нового северного архиепископства. В записи 846 года фламандской монастырской хроники сообщается, что пираты-даны покорили почти всю Фризию. Суровые зимы, жестокие ветра и ливни уничтожили посевы и виноградники, умножая горести несчастного народа. Война и голод опустошали землю. В Аквитании стаи волков численностью до трехсот голов бродили повсюду, пожирая тех, кого пощадили волки в человеческом облике, викинги. В 847 году норманны осадили Бордо и захватили Дуурстеде, год назад сожженный ими же.

Грабители, являвшиеся с огнем и мечом, учинявшие жестокое кровопролитие и насилие, сеяли страх в сердцах людей и тем самым лишали их возможности действовать. Ирландия, вместе с Фризией и Франкскими королевствами, беспомощно легла к ногам язычников-завоевателей. Только у Англии еще оставались силы сопротивляться: жители Сомерсета и Дорсета, под командой своих элдорменов и шерборнского епископа-воина Эалхстана, разбили войско данов в устье реки Паррет, на сомерсетском побережье.

Но и для Англии будущее выглядело достаточно мрачным, когда вскоре после победы в Сомерсете у короля Этельвульфа родился младший сын — Альфред. Длинные корабли викингов по-прежнему сновали туда-сюда через Ла-Манш, словно кружащие над полем зловещие птицы, готовые броситься на обреченную жертву. Правда, пока еще набеги данов или норвежцев оставались случайными и нерегулярными и совершались силами разрозненных отрядов, под командой предводителей, чьи имена история не сохранила, но уже в детские годы Альфреда их натиск постепенно становился все более планомерным и решительным, а на заре его юности на Англию обрушилась наконец вся мощь «неистовства норманнов». С этого времени «огромное войско» викингов, именуемое в Англосаксонской хронике micel here или here, становится главным жизненным фактором для каждого англичанина: постоянной заботой для правителей и воинов, главной темой для хронистов и моралистов, жутким ночным кошмаром для испуганных женщин и детей и ужасным, но отчасти желанным «бичом Божьим» для монахов и монахинь, жаждущих мученичества.

Даже 300 лет спустя Генрих Хантингдонский, описывавший в своей Хронике викингские нашествия, «четвертую казнь» Британии, еще ощущал в какой-то мере те давние страх и отчаяние:

«Взяв верх, они не могли воспользоваться плодами своей победы, ибо всегда являлся новый флот и еще большее войско… Господь Всемогущий посылал этих яростных и жестоких людей, словно рои пчел: даны и готы, норвежцы и шведы, вандалы и фризы — они не щадили ни стариков, ни женщин.

Глава III ДЕТСТВО И РАННЯЯ ЮНОСТЬ АЛЬФРЕДА (848–866 годы)

Там, где северные склоны Беркширских холмов плавно спускаются на равнину, где протекает Темза, на краю Долины Белого Коня, среди полей и зеленых заливных лугов, расположен небольшой городок Вантеж. Здесь, как гласит табличка на пьедестале статуи, установленной в конце XIX века на старой рыночной площади, родился в 849 году «Альфред Великий, король западных саксов». Только одно свидетельство современника подтверждает этот вошедший в предания факт. В начальных строках «Жизнеописания Альфреда» Ассера, повторенных хронистами последующих эпох, сказано:

«В год 849 от Рождества Христова Альфред, король англосаксов, родился в королевской резиденции (villa regia), что зовется Ванетинг, в области, называемой Беррокскире (Беркшир) по имени Беррокского леса, в котором в большом изобилии растут самшитовые деревья».

Хотя это — единственное указание на место рождения Альфреда, у нас нет причин сомневаться в его достоверности. Сам факт, что оно нас удивляет, говорит в его пользу. Вантеж, хотя и считался королевской резиденцией, был маленьким, неприметным городком, слишком заштатным, чтобы недобросовестный биограф счел его подходящим для появления на свет великого короля. Однако потомок Эгберта вполне мог там родиться, поскольку этот род имел обширные владения в окрестностях Вантежа; не исключено, что начало им было положено еще в середине VII века, когда король западных саксов Кенвалх даровал земли «вокруг Эшдауна» своему родичу Кутреду, внуку прежнего короля Кюнегильса[22]. Альфред завещал поместье в Ванетинге своей жене, и эти земли в XII веке принадлежали короне. Возможно, свидетельство Ассера основано на рассказах самого короля. Отдельные сообщаемые им детали, такие как происхождение названия «Беркшир» и самшитовые деревья в лесу Беррок, указывают на то, что Ассер пользовался некими приватными сведениями, ибо в IX веке подробности рождения человека помнились редко, если только речь не шла о церковных сочинениях, в которых знаки и знамения сопровождали появление на свет будущего святого или мученика.

Смерть, заслуженная слава, завершение земной судьбы и «уход» в неведомое считались единственно достойными запоминания. Даты смерти королей и знатных людей тщательно фиксировались, чтобы впоследствии возносить молитвы за их души; их доблестные деяния прославляли анналисты и скопы, но об их рождении не известно практически ничего. Англосаксонская хроника постоянно сообщает о смертях и погребениях, о наследовании и вступлении на трон, но даты рождения даже самых известных лиц нигде не указываются. Поэтому Вантеж вправе гордиться тем, что он является родиной «великого короля Альфреда», а жители Беркшира могут внести имя Альфреда Великого в перечень своих знаменитых земляков.

По поводу даты у нас есть больше оснований спорить, хотя практически не вызывает сомнений, что Альфред родился в 848 или 849 году; факты говорят, скорее, в пользу 848 года. Сведения на этот счет сохранились в двух источниках IX века: «Жизнеописании Альфреда» Ассера и вступлении к Паркеровской (Винчестерской) рукописи Англосаксонской хроники, в котором содержится генеалогический перечень королей уэссекцкой королевской династии. К сожалению, эти свидетельства противоречат друг другу. Перечень заканчивается вступлением на трон Альфреда, «когда века его минуло три и двадцать зим», то есть в возрасте двадцати трех лет. Поскольку Альфред принял корону в 871 году «после Пасхи», соответственно, родился он в 848 году. Ассер утверждает, что Альфред родился в 849 году и стал королем «на двадцать третьем году жизни».

И сочинение Ассера, и Хроника далеко не безупречны, когда речь идет о хронологии, но все же перечень представляется более достоверным источником, поскольку он древнее и создание его непосредственно связано с именем короля Альфреда. Он присутствует в начале Англосаксонской хроники и в конце древнеанглийского перевода Беды и существует в виде отдельной более ранней рукописи, но во всех случаях он заканчивается приходом Альфреда к власти. Судя по всему, генеалогический перечень составили на основании древних источников и продолжили вплоть до последних событий, по личному повелению и при участии короля Альфреда еще до того, как в 891 году была составлена Альфредовская хроника{3}. Ассер, писавший, по всей видимости, немного позже, около 893 года, опирался на хронологию Англосаксонской хроники, в которой счет лет ведется от Рождества Христова, но одновременно он отсчитывал года от рождения Альфреда. Поскольку в Хронике нет записей за 845–851 годы, дату рождения Альфреда Ассер, вероятно, заимствовал из генеалогического перечня королей{4}. Если так, то он, очевидно, неправильно истолковал фразу «века его минуло три и двадцать зим»: не как «ему было двадцать три года», а как «на двадцать третий год его жизни».

Вообще говоря, все это не слишком важно. Едва ли сам Альфред мог точно назвать дату своего рождения, хотя и помнил, что он был еще молодым человеком, примерно «двадцати трех зим» от роду, когда на его плечи легло тяжкое бремя власти. Непохоже, чтобы в Англии IX века отмечались дни рождения; вероятно, их отчасти заменяли «именины», а кроме того, по обычаю, сохранявшемуся в Исландии еще и в XIX веке, в середине зимы в день Рождества Христова, считавшийся одновременно и первым днем года, праздновался некий общий день рождения.

Хронология в англосаксонских источниках неточна и неполна, зато генеалогии выписаны со всей тщательностью. Не столь существенно, когда и где родился властитель, но очень важно, кто был его отец и принадлежал ли он «истинно королевскому роду» (супесупп). Короли Уэссекса настаивали на том, что их род восходит к Кердику, родоначальнику королевской династии, а через него к легендарным предкам западных саксов, гевиссов, «Гевису», Вию и Фреавине, и далее — к мифологическим Водену и его сыну Белдайгу.

Следует заметить, что генеалогия альфредовского деда, Эгберта, впервые сообщается только в связи со смертью Этельвульфа, его сына, после того как род Эгберта окончательно утвердил свои, довольно сомнительные, права на уэссекцкий трон. В записи 855 года Англосаксонской хроники сообщается о смерти Этельвульва (последовавшей двумя или тремя годами позже) и приводится длинный перечень его прославленных предков, которым, как считается, заканчивались ранние (доальфредовские) английские анналы. По свидетельству этой родословной, Этельвульф, сын Эгберта, является прямым потомком Ингельда, брата уэссекцкого короля Ине, чей род, согласно древним западносаксонским генеалогиям, сохранившимся в Хронике, восходит к Кердику, а от Кердика — к Водену. Затем, заимствуя, по всей видимости, часть генеалогии бернисийской династии, составитель Хроники возводит род Водена к мифическому полубожественному «Геату». Наконец, пользуясь сведениями из какого-то неизвестного нам источника, он приводит девять странных имен, разнящихся в разных рукописях Хроники, которые заставляют нас вспомнить древние героические песни и легенды о языческих королях. Эти девять поколений связывают «Геата» с вымышленным сыном Ноя, «родившимся в ковчеге», ветхозаветными патриархами, Адамом, первым человеком, и вторым духовным Адамом — Христом.

В западносаксонском генеалогическом перечне королей за сообщением о правлении Этельвульфа следует генеалогия, в которой род короля возводится к Кердику; она включает в себя не только брата Ине Ингельда, но и двух сестер Ине — Квенбурх и Кутбурх, последняя была основательницей и первой аббатисой монастыря в Уимборне, где потом похоронили одного из сыновей Этельвульфа.

В генеалогии Этельвульфа в языческое родословное древо королевской династии Уэссекса впервые вводится христианский элемент, и она же — последняя из генеалогий такого типа в Англосаксонской хронике. Однако короли западных саксов по-прежнему гордились своим божественным происхождением, а Ассер старательно проследил, что Альфред является потомком Кердика не только по отцовской, но и по материнской линии. Ассер приводит полностью родословие Этельвульфа, и в дополнение к нему — генеалогию матери Альфреда Осбург, которая была дочерью Ослака, королевского виночерпия, происходившего из ютской династии потомков Стафа и Витгара, родичей Кердика и Кюнрика. По преданию, Кердик и Кюнрик отдали им в дар остров Уайт. Стаф и Витгар — легендарные персонажи, в основе рассказанной Ассером истории лежат весьма сомнительные погодные статьи Англосаксонской хроники, относящиеся к V веку, но указание на ютское происхождение Осбург, вполне возможно, соответствует действительности. Если учесть, что среди кентских предков отца Этельвульфа также могли быть юты, в жилах Альфреда текла немалая доля ютской крови.

Все наши сведения об Ослаке, отце Осбург, сводятся к единственному свидетельству Ассера. Трудно сказать, в чем состояли обязанности королевского виночерпия (pincerna) в те давние времена, но Ослак, несомненно, принадлежал к высшей знати и занимал высокое положение в среде приближенных своего зятя-короля. Сама Осбург, по словам Ассера, была «благочестивой женщиной, в которой благородство крови сочеталось с благородством души», женщиной достойной стать матерью королей. Четверо ее сыновей: Этельбальд, Этельберт, Этельред и Альфред — наследовали друг другу на уэссекцком троне. Ее единственная дочь Этельсвит стала женой мерсийского короля.

Этельбальд подписывал грамоты вместе со своим отцом Этельвульфом, как «сын короля» (filius regis) или «правитель, сын короля» (dux filius regis) с 847 по 850 год, а в 851 году участвовал в битве при Аклее (Aclea), в которой западносаксонский фюрд разбил данов. Едва ли Этельбальду было в то время меньше пятнадцати, так что, предположительно, он родился в 836 году, за двенадцать лет по рождения Альфреда и за три года до того, как его отец наследовал корону Уэссекса. Поскольку Этельсвит вышла замуж в 853 году, она, вероятно, была следующим ребенком Этельвульфа и Осбург. Если на момент замужества ей исполнилось пятнадцать, она должна была быть на два года моложе своего старшего брата, а Этельберт и Этельред родились после нее и до Альфреда, младшего из детей.

Этельстан, правивший в Кенте под рукой уэссекцкого властителя, подписывавший грамоты как король с 841 по 850 год и разбивший данов в морском сражении в 851 году, согласно весьма распространенному среди исследователей мнению, был сыном Этельвульфа от более раннего брака. Однако, хотя такая возможность не исключается, факты говорят, скорее, в пользу того, что он был братом Этельвульфа, младшим сыном Эгберта, и что Эгберт перед смертью, как впоследствии и Этельвульф, поделил свои владения и поставил «вассальным королем» в Кенте, и в зависимых от него Суррее, Суссексе и Эссексе, своего второго сына, в то время как старший сын непосредственно правил в Уэссексе и оставался верховным королем.

Почти ничего не известно о том, по какому принципу Этельвульф и Осбург выбирали имена для своих детей. Корень Os в имени Осбург и ее отца Ослака соотносится с Æsir, древнеанглийским названием асов, высших богов северной мифологии; имена с этим элементом встречаются часто в королевских династиях Нортумбрии. Однако все дети Осбург, кроме Альфреда, носили, как и их отец, имена с первым компонентом Ethel, использовавшимся в составных именах повсюду в Англии и означающим «благородный». Этельбальд и Этельред были тезками прославленных мерсийских королей; Этельберта, возможно, назвали в честь короля Кента, первым принявшего христианство. Только Альфред носил не совсем обычное для Англии того времени имя: корень Ælf или Alf в нем, подобно корню Os, связан с древними верованиями, с представлениями об асах и альвах — созидающих и хранящих силах природы, духах земли и воздуха.

Элемент Ælf или Alf использовался как первый компонент имени в королевских родах Нортумбрии и Восточной Англии; имя Эльфред или Альфред встречается, хотя довольно редко, в документах и до появления на свет мальчика, которому суждено было сделать свое имя прославленным и популярным. В первой половине IX века эти имена фигурируют в перечнях свидетелей в грамотах Гемпшира, Вустершира и Беркшира; также в 831 году некий Эльфред занимал непонятную должность pedisecus при дворе Виглафа, короля Мерсии.

Если, как гласит распространенное поверье, альвы, от которых король Альфред получил свое имя, присутствовали при его рождении, они принесли богатые дары к его колыбели и наградили его всеми добродетелями и доблестями сказочного принца. Ассер пишет, что родители Альфреда любили его больше остальных детей, что он всех располагал к себе и превосходил своих братьев статью, красотой лица, приятностью речей и обхождения. «С младенчества проявлялись в нем не только обаяние красоты и благородства, возвышавшее его над всеми, но и высота духа, разума и нрава», — писал об Альфреде в выспренном стиле XVII столетия сэр Джон Спелман. Что-то можно отнести на счет неизбежной пристрастности биографа, но, судя по тем эпизодам, которые история сохранила для нас из детских лет Альфреда, он был смышленым и чутким мальчиком, отличавшимся ненасытным любопытством и жадным стремлением к знаниям. Хотя Ассер и сетует, что в детские годы его герой не получил подобающих образования и воспитания, жизнь при уэссекцком королевском дворе, где Альфред провел большую часть своего детства, была не самой плохой школой для человека, которому предстояло нести бремя государственных обязанностей и ответственности перед своими подданными. Постоянная смена обстановки, разнообразное, но одинаково занятное окружение способствовали развитию у пытливого ребенка природной наблюдательности и умения размышлять.

Королевские «усадьбы», «палаты» и «поместья» были разбросаны повсюду в Уэссексе и подчиненных ему королевствах. Королевская чета перемещались по мере надобности из одного имения (bolt) или резиденции (setl) в другую вместе с детьми, приближенными и имуществом, так что в целом эта процессия напоминала цыганский табор. Рождество они часто проводили в дорсетском Дорчестере, Пасху — в уилтширском Уилтоне и постоянно путешествовали по территории нынешних центральных графств, а также землям Южной и Западной Англии.

Разрозненные свидетельства из хроник и грамот не позволяют сказать точно, по каким дорогам следовали Этельвульф и Осбург, но зоркие глаза маленького Альфреда, несомненно, видели не раз гряды меловых холмов в Беркшире, Кенте и Суррее, зеленую долину Темзы, древние города — Винчестер и Кентербери и белые прогалины Уотлинг-Стрит, знаменитой римской дороги, казавшейся саксам подобием усыпанного звездами Млечного Пути. Любовь к «прекрасной земле, чудеснейшему из всех творений Господа», которой дышит каждая строка, написанная королем, должно быть, набирала силу вместе с ним, пока он рос, странствуя вдоль ручьев, по заросшим травой склонам, лесам и лугам своей родины.

В тех детских годах, когда мальчику открывались бескрайние просторы и умиротворяющее безмолвие природы, вероятно, лежат истоки спокойной уверенности, силы и терпения, отличавших взрослого Альфреда. Впрочем, у сына короля не было недостатка в человеческом обществе. Пока королевская чета со своими приближенными неторопливо день за днем странствовала или наслаждалась незатейливой роскошью в своих палатах — вокруг постоянно кипела жизнь. Посетители и гости сменяли друг друга; это были чиновники и советники, прелаты и воины, епископы — среди них святой Свизин из Винчестера и доблестный Эалхстан из Шерборна, элдормены — в том числе Эанвульф из Сомерсета и Осрик из Дорсета, являвшиеся прямо с полей сражений, после битвы с данами.

Времена были тревожные, знатные уэссекцы вели мрачные, суровые речи и собирали силы, пока норманны занимались своими делами на фризских побережьях и в устье Рейна, где в 850 году обосновался Рорик, «желчь христианства». Он принес вассальную клятву императору и получил в свое распоряжение Дуурстеде как опорный пункт для новых экспедиций. В первых смутных воспоминаниях Альфреда, наверное, оставили след викингские набеги, случавшиеся в его младенческие годы. «Язычники» для английских ребятишек начала IX века были примерно тем же, чем стали «Бони»[23] и французы для их сверстников, живших девятью столетиями позже, — призрачный образ, тем более пугающий, что о нем ничего нельзя сказать наверняка.

Судя по всему, именно люди Рорика совершили грабительский набег на Англию в 851 году, когда Альфреду было три года. В Уэссексе и Кенте захватчиков ждали и дали им решительный отпор. Жители Девона под командой элдормена Кеорла выбили захватчиков из юго-западных земель, «убив многих»; кентцы, во главе с вассальным королем Этельстаном и его элдорменом Эалхере, отразили морскую атаку в Сандвиче: в одной из рукописей Хроники говорится, что они сражались «на кораблях». Девять вражеских судов было захвачено, остальные бежали.

Другой большой флот из ста пятидесяти кораблей, вошедший в устье Темзы, действовал более успешно. Викинги захватили Кентербери и Лондон, оттеснили мерсийского короля Беорхтвульфа с его фюрдом и, переправившись через Темзу, двинулись в Суррей. Это была серьезнейшая угроза для Южной Англии, однако Этельвульф и его сын Этельбальд, возглавлявшие западносаксонский фюрд, преградили путь данам и разбили их в кровопролитном сражении при Аклее (Aclea). Как написал анналист: «Столько было тогда убитых в языческом войске, что и по сей день мы не слышали ни о чем подобном».

Давняя традиция, все еще бытовавшая в XIX веке в песнях и местных преданиях, связывает это победоносное сражение с живописной маленькой деревушкой Окли{5}, в Суррее у подножия одного из отрогов Норд Даунс. Большой город Окли{6} в Эссексе также претендует, хотя и с меньшими на то основаниями, на подобную честь. Третий возможный вариант, в пользу которого говорит ряд филологических и стратегических соображений, — Черч Окли неподалеку от Бейзинстока в Гемпшире. Это место именуется Аклеей (Aciei) в «Книге Страшного суда», в то время как название суррейского Окли пишется как Hoclei. Кроме того, Черч Окли располагается в самом центре уэссекцкого королевства и неподалеку проходит римская дорога, ведущая из Силчестера в Винчестер, куда, возможно, и направлялись викинги. Впрочем, и суррейский Окли также стоит на Стоун-Стрит (или Стан-Стрит), связывающей Лондон и Чичестер. Эта древняя римская дорога пересекает две параллельные гряды холмов и лежащий между ними Андредский лес.

Поскольку Хроника ясно указывает, что даны переправились через Темзу в Суррей, а Этельверд добавляет, что сражение происходило «неподалеку от леса, именуемого Аклея», филологические аргументы едва ли могут служить достаточным основанием для того, чтобы отвергать суррейский Окли в качестве возможного места сражения. Не исключено, что викинги собирались выйти на южное побережье, встретить там свои корабли, пришедшие из Темзы, и атаковать Винчестер с моря{7}. Но где бы ни происходила эта битва, для победы в ней явно потребовались решительность и слаженность действий, и одного такого триумфа вполне достаточно, чтобы освободить Этельвульфа от всех обвинений в трусости и праздности.

В 850 году Этельвульф держал совет со своими уитэнами в Уилтоне; на совете присутствовали также старший сын короля Этельбальд и Этельстан из Кента{8}. На следующий год отлично разработанный план обороны был претворен в жизнь со всей возможной твердостью — местные властители со своими людьми несли стражу на побережьях, а король с основными военными силами вынудил противника принять бой, прежде чем вражеские сухопутное войско и флот смогли воссоединиться, и отвел угрозу от уэссекцкой «столицы». Эта победа, увенчавшая «удачный» 851 год, оставила глубокий след в сердцах людей. Ее стали использовать как своего рода «точку отсчета», и в XII веке Генрих Хантингдонский упоминал о ней с нескрываемой гордостью, описывая воинов, падавших подобно колосьям под серпом жнеца, реки крови и все прочие ужасы жестокой войны. «Господь, — заключает он, — даровал удачу в войне тем, кто верил в Него, и ниспослал крах и страшную гибель тем, кто Его отверг». Ту же мысль выразил в IX веке хронист Пруденций Труаский, когда, рассказывая о рориковом войске, написал, что «часть его, напавшая на остров бриттов и англов, была с помощью Господа нашего Иисуса Христа ими разбита».

Идея борьбы с данами как священной войны, вероятно, вошла в сознание Альфреда с самых первых детских лет. Мир, каким он его знал, должно быть, казался маленькому Альфреду полем сражения, где христиане, воины Света, вели непрекращающуюся битву с язычниками, воинством Тьмы. Святые и демоны, о которых говорили мальчику его христианские наставники, обретали плоть в образах англов и данов, сражавшихся при Хенгестесдуне, в устье Паррет, в Сандвиче и Аклее. Жажда битвы, горевшая в его крови, получала оправдание, поскольку он (как и крестоносцы позднейших времен) был убежден, что правда — на его стороне. Юные сыновья Этельвульфа, наверное, часто играли «в викингов», пока игра не обернулась суровой реальностью. Сам король упоминает о детских играх единственный раз, когда описывает мальчиков, которые «скачут на палочках» и подражают старшим{9}.

Пока вера и патриотические чувства, подобным образом объединявшиеся, выковывали характер Альфреда, воображение его также получало пищу. С зеленого склона одного из холмов, окружавших Вантеж, смотрел вниз загадочный Белый Конь, творение исчезнувшей расы, которого легенда позднее связала с альфредовскими победами. Неподалеку располагалась «Кузница Веланда», древнее святилище, в котором, как издавна говорили, нашел приют кузнец-колдун, персонаж северных мифов; Альфред в своем переводе Боэция именует его «знаменитым мудрым кузнецом Веландом»{10}. Могущественные покойники выходили по ночам из курганов на холмах, чтобы посидеть на пороге своих обиталищ. В болотах и топях скрывались чудовища, не менее лютые, чем противник Беовульфа Грендель. И еще могла приплыть из-за моря ладья без весел, в которой спал среди оружия, со снопом золотой пшеницы под головой, мальчик-король: ведь именно так приплыл к этим берегам легендарный предок Альфреда, Скев, «Сноп». Фантазии, оставшиеся от давно забытых верований, смешиваясь с чудесными историями христианской агиографии, наполняли все вокруг незримым присутствием и привносили долю волшебства в самые обычные явления и вещи.

По свидетельству Ассера, Альфред любил древние песни своего народа, которые во множестве хранила его цепкая память. «Днем и ночью он готов был слушать их, внимая им без конца». И, должно быть, именно так он и слушал эти песни: днем — когда скакал из одной резиденции в другую в золотом сиянии летнего солнца; и ночью — когда сидел у горящего очага морозными зимними вечерами, и виденья открывались ему в огне, пока звуки арфы вторили голосу скопа. Единственная история из альфредовского детства, дошедшая до нас в деталях, говорит со всей очевидностью о его тогдашних интересах и пристрастиях.

«Однажды, — рассказывает Ассер, — его [Альфреда] матушка показала ему и его братьям книгу с саксонскими поэмами и, не выпуская книгу из рук, сказала: „Я отдам ее тому из вас, кто первым сможет ее выучить”. Альфред, очарованный красотой буквиц в манускрипте, услышав эти слова или, скорее, повинуясь наитию свыше, обратился к матушке, опередив своих братьев, которые были старше Него годами, но едва ли превосходили его благородством души. „Ты, правда, — спросил он, — отдашь эту книгу тому, кто первый поймет ее и прочтет ее тебе”. „Да, — подтвердила та с радостной улыбкой, — я отдам ее ему”. Он немедля взял у нее книгу, пошел к наставнику и прочел ее. После этого он принес книгу назад и прочитал матушке то, что в ней написано».

Смысл этой, простой на первый взгляд, истории совершенно теряется в клубке противоречивых суждений, высказанных по ее поводу. Дело в том, что она не согласуется с предшествующим утверждением Ассера, что Альфред был «неграмотным» до двенадцати лет; кроме того, трудно представить себе, что маленький ребенок мог научиться читать в столь короткий срок. Обе эти трудности можно обойти, если предположить, что Альфред просто выучил поэмы наизусть. Такое объяснение многих устраивает, однако мистер Ч. Пламмер не согласен с ним, и не видит другого выхода, кроме как признать, что Альфред действительно прочитал книгу, поскольку Ассер со всей определенностью указывает: он «пошел к наставнику и прочел (legit) ее». В то же время латинский глагол recitare, который используется в том месте, где говорится, что Альфред «прочитал» книгу матушке, означает «читать вслух», и Ассер несколько раз употребляет его именно в этом смысле.

Вполне допустимо, что смышленого мальчика пяти-шести лет можно было легко научить читать «учебную» книгу стихов, но также представляется весьма вероятным, что благодаря постоянному повторению, без которого не обходится обучение чтению, поэмы запечатлелись в его памяти. Следует заметить, что в классической латыни глагол recitare часто подразумевал чтение стихов на публике, и в альфредовском переводе Орозия в качестве его аналогов используются глаголы singan и giddian, означающие «петь» и «декламировать»{11}. Кроме того, действительно, некоторые любимые книги детства, которые перечитываешь снова и снова, почти незаметно заучиваются наизусть. Мать Альфреда обещала отдать книгу тому из сыновей, кто первым «выучит» (discere) ее, и суть эпизода в изложении Ассера, состоит в том, чтобы показать, что маленький Альфред отличался не по годам развитым умом и хорошей памятью еще до того, как его начали чему-то учить систематически. Делались также попытки разрешить проблему, отнеся эпизод с книгой к более поздним временам, когда Альфред был старше, а его отец женился во второй раз, но их можно отвергнуть как чистой воды домыслы, не подкрепленные никакими свидетельствами источников. В целом же дискуссия разгорелась весьма некстати, ибо из-за нее некоторые другие, более интересные детали этой истории остались без внимания.

Вопреки сетованиям Ассера, культурный уровень людей, окружавших Альфреда, по крайней мере в ранние годы его жизни, был, похоже, достаточно высок, и именно в этом домашнем кругу он научился любить книги, наслаждаться произведениями искусства и ценить как национальное достояние древние песни, сохраненные памятью народа. Тонкий вкус и умение чувствовать красоту, которые мы позднее видим в Альфреде, его пристрастие к английской поэзии, заставлявшее его тщательно запоминать англосаксонские песни и учить им своих детей, возможно, были унаследованы от деда, получившего воспитание при дворах Оффы, короля Мерсии, и Карла Великого, и от отца, отнюдь не чуждавшегося франкской учености и изысканности, чьи богатые дары — расшитые ткани или золотые и серебряные изделия английских мастеров — вызывали восхищение даже в избалованном роскошью Риме.

Альфредовскую победу в состязании за книгу стихов следует, вероятно, отнести к 854 году или около того, то есть ко времени между двумя его поездками в Рим. Сестра Альфреда, о которой в истории с книгой никак не упоминается, тогда уже не жила при дворе, поскольку обзавелась собственной семьей. Соперниками Альфреда были, предположительно, Этельберт и Этельред, ибо Этельбальд к тому моменту уже принимал участие в государственных делах.

После военных кампаний 851 года викинги, если верить довольно сомнительному свидетельству Англосаксонской хроники, провели зиму на острове Тенет. Они определенно находились там в 853 году, когда Эалхере и Худа, элдормены, соответственно, Кента и Суррея, атаковали их своими силами и потерпели поражение. Оба элдормена погибли в этой кровавой битве. В том же 853 году Бюрхред, унаследовавший после Беорхтвульфа мерсийский трон, с согласия своих советников-уитэнов попросил западносаксонских властителей поддержать его в борьбе против валлийцев Северного Уэльса. Этельвульф не только лично пришел к нему на помощь, но и скрепил этот союз, отдав в жены Бюрхреду свою единственную дочь, Этельсвит.

Свадьбу сыграли после Пасхи, согласно Ассеру, «в королевском поместье» (villa regid) Чипенгэм, в Уилтшире{12}. Альфред тогда, возможно, уже отправился в путешествие на континент, ибо в тот самый год его отец в первый раз послал его в Рим в сопровождении множества спутников из знатных и простых людей. Это посольство, судя по всему, должно было подготовить почву для визита самого Этельвульфа, состоявшегося двумя годами позже.

Этельвульф давно вынашивал идею паломничества к гробницам апостолов. Еще в 839 году он направил послов к императору Людовику Благочестивому, прося у него позволения проехать через его владения на пути в Рим; свое благочестивое решение поклониться римским святыням Этельвульф объяснял тем, что некий английский прелат вмешательством свыше был унесен из своего тела и узрел видение, из которого он узнал, сколько жестоких поветрий и нашествий язычников обрушится в будущем на тех христиан, которые не раскаются в своих грехах. По поводу того, зачем маленький Альфред был включен в состав посольства 853 года, мы вместе с сэром Джоном Спелманом «можем строить самые разные предположения, но никогда не сумеем ничего сказать наверняка».

Согласно позднейшей легенде возглавлял депутацию святой Свизин и все предприятие было затеяно потому, что Этельвульфу во сне явился ангел и повелел ему отправить младшего сына в Рим к Папе, чтобы тот принял от Папы миропомазание и стал первым в длинной череде помазанных на царство английских королей[24]. Легендой, по всей вероятности, является также история, рассказанная Уильямом Мальмсберийским, согласно которой Альфред во время этого путешествия впервые встретился со своим будущим ученым советником Гримбальтом и не забыл впоследствии его доброту и гостеприимство. Достоверно мы знаем только, что посольство благополучно добралось до Рима и что маленький Альфред нашел самый сердечный прием у Папы Льва IV.

Строительство стены вокруг Ватикана только что завершилось. Английских путешественников наверняка поразили могучие укрепления с сорока четырьмя сторожевыми башнями и новые врата святого Перегрина, украшенные горделивой надписью во славу «Золотого Рима»: «Рим глава мира». Члены депутации, должно быть, слушали рассказы о пышной церемонии освящения, совершенной в июне 852 года, о коронации Людовика II, сына императора Лотаря, в 850-м и победе над сарацинами в морском сражении при Остии в 849 году. Повсюду заметны были следы разрушений, причиненных огнем и жестокими захватчиками, но одновременно все вокруг указывало на процветание и благочестие города, поспешно залечивавшего нанесенные ему раны. Древний город Цезарей практически превратился в папскую резиденцию. Христианские церкви и монастыри, при строительстве которых нередко использовались каменные блоки и архитектурные детали из старых языческих храмов, ютились среди величественных развалин имперского Рима — забытых монументов и заброшенных дворцов, по соседству с безмолвным Форумом и пустующим Колизеем, о чьей судьбе говорилось в пророчестве, не раз повторенном в VII веке паломниками-англосаксами: «Когда рухнет Колизей, падет Рим, а когда падет Рим, разрушится мир».

Все эти руины принадлежали прошлому: нынешним днем Рима были гробницы святого Петра и святого Павла, заново отделанные после набега сарацин благодаря великодушной щедрости Папы. Чудотворные реликвии, связанные с именами святых и мучеников, непрекращающийся поток паломников (в том числе немало англосаксов), которых влекли в Святой город желание покаяться, благочестие или любопытство.

К середине IX века Церковь, отказавшаяся от суровой простоты первоначального христианства, пришла в своем развитии к весьма сложной системе догматов и существенной материализации всей концепции невидимого мира. Реалистические представления о загробной жизни и картины райских наслаждений и адских мук возникали в сознании людей с поистине дантовской живописностью и детальностью. Христианская мифология, прекрасная и устрашающая, пришла на смену древнему политеизму Рима и Севера. Символика, частично оригинальная, частично заимствованная из древних верований, толкала образованных людей к мистицизму, а невежд — к грубейшим суевериям. Виденья и чудеса, знаки и знамения, чудесные спасения или кары — все это было неотъемлемой частью жизни, наравне с постоянными обвинениями в адрес магии и колдовства в ученой литературе. Пока теологи спорили о теоретических проблемах вероучения — о пресуществлении, догмате Троицы, предопределении и возможности поклоняться изображениям, — ученые и неученые, клирики и светские люди с наивной страстью искали святые реликвии, которые затем продавались, покупались, воровались, переносились из одной церкви в другую, помещались в роскошные реликварии и становились предметом неистового поклонения.

Хотя взрослый Альфред только один раз упоминает в своих произведениях, что видел «Ромебург», ни один ребенок, наделенный воображением и воспитанный в христианской вере, не остался бы равнодушным, переступив «порог апостолов» и благоговейно преклонив колени перед надгробьями, в том самом месте, где столько английских королей и паломников делали это до него.

В пространном письме Папы Льва IV королю Этельвульфу упоминается среди прочего, что он милостиво принял юного «Эрфреда» и даровал ему, «как своему духовному сыну», консульские пояс и облачение. Запись за 835 год в Паркеровском манускрипте Англосаксонской хроники, очевидно, сообщает именно об этой церемонии: «И в этот год король Этельвульф отправил своего сына Альфреда в Рим. Тогда в Риме был властителем Папа Лев, и он помазал его в короли и сделал его своим епископским сыном» (или крестником).

«Сделал епископским сыном», вероятно, означает, что Папа, по древнему обычаю, стал свидетелем[25] Альфреда на конфирмации. В таком случае становится понятно, почему Папа в письме говорит об Альфреде как о «своем духовном сыне», и Ассер истолковал ситуацию именно так, когда написал, что Папа «помазал Альфреда в короли и провел конфирмацию, приняв его как сына». Обряд конфирмации включает в себя помазание, и было высказано предположение, что введение в консульскую должность, упомянутое в письме Папы, вместе с помазанием, представлявшим собой часть конфирмационной церемонии, в свете дальнейших событий были восприняты как «помазание на царство», которое монастырские историки впоследствии превратили в официальную коронацию в Риме.

Однако Хроника и Ассер сообщают о «помазании в короли» и о том, что Папа принял Альфреда в качестве «епископского сына», как о двух разных событиях, и эти утверждения настолько недвусмысленны, что нам не приходится сомневаться в искренней убежденности авторов текстов, что некое «помазание на царство» имело место. Сам Альфред, похоже, разделял их мнение. Оба отрывка практически наверняка были написаны после того, как Альфред в 871 году стал королем, людьми, знакомыми с франкскими латинскими анналами и биографиями. Запись в Хронике, которая в Паркеровском манускрипте помечена двумя крестами на полях и которую Ассер повторяет близко к тексту, несет на себе следы «латинского» влияния: ибо для обозначения «властителя» в ней употребляется слово domne{13} латинизм, встречающийся также в древнеанглийском переводе Беды. Клирик, писавший эту погодную статью, вполне мог подразумевать такие параллели, как папское помазание в 781 году двух юных сыновей Карла Великого в качестве королей Италии и Аквитании или помазание Людовика II в императоры еще при жизни его отца. Не исключено, что он вспоминал и о том, как пророк излил елей на голову Давида, младшего сына, «среди братьев его».

Когда рок унес одного за другим трех старших братьев Альфреда и память о давней поездке в Рим потускнела, несложно было приписать Папе некое пророческое озарение и принять полузабытую церемонию введения в консульскую должность за помазание на царство, даже безотносительно к обряду конфирмации. Из письма Папы ясно, что в реальности честь, оказанная Альфреду, состояла в присвоении ему консульского достоинства; в IX веке Папы даровали этот титул, который уже не давал никакой реальной власти, с редкостной щедростью. Вероятно, англосаксы, обманутые византийской роскошью консульских регалий, приняли их за королевские облачения. Консул, как можно заключить из письма Папы Льва IV, подобно королю, носил на поясе меч. Не исключено также, что в этот поздний период консула венчали золотой диадемой и облачали в пурпурный с белым плащ, который изначально он надевал только во время триумфов{14}.

О том, что история о помазании Альфреда на царство в Риме достаточно рано стала вызывать вопросы, свидетельствует тот факт, что в рукописи Питерборо («Е») она вовсе опущена, а в поздней двуязычной Кентерберийской рукописи («F») передвинута по времени и описывается как происходившая после смерти Этельвульфа. В поддельной Винчестерской грамоте Этельвульф ссылается на этот эпизод в связи со своим собственным паломничеством в Рим в 855 году. Но поскольку помазание совершал Лев IV, умерший в июле 855 года, оно, очевидно, имело место во время первого визита Альфреда в Рим, в 853 году.

В 855 году Альфред был в Англии и подписал как Ælfred filius regis рочестерскую грамоту{15}, датировка которой устанавливается исходя из слов Этельвульфа «отправляясь за море в Рим, я…». Эту грамоту засвидетельствовал также Æthelberht rex, и представляется весьма вероятным, что Этельвульф перед отъездом поделил свои владения на обычный западносаксонский манер: назначил старшего сына, Этельбальда, регентом в Уэссексе, а второго сына, Этельберта, оставил править в Кенте под своей рукой.

Предположение, что после этого он попытался посулами и наградами умиротворить церковных иерархов и светскую знать, может послужить нам путеводной нитью в клубке всевозможных домыслов, наверченных вокруг знаменитого «Дара Этельвульфа». В погодной статье 855 года Паркеровской рукописи Хроники сказано:

«Тогда язычники впервые остались на зиму на острове Шеппи. И в тот же самый год король Этельвульф пожаловал [gebocude] десятую долю своей земли во всем королевстве во славу Господа и ради своего вечного спасения».

В сочинении Ассера соответствующий фрагмент гласит:

«Этельвульф, достопочтенный король, о котором мы говорили ранее, освободил десятую долю земель в своем королевстве от всех королевских служб и податей и передал их Господу, Единому в трех лицах, в вечный дар и наследие, во Христе, ради спасения своей души и душ всех своих предков».

Таким образом, Ассер, очевидно, истолковал употребленный в Хронике глагол gebocude, означающий «жаловать по грамоте», в том смысле, что Этельвульф передал десятую часть земель своего королевства в распоряжение Церкви как «безвозмездный и неотъемлемый дар», освободив владельцев этих земель от всех общественных обязанностей, кроме молитв и заступничества перед Всевышним. Такие дарения в меньшем масштабе были вполне обычным делом, и то, что впоследствии «Дар Этельвульфа» приняли за пожалование десятины имело единственным своим основанием священный характер десятой доли. Монахи позднее пытались документально подкрепить версию Ассера, составляя подложные грамоты, подтверждавшие их привилегии и льготы. Две подлинные грамоты 855 года представляют всю ситуацию в ином свете. Согласно одной из них — рочестерской грамоте, о которой мы уже упоминали, земли жалуются тэну (minister) с правом наследования «кроме той доли [decimatio], которую, с соизволения Божьего, я повелел передать другим своим тэнам (ministri)». Эти земли, как следует из надписи на обороте, были дарованы монастырю. По другой грамоте, также рочестерской{16}, которую подписали Ethelbearht rex и Elfred filius regis, Этельвульф на собрании уитэнов пожаловал земли тэну, освобожденному от всех королевских служб, «во искупление моих грехов и ради прощенья моих преступлений».

Мистер Стивенсон заметил, что при пожалованиях земли светским людям, предполагавших освобождение от мирских обязанностей и с указаниями на раскаяние и благочестивые надежды дарителя, обычно подразумевалось, что после смерти владельца земли отойдут к Церкви, и во многих случаях имеются доказательства того, что так оно и происходило. Стивенсон делает вывод, что Этельвульф пожаловал первоначально десятую часть земель своим тэнам, с тем чтобы после их смерти эти земли получила Церковь{17}. Если так, в этом поступке можно увидеть стремление Этельвульфа обеспечить внутренний мир и согласие в королевстве на время своего отсутствия, которое пришлось на весьма критический момент.

В 855 году будущее Уэссекса представлялось достаточно мрачным: викинги обосновались на побережье Кента, и их корабли бороздили Северное море и Ла-Манш от Фризии до Аквитании. Налетчики разорили земли по берегам Шельды, поднялись вверх по Сене, разграбили и сожгли города на Луаре — Нант, Анжер, Тур и Блуа. Франкские хронисты теперь называли их предводителей по именам: Рорик, Гутрум и Годфред — пираты, в чьих жилах текла королевская кровь; Сигтрик и Бьерн — разбойники из долины Сены.

В Англии даны обосновались на острове Шеппи на востоке и угрожали Мерсии с запада. Одна из грамот мерсийского короля Бюрхреда датируется 855 годом, «когда язычники были в землях Уэрекина [in Wreocensetnu]». В том же году «Хорм, предводитель черных чужаков» пал от руки валлийского короля Родерика Мора ап Мервина.

Однако обвинять, как это нередко делают, Этельвульфа в том, что он отправился в паломничество в Рим вместо того, чтобы защищать свое королевство, вряд ли справедливо. Он долго ждал, прежде чем привел в исполнение план, который наметил еще в самом начале своего правления. По меркам того времени, когда человек приобщался к взрослой жизни, едва выйдя из детского возраста, поскольку болезни и смерть часто уносили молодых, он был уже на пороге старости. У современников Этельвульфа его поездка в Рим вызвала восхищение, ибо он достойно увенчал добродетельную жизнь короля.

Франкские анналы с официальной церемонностью отмечают, что «Эдильвульф, король англосаксов» по пути в Рим был с почетом принят Карлом Лысым, королем западных франков, и препровожден до границ со всей честью, подобающей королю. Только Ассер упоминает о том, что Альфред сопровождал отца, который «любил его больше, чем других сыновей». Возможно, мальчик к тому времени остался без матери, ибо всего год спустя Этельвульф женился во второй раз. Печаль по поводу смерти Осбург могла быть одной из побудительных причин, заставивших короля отправиться в путешествие, но источники единодушно хранят молчание по этому поводу.

Паломники из Англии, прибывшие в Святой город, по-видимому, в середине июля 855 года еще застали в живых старого Папу Льва IV. Наверняка они были свидетелями беспорядков, последовавших за избранием его преемника, Бенедикта III, которому противостояла влиятельная римская группировка. Папский биограф приводит перечень роскошных даров, которые король западных саксов преподнес Бенедикту III; среди них — корона из чистого золота, отделанный золотом меч, расшитая золотом туника (надо полагать, королевское одеяние). Упоминаются также различные драгоценности, золотые вазы и статуэтки, четыре серебряные с позолотой лампады (gabatæ)[26] «саксонской работы» и пожертвования: золотом — знати и клиру, серебром — простолюдинам.

Более поздняя легенда, ведущая свое начало от Уильяма Мальмсберийского, утверждает, что Этельвульф отстроил заново «Саксонскую школу» в Риме, разрушенную пожаром, и установил ежегодную выплату — «денарий св. Петра», или «Ромескот», — на ее содержание. Рафаэль отдал должное этой легенде, поместив фигуру Этельвульфа на своей фреске «L’incendia del Borgo», находящейся в Ватикане. Поясняющая подпись гласит: «Астулфус, король Англии, пришел сюда как паломник и заплатил дань».

Название «Борго» было производным от древнеанглийского «бург» — это имя носило английское поселение на Ватиканском холме, в IX веке называвшееся также «Саксонской школой». Впрочем, «школа» изначально, по-видимому, объединяла всех «саксонских» поселенцев и представляла собой нечто вроде «английской колонии», члены которой несли военную службу, защищая себя и своих соплеменников{18}. На территории Саксонского квартала, протянувшегося от дворца Нерона до берегов Тибра, располагались «школы» и других германских народов — фризов, франков, лангобардов. «Саксонская школа» сгорела в начале IX века и еще раз — в начале понтификата Льва IV, который, по преданию, унял пламя крестным знамением. Папа Лев отстроил заново церковь святой Марии (в том месте, где ныне находятся церковь и госпиталь Святого Духа в Сассии) в древнем Борго, и «школа» стала частью обнесенного стеной Ватикана.

Хотя и не исключено, что Этельвульф внес свой вклад в восстановительные работы, ни один из ранних источников об этом не упоминает. Представления о том, что он начал выплату «денария св. Петра», древней и не вполне понятной дани папству, основывались, вероятно, на неправильно истолкованных сведениях о его личных дарениях, сделанных в 855 году, и имуществе, завещанном Риму согласно последней воле короля. Составители поддельной грамоты нормандского периода дошли до того, что сделали Этельвульфа основателем «Английской школы», члены которой должны были служить службу Господу день и ночь во благо своего народа. Другое предание сообщает, что по настоянию Этельвульфа английских преступников, находившихся в Риме, перестали выводить на работу в цепях.

Эти незатейливые истории свидетельствуют, по крайней мере, о том, какое впечатление произвели на современников и потомков поездка Этельвульфа в Рим, его щедрость, благочестие и религиозное рвение. Рафаэль, руководствуясь безошибочной интуицией художника, поместил Этельвульфа на фреске рядом с другим папским данником более поздних времен — Годфридом Бульонским, одним из предводителей Первого крестового похода. Короли-паломники VIII–IX веков, по сути, были предшественниками королей-крестоносцев XI–XII столетий и, подобно им, снискали посмертную славу: в легендах, окутавших имена тех и других, реальность и рыцарский роман сплетаются весьма причудливым образом.

Проведя год в Риме, Этельвульф двинулся в обратный путь. Летом 856 года он был принят при западнофранкском королевском дворе, где посватался к Юдифи, младшей дочери Карла Лысого, внучке той Юдифи, чья красота и амбиции когда-то привели к крушению Франкской империи.

Свадьбу сыграли 1 октября в королевском дворце в Вербери, неподалеку от Санлиса. В источниках IX века мы не находим никаких подтверждений мнения современных исследователей, полагающих, что за этим браком стоял точный политический расчет и что он скрепил союз между западными саксами и западными франками против их общих врагов — норманнов. Внимание хронистов, писавших об этом событии, привлек, скорее, тот факт, что Гинкмар, архиепископ Реймский, благословляя невесту, увенчал ее диадемой и дал ей титул королевы вопреки обычаю западных саксов, а впоследствии ей было позволено сидеть рядом с мужем на королевском месте.

Королеве у западных саксов предписывалось подчиненное положение; если верить Ассеру, поводом к этому стали ужасные преступления, совершенные Эадбург, дочерью Оффы Мерсийского, ставшей женой Беорхтрика, короля Уэссекса. Когда ее муж умер, выпив яд, который она приготовила для своих врагов, Эадбург бежала, как рассказывает Ассер, к Карлу Великому. Карл сыграл с ней мрачную шутку, спросив, за кого она хочет выйти замуж: за него или за его сына? Эадбург выбрала сына, поскольку он был моложе. Тогда великий король проговорил с улыбкой: «Если бы ты выбрала меня, ты получила бы руку моего сына, но ты выбрала моего сына, поэтому ни я, ни он не достанутся тебе». Бывшая королева стала аббатисой монастыря, но через несколько лет ее сместили с этого поста, ибо она вела дурную жизнь. В конце концов она умерла в нищете и ничтожестве в Павии: жители города часто видели, как она в сопровождении единственного слуги выпрашивала себе на хлеб. «Я несколько раз слышал обо всем этом, — пишет Ассер, — от моего лорда Альфреда, правдивого короля англосаксов, а он знал подробности со слов множества надежных свидетелей, многие из которых могли сами помнить те события».

История Эадбург достойна внимания как свидетельство эпохи и как первая ниточка, протянувшаяся между Англией и той легендарной традицией, которая к тому времени уже складывалась вокруг имени Карла на континенте. «Литературные» связи между Уэссексом и «землей франков» были тесными и дружескими. Секретарь Этельвульфа был франком, и сам король переписывался с Лупом Сервацием, аббатом Феррьерским. Если говорить о чуть более поздних временах, то в трудах Ассера явно ощущается влияние франкской традиции, а франкские анналисты хорошо осведомлены об английских делах.

Реальный канон венчального обряда, совершенного Гинкмаром Реймским над Этельвульфом и Юдифью, сохранился до наших дней, а хронист Пруденций Труаский описал, с каким достоинством и помпой юная королева проделала весь путь в свое островное королевство. Она была еще девочкой, двенадцати или тринадцати лет, а мужу ее было под пятьдесят, и он имел взрослых сыновей, но у нас нет никаких свидетельств того, что кто-либо в Уэссексе остался недоволен этим браком. Ассер, однако, утверждает, что, хотя по возвращении Этельвульфа из Рима подданные приняли его с радостью, он встретил серьезное противодействие со стороны своего старшего сына Этельбальда, который, войдя в сговор с Эалхстаном, епископом Шерборна, и сомерсетским элдорменом Эанвульфом, замыслил сместить отца с трона.

Бунтовщики нашли прибежище к западу от Селвуда, в землях Дорсета и Сомерсета. Западносаксонская знать разделилась на сторонников Этельбальда и сторонников его отца, страна оказалась на грани гражданской войны, однако Этельвульф с «излишней снисходительностью» отказался от помощи, которую предлагали ему его подданные, и согласился поделить королевство с сыном. Он оставил Этельбальда править в Уэссексе, а сам удалился в «восточные провинции», Кент и подчиненные ему земли, хотя, судя по всему, остался господином во всех своих владениях. Рассказ Ассера слишком напоминает эпизод из истории Каролингов: непокорный сын, доверенные советники, предающие своего господина, раздел королевства, женитьба старого короля на юной принцессе, к которой старшие дети вполне могли его ревновать, — всему этому несложно найти параллели во франкских анналах.

Поскольку в Паркеровской рукописи Англосаксонской хроники ни словом не упоминается о смуте, а говорится просто, что Этельвульф вернулся к своим подданным и они были этому рады, многие историки относятся к рассказу Ассера с подозрением. Хроника, однако, обходит молчанием и такой непреложный факт, как брак Этельбальда с вдовой своего отца. В пользу версии Ассера говорит и то, что Паркеровская хроника и перечень западносаксонских королей исчисляют срок правления Этельбальда в пять лет, в то время как в анналах монастыря святого Неота смерть Этельвульфа датируется 857 годом и говорится, что Этельбальд правил два с половиной года вместе с отцом и два с половиной года — один. Поскольку Этельбальд умер в 860 году, датой его восшествия на престол оказывается 855-й, тот самый год, когда Этельвульф отправился в Рим. Папские хроники также утверждают, что Этельвульф в расплату за паломничество в Рим «лишился всех владений и потерял свое королевство». Англосаксонские и франкские источники сходятся на том, что он умер примерно через два года после возвращения, в 858 году.

Его похоронили в Винчестере, либо, согласно любопытному сообщению в анналах монастыря святого Неота, в небольшом королевском поместье Стейнинг в Суссексе. Согласно завещанию Этельвульфа, о котором мы можем судить только со слов Ассера, и по завещанию Альфреда, «письменному документу, касающемуся наследия короля Атульфа», королевство было поделено между Этельбальдом и Этельбертом. Наследные родовые земли Этельвульф оставил детям и родичам, личную собственность раздал сыновьям и своим приближенным, также завещав немалую ее долю на религиозные нужды и благотворительность.

Он повелел, по свидетельству Ассера, чтобы ради спасения его души с каждых десяти гайд его наследных земель (если они возделаны и заселены), постоянно кормили и одевали одного бедняка. Он также приказал посылать ежегодно 300 манкузов, то есть примерно 40 фунтов, в Рим: две трети этой суммы предназначались на покупку свечей для церквей святого Петра и святого Павла, а одна треть — для передачи Папе. Эти распоряжения впоследствии нередко объединялись в сознании людей с пожалованием десятой доли земель и выплатой «денария св. Петра», и таким образом завещание Этельвульфа смешивалось с его более ранним «даром». Некоторое оправдание для этого, впрочем, можно найти, поскольку, кроме продолжавшейся выплаты «денария св. Петра», у нас нет никаких подтверждений того, что указанные пункты завещания соблюдались. В действительности король по закону не имел права облагать постоянной данью наследные родовые земли, которые находились всего лишь в его пожизненном владении, хотя, несомненно, мог высказать свое благочестивое желание, полагаясь на добрую волю наследников.

За время недолгого единоличного правления Этельбальда в Уэссексе не произошло никаких особых событий. Его брак с юной Юдифью, вдовой Этельвульфа, неприятно поразил всех. Этельбальд удостоился хвалы от монахов Абингдона, которым он покровительствовал, умер раньше срока и был похоронен в Шерборне, в епархии своего друга Эалхстана, в том самом «селвудском скире», где он поднял бунт против отца. В Хронике не дается никакого панегирика вслед за кратким сообщением о его смерти и погребении, и едва ли следует принимать всерьез пышную риторику Генриха Хантингдонского, написавшего: «Вся Англия оплакивала юного короля Этельбальда и горевала о нем… Впоследствии Англия поняла, сколько она потеряла с его смертью».

Юдифь, овдовевшая во второй раз и притом не достигшая еще двадцати лет, продала принадлежавшие ей земли в Англии и вернулась в Санлис, где жила под покровительством местного епископа и своего отца Карла Лысого так, как приличествует королеве. Впоследствии она сошлась с графом Фландрии Балдуином Железная рука, за что была предана анафеме. Юдифь, видимо, сохранила теплые воспоминания о своем недолгом пребывании в Англии, поскольку позднее ее сын Балдуин II женился на дочери Альфреда Эльфтрют, прапрабабке Матильды, жены Вильгельма Завоевателя.

После смерти Этельбальда второй сын Этельвульфа, Этельберт, уже правивший под рукой брата в Кенте, Суррее, Суссексе и Эссексе, получил власть также и над Уэссексом. Вопреки обычаю, принятому в его роду, он не стал делить власть с младшими братьями, вероятно потому, что Этельред и Альфред были еще слишком неопытны, чтобы возлагать на них ответственность в столь тревожное время.

Англия пока пользовалась счастливой возможностью отдохнуть от викингских набегов, в то время как франкские анналы этого периода из года в год повествуют о грабежах и осквернении церквей, о разоренных деревнях и сожженных городах. В каждой из больших рек — будь то Сомма или Сена, Луара или Рона — хозяйничал свой пиратский флот, обычно имевший собственное зимнее пристанище на одном из островов. Поощренные непрекращающимися раздорами внутри каролингской династии, норманны под Рождество 856 года разграбили Париж: это ужасающее и дерзкое деяние хронисты сравнивали с разорением Иерусалима вавилонянами. Орлеан, Блуа, Шартр стали следующими жертвами, вся долина Роны была опустошена, а в 860 году викинги, добравшись до средиземноморского побережья, сожгли Пизу и другие города.

В том же 860 году, в самом начале правления Этельберта, даны, обосновавшиеся в Сомме, под предводительством некоего Веланда (или Вёлунда), напали на Уэссекс. Карл Лысый пытался подкупить их, чтобы они выгнали своих собратьев-пиратов из Сены, но, даже обложив подданных тяжелой данью, он не смог сразу набрать требуемую сумму. В ожидании платежа викингский флот переплыл Ла-Манш, поднялся вверх по Саутгемптон Уотер и разграбил Винчестер, прежде чем фюрд смог дать им бой. «Пришло большое войско на кораблях [sciphere], — пишет анналист, — и разрушило Винчестер, и элдормен Осрик с Гемпширом и Этельвульф элдормен с Беркширом, сражались против того войска и обратили его в бегство и захватили поле битвы».

Потерпев поражение, налетчики уплыли назад через Ла-Манш, и Англия следующие пять лет жила мирно, оставаясь в зоне мертвого штиля на самом краю бури, бушевавшей над континентом.

В 861 году Карл Лысый, испытав гнев и отчаяние после второго разграбления Парижа, добился от Веланда, чтобы тот напал на «островное убежище» викингов в Сене. Однако попытка послать вора ловить воров закончилась не лучше, чем кончилась подобная же затея в Англии в более поздние времена[27]. Осажденные подкупили нападавших, после чего они все вместе перезимовали в безопасном убежище. Карл после этого избрал более разумную линию поведения и стал укреплять и охранять речные берега. Успешно разгромив данов, он сумел с ними договориться: Веланд принес ему вассальную клятву и впоследствии принял крещение.

Примерно тогда же благодаря доблести и решительности Роберта Сильного, графа Анжу, франкам удалось более-менее прибрать к рукам викингов, хозяйничавших в Луаре, но жестокая борьба не прекращалась и обитатели западных королевств жили в постоянном страхе перед насилием и убийствами, чинимыми норманнами, в то время как у восточной границы империи уже набирал силу новый, еще более ужасный враг — дикари-венгры, о чьем появлении сообщает в своей хронике Гинкмар Реймский.

В 865 году викинги, разорявшие берега Рейна, вновь появились на кентском побережье и обосновались на острове Тенет. Кентцы применили уже испробованное западными франками средство: они заключили мир с грабителями, предложив им выкуп, только для того, чтобы обнаружить, что «отговорившись этим миром и обещанием денег, войско ускользнуло ночью и разграбило весь Кент к востоку». Интересно, что ни король, ни кто-либо из элдорменов не упоминаются в связи с этим набегом и предшествовавшими ему переговорами. «Люди Кента», похоже, действовали на свой страх и риск. Возможно, Этельберт уже доживал последние дни. Хроника указывает, что он правил пять лет, называя в качестве даты его восшествия на престол 860 год и отмечая, что Этельред наследовал ему в 866-м. Следовательно, Этельберт умер, скорее всего, в конце 865-го либо в начале следующего года.

Норманны хорошо выбирали время для нападений, точно угадывая моменты, когда королевства, становившиеся их жертвами, были ослабленными или раздирались распрями. Опасность нависла над Англией со всех сторон, когда Этельберт упокоился навеки в Шерборне, рядом со своим братом Этельбальдом. Ассер и Хроника восхваляют Этельберта как достойного короля, чье правление было спокойным и мирным; возможно, в том и другом источнике нашли отражение представления Альфреда: он, должно быть, сохранил самые светлые воспоминания о нескольких спокойных годах в череде непрекращающихся сражений, «золотом веке», «когда люди не слышали ни о каком пиратском войске»{19}. Возможно, именно к этому времени отсылает нас известный пассаж из ассеровского «Жизнеописания Альфреда», где говорится о том, как одаренный мальчик, ощущающий силу разума и жаждущий знания, жадно заучивал наизусть англосаксонские поэмы, хотя до двенадцати лет или даже позднее он оставался «неграмотным» (illeteratus) из-за небрежения своих родителей и опекунов.

Независимо от того, будем ли мы считать, что «неграмотный» означает «не знающий латыни» (как это обычно и делается) или вообще «неученый», представляется весьма вероятным, что после возвращения из второго путешествия в Рим, когда будущему королю было восемь лет, и до вступления Этельберта на трон, то есть до того момента, как Альфреду исполнилось двенадцать или тринадцать лет, ни отец, ни старший брат не занимались систематически его образованием. За государственными делами и удовольствиями придворной жизни они не слишком обращали внимание на необычную тягу к учению, которую проявлял маленький Альфред. Ассер рассказывает, как впоследствии великий король сожалел, что в юности, когда у него было время учиться, он не нашел себе наставника, и во вступлении к переводу «Обязанностей пастыря» Григория Великого Альфред пишет о том, как мало ученых людей осталось в Уэссексе в 871 году, к моменту его вступления на трон. Но десятью годами раньше, после того как королем стал Этельберт, Альфред определенно научился свободно читать и, возможно, начал составлять ту маленькую книгу, содержавшую часослов, псалмы и молитвы, которую Ассер видел у него много лет спустя.

Просвещение и ученость в Уэссексе приходили в упадок постепенно, и войны с данами только ускорили медленный регресс, начавшийся со смертью Этельвульфа. Святой Свизин, один из последних представителей «старой школы», умер в 861 году, вскоре после того, как норманны разграбили Винчестер, где помещалась его епископская кафедра, и его влияние святого какое-то время еще продолжало сказываться среди тех, кто его знал. Альфред и сам мог помнить драгоценности и книги, которые до викингских набегов хранились во множестве в церквях по всей Англии.

Когда в зрелости Альфред получил наконец долгожданную возможность претворить в жизнь свою «просветительскую программу», память о детстве, возможно, подсказала ему те основные пункты, по которым строилось образование его детей и всех тех, кто учился в школе при его дворе, — псалмы, англосаксонские книги и песни, чтение и письмо на родном языке и на латыни; обучение «свободным искусствам» происходило до того, как юные ученики приступали к охоте и иным телесным упражнениям, для которых требовалась физическая сила.

Наверное, в мирные дни правления Этельберта Альфред начал постигать мастерство охотника, которым славился впоследствии, несмотря на то что с детства был болезненным и хрупким. Он подписывал как «сын короля» (filius regis) грамоты брата, и это означает, что он по-прежнему путешествовал с королевским двором, странствовавшим по всей стране. По разрозненным деталям и намекам можно составить себе некое представление об обстановке, в которой прошли детство и ранняя юность Альфреда: годы, когда пытливый мальчик присматривался с пристальным вниманием к людям и их деяниям, предаваясь первым честолюбивым мечтаниям и размышляя о путях их реализации.

О внутренней жизни будущего короля, о том, что занимало его разум и сердце, нам известно меньше, хотя Ассер и написал: «…с младенчества он более желал мудрости, чем чего бы то ни было другого». Жизненные впечатления, наложившись на особенности темперамента, сделали Альфреда не по годам взрослым и пробудили в нем чувство ответственности. Ребенку, воспитанному в духе христианской догмы, видевшему Рим и королевский двор западных франков и слышавшему о былом величии империи, ученость и благочестие, безусловно, представлялись высшими из благ. Перед мальчишеским взором мог вставать — как виденье будущих взрослых лет — возвышенный образ христианского государства, в котором царит порядок, где подданные довольны жизнью и богобоязненны, а король и аристократия используют знания во благо всего общества.

Проблески живого человеческого чувства искупают многословие и путанность описаний Ассера, когда он повествует о не по годам глубокой и искренней набожности своего героя, о том, как ревностно и щедро он раздавал милостыню, как молился, простершись перед гробницами святых, как Господь ниспослал ему недуг, именуемый «ficus», в ответ на его просьбу ниспослать на него немощь, которая будет сдерживать его, но при этом не будет заметна внешне и не сделает его беспомощным. Исступленные молитвы помогали юному Альфреду в переломные моменты жизни, что совершенно естественно для мальчика, чьи эмоции находили выход в религии.

Подобные психологические феномены не являются прерогативой строго определенной эпохи или религиозной конфессии. Последователь Уэсли, оплакивавший свои грехи ночью в темном саду, и юный Франциск Ассизский, облачившийся в нищенские лохмотья из любви к ближнему, были людьми того же сорта, что и юный Альфред, поднимавшийся с криком петуха, чтобы излить жар своей пылкой души перед Господом и святыми. Истово верующий, впечатлительный, ищущий мудрости, он, должно быть, старался избегать всех грубых проявлений реальности; ему причиняли боль скандалы и ссоры членов императорской династии, заносчивость и корыстолюбие папства, безудержная жестокость язычников норманнов. Он искал цивилизованности и культуры, а видел лишь постепенное торжество варварства, он мечтал об уединении и созерцании, а вынужден был прибегать к насилию.

Из всех биографов Альфреда сэр Джон Спелман, ставший свидетелем гражданской войны в Англии и видевший, как трудно жилось «книжным червям» в эти неспокойные дни, лучше других понимал страдания мальчика, мечтавшего гораздо больше о книгах, чем о землях, сокровищах и власти.

И как точно подметил Спелман: «…Тот, кто избрал Альфреда для трудов, о которых тот едва ли думал, дал ему возможность учиться в школе, не столь привлекательной на первый взгляд, но куда лучше подготовившей его к предназначенному ему. Этой школой стали странствия и превратности судьбы».

Глава IV

АЛЬФРЕД СЕКУНДАРИЙ (866–871 годы)

С того момента, как Этельред наследовал трон, на плечи Альфреда лег в полной мере весь груз государственных обязанностей. Хотя ему не было доверено править самостоятельно в качестве ставленника верховного короля и он по-прежнему подписывал грамоты просто как сын «короля» (filius regis), он стал первым советником своего брата, и Ассер именует его «секундарий» (secundarius). Носитель этого титула (который, возможно, присваивался ближайшему наследнику уэссекцкого короля), очевидно, обладал официальными полномочиями как наместник.

Говорится, что Альфред любил Этельреда больше других своих братьев. Не исключено, что общие воспоминания детства и ранние смерти Этельбальда и Этельберта сблизили двух последних оставшихся в живых сыновей Этельвульфа. Вдвоем они проводили в иной мир мать, отца и двух братьев-королей. И теперь вместе смотрели в лицо величайшей из опасностей, грозивших когда-либо Англии на людской памяти.

В 866 году, когда Этельред «принял власть» в западносаксонском королевстве, «огромное войско [micel here] пришло в землю англов, перезимовало в Восточной Англии и обзавелось там лошадьми, и восточные англы заключили с ними мир». Так гласит запись в Англосаксонской хронике, примечательная своей краткостью: первый зловещий знак, первое предвестье военной бури, готовой разразиться над обреченной страной. То были уже не случайный набег на побережье, не плавание за добычей вверх по реке или грабительский налет из какого-нибудь островного убежища. Это были начало систематического и продуманного натиска с целью завоевания и заселения самого крупного из Британских островов. Стада коней, гулявшие на склонах зеленых холмов Восточной Англии, представляли собой легкую добычу. Викинги оставили свои корабли и превратились в своего рода «конную пехоту»: сражались они пешими, но экспедиции за фуражом совершали верхом, прочесывая все окрестности, как подметил один старинный автор, не хуже «драгун» — конных пехотинцев, участвовавших во французско-германских войнах XVII века. Жители Восточной Англии, как ранее и кентцы, смирились с неизбежностью и заключили весьма ненадежный мирный договор с незваными гостями.

Викинги, жаждавшие дальнейших грабежей и завоеваний, обратили свои взоры на другие земли. Они переправились через Хамбер в Дейру и захватили Йорк (древний римский город Эборак). В Нортумбрии в это время разгорелась междоусобица: узурпатор Элле оспаривал право на корону у законного правителя Осберта. Перед лицом общей опасности соперники объединились, но было уже поздно. Они собрали «большой фюрд» (mycelfyrd) и пошли отвоевывать Йорк; захватчики заняли оборонительную позицию за осыпающимися стенами. Нортумбрийцы ворвались в город 21 марта 867 года, но понесли огромные потери в жестокой рукопашной схватке и отступили. Элле и Осберт погибли, а те немногие, кто остался в живых из их войска, заключили мир с данами.

Вторжение данов в Англию (865–872)

Легенды, сложившиеся вокруг нортумбрийского эпизода и других военных кампаний в Восточной Англии, свидетельствуют о том, что народное сознание воспринимало эти события как нечто крайне значимое. Абстрактные политические мотивировки не могли служить удовлетворительным объяснением разразившейся катастрофы. Любовь, ненависть и месть — древнейшие из страстей — были призваны на помощь, чтобы рассказать о несчастьях, обрушившихся на Англию: история завоевания Нортумбрии вошла как составная часть в сагу о мифическом Рагнаре Кожаные Штаны и его сыновьях. В XII веке в реалиях эпохи викингов стали черпать свои сюжеты авторы рыцарских романов, и в Англии рассказывали историю о том, как один из соперничающих королей (Осберт — согласно одной версии и Элле — согласно другой) обманул прекрасную нортумбрийскую деву, как ее родичи подняли бунт, а ее оскорбленный муж обратился за подмогой к данам. Другая легенда повествует о том, что Элле бросил прославленного викинга Рагнара Кожаные Штаны в яму, полную змей, и что поход в Нортумбрию был делом рук сыновей Рагнара — Ингвара и Уббы, — которые хотели отомстить за убийство отца. Они захватили Элле в плен и предали его мучительной смерти. В третьем варианте местом действия оказывается Восточная Англия. Рагнар Кожаные Штаны, говорится в ней, высадился на берег и был принят королем Эдмундом. Однако один завистливый охотник убил Рагнара, а затем на его корабле приплыл в Данию и обвинил короля Эдмунда в убийстве скандинавского предводителя. Сыновья Рагнара — Хингвар и Хубба — созвав своих воинов, отправились в Восточную Англию и убили Эдмунда, «блаженного Исповедника Христова».

Во всех этих историях викингов возглавляет Ингвар, Хингвар или Ивар, которого саги именуют «Ивар Бескостный», хитроумный сын Рагнара, чья сметливость с лихвой искупала физическую слабость. Этот человек, наделенный лисьей хитростью, коварством и проницательностью — типичный норманнский политикан, стал интеллектуальным вдохновителем английской кампании; его брат Убба (или Хубба) мог бы служить образцом норманнского воина — храброго, сильного и стойкого.

В преданиях о трех братьях — «Хингваре, Хуббе и Хальфдане», — с именами которых средневековая легендарная традиция связывает войны IX века, реальные факты настолько переплетены с вымыслом, что одно уже нельзя отделить от другого. Почти наверняка предводители викингов были по происхождению данами, Хуббу называют властителем фризов (dux Frisiorum). Хингвара, с большой долей вероятности, можно отождествить с Иваром, соратником Олава Белого, норманнского короля Дублина, который в 870 году вторгся в Западную Шотландию и привез в Ирландию в качестве пленников множество англосаксов, бриттов и пиктов. Ирландские анналисты величают Ивара «королем норманнов во всей Ирландии и Британии» и утверждают, что он был братом и наследником Олава Белого. Английские и континентальные хронисты более поздних времен пишут о «тиране Ингваре», самом жестоком из всех пиратских королей. В погодных статьях Англосаксонской хроники и сочинении Ассера, написанных современниками событий, Ингвар просто упоминается несколько раз как брат Хальфдана. В сагах на месте Уббы и Хальфдана оказываются полумифические «Змеиный Глаз», «Белая Рубаха» и Бьёрн Железный Бок. Согласно ирландским источникам у Ивара, помимо Олава, был еще и младший брат, Ойсла или Ависле, которого тот, сговорившись с Олавом, «вероломно убил, став братоубийцей».

Из всего этого изобилия разрозненных и противоречащих друг другу деталей можно, по крайней мере, заключить, что столь масштабное и опасное предприятие, как завоевание Британии, привлекло морских разбойников отовсюду, и ястребы уже кружили над обреченной жертвой. Ивар, вероятно, приплыл из Ирландии, Убба — из данских поселений во Фризии, Хальфдан — из самой Дании или с континента. Четвертого «сына Рагнара», Бьёрна, мы обнаруживаем среди викингов, совершавших рейды по Сене и, возможно, рискованные походы в Испанию и Северную Италию. Воинственные кланы собирались, заслышав призыв к бою, и родичи должны были сойтись в земле обетованной, подобно тому как в XI веке потомки викингов, отпрыски нормандского рода Отвиль, прибрали к рукам плодородные земли Южной Италии и Сицилии. Во всяком случае, для Альфреда и его соратников эти теряющиеся в дымке времени предводители пиратов были вполне реальными фигурами и вопрос о том, как противостоять неизбежной угрозе их дальнейших вторжений во внутренние земли Англии, требовал безотлагательного решения.

В 868 году войско Ивара и Уббы выступило из Йорка на юг, в Мерсию. Они поставили короля-марионетку Эгберта править в землях к северу от реки Тин, но Дейру сохранили за собой, используя Йорк в качестве базы для дальнейших военных операций.

Южные королевства не были готовы к приходу врагов. Связи между Мерсией и Уэссексом еще более укрепились, после того как Альфред женился на дочери мерсийского элдормена, и, получив весть о приближении языческого войска, король Бюрхред и его уитэны немедля обратились за помощью к Этельреду, королю Уэссекса, и его брату Альфреду, которого Ассер здесь впервые называет «секундари-ем». В Англосаксонской хронике имя Альфреда упоминается рядом с именем брата (в Паркеровской рукописи это место помечено крестом на полях), из чего можно заключить, что он занимал важное положение при дворе и был наделен немалыми полномочиями.

Объединенный фюрд Мерсии и Уэссекса встретил захватчиков у Ноттингема на Тренте, который впоследствии стал одним из «Пяти Бургов» Данело: норманны, очевидно, либо возвели поспешно земляные укрепления (geweorc), рассчитывая остаться в этом месте на зиму, либо заняли уже существовавший форт. Тогда Альфред впервые увидел викингов, но сражаться с ними ему практически не пришлось, поскольку язычники, хотя и сумели отбить атаку англосаксов, пытавшихся взять укрепления, согласились на переговоры. Бюрхред позволил им задержаться в Ноттингеме до весны, после чего они вернулись в Йорк и, как сказано в Хронике, «оставались там год», вероятно, готовясь к новым дерзким вылазкам. В 870 году не слишком большое, но сплоченное и организованное конное войско данов проскакало через Мерсию в Восточную Англию, сжигая и разоряя по пути богатые монастыри Болотного края, и расположилось на зиму у Тетфорда в Норфолке.

В смешении церковной традиции со светскими героическими преданиями реальная последовательность событий практически полностью теряется. Однако история, рассказанная английскими хронистами XII века и автором весьма красочной средневековой подделки, известной под названием «Хроника Ингульфа из Кройленда», судя по всему, соответствует истине по духу, если не фактически. Хроники живописуют неудержимое продвижение языческого войска, доблестную, но безнадежную попытку сопротивления, предпринятую жителями Линдси под предводительством своих лордов, величественные соборы и монастырские постройки, объятые пламенем, Бардни, Кройленд и Медесхемстеде (Питерборо), «некогда богатые, ныне обратившиеся в ничто», и монастырь Эли, уцелевший благодаря окружавшим его топям. Они рассказывают, как викинги убивали монахов и монахинь, выбрасывали из реликвариев святые мощи, уничтожали рукописи, уносили с собой драгоценные вещи, и единственной более-менее светлой нотой в этой горестной повести, смутным проблеском человеческого чувства, является история о том, как предводитель викингов во время разграбления Кройленда спас жизнь ребенку, тронувшему его сердце своей красотой.

Люди, пережившие викингские нашествия, не имели ни времени, ни душевных сил, чтобы писать о них, но память народа сохранила множество живых подробностей, и они служили материалом для тех, кто пришел позже. Таково могло быть происхождение истории о святом Эдмунде, которую оруженосец короля поведал святому Дунстану и которая таким образом стала известна Аббону из Флёри, автору первого «Жития Эдмунда».

Зимние месяцы даны провели в укрепленном лагере у Тетфорда, там, где река Тет впадает в Малый Уз. Восточные англы сражались с ними, но потерпели поражение; крушение королевства стало очевидной реальностью, когда король Эдмунд попал в руки врагов и принял мученическую смерть. Хроника и Ассер сообщают только, что «даны победили в битве, убили короля и завоевали землю». Легенда, в которой Эдмунд предстает английским двойником святого Себастьяна, имеет более позднее происхождение. В ней рассказывается, что короля привязали к дереву, исхлестали бичом, после чего данские лучники стали стрелять в него и продолжали это делать до тех пор, пока он не был утыкан стрелами, как еж иголками. После этого ему отрубили голову, бросили тело в лесу, где оно было чудесным образом обнаружено подданными Эдмунда.

Останки короля-мученика стали реликвией одного из самых великолепных монастырей средневековой Англии, и королевское поместье Бедриксворт, где он был похоронен, превратилось в многолюдный город Бери Сент-Эдмунд. Уже в конце IX века в Восточной Англии были отчеканены монеты в его честь. Эдмунд, одолев своих победителей, стал любимым святым Гутрума-Этельстана, датского конунга, принявшего крещение во времена Альфреда, и Кнута Могучего — первого английского короля из датской династии, правившего страной полтора столетия спустя. Его слава быстро распространилась повсюду, и он стал центральным персонажем христианского цикла легенд о нашествиях данов, в то время как Рагнар Кожаные Штаны был главным героем языческих преданий на ту же тему.

Но в 870 году все это еще было делом далекого будущего. Предводители данов казались англосаксам просто дикарями и мародерами, безо всякого романтического ореола, а король Эдмунд — всего лишь одним из многих несчастных, ставших их жертвами. Для Этельреда и Альфреда события 870 года были мрачной реальностью, и они, должно быть, ждали с тяжелым сердцем нападения на Уэссекс, которое, как они знали, не замедлит произойти.

Пока, однако, к югу от Темзы царил мир, и Альфред мог предаться радостям семейной жизни, прежде чем весь груз государственных обязанностей и ответственности лег на его плечи. Он женился в 868 году, женой его стала Эалхсвит, мерсийская дева королевского рода, о которой нам известно на удивление мало. Ассер даже не называет ее имени, хотя утверждает, что ее отцом был Этельред Мукил, элдормен (comes) «Гайни», а матерью — Эадбург из мерсийского королевского дома. Он также добавляет, что часто виделся с Эадбург в последние ее годы и что эта почтеннейшая женщина во время своего долгого вдовства являла собой пример добродетельной жизни; но для жены Альфреда он не находит ни доброго, ни худого слова.

Упоминание об Эалхсвит встречается: в нескольких рукописях Англосаксонской хроники, где ее смерть датируется то ли 902-м, то ли 905 годом; в завещании Альфреда, согласно которому «поместья» в Ламбурне, Вантеже и Этандуне вместе с определенной суммой денег отошли Эалхсвит, названной только по имени; а также в грамоте 901 года, которую она подписала как мать Эдварда Старшего (Ealhswith, mater regis). Считается, что она основала, одна или вместе с мужем, женскую монашескую общину, носившую имя святой Марии, в Винчестере, где она и умерла, удалившись от всех дел.

Второе имя ее отца, Мукил (либо Мукел), которое первоначально истолковали неправильно как «большой» или «великий», встречается среди имен элдорменов, свидетельствовавших мерсийские грамоты с 814 по 868 год. Поскольку в период с 836 по 848 год некоторые из этих грамот подписывал и другой Мукел, мистер Стивенсон предположил, что два элдормена, отец и сын, носили одинаковое имя и что сын был зятем Альфреда. Кроме того, у Эалхсвит был брат, Атульф (или Этельвульф) элдормен, умерший, согласно сообщению Хроники, в 903 году. Никто из исследователей, однако, не смог идентифицировать «Гайни» — область, в которой Этельред Мукил, по словам Ассера, правил{20}.

В «Жизнеописании Альфреда» рассказывается о том, что во время долгих свадебных торжеств, на пиру, затянувшемся далеко за полночь, юного жениха внезапно поразил странный и мучительный недуг, который продолжал преследовать его и по прошествии двадцати пяти лет, когда Ассер писал свою книгу. Очевидцы считали причиной этого недуга чары, сглаз или зависть дьявола, другие сочли, что это была особая разновидность лихорадки, называемая «ficus», от которой Альфред страдал с младенчества. Ассер не вполне последовательно объясняет далее, что «ficus» был ниспослан Господом как «узда» в ответ на молитвы Альфреда «во цвете его юности»; он пишет также, что позднее Альфред просил заменить эту немощь на более легкий недуг, который не превращал бы его, как проказа или слепота, в беспомощного жалкого калеку, и что после этого он исцелился от своей болезни, однако на свадьбе познал новый недуг, пришедший на смену прежнему.

Многие родичи Альфреда умерли рано, и он вполне мог унаследовать некую болезненность, которая проявляла себя по-разному в разные периоды его жизни, но установить точно природу его болезни на основании путаного и противоречивого рассказа Ассера не представляется возможным. Многие исследователи предполагали, что Альфред страдал эпилепсией, но трудно приписать подобный недуг человеку, который так много и постоянно трудился и прославился трезвостью суждений. Кроме того, английские медики того времени вполне представляли себе симптомы эпилепсии и едва ли могли принять ее за «ficus»{21}. Более правдоподобной представляется другая гипотеза, основанная на использовании термина «ficus» в англосаксонской медицине. Согласно этой версии детский недуг идентифицируется как геморрой, а позднейший недуг — как некая разновидность каменной болезни{22}. Таким образом, объясняются многие из симптомов, описанных Ассером. Внезапные приступы жестокой боли и столь же внезапное их прекращение, постоянное недомогание, подавленность и ощущение усталости в периоды относительного здоровья — все это хорошо известные признаки данного недуга. Возможно даже, что панический ужас Альфреда перед проказой или слепотой порождался коварным действием болезни, затрагивавшей в основном кровеносную систему и зрение. Однако чем бы ни была вызвана физическая немощь, Альфред, по-видимому, мужественно ей сопротивлялся. Никакие страдания тела не могли сломить его дух, и все надуманные страхи развеялись, когда пришла пора действовать, ибо роковой час Уэссекса в конце концов пробил.

Король Эдмунд заслужил славу мученика 20 ноября 870 года. С наступлением нового года викинги двинулись на юго-запад к границам западносаксонских земель и стали лагерем на южном берегу Темзы неподалеку от королевского поместья Рединг, на узком мысу между Темзой и ее притоком Кеннетом. В Паркеровской рукописи Хроники сказано только то, что «войско пришло в Рединг». В Питербороской рукописи уточняется, что они «приехали верхом», возможно, по древней военной дороге Икнейлд Уэй. Они ворвались в Уэссекс, пишет Генрих Хантингдонский, подобно могучему потоку, «снося все на своем пути». Предводителем войска был уже не Ивар, в тот момент, возможно, отправившийся грабить западные побережья Шотландии с Олавом Белым, а его брат Хальфдан, к которому присоединились еще один конунг — Багсег — и несколько ярлов.

Через три дня после прихода на мыс, 31 декабря, захватчики выслали отряд под командованием двух ярлов на поиски фуража, а остальные тем временем укрепили лагерь, перегородив мыс от одной реки до другой. Ассер, единственный наш свидетель по данному вопросу, называет их сооружение vallum. Вероятно, это был ров с насыпью, или земляной вал, по типу тех укреплений (geworc), которые викинги возвели в Ноттингеме, а сам Альфред позднее строил в Этелни.

Ярлы, отправившиеся за фуражом, поскакали на запад через леса и поля, и там, возле Энглфилда, между Пенбурном и Тэле, их встретил Этельвульф, элдормен Беркшира, с передовым отрядом, состоявшим по большей части из его дружинников{23}. Он наголову разбил викингов и убил одного из их предводителей{24}.

Даны вернулись в свой лагерь. Четыре дня спустя Этельред и Альфред, возглавлявшие основные военные силы западных саксов, объединились с Этельвульфом и подошли к Редингу с «большим фюрдом». Они загнали викингские шайки, рыскавшие по окрестностям, за линию укреплений, убив множество врагов, но даны, остававшиеся в лагере, высыпали «словно волки из всех ворот» и в свою очередь атаковали христиан, обратив их в бегство. Этельвульф, неустрашимый герой, пал в этой битве. Его тело, как пишет Этельверд, «тайно вынесли с поля боя и отвезли в мерсийские земли, в место, что зовется Нортвортиг, а на языке данов Деораби [Дерби]». Возможно, как предположил профессор Стентон{25}, Этельвульф был мерсийцем по происхождению и первоначально служил мерсийскому королю, и его люди похоронили его в родной земле.

Таймер, написавший в XII веке поэтическую хронику на англо-нормандском диалекте, утверждает, что англичане бежали на восток, к Уистли Грин, и переправились через. Поддон на броде Твифорд; эта версия интересна своей подробностью, но не подтверждена никакими иными свидетельствами. Более вероятным представляется, что Этельред и Альфред отступили со своим войском к западу, рассчитывая укрыться и получить все необходимые припасы в «землях короны», раскинувшихся по холмам от поместья в Вантеже до другой королевской резиденции, Ламбурна. Не исключено также, что они отошли к югу, чтобы преградить врагам дорогу к Винчестеру, путь к которому от Рединга лежал прямо на юг.

Походы Ивара и Олава (864–871)

Даны к тому времени, вероятно, уже выработали определенную стратегию и проводили свои военные кампании столь последовательно и умело, что их противникам приходилось прилагать усилия, дабы не оказаться в положении отстающих. В Ноттингеме и Тетфорде викинги, не уходя слишком далеко от судоходных рек, обосновались в самом центре завоеванной области и, возведя собственные или использовав уже существующие укрепления, совершали из своего лагеря набеги на окрестности. В Рединге они стояли на пограничной реке, и их тактика была рассчитана на удары с периферии в центр. Они угрожали Винчестеру на юге и Лондону на востоке, контролировали Темзу и обеспечивали свободный подход подкреплениям, прибывавшим к ним из Скандинавии или с континента.

Из Рединга можно было без труда подняться в холмы и отправиться на запад, во внутренние земли Уэссекса, по Риджуэй, старому тракту, все еще бежавшему с вершины на вершину; либо спуститься через разрушенный Силчестер к римской дороге, ведущей на юг, к Винчестеру. Победители даны, вероятно, решили идти на запад. Через четыре дня после битвы у Рединга они были на Эшдауне (Ascesduri) — длинной гряде меловых холмов, протянувшейся с востока на запад между долинами Ока и Кеннета. Где-то в этих местах произошло третье — и самое крупное — из многочисленных сражений, которыми отмечен рассматриваемый нами период, «год альфредовских битв»{26}, как их стали потом называть.

Среди всех сражений, точное место которых нам неизвестно, битва при Эшдауне вызывает едва ли не самые горячие споры. Ее пытались соотнести: с лесом Эшдаун в Суссексе, с эссекским Эшдауном, с Эшендоном в Бакингемшире, с поместьем Асседоне (Assedone), располагавшимся в XI веке неподалеку от Эшемпстеда, между Пенбурном и Стритли; с Эстоном, возле Лабери Хилл, в восточной оконечности беркширской гряды; и с Эшдаун Парк в поместье Эшбери на западном ее конце.

Притязания Суссекса, Эссекса и Бакингемшира едва ли заслуживают обсуждения. Рассматриваемая нами военная кампания разворачивалась в берширкских и уилтширских холмах, и нужны доказательства куда более весомые, чем совпадение не самого редкого названия, чтобы говорить о переносе боевых действий далеко на юг или на восток Англии, либо в Мерсию. Отождествление Асседоне и Эшдауна этимологически неверно. Эстон опять же означает «восточный город» и не имеет отношения к Эшдуне, «ясеневому холму», а Эшдаун Парк заимствовал название у холмов, на которых он расположен. Не исключено, что холмы эти получили свое имя не потому, что на их склонах росли ясени, а в честь Эека (Æsc), саксонского вождя древних дней, чьи деяния давно стерлись из памяти. Эшдаун, писал доктор Вас, опубликовавший в 1738 году сочинение Ассера, «это, скорее, область, а не город». Он добавляет также, что пастухи и поныне называют берширкскую гряду Эшдаун. Предположение Васа подтверждается тем, что в погодной статье 1006 года Питербороской рукописи Англосаксонской хроники говорится о том, что викинги шли «вдоль Эшдауна к Кукхемсли Хилл. Также в Абингдонской хронике[28] утверждается, что Альфред одержал победу «на (super) Эшдуне». Доктор Вас считал, что битва произошла неподалеку от Эшдаун Парка, в низине под земляными укреплениями Аффингтон Кастл и изображением Белого Коня, вырезанным в дерне на северном склоне холма (как думал исследователь, в честь этой победы). Согласно его версии даны стояли лагерем в Аффингтон Кастл, а Этельред, подобно добропорядочному полководцу XVIII века, провел ночь перед битвой в Хардуэлл Кемпе, в полумиле к западу. В Веланд Смита похоронили конунга Багсега, а ярлы данов спят вечным сном под Семью Курганами.

Хотя при раскопках в этих местах были найдены человеческие кости и оружие англосаксонской работы, строго говоря, все доводы в пользу того, что битва произошла именно там, представляют собой лишь догадки и домыслы. Столь же умозрительной, хотя и вполне приемлемой, является другая версия, согласно которой лагерь данов располагался на Лабери Хилл, в восточном конце гряды, а уэссекцы, пройдя маршем от Стритли, бились с ними на Комтон Даунс. Судя по всему, наши попытки определить в точности, где произошла битва, ничего не дадут. Сам факт, что не сохранилось никаких преданий, связанных с этим местом, указывает на то, что битва скоро забылась. Камден, антиквар XVI века, использовавший среди прочих источников и сочинение Ассера и знавший Долину Белого Коня, описывая Суррей и Уилтшир, упоминает о битвах при Аклее и Этандуне, но ни слова не говорит об Эшдауне. Другие историки того времени поступают так же. Впрочем, все это не столь важно. Древняя память живет в тех землях: берширкские холмы помнят много народов и рас еще с доисторических времен, множество людей ступали по зеленым травам на их вершинах, и сражение Альфреда с данами просто стало одной из хранимых ими легенд.

Нам вряд ли удастся восстановить в подробностях место действия разыгравшейся драмы, зато ход событий изложен Ассером и автором Англосаксонской хроники достаточно ясно. Ассер, сам побывавший позднее на поле битвы и говоривший с надежными свидетелями, сообщает особенно много живых подробностей.

Даны поднялись в холмы то ли просто грабить, то ли следуя своему плану наступательной военной кампании. Их войско состояло из двух «подразделений»; одним командовали конунги — Хальфдан и Багсег, а другим — ярлы. Англосаксы перегруппировали свои силы подобным же образом. Этельред командовал той частью войска, которой предстояло биться против конунгов, а Альфред с другой частью должен был противостоять ярлам. Позиционное преимущество было за язычниками, ибо их лагерь располагался выше, чем лагерь христиан.

Ранним утром 8 января даны, выстроившись в боевой порядок, в тесном строю двинулись вниз с холма. Альфред был готов действовать, но Этельред слушал мессу и отказался делать хоть что-нибудь, заявив, «что, пока священник не закончит мессу, он, если будет жив, не уйдет отсюда и не оставит служение Господу ради служения людям». По мнению Ассера, победа, одержанная англосаксами в тот день, доказывает, что подобное благочестие было угодно Богу, однако и Альфреда, которого очень раздосадовала эта задержка, можно простить. Он был молод и горяч. Враг быстро приближался. Тогда он, секундарий, полностью взял командование на себя. Он построил войска вокруг знамен Уэссекса и повел оба подразделения в атаку, ринувшись вверх по склону холма «как дикий кабан». Этельред, «с оружием и молитвами», последовал за ним, и схватка разгорелась. Ассер пишет далее:

«В том месте рос одинокий терновый куст, который я видел собственными глазами. Вокруг него собралось вражеское войско, оглашая воздух дикими криками; они дрались во имя зла, в то время как наши люди сражались за свою жизнь, за тех, кого они любят, и за родную землю»{27}.

В течение короткого зимнего дня кипел бой, но под вечер разбитые даны обратились в бегство. Они беспорядочно отступали в свой лагерь в Рединге, а победители уэссекцы преследовали их до темноты. Повсюду на плоских вершинах холмов лежали убитые. Конунг Багсег пал в этой битве, сраженный, по преданию, Этельредом; с ним погибли пять прославленных ярлов: Сидрок Старший, Сидрок Младший, Осбеарн, Френа и Харольд — и несчетное множество воинов, чьи имена остались нам неизвестны. Некоторые из тех, кому удалось спастись, возвратились в Рединг только на следующий день. Никогда, говорится в Хронике, со времен прихода саксов в Британию, не случалось на этой земле столь кровопролитного сражения.

Хронисты позднейших эпох, во многом ангажированные монархией и Церковью, преувеличивали заслуги Этельреда и благотворное влияние его набожности. Уильям Мальмсберийский даже писал, что победа англосаксов оказалась под угрозой из-за безрассудства Альфреда, но своевременное появление короля спасло ситуацию. Альфред и правда выказал немалое мужество и своеволие, что приоткрывает нам с неожиданной стороны логику развития его характера. Прилежный ученик и благочестивый раскаивающийся грешник превратился в яростного юного воина, нетерпеливого и самоуверенного, который безрассудно, хотя и с благородным пылом, спешит навстречу любой опасности. Кровь воинственных предков бурлила в его жилах, когда он рвался вверх по склону впереди своего войска в бледном свете январского утра, и королевство, которым ему вскоре суждено было править, лежало у его ног как награда победителю.

Персонажем одной из легенд, связанных с Белым Конем, был святой Георгий, по преданию убивший дракона на Дрегон Хилле — холме эшдаунской гряды. В лице Альфреда Уэссекс обрел настоящего драконобойцу, который принес своему королевству победу в долгой войне с многоголовой викингской гидрой, и именно на Эшдаун Альфред впервые понял, по крайней мере отчасти, смысл возложенной на него трудной задачи.

При всей грандиозности этой победы Этельред и его брат не сумели закрепить достигнутый успех. Пока Хальфдан оставался в Рединге и собирал остатки своего разбежавшегося войска, уэссекцы почивали на лаврах. Монастырская традиция Абингдона, однако, дает нам некий ключ, позволяющий объяснить это кажущееся бездействие. Хронист сравнивает Альфреда с Иудой Искариотом за то, что он отнял у монастыря поместье Абингдон и все связанные с этим права — не лучший способ возблагодарить Господа за победу над данами при Эшдауне{28}. Вероятно, Альфред пытался обезопасить верховья Темзы, построив форт в Абингдоне, из которого можно было бы приглядывать за лагерем данов в Рединге и куда не составляло труда добраться из обеих королевских резиденций — Вантежа и Ламбурна, расположенных по разные стороны от беркширских холмов. Монастырь, судя по всему, был в 871 году разграблен данами, так что от него сохранились только стены; монахи разбежались, унеся с собой реликвии и документы.

Если в стратегические планы Альфреда входило обеспечить безопасность западных земель, он, наверное, был разочарован, когда две недели спустя после битвы при Эшдауне, даны из Рединга, отказавшись от планов наступления на запад, совершили марш-бросок на юг, в Гемпшир. Уэссекцкое войско еще не было распущено и преградило путь врагу в Бейсинге на Лоддоне в двенадцати милях от Рединга по дороге на Винчестер. Последовавшая за этим битва завершилась, как сочли даны, их триумфом, но в реальности победа ничего им не дала, ибо они прервали свое наступление в Южном Уэссексе и ни с чем вернулись в лагерь. Уэссекцы теперь вынуждены были занять новую линию обороны на высоких холмах к югу от долины Кеннета, прикрывавших Винчестер, Солсбери и Уилтон.

Вероятно, в следующие несколько недель были совершены некоторые из тех «многочисленных вылазок», которые, по словам Хроники, совершали элдормены, королевские тэны и «Эльфред, брат короля» (последняя цитата подразумевает, что из всех упомянутых лиц, по крайней мере, Альфред участвовал в стычках до того, как вступил на трон).

Так или иначе, с приходом весны язычники, собрав все свои силы, возобновили натиск, и еще одно крупное сражение этого богатого событиями года состоялось у «Меретуна» (Mereturi). «Меретун» отождествляли с Мертоном в Суррее и другим Мертоном неподалеку от Рединга, а также Марденом возле Девайзеса, но в данном случае речь почти наверняка идет о Мертоне, расположенном по соседству с Бедвином в Уилтшире. Он представляет собой стратегически важный пункт на римской дороге, соединяющей Винчестер и Мальборо, из которого можно контролировать подходы к Винчестеру и Солсбери; кроме того, неподалеку от него сходятся границы трех графств — Беркшира, Гемпшира и Уилтшира.

Ассер, как ни странно, вовсе не упоминает об этой битве, но краткие записи Хроники сообщают о том, что войско язычников разделилось на два и в какой-то момент оба войска начали отступать (возможно, это был обманный маневр), но потом даны воспряли духом, так что в итоге победа осталась за ними. Говорится также, что в этом сражении пал Хеахмунд, шерборнский епископ, и с ним «много других добрых людей». Епископа похоронили в Кейнсгеме, неподалеку от Бристоля, и, поскольку впоследствии его почитали как святого, мы можем установить точную дату битвы, в которой он погиб (в этот день отмечается его память), — 22 марта.

Месяц спустя, после Пасхи (которая в тот год праздновалась 15 апреля), король Этельред также покинул этот мир, растратив все силы в непрестанных заботах и тревогах, а возможно, как утверждают некоторые хронисты позднейшего периода, от раны, полученной в битве при Мертоне. «Летнее войско» (sumor Iida) пиратов-данов, о котором говорится в Хронике, превратилось в мифического данского конунга Сомерледа, нанесшего тот роковой удар Этельреду. Короля похоронили в Уимборне, где надпись XVII века хранит память о «святом Этельреде-мученике, короле западных саксов, погибшем от руки язычников-данов». Ассер пишет:

«После того как он прилежно правил королевством пять лет, снискав почет и добрую славу, хотя в его время случилось немало бед, он ушел по пути всего земного и, похороненный в Уимборне, ждет пришествия Господа и первого воскрешения праведников».

Альфред вступил на трон, по словам Ассера, «с полного согласия всех жителей королевства», избранный уитэнами и принятый всеми подданными, если верить позднейшим сочинениям. В современных событиям источниках, однако, нет никаких указаний на формальное избрание Альфреда, ибо туманная общая фраза Ассера мало что значит, а в Хронике вслед за сообщением о смерти Этельреда просто говорится: «Тогда Эльфред, сын Этельвульфа, его брат, стал королем западных саксов».

По всей вероятности, вступление Альфреда на трон было единственно возможным решением. Хотя у Этельреда остались, по крайней мере, двое сыновей, их юный возраст говорил против них. Не исключено также, что положение Альфреда как «секундария» предполагало определенные властные полномочия и право наследовать корону{29}. У тех, кто верит в «папскую коронацию» и помазание Альфреда в короли в Риме, его вступление на престол, разумеется, не вызывает никаких вопросов. Многие исследователи предполагают, что Этельвульф установил порядок наследования в своем завещании, назвав в качестве наследников уэссекцкой короны по старшинству Этельбальда, Этельреда и Альфреда и передав Этельберту и его потомкам Кент. Считается, что в той части, которая касается Этельберта, это распоряжение не было исполнено, поскольку Этельред и Альфред унаследовали королевство со всеми подвластными ему землями. Данное мнение основано на ассеровском толковании завещания Этельвульфа и на отсылках, имеющихся в латинской версии завещания Альфреда. Возможно, первоначально источником подобных суждений послужило неправильное толкование нескольких пунктов завещания, процитированных Альфредом, которые в оригинальном древнеанглийском тексте, похоже, относились к личным владениям Этельвульфа.

Ассер пишет, что Этельвульф в своем завещании поделил королевство «между двумя старшими сыновьями», очевидно, подтвердив таким образом сделанное ранее распоряжение, согласно которому Этельберт стал вассальным королем в Кенте. Родовые владения четверо сыновей Этельвульфа, в соответствии с семейной договоренностью, наследовали по старшинству, и возможно, такой же порядок наследования соблюдался в отношении королевской власти, хотя у нас нет практически никаких оснований для такого вывода.

Но в случае Альфреда нет нужды так долго обсуждать вопрос о наследовании титула. Он оказался бесспорным претендентом на корону после смерти старшего брата — как единственный взрослый представитель королевской династии Уэссекса. Вероятно, Альфред был официально коронован, как требовал обычай того времени, хотя лишь в поздних и весьма недостоверных источниках упоминается о «второй» коронации в Винчестере, как о некоем дополнении к «первой» коронации и помазанию в Риме. Говорится, что Альфред привез регалии, использовавшиеся во время папской церемонии, с собой в Англию и завещал их своим наследникам.

Среди древних реликвий, переплавленных во время гражданской войны XVII века, числится «корона верховного властителя, которой были коронованы Альфред, Эдвард и другие короли». Сэр Джон Спелман описывает ее как «вещь древней работы, с цветочным орнаментом, украшенную драгоценными камнями в простых оправах»; он полагает, что Альфред, во дни благоденствия, «обратил свои мысли к созданию имперской короны… более величественной и царственной, нежели та, которую носили прежде правители его королевства». Реликвия, о которой говорит сэр Спелман, — это, скорее всего, «корона Эдуарда Исповедника», которую «отдали» Альфреду в XIV веке, в ту пору, когда клирики Вестминстера пытались доказать, что если даже «первый король всей Англии» не был коронован в их аббатстве, то, по крайней мере, у них хранится та самая корона, которую Папа возложил на голову маленького Альфреда в Риме.

Менее фантастической, хотя тоже внушающей определенные подозрения, представляется «клятва короля Альфреда в день его коронации», записанная в картулярии основанного Альфредом монастыря в Этелни. Она соответствует по форме той клятве, которую приносили английские короли в XI веке, и сводится к трем древним обязательствам короля: обеспечивать мир Христианской Церкви и своему народу, искоренять разбой и неправые деяния и проявлять справедливость и милосердие. В последующие годы Альфред ревностно исполнял эти обязанности, и в 871 году королевский титул сулил ему скорее бремя новых тревог, нежели величие и славу: забота о благополучии Церкви и государства легла тяжким грузом на плечи молодого короля, ибо страна была разорена и ослаблена войной, а натиск данов, вторгавшихся в Уэссекс, почти невозможно было остановить.

Вскоре после битвы при Мертоне «огромное летнее войско» (названное так потому, что эти пираты приплывали и уплывали, в отличие от другого войска (here), зимовавшего в Англии) поднялось вверх по Темзе, дабы помочь редингским викингам и воспользоваться плодами их побед. Видимо, без стычек дело не обошлось, хотя в источниках об этом не упоминается; но даны, судя по всему, продолжали удерживать северные области Уилтшира и высоты к югу от Кеннета. Предположительно с этих позиций они через месяц после смерти Этельреда нанесли удар по королевскому поместью в Уилтоне, в самом центре Уэссекса (ровно так же они внезапно напали на другое уилтширское поместье, Чипенгем, семью годами позже). В обоих случаях они застали Альфреда врасплох — с ним был только небольшой отряд его воинов (lytel we rod). Тем не менее король со своими людьми заняли холм над Уилтоном, к югу от реки Уили, и доблестно сражались весь день. Под вечер даны стали отступать, но когда англосаксы бросились их преследовать, они развернулись, атаковали противников и выбили их с поля сражения.

В Англосаксонской хронике анналист, подводя черту под историей этого бурного года, вспоминает о девяти крупных сражениях (folcgefeohf){30}, не считая множества стычек и вылазок. Еще три битвы, о которых нам ничего не известно, следует добавить к этому перечню: Энглфилд, Рединг, Эшдаун, Бейсинг, Мертон и Уилтон. Хотя англосаксы могли успокаивать себя мыслью о «тысячах» убитых данов, среди которых были конунг Багсег и девять ярлов, но только из двух битв — при Энглфилде и Эшдауне, — они безусловно вышли победителями; потери их в тот год оказались столь же большими, и враги оттеснили их чуть ли не к Винчестеру.

Нет ничего удивительного, что, как пишет Ассер, силы уэссекцев были на исходе и Альфреду пришлось в конце концов договориться с захватчиками: те согласились уйти из Уэссекса, но королю, очевидно, пришлось дорого заплатить за бесценное благо — возможность пожить в мире. Наверняка он вспоминал о сражениях и вылазках 871 года, когда описывал в своем переводе Орозия (весьма далеком от оригинала), как Филипп Македонский рассудил, что он не в состоянии больше воевать с Афинами (with folcgefeoht), и начал разорять их (hergiari), посылая отряды налетчиков (hlothas). Так продолжалось до тех пор, пока его противники не были полностью деморализованы, и тогда он внезапно атаковал Афины со своим фюрдом{31}.

Боевые действия 871 года чем-то напоминают военную кампанию периода поздних данских войн, развернувшуюся в 1006 году в тех же землях. Тогда войско викингов высадилось после дня святого Мартина на острове Уайт и в середине зимы двинулось через Гемпшир и Беркшир к Темзе. Выйдя к Редингу, откуда начинали операции их предшественники в 871 году, захватчики отправились к Уоллингфорду и Челси, а затем по Эшдауну, к Кукхемсли. Единственным, кто вышел с ними сражаться, был кентский фюрд; жители Винчестера дрожали в страхе, когда грабители проходили через их город, а король и уитэны неохотно купили мир, выплатив врагам дань. Но в 1006 году у Англии были неважные защитники, утратившие боевой дух и мужество, поскольку их возглавлял «нерешительный» монарх, не отличавшийся ни здравомыслием, ни твердостью духа. В 871 году все надежды обращались к королю который был, пока еще молодым и неопытным, но которому суждено было стать, говоря словами его родича, хрониста Этельверда, «несокрушимым столпом Уэссекса».

Глава V

КОРОЛЬ АЛЬФРЕД (871–878 годы)

Когда после битвы при Уилтоне был заключен мир, даны отправились в Мерсию. Уэссекс на четыре года выпал из истории, и имя Альфреда не появляется в записях Хроники, ибо в центре внимания анналистов оказались Мидленд и северные области. Только случайные упоминания в позднейших хрониках и несколько грамот, подлинность которых вызывает сомнения, дают нам возможность заполнить пробел, лежащий между 871 и 875 годами. Даже Ассер, когда доходит до этого периода, начинает просто пересказывать Хронику, а франкские анналисты в то время были слишком озабочены проблемами империи и собственными войнами с викингами, чтобы интересоваться делами далекого западносаксонского королевства.

В произведениях самого Альфреда разбросаны упоминания о том, что к моменту его вступления на трон силы народа были подорваны из-за нашествий язычников, а ученость и культура пришли в полный упадок. Ассер, когда пишет, что Альфред принял бразды правления «не без колебаний», возможно, повторяет то, что слышал от самого короля. Та настойчивость, с которой Альфред в своем предисловии к «Обязанностям пастыря» говорит о заботах, одолевающих его, и о бедах, обрушившихся на его королевство, выдает его чувства. Вполне естественно, что юный правитель, последний из сыновей Этельвульфа, впадал в уныние и ощущал себя одиноким и беспомощным, не видя никого, с кем мог бы разделить ответственность в преддверье мрачного и грозного будущего.

Первые проявления враждебности, с которыми Альфреду довелось столкнуться, похоже, исходили от его ближайшего окружения. Трудности, возникшие в связи с разными толкованиями завещания Этельвульфа, были вынесены на суд уэссекцких уитэнов, собравшихся в Лангандене (возможно, Лонг Дин в Уилтшире), предположительно, в первый год правления молодого короля. Случилось так, пишет Альфред в преамбуле к собственному завещанию, «что король Этельред умер… Затем, когда мы услышали много сетований по поводу наследства, я принес завещание короля Атульфа [Этельвульфа] на наше собрание [gemot] в Лангандене, и там оно было прочитано вслух перед всеми уэссекцкими уитэнами. Когда его прочли, я просил всех ради любви ко мне: пусть ни приязнь, ни страх не помешают им объявить закон нашего народа. И я пообещал им, что я не затаю обиду на того, кто станет говорить в соответствии с законом, даже если он скажет, что я причинил зло своим родичам, старым или юным».

По-видимому, Этельвульф даровал право на совместное пожизненное владение некими землями трем своим сыновьям — Этельбальду, Этельреду и Альфреду, и после смерти Этельбальда двое младших братьев передали права Этельберту. Когда Этельберт умер, Этельред вступил во владение всеми землями, и этот акт был засвидетельствован уитэнами. Но Этельред распорядился, чтобы после его смерти указанные земли, равно как и те, которые он приобрел дополнительно, перешли к Альфреду. Таким образом, в 871 году Альфред оказался единственным наследником. «Все мои родичи уснули вечным сном, — говорится в латинской версии завещания, — и все наследие Этельвульфа, моего отца, перешло ко мне».

Но, когда даны вторглись в Уэссекс, Этельред и Альфред заключили другое соглашение. Суть его состояла в том, что если один из них погибнет, тот, кто остался в живых, обеспечит детей своего брата, выделив им часть тех фамильных земель, относительно которых Этельвульф не сделал никаких особых распоряжений. Возможно, племянники Альфреда или их опекуны остались недовольны тем, как он исполнил эту договоренность.

В завещании Альфреда упоминаются двое сыновей Этельреда: Этельвальд, который впоследствии претендовал на корону, и Этельхельм. Не исключено, что у Этельреда был и третий сын, Освальд, который подписывал грамоты как «сын короля» (filius regis) до 875 года. О других представителях королевского дома нам ничего не известно. Уитэны, советники короля, также остаются безликими и безымянными персонажами. Прославленные церковные иерархи и элдормены старшего поколения — Свизин и Эалхстан, Эанвульф и Осрик — покинули этот мир. Этельвульф из Беркшира и Хеахмунд, епископ Шерборна, погибли в последней войне. Характерно, что ни у Ассера, ни в Хронике ни один епископ или элдормен не назван по имени с начала правления Альфреда в 871 году и до 886 года, когда уже восемь лет минуло с тех пор, как завершилась первая жестокая схватка с данами.

Весьма вероятно, что в первые годы Альфреду при решении государственных дел приходилось полагаться в первую очередь на собственный здравый смысл и умение управлять людьми. Но он был прирожденным организатором и после первых проб, вероятно, почувствовал вкус к государственной деятельности. Предводитель атаки на Эшдаун и участник вылазок в берширкских низинах не боялся трудностей и опасностей. Война с данами не затронула пока еще всей страны. Беркшир и Уилтшир, где похозяйничали разбойники, были разорены, но Винчестер остался цел, и крупные монастыри на западе — Мальмсбери, Гластонбери, Шерборн и Уимборн — не пострадали от войны. Силы королевства далеко не иссякли, но, как свидетельствует договор с данами на тот момент, измученная и обескровленная уэссекцкая армия утратила боеспособность. В подобной ситуации Альфред, несомненно, первым делом попытался привести в порядок свои уставшие войска и поднять их боевой дух.

Армия, защищавшая Уэссекс в «год битв», представляла собой отнюдь не плоховооруженное неповоротливое крестьянское ополчение. Местные военные силы, безусловно, могли участвовать в сражении при Эшдауне в составе «большого фюрда», который Этельред и Альфред за неделю собрали и привели к Редингу. По крайней мере, берширкские керлы наверняка вышли с оружием в руках защищать свои земли, когда враг был у ворот. Но ясно, что основная тяжесть боя ложилась на плечи опытных, хорошо вооруженных конных воинов, составлявших дружины влиятельных лордов. В начале военной кампании, пока фюрд еще только собирался, элдормен Этельвульф дал бой данским фуражирам на Энглфилд с небольшим отрядом «соратников», гезитов (sodales, как пишет Ассер), вместе с которыми он потом, очевидно, присоединился к основному войску.

В Хронике проводится четкое различие между «вылазками» и крупными сражениями (folcgefeoht); вылазки, которыми предводительствовали военные аристократы, элдормены, королевские тэны и Альфред, брат короля, по-видимому, совершались силами их гезитов. Воины маленького отряда (lytel werod), державшего вместе с Альфредом оборону возле Уилтона, скорее всего, также были тэнами, из тех, кого в грамотах именуют ministri, а Альфред в своем завещании называет их — «мои люди». В Бейсинге путь войску Хальфдана, двигавшемуся маршем на юг, преградила «конная пехота» Этельреда, но в сражении при Мертоне, вероятно, участвовали ополченцы трех соседних скиров Беркшира, Гемпшира и Уилтшира. Все это, однако, только наши предположения, поскольку в Хронике, во всем тексте погодной статьи 871 года слово «фюрд» используется один раз — там, где сообщается о битве у Рединга. В других случаях просто говорится, что «король Этельред и его брат Альфред сражались против войска (here)» или «против всего войска».

Точный состав армии, участвовавшей в каждой конкретной военной операции не представляется возможным установить, но то, что в начале правления Альфреда уэссекцкий фюрд (как и войско данов), включал в себе большой отряд «конной пехоты», по крайней мере, не вызывает сомнений. При этом викингское войско, состоявшее из отдельных отрядов добровольцев-авантюристов, объединившихся для набегов и завоеваний, представляло собой в прямом смысле этого слова «вооруженный народ»[29]; фюрд же, собиравшийся для обороны, разумеется, мог включать в себя, по мере надобности, отряды местных ополченцев, жителей хуторов и деревень, но его постоянное ядро составляли «профессиональные» воины, приезжавшие верхом из своих усадеб, укрепленных городов и фортов{32}.

В конце 871 года викинги, честно исполнив свой договор с Альфредом, покинули Рединг и отправились вниз по Темзе. На зиму они обосновались в Лондоне, на мерсийской территории. В некоторых версиях Хроники сообщается о том, что Альфред дал обет послать дары в Рим и Индию, когда осаждал данов в Лондоне; возможно, упомянутый эпизод относится к этому времени, но, вообще говоря, вся история вызывает сомнения, поскольку у нас нет никаких иных свидетельств того, что уэссекцы продолжали вести боевые действия зимой после «года битв».

Серебряная монета с надписью «Ульфдене XRX [rex]» и монограммой Лондона (Londonia) также датируется этим периодом. Благодаря ее существованию мы можем увидеть Хальфдана, «варварского» короля, в более выгодном свете, чем его представляют нам монастырские хроники, повествующие о грабежах и разрушениях, и все же для жителей Мерсии и Нортумбрии он стал поистине бичом Божьим. Бюрхред, король Мерсии, всё время, пока в Уэссексе шла война, прилагал все усилия к тому, чтобы сдержать валлийцев, угрожавших западным границам его королевства. После того как даны заняли Лондон, он предложил им такой большой данегельд, что вустерский епископ Верферт вынужден был раздать арендаторам церковные земли, «чтобы выплатить громадную дань варварам в тот год, когда язычники стояли в Лондоне».

И Альфред, и Бюрхред избрали ошибочную политическую линию, которой придерживались в отношении викингов правители западных франков: они решили откупиться от захватчиков, вместо того чтобы последовать более разумному примеру и возвести систему укреплений по берегам рек, защитив таким образом побережья. Кроме того, если подробности, которые сообщает позднесредневековый «Ингульф», действительно почерпнуты из древней кройлендской монастырской традиции, Бюрхред попытался спасти королевство, передав земли, принадлежавшие разоренным монастырям Болотного края, представителям военной аристократии, поставив, таким образом, заслон между внутренними территориями Мерсии и данами в Восточной Англии. Но всеми этими мерами он только отсрочил смертельную схватку.

В 872 году «огромное войско» покинуло Лондон и зазимовало в укрепленном лагере в Торкси на Тренте, в землях Линдси, которые теперь принадлежали Нортумбрии. Далее викинги, несмотря на то что мерсийцы вторично договорились с ними о мире, поднялись вверх по Тренту в Рептон, где, согласно «Ингульфу», были похоронены мерсийские короли. Там пришельцы провели зиму 873–874 годов и разорили все окрестности. Хотя у нас нет сведений о каком-либо противодействии захватчикам, едва ли мерсийцы сразу беспрекословно им подчинились.

Генрих Хантингдонский, возможно, прав, когда утверждает, что три конунга — Гутрум, Оскютель и Анвюнд — на тот момент объединили свои силы и «сделались непобедимыми». Викинги изгнали Бюрхреда и вместо него посадили на трон своего ставленника, некоего Кеолвульфа, «англа по происхождению, но варвара по своей дурной сути», к которому историки позднейших эпох отнеслись с неоправданной суровостью. В Англосаксонской хронике его именуют «неразумным королевским тэном»; Уильям Мальмсберийский заявляет, что он был «лишь наполовину мужем» (semivir), а сэр Джон Спелман именует его «бесчестным ренегатом, предателем саксов». Кеолвульф, видимо, служил послушным орудием в руках своих хозяев — данов, правил королевством, полностью повинуясь их воле, и всячески старался им угодить; формально между ним и данами существовало соглашение, скрепленное клятвами и передачей заложников. Он, однако, выпускал грамоты и чеканил монету как король. В сочинении «Ингульфа» говорится о том, что Кеолвульф безжалостно заставлял своих подданных платить огромные подати. Не исключено, что хронист основывался на реальных фактах, когда писал о непомерной дани, которую вынужден был выплатить Кройлендский монастырь, после чего монахи, не желавшие жить в нищете, разбежались, а священные сосуды, серебро и драгоценности, хранившиеся в обители, были проданы или переплавлены.

Английская Церковь сильно пострадала от владычества данов, и жестокие поборы, вероятно, довершили разрушение, начавшееся с первыми набегами. Епископство Данвич в Восточной Англии прекратило свое существование; в Элмхеме, Линдси и, возможно, Личфилде никто не занял епископской кафедры после смерти прежнего прелата; епископы Лейстера перенесли свою резиденцию в Дорчестер в Оксфордшире, поближе к границе с Уэссексом. Печальные перемены не затронули лишь Вустер и Херефорд. Бюрхред, последний король независимой Мерсии, уплыл за море и вскоре умер в Риме, обретя некий ореол святости. Его похоронили «в церкви святой Марии в Английской школе». Его жена Этельсвит, сестра Альфреда, дожила до 888 года и умерла в Италии, в Павии, по дороге в Святой город.

Викинги теперь старались захватить как можно больше земель и закрепиться в них. В 875 году их войско разделилось: Хальфдан увел своих людей в Нортумбрию, а другая часть под предводительством трех конунгов — Гутрума, Оскютеля и Анвюнда (или Амунда) — обосновалась на зиму в Грантебридже или Кембридже, селении на реке Гранта, которое впоследствии превратилось в крупный город на территории «Пяти Бургов». Хальфдан прошел через Дейру к Тайну и расположился в устье реки Тим, возле Ньюкасла. Бернисийцы изгнали короля Эгберта, которого даны возвели на трон в 867 году в качестве своего ставленника, и его место занял некий Риксиг, вероятно, возглавлявший бунт против захватчиков, ибо войско Хальфдана безжалостно разорило все королевство.

Даны жгли церкви и монастыри, истязали, оскорбляли и убивали монахов и монахинь с безумной жестокостью. Все земли Бернисии от восточной границы до западного моря были преданы огню и мечу. Монахи Линдисфарне, покинув свою обитель, бежали с острова. Настоятель монастыря с несколькими верными спутниками скитался без пристанища много лет, но бережно хранил при себе «святое нетленное тело» святого Кутберта, мощи святого Айдана и святого Освальда и драгоценнейшую книгу, «линдисфарнские Евангелия», пока в конце концов странники не нашли приют в Честер-ле-Стрит. На месте построенной ими церкви был позднее возведен великолепный даремский кафедральный собор.

Даны не остановились, даже достигнув границ Бернисии: они разорили попутно земли бриттского Стратклидского королевства и территории, принадлежавшие пиктам. В Ульстерских анналах сказано, что «черные чужаки», то есть даны, убили множество пиктов в 874 году. Риксиг умер, как гласит предание, в большой печали, и на трон вступил другой подставной король, Эгберт II, правивший два года.

В 876 году, после похода в земли пиктов, Хальфдан отправился из Бернисии в Нортумбрию и поселился там. «Он поделил землю нортумбрийцев, — сказано в Хронике, — и они [даны] стали ее обрабатывать и с нее кормиться». Симеон Даремский заявляет, что в 878 году население Нортумбрии состояло из «воинов и тех местных жителей, кому удалось уцелеть». Мечи были перекованы на орала, жестокие налетчики превратились в мирных поселенцев, и таким образом возникло первое большое королевство будущего Данело. Его центром стал Йорк; англосаксам была предоставлена некая видимость «своей» власти (но под рукой датских правителей) в бернисийских землях севернее реки Тис.

Хальфдан выпал, таким образом, из истории, и дальнейшие события его жизни скрыты за дымкой путаных христианских легенд о жестокой смерти и божественном возмездии. Тем временем в Уэссекс, где Хальфдан уже успел познать и поражения, и победы, снова пришла война. Второе серьезное наступление на юго-западные земли Англии, предпринятое армией трех конунгов, началось в 876 году. К несчастью, сообщения Англосаксонской хроники, единственного современного тем событиям английского источника, столь отрывочны, что их трудно понять. Король Альфред, о котором ни разу не упоминалось с 871 года, внезапно появляется летом 875 года, выходит в море со своим флотом (sciphere), сражается с «семью корабельными командами» викингов и захватывает один из кораблей, после чего остальные обращаются в бегство.

Поскольку непосредственно перед этим рассказом в Хронике говорится о том, что войско Гутрума обосновалось в Кембридже и оставалось там год, можно предположить, что морское сражение происходило у восточных берегов Англии. Но, согласно следующей записи, и уэссекцы, и даны оказываются в Уэрхеме, на дорсетском побережье, в более чем ста семидесяти милях от прежнего места. «Тогда, — гласит первая фраза погодной статьи 876 года, — войско ускользнуло от западносаксонского фюрда и пришло в Уэрхем».

Поход Хальфдана и Гутрума (875–878)

Этельверд, писавший свою хронику в X веке, уточняет, что в Уэрхеме находились кембриджские викинги, которые отправились на юго-запад и присоединились к «западному войску», чего они раньше никогда не делали. Если «западное войско» не есть просто неточный перевод «западносаксонского фюрда»[30] Хроники{33}, слова Этельверда можно понять так, что кембриджское войско и «черные чужаки» (даны, приплывшие из Ирландского моря) предприняли некие совместные действия, причем такие, каких раньше не предпринималось{34}. Это предположение не кажется столь уж невероятным с учетом того, что два викингских войска, судя по всему, объединялись подобным же образом в 878 году, когда ирландские даны обратили свои силы против Уэльса и Западной Англии, позволив Ирландии в течение долгого времени наслаждаться относительным покоем.

Судя по свидетельствам ирландских и франкских анналов, в 870–871 годах, пока в Англии шла война, «норманны» на континенте и «чужаки» в Ирландии занимались своим разбойничьим ремеслом не так активно; однако в 873 году они разорили побережья Луары и фризские земли, в итоге заключив с их обитателями мирные соглашения, аналогичные тем, какие мерсийцы и уэссекцы заключили с Хальфданом. Не исключено, что именно эти кочующие пиратские шайки, после того как франкские и фризские «охотничьи угодья» оказались до какой-то степени для них закрыты, присоединились к войску, пришедшему из Кембриджа; Уэрхем — вполне подходящее место для того, чтобы туда могли собраться все искатели приключений и легкой наживы.

Но от Кембриджа до Уэрхема путь не близкий — настолько не близкий, что многие историки полагают, будто воины Гутрума отплыли на кораблях с восточного побережья и добирались в Дорсет морем. Сторонники подобной версии, однако, упускают из виду утверждение Хроники, что войско «ускользнуло» от западносаксонского фюрда, ибо если бы викинги погрузились на корабли в Мерсии, то им не пришлось бы скрываться от защитников Уэссекса. Притом легковооруженное войско, вероятно, конное и добывавшее все необходимые припасы «на местах», вполне могло преодолеть расстояние менее чем в 200 миль между Кембриджем и Уэрхемом быстро и без хлопот.

После того как даны «ускользнули» от своих противников, путь на Уэрхем был для них открыт. Гаймер пишет: «Они поскакали [chevacherent] прямо к Уэрхему и осадили его. В тот же день они заняли город [burc]». Соответственно, приведенный выше отрывок из Хроники можно истолковать так: кембриджское войско явилось в Уэссекс из Мерсии — ночью, по словам Ассера; воины фюрда, которые несли стражу, его не заметили, и далее ничто не мешало викингам добраться до Уэрхема и двигаться дальше на юг, как поступили бы люди Хальфдана, если б уэссекцы не перехватили их у Бейсинга. Предложенная трактовка согласуется с тем, что подобным же образом, с использованием глагола «ускользнуть» (bestelari), описывается ночной бросок из Уэрхема в Эксетер, во время которого даны, вероятно, повторили тот же маневр. Викингский флот, доставивший пополнение и припасы, очевидно, поджидал в Уэрхеме основное войско, добиравшееся по суше.

В Уэрхеме к услугам данов были естественные укрепления, усовершенствованные трудами людей. Ассер, который наверняка хорошо знал эти места, ибо они относились к его шерборнскому диоцезу, употребляет слово castellum, укрепленный город. Гаймер также именует Уэрхем бургом (burc). Земляные укрепления, раскинувшиеся на обширном пространстве между реками Фром и Трент, сохранились до сих пор и считаются одними из наиболее показательных образцов такого рода сооружений, по которому мы можем составить представление о том, как выглядел древний «саксонский укрепленный лагерь». Реки сливаются чуть ниже по течению и затем впадают в Пул-Харбор. Окруженный водой со всех сторон, кроме западной, этот лагерь был, как пишет Ассер, «надежнейшим из убежищ». Именно там расположился Гутрум с войском трех конунгов и тут же принялся, по свидетельству Этельверда, разорять окрестные земли. Женский монастырь, о котором упоминает Ассер, вероятно, был разграблен мародерами, хотя источники ничего не сообщают о его судьбе.

Альфред, по-видимому, преследовал врагов с уэссекцким фюрдом и настиг их в Уэрхеме. После этого он начал переговоры с викингами и заключил с ними мир, «дав им денег», как написал Этельверд, и у нас нет оснований ему не верить. Даны торжественно пообещали уйти из западносаксонского королевства, но это обычное условие подобных соглашений в данном случае было подкреплено необычной церемонией. Согласно Ассеру, викинги дали заложников и принесли клятву на святых мощах, «на силу которых король полагался, веруя больше лишь в могущество Господа». В Англосаксонской хронике, однако, говорится, что даны поклялись на своем «священном кольце» или обручье, посвященном богам. По преданию, подобную клятву дал (и нарушил) сам Один, и они, как сказано в Хронике, «ни одному народу так не клялись». Любопытно, что эта последняя сентенция находит подтверждение в рассказе о переговорах между Людовиком Немецким и норманнами в 873 году: тогда викинги тоже клялись, но не на священном кольце, а на собственном оружии «по обычаю своего народа».

«Клятва на кольце» налагала на тех, кто поклялся ею, особые обязательства, однако даны любые обещания нарушали с одинаковой легкостью. Они ушли из Дорсета, но лишь для того, чтобы перезимовать на юго-западе Уэссекса. «По своему обыкновению, бросив своих заложников невзирая на клятву и нарушив договор, конное войско ночью ускользнуло от фюрда и пришло в Эксетер».

История о том, что викинги, прежде чем отправиться в Эксетер, перебили альфредовских конников, обязана своим возникновением ошибке переписчика, заменившего в тексте «Жизнеописания Альфреда» occidentem (запад) на occidit (убил). Очевидно, «конные пехотинцы» (raedehere) данов снова перехитрили уэссекцев, совершив ночной марш-бросок к Эксетеру, древнему римскому городу, и обосновавшись там. Альфред верил в силу клятвы на реликвии и потому, вероятно, утратил бдительность; он попытался исправить свою ошибку, отправившись с фюрдом в погоню за всадниками (еще одно доказательство того, что в его распоряжении имелся достаточно большой отряд конных воинов), но не сумел настичь их по пути и вынужден был осаждать Эксетер.

Тем временем флот данов вышел в море и неторопливо двинулся вдоль дорсетских побережий; вероятно, на кораблях находились, как и прежде, пополнение и припасы для осажденного гарнизона. Эти операции весьма напоминали военные кампании прошлого года, только в меньшем масштабе. Некоторые хронисты позднего времени, описывая этот эпизод, рассказывают, что Альфред построил «длинные корабли», набрал команды «пиратов» и перекрыл подходы к Эксетеру с моря, а его войско окружило город на суше. Далее говорится, что викингский флот в сто пятьдесят кораблей с вооруженными воинами на борту сражался с королевскими судами, но викинги устали, целый месяц странствуя по штормовому морю, и потерпели поражение, а их корабли, поврежденные во время боя, затонули у Свонтежа. В таком виде история появляется впервые в хронике, составленной на основе других исторических сочинений в XIII веке монахами Сент-Олбанса. Ничего невозможного в ней нет, но источник ее неизвестен и незамысловатое сообщение Англосаксонской хроники кажется более предпочтительным: «Флот [sciphere] отплыл на запад, но они попали в сильный шторм на море и сто двадцать кораблей погибли у Свонтежа».

Наверняка именно из-за этого кораблекрушения даны, обосновавшиеся в Эксетере, не только предоставили Альфреду столько заложников, сколько он потребовал, и принесли суровые клятвы, но и действительно соблюдали «прочный мир», а ко времени жатвы ушли в Мерсию. Речь идет о лете 877 года, так что даны захватили Эксетер, вероятно, зимой 876-го, а кораблекрушение у Свонтежа произошло, скорее всего, в начале следующего года.

В сентябре 876 года норманны снова появились в Сене, устье которой расположено на другой стороне пролива как раз напротив Уэрхема; их флот насчитывал около сотни больших кораблей-барков (bargas). Хотя Альфред получил передышку, он, должно быть, с тревогой следил за действиями врагов, окружавших Уэссекс со всех сторон. Над ним, как над Дамоклом, о котором он писал в своем переводе Боэция, покачивался обнаженный меч, подвешенный на конском волосе{35}.

Хотя с 867 года основные военные силы викингов концентрировались в Англии и континентальные королевства могли бы какое-то время жить более-менее спокойно, в империи продолжались усобицы, и силы ее растрачивались в бесконечных распрях, вспыхивавших внутри каролингской династии. Если не считать набегов в долине Луары в 868 году, франкские анналисты с 866 по 873 год ничего не сообщают о деяниях норманнов, зато подробно описывают бунты принцев против своих отцов и грязные ссоры Карла Лысого и его брата Людовика Немецкого из-за наследства племянников, сыновей Лотаря I, — Лотаря II, короля Италии, и императора Людовика II.

Лотарь II Итальянский умер в 869 году. В 870 году по мерсенскому договору было разделено Срединное франкское королевство, а в 875-м, когда Людовик II умер, не оставив сыновей, Карл Лысый по приглашению Папы Иоанна VIII отправился в Италию и принял из его рук императорскую корону. При слабости империи папство неуклонно набирало силу. Николай I, сменивший в 858 году на папском престоле Бенедикта III, многое сделал, чтобы поднять престиж Святейшего Престола. Говорили, что со времен Григория Великого Рим не помнил такого Папы. «Он повелевал королями и тиранами и главенствовал надо всем, словно был владыкой мира». Наделенный задатками государственного деятеля, горячий сторонник идеи высшей духовной власти папства, Николай I в течение своего девятилетнего понтификата с несгибаемой твердостью проводил в жизнь непомерные притязания Церкви. Его преемник, Адриан II, занимавший папский престол до 872 года, продолжал его дело. Иоанн VIII, надевший папскую тиару после него, был человеком способным, практичным и деятельным.

Но ни государственная мудрость, ни мужество не могли сдержать волну беззаконий, захлестнувшую Италию; римские аристократы, мелкие правители южных провинций и грабители-сарацины, приплывавшие из Средиземноморья, совместными усилиями привели страну на грань разорения. Иоанн VIII направлял новому императору горестные послания, в которых умолял его немедля прийти ему на помощь в борьбе с многочисленными врагами. Поначалу император оставался глух к его просьбам. Людовик Немецкий умер в 876 году, и Карл Лысый был занят тем, что пытался отобрать Восточную Лотарингию у сыновей брата. Только после поражения при Андернахе, поняв, что здесь ему рассчитывать не на что, Карл вспомнил о своих обязанностях перед Италией, а заодно и о собственных амбициях. В этот момент в Сену приплыли викинги. Переговоры с ними ничего не дали, а поспешно собранное войско не сумело им противостоять. Карл «начал думать об освобождении королевства при помощи выкупа», а зимние грабежи и настойчивые просьбы Папы способствовали тому, что он претворил свои намерения в жизнь. В начале мая 877 года пять тысяч фунтов серебром были собраны, чтобы откупиться от викингов — «подать, которую следовало уплатить норманнам в Сене, дабы заставить их уйти из королевства». То была разовая мера: уплатить дань викингам и тем самым развязать императору руки, чтобы он мог помочь Папе противостоять сарацинам. Впрочем, помимо того, что эта мера позволила Карлу Лысому во второй раз отправиться в Италию, она привела к тому, что вся ярость норманнов обратилась на Англию, ибо по сути дела, они были бродягами и, как нынешние обитатели трущоб, изгнанные из одной берлоги, сразу перебирались в другую.

Большой флот из Сены, состоявший примерно из сотни кораблей, на которых размещалось, по оценкам, от четырех до шести тысяч воинов, вероятно, присоединился к пиратам, хозяйничавшим в Англии, возместив им, таким образом, потерю кораблей, лежавших на морском дне под утесами Свонтежа. Очевидно, воспоминания об этом походе в Сену сбили с толку хронистов, ошибочно называвших 876 год в качестве даты первого похода Ролло, будущего герцога, на Нормандию, в то время как это произошло двадцатью годами позже.

Беспокойный 877 год завершился внезапной смертью Карла Лысого «в жалкой лачуге» на обратном пути из Италии. Так бесславно закончилась его борьба за богатство и власть, которую он вел в течение пятидесяти четырех лет не самыми честными методами. «На протяжении всей жизни, — пишет хронист, современник Карла, — когда требовалось противостоять врагу, он либо отступал в открытую, либо тайно бежал с поля боя со своими воинами». Карл Лысый умер в начале октября, примерно за три месяца до последней отчаянной попытки викингов захватить Уэссекс. Для империи настал трудный час, и он совпал с решающим моментом в судьбе Альфреда.

К осени 877 года войско трех конунгов обосновалось в Мерсии; их главный лагерь находился в Глостере, при этом они, последовав примеру Хальфдана в Нортумбрии, «поделили» землю. От Кеолвульфа теперь потребовали исполнения обязательств, принятых им на себя в 874 году: несомненно, он должен был передать королевство своим хозяевам — данам, как только они этого потребуют. Впрочем, какую-то власть он все же сохранил, правя в качестве короля-ставленника в Западной Мерсии. «Войско, — говорится в Хронике, — ко времени жатвы ушло в мерсийские земли, и часть они поделили, а часть отдали Кеолвульфу».

Эти «части», возможно, стали основой для будущего деления на данскую и английскую Мерсию. Где проходила граница между ними, мы точно не знаем, но возможно, она более-менее совпадала с той, которую установил Альфред по соглашению с Гутрумом в 878 году. Если так, то земли к востоку от Уотлинг-Стрит, долины Трента, Уэлленда, Нена и бедфордширского Уза находились в руках данов; Кеолвульфу достались долины Северна и уорикширского Эйвона, Котсволд, а также земли нынешних Шропшира, Стафордшира и Чешира.

Даны не основали в Центральной Англии новое королевство, как они это сделали, заняв области к северу от Хамбера. Они, очевидно, образовали нечто вроде конфедерации, объединяясь вокруг «Пяти Бургов» — Линкольна, Стемфорда, Ноттингема, Дерби и Лейстера — и других военных центров, но о зарождении и этапах развития этой структуры мы ничего не знаем, пока не обнаруживаем ее в готовом виде в правление Эдварда Старшего, сына Альфреда.

Однако далеко не все войско данов осело в мерсийских землях. Два предводителя кембриджского войска, Оскютель и Анвюнд, не упоминаются более в источниках, но Гутрум появляется опять в роли командующего, возглавившего новое массированное наступление на Уэссекс с севера и с запада. В военных операциях 878 года викингский флот, потерпевший в конце концов поражение в Девоншире, невидимому, действовал заодно с войском, которое в начале года захватило Чипенгем и уэссекцкие земли[31]. С этого времени и до 890 года, когда Гутрум, скончался, будучи уже королем и христианином, его судьба была неразрывно связана с судьбой короля Альфреда, главного его противника.

Глава VI

ИСПЫТАНИЕ АЛЬФРЕДА. ВОЙНА НА ЗАПАДЕ И ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛОНДОНА (878–886 годы)

Три раза в течение семи лет «огромное войско» покушалось на Уэссекцкое королевство. Первый раз, в 871-м, даны нанесли удар с востока, из долины Темзы, использовав Рединг в качестве постоянного лагеря; затем, в 876–877 годах, их морские и сухопутные силы развернули наступление с юга, из укрепленных гаваней Дорсета и Девоншира; и наконец, в 878-м войска, стоявшие в Чипенгеме и на бристольском Эйвоне, атаковали Уэссекс с запада, возможно, объединившись с флотом, пришедшим из Ирландского моря.

Война в западных землях, в которой будущее Западносаксонского королевства было брошено на чашу весов, внезапные повороты судьбы, взлеты и падения — все это запечатлелось в памяти народа и давало пищу воображению. Простые люди и ученые клирики складывали свои предания об этой войне, и в сухие сообщения Хроники в этом месте прорывается не свойственная им риторика. Реально об этих роковых неделях, в которые решалась судьба Уэссекса, известно очень мало. Едва ли не все детали ныне подвергаются сомнению, попытки определить точные места сражений порождают постоянные споры, а романтические подробности отбрасываются как недостоверные. И все же история о скитаниях Альфреда в Этелни сохранила свое давнее очарование, так что люди и теперь, как во времена Уильяма Мальмсберийского, рассказывают не без удовольствия о злоключениях великого короля.

Королевская резиденция или поместье Чипенгем, на которую был направлен первый удар данов в 878 году, расположено в Уилтшире, на Эйвоне, примерно посередине между тем местом у Мальмсбери, где река круто сворачивает к югу, и столь же резким поворотом к западу возле Бредфорда. По всей вероятности, Чипенгем считался одной из главных королевских резиденций, там в 853 году игралась свадьба сестры Альфреда и мерсийского короля Бюрхреда, но эта усадьба, очевидно, не была защищена укреплениями и не упоминается в раннем перечне бургов, где названы Уэрхем, Эксетер и Мальмсбери.

Некоторые историки предполагают, что Альфред, возможно, отправился в Чипенгем на Рождество и даны неожиданно напали на него, атаковав его зимнюю резиденцию. Такой вариант не исключен, но у нас нет никаких указаний на то, что Альфред находился в Северном Уилтшире, когда викинги начали свое наступление, а из Девоншира после осады Эксетера легче было добраться в Дорсет, где обычно проводил Рождество уэссекцкий королевский двор. Хотя Ассер и не упоминает об остановке в Мерсии и по его рассказу получается, что даны из Эксетера сразу направились в Чипенгем, более правдоподобной представляется версия Англосаксонской хроники и Этельверда, согласно которой наступление на Уилтшир было предпринято из Глостершира.

В январе 878 года, после «двенадцатой ночи» (кануна Крещенья), войско Гутрума «проскользнуло» в Чипенгем. Это нападение, совершенное во время рождественских праздников, иногда рассматривают как проявление особого коварства или, по крайней мере, хитрости со стороны данов, но на самом деле они нередко отправлялись в зимние набеги, иногда в поисках надежного убежища на холодные месяцы. Хальфдан пришел со своим войском из Восточной Англии к Темзе в декабре; битва у Эшдауна происходила в январе, ровно за семь лет до рассматриваемых событий, и Эксетер викинги, по всей вероятности, также захватили уже зимой.

Главная сила гутрумова войска заключалась не в какой-либо хитро продуманной стратегии, а в его способности быстро и незаметно перемещаться. Прежде чем «проскользнуть» в Чипенгем, они уже дважды «ускользали» от уэссекцкого фюрда. Но в двух предыдущих случаях имелся фюрд, от которого данам приходилось скрываться. Теперь же уэссекцы, как до них мерсийцы или нортумбрийцы, видимо, впали в панику. Даны, сказано в Хронике «прошли войной [geridon] по всей земле западных саксов и захватили ее; они увезли за море множество людей, а большую часть других завоевали [gendon] и подчинили. Но король Альфред с маленьким отрядом [lytle werede] добрался с трудом через леса в крепость на болотах». Ассер добавляет, что войско данов зимовало в Чипенгеме, а Альфред укрылся в Сомерсете и жил только тем, что удавалось добыть в набегах или тайных вылазках у язычников, а также «у тех христиан, которые язычникам подчинились».

Очевидно, что в начале 878 года уэссекцы, в течение нескольких недель утратив мужество, перестали сопротивляться викингам. Внезапность атаки и численное превосходство вражеского войска, которое «покрыло всю землю, как саранча», — вполне достаточные причины, чтобы объяснить эти недолгие растерянность и уныние, не обвиняя Альфреда и его подданных в трусости или предательстве.

Исходя из заслуживающих доверия свидетельств мы можем установить три непреложных факта: бегство западных саксов из Англии, переход большей части уэссекцкой территории под власть данов и противодействие захватчикам со стороны короля и его воинов, укрывшихся за Селвудом в сомерсетских болотах. Историкам позднейших веков были предоставлены все возможности толковать эти события, строя безосновательные гипотезы о самонадеянности молодого Альфреда, установившего в стране тиранию, о бунте уэссекцев, восставших против его притеснений, и о междоусобных войнах между западными саксами и кельтами, которых они покорили{36}.

По свидетельству Этельверда, западные саксы бежали через Ла-Манш в «Галлию», то есть во франкские земли, жители которых сами только что купили мир у викингов, обосновавшихся в Сене. По-видимому, беглецы в массе своей были выходцами из Гемпшира, ибо следующей весной только те гемпширцы, «кто не уплыл за море из страха перед язычниками», присоединились к Альфреду у «Камня Эгберта».

Несомненно, большую долю среди бежавших составляли клирики, и позднее многие хронисты писали о епископах, покидавших Англию и увозивших с собой святые мощи и драгоценные вещи из своих церквей. Было ли это действительно так, неизвестно, но печальные истории монахов и священников, скитающихся небольшими группами в надежде спастись от неистовой ярости викингов, в последней четверти IX века едва ли могло кого-то удивить.

Клирики, хранившие тело святого Кутберта, в 878 году еще странствовали со своей священной ношей на севере Англии, и примерно тогда же рака и реликвии святого Колумбы были перевезены с острова Иона в Ирландию, чтобы уберечь их от «чужаков». Говорится, что верденский епископ Дадо, занимавший кафедру с 880 по 923 год, принимал у себя неких ученых бриттов, покинувших свой родной остров, «все обитатели которого либо погибли, либо бежали»{37}, и за этим фактом, возможно, кроется нечто большее, чем просто любопытное совпадение.

Уэссекцам, которые остались и покорились данам, некоторые историки приписывали рабскую психологию, обвиняя их в измене за то, что они добровольно пошли под ярмо к чужеземцам, но у них, очевидно, не оставалось выбора. По опыту было известно, что сдержать викингов можно только двумя способами: выплатив им большую дань или одержав решительную военную победу, — а на то, чтобы собрать деньги или боеспособное войско, требовалось время.

Через три месяца король был готов действовать, но в тот момент он оказался бессилен, и люди, как могли, приспосабливались к ситуации. Как следует из написанного Альфредом, викинги разоряли и жгли земли к югу от Темзы, расхищали сокровища и книги, изгоняли ученых людей. У нас нет точных сведений о том, что какой-либо из крупных монастырей на юго-западе пострадал от данов, но с середины IX века в перечнях аббатов Мальмсбери и Гластонбери появляются пропуски; возможно, в рассказах Таймера о разорении монастырей и церквей многое соответствует истине.

Из Чипенгема викинги беспрепятственно прошли в Южный Уилтшир, Гемпшир и Дорсет, но Девоншир и, по крайней мере, часть Сомерсета, видимо, объединились вокруг своих элдорменов и поддерживали короля, когда он, предвосхитив Хереварда, укрылся в убежище на западных болотах[32]. Альфред из легенды провел три года в изгнании, пробираясь по дорогам и прячась за изгородями, бродя по лесам и полям, выслушивая попреки от крестьян и слова утешения от святых. Реальный исторический Альфред четыре месяца собирал войска, чтобы нанести решающий сокрушительный удар по главным военным силам данов; одновременно держа оборону в западных землях против сторожевых отрядов Гутрума и постоянно совершая вылазки из своей «крепости на болотах» в Сомерсете.

Между Квантоксом и Полден Хиллс тянется большой участок заболоченных земель: поросшие лесом бугры, возвышающиеся над сырой травяной равниной. Ныне ровные ряды серо-зеленых ив растут вдоль осушительных рвов, и скот пасется на заливных лугах, в тех местах, где во времена Альфреда были болота и топи. Но эта пустынная страна по-прежнему радует глаз первозданной красотой, когда среди тянущихся до горизонта ровных зеленых лугов замечаешь сверкающее зеркальце пруда, блеск воды в ручье или заросли тростника и осоки, ольхи и ивы, которые издали кажутся просто пятнами разных оттенков зелени. У равнин есть своя долгая история. Они хранят память о Седжмурском сражении XVII века, о «короле Монмуте», а к северу от них лежат «артуровские» земли, место действия старых рыцарских романов и легенд — Гластонбери и остров Авалон. В VII веке здесь прятались бритты, «растаявшие, как снег» при победном приближении уэссекцкого короля Кенвалха. Здесь же, в устье реки Паррет, элдормены Сомерсета и Дорсета разбили данов в 845 году. Но чаще всего в этом краю приходит на ум имя короля Альфреда, ибо он тяжко трудился и страдал, скитаясь в здешних землях до того самого дня, пока не вернулся к своему народу, словно воскресший из мертвых.

Примерно десять недель, с начала января до конца марта 878 года, Альфред прятался в болотах, охраняя «врата в Девоншир», Тонтонский проход — равнину между Квантоксом и Блекдаун Хиллс. Несомненно, король вел жизнь, полную лишений, тревог и опасностей, как написал Ассер, но в действительности он отнюдь не был забытым всеми изгнанником, каким его сделала народная молва. Неподалеку располагались королевские поместья, в частности Лин, Сомертон и Ланпорт, которые обязаны были платить подати королю; кроме того, за Альфреда стоял преданный ему Девоншир. Все трудности с ним делил небольшой отряд опытных и отважных воинов, последовавших за своим повелителем в Сомерсет, которых Ассер называет франкским словом вассалы (faselli). Среди них, очевидно, было несколько представителей высшей знати — Этельверд называет сомерсетского элдормена Этельнота, — но в основном это были тэны и дружинники короля, «его люди», жившие, как поясняет Этельверд, за счет подати (pastus, feorm), выплачивавшейся съестными припасами и предназначенной для королевских воинов, коней и собак. В XI веке поместье в Ланпорте по-прежнему поставляло в качестве особой дани пятьдесят угрей в год к королевскому столу, а сомерсетские поместья Чеддер и Сомертон должны были вместе обеспечить ежегодную «firma unius noctis», то есть кормить королевский двор в течение одного дня в год.

Поэтому Альфред не страдал от одиночества и не голодал в те несколько недель вынужденного ожидания, хотя истории о том, что с ним делила тяготы его матушка (умершая на самом деле за много лет до этих событий) или что в «крепости» находились его жена и дети, — чистый вымысел. Разумеется, женщин из королевского дома, скорее всего, увезли на запад в некое безопасное убежище, подальше от викингов.

Уильям Мальмсберийский пишет, что в годы благополучия Альфред, будучи в веселом расположении духа, сам рассказывал друзьям о своих приключениях. Многие из легенд о великом короле действительно возникли в те времена. Мы находим в житиях святого Неота и святого Кутберта или в подкупающе сбивчивых пассажах Уильяма Мальмсберийского знаменитую историю об Альфреде и лепешках и другие легенды — о походе Альфреда в лагерь данов под видом скопа, о том, как к нему являлись святой Неот и святой Кутберт, или об огромном неводе, полном рыбы и извлеченном чудесным образом из замерзшей реки. Часть этих преданий, вероятно, заимствована из древней местной традиции, другие представляют собой «бродячие» сказочные сюжеты, третьи созданы воображением клириков, но все они служат подтверждением непреходящего живого интереса к «этелнийским событиям»{38}.

Легенда объединяет шесть недель, которые Альфред провел на Этелни, с десятью неделями его скитаний в болотах, но в исторических источниках последовательность событий изложена яснее. Согласно Англосаксонской хронике и Ассеру, скитания в болотах предшествовали победе над флотом данов в Девоншире, после которой Альфред построил укрепления на острове Этелни и шесть недель вел местные бои, прежде чем выйти на решающее сражение к Этандуне.

В то время как войско трех конунгов обратило все свои усилия на завоевание Юго-Западной Англии, другое викингское войско, под командованием «брата Инвера и Хальфдана», вероятно Уббы{39}, грабило побережья Уэльса. Король бриттов Родерик Мор, сын Мервина, выиграл две битвы, но в конце концов был вынужден бежать в Ирландию; викинги Уббы остались на зиму в Южном Уэльсе и безжалостно разоряли страну, не щадя ни монахов, ни женщин, ни детей.

В начале 878 года Убба с двадцатью тремя кораблями подошел к северо-западным побережьям Девоншира, возможно, по договору с Гутрумом, который был теперь хозяином Южного Уэссекса и вел натиск на Сомерсет. Отряд англосаксонских королевских тэнов (ministri regis), обосновавшихся со своими людьми в некоем месте, называемом Кюнвит, удерживал позиции на весьма примитивных укреплениях. К их лагерю можно было подойти лишь с восточной стороны, поэтому даны решили вести осаду. Когда у осажденных кончилась вода, они, под предводительством девонширского элдормена Одды, смело бросились на врагов и разбили викингское войско. Убба погиб вместе с восемью (или двенадцатью) сотнями своих воинов, а те немногие, кто смог уцелеть, добрались до кораблей и уплыли.

Так в общих чертах выглядит история, рассказанная Ассером, который видел укрепления в Кюнвите и, будучи выходцем из Уэльса и епископом западного шерборнского диоцеза, мог пользоваться собственными источниками информации. В Паркеровской рукописи просто сообщается, что той же зимой «брат Инвера и Хальфдана» пришел в Уэссекс, в Девоншир, с двадцатью тремя кораблями и был убит, и восемьсот сорок его людей пали вместе с ним. Этельверд называет имя Одды, а Гаймер пишет, что Убба погиб в «пенском лесу» и похоронен в Девоншире под высоким курганом (hoge), который зовется Уббелаве. В большинстве более поздних рукописей Хроники упоминается такая живописная подробность, как захват викингского знамени, носившего имя «Ворон». В анналах монастыря святого Неота сказано, что это знамя соткали за одно утро три сестры Рагнара Кожаные Штаны; благодаря их искусству ворон на стяге летел вперед, раскинув крылья, если викингов ожидала победа, и висел понуро и недвижно, если судьба готовила им поражение. Ворон считался посланцем Одина, и, когда альфредовские воины-христиане захватили это знаменитое боевое знамя, англосаксы вполне могли счесть, что кровь Эдмунда, блаженного короля-мученика, отмщена{40}.

Некоторые историки XII века утверждают, что в битве при Кюнвите пали Ивар и Хальфдан, но наверняка эта версия родилась из неправильного понимания текста Хроники, где предводитель данов именуется «братом Инвера и Хальфдана». Но если, по словам автора XVII века, эта битва произошла в Девоншире в таком же количестве мест, в каком в Греции родился Гомер, то печальные истории о гибели датских конунгов, сыновей Рагнара Кожаные Штаны, поистине могли бы составить много томов. Ивар, Инвер или Хингвар, которого авторы позднего времени превратили в двух разных людей, погиб от рук нортумбрийцев, или погиб в Кюнвите, либо умер в 870-м, сразу после убийства святого Эдмунда, или в 872-м — в Ирландии. Хальфдан, возможно, был тем самым «Алвандом, королем черных чужаков», который погиб в 877 году в битве с ирландскими норманнами у Стенгфорд Лох; но согласно преданию, сохранившемуся в английской традиции, его поразило безумие, ниспосланное на него свыше, и он, изгнанный нортумбрийским войском, уплыл из Тайн с тремя кораблями и нашел смерть в море.

Кюнвит обычно отождествляют с Кенвит Кастл или Хеннабургом, неподалеку от Байдефорда в Северном Девоне, но это, вообще говоря, выдумка антикваров. Помимо свидетельств Хроники и Ассера, что сражение происходило «в Девоншире», у нас никаких дополнительных сведений, позволяющих уточнить, где происходила битва и где похоронен Убба. Но даже без привязок к определенному месту и легендарных подробностей битва при Кюнвите сохраняет свою исключительную важность для истории Уэссекса: эта победа повлияла на исход битвы при Этандуне в той же мере, в какой кораблекрушение у Свонтежа сыграло свою роль при осаде Эксетера. Войско христиан не было больше зажато между двумя языческими армиями. Избавившись от угрозы в тылу, Альфред мог бросить все свои силы против войска Гутрума, и, вероятно, прямым следствием победы при Кюнвите явилось то, что в последнюю неделю марта 878 года он перешел к решительным наступательным действиям.

Примерно к Пасхе король Альфред со своим маленьким отрядом построил укрепленный лагерь в Этелни (Atthelingeigge) и из этой крепости, с помощью тех сомерсетцев, которые жили поблизости, немедля повел борьбу против данов. В XII веке Уильям Мальмсберийский писал, что Этелни «это не остров посреди моря, но он окружен непроходимыми болотами и топями, так что добраться до него можно только на лодке». В ольховых зарослях, полностью покрывавших остров, водилось множество диких уток и куропаток, оленей, козлов и другого зверья. Теперь вместо оленей и козлов здесь бродят свиньи и овцы этелнийского поместья, но приведенное выше описание и поныне отчасти соответствует действительности: в зимние месяцы, когда, несмотря на рвы и дренажные сооружения, окрестные земли оказываются практически под водой, до Этелни можно добраться из Ист Лин только по насыпи, поднимающейся над заболоченными лугами. Приливная река Паррет, мутная и медленная, лениво катит свои воды вдоль топких берегов к западу, до самого Боробриджа, где в нее вливаются серебристые воды Тона, бегущего с Тонтона на север. Между двух рек, по левому берегу Тона, на полпути между Тонтоном и Бридж-Уотер, расположен остров Этелни, невысокий холм, поросший деревьями. Вершина его — не самая высокая точка в окрестностях, но он хорошо подходит для лагеря: оттуда легко добраться до Лина, с одной стороны, и до Ленпорта и Сомертона, с другой, а также удобно наблюдать за рекой, связывающей Тонтон с югом. На Паррете и Тоне теперь возведены дамбы, большая часть окрестных земель распахана, а с Этелни видны старая дорога и железнодорожная ветка. Но когда вечерняя дымка скрывает от глаз приметы современности — несущийся поезд, красные домики под черепичными крышами, — можно дорисовать себе те пейзажи, которые открывались взору Альфреда: бескрайние топи, вспыхивающие пламенем в лучах заходящего зимнего солнца или бледно мерцающие в холодном свете луны, и небольшие холмики, тогда еще не увенчанные величавыми колокольнями, плавающими в море тумана.

Видимо, к Пасхе 878 года, с окончанием зимних холодов, жить на болотах стало невозможно и Альфреду пришлось перебраться на возвышенность, но не исключено, что строительство укреплений на Этелни было предпринято по чисто военным соображениям и представляло собой первый этап наступательной кампании против войска Гутрума.

От укреплений, как и от монастыря, построенного потом на их месте, не осталось никаких следов, хотя монумент, установленный в полях выше главных построек Этелнийского поместья, напоминает о пребывании короля на острове{41}.

Примерно в полумиле к северо-востоку, у Боробриджа, на слиянии Тона и Паррета, расположен каменистый холм, который сейчас называют Боро Мамп или Форт Альфреда. Он действительно представляет собой крепость, защищенную самой природой. Утес этот выше Этелни и склоны его круче; на них и теперь можно заметить три ряда террас, в некоторых местах, возможно, сооруженных человеческими руками. Этот поросший травой холм с заброшенной церковью на вершине, одиноко возносящийся над широкой равниной, многие считают тем самым «укреплением», которое король Альфред возвел в 878 году, и, хотя он расположен слишком далеко от Этелни, чтобы предположить такую возможность, не исключено, что Альфред использовал его во время своих вылазок против данов.

Сообщение Хроники, что «король Альфред… сражался против войска из укрепленного лагеря», можно счесть свидетельством того, что во время пребывания Альфреда на Этелни враг находился в непосредственной близости от него. Хотя никаких достоверных свидетельств о событиях этих недель не сохранилось, судя по всему, в этот период происходило множество мелких сражений и было совершено немало вылазок под предводительством элдорменов и королевских тэнов, а также самого короля, как это происходило весной 871 года, когда войска уэссекцев и данов стояли друг против друга в долине Темзы.

В 878 году Пасха отмечалась рано, 23 марта, и через семь недель, в середине мая ближе к Троицыну дню, Альфред приступил к следующему этапу разработанной им военной кампании. «Он поскакал к Камню Эгберта [Ecgbryhtesstane], на востоке Селвуда, и туда к нему пришли люди Сомерсета и Уилтшира, и те из людей Гемпшира, кто был по эту сторону моря, и они радовались ему». Подданные приветствовали своего короля, пишет Ассер, «как вернувшегося к жизни после долгих страданий». От Камня Эгберта король со своим войском, собравшимся из трех скиров, выступил к Иглее. Там войско Альфреда остановилось на ночь, и назавтра подошло к Этандуне, где произошло крупное сражение с основными силами данов.

Трудности, возникающие при попытках соотнести Камень Эгберта, Иглею и Этандуне с нынешней географией, приводят к тому, что мнения исследователей по поводу маршрута, которым следовало западносаксонское войско, и места, где разыгралось решающее сражение, кардинальным образом расходятся. Высказывались суждения, что за названием Этандуне скрываются беркширские Эдинтон или Яттенден, либо уилтширские Яттон Кейнел, Хеддинтон или Эдинтон, либо сомерсетский Эдинтон на Полден Хиллс. В соответствии с этим предлагались разные варианты идентификации Иглеи и Камня Эгберта. Если мы пытаемся установить, где происходила битва, не имея прямых указаний источников, традиция — плохой помощник. Единственно надежные аргументы могут дать филология или стратегия. Стратегический критерий подразумевает, в лучшем случае, принципиальную возможность; данные филологии позволяют, по крайней мере, проследить некую преемственность между прежним и нынешним названиями и отсеять фантастические версии, порожденные дилетантскими домыслами антикваров. В нашем случае проверку более или менее выдерживает лишь уилтширский Эдинтон[33].

Можно предположить, что Альфред выступил из Этелни как король, возвращающийся в свои владения: верхом, снаряженный для войны, во главе своей «личной гвардии», состоящей из тэнов, он вел сомерсетцев, собравшихся к нему, и жители Уилтшира и Гемпшира стекались с юга и с востока к назначенному месту сбора — Камню Эгберта. Вероятно, это был межевой камень, отмечавший место, где смыкались границы трех скиров, на восточной оконечности Селвуда.

Хотя предложенное сэром Джоном Спелманом отождествление Камня Эгберта с Брикстон Дейврилл в Южном Уилтшире, очевидно, основано на неправильной этимологии, кажется весьма вероятным, что войско западных саксов собиралось именно в этих местах; возможно, как считает мистер Стивенсон, возле Пенселвуда, там, где на старых картах обозначен «Пограничный Камень» на стыке территорий Сомерсета, Дорсета и Уилтшира. Пенселвуд расположен в восемнадцати милях от уилтширского Эдинтона. Войско Альфреда сумело бы за один неспешный дневной переход добраться до леса Саутлей в Уэрминстерском округе; там в давние дни росло межевое дерево, называвшееся Илей Ок (Iley Оак), и оно вполне могло фигурировать в Хронике под именем Иглея. Если Альфред оставался там на ночь, его отделяло от Эдинтона семь миль. Ассер пишет: «Следующим утром, с рассветом, развернув свои знамена, он подошел к месту, что зовется Этандун».

В наше время дорога из Уэрминстера, который в XI веке был королевским бургом, проходит под крутыми склонами холма и, обогнув его, кружит по взгорьям четыре мили до Уэстбери, в поздние времена также принадлежавшего к «землям короны». Далее она ведет на север по холмистой долине Эйвона к королевским усадьбам Мелкшем и Чипенгем, находящимся примерно в пятнадцати милях от Уэстбери. Другая дорога уходит из Уэстбери на восток: она бежит к Маркет Лейвинтон вдоль подножий холмов, обрывистые склоны которых в этом месте спускаются в низину, где стоят деревушка и прекрасная старая церковь. Деревня носит имя Эдинтон. Уэссекцы могли пройти таким путем или подняться на холмы над Уэрминстером и пойти напрямик по их пологим склонам к Эдинтон Хилл, повторив, до определенной степени, оперативную схему эшдаунской кампании.

Вооруженному войску довольно трудно идти по такой местности, но в те времена подобный вариант, возможно, был предпочтительней, чем марш-бросок по грязным узким дорогам в поросших лесом заболоченных низинах. Наверху войско могло, по крайней мере, развернуться и разомкнуть ряды. На севере и западе гряда холмов сбегает на равнину, и там, на округлых вершинах, видны остатки фортов и земляных укреплений. Чуть ниже одного из них — Бреттон Кастл, расположенного примерно в миле к западу от Эдинтона, — в дерне вырезан белый конь. Местное предание гласит, что таким образом была увековечена победа Альфреда над данами.

Не исключено, что Гутрум стоял в Бреттон Касл и с этой выгодной позиции контролировал королевские земли в Этандуне и дорогу на Чипенгем; быть может, его войско расположилось дальше к востоку, на самом Эдинтон Хилл. Но все это только догадки. Анналисты, писавшие Англосаксонскую хронику, ограничились двумя фразами по поводу этой знаменитой битвы, одной из тех, что решали судьбу Англии. Ассер добавляет несколько подробностей, но не говорит ничего ни о позициях, занятых противоборствующими армиями, ни о тактике их прославленных предводителей.

Судить о численности и составе двух войск, померившихся в тот день силами на английской земле, весьма сложно. Войско трех конунгов, должно быть, сильно уменьшилось в численности из-за потерь при кораблекрушении в Свонтеже, но с той поры к викингам, вероятно, приходило пополнение с континента. Далеко не очевидно также, что все даны покинули Мерсию и выступили в поход с Гутрумом и что армия, напавшая на Уэссекс, полностью находилась в Уилтшире со своим предводителем. В Хронике, однако, говорится, что англосаксам противостояли «все войска», из чего следует, что конунг данов постарался по возможности сконцентрировать силы в одном месте. Сведения о том, что жители Гемпшира и Уилтшира собираются под знамена Альфреда, возможно, достигли ушей Гутрума, после чего он отозвал свои сторожевые отряды, разорявшие Сомерсет, и приготовился нанести сокрушительный удар уэссекцам, когда они попытаются прорваться мимо него к главному лагерю данов в Чипенгеме.

Альфред располагал всеми ресурсами военной силы, имевшимися в трех скирах — Сомерсете, Уилтшире и Гемпшире. Таймер упоминает также дорсетцев, но они, как и жители Девона и Беркшира, скорее всего, были обескровлены в предшествующей борьбе или заняты обороной юго-западных побережий и Темзы.

В документе, называемом «Распределение гайд и бургов», который дает, по всей видимости, достаточно точное представление о военной мощи королевства западных саксов в начале X века, земли Уэссекса, без Кента, но с Сурреем и Суссексом, оцениваются в двадцать две тысячи пятьсот гайд, что, из расчета по одному человеку с пяти гайд, соответствует армии в пять тысяч хорошо вооруженных воинов[34]. По аналогичным оценкам, войско Альфреда, собранное из трех скиров, насчитывало 2700–3000 человек или, если считать и Дорсет, 3500 человек. Прибавив сюда ополченцев, которые, вероятно, в каком-то количестве присутствовали в фюрде, пришедшем к Этандуне, мы получаем довольно внушительное войско по меркам того времени, когда плотность населения была небольшой и армии сражались исключительно в ближнем бою. Некоторые уважаемые историки полагают, что в войске Вильгельма Завоевателя, сражавшемся при Гастингсе двумя столетиями позже, едва ли было более 6–7 тысяч человек.

О том, каков был процент конных и пеших воинов в противоборствующих армиях, мы также ничего не знаем, хотя известно, что англосаксы, одержав победу, преследовали врага верхом. «Они сражались против всего войска, обратили его в бегство, и скакали за ними к крепости [geweorc], и стояли там четырнадцать ночей», сказано в Хронике. Ассер пишет, что англосаксы бились единым фронтом в тесном строю (cum densa testitudine), а не двумя группами, как при Эшдауне и сражались «храбро и долго»; после боя они преследовали убегающих данов до самой крепости (arx), убили всех, кто оказался снаружи и увели коней и скот. Добавления Симеона Даремского едва ли очень содержательны. В его истории король и лучшие из его людей поднимаются в рассветных сумерках и облачаются в тройные доспехи: веры, надежды и милосердия. На лице короля сияет ангельский свет; крики сражающихся и лязг оружия разносятся далеко; Господь взирает на происходящее с небес и дарует победу тем, кто Ему угоден.

Со времен Камдена многие историки считали, что «крепость», куда бежали потерпевшие поражение даны, это Браттон Касл, обширная система укреплений на вершине гряды, над изображением белого коня. Браттон Касл, однако, слишком бесприютное место; к тому же в нем негде пополнить запасы воды, и вряд ли даны смогли бы выдерживать там осаду четырнадцать дней. Более вероятно, что под «крепостью» составители Хроники подразумевали главный лагерь Гутрума, Чипенгем; преследователи проделали более пятнадцати миль по равнине, что лежит между Эдинтоном и Чипенгемом: рассыпавшееся войско данов отступало в беспорядке к своему укрепленному лагерю, как прежде викинги, бежавшие с Эшдауна, добирались в Рединг, а победители скакали за ними по пятам.

Уже сам тот факт, что уэссекцы сели на коней, предполагает, что «крепость» находилась на некотором расстоянии от места, где происходило сражение. Чипенгем, подобно Редингу, стоит на реке, Эйвоне, там можно добыть пищу и в изобилии имеется вода. Рассказ Ассера о том, что англосаксы, подойдя к укреплениям, захватили коней и скот, также указывает скорее на постоянный лагерь в скотоводческой области, нежели на расположенные высоко на холмах, продуваемые всеми ветрами укрепления Браттон Касл. Этельверд, описывая битву, говорит о «войске данов, которое стояло в Чипенгеме», и именно в Чипенгем Гутрум вернулся, приняв крещение в Сомерсете.

После двухнедельной осады даны в крепости, сломленные, как пишет Ассер, «голодом, холодом и страхом», заключили соглашение с уэссекцами. Стандартную аллитерацию «fame… frigore» едва ли уместно употреблять при описании летней осады, но тот факт, что условия договора были весьма выгодными для Альфреда, свидетельствует о совершенно бедственном положении викингов. «Тогда войско предоставило [королю] знатных заложников и поклялось нерушимыми клятвами уйти из королевства. Также они поручились, что их король примет крещение, и это обещание исполнили». Никогда прежде, по словам Ассера, мир не заключался на подобных условиях, ибо Альфред выбрал столько заложников, сколько захотел, и не предоставил взамен своих людей.

Спустя три недели Гутрум, которого сопровождали двадцать девять лучших воинов, явился на встречу с королем западных саксов в Эйлере (Aire), неподалеку от Этелни. Альфред стал его крестным отцом, церемония «окончания белой недели» была совершена в Уэдморе, после чего Гутрум провел двенадцать дней с королем, и тот преподнес ему и его спутникам богатые дары (feo). В деревушке Эйлер до сих пор с гордостью вспоминают о том, что более тысячи лет назад здесь крестился конунг данов. По забавному совпадению, в маленькой старой церкви хранится купель, очевидно англосаксонской работы: ее нашли в пруду в саду у пастора и теперь используют по назначению{42}.

Гутрум принял при крещении христианское имя Этельстан, встречающееся в родословии западносаксонской королевской династии. В ряде хроник XII века говорится, что его спутники и многие его люди крестились с ним вместе, но современные событиям источники не дают никаких оснований для подобного утверждения. Примерно полувеком ранее, в 826 году, нечто похожее, но с большим размахом, произошло в империи: тогда Людовик Благочестивый стал крёстным отцом обращенного датского конунга Харольда, а императрица Юдифь — крёстной матерью супруги конунга, и сотни язычников-данов, мужчин и женщин, последовали примеру своих властителей.

Тот факт, что церемония крещения Гутрума происходила в Эйлере, позволяет заключить, что Альфред, заключив мир в Чипенгеме, вернулся в свой главный лагерь на Этелни. Этельверд ошибочно утверждает, что Гутрум крестился на Элнее (Alnea), «острове среди болот». После церемонии два короля со своими спутниками отправились в королевскую усадьбу Уэдмор, расположенную на территории Сомерсета. Эта резиденция находится между Полден Хиллсом и Мендипсом, и там, на восьмой день после крещения, состоялся обряд «окончания белой недели». Во время церемонии с головы новообращенного снимался chrismale, льняной покров или лента, которую он носил в течение недели, прикрывая то место, куда был излит священный елей; после этого он менял белые крестильные одеяния на обычные одежды. Судя по словам Этельверда, ленту с головы Гутрума снимал сомерсетский элдормен Этельнот{43}. После церемонии все присутствующие пировали и пили в королевских палатах, а затем конунг данов с дорогими подарками вернулся в Чипенгем.

Переводя отрывок из Хроники, где описывается этот эпизод, Ассер употребляет в качестве аналога древнеанглийского слова feo, которым обозначены дары или сокровища, полученные данами от Альфреда, необычный термин ædificia. Было высказано предположение{44}, что здесь мы имеем дело с ошибкой переписчика и правильно следует читать beneficia; в других местах Ассер предлагает более точный перевод feo, как pecunia. Из общих соображений прочтение beneficia можно принять, но не исключено также, что Ассер использовал ædificia в широком значении, как имя нарицательное для предметов, сработанных человеческими руками; существует даже мнение, что в ассеровском «Жизнеописании Альфреда» этим словом обозначаются конкретно реликварии, раки и ювелирные украшения{45}.

Условия соглашения, заключенного между Альфредом и данами в Чипенгеме, известны нам из записи Хроники, которую Ассер перевел и практически дословно процитировал в «Жизнеописании Альфреда». Согласно этим условиям Гутрум должен был принять христианство и уйти из королевства западных саксов. Неудивительно, что пребывание в Уэдморе и последовавшее за ним исполнение второго условия соглашения соединились в памяти людей: авторы нового времени обычно именуют соглашение, реально достигнутое в Чипенгеме, уэдморским договором, и уже в позднее Средневековье тот факт, что Гутрум обосновался в Восточной Англии, начинают трактовать как установление «вассальных отношений» между ним и Альфредом, «даровавшим ему земли Восточной Англии и Нортумбрии».

Из Уэдмора Гутрум возвратился в Чипенгем. В дальнейшем он, честно соблюдая обязательства, покинул западносаксонские земли и обосновался на зиму в Хвикке — древнем королевстве, входившем в состав Мерсии. Там даны пробыли год, после чего в 880-м «войско ушло из Киренчестера в Восточную Англию и поселилось в этих землях, и поделило их».

В записи 879 года Англосаксонской хроники говорится, что в этот год, пока Гутрум был еще в Киренчестере, шайка викингов (hloth wicenga), которых Паркеровская рукопись впервые называет этим зловещим именем, высадилась в Фалгеме на берегу Темзы. Они перезимовали в «данской Мерсии», но весной поплыли через море в «земли франков» и очередную зиму провели в Генте.

С этого момента составитель английских анналов начинает проявлять удивительную осведомленность о перемещениях и деяниях норманнов на континенте, хотя его датировки часто опережают на год даты, приводимые в других европейских хрониках. Возможно, он соотносит «зиму», проведенную викингами в очередном убежище, с годом, когда она закончилась, а не с предыдущим годом, когда она началась, но хронология данного периода в целом очень путаная{46}.

Ассер хорошо знаком также с историей континентальных королевств этого времени. Не удовольствуясь просто пересказом Хроники, он добавляет некоторые подробности от себя; судя по сделанным дополнениям, он, возможно, сам жил на «земле франков» в те тревожные годы. Особенно показательно в этом смысле описание солнечного затмения 879 года: Ассер опускает сообщение Хроники, что оно продолжалось час, однако указывает время его начала с необычной точностью «между девятым часом и вечерней, но ближе к девятому часу»{47}. Возможно, Ассер имеет в виду полное солнечное затмение, случившееся 29 октября 878 года, а не частичное затмение 26 марта 879 года, но в Хронике, в погодной статье 885 года о Людовике Заике, умершем в 879-м, сказано, что он умер в тот год, «когда затемнилось солнце».

У людей имелись причины на то, чтобы видеть в небесных явлениях предвестья смертей коронованных особ или всеобщих бедствий. Уэссекс наслаждался относительным покоем, но грабежи и опустошения, чинимые норманнами в имперских землях, никогда не были столь ужасны и непрестанны, как в эти годы, последовавшие за смертью Людовика Заики, короля западных франков, сына Карла Лысого. Постоянные раздоры внутри правящей династии вкупе с интригами самовольных каролингских принцев и их знатных сторонников, открывали перед самыми неугомонными и дерзкими викингами, все еще предпочитавшими быть пиратами, а не мирными поселенцами, столь соблазнительные перспективы, что перед подобным искушением невозможно было устоять. Норманны разорили Фландрию, опустошили все земли между Шельдой и Соммой и, пройдя на своих кораблях вверх по Эльбе и Рейну, сожгли до основания императорский дворец в Нимвегене. Несмотря на отдельные случайные победы, франки и в восточном, и в западном королевствах не в силах были устоять под таким натиском. «Страх и трепет охватили всех обитателей этих земель». Днем и ночью пламя пожаров, пожиравших монастыри и церкви, озаряло горькие картины полного разрушения: заброшенные поля, одиноко бредущие группы монахов и монахинь, несущие с собой реликвии и сокровища своих обителей, и оставшиеся без крова мужчины всех званий и сословий, с женами и детьми.

От грозной напасти негде было укрыться, и на этом фоне победа при Сокуре в августе 881 года казалась особенно значимой. Людовик III, новый король западных франков, перехватил викингов, возвращавшихся из грабительского набега в долину Соммы, и наголову их разбил. Норманны понесли огромные потери, а те, кто уцелел, вскочили на своих коней и ускакали в лагерь. Победа молодого короля вдохновила его современников на создание замечательной «Песни о Людовике» (Ludwigsleid), сложенной на народном языке; о битве при Сокуре имеется запись в Англосаксонской хронике{48}, и впоследствии это сражение вошло в легендарную историю викингских войн. Но реально оно практически ничего не дало, и грабительские набеги продолжались.

Зимой 881 года норманнские предводители Сигфред и Годфред обосновались в укрепленном лагере у Эльслоо на Маасе. Используя его как основную базу, они разорили окрестности, сожгли Кёльн и — последняя степень унижения для каролингской династии — предали огню дворец Карла Великого в Ахене, а в его базилике держали коней. В 882 году, после смерти правителя Восточно-Франкского королевства, еще одного обреченного потомка Людовика Благочестивого, и новой череды викингских набегов, император Карл Толстый, сын Людовика Немецкого, решил сам взяться за дело. Он осадил лагерь в Эльслоо, но, когда победа казалась уже близкой, заключил договор с викингскими предводителями, который всеми был расценен как позорный. Годфред принял христианство, и ему были дарованы в качестве фьефа Фризия и Фландрия, в прошлом находившиеся во владении Рорика. Сигфред и другие норманнские вожди получили огромные откупные: чтобы выплатить эту дань, была наложена контрибуция на последние богатства, еще остававшиеся в руках Церкви. Говорится, что двести кораблей, нагруженных добычей и пленниками, отплыли в Скандинавию, а войско из Эльслоо, воспользовавшись тем, что молодой Людовик III, герой битвы при Сокуре, скоропостижно умер, расположилось в Конде, монастыре на Шельде и оттуда разоряли Западно-Франкское королевство. Гинкмар, архиепископ Реймский, бежал в Эперне, унеся с собой тело святого Ремигия и другие драгоценные вещи, и там в последние месяцы 882 года закончилась его долгая и полная треволнений жизнь. Весну 883 года викинги посвятили разорению Фландрии, а с приближением зимы отправились в Амьен на Сомме. Другое войско зазимовало на Рейне, в Дуйбурге.

Западнофранкские аристократы и король Карломан, брат Людовика III, призвали на помощь викинга-христианина Сигфреда, чтобы он заключил от их лица мир со своими бывшими соратниками. Потребовалось двенадцать тысяч фунтов серебра, чтобы войско норманнов покинуло свой лагерь в Амьене. Одна его часть отправилась на восток, в Лувен, а другая высадилась на кентском побережье.

«Войско, о котором мы говорили, — сказано в Англосаксонской хронике, — поделилось на два: одни отправились на восток, а другие пришли в Рочестер, и осадили город [ceastre], и построили для себя укрепления [fæsten, geweorc]». Ассер, перелагая этот пассаж на латыни, заменяет ceastre на civitas, fsesten на castellum и geweorc на arx. В том и другом источниках старый римский город и временный укрепленный лагерь, возведенный данами у его ворот, явно различаются[35]. Нет сомнений и в том, что кентцы, которые в 865 году позорно откупились от викингов, теперь, спустя 20 лет, имели достаточно сил и желания защищать свои земли, а уэссекцкие флот и войско были готовы прийти им на помощь.

Ранее, в 882 году, Альфред уже «выходил в море», чтобы «сражаться с командами четырех данских кораблей». Он захватил два вражеских корабля и убил всех находившихся на них людей, а оставшиеся два корабля сдались ему в плен. В 885 году он поспешил с фюрдом к Рочестеру, но даны бросили свой лагерь и пленников, оставили коней, которых они привезли с собой, и бежали за море в землю франков.

Вероятно, Гутрум-Этельстан поддерживал налетчиков, поскольку в Хронике говорится, что в тот год он «нарушил мирный договор с Альфредом». Сразу после того, как была снята осада с Рочестера, уэссекцкий флот отправился в Восточную Англию, «за добычей», как поясняет Ассер. В устье реки Стур, по которой проходила граница между Суффолком и Эссексом, уэссекцы встретили шестнадцать викингских кораблей и в короткой схватке убили всех, кто был на борту, а корабли захватили. Но на обратном пути, возвращаясь с трофеями, они столкнулись с «большим викингским флотом», и на сей раз сами потерпели поражение.

Документ, известный как «Договор между Альфредом и Гутрумом», был составлен, вероятно, в итоге этого противоборства: условия договора вполне благоприятны для уэссекцев, поэтому предположение, что даны Восточной Англии признали себя побежденными, кажется справедливым. Согласно договору устанавливались границы между королевством в Восточной Англии и Уэссексом, проходившие «вверх по Темзе, затем вверх по Ли, вдоль Ли до ее истоков, оттуда по прямой к Бедфорду и далее вверх по Узу до Уолтинг-Стрит». Норфолк, Суффолк и Эссекс, вместе с нынешними территориями Кембриджшира и Хантингдона, и частично земли Хертфордшира и Бедфордшира остались за Гутрумом. Но Альфред получил другую часть Бедфордшира и Хертфордшира, Бакингемшир, и, самое главное, Миддлсекс, включая Лондон.

По сообщению Хроники, в 886 году Альфред занял (gesette) Лондон, и «весь народ англов [Angelcyn] ему подчинился, кроме тех, кто был в плену у данов, и он отдал бург элдормену Этельреду». Ассер, неправильно истолковав утверждение анналиста, написал, что Альфред, «прежде сжигавший города и убивавший людей», «восстановил» Лондон и сделал его пригодным для жизни. Этельверд и Генрих Хантингдонский со всей определенностью говорят об «осаде», возможно, спутав похожие слова gesette (расположиться, захватить, построить) и besætte (осаждать){49}. Генрих Хантингдонский добавляет, что большая часть данского гарнизона присоединилась к викингам, хозяйничавшим на континенте. Так или иначе, город, по соглашению или в результате боевой операции, перешел во владение Альфреда{50}.

Спустя двенадцать лет великий король и его советники продолжали заботиться об укреплении Лондона как стратегически важного пункта[36], а тот факт, что Альфред основал там один из новых монетных дворов, указывает на значение города как центра торговли. Когда Альфред занял Лондон и передал его Этельреду, Мерсия перестала быть независимым английским королевством, хотя в могущественном мерсийском «эрлстве» имелись собственные уитэны. Под властью Этельреда Мерсия во многом сохраняла свою автономию, и иногда его даже именовали королем (rex), а его жену Этельфлед, дочь Альфреда, «властительницей мерсийцев»{51}.

Следующий пункт договора регулировал отношения между западносаксонским и англо-данским населением во владениях двух правителей. Эти официальные установления приняли и скрепили клятвой король Альфред с английскими уитэнами, с одной стороны, и король Гутрум с народом (theod) Восточной Англии{52} — с другой, для себя и своих потомков. Согласно им вира за знатного человека, англа или дана, составляла восемь полумарок золотом, что, вероятно, равнялось вире в двенадцать сотен шилингов, которая выплачивались за тэна по уэссекцким законам. Английский керл приравнивался к данскому «свободному человеку»: за того и другого полагалась вира в двести шиллингов. Королевский тэн, обвиненный в серьезном проступке, считался оправданным, если за него приносили клятву двенадцать королевских тэнов; за человека более низкого статуса должны были поклясться одиннадцать равных ему людей и один королевский тэн. Наконец, каждый человек должен был «знать своего поручителя за людей, коней и волов», то есть иметь кого-то, кто поручится за его честность, если у него возникнут сложности при покупке рабов или скота; если же житель Уэссекса или Восточной Англии отправлялся по торговым делам в соседнее королевство, он должен был предоставить заложников в подтверждение своих добрых намерений.

Таким образом, уголовное и торговое право, а также пограничные конфликты и торговля стали основным предметом первого в истории письменного соглашения между англичанами и данами. В более поздних указах касательно религии и Церкви, выпущенных Эдвардом Старшим, декларировалось, что они суммируют установления, принятые Альфредом и Гутрумом «в то время, когда англы и даны решили жить в мире и дружбе».

Мир, скрепленный договором в 886 году, сохранялся на протяжении семи лет. Гутрум-Этельстан умер в 890 году, и составители Англосаксонской хроники почтили его память уважительным напоминанием о том, что он был крёстным сыном Альфреда и основал королевство Восточной Англии. Этельверд, позднее, посулил ему ад, а Уильям Мальмсберийский расписывал его гордость, самоволие и тиранические методы правления, сравнивая его «с эфиоплянином, который не в силах сменить кожу»{53}.

Теперь Альфред, впервые с того момента как стал королем, мог, наконец, полностью посвятить себя государственным делам, и, вероятно, многие из его реформ были проведены в жизнь в те спокойные годы, когда уэссекцким анналистам не о чем было писать, кроме как о событиях на континенте, смертях известных людей и английских посольствах в Рим.

Тесные связи между Уэссексом и папством, нарушившиеся в тревожные времена после смерти Этельвульфа, восстановились в 882 году, когда преемником умершего Папы Иоанна VIII стал «славный Папа Марин». Он освободил Английскую школу в Риме от уплаты подати (современные событиям источники утверждают, что он сделал это по просьбе короля Альфреда) и прислал уэссекцкому королю много даров, в том числе обломок креста, на котором страдал Христос.

В Англосаксонской хронике упоминается о четырех посольствах, напрвленных из Англии в Рим уже после смерти Папы Марина в 884 году. Уилтширский элдормен Этельм в 887-м, элдормен Беокка в 888-м и аббат Беорнхельм в 890 году отвезли «дары от западных саксов и короля Альфреда» в Вечный город. В 888 году послов сопровождала, видимо, сестра Альфреда Этельсвит, ибо в записи Хроники за этот год сообщается о ее смерти в Павии. В 889 году, как указывает анналист, официальная миссия не была послана, но Альфред направил в Рим двух гонцов (hleaperas) с письмами.

При чтении записей Хроники складывается впечатление, что эти ежегодные посольства, отправлявшиеся в Рим, были в порядке вещей, но о том, рассматривались ли «дары» как установленная дань или как добровольные пожертвования, мы не можем судить. Со сменой почерка в Паркеровской рукописи в конце погодной статьи за 891 год всякие упоминания о ежегодных миссиях в Рим прекращаются, столь же внезапно, как и начались. Темная завеса приподнимается на миг, открывая нашему пристальному взору очертания неизведанных стран, и тут же падает вновь с дразнящей внезапностью. Когда за дело берется новый писец, остальные темы отступают перед главным сюжетом, поглощающим все его внимание, — второй войной с данами.

Еще более непонятной, но чрезвычайно интересной кажется запись, присутствующая в аннале 883 года в большинстве рукописей Хроники, хотя в самом древнем Паркеровском манускрипте, а также в хронике Этельверда и сочинениях Ассера ее нет.

«Сигхельм и Этельстан привезли в Рим дары, которые король Альфред обещал послать туда, и святому Фоме в Индию, и святому Варфоломею, когда осаждал войско данов в Лондоне, и там, благодарение Господу, быстро преуспел, как и просил по обету».

Эту путаную многословную тираду обычно приводят в качестве (довольно сомнительного) доказательства того, что во времена Альфреда существовали некие непосредственные контакты между Англией и Индией. Анналист, однако, скорее хотел сказать, что Альфред обещал отправить дары в Индию, нежели, что он их отправил. Кроме того, сами обстоятельства, при которых был дан обет, не ясны, ибо у нас нет сведений о том, что уэссекцы когда-либо до 883 года осаждали Лондон. В этом варианте погодной статьи содержится и упоминание о Папе Марине и обломке креста, подаренном Альфреду, повторяющееся потом во всех рукописях в записи 885 года, где сообщается о смерти этого Папы. Для реликвии используется специальное латинское название: lignum Dominum. Путешествие из Уэссекса на Индостан в IX веке, объективно вполне возможное, все же представляется слишком необычным и отчаянным предприятием, чтобы остаться незамеченным. Сам Альфред в переводе Орозия, там, где речь идет об Индии, следует оригинальному тексту без дополнений или комментариев, а в «Боэции», объясняя уже от себя, что такое «Индия» и «Туле», он просто пишет, что «Индия» — это юго-восточный предел мира, «самая дальняя из стран», как сказано в древнеанглийском житии святого Варфоломея; по одну ее сторону лежит «темная земля», а по другую — «море Океан».

Добавления и изменения, внесенные в XII веке Уильямом Мальмсберийским, едва ли прибавляют достоверности всей этой истории. Сигхельм, судя по всему кентский элдормен, чье имя встречается в документах, превращается в шерборнского епископа X века, который, как пишет Уильям, «добрался до Индии» и привез оттуда самоцветы, которые и теперь еще можно видеть в церкви в Шерборне.

Таким образом, гипотезу об англосаксонской миссии в Индию можно принять с большими оговорками, однако вполне вероятно, что Альфред действительно пообещал принести дары святому Фоме и святому Варфоломею и что его послы из Рима отправились в Палестину и на Восток. Легендарная традиция, связывающая имена святого Фомы и святого Варфоломея с Индией, была хорошо известна в IX веке: отзвуки ее присутствуют, в частности, в древнеанглийском мартирологе, мартирологе Беды и поэме Альдхельма о двенадцати апостолах{54}, с которыми Альфред легко мог ознакомиться.

Название «Индия», как свидетельствует, в частности, то, что в древнеанглийском языке это имя собственное имеет форму множественного числа, в раннем Средневековье использовалось в широком смысле{55}. Мощи святого Варфоломея в IX веке были привезены в Италию{56}, а знаменитая гробница святого Фомы находилась в Эдессе. Он претерпел мученичество, сказано в древнеанглийском мартарологе, в городе Каламина в Индии, и его тело увезли из Индии в город, называемый Эдесса, где оно было похоронено в серебряном гробу, подвешенном на серебряных цепях{57}.

Свидетельство Ассера, что он видел дары и читал письма, присланные Альфреду Илией, патриархом Иерусалима, по всей видимости, достоверно. В 881 году императору Карлу Толстому было доставлено письмо от патриарха, адресованное властителям Западной Европы, в котором содержались слезные мольбы о помощи. В англосаксонском лечебнике X века помещены среди прочего медицинские предписания, которые Илия, патриарх Иерусалима, повелел открыть королю Альфреду{58}.

В то время непрекращающийся поток христиан-паломников стремился с запада на восток. В 865 году некий монах-франк по имени Бернар даже составил, основываясь на собственном опыте, руководство для странников, направлявшихся в Иерусалим, и то сочетание риска, новых впечатлений и благочестия, благодаря которому паломничества стали настолько популярными в Западной Европе, несомненно должно было иметь особую притягательность для деятельной натуры Альфреда и его пытливого ума. Последняя запись Англосаксонской хроники перед сменой почерка в статье 891 года вносит неожиданное разнообразие в скучноватый перечень сухих фактов:

«Три скотта приплыли к королю Альфреду из Ирландии [Hibernia] в лодке без весел{59}. Они отправились в путь, потому что хотели совершить паломничество во славу Господа, неважно куда. Лодка, в которой они странствовали, была сделана из двух шкур с половиной, и они взяли с собой мяса на семь ночей. На седьмую ночь они приплыли в землю Корнуолла и оттуда сразу направились к королю Альфреду. Их звали Дувслане, Макбет и Мэлинмун».

Этельверд добавляет, что затем паломники отправились в Рим и дальше в Иерусалим; возможно, кто-то из них потом вернулся с новыми рассказами о дальних странах к Альфреду в Англию, помня щедрость уэссекцкого двора, где странников так хорошо принимали перед началом путешествия.

Мирная жизнь Англии в эти годы представляет собой разительный контраст смятению и отчаянию, царившим на континенте. После скоропостижной смерти юного правителя западных франков Карломана Карл Толстый, внук Людовика Благочестивого, снова собрал разрозненные королевства в некое подобие единой державы, представлявшее собой жалкую пародию на могущественную империю Карла Великого. Он властвовал, пишет английский анналист, надо всеми землями, которыми правил его прадед старый Карл, кроме земли бретонцев, и был племянником Карла Лысого, чья дочь Юдифь стала женой короля Этельвульфа. Эта последняя тема несколько раз возникает в англосаксонских источниках как наглядное подтвержение того, что «английский эпизод» в судьбе графини Фландрии не был забыт.

Во вновь созданной империи сразу стали проявляться признаки разлада. В 884 году старые саксы и фризы одержали крупную победу над викингами из Дуйсбурга, однако норманны, которых потеснили на севере, с лихвой взяли реванш на западе. Сигфред со своими воинами поднялся на кораблях вверх по Сене, захватил Руан, сломил сопротивление франков, обосновавшихся в укрепленном лагере у Понтуаза, заставив их просить мира, после чего в ноябре 885-го начал знаменитую осаду Парижа, продолжавшуюся до октября 886 года.

События этих одиннадцати месяцев потрясли Западную Европу. Париж, что раньше цвел, как «Рай Господень», блистал, как королева, среди меньших городов, теперь взирал печально со своего острова на викингские корабли, стоявшие в Сене и занимавшие на реке, по словам Аббона из Сен-Жермен-де-Пре, воспевшего эту осаду, пространство в две лиги. Город доблестно защищали героический епископ Гоцлин и граф Эд Парижский, брат которого стал родоначальником королевской династии Капетингов. В последовавшей долгой борьбе обе стороны выказали мастерское владение военным искусством, и наступательные операции норманнов, использовавших осадные машины, не уступали по продуманности и подготовленности обороне франков.

В конце концов неумелый и глупый император Карл Толстый пришел на помощь осажденному гарнизону Парижа и подписал себе приговор, заключив позорный мир с захватчиками и выплатив им семь сотен фунтов серебром.

Для викингов, которым по договору позволили остаться на зиму в Бургундии, это была просто смена декораций. Они осадили Санс, а весной 887 года опять пришли в Сену и поднялись по Марне к Шези. Две следующие зимы они провели в лагере у реки Йонна.

«Войско, — пишет хорошо осведомленный английский анналист в погодной статье 887 года, — прошло через мост у Парижа, дальше вверх по Сене к Марне и Карики (Шези) и обосновалось там и на Йонне, проведя две зимы — в двух местах». Ощущая, возможно интуитивно, причинно-следственные связи, он рассказывает далее о низложении Карла Толстого в ноябре 887 года{60}:

«Тогда империя поделилась на пять частей и пять королей были помазаны на царство: Арнульф, который жил в земле к востоку от Рейна, Рудольф, получивший срединное королевство [Бургундию], и Эд, владевший западной частью [Западно-Франкским королевством], и Беренгарий и Гвидо [из Сполето] [владевшие] землей лангобардов и землями по ту сторону гор».

В IX веке в любом из королевств западного христианского мира правитель, чтобы считаться таковым, должен был иметь достаточно сил и мужества для противоборства с язычниками. Каролинги не преуспели в этом и были безжалостно сметены людьми, которые понимали, чего хотят от них подданные. Но волна, сокрушившая династию Карла Великого, вынесла династию Эгберта к вершинам славы. Не существует «Песни об Альфреде», подобной «Песни о Людовике», но призрачная победа в битве при Сокуре, менее достойна такой чести, чем великое спасительное сражение при Этандуне и возвращение Лондона.

Сделаем несколько замечаний относительно места битвы при Этандуне.

Яттенден и Яттон можно исключить сразу, ибо их названия никак не могли произойти от уэссекцкого Этандуне. Согласно сведениям, содержащимся в «Книге Страшного Суда», название беркширского Эддинтона происходит от Eadgife-tun, «город Эадгиву» (промежуточный вариант его имени — Eddevetone), сомерсетского Эдинтона — от Edwinetune, «город Эдвина». Название Хеддинтона в «Книге Страшного Суда» записано как Edintone, но в других ранних источниках в нем присутствует начальное «Н», так что оно, вероятно, означало «город Хеддинга». Только уилтширский Эдинтон фигурирует как Edendone (англо-нормандский вариант древнеанглийского Ethandune) в «Книге Страшного Суда», и как Ethendun в документах XIII века. Король Эдгар в X веке даровал Эдинтон монастырю в Рамси, и, возможно, именно эту королевскую усадьбу Альфред завещал своей жене{61}. Филологические аргументы в пользу отождествления Этандуне с уилтширским Эдинтоном тем более ценны, что доводы военной стратегии, хотя и подтверждают в целом наш вывод, недостаточно убедительны.

Гипотеза{62}, согласно которой Этандуне — это беркширский Эддинтон, расположенный неподалеку от Хангерфорда, а Иглея — одна из берширкских сотен, которая в «Книге Страшного Суда» именуется Эглеи, имеет под собой крайне мало оснований. До беркширского Эддинтона от границ Сомерсета можно добраться за два дня форсированным маршем, а кроме того, Беркшир, принявший на себя основной удар в военных кампаниях 871 года, в 878 году оставался в стороне от происходящего.

Предположение о том, что битва происходила в окрестностях уилтширского Хеддинтона кажется гораздо более правдоподобным{63}. Если отождествить «Камень Эгберта» с Брикстон Дейврил в окрестностях Уэрминстера, тогда за Иглею можно принять Хайлей Коммон возле Мелкшема, и, соответственно, место битвы оказывается расположенным на римской дороге, ведущей из Мальборо в Бат, на Даунс, напротив Чипенгема. Главное возражение против этой версии состоит в том, что Хеддинтон достаточно удален от Сомерсета и в данном случае приходится предполагать, что войско данов стояло на севере, в Чипенгеме. Гутрум, действительно, продолжал использовать Чипенгем в качестве основного лагеря, до того как ушел в Киренчестер. Но Альфред, очевидно, стоял лагерем на Этелни, и поскольку всю весну 878 года между данами и уэссекцами происходили стычки, маловероятно, чтобы в мае основные силы викингов располагались в пятидесяти милях от сомерсетских болот. Этой неувязки можно избежать, если идентифицировать Этандун с Эдинтоном на Полден Хиллс{64}, но при этом непонятно, что такое Иглея. Кроме того, в этом случае приходится предположить, что Альфред, встретившись с войсками, собравшимися из скиров, двинулся в обратный путь и предпринял со своими людьми долгий и трудный двухдневный переход через Селвуд к Батлей или Эдгарлей у подножия Гластонбери Тор (которые, предположительно, отождествяют с Игле-ей), далее вверх по северному склону Полден Хиллс и затем по гряде к возвышенности над Эдинтоном. Сторонники этой гипотезы также вынуждены считать, что укрепления, которые обороняли даны после битвы, — это Бриджуотер либо Даунэнд на Полдене{65}.

Если принять версию Камдена, утверждавшего, что битва при Этандуне разыгралась в окрестностях уилтширского Эдинтона, то место сражения оказывается примерно на полпути между Чипенгемом и пунктом сбора уэссекцкой армии на границе Сомерсета. Кроме того, оно находится в королевских владениях и по рельефу вполне соответствует тактике данов, напоминая, и весьма значительно, ландшафт в окрестностях Эшдаун.

Антиквары, соотнося победоносное сражение с этим местом, вероятно, руководствовались тем, что на склоне мелового холма, чуть ниже Браттон Кастл, примерно в миле от Эдинтона вырезана фигура Белого Коня. Она усовершенствована ныне до потери всякого сходства с первоначальным примитивным изображением, но тем не менее ее родство с Белым Конем на Эшдауне не вызывает сомнений, и традиция связывает обе эти фигуры с победами над данами.

Глава VII

МИРНЫЕ ПОБЕДЫ

I. Государство

Альфред сохранил Англию для англов. Теперь ему предстояло исполнить более сложную, но и более приятную обязанность: править в отвоеванной земле. Как можно заключить из скупых сообщений источников, из-за войн с данами в стране воцарился полнейший беспорядок. Монастыри и церкви, как утверждал сам король, были «все разграблены и сожжены». Поля оскудели и превратились в пустоши, молодые люди росли во мраке невежества и беззаконий. Войскам не хватало организованности и дисциплины, требовалось поддержать Церковь и вернуть силу законам.

Вся дальнейшая жизнь Альфреда, равно как и письменные памятники, в которых он формулировал свои намерения и цели, свидетельствуют о том, что он подходил к решению стоящих перед ним проблем с трезвыми мерками государственного деятеля и в проведении собственной политики соблюдал твердость и последовательность. Представления Альфреда о государстве и общественном служении были вполне традиционными. Он принадлежал своей эпохе. Альфред усвоил политическую философию Отцов Церкви в том виде, в каком ее излагали мыслители того времени. Единственная и главная его заслуга, благодаря которой он вполне справедливо остался в памяти веков, заключается в том, что он защитил свой народ, а затем истолковал для него таинства Дома Жизни. Он не просто переводил на народный язык книги, но и перелагал заключенные в них высокие примеры и моральные установления так, чтобы они стали понятны всем.

Альфред чистосердечно и искренне старался соответствовать образу совершенного короля, каким он представлялся людям IX века. Здесь уместно вспомнить известнейшее речение из альфредовского перевода «Утешения философией» Боэция:

«Мне нужны орудия и материал [пишет Альфред, дополняя оригинал], дабы заниматься своим делом, которое состоит в том, что я должен держать и направлять кормило власти, вверенной мне, твердо и как надлежит… я всегда желал прожить жизнь достойно, а после смерти оставить по себе добрую память своими делами»{66}.

Глаголы steoran и reccan, которыми король пользуется, описывая деятельность властителя, вероятно, являются отсылкой к выполненному им ранее переводу «Обязанностей пастыря» Папы Григория Великого: в этом сочинении заботы правителя сравниваются с бурей разума, влекущей ковчег сердца по волнам мысли; шторм швыряет его из стороны в сторону в узких проливах слов и деяний, и лишь мастерство кормчего может спасти корабль от неминуемого крушения среди огромных скал{67}. В «Утешении» Философия именует Господа «стойким правителем и кормчим, кормилом и рулем», направляющим и ведущим всех живых существ, как умелый кормчий ведет свое судно{68}. Ассер сравнивает Альфреда с опытным кормчим, который направляет драгоценный корабль государства к тихой гавани, хотя команда устала, а море жизни бушует с неиссякающей силой{69}.

Популярный в Средневековье образ «корабля государства» или «ковчега Церкви», бороздящего бурные и опасные воды этого мира, обретал особые силу и смысл для уэссекцкого короля, всей душой любившего море, который полагал, что обязанности правителя возложены на него свыше, и считал своим долгом использовать доверенную ему королевскую власть на благо всех людей. В этом Альфред опять-таки в точности следовал воззрениям современных ему христианских политических мыслителей, опиравшихся, в свою очередь, на более древнюю традицию.

Представление о том, что истинный король — это справедливый властитель, одно из основных и общепризнанных положений средневековой политической доктрины, несомненно, во многом обязано своим возникновением этимологической связи латинского существительного rex (царь, король) с глаголом regere (править) и прилагательным rectus (правильный, прямой). Гораций, писавший еще до Рождества Христова, рассказывает, как мальчики, играя, повторяли присловье: «Rex eris … si recte facies» (Ты станешь царем, если делаешь правильно), и та же сентенция прозвучит чуть иначе в XVIII веке в стихотворении Поупа:

Yet ev’ry child another song will sing:

Virtue, brave boys! ‘tis Virtue makes a King[37].

Блаженный Августин и Григорий Великий развили античную концепцию королевской власти, наполнив ее христианским содержанием, и в таком виде она стала известна средневековым мыслителям — главным образом благодаря тому, что была изложена в двух самых знаменитых сочинениях VII века: «Началах» (или «Этимологиях») и «Речениях» Исидора Севильского. Короли, объясняет Исидор, называются так потому, что они правят (reges a regendo vocati), но тот не правит, кто не способен исправлять (поп regit qui non corrigit). Король, поступающий справедливо и правильно, по праву носит это имя, дурной король не достоин его. Главные добродетели короля — справедливость и «благочестие» или «милосердие» (pietas){70}, при этом «благочестие» ценится больше, ибо справедливость сама по себе жестока. Терминологию Исидора взяли на вооружение авторы политических трактатов VIII–IX веков — Алкуин, друг Карла Великого, Рабан Мавр, автор назидательного сочинения о миропорядке, Иона Орлеанский, Седулий Скот и Гинкмар Реймский. Их труды об управлении государством, «Зерцала государей», предназначавшиеся молодым властителям каролингской династии, появились незадолго до того, как Альфред стал королем. Гинкмар, архиепископ Реймский, один из самых уважаемых и авторитетных людей своего времени, дожил до 882 года, и Альфред ребенком, должно быть, видел его в 856 году в Париже: архиепископ проводил брачную церемонию Этельвульфа, короля Уэссекса, и Юдифи, дочери Карла Лысого.

Основные положения политической доктрины, сформулированной образованными и могущественными церковными иерархами, повторялись из раза в раз в имперских капитуляриях и декретах церковных Соборов. Для этих мыслителей Церковь и государство были неразрывно связаны, король или император выступал как наместник Господа, правящий с Его дозволения. Они возводили свое учение к Отцам Церкви, в частности, к святому Исидору Севильскому, Григорию Великому и блаженному Августину, и к еще более древним временам — к апостолам Петру и Павлу и создателям Ветхого Завета. Их представления о королевской власти были простыми и возвышенными. Наместник Бога должен властвовать справедливо; желая управлять другими, он должен держать в узде себя; должен нести мир своему народу, защищать слабых, облегчать тяготы бедняков и наводить ужас на злодеев и дурных людей. Власть справедливого короля, пишет Седулий Скот, зиждется на восьми столпах: искренности, терпении, щедрости, красноречии, исправлении зла, поощрении всего доброго, необременительных налогах и равноправии богатых и бедных перед судом.

Эта последовательная и хорошо разработанная концепция монархии оказала сильное влияние на Альфреда, однако в его сознании она соединялась с иными воззрениями, заимствованными из древней германской традиции. Древнеанглийское cyning, король, указывает скорее на происхождение, чем на деятельность[38], и напоминает нам о том, сколь значимым политическим фактором являлись родственные связи в те времена, когда король был в большей мере патриархом, нежели государственным деятелем. Его исконное право на власть, его авторитет и достоинство определялись благородством крови, и он получал свой титул в силу Божественного происхождения.

Германский cyning был повелителем своего народа, он выступал как hlaford, дающий хлеб, как theoden, предводитель theod, племени или рода, и как drihten — наименование, которое позднее стало употребляться только по отношению к Богу, властелину всего сущего. Соответственно, cyning имел тесные личные связи со своими подданными. Само его положение старейшины, главы рода, предполагало, что он является их предводителем и защитником, а они — его соратниками и помощниками.

В воззрениях Альфреда на королевскую власть и обязанности правителя присутствуют обе составляющие. Переводя латинское rex древнеанглийским cyning, он придавал германскому термину более глубокий смысл, обогащал новым кругом значений, почерпнутых из римских, иудейских и христианских источников. Он воспринимал королевскую власть как дарованную ему Господом и полагал, что у него есть свое, особое предназначение в этом мире. Как и Цицерон за много веков до него, Альфред признавал, что несправедливый властитель подобен дикому зверю, «друзья и недруги едва ли заботят его больше, чем бешеного пса»{71}. Он видел всю пустоту и суетность пышных церемоний и знал, что дурной король, лишившись королевских регалий и того могущества, которое дает ему его титул, оказывается ничем не лучше любого из своих тэнов, а порой и «ничтожней их»{72}. «Каждому известно, — писал Альфред, — что все люди произошли от одного отца и одной матери… Подлинное благородство — это благородство души, а не плоти»{73}.

Но наряду с подобными философскими и христианскими сентенциями в суждениях Альфреда слышен отзвук древних традиций. Хотя он и называет греков «глупым племенем» из-за того, что они почитают верховным божеством Юпитера только в силу его принадлежности царскому роду и когда-то, не зная богов, поклонялись вместо них своим царям{74}, сам Альфред, похоже, не сомневался в том, что его собственная родословная восходит к богам и героям его народа. Королевская генеалогия, в которой род Альфреда возводится к Водану и Геату, не только присутствует в Паркеровской рукописи Англосаксонской хроники, но и была заимствована оттуда Ассером, а перечень властителей, предков Альфреда, начиная с Кердика, прилагается и к Хронике и к древнеанглийскому переводу «Церковной истории» Беды.

В преамбуле к «Правде Альфреда» выражены со всей ясностью ощущение преемственности, характерное для обычного права, и традиционное почтение к древнему прошлому:

«Я не дерзнул записать слишком многое от себя, ибо не знаю, какие законы будут по нраву тем, кто придет после нас… И я, Альфред, король западных саксов, показал их всем моим уитэнам, и они сказали, что им всем по нраву исполнять их».

Даже внешние знаки королевского достоинства, которые отвергал Альфред-философ, без колебаний принимал Альфред-король; корона (heafodbeag, «кольцо для головы»), высокий трон, роскошные парадные одеяния, дружинники-тэны в полном вооружении, в «поясах и при мечах с золочеными рукоятями»{75}, сокровищница, где хранились золото и самоцветы, просторный зал, грубая щедрость и варварский блеск гостеприимного уэссекцкого двора — все это было частью его жизни. Во многом сила Альфреда кроется именно в этой способности спокойно принимать и одновременно идеализировать действительность в невозмутимом здравомыслии и трезвости суждений, удерживавших его от любых попыток достичь недостижимого, в сочетании с верой и живым воображением, расширявшими для него границы возможного.

Средневековые представления о предназначении и происхождении права теснейшим образом связаны с концепцией королевской власти. В их основе лежали опять-таки несколько противоречащих друг другу принципов: характерное для имперского Рима понимание закона как рупора верховной власти, иудейский догмат о явленной воле божественного Законодателя и германское почтение к освященным веками обычаям. Средневековые политические мыслители германского происхождения, воспитанные в духе римской учености и христианской догмы, и в этом случае попытались выстроить систему, которая объединила бы и сочетала в себе эти разнородные элементы и естественным образом связала бы языческое право с заповедями христианского Бога.

Англия почти не испытала на себе непосредственного влияния римского права, однако в VII веке, после принятия христианства, клирики, приехавшие с блаженным Августином, записали некоторые древние нормы кентского обычного права на римский манер, хотя и на народном языке. То, что король Этельберт и его советники сделали тогда для Кента, в Уэссексе исполнил король Ине, прославленный предок Альфреда. Когда Альфред стал формулировать и толковать законы своего королевства, в его распоряжении имелись достойные образцы: письменные «установления» (domas) предшественников, включавшие, впрочем, лишь малую часть неписаных норм обычного права — церковные уложения, синодальные декреты и, прежде всего, Священное Писание, свод иудейских законов и их исполнение — заповеди Христа.

«Утешение философией» Боэция содержит примечательный отрывок{76}, в котором переводчик Альфред, наверное, мог увидеть отражение собственных мыслей о Боге и законе. Бог, говорит Философия или «Мудрость», — сам есть «король, и повелитель, и источник, и начало, и закон, и мудрость, и справедливость». В древнеанглийском тексте латинскому lex соответствует ае (закон){77}, а латинскому arbiter — dema (судья), «тот, кто провозглашает установления». В своей «Правде», король пишет о domas Моисея и ае Христа и наравне с этим — о том, что Ине записывал ае, закон, и cynedomas, королевские установления.

Альфред в то время, очевидно, понимал закон, ае, как принцип блага, волю Господа, которая есть сама справедливость. Если внутреннее чутье и усвоенная с детства привычка заставляли его почитать обычное право как священный кладезь общечеловеческой, унаследованной от прошлого мудрости, то изучение Библии, вероятно, привело его к мысли о конкретном законодателе, человеке-орудии, посредством которого Божественная воля может быть сообщена людям. Законодателем такого рода был Моисей; в какой-то степени им был Ине, и таким же должен был стать сам Альфред — глашатай вышней правды и справедливости, истолковавший их для своих современников.

В свете подобного восприятия закона как отвлеченной идеи и ее конкретного выражения многое становится понятным относительно «Правды Альфреда» (сохранившейся в рукописи X века), в которую вошли, помимо законов, «установления» Ине и перевод на древнеанглийский язык десяти заповедей Бога и других библейских текстов.

«Правду» Альфреда в определенном смысле можно поставить в один ряд с его литературными произведениями[39], но рассмотренная в другом аспекте она представляет собой документ, отражающий историю его правления. Ее содержание, безусловно, тесно связано со всей альфредовской концепцией управления государством и просветительской политикой, нашедшей в ней свое непосредственное выражение. Она представляет собой не просто формулировку норм обычного права, но компиляцию многих источников, в выборе которых составитель следовал определенным системе и методу. Множество неписаных законов так и не были записаны. Огромный корпус норм обычного права остался в тени. Законы Альфреда не затрагивают все реалии социальной и политической жизни, так же как его переводы с латыни не дают представления обо всех достижениях человеческой мысли, но те и другие служат конкретной цели: разъяснить людям на понятном им языке то, что им более всего нужно знать. Эти установления — даже в большей степени, чем франкские капитулярии, с которыми их часто сравнивают, — служат упорядочиванию системы правления. Альфред пытался связать разрозненные обрывки кентских, мерсийских и уэссекцких законов, дополнить их, убрать лишнее, исправить и согласовать нормы друг с другом, приведя таким образом германскую традицию в соответствие с иудейским законом и христианскими заповедями.

Краткое вступление, написанное Альфредом от себя, которое служит связующим звеном между библейским и историческим разделами «Правды» и собственно английскими законами, позволяет нам представить сам процесс работы. Мы видим короля в окружении писцов, когда он собирает материал, оценивает его, сортирует, диктует текст помощникам и располагает написанное в нужном порядке; или — с уитэнами, когда они вместе обсуждают, как воскресить достойные обычаи предков и в какой форме следует их соблюдать.

«Я, король Альфред, собрал эти [древние установления] и повелел записать из законов, что соблюдали наши отцы, те, что пришлись мне по нраву. А многие из тех, что мне не понравились, я отверг, посоветовавшись со своими уитэнами, и повелел исполнять их иначе. Я не дерзнул записать слишком много от себя, ибо не знаю, какие законы будут по нраву тем, кто придет после нас. Из установлений, что я собрал, оставшихся нам от дней Ине, моего родича, и Оффы, короля мерсийцев, и Этельберта, кто первый из английского народа принял христианство, я записал те, которые счел самыми ценными, а остальные отверг. И я, Альфред, король западных саксов, показал их всем моим уитэнам, и они сказали, что им всем по нраву исполнять их»[40].

«Правда Альфреда» начинается с десяти заповедей, которые Бог объявил Моисею, далее следуют выдержки из Закона Моисеева, записанного в «Исходе», а после них излагается более милосердное и человечное учение Христа, пришедшего не разрушить закон, но исполнить его. Это вступление завершает главная заповедь христианства, переформулированная «от противного»: «Не делай другим людям того, чего ты не хочешь от них претерпеть». «Из одной этой заповеди, — поясняет король, — человек может решить, как ему рассудить каждого по справедливости, и прочие книги законов ему не нужны». Сам Альфред, однако, обращался к «прочим книгам», которые имелись в его распоряжении, то есть к сборникам канонического права, составленным после принятия англосаксами христианства «святыми епископами и иными достославными уитэнами народа англов», а также к законам своих предшественников, христианских властителей — Ине, короля Уэссекса, Оффы Мерсийского и Этельберта, короля Кента. В более давние времена, до правления первого короля-христианина, Альфред не заглядывал, ибо только с приходом христианства нормы обычного права стали записываться.

Соответственно, в «Правде Альфреда» можно выделить четыре основные части: предварение с изложением нравственных норм и исторических фактов, почерпнутых из Библии и церковной истории; вступление, написанное королем от себя; альфредовский свод законов, в том числе перечень налагающихся вир; законы Ине, представленные как отдельный документ и начинающиеся со слов: «Я, Ине, с соизволения Божьего король западных саксов… размышлял о спасении наших душ и о положении нашего королевства…».

Хотя альфредовский свод был достаточно содержательным, чтобы служить основой для более поздних кодексов, и на него ссылались как на официальную «Книгу законов», само построение «Правды» характеризует ее скорее как юридический трактат, нежели как сборник действующих правовых норм. Начав с Божественного происхождения права в целом, как он его понимал, Альфред уделяет особое внимание тому факту, что христианское милосердие привнесло долю человечности в суровую справедливость Моисеева Закона. Обнаружив, что за проступок, который по иудейским нормам стоил бы человеку жизни, германское обычное право требует только выплаты денежного штрафа, Альфред, вопреки исторической реальности, приписывает это отличие благотворному влиянию христианства. Епископы и уитэны, говорится в исторической части предварения, «положили во имя милосердия, с добросердечием, которому учил Христос в отношении большинства проступков, что не будет грехом для светских властителей брать откуп [bot] с того, кто провинился впервые… и затем на синодах назначили откупы [bote] за многие человеческие провинности, и записали их в свои книги, одни — в одних книгах, другие — в других».

Таким способом Альфред связывал собственные установления, предписывавшие денежные штрафы, с «уложением о наказаниях» Моисеева исхода и одновременно с древними законами Уэссекса. Возможно, он перевел (или приказал перевести) на древнеанглийский язык десять заповедей и отрывки из Библии, которые предваряют его судебник, в качестве поучения для своих приближенных из светской знати, не знавших латыни, как «Обязанности пастыря» были переведены для невежественных клириков.

Ассер{78} весьма выразительно описывает, как король требовал от своих ставленников — будь то элдормены, герефы или тэны (comites, praepositi ac ministri), — чтобы они учились, готовясь разбирать судебные дела, и как старики и тугодумы, неспособные сами научиться читать, вынуждены были просить тех, кто помоложе, читать им вслух «саксонские книги».

Доктор Либерманн предположил{79}, что «саксонскими книгами» были законы Альфреда и Ине, и, хотя это только догадка, следует заметить, что Ине в преамбуле прямо пишет, что его цель — утвердить «справедливый закон» и не позволять «элдорменам и подданным» искажать его. Сознавая внутренние побуждения Альфреда, взявшегося за составление «Правды», можно лучше понять ее композицию. Своды, составленные тремя законодателями — Моисеем, Альфредом и Ине, — не сведены воедино, а помещены друг за другом, причем не в хронологическом порядке: установления Альфреда следуют за древними законами иудеев и предваряют древние законы западных саксов. Никаких прямых отсылок к судебникам Оффы и Этельберта, упомянутым в альфредовском вступлении, в самом своде нет; впрочем, перечень вир, назначаемых за повреждение разных частей тела, очевидно соотносится с аналогичным перечнем в судебнике Этельберта, хотя из-за того, что стоимость шиллинга была разной в Кенте и Уэссексе, в него пришлось внести многочисленные изменения и поправки. Кентские и мерсийские заимствования в «Правде» могут иметь своим источником также постановления церковных Синодов, скажем, знаменитого Синода 787 года, собранного с участием папских легатов, решения которого зачитывались дважды, на латыни и на древнеанглийском языке, в присутствии короля Оффы и его уитэнов.

Не стоит, однако, думать, что текст свода полностью соответствует всему, что Альфред заявляет в предисловии. Тем более что у нас нет оснований полагать, вместе с сэром Френсисом Палгрейвом, что для Мерсии была создана отдельная «Правда», отличавшаяся от «статутов для западных саксов», и в ней, на месте законов Ине, были помещены законы Оффы.

Безусловно, «Правда Альфреда» изобилует противоречиями и повторами. Она и не может быть иной, не только потому, что большинство законов Моисея не соответствуют уэссекцким реалиям IX века, но также в силу того, что в ряде пунктов законы Ине вступают в противоречие с установлениями Альфреда. Кроме того, в обоих сводах (Ине и Альфреда) мы видим диковинную смесь церковных декреталий, норм публичного и частного права и сельских обычаев, объединенных лишь общностью подхода.

Тем не менее, при всей непоследовательности и неясности, судебник Альфреда, в котором записаны на народном языке основные нормы векового обычного права, являет собой уникальный и бесценный образец раннего английского законодательства. Краткий, бессвязный, с массой недоговоренностей, он самой своей разнородностью очень показателен. Альфредовские законы представляют нам Государство в процессе его формирования, пока еще слабое, погруженное в хаос, но стремящееся к централизации и достигающие этого, в определенной степени, через фигуру монарха. И одновременно они показывают нам короля, который пытается создать нечто целостное из разрозненных обломков старого родового общества.

Над Альфредом довлела сила обычая, но он сумел, по крайней мере, упорядочить нормы обычного права, определить, когда и каким образом следует применять отдельные его уложения, и сформулировать новые законы, отвечающие новым ситуациям. Он не дерзнул записать слишком много от себя, но внесенные им поправки и добавления важны как факт, ибо они свидетельствуют о могуществе короля, позволявшем ему проводить конструктивную политику в качестве самостоятельного государственного деятеля.

Термин «государственный деятель» применительно к IX веку выглядит анахронизмом. Бесполезно пытаться разделить законодательную и исполнительную власть или говорить о «государственных органах» в Уэссекцком королевстве, где имелись лишь начатки административной системы. Но в зародыше такие органы уже существовали, и от того, в каком направлении они станут развиваться, зависело многое. Это направление было задано во времена Альфреда, и в процессе политической организации королю принадлежала ведущая роль. Самому Альфреду управление государством представлялось глубоко личным делом. Для него, как и для Григория Великого, умение повелевать людьми было «искусством искусств» и «величайшим из ремесел». Полнее всего он выразил свои мысли, когда переводил и дополнял рассуждения Боэция о земных богатстве и власти{80}.

Философ VI века пишет о том, что желать власти можно лишь для того, чтобы развить свой природный талант к управлению людьми, который иначе пропадет втуне. Альфреда идея о природном даре правителя наводит на важные размышления: ухватившись за нее, он обсуждает ее с разных сторон, придает ей (возможно, опираясь на комментарии к «Утешению философией», имевшие хождение в его время) более глубокий смысл и излагает ее применительно к христианскому властителю:

«Человек не сможет ни раскрыть полностью свои таланты, свое мастерство [cnzeft], ни держать и направлять кормило власти, если у него нет материала и орудий… Таковы материал и орудия короля, с помощью которых он правит: у него должна быть земля, где живет много народа; и у него должны быть люди, которые молятся [gebedmen], люди, которые воюют [fyrdmen], и люди, которые трудятся [weorcmen]… без этих орудий ни один король не сумеет проявить свое мастерство. И как материал должно у него быть все необходимое для его орудий, для трех групп его соратников… земли, где им жить, и дары, и оружие, и мясо, и эль, и одежды, и все прочее, что им нужно. Без этого он не сможет располагать своими орудиями, а без орудий не сумеет исполнить ничего из того, что он призван делать».

В этом отрывке Альфред ясно выразил свое понимание искусства правления как истинного призвания настоящего короля и свое представление о короле как о «мастере», реализующем замыслы Божественного Господина с помощью человеческих орудий. Идея «трех групп соратников», трех сообществ внутри общества, — oratores (молящиеся), bellatores (воины) и laboratores (пахари) — сама по себе не нова. Она восходит, вероятно, к делению на Стражей, Воинов и Землепашцев в платоновском «Государстве» и в дальнейшем трансформировалась в учение о «трех сословиях». Но даже если Альфред заимствовал ее из комментариев[41] или услышал от одного из своих ученых помощников, он истолковал ее по-своему, применительно к обстоятельствам собственной жизни, и увидел в ней отражение конкретных трудностей и проблем, возникавших при управлении страной.

Уэссекс в последней четверти IX века был все еще родоплеменным королевством, германским по духу и структуре.

С языческих времен в его реалиях еще сохранялось достаточно пережитков жестокого варварского прошлого, но усилия многих поколений королей и клириков превратили его в относительно централизованное христианское государство. К тому моменту, когда на страну обрушилась буря викингских нашествий, механизмы управления уже были выработаны и связи между центральной и местной властью находились на стадии формирования. Войны с данами обнаружили все скрытые недостатки складывавшейся системы и ускорили медленные процессы распада родовых связей. Правоведы, превратившие Альфреда в мифического создателя английской конституции, первоначально исходили из смутного, но совершенно правильного ощущения, что особая форма правления, которую мы наблюдаем в Англии ныне, во многом обязана своим существованием двум обстоятельствам: тому, что в IX веке Уэссекс чуть было не завоевали чужеземные захватчики, и тому, что спас его представитель династии Кердика.

Уэссекцкий король, избавивший страну от данской угрозы, обеспечил себе безусловное главенство над соперничающими королевскими династиями, чьих потомков разметал во все стороны налетевший шторм. Кроме того, викинги уничтожили прежние территориальные деления и вместе с ними чисто местные традиции, что, вкупе с непререкаемым авторитетом Альфреда обеспечило ему свободу в поиске новых путей. Но связи крови, связь со своим народом, рождали в душе короля глубочайшее почтение к старине, которое заставляло его смирять реформаторский пыл и довольствоваться тем, чтобы строить на старых основаниях.

Несомненно, Альфред так настойчиво говорил о личной ответственности правителя скорее потому, что чувствовал ненадежность своих «орудий», нежели из честолюбия, но реально он обладал абсолютной властью, и то, что он не стремился к этому специально, ничего не меняло.

Интересно сравнить вступление к законам Альфреда с более ранней преамбулой к законам Ине. Ине составлял законы, пользуясь советами и наставлениями своего отца короля-ставленника Кенреда, а также епископов, элдорменов, почтенных уитэнов и клириков; Альфред всю предварительную работу делал сам, выбирая то, что, по его мнению, лучше всего отвечало его целям. Он, очевидно, советовался с уитэнами, главным образом насчет того, насколько разумно будет отвергнуть тот или иной закон и потребовать, чтобы его «исполняли иначе». Когда «Правда» была готова, король представил ее на утверждение магнатам, и они одобрили каждую из статей свода: он остерегался вводить новые законы, которые могли бы не понравиться «тем, кто придет после», но при всем его безусловном почтении к уитэнам, он мог добиться от них желаемого, и во всей этой процедуре не было и намека на «обращение к народу».

Управление уэссекцким государством фактически осуществлял королевский двор, приближенные короля, тесный круг его доверенных лиц, в некоторых случаях — с привлечением уитэнов. Уитэны были правящим классом, представители которого занимали государственные должности. «Королевские элдормены» и «королевские тэны», «королевские герефы» и «королевские писцы» собирались в «палатах» своего лорда и господина. У Ассера «палаты» названы curtus regius, а латинских грамотах того времени — palatium. Отсюда они разъезжались в разные уголки страны, чтобы возглавлять местные суды, вести в бой войско или собирать подати, но, если верить Ассеру, делалось это всегда под строгим надзором короля, который лично следил за их деятельностью.

Были и «придворные» в более узком смысле этого слова: королевский конюший (horsthegri), сенешаль (discthegri), виночерпий (pincerna), камергер (hrælthegn)[42]. В погодной статье 897 года Англосаксонской хроники упоминается о смерти «Эгульфа, королевского конюшего», а дед Альфреда, Ослак, был виночерпием у Этельвульфа, но за этими придворными титулами скрывалось лишь очень бледное подобие того, чем они стали в позднейшие эпохи. И Альфред никогда не требовал каких-то особых привилегий для монарха. Издавая указы от первого лица или говоря о «моих уитэнах», он всего лишь следовал примеру Ине.

Как и его предшественники, Альфред обычно именовал себя «королем западных саксов» (rex occidentalium saxonum) или «королем саксов» (rex saxonum). В литературных трудах, во вступлении к законам и в преамбуле к завещанию он называет себя просто «королем Альфредом» (Alfred cyning), а в заключительных строках вступления и в основном тексте завещания — опять-таки «королем западных саксов» (westseaxna cyning). Хотя у нас имеются указания на то, что после 886 года, завладев Лондоном, он стал именовать себя «король англосаксов» (anglorum saxsonum rex, angul-saxonum rex), подтверждений этому мало, и они не заслуживают особого доверия. В отличие от отца и братьев, которые в грамотах, касающихся Кента, именуются «королями западных саксов и кентцев» (Cantuariorum), Альфред никогда не назывался так. Впрочем, возможно, это превратное впечатление, ибо у нас есть только одна его грамота, относящаяся к Кенту, а в частных кентских грамотах о дарениях земли, которые он заверял, он фигурирует именно под этим титулом.

Согласно альфредовским законам, за вторжение в королевский бург полагался, как и в дни Ине, штраф в сто двадцать шиллингов; за нарушение королевского покровительства (borh)[43]— пять фунтов чистого серебра (в законах Ине эта провинность не упоминается). Драка в королевских палатах признавалась, как и в VII веке, серьезным проступком: решение судьбы провинившегося отдавалось на милость короля, который вправе был лишить его всей собственности и даже жизни. Государственную измену, коей считалось злоумышление против жизни короля и укрывательство человека, объявленного вне закона, Альфред полагал тяжким преступлением, заслуживающим смертной казни, — единственным (как писал он во вступлении к своим законам), в отношении которого судьи-христиане не смеют проявлять милосердие, ибо подобное преступление совершил Иуда, предавший своего повелителя. Следует, однако, заметить, что сходным образом расценивалась и каралась измена любому лорду, не обязательно королю: в обществе, где личные связи между лордом и его вассалами считались священными, деяния такого рода не могли не вызывать глубочайшего отвращения, хотя, возможно, здесь сказалось также влияние синодальных декреталий и культивируемое Церковью уважение к «помазанникам Божьим».

Альфред принимал решения самостоятельно; однако, судя по количеству документов, засвидетельствованных на уитэногемотах в период его правления, он постоянно советовался с уитэнами по самым животрепещущим вопросам. Уитэны утверждали альфредовские законы и консультировали короля по поводу завещания его отца. Когда Альфред был юношей, они свидетельствовали его соглашение с братом по поводу наследства, а впоследствии — его собственное завещание. Они заверяли королевские грамоты и приносили клятву вместе с Альфредом при заключении мирного договора с Гутрумом и народом Восточной Англии в 886 году. Мерсийский уитэногемот, возглавляемый могущественным элдорменом Этельредом, решал свои дела практически самостоятельно, и в грамотах можно найти некие указания на то, что собственный независимый уитэногемот существовал в Кенте.

Таким образом, в основе альфредовских преобразований лежало возрождение старых обычаев. Он восстановил древние институты, вдохнув в них новую жизнь и вложив в старую форму иное содержание. При Альфреде власть короля в Англии стала реальностью; с этого времени берет свое начало традиция сильной монархии, чья мощь заключалась в личности властителя, но произошло это скорее благодаря активному и продуманному участию Альфреда в административной деятельности, нежели в результате целенаправленной централизаторской политики. В эпоху, когда поддержание общественного порядка было самой насущной задачей государства, от любого правительства требовались в первую очередь твердость и могущество. Уэссекцкие короли IX века обладали этими качествами и сумели (как и деспотичные монархи династии Тюдоров семью столетиями позже) провести страну через сложный период преобразований. Они умели не только отвергать прошлое, но и ценить его, и сохранили все самое разумное и здоровое, что было в прежнем обществе, дав этим элементам возможность спокойно развиваться. «Правда Альфреда», в которой старинные законы Ине дополнены установлениями, отвечающими новым нуждам, являет собой типичный пример того, каким образом сохранялась историческая преемственность при передаче уэссекцких традиций из поколения в поколение.

Следующими после короля в социальной и политической иерархии стояли влиятельные представители светской знати — элдормены и королевские тэны — и высшие церковные иерархи. Элдормены, как правило, были людьми благородного происхождения, но, по сути, являлись должностными лицами, ставленниками короля: в обязанности элдормена входило управлять порученным ему скиром, возглавлять местный суд и командовать ополчением. В качестве латинских эквивалентов этого титула в грамотах используются термины dux, comes и, иногда, princeps; Ассер, пересказывая Англосаксонскую хронику, переводит его как dux, comes, либо consul.

Альфред в своих литературных трудах употребляет слово «элдормен» в качестве общего термина, передавая с его помощью латинские именования dux, princeps, rector, satrap, subregulus и другие титулы, носители которых наделены властью. В переводе «Обязанностей пастыря»{81} Моисей, предводитель народа израилева, давший ему закон, отказывается от ealrdordom, верховной власти; а в «Утешении философией» о сыновьях Боэция, сенаторах и магистрах, говорится, что они были элдорменами и советниками (getheahteras){82}, — характеристика, полностью применимая к уитэнам, в чью компетенцию входило давать советы королю. Переводя Орозия, Альфред использует то же слово для обозначения военной должности: элдормен Гарпал должен был вести мидийский фюрд против Кира{83}. В древнеанглийской версии «Церковной истории» Беды Достопочтенного patricius переводится как «главный элдормен», а судья, вынесший приговор бриттскому мученику святого Альбана, именуется dema и eldorman{84}. В Англосаксонской хронике Кердик и Кюнрик, родоначальники королевской династии Уэссекса, названы «двумя элдорменами»{85}.

Уэссекцкие элдормены, судя по всему, назначались королем, возможно, с согласия уитэнов. Эта должность не передавалась по наследству, однако оставалась за человеком всю жизнь, при условии, что он вел себя достойно. На элдормена ложилась большая ответственность, и у него были многочисленные обязанности, но он пользовался значительными привилегиями. Элдормен мог получить в свое пользование владения, «прилагавшиеся» к его должности; он, вероятно, имел право на определенную долю доходов от судопроизводства. Согласно законам Альфреда за вторжение в бург элдормена, как и за вторжение во владения епископа, выплачивался штраф в шестьдесят шиллингов (простому тэну полагалось тридцать шиллингов, архиепископу — девяносто и королю — сто двадцать).

Специально оговоренный штраф в сто двадцать шиллингов назначался за драку в присутствии «королевского элдормена» на «моте» (mot) — сходе, собиравшемся для разбора судебных дел; элдормен также получал компенсацию в сто двадцать шиллингов, если «мот» срывался из-за того, что в ходе разбирательства присутствующие брались за оружие. Нарушение мира, установленного элдорменом, или покушение на человека, находящегося под его защитой (borh), каралось штрафом в два фунта (аналогичный штраф, выплачиваемый епископу, составлял три фунта, королю — пять фунтов). Столь высокое положение влекло за собой и соответствующие обязательства. Судя по записям в Хронике, элдормены сражались с данами, ведя в бой людей своего скира, и, если требовалось, отдавали жизнь за свою землю, как берширский элдормен Этельвульф, павший в битве у Энглфилда.

По альфредовским законам элдормен председательствовал на «фолкгемоте», общем сходе жителей данной области; при этом в его распоряжении был младший подчиненный, «помощник королевского элдормена». Если «зависимый» желал сменить господина и переселиться в другое место, на это требовалось разрешение элдормена, и к нему должен был обратиться человек, у которого не было возможности своими силами держать семь ночей в осаде дом своего обидчика (в течение этого срока обидчик мог сложить оружие и предать себя в руки правосудия, избежав мести пострадавшего). Альфред, стремившийся обуздать кровную вражду, ввел этот новый пункт в свои законы.

«Пусть едет к элдормену, — гласит текст, — и просит о помощи. Если тот не захочет ему помочь, пусть едет к королю, прежде чем драться»{86}.

Будучи военачальниками, судьями, стражами порядка и одновременно главными королевскими советниками, элдормены в дни Альфреда, как и в дни его отца, служили связующим звеном между центральной и местной властью. Их, однако, никогда не было слишком много. В уэссекцких грамотах времен правления Альфреда одновременно встречаются, самое большее, подписи восьми элдорменов, обычно же их трое-четверо.

Далеко не всегда удается соотнести имена элдорменов (comites, duces) IX века с конкретной территорией, но в тех случаях, когда это оказывается возможным, мы имеем дело с правителями Дорсета, Сомерсета, Девоншира, Гемпшира, Уилтшира, Беркшира, Суррея, Кента (где должность элдормена была новшеством), Эссекса и Мерсии. Очевидно, в каждом из уэссекцких скиров было по одному элдормену, в Кенте — по всей видимости, двое{87}, а в Мерсии — от трех до пяти. При этом верховным правителем Мерсии являлся Этельред, subregulus и patricius, зять Альфреда.

Практически никто из элдорменов первых лет правления Альфреда не остался в истории. Только трое из тех, чьи имена нам известны, выделяются среди общей массы: Этельред, «лорд Мерсии»; Этельнот из Сомерсета, находившийся по свидетельству Этельверда, при короле, когда тот жил в изгнании на Этелни (Этельнот подписывал королевские грамоты с 880 по 894 год и был одним из предводителей военной кампании 894 года), и уилтширский элдормен Этельхельм (или Этельм), сражавшийся вместе с Этельнотом в 894 году, а в 887-м доставивший дары Альфреда в Рим; о его смерти в 898 году имеется запись в Хронике.

Альфред завещал по сотне манкузов каждому из своих элдорменов и такие же суммы — своим племянникам «Этельму и Этельвальду», и своему родичу Осферту. Элдормену Этельреду он оставил в качестве особого дара меч ценой в сотню манкузов. Уилтширский элдормен Этельхельм и Этельхельм, племянник Альфреда, вполне могут быть одним и тем же лицом; а среди duces, свидетельствовавших земельные дарения в конце IX — начале X века, появляются Этельвальд (или Этельвольд) и Осферт. Исходя из этого можно предположить, что среди должностных лиц Альфреда были люди королевской крови и что в Уэссексе члены королевской семьи свидетельствовали грамоты иногда как filius regis или frater regis, а иногда как dux или ealdorman. Следует вспомнить, что сам Альфред был зятем Этельреда Мукила, которого именуют comes, и шурином элдормена Этельвульфа (или Атульфа), возможно, того самого, который подписывал как dux мерсийские грамоты.

Другой ставленник короля — королевский герефа, управляющий королевскими поместьями, — занимался своими делами наравне с элдорменом как его коллега, хотя в некоторых ситуациях, возможно, подчинялся ему. В сферу его деятельности входила также торговля. На общем сходе торговцы, которые собирались отправиться в другие области страны, должны были представить герефе своих спутников и поручиться за их добрые намерения. Соответственно, когда легендарные «три корабля» викингов пристали к берегам Дорсета, герефа поскакал навстречу чужеземцам и хотел «отвести их в королевскую резиденцию», очевидно, в ту усадьбу, которая находилась в его ведении. Кроме того, герефа, по-видимому, участвовал в судопроизводстве, хотя его обязанности не определялись столь четко, как обязанности элдормена. Возможно, он выслушивал обвинения на «моте», а также председательствовал на менее формальных «местных» разбирательствах, не выходивших на уровень скира, аналогом которых в позднейшие времена стали собрания сотен{88}.

Ассер пишет, что элдормены и герефы выносили приговоры на судебных заседаниях (или сходах), но недовольные могли обжаловать решение, обратившись лично к королю. На самом деле королевский герефа — независимо от того, проводил ли он судебное разбирательство сам, или выступал в качестве помощника и заместителя элдормена в суде скира, — был, в первую очередь, королевским служащим, смотрителем «земель короны», представителем короля, сборщиком податей и бейлифом. В некоторых случаях круг его обязанностей определялся более четко. В погодной статье 897 года Англосаксонской хроники перечисляются известные люди, умершие в этот год, и среди них — Беорнульф, «городской герефа» (wicgerefa){89} Винчестера, и Вулфрик, королевский конюший (horsthegri), который также был «спутником бриттов» (yvealhgeferd){90} либо «герефой бриттов» (wealhgerefa){91}. Возможно, это означает, что он был главным среди королевских конных вестовых (horswealh), упомянутых в законах Ине: эти люди исполняли королевские поручения, и за них полагалась вира в две сотни шиллингов{92}.

Двое провожатых (ductores), ехавших вместе с Ассером через земли Суссекса во время его первого визита к королю Альфреду, также, вероятно, были местными должностными лицами низкого ранга, но королевский генит (geneaf) Этельферт, павший вместе с королевским герефой Лукумоном в морском сражении 897 года, несомненно, занимал более высокий пост; возможно, он нес службу при королевском дворе (его «тэнская» вира составляла двенадцать сотен шиллингов).

Все королевские герефы, гениты и дружинники принадлежали, вообще говоря, к сословию «королевских тэнов». В погодной статье 897 года под общим названием «королевские тэны» объединяются епископы и элдормены, «городской герефа» и конюший; очевидно, тэны представляли собой многочисленную и весьма разнородную социальную группу, в которую входили и влиятельные аристократы, и должностные лица низших рангов, и та сельская знать, о которой мы практически ничего не знаем.

Латинскими аналогами звания тэна являются miles и minister, воин и слуга, и все разнообразнейшие употребления этого слова так или иначе предполагают служение — обществу или господину. Альфред, обращаясь в своем завещании к «элдорменам и тэнам», запечатлел в краткой формуле политическое и государственное устройство Уэссекса IX века в той же мере, в какой формула «керлы и эрлы»{93} альфредовских законов отражает социальную структуру англосаксонского общества.

Двумя веками раньше, во времена Ине, светская знать достоинством ниже, чем элдормены, делилась на две группы: королевские тэны и гезиты. Среди гезитов также различались те, кто владел землей (с вирой в двенадцать сотен шиллингов), и безземельные (с вирой в шесть сотен шиллингов). Гезиты VII века, очевидно, представляли собой наследственную аристократию; в данную группу входили мужчины и женщины благородного происхождения, и внутри ее имелась своя иерархия.

К временам Альфреда термины «гезиты» и «гезитство» (gesithcund) перестают встречаться в англосаксонских законах, хотя остаются определения twelfhynde (двенадцатисотенный) и sixhynde (шестисотенный), видимо, сохранившие в целом свои значения. Вероятно, слово «тэны» постепенно вытеснило старый термин «гезиты» в качестве наименования мелкой аристократии и стало применяться даже к тем, кто не служил, как королевские тэны, непосредственно королю.

Однако в этом отношении, как и во многих других, эпоха Альфреда является переходной, ибо процесс смены значений завершился полностью лишь в X веке. Королевские тэны не упоминаются в альфредовских законах, но в договоре с Гутрумом указано, что королевский тэн, обвиненный в убийстве, может снять с себя обвинение, если за него поклянутся двенадцать королевских тэнов, а для человека более низкого статуса в подобной ситуации достаточно клятв одиннадцати «равных ему» и одного королевского тэна. В грамотах наряду с подписями ministri присутствуют и подписи ministri regis, чаще всего они скрепляют королевские грамоты о дарениях земли его «верным слугам», то есть королевским тэнам. В тех случаях, когда одна и та же грамота засвидетельствована и ministri, и ministri regis, напрашивается предположение, что те и другие являются приближенными короля, а разница титулов характеризует место человека в придворной иерархии. Порой имена ministri повторяются в более поздних грамотах уже среди duces, и хотя крайне рискованно отождествлять людей на основании совпадения имен, все же трудно избавиться от впечатления, что ряды элдорменов пополнялись представителями тэнства.

Состав людей, подписывавших относительно небольшое количество сохранившихся альфредовских грамот, от грамоты к грамоте сильно меняется, и для объяснения этого факта привлекалось свидетельство Ассера, что приближенные короля сменяли друг друга на королевской службе{94}. Согласно Ассеру король поделил своих «благородных тэнов» на три группы и члены каждой из групп один месяц из трех исполняли различные обязанности при королевском дворе, после чего два месяца проводили дома.

У нас имеются вполне убедительные свидетельства того, что при короле постоянно находилось какое-то не слишком большое количество тэнов и что в целом королевские тэны, сохраняя тесные персональные связи с королем, своим лордом, постепенно превращались в прослойку землевладельцев, имевших дома и поместья. Личные узы, связывавшие в прошлом германских comitatus и их повелителя, соединявшие короля Хигелака и его тэна Беовульфа как братьев «за столом и у очага», начали заменяться отношениями, основой которых служила земельная собственность. Но и непосредственные персональные связи сохраняли силу. Если в древности германские вожди (princes) давали своим comites пищу и кров, боевого коня и «жаждущую крови и победоносную фрамею»{95}, король Альфред завещал две сотни фунтов «своим людям», тем, кому он «делал подарки на Пасху».

В переводе Боэция, говоря о величии королевской власти, Альфред, далеко отходя от оригинального текста, рисует картину, в которой, возможно, отразились его впечатления от уэссекцкого двора: славные тэны прислуживают королю, стоя у трона, они готовы к бою, и блеск их оружия, их «поясов и мечей с золотыми рукоятями»{96} внушает благоговейный трепет всем присутствующим. Тэны по-прежнему умели сражаться и умирать за своего лорда, свидетельством чему служит история войн с данами.

Альфред прилагал свои представления о лордах и тэнах к античной истории и мифологии, ветхозаветным преданиям и давнему прошлому его собственного народа. У персидского царя Кира, у Эдвина, короля Нортумбрии, и уэссекцкого короля Кюневульфа были тэны, служившие им. «Колдунья» Цирцея, у которой имелся огромный отряд (werod) тэнов, превратила тэнов Улисса в диких зверей. Урия был «верным тэном» Давида, а сам Давид служил Саулу и, будучи тэном, вел более добродетельную жизнь, чем в то время, когда стал королем{97}.

Судя по всему, существовала немногочисленная группа воинов, объединявшихся вокруг Альфреда и находившихся при нем постоянно, — дружина, «его люди». Они получали от короля подарки на Пасху и составляли lytle werod (такое определение в ранней древнеанглийской литературе часто используется по отношению к молодым воинам, comitatus, входившим в дружину вождя). Помимо этого постоянного ядра имелся более широкий и не столь четко очерченный круг королевских тэнов, земельных собственников, которые четыре месяца в год несли службу при дворе; за пределами этого круга оставались: весьма расплывчатый слой «двенадцатисотенных» землевладельцев, затем — прослойка безземельных «шестисотенных» наследственных тэнов и, наконец, «двухсотенные» керлы, свободные землепашцы, которые обязаны были участвовать в фюрде, но, очевидно, призывались на службу только в самых крайних случаях. Каждый влиятельный аристократ собирал свою дружину, и, когда звучал общий призыв к оружию, отряды всадников в сверкающих шлемах и кольчугах, с мечами, копьями и щитами скакали среди полей и пастбищ, пока пешие ополченцы лениво тащились к месту сбора, прихватив, быть может, из своих сараев топоры, вилы и цепы или запасшись в лесу крепкими дубинками. Альфред вставил в перевод «Монологов» блаженного Августина красочное описание того, как собирается фюрд: воины стекаются со всех сторон, спешат по топким узким тропам и прямым торным дорогам к своему королю, и все, великие и малые, разными путями приходят к нему, их общему лорду{98}.

В том единственном случае, когда термин «фюрд» встречается в альфредовских законах, он, судя по всему, относится к «всенародному ополчению», ибо штраф за вторжение в частный двор (burhbryce), выплачивавшийся любому пострадавшему, независимо от его места в социальной иерархии — от керла до короля, удваивался, если вторжение происходило «в то время, когда собирался фюрд». Нападение на укрепленную частную усадьбу или двор, совершенное в то время, пока хозяин дома исполнял свой долг, защищая страну, сильно походило на предательство, и наказывался подобный проступок весьма сурово.

Согласно распространенному среди историков мнению король Альфред преобразовал трояким образом военную организацию Уэссекса: он повысил численность тэнства за счет земельных собственников, обязанных нести особого рода военную службу, разделил фюрд на действующую армию и резерв и создал систему крепостей, покрывавшую всю территорию королевства. Многие факты указывают на то, что военное могущество Уэссекса укрепилось за время правления Альфреда, однако определить суть и смысл реально происходивших перемен достаточно сложно. Во-первых, считается, что король увеличил количество тэнов, то есть конных воинов, обязав каждого собственника, владевшего пятью и более гайдами (то есть шестистами и более акрами) земли, нести воинскую обязанность в качестве тэна со всеми подобающими ему атрибутами, к коим причислялись конь, «шлем и кольчуга, и меч, инкрустированный золотом». Подобная градация военных обязательств в соответствии с размерами земельных владений вполне согласуется с опытом раннесредневековых лангобардских и франкских королевств, и у нас есть подтверждения того, что в XI веке английский «хорошо вооруженный воин» владел минимум пятью гайдами земли.

Однако все заявления о том, что «правило пяти гайд» восходит к Альфреду, представляют собой чистой воды домыслы, основанные на имеющихся в законодательных памятниках XI века отсылках к более древней норме английского обычного права, по которой одним из условий, позволявших керлу обрести достоинство тэна, считалось владение минимум пятью гайдами земли. Едва ли разумно исходя из ограничений, подразумевающих конкретную ситуацию, заключать, что во все периоды те, кто владел пятью гайдами земли, непременно были тэнами. У нас имеются примеры того, что керлы, чьи владения составляли более пяти гайд, оставались простолюдинами (rustici). Также не очевидно, что старинные нормы касательно керлов, «перешедших в достоинство тэна», на которые ссылается источник, относятся именно ко времени Альфреда. Использование старинного термина «гезитство» и очевидная цитата из законов Ине скорее указывают на датировку началом VIII века, что хорошо согласуется с постоянным использованием наделов в пять и десять гайд в качестве стандартной меры в сочинениях Беды и земельных грамотах тех времен.

Законы Ине, как они записаны в «Правде Альфреда», косвенным образом указывают на то, что пять гайд считались стандартным владением «двенадцатисотенного» уэссекца, ибо бритт, располагавший таким количеством земли, становился «шестисотенным»{99}, а вира за бритта обычно составляла половину от виры за англосакса. Тот факт, что с достаточно ранних времен воинская служба стала неким образом соотноситься с земельной собственностью, подтверждается появляющимися начиная с VII века отсылками к trinoda necessitas как к обязательствам владельцев земель и статьей из законов Ине, согласно которой землевладелец-гезит должен быть лишен всех земель, если он не явится в фюрд{100}.

Тэны играли важную роль в военных кампаниях 871 и 878 годов; они сражались при Энглфилде, при Уилтоне, в Кюнвите и держались на Этелни, и, очевидно, еще до правления Альфреда составляли хорошо организованное, дисциплинированное военное подразделение, построенное, отчасти, по территориальному принципу. Уэссекцкое войско, сражавшееся с данами в поздние альфредовские годы, не настолько отличалось от фюрда первых войн, чтобы предполагать какие-то радикальные изменения в его численности и составе. Вполне возможно при этом, что Альфред способствовал дальнейшему развитию системы отношений, уже возникших до него, и эта система, принятая и усовершенствованная его наследниками, просуществовала до XI века, когда она была документально зафиксирована в качестве традиционной. Те немногие свидетельства, которые у нас имеются, указывают на то, что изначальная форма организации войска по принципу личных связей достаточно рано стала изменяться, ибо со временем исполнение воинских обязанностей начали соотносить с земельной собственностью, очевидно, из расчета, что один полностью вооруженный конный воин должен быть представлен за каждые пять гайд земли.

Второе преобразование, проведенное согласно Хронике при непосредственном участии Альфреда и состоявшее в том, что он поделил фюрд на два войска, с одной стороны, не было оригинальным, с другой — не принесло особого успеха[44]. «Король, — говорится в погодной статье 893 (894) года, — поделил свой фюрд надвое, так что всегда была одна половина в сборе, а другая дома, не считая людей, которые держали бурги». Если верить Цезарю, подобная практика существовала у свевов, а Орозий приписывает ее амазонкам; возможно, этот отрывок из Орозия и привлек к ней внимание Альфреда{101}. Она полностью согласуется с аналогичной системой поочередного несения службы, которую Альфред ввел для тэнов при своем дворе; по общему мнению, король таким образом сократил численность действующей армии, но позволил воинам-землепашцам сеять хлеб и собирать урожай.

Анналист, писавший Англосаксонскую хронику, выделяет помимо воинов фюрда (fyrdmen) особую группу — «людей, которые держат бурги». Военная служба предполагала среди прочего постройку и починку мостов и укреплений, что нашло отражение в троякой воинской обязанности (trinoda necessitas) — служба в фюрде (fyrdung), починка мостов (brycgbof), починка бургов (burhbof). Латинские термины для обозначения соответствующих обязательств — expeditio, pontis structura (restauratio), arcis constructio, munotio, restauratio и т. д. — постоянно появляются в ранних грамотах, но при попытках установить, что имелось в виду под burhbotw войн с данами мы сталкиваемся с большими сложностями.

Мысль об организованной обороне, о системе фортов или городов-крепостей, где можно укрыться от врагов, не была для Англии IX века чем-то принципиально новым. Древние земляные укрепления, построенные бриттами, римлянами, англосаксами, которые и теперь еще венчают вершины английских холмов, уже во времена Альфреда принадлежали давнему прошлому. Глядя на обвалившиеся стены римских городов, люди, должно быть, вспоминали о былом могуществе и надежности этих поселений. Англосаксонский укрепленный лагерь в Уэрхеме, укрепления в Эксетере и Кюнвите существовали и до того момента, как у Альфреда, заключившего в 878 году мир с данами, появилось свободное время, чтобы подумать о создании новой системы оборонительных сооружений. Укрепления типа эксетерских или кюнвитских наверняка представляли собой те самые arces, о сохранности которых даже привилегированным землевладельцам полагалось заботиться в соответствии с burhbot или fæstengeweorc.

Древнеанглийское слово «бург» (burh, burg), безусловно, предполагает некую защищенность, ограниченность и возможность обороняться. Бург короля, элдормена или тэна — это крепкий дом, обнесенный частоколом, с воротами, земляным валом или рвом; огороженное или обнесенное стеной поселение также называлось бургом. В ранней англосаксонской литературе и в трудах Альфреда burh и ceaster (лат. castrum) употребляются применительно к городу или поселению как аналоги латинских терминов civitas, urbs, oppidum. Для Альфреда бургами были Троя, Афины, Рим, Константинополь и Иерусалим, а также Лондон (Lundenburg) и Кентербери, «бург кентцев». Но, хотя бург и противопоставлялся беззащитному tun или ham как дом, где можно обороняться, или защищенный город, значение слова этим не исчерпывалось. Альфред использует его, переводя словосочетание moenia mentis (цитадель души) в «Обязанностях пастыря» Григория Великого, и различает «крепость» (fæste burh) и «открытый бург без стены»{102}. Просто укрепленный лагерь, латинское arx, в записях Хроники до 893 года никогда не называется бургом, а именуется geweorc или fæsten. Первое из названий используется применительно к укреплениям, построенным данами в Ноттингеме и Чипенгеме или англосаксами на Этелни; второе — когда говорится об Эксетере, стоявшем на месте древнего римского поселения, и о земляных укреплениях, возведенных викингами при осаде Рочестера в 885 году.

Альфред переводит слово arx, употребленное по отношению к Капитолию, как fæsten{103}, а Ассер постоянно передает geweorc Хроники как arx и пишет о данских arx и vallum в Рединге, о западносаксонском castellum в Уэрхеме и агх в Кюнвите. В конце своего сочинения Ассер рассказывает о том, что Альфред, восстанавливая и основывая города и поселения, принуждал нерадивый народ строить castella или arces, то есть фактически исполнять свои обязанности burhbot и fæstengeweorc. Когда даны напали на Англию с суши и с моря, с гневом повествует он далее, выяснилось, что укрепления, которые король приказал возвести, не были закончены, а иногда даже заложены, и мастера горько поплатились за свою беспечность, ибо враги убили их родичей и унесли все их добро. После этого ленивые работники постарались исправить свою ошибку, строя укрепления (arces) и всячески трудясь на благо всего королевства. Ассер, судя по всему, писал свой текст в 893 году, и в связи с этим небезынтересно вспомнить, что в 892 году викинги Хэстена напали на недостроенный форт в Андредском лесу. Еще более любопытным представляется тот факт, что в статье 893 (894) года в Англосаксонской хронике впервые появляется слово burg (burtiy), оно используется как синоним слова geweorc, в его основном значении — «укрепленное место». В этот беспокойный год Хэстен и его войско «поднялись вверх по Темзе к Северну, а затем вверх по Северну»; элдормены Мерсии, Уилтшира и Сомерсета собрали свои войска, к ним присоединились «королевские тэны, которые жили [æt ham wæron] в фортах [at thæm geweorcum], из каждого бурга к востоку от Паррет, к западу и к востоку от Селвуда, к северу от Темзы и к западу от Северна, и часть жителей Северного Уэльса».

Несомненно, эти королевские тэны и были теми самыми «людьми, которые держат бурги», упомянутыми в той же погодной статье и под бургами, откуда они пришли, подразумеваются те форты, где они «жили». Дополнительным подтверждением служат приведенные анналистом сведения о местоположении бургов, из которых в 893 году королевские тэны явились осаждать Баттинтон. Они все расположены на естественных оборонительных рубежах земель, которым угрожали вторжения с Темзы и Северна. Бурги к востоку от реки Паррет и к западу от Селвуда прикрывали Северный Сомерсет; те, что восточнее Селвуда, защищали Уилтшир; Мерсия находилась под охраной бургов, расположенных севернее Темзы, а воины бургов, находившихся к западу от Северна, защищали, вместе с верными валлийцами северного королевства, границы Уэльса.

Следует отметить также, что предводителями англосаксонского войска, державшего осаду в 893 году, были элдормены именно этих западных областей — Мерсии, Уилтшира и Сомерсета. Похожие события излагаются в Хронике в записях 918 и 921 годов: тогда люди из «ближайших бургов» (в первом случае — из Херефорда и Глостера, во втором — из Кента, Суррея и Эссекса) пришли на помощь войскам скиров, сражавшимся против данов.

Из всего сказанного следует, что в Уэссексе и Английской Мерсии в 893 году существовала, судя по всему, упорядоченная система фортификаций, что король настаивал на исполнении burhbot, заключавшейся в строительстве и ремонте укреплений, и что королевские тэны несли службу в крепостных гарнизонах.

Свидетельства Ассера и Англосаксонской хроники подкрепляются данными из документа, именуемого «Распределение гайд и бургов» и относящегося, предположительно, к началу X века. В нем содержится перечень бургов, главным образом уэссекцких, к которым приписано определенное количество гайд. Предполагается, что он представляет собой фортификационный план, согласно которому каждый бург «прикрывает» определенную территорию; если это так, схема вполне могла быть разработана Альфредом, ибо многие из бургов, упомянутых в перечне, присутствуют в рассказах об альфредовских войнах с данами.

Перечень в «Распределении гайд и бургов» начинается с бургов Суссекса, далее составитель документа проходит последовательно всю территорию Англии, двигаясь сначала на запад к Гастингсу и Льюису, затем — через Чичестер, Порчестер, Саутгемптон, Винчестер, Уилтон, Шефтбери, Уэрхем, Эксетер, Пилтон (у Барнстейпла), Уотчет и Эксбридж к Лину и Ланпорту по обеим сторонам Этелни, оттуда в Бат и Мальмсбери, и далее к Темзе, на берегах которой расположены Криклейд, Оксфорд и Уоллинфорд, а от них к началу пути — в Суррей и южные земли{104}. Сюда входят, очевидно, укрепления самых разных типов. Если бурги «к западу от Северна» представляли собой, по-видимому, просто системы земляных сооружений (arces, geweorcas), то другие — скажем, морские гавани, древние римские города или castellum в Уэрхеме, на территории которого располагался монастырь, — с полным основанием можно назвать крепостями. Принципиальным новшеством было не строительство бургов, а объединение их в единую структуру. Старые бурги, предназначенные, в первую очередь, для охраны границ, стали важными звеньями в системе национальной обороны, а новые бурги, изначально построенные с чисто военными целями, со временем сделались столь же значимым элементом в системе торговых связей{105}. Слово «бург», вытеснившее старое название geweorc, как титул «тэн» заменил прежнее наименование «гезит», помимо своего первоначального широкого значения обрело и более конкретное — «военное укрепление»: именно в таком смысле оно используется в отрывке Хроники, повествующем о войнах Эдварда Старшего.

Несомненно, стремление Альфреда упорядочить оборону королевства было продиктовано печальным опытом первых викингских нашествий. В 839 году даны убили множество людей в Лондоне и Рочестере. В 851-м они разрушили Кентербери и Лондон. В 860 году даны разорили Винчестер, прежде чем фюрд подоспел на помощь горожанам. Такие стратегически важные пункты, как Ноттингем, Тетфорд, Рединг, Риптон, Кембридж, Уэрхем и Эксетер, легко оказывались в руках врагов. Чипенгем, видимо, не был защищен до тех пор, пока даны не возвели там своих укреплений. Но неожиданная вылазка королевских тэнов, осажденных в Кюнвите, и постройка укреплений в Этелни ознаменовали поворот в военной тактике уэссекцев.

Заключив мир с Гутрумом, Альфред, вероятно, осмыслил в спокойной обстановке уроки прежних военных кампаний. В 885 году Рочестер был уже достаточно хорошо укреплен, чтобы выдерживать осаду. В 886 году король передал возвращенный Лондон мерсийскому элдормену Этельреду, который в дальнейшем «держал» этот бург, а двенадцатью годами позже, в 898 году, Этельред и его жена Этельфлед обсуждали с королем Альфредом и архиепископом Плегмундом меры по восстановлению (instauratio) города{106}. В военных действиях 893–895 годов принимали деятельное участие горожане (burhware) Лондона, а когда викинги попытались захватить Эксетер, их изгнали с суссекского побережья горожане Чичестера.

Последним шагом Альфреда в преобразовании военной организации Уэссекса стало создание небольшой флотилии военных кораблей, которую по праву можно назвать прародительницей будущего английского флота. Постоянная угроза вторжений с моря, приобретенный со временем опыт обращения с викингскими кораблями и знакомство с викингской тактикой ведения войны, вероятно, пробудили уснувшую память уэссекцев, в чьих жилах текла кровь древних мореплавателей. Уже в 851 году они разбили викингов в морском сражении у Сандвича, а в 875-м Альфред, встав во главе своего флота одержал над ними решительную победу.

Однако в 876 году флотилия данов беспрепятственно добралась до Уэрхема. Уэссекцам явно не хватало сил на то, чтобы охранять прибрежные воды Ла-Манша и Ирландского моря, из чего можно заключить, что их флот существенно уступал флотилии захватчиков. Альфред, правда, еще дважды разбил данов на море — в 882 и 885 годах, и англосаксонский анналист в записи 885 года сообщает, что король направил в Восточную Англию военный флот (sciphere){107}. Но этот флот, судя по всему, был небольшим и недостаточно боеспособным, ибо хотя альфредовские моряки и вышли победителями в сражении с шестнадцатью данскими кораблями, но они не сумели противостоять «большой викингской флотилии», перехватившей их на пути домой. В 893–895 годах, когда в Англию приплыло «огромное войско», в составе которого было несколько могущественных флотилий, Альфред предпочел вести войну на суше, не пытаясь встретиться с противником в морском бою.

Лишь в 896 (897) году он попытался воплотить свои собственные идеи по постройке кораблей, что принесло ему легендарную славу «создателя английского флота». Король «повелел построить длинные корабли против эсков (данских судов): они были в два раза длиннее, чем прочие, у иных было по шестьдесят весел, а у иных больше. Они были быстрее, прочнее и выше, чем другие. И они не походили ни на фризские, ни на данские, а были сработаны так, как ему казалось лучше всего»{108}.

Если верить этим цифрам, прекрасные альфредовские корабли примерно вдвое превосходили своими размерами обычные военные данов и весел у них было в два раза больше, чем у тридцатидвухвесельного гокстадского корабля. Согласно источникам, рассказывающим о битве при Кюнвите, флот данов насчитывал двадцать три корабля; говорится также, что в битве пало от восьмисот сорока до тысячи двухсот человек. Учитывая, что некоторые из викингов спаслись, мы получаем, что каждый корабль нес на борту в среднем по пятьдесят человек{109} — вполне разумная численность команды тридцатидвухвесельного судна.

В той единственной военно-морской операции, о которой сохранились сведения, новые альфредовские корабли выглядят несколько неуклюжими, но в дальнейшем их, по-видимому, взяли за образец, поскольку у нас есть все основания полагать, что в X веке типичный английский военный корабль был шестидесятивесельным{110}, хотя, разумеется, в войнах с данами участвовали корабли разных размеров и грузоподъемности. Эдвард Старший, вероятно, продолжил труды своего отца по созданию флота, ибо в 911 году он уже смог собрать флотилию в сотню кораблей.

Радостно думать, что строительство «длинных кораблей», одно из последних деяний в многотрудной жизни Альфреда, было задумано и совершено по любви. Произведения короля дышат ароматом моря. Корабли и морские странствия интересовали его сами по себе, и, трудясь над своими переводами, он редко мог побороть искушение дополнить и приукрасить те отрывки оригинала, где присутствовала «морская тема». Мысль о постройке «длинных кораблей», которые были бы «выше прочих», возможно, пришла к нему, когда он читал и переводил главу из Орозия, где говорится, что флот Антония был не слишком большим, но этот недостаток искупался за счет размера кораблей, возвышавшихся на десять футов над водой. «Они были сработаны так, — добавляет Альфред, — что могли без риска нести на борту великое множество людей». В переводе Боэция, выполненном, предположительно, в 897 году[45], обращает на себя внимание альфредовская вставка в описание «Золотого Века»: тогда, пишет король, «люди не слышали ни о каком пиратском войске [sciphere]», пиратском флоте. Далее Альфред дополняет историю об Улиссе и Цирцее рассказом о том, как Улисс, за десять лет осады Трои потерявший девяносто девять из ста своих кораблей, отправился в путь по водам Средиземного моря на последнем корабле, трехпалубной галере, триреме. В ритмизованном отрывке греческие корабли становятся «конями моря» и Улисс, на своей триреме, увенчанной клочьями белой пены, борется со штормовым ветром и рокочущими бурыми валами, как, наверное, боролся сам Альфред, когда «выходил в море» навстречу данам{111}.

Отрывочные свидетельства источников, дополненные, искаженные и расцвеченные позднейшей традицией, не позволяют восстановить все детали преобразований, произведенных Альфредом в уэссекцких армии и флоте. С той же ситуацией, но в еще большем масштабе мы сталкиваемся, когда заходит речь о созданной им системе судопроизводства. Однако сама золотая легенда, бытующая в сознании нации, очень показательна, ибо легендарная слава — всего лишь дым, которого не бывает без огня истины. Король, которому приписывают создание суда присяжных и провозглашение принципа «равные судят равного», который, как считается, первым разделил Англию на скиры, сотни и десятки и ввел в практику письменные предписания, удостоился столь высокого признания в памяти народа потому, что он искренне ратовал за справедливость и со всей решимостью добивался того, чтобы правосудие вершилось честно.

Ассер в тех главах, которыми так неожиданно обрывается его книга{112}, оставил нам любопытное свидетельство, относящееся к судебной деятельности короля Альфреда. Он пишет, что король тщательно разбирал судебные дела, стараясь защитить интересы бедняков, для которых он был единственной поддержкой; далее он поясняет, что элдормены и герефы не могли привести в исполнение решения, принятые ими на суде, из-за того, что участники разбирательства, независимо от того, были ли они людьми благородного происхождения или просто свободными людьми, упрямились и пререкались друг с другом. Эти раздоры обычно кончались тем, что спорщики сговаривались принять решение короля, хотя случалось, что одна из сторон сознавала слабость своих позиций и ее приходилось силой доставлять на королевский суд.

В судебных вопросах, как и во всех других делах, король проявлял особую дальновидность и проницательность. В его обычае было проверять практически все приговоры, вынесенные в пределах королевства, если только он сам не присутствовал на разбирательстве; и когда он обнаруживал несправедливость, то мягко спрашивал судей, лично или через своих верных слуг, почему они приняли такое ошибочное решение: по недоумию или злобе, либо из любви или ненависти к какому-то человеку, либо из страха или корыстолюбия. Тем людям, кто признавался ему в недоумии, он говорил:

«Я удивляюсь твоей самонадеянности, ибо ты принял имя и служение уитэна, даруемые милостью Господа и с моего соизволения, и не потрудился ни научиться мудрости, ни действовать в соответствии с ней. Потому я велю тебе либо немедленно сложить с себя свои обязанности, либо предаться с большим старанием постижению мудрости».

Ассер приоткрывает нам здесь, со свойственным ему педантизмом, стремление Альфреда воплотить в жизнь (с характерной непосредственностью) тот идеал справедливого короля, о котором так любили рассуждать средневековые политические мыслители[46]. Справедливость и милосердие, две чаши исидоровских весов правосудия, признавались важными добродетелями христианского властителя, во время коронации приносившего клятву «решать справедливо и милосердно все судебные дела». Иона, епископ Орлеанский, современник Людовика Благочестивого, перечислял достоинства «доброго короля», и этот портрет вполне приложим к Альфреду, каким описал его Ассер спустя полстолетия: справедливый правитель, защитник Церкви, покровитель служителей Божьих, вдов, сирот, и всех несчастных и нуждающихся, он спешит предотвратить или исправить любую несправедливость, всегда готов выслушать жалобу бедняка и как «судия судий» защитить его от неправого суда или притеснений своих слуг.

За высокопарными фразами Ассера все же стоит реальное содержание, ибо его рассказ близко согласуется с «Правдой Альфреда», составленной, вероятно, двумя-тремя годами ранее. Во вступлении к своим законам Альфред цитирует завет Моисея, предупреждавшего судей не брать даров, «ибо дары ослепляют глаза мудрых и превращают дело правых»{113}, и разворачивает заповедь «не суди превратно тяжбы бедного своего» в следующую сентенцию: «Суди справедливо и одинаково, не суди одним судом богатого, иным — бедного, одним — врага, а иным — друга». Эти иудейские заветы стали впоследствии основополагающими принципами английского законодательства и вошли в небольшой трактат, написанный на древнеанглийском языке предположительно в конце X — начале XI века, в котором автор рассуждает об обязанностях добродетельного судьи{114}. Спрашивая элдорменов и гереф, не отступили ли они от своего долга «из любви или ненависти к какому-то человеку, либо из страха или корыстолюбия», Альфред просто воплощал теорию в жизнь, и даже в самой формулировке его вопроса слышится отзвук древней клятвы{115}. Рассказ Ассера также вполне согласуется с тем, что сказано об отправлении правосудия в законах Альфреда и Ине. Элдормены и королевские герефы выступают в них как действительные и полномочные представители королевской юстиции, они собирают фолкгемот, выслушивают обвинения и препятствуют личному сведению счетов в обход закона. Элдормен, который повел себя недостойно, мог потерять свою должность, если его не простит король{116}.

Законы Ине, судя по всему, были записаны в первую очередь для нужд элдорменов и прочих должностных лиц, и Эдвард Старший, вероятно, ссылался на «Правду Альфреда», когда призывал всех гереф «выносить такие правильные приговоры, какие им видятся самыми справедливыми, согласно своду законов». Предполагалось, очевидно, что герефы должны быть прилежными толкователями законов, и Ассер, писавший о невежественных судьях, которых король заставлял изучать «саксонские книги», возможно, сам видел измученных элдорменов, бившихся, вместе со своими помощниками, над хитросплетениями новых «установлений». «Они вздыхали тяжело, и горевали, что не сподобились учиться этому в юности. И они полагали счастливцами нынешних молодых людей, ибо те могли с легкостью получить наставления в свободных искусствах; а себя считали обездоленными, поскольку им не довелось учиться в юности, и ныне, состарившись, они не в силах были получить знания, к которым так жадно стремились».

Любопытно, что к ассеровской последней главе апеллируют и сторонники{117}, и противники{118} общепризнанной теории, согласно которой в англосаксонских судах «судьями были участники разбирательства». Как предполагается, подлинные факты устанавливались с помощью прямого обращения к Господу посредством ордалии или во время официальной церемонии соприсяжничества; нормы обычного права, применимые к данному конкретному случаю, выбирались и провозглашались всеми собравшимися, а элдорменам и герефам отводилась роль блюстителей порядка, следящих за правильным ходом разбирательства. Тем не менее в законах X–XI веков на этих официальных представителей короля возлагалась вся ответственность за неправый приговор, который мог обернуться для них штрафом или даже отставкой{119}; судя по всему, их личное влияние и их власть как должностных лиц уже и в IX веке были достаточно велики, чтобы представлять угрозу для справедливого правосудия.

Возможно, в своих попытках расценить и истолковать свидетельство Ассера исследователи не учитывают одного важного фактора, а именно тех обстоятельств, в которых Альфреду приходилось править. В 893 году, когда Ассер, вероятней всего, писал свою книгу, альфредовский кодекс норм обычного права был новшеством: его построение казалось непривычным, повторы и несоответствия мешали пониманию. Долгая война нарушила привычное течение жизни в Уэссексе, а присоединение Английской Мерсии и Лондона породило новые административные сложности. В данной ситуации вполне могли возникать тяжбы по поводу виры, или штрафа, или земельной собственности, при разборе которых участники не желали ни договориться между собой, ни послушаться элдормена; и сам элдормен часто терялся из-за нехватки соответствующих знаний. В подобных случаях естественно было просить короля разрешить спор, равно как человек, которому требовалась помощь, чтобы наказать своего обидчика, согласно альфредовским законам{120}, должен был «ехать к элдормену», а если тот ему откажет — «ехать к королю». Едва ли уместно рассматривать обращения к королю, о которых пишет Ассер, как официальную апелляцию в высший суд по поводу приговора местного суда, ибо эти правовые реалии принадлежат позднейшей эпохе.

Напротив, схема судопроизводства, где королю отводится роль беспристрастного судии, может иметь одним из своих истоков раннесредневековые представления о справедливости и милосердии как о добродетелях истинного правителя. Сам Альфред, безусловно, почитал Господа верховным судией, повелителем и законодателем; король представлялся ему Его наместником, а элдормены и герефы — слугами короля, исполнителями его воли. Столь же несомненно, что он считал знание законов совершенно необходимым для исполнения судейских обязанностей.

Слова, вложенные Ассером в уста короля, призывавшего своих уитэнов приобщиться к мудрости, по тону вполне соответствуют высказываниям самого Альфреда, будь то законы или литературные труды. Неграмотные элдормены, герефы и тэны, которые предпочли исполнить «непривычный урок» и научиться нелегкому искусству чтения, чтобы не потерять свою должность, возможно, списаны Ассером с натуры.

Следует также указать, что во времена Альфреда, как и позднее, королю чаще всего приходилось разбирать гражданские тяжбы по поводу владения боклендами{121}; в таких случаях обращение к «третейскому суду» было самым простым и традиционным решением. Наглядным примером может служить документ, относящийся ко времени правления Эдварда Старшего{122}, написанный на древнеанглийском языке и представляющий собой прошение, адресованное королю. Имя его автора неизвестно, но подлинность практически не вызывает сомнений. Проситель рассказывает, что Хельмстан, его крестник, был обвинен в воровстве. Некий Этельм Хига предъявил претензии на пять гайд земли в Фонтиле, в Уилтшире, принадлежавшие Хельмстану, и получил бы их, если бы автор письма не вступился за Хельмстана перед королем Альфредом «упокой, Господи, его душу». Король передал дело третейскому суду, который собрался в Уэрдоре, принадлежавшем к королевским владениям в Уилтшире. В состав суда входили Витборд и камергер (hræl thegri) Эльфрик[47], Бюрхтельм, Вульфхун Черный из Сомерсета, Стрика, Убба и многие другие, в том числе и автор письма. Была предъявлена landboc, грамота о дарении земли Хельмстану, судьи проверили подписи свидетелей, среди которых был и король Альфред, и объявили, что Хельмстан может подтвердить свою правоту с помощью соприсяжников. Этельм Хига, однако, не согласился с таким решением, поэтому судьи обратились лично к Альфреду. «Мы отправились к королю и объяснили, как мы решили дело и почему, и Этельм был с нами, и король в спальном покое в Уэрдоре встал и омыл руки. Сделав так, он спросил Этельма, почему наше решение кажется ему неправильным, и сказал, что сам он не может предложить ничего лучшего».

Король назначил день для церемонии принесения клятв, и автор письма согласился быть одним из соприсяжников Хельмстана при условии, что после смерти Хельмстана спорные пять гайд отойдут ему. Церемония состоялась, клятвы были принесены, и Хельмстан вернул свои земли. Далее все шло хорошо, пока Хельмстан не поддался искушению снова. Он украл быков, но его выследили и схватили, причем на носу у него была царапина от ежевичной колючки, которую сочли доказательством того, что он прятался. Против вора было выдвинуто обвинение, и король Эдвард Старший, наследовавший своему отцу, приговорил Хельмстана к изгнанию. Автор письма, однако, просил за него нового короля в Чипенгеме, и преступнику позволили вернуться, а проситель сохранил право на обещанные ему пять гайд. В конце концов, как отмечено на обороте документа, Этельм Хига отказался от своих притязаний в присутствии короля и свидетелей в Уэрминстере. «Поистине, как можно закончить дело, — пишет автор прошения, — если ни деньгами, ни клятвами не удается положить ему конец и если любой указ короля Альфреда можно нарушить?»

Этот весьма поучительный документ оставляет ощущение патриархальности и рисует нам картину безыскусного, неформального судопроизводства. Следует, однако, обратить внимание на то, что оба раза обвинения Хельмстана в воровстве разбирались без участия короля, хотя в итоге преступник дважды был прощен по королевскому повелению. Кроме того, в первый раз к Альфреду обратились, скорее, как к лорду, нежели как к главе государства, чтобы он защитил интересы Хельмстана, одного из своих «людей»; Альфред передал дело третейскому суду и вмешался лично лишь тогда, когда суд зашел в тупик, но и в этом случае ограничился тем, что назначил официальную церемонию для вынесения окончательного решения.

Смутно, но вполне последовательно, за разрозненными свидетельствами источников просматриваются контуры правовой системы альфредовских времен. Король уже считался «носителем правосудия» как господин для своих людей, властитель для своих подданных и справедливый защитник всех притесняемых. Он вершил правосудие непосредственно, на общенациональных ассамблеях или в королевских судах (в более узком значении этого слова), либо через своих ставленников, в местных судах, возглавляемых элдорменами и герефами.

Участники разбирательства при необходимости могли провозглашать нормы обычного права, но дискреционная власть в большей мере оставалась у королевского представителя, возглавлявшего суд; в центральных судах участники сами были уитэнами, влиятельными людьми благородного происхождения. В законах Альфреда{123} к судьям, которые назначают или смягчают наказание, помимо обычного древнеанглийского термина domeras применяется также наименование «мудрые» (witari) или «властители мира».

Состав местных судов был не таким элитарным, но здесь источники «точны лишь в своей неточности». У нас есть все основания считать, что во дни Альфреда созывался фолкгемот, на котором председательствовали элдормен или, возможно, королевский герефа, но далее мы вступаем на очень зыбкую почву. Впрочем, представляется весьма вероятным, что фолкгемот под председательством элдормена являлся судом скира; не исключено также, что существовали суды более мелких территориальных единиц, собиравшиеся чаще под председательством королевского герефы, — то есть нечто подобное позднейшим судам сотен{124}.

Судя по всему, территориальное деление на сотни и скиры восходит к давним временам. Все уэссекцкие скиры упоминаются в Англосаксонской хронике еще до смены почерка в 891 году: какова бы ни была их первоначальная суть, в IX веке они представляли собой административные единицы. Необходимость деления страны на отдельные области могла возникнуть достаточно рано в связи со сбором королевских податей.

Подати, собранные с «земель короны», вместе с «продовольственной податью», которую король получал, странствуя по стране, составляли главные статьи его доходов, время от времени пополнявшихся также за счет дани (gafol).

Выплаты часто производились натурой, хотя денежный обмен возник в англосаксонских королевствах задолго до альфредовских времен.

Ассер подробно рассказывает, как Альфред распоряжался своими доходами, отдавая одну их половину на мирские дела, а другую — на религиозное служение. Средства, определенные на мирские дела, пишет Ассер, делились на три части: из одной выплачивалось содержание воинам-тэнам, исполнявшим по очереди свою службу, «каждому в соответствии с его должностью и достоинством»{125}; из второй платили мастерам, которых король приглашал к себе из разных земель; третьей пользовались чужестранцы, стекавшиеся во множестве к королевскому двору. Средства, отданные на религиозное служение, делились на четыре части: одна четверть предназначалась беднякам, вторая — новым королевским аббатствам в Этелни и Шефтсбери, третья — придворной школе, а четвертая — уэссекцким и мерсийским монастырям. Из этой, последней четверти делались пожертвования религиозным общинам Уэльса, Корнуолла, «Галлии», Бретани и Нортумбрии. Говорится также, что Альфред посылал подношения иерусалимскому патриарху в Палестину и даже в Индию[48]; в нескольких записях Англосаксонской хроники сообщается, что дары от «западных саксов и короля Альфреда» были доставлены в Рим{126}.

Не придавая особого значения деталям, изложенным Ассером, мы можем быть уверены, что Альфред разумно и практично распределял средства, поступавшие в распоряжение короны. Ряд фактов указывает на то, что к концу IX века в королевстве существовала развитая финансовая система, с опорой на территориально-административное деление. Штраф, взимаемый с господина, который принял зависимого человека из другого скира без санкции элдормена, выплачивался наполовину в скире, откуда зависимый был увезен, наполовину — в его новом скире{127}. Соответственно, поступления в пользу короля в каждом скире, по-видимому, взыскивались отдельно, в то время как главной обязанностью гереф было следить за состоянием финансов и хозяйственной жизнью «земель короны», собирать «продовольственную подать» и снабжать всем необходимым королевский двор.

Расцвет учености и веры в Уэссексе, за который король возносит благодарение Господу в предисловии «Обязанностей пастыря», как и административные преобразования Альфреда, имеют своим истоком его христианские идеалы и глубокое осознание своей личной ответственности за происходящее. В том же предисловии Альфред обращается к прошлому английского народа, к счастливым временам до нашествий данов и рисует образ могущественного и добродетельного короля, чьи благочестивые и просвещенные подданные, клирики и миряне, составляют христианское братство. Этот Золотой Век Альфред хотел вернуть. «Я часто вспоминаю, — писал он, — сколь мудрые люди являлись в древности в народе англов, и клирики, и миряне». Первыми среди «орудий» правителя Альфред называет «людей, которые молятся» (gebedmen, oratores). Он заставлял уитэнов из светской знати читать «саксонские книги», а для уитэнов-клириков переводил на народный язык латинские сочинения. Для политических мыслителей IX века Церковь и Государство были двумя частями единого живого организма, и, по крайней мере в Англии, их функции пока еще не слишком разделялись{128}.

В установлениях Альфреда не делается практически никакого различия между церковными Соборами и светскими собраниями, Синодами и королевскими советами, епископами и другими «влиятельными уитэнами». Законы Ине открывает предписание, адресованное клирикам: соблюдать нормы канонического права, «праведный закон». В обоих сводах содержатся нормы, касающиеся духовных лиц, церковной собственности и распорядка; оба короля издавали указы относительно крещения, воскресной службы, налогообложения Церкви и прав монастырей.

Тот факт, что в нашем распоряжении практически нет документов церковных Соборов, или Синодов, относящихся ко временам Альфреда, возможно, объясняется тесной связью Церкви и Государства, хотя с той же вероятностью они могли просто до нас не дойти, ибо письменных памятников этого периода вообще сохранилось мало. Внешние обстоятельства, безусловно, способствовали укреплению власти короля над Церковью. Уэссекцкое духовенство, белое и черное, сильно пострадало за время войн с данами: их книги и драгоценности были уничтожены или похищены, и множество их собратьев погибло или отправилось в изгнание. Процедура избрания епископа, какова бы она ни была в теории, на практике сводилась к тому, что Альфред (видимо, с одобрения уитэнов) сам назначал епископов и аббатов и относился к ним как к своим подчиненным и ставленникам. В предисловии к «Обязанностям пастыря» он пишет о «моем архиепископе Плегмунде, моем епископе Ассере, моем священнике Гримбальте и моем священнике Иоанне», и Ассер упоминает, что король передал ему Эксетер и весь диоцез.

Кроме того, Альфред лично занимался вопросами церковной дисциплины. И тому были причины: по сравнению с представителями континентальной Церкви, английское духовенство выглядело весьма нерадивым, а английское монашество едва ли оправдывало свое название.

Судя по письмам Папы Иоанна VIII, датируемым первыми десятью годами правления Альфреда{129}, англосаксонские клирики были легкомысленными и уделяли слишком много внимания мирским заботам. Они женились, носили светское платье и жили как миряне, забыв о духовном служении. Несколько позднее, реймский архиепископ Фульк, преемник Гинкмара, высказывался в том же духе, отдавая должное трудам Альфреда и архиепископа Плегмунда, заботившихся о воспитании благочестия и распространении учености. Альфред просил Фулька указать ему людей, которые могли бы помочь в проведении реформ{130}; реймский архиепископ в ответном послании рекомендует ему Гримбальта и попутно сетует на упадок английской Церкви, случившийся, как объяснял сам Альфред, в силу общего хода вещей, а также из-за частых нашествий язычников, небрежения прелатов и невежества народа. Ассер пишет, что со временем Англия забыла монастырский устав и монашеская жизнь больше никого не привлекала: виной тому были постоянные нападения данов с суши и с моря, а также богатство, отвращавшее людей от служения Господу.

Бенедиктинское «возрождение» оставалось делом будущего, и король Альфред больше думал о воспитании и образовании подданных, чем об укреплении позиций монашества; тем не менее он основал монастыри в Этелни и Шефтсбери и собирался построить новый собор, Нью-Минстер, в Винчестере, этот замысел воплотил сын Альфреда, Эдвард Старший.

Аббатство в Этелни всегда было скромным и бедным. Несколько грамот, сохранившихся до наших дней, — скорее всего, поддельные. Последние остатки зданий сровняли с землей в XVIII веке. От маленькой церкви на сваях, с четырьмя апсидами, которую описывал Уильям Мальмсберийский, не осталось ничего, и та же судьба постигла укрепления, защищавшие во времена Альфреда островную обитель. Повсюду вокруг нее, пишет Ассер, лежали топи и водная гладь, так что добраться до монастыря можно было только с помощью cauticæ (возможно, это слово означает «дамба», но, скорее всего, это неправильное написание латинского caudica, «лодка-долбленка»{131}) или же по мосту, который с большими трудами возвели между двумя фортами.

У западного края моста по приказу короля воздвигли крепость, удивлявшую всех своей красотой и мощью. Из описания Ассера непонятно, были ли форты и мост построены одновременно с монастырем или ранее; также он ничего не говорит о том, какая из рек — Тон или Паррет — была перегорожена мостом. Судя по всему, это был Тон: мост начинался у подножия острова-холма, и два форта, защищавшие берега реки, составляли часть монастыря. Следует вспомнить, что примерно в миле к западу от Этелни располагался бург Лин, а пяти милях к востоку — бург Ланпорт и что до Этелнийского поместья и сегодня можно добраться по дамбе из Ист-Лина и из Ланпорта — по мосту через Тон[49].

Остров Этелни с флангов прикрывали бурги, а Шефтсбери сам представлял собой бург. Его название встречается в «Распределении гайд и бургов». Там, на холме с крутыми склонами, Альфред возвел женский монастырь и назначил его настоятельницей свою дочь Этельгиву. Уильям Мальмсберийский писал, что Шефтсбери, который в его время представлял собой просто деревушку, раньше был городом, о чем свидетельствует камень, сохранившийся в монастыре в здании капитула. Надпись на камне гласит:

«В год 880 от Рождества Христова король Альфред построил этот город на восемнадцатый год своего правления».

Из сказанного можно заключить, что в ранней традиции Альфреду приписывалось создание не только монастыря, но и бурга. Предание также гласит, что король, вместе со своей женой Эалхсвит[50], основал женский монастырь в Винчестере; кроме того, Альфред, очевидно, размышлял над планами постройки Нью-Минстера, собираясь сделать пожертвования новой общине и, возможно, назначить Гримбальта ее главой.

Ассер рассказывает о необычном эпизоде из ранней истории Этелни: покушении на первого настоятеля монастыря, священника и монаха, Иоанна Старого Сакса. Поскольку английских монахов было мало, в обитель пригласили священнослужителей и дьяконов из-за моря, в основном из земли западных франков; также и дети чужеземцев готовились к духовному служению в монастырской школе. Ассер сам видел среди учеников мальчика-дана. Франкским монахам, очевидно, не нравилось, что над ними главенствует аббат-саксонец, и они замыслили его убить. Завистники подговорили двух своих слуг, и те, вооружившись мечами, напали на аббата, когда он молился ночью в церкви. Аббат, умевший владеть оружием, храбро бился, крича во весь голос, что его противники — демоны, а не люди, «ибо никто из людей не отважится на такое чудовищное деяние». Испуганные монахи бросились на помощь настоятелю: заговорщики в притворном ужасе ворвались в церковь вместе со всеми. Незадачливые убийцы оставили своего раненого противника и бежали в болота, но их поймали и предали мучительной смерти. Ассер одобрительно отзывается об этом, видя знак Божьего благоволения в том, что столь ужасное деяние не осталось безнаказанным.

Эта история интересна как пример странного смешения жестокости, суеверия и наивного благочестия, характерных для христианства IX века, однако она приобрела незаслуженную известность из-за того, что в традиции место Иоанна Старого Сакса занял Иоанн Скот Эриугена, знаменитый ирландский ученый и философ{132}.

Уильям Мальмсберийский пересказывает бытовавшую в его время легенду, что Иоанн Скот в 877 году, после смерти своего покровителя Карла Лысого, приехал в Англию, привлеченный щедростью короля Альфреда, и ученики в аббатстве Мальмсбери закололи его металлическими палочками для письма{133}. Кроме того, в предисловии Альфреда к «Обязанностям пастыря» и сочинении Ассера упоминается некий «священник» Иоанн, которого пытались отождествлять и с Иоанном Старым Саксом и с Иоанном Скотом Эриугеной.

Предположение, что Иоанн Скот и Иоанн Старый Сакс — одно и то же лицо следует отклонить без колебаний. У нас нет ни малейших оснований связывать рассказ Ассера о неудавшемся покушении на аббата Этелни и историю Уильяма Мальмсберийского — основанную, как он сам честно указывает, на слухах (ut fertur) — об убийстве Иоанна Скота в Мальмсбери. С большей вероятностью можно допустить, что одной персоной являются Иоанн Старый Сакс и «священник» Иоанн, хотя это всего лишь догадка, нуждающаяся в доказательствах{134}. Ассер, когда пишет о «священнике» Иоанне, практически наверняка имеет в виду Иоанна Старого Сакса, ибо он не использует прозвища, хотя и упоминает, что аббат «происходил из старых саксов»; при этом он сообщает о Иоанне-священнике, что тот был человеком «решительным» (acerrimi ingenii), а далее почти теми же словами говорит об аббате Иоанне: он бросился на убийц с обычной для него решительностью (ut solito ас semper acris ingenio){135}. Остается третий вариант, согласно которому «священник» Иоанн — это Иоанн Скот Эриугена. Ассер, однако, об Иоанне Скоте вовсе не упоминает, а Уильям Мальмсберийский пишет об этих двух Иоаннах как о разных людях. Все более или менее достоверные свидетельства о жизни Иоанна Скота относятся к периоду до смерти Карла Лысого. Первым превратил трех разных Иоаннов в одного изобретательный автор подделки XIV–XV веков, «Ингульф из Кройленда»{136}.

Гримбальт, имя которого упоминается в предисловии к «Обязанностям пастыря» рядом с именем Иоанна, еще один помощник и священник короля, очевидно, был монахом в монастыре Сен-Бертен во Фландрии; Фульк, архиепископ Реймский и одновременно настоятель монастыря, направил его в Англию в ответ на просьбу Альфреда. Истории о давней встрече Альфреда с Гримбальтом и миссии Ассера и Иоанна{137} [51], доставивших гостя в Англию, следует отнести к разряду легенд, однако подлинность письма Фулька не вызывает сомнений: в нем архиепископ рекомендует королю ученого монаха в качестве духовного цербера, который станет охранять его от погубителей души, в обмен на «земных гончих», переданных королем архиепископу для защиты от «волков во плоти».

Мы не знаем точно, когда Гримбальт приехал в Англию. Возможно, он появился при дворе примерно тогда же, когда и Ассер, то есть около 887 года; но если речь идет о том Гримбальде, который был замешан в конфликте, разгоревшемся между монастырем Сен-Бертин и графом Фландрии Балдуином в 892 году, он не мог обосноваться в Англии ранее этой последней даты. Данный вопрос представляется достаточно важным, ибо от ответа на него зависит датировка перевода «Обязанностей пастыря», в работе над которым Гримбальт принимал участие[52].

В целом, если не принимать в расчет путаную хронологию Ассера, факты указывают на дату позднее 892 года{138}, хотя источники, откуда эти факты взяты, не внушают особого доверия, и к их свидетельствам надо относиться с осторожностью. Ассер пишет, что Гримбальт был человеком благочестивым, одаренным едва ли не всеми добродетелями, прекрасным певцом (cantator) и знатоком Священного Писания. По преданию, он стал первым настоятелем Нью-Минстера или монастыря Гайд; после смерти в 902 году Гримбальта объявили святым. Память его почитали и в Сен-Бертине, и в Винчестере, и его именем прикрывались создатели нелепых легенд об основании Оксфордского университета[53].

Ассер, перечисляя помощников Альфреда, называет, помимо ученых франкских клириков, четырех «просвещенных» из Мерсии: вустерского епископа Верферта; Плегмунда, который в 892 году сменил Этельреда на архиепископской кафедре в Кентербери, и его «священников и капеланов» Этельстана и Вервульфа. Этельстан, вероятно, был тем самым священником, который (если верить Хронике) отвозил альфредовские подношения в Рим и Индию. Не исключено, что он же стал епископом Рейсбери в 909 году. В грамотах 898–909 годов (некоторые из них, возможно, поддельные) среди свидетелей присутствуют прелаты с именами Этельстан и Вервульф, а в 899 году епископ Верферт даровал земли священнику Вервульфу «в знак нашего давнего братства и за его верную дружбу и послушание».

О вустерском епископе Верферте, переводчике «Диалогов» Григория Великого[54], мы знаем больше. Он был рукоположен в епископы Вустера в 873 году и занимал кафедру до своей смерти в 915-м; его имя постоянно появляется в мерсийских грамотах: он выступает в них то в качестве свидетеля, то как даритель или лицо, принимающее дар. Требовалось определенное мужество, чтобы принять епископскую кафедру в Мерсии в период, когда даны стояли в Лондоне и угрожали королевству из Линдси. Иллюзия мира, возникшая после заключения договора в 873-м, развеялась на следующий год, и хотя о Верферте говорится, что он последовал в изгнание за королем Бюрхредом, реально он свидетельствовал четыре грамоты при Кеолвульфе, в 875 году. В 878 году установился мир, и в последующий период Верферт, по-видимому, был близким соратником Этельреда, «лорда Мерсии», и его жены Этельфлед. Он присутствовал на совещании в Лондоне в 898 году[55], и в том же году Альфред даровал ему и архиепископу Плегмунду земли в Ротергайте. Судя по всему, Верферт занимал в Мерсии положение, сравнимое с архиепископским, принимал деятельное участие в государственных делах и король Альфред в своем завещании даровал ему сто манкузов. Имеется довольно много документальных свидетельств его деятельности: он получил земли от кафедральной общины Вустера и впоследствии передал их родственнице; отстаивал права на диоцез и добился привилегий у своих друзей Этельреда и Этельфлед, построивших бург в Вустере, «чтобы защищать всех людей». Видимо, он был также другом сомерсетского элдормена Этельнота. «Книга монастыря Гайд», которая приписала Верферту перевод Боэция, и «Ингульф из Кройленда», утверждавший, что Альфред истово почитал святого Неота и «святого Верферта», едва ли могут что-то добавить к заслуженной славе епископа.

Четвертым мерсийцем среди советников Альфреда был Плегмунд, занимавший с 890 по 914 год архиепископскую кафедру в Кентербери. Фульк, архиепископ Реймский, в письме поздравил короля с тем, что он избрал на роль примаса столь достойного и благочестивого человека, и похвалил самого архиепископа за его реформаторский пыл. Плегмунд, действительно, поддерживал Альфреда во всех его начинаниях и был, возможно, самой выдающейся личностью в маленьком кругу ученых клириков, находившихся при короле.

У Альфреда, по-видимому, возникали некие трения с предшественником Плегмунда, архиепископом Этельредом. Папа Иоанн VIII в обращении к Этельреду убеждал его стоять стеной за дом Господа, обороняя его «не только от короля, но и от всех, кто упорствует в неправедных деяниях», и призыв Папы, адресованный юному Альфреду — следовать примеру своего благочестивого родителя и его предшественников, косвенным образом указывает на то, что (по словам сэра Джона Спелмана) «жизнь и поступки короля не вполне устраивали Отцов Рима». Впрочем, из общего тона папских посланий можно заключить, что недовольство вызывали не столько независимая позиция Альфреда по отношению к Святейшему Престолу или его абсолютистские методы правления (как полагал Спелман), сколько обмирвщление и бесхребетность английской Церкви, особенно в вопросах брака. Не исключено, что у Этельреда были личные враги, ибо Папа обещал ему не принимать на веру все дурное, что он о нем услышит. Об Ассере, друге и соратнике Плегмунда, уместнее поговорить позднее, когда будем обсуждать его «Жизнеописание Альфреда».

В благочестии самого Альфреда не приходится сомневаться. Ассер пишет, что король посвящал «половину сил души и тела и половину своего времени» служению Господу; рассказывает, как строго Альфред соблюдал часы молитв, как он повсюду носил с собой святые реликвии, к которым относился с величайшим почтением, и какие щедрые дары делал. Но даже не будь этих свидетельств, искренняя религиозность короля, его забота обо всем, что относится к сфере души и духа, чувствуются в каждой написанной им строке. Его практичная натура, деятельный разум и жажда знаний нашли выражение в том, что он отдал восьмую часть своих доходов на дело воспитания юношества. Альфред, правитель полуварварского народа, считал образование одной из важнейших основ государственности, и ни один деятель новейшего времени не сознавал это яснее, чем он. Его устремления выражены в довольно сбивчивом, но знаменательном пассаже из предисловия к «Обязанностям пастыря»:

«Пусть все свободнорожденные молодые люди из народа англов, у кого есть к тому средства{139}, учатся до тех пор, пока они не годятся для других занятий, по крайней мере, пока не смогут легко читать написанное по-английски. И после того пусть учатся латинскому языку те, кто должен получить лучшее образование и стоять выше других».

Альфред попытался воплотить эту идею, основав при дворе школу по образцу франкской: в ней юные отпрыски королевского рода, сыновья знатных людей и способные мальчики из простых семейств должны были под присмотром опытных наставников учиться читать и писать на английском и на латыни, пока не окрепнут физически настолько, чтобы перейти от изучения «свободных искусств» к упражнениям в охоте и других умениях, которыми должен владеть человек благородной крови.

Как следует из содержания данной главы, король Альфред внес свою лепту в становление права и юстиции, в преобразование армии и флота, в возрождение Церкви и создание школьной системы. В связи с этим можно задаться вопросом о том, насколько он в своих административных новациях следовал, сознательно или неосознанно, примеру франкских императоров и королей{140}.

Организация армии, личный надзор короля за исполнением правосудия, придворная школа и покровительство ученым людям — во всем этом прослеживаются многочисленные параллели с принципами государственного строительства в империи и Западно-Франкском королевстве. Сам Альфред в течение всей своей жизни поддерживал тесные и дружеские связи с континентом. Гости из чужих земель, представители разных народностей и племен, собирались при его дворе: франки, фризы, «галлы», язычники-даны, бритты, скотты и бретонцы. Ученые франкские клирики, мореплаватели-фризы, путешественники с севера, скотты из Ирландии и валлиец Ассер находили у короля одинаково радушный прием. В мировосприятии Альфреда не было ничего от «островной ограниченности». По словам Ассера, король «искал вовне» то, чего не мог найти в своем королевстве, и кажется вполне естественным, что он вдохновлялся и руководствовался примером великой империи христианского Запада. Однако любознательность и острый ищущий ум уводили его гораздо дальше в его поисках, и, говоря о влияниях, которые испытывало в процессе своего становления англосаксонское государство, не следует забывать о кельтском и скандинавском опыте.

Параллели с континентальной государственной системой могли возникнуть скорее в результате того, что развитие стран происходило в одном направлении, нежели из-за прямого подражания; и «Жизнеописание» Ассера слишком очевидно построено по образцу франкских королевских биографий, чтобы видеть в нем достоверное и детальное изложение всей альфредовской политики.

Но даже если деяния Альфреда как государственного мужа не были столь оригинальными, как иногда принято считать, он по праву занимает свое место среди создателей Англии. Уильям Мальмсберийский смотрел в корень, когда, говоря о заслугах Эдварда Старшего, добавлял: «И все же основная слава, на мой взгляд, принадлежит его отцу, ибо он подготовил почву для этих великих побед»{141}.

II. Общество

В рамках общественного устройства, существовавшего в западносаксонском государстве, король и его подданные вели простую деревенскую жизнь в территориальных сообществах. Во дни мира все заботы обычного англосакса были, в основном, связаны с землей — землю надо было обработать; ее передавали, за нее спорили, на ней устанавливали границы; дни и годы заполнялись чередованием сева зерновых и пара, сбором урожая, охотой и рыбной ловлей, тяжбами за пастбища и возделыванием целины. Когда разговоры не касались набегов, грабежей и воинственных «язычников», они велись о погоде, домашней скотине, радивых или нерадивых хозяевах, о краже овец и быков, соседских неурядицах, охоте и рубке леса.

Ко второй половине IX века все больший процент среди земельных владений стали составлять бокленды, то есть земли, которые даровались согласно грамоте (Ьос), но одновременно сохранялись и фолкленды, хозяева которых владели ими на основании обычного права, без письменных документов. Преимущество грамоты состояло в том, что ее хозяин мог с большей свободой распоряжаться своей землей, но при этом принимались все возможные меры, чтобы этим правом не злоупотребляли. В детально разработанной статье альфредовских законов{142} мы встречаем один из самых ранних примеров утверждения семейной собственности и ограничений на право распоряжаться ею. Согласно этой статье владелец бокленда не мог передать его кому-либо в обход своих родичей, если в его грамоте содержался соответствующий запрет. Однако пострадавший родич, желавший отстоять собственность, или владелец бокленда, пытавшийся обосновать свое право распоряжаться им без ограничений, должны были обращаться в центральный суд и излагать дело в присутствии короля и епископа. Альфред в завещании определил, что его бокленд должны наследовать исключительно потомки-мужчины, его родичи по мужской линии, пока в живых остается хотя бы один из них{143}.

Владельцами боклендов были высшие церковные иерархи, монастыри и общины клириков, знатные аристократы и тэны, в чьих поместьях трудились зависимые крестьяне, но имелись и просто свободные люди, сидевшие на своей земле, и довольно обширные участки предоставлялись арендаторам или «давались в пользование».

В результате войн с данами в сложившейся системе земельных отношений возник беспорядок. Множество грамот было потеряно или погибло, и их следовало заменить новыми; многим хозяевам пришлось оставить дома и земли, а другие непрестанно бедствовали (в наибольшей степени это касалось Мерсии). Король Альфред, должно быть, наблюдал постоянно, как переходит из рук в руки земля, и к концу жизни использовал знакомые реалии для выражения духовного урока. В предисловии к переводу «Монологов» блаженного Августина он сравнивает существование в этом мире с жизнью на арендованной земле, в то время как настоящий дом человека находится на небесах.

«Каждый, — пишет король, — кто построил дом на земле лорда и с его помощью, желает остаться там на время, охотиться, ловить рыбу и получать для себя всевозможные дары, какие дают суша и море, пока не заслужит бокленд и вечное наследие с благословения своего лорда».

К сожалению, проще собрать и систематизировать иссохшие кости правовой доктрины, чем одеть их в живую плоть и кровь. О жизни англосаксонского общества в IX веке мы знаем еще меньше, чем о более раннем или позднем периоде. Имеющиеся в нашем распоряжении археологические находки представляют большой интерес, но они немногочисленны и не слишком показательны, ибо с окончательным утверждением христианства обычай помещать в могилы знатных людей оружие, украшения или предметы домашней утвари вышел из употребления. Литература IX века практически не сообщает нам бытовых подробностей. В поэзии древних времен и в ярких латинских пассажах Беды Достопочтенного мы обнаруживаем россыпь бесценных подробностей и даже случайные ссылки на традиции и обычаи. За проповедями и житиями X–XI веков часто видны конкретные характеры и подлинные чувства.

Но Англосаксонская хроника повествует только о войне, а Ассер излагает факты столь высокопарно, что почти лишает их жизнеподобия. Суровый век Альфреда рождал героев и святых, но не умел рассказать о них. Грамоты, законы и сделанные королем переводы, с его собственными дополнениями, дают нам случайные указания и намеки, которые порой сложно истолковать, но в целом приходится признать, что наши знания о данной эпохе очень смутны. И все же, оглядываясь назад из непосредственного будущего или двигаясь вперед от не столь далекого прошлого, можно попытаться заполнить промежуток.

Хотя плотность населения была мала и между островками обитаемой земли лежали обширные леса и болота, люди, по крайней мере в земледельческих областях, жили деревнями: их бревенчатые дома и простые мазанки беспорядочно теснились вокруг маленькой деревянной церкви{144}. В холмистых западных местностях, где преобладало скотоводство, чаще встречались отдельные хутора, и освоение далеких лугов и пустошей еще продолжалось.

Возможно, неким отражением той вековой Англии может служить сообщество английских колонистов нового времени. Сложенные из бревен дома первопоселенцев Западной Канады, разделенные милями девственных лесов или окружавшие грубо сработанную церквушку в поселке лесорубов, неуклюжие запряженные быками повозки, первобытная природа и ежедневное соприкосновение с самыми основами бытия — всему этому можно найти аналоги в далеком детстве страны, где жили предки этих людей.

В современной Англии не осталось практически ничего от культуры и реалий той далекой эпохи. Даже ландшафт и география теперь другие: леса были вырублены, болота осушили, реки со временем нашли новые русла, обмелели или стали более полноводными, и море несколько раз наступало и уходило, меняя очертания берега. Следы земляных укреплений и дорог еще можно отыскать, но деревянные дома германцев не могли соперничать в прочности с римскими каменными сооружениями, на месте которых они были возведены, и от них не осталось даже руин.

Вероятно, в IX веке обычный англосаксонский «двор» представлял собой главный дом с одним помещением — залом или общей комнатой — и пристройкой (или отдельным домиком) для сна, вокруг которого располагались хозяйственные постройки: навесы, лачужки и сараи: в них держали скотину и лошадей, готовили еду и хранили запасы. В бурге королевского тэна помимо главного дома часто имелись башня, кухня и церковь, или домашняя часовня{145}. Двор менее знатного человека в целом выглядел так же, только построек было меньше и отделка была беднее. Любой «двор» — будь он burh, ham или tun — окружал невысокий земляной вал с частоколом; в целом все строение напоминало современный скандинавский хутор или американское ранчо со множеством деревянных лачужек, домиков, загонов и сараев. Даже дом керла, его tun{146} или worthing, защищала изгородь (edor), и ему выплачивался штраф за edorbryce, вторжение в его владения, аналогично тому, как тэн или элдормен получали соответствующую компенсацию за burhbryce. В известной истории о гибели Кюневульфа, короля Уэссекса, записанной в Англосаксонской хронике под 755 (757) годом{147}, помещение для сна находилось достаточно далеко от главного дома: недруг короля успел убить его прежде, чем тэны, расположившиеся в зале, сумели прийти на помощь своему лорду. «Спальный покой» в Уэрдоре, где Альфред выслушивал участников тяжбы, а потом омыл руки, вероятно, представлял собой отдельную комнату, если не специальную постройку; а по словам Ассера, король обычно беседовал с ним, просил его читать вслух или предавался ученым занятиям в своих «покоях» (cambra или camera).

Западносаксонская королевская усадьба также включала в себя множество построек, прекрасное подтверждение этому можно найти в древнеанглийском переводе «Монологов» Августина. Альфред, говоря о «дворце премудрости», добавляет: «Вот так же и в любой королевской усадьбе [ham]: кто-то расположился в спальном покое, кто-то в зале, кто-то трудится на току, кто-то сидит в тюрьме [on carcerne], но все они живут под рукой одного лорда, как солнце в небе одно для всех людей»{148}.

Королевская усадьба описана здесь как отдельное маленькое сообщество, существующее вполне независимо, однако наибольший интерес представляет тот факт, что частное владение короля уже начинало использоваться для общественных нужд. Тюрьма являлась частью королевского поместья. В законах Альфреда указывается, что человек, нарушивший данную по всей форме клятву, должен провести сорок ночей в тюрьме (on carcerne) в имении (tun) короля, приняв то наказание, которое наложит на него епископ. Если он не может кормиться сам, родичи должны обеспечивать его всем необходимым; а если у него нет ни родичей, ни припасов, его должен кормить королевский герефа{149}.

За воротами располагалось «усадебное хозяйство», королевские земли; этими владениями распоряжался королевский герефа, и именно они поставляли зерно, которое молотили люди, «трудившиеся на току». Пахотная земля иногда занимала цельный участок вблизи усадьбы, иногда представляла собой отдельные «полосы», разбросанные по открытым деревенским полям. В обоих случаях на ней трудились зависимые крестьяне, которые обязаны были платить дань (gafol) и работать на короля как на своего господина. Настоящие рабы, которые были лично несвободны, а не просто связаны экономической зависимостью, также служили в доме и исполняли свою часть работы. Керлы, обрабатывавшие королевские земли, жили в деревне по соседству, и их собственные участки площадью в пол-акра или акр располагались вперемежку на общих полях. Представления о пахотных землях настолько прочно связывались в сознании людей с чересполосицей, что в «Правде Альфреда» в переложении «Исхода» agrum (поля) переводится как ое ceras[56].

Хозяйство и образ жизни элдормена или тэна воссоздавали в уменьшенном масштабе жизнь королевского двора. У знатных людей в разных частях страны были собственные владения и деревни, где жили зависимые крестьяне, свои герефы и небольшой круг слуг и приближенных. По законам Ине гезит, переселяясь с места на место, мог взять с собой герефу, кузнеца и няню[57] для своих детей{150}. У каждого керла был собственный дом, weorthing или flet{151}, с огородом или садом, участки земли на общих полях и соответствующая доля луга, леса и пустоши.

К концу IX века влияние и могущество знати резко возросли и, судя по всему, независимая деревенская община являлась скорее исключением, чем правилом. Однако некоторые старые установления, сохранившиеся в судебнике Ине, как он записан Альфредом, дошли до нас, возможно, из тех времен, когда ситуация была обратной. Беспечный керл, оставивший проход в изгороди, окружавшей его wearthing, не получал никакого возмещения за «вторжение» соседской домашней скотины. Ленивый керл, не построивший свою часть заграждения, защищавшего общий луг или поле, в результате чего те же животные съели сено или всходы, должен был возместить ущерб другим владельцам. Но здесь нет и намека на какого-либо «господина». Когда один керл одалживал упряжку быков у другого, опять-таки деревенская община следила за соблюдением условий договора{152}. Но во времена Альфреда эти древние нормы были уже пережитками прошлого.

Сумятица викингских нашествий и войн наряду с вынужденной продажей земель, ставившей бывшего собственника в положение экономической зависимости, привели к тому, что крестьянство утратило свой прежний статус, а власть тэнов укрепилась.

В законах Альфреда, в его литературных трудах и составленных им письменных документах нотки индивидуализма, различимые уже в эпоху Ине, звучат ясно и отчетливо. Предательство своего лорда считается величайшим грехом, который нельзя простить. Человек может не сражаться против лорда за собственных родичей, но обязан защитить его в опасности. Обязательства, однако, несли обе стороны. В обмен на службу зависимый человек получал защиту и покровительство. Лорд сражался за своих людей. Керл мог построить дом на земле лорда и с его помощью. «Людям, которые трудятся» отводилось место рядом с клириками и воинами: от каждой из этих групп в равной мере зависело благополучие страны.

Ассер, вероятно, слишком суров к уэссекцкой аристократии, когда обвиняет ее в суетности и своекорыстии и пишет, что знатные люди больше пеклись о своих собственных интересах, нежели об общем благе, а бедняки едва ли могли найти иного защитника кроме короля. Установление порядка пошло на пользу всему обществу, и все слои населения выиграли от того, что верховная власть стремилась положить конец воровству. Теперь, когда старая система родственных связей, поколебленная самим ходом времени, окончательно разрушилась под ударами данских войн, ответственность за порядок и спокойствие в королевстве легла на плечи тэнов.

Согласно установлениям Ине человек, который без позволения оставил своего господина и «ускользнул» в другой скир, должен вернуться и выплатить лорду шестьдесят шиллингов{153}. В законах Альфреда эта статья дополнена и переработана: человек, желающий перейти в зависимость к другому господину в новом месте{154}, может это сделать с позволения элдормена своего прежнего скира. Если он не получил такого позволения, его новый лорд должен выплатить королю штраф в сто двадцать шиллингов: половину в том скире, где переселенец жил прежде, половину — в том скире, где он живет теперь. В случае если человек на прежнем месте совершил какой-то проступок и скрывается от суда, господин, помимо ста двадцати шиллингов, выплачивает королю дополнительный штраф{155}.

Уже в ту далекую эпоху возможность самому выбирать повелителя, а не абсолютная независимость, стала считаться признаком свободы. Но те ограничения, которые накладывались на это право, вводились в интересах общества, и со времен Ине королевство существенно окрепло. Административная система стала более организованной и более гибкой, хотя позиции аристократии и должностных лиц также усилились. Альфред в завещании даровал своим людям право после его смерти выбрать себе господина не из королевской династии, но, чтобы гарантировать им эту привилегию, должен был заручиться согласием «западносаксонских уитэнов». В переводе «Монологов» Альфред пишет, что «под рукой Господа, доброго лорда, среди его праведных слуг, всякий беглец-грешник может найти спасение от жалкого и горестного служения дьяволу»{156}. Король был первым из земных лордов, и королевский двор служил образцом для всех других.

В сочинении Ассера нарисована яркая картина уэссекцкого двора: король — в окружении своих приближенных, чужестранцев, ученых, клириков, ремесленников, егерей и сокольничих; он задает вопросы, беседует, спорит и стремится от всех узнать что-либо новое, ибо столь же горячо желает учиться, как и учить. Ассер рассказывает также о дворцовой школе: она была создана, видимо, за несколько лет до того, как он писал свою книгу, поскольку младший сын Альфреда, Этельверд, учился в ней, в то время как Эдвард и Эльфтрют, старший сын и вторая дочь короля, воспитывались под присмотром нянек и наставников. Впрочем, и они имели знакомство со «свободными искусствами», в той мере, в какой его давало изучение псалмов, саксонских книг и саксонских песен. Средневековый обычай требовал, чтобы сыновья знатных людей получали воспитание и набирались опыта при королевском дворе, и мальчики, учившиеся вместе с маленьким Этельвердом, несомненно, принадлежали к этой категории.

Более практические занятия также не оставались без внимания. Ассер, будучи сам образованным человеком, с удовольствием рисует образ короля-ученого, размышляющего над рукописями в своих покоях, но он не преминул восславить Альфреда и как умелого охотника, любителя псовой и соколиной охоты, прекрасно разбиравшегося в гончих собаках и ловчих птицах и державшего особых людей, которые присматривали за его соколами (falconarios), ястребами (accipitrarios) и псами (canicularios). Охота была не просто пустой забавой: добытая таким образом дичь даже при королевском дворе составляла важную часть рациона. Юные аристократы непременно учились этому ремеслу, и Альфред отличался особым умением и опытом: по словам Ассера, «здесь никто не мог превзойти его, как и во всех других талантах, даруемых Господом, как мы не раз видели».

Альфред счел волкодавов подходящим подарком для архиепископа и ввел в свои законы статьи, касающиеся злобных собак{157}; любовь к охоте и естественной истории отразилась и в его литературных трудах. «Разве ты везешь гончих своих и силки в море, когда идешь охотиться?» — спрашивает он устами Мудрости у Боэция. И отвечает сам себе: «Я думаю, ты отправляешься с ними в холмы и леса»{158}.

Норвежские и ирландские олени были ему столь же любопытны, как слоны, львы и тигры античных авторов, а также «зверь, по-нашему зовущийся рысь [lox]», о котором философ Аристотель писал, что он видит сквозь деревья и даже сквозь камни. Альфред отличался наблюдательностью, свойственной истинным любителям природы, и часто использовал знакомые образы в своих переводах. Страшный треск ствола, падающего, когда люди меньше всего этого ожидают; свиньи, убегающие от чистого озерца, чтобы валяться в грязной луже; смена времен года, поднимающиеся всходы и распускающиеся деревья, очарование звездной ночи, приливы и отливы — все отзывалось в его душе и было исполнено для него высшего смысла. Он дополняет хвалебную песнь Мудрости своей собственной песней:

«Един Творец, верую я… Он властвует над землей и небом, над тварями видимыми и невидимыми, воистину Он — Господь Всемогущий… Цветение весны сменяется осенним увяданием, на смену зимним холодам приходит теплое лето, солнце изливает свой свет ясными днями, и луна сияет ночью по велению Единого Бога»{159}.

Норвежец Охтхере рассказал своему лорду, королю Альфреду, о многих странных северных обычаях, и среди прочего о том, что в их землях в плуг впрягают коней, а не быков. В Англии на конях ездили, но для сельских работ их никогда не использовали, поскольку они высоко ценились. «Прежде, — говорится в одном из альфредовских законов{160}, — за кражу золота, коня или пчел полагались разные наказания… теперь они будут одинаковые»; другая статья определяет штрафы за кражу коровы с теленком и кобылы с жеребенком{161}. Кони, equæ silvestres, свободно бегали по лесам, и соблазн украсть их был очень велик. Но были и «домашние кони», для которых королевский герефа строил конюшню в бурге{162}; присматривал за ними horsethegn, считавшийся достаточно важным лицом[58]. Источники альфредовского времени часто ссылаются на «поездки верхом»: люди скачут на войну, на «мот» или суд, отправляются в путь с королевскими поручениями; конь также считался богатым даром, достойным упоминания в грамоте.

Знатные люди со своей родней и приближенными, как и король с его двором, постоянно переезжали из усадьбы в усадьбу, и в ситуации, когда властитель и его подданные странствовали по одним дорогам и землям, а правление королевством не сильно отличалось от управления большим поместьем, территориальное и социальное размежевание существенно сглаживалось. Альфред владел землями в Кенте, Суррее и Суссексе, в каждой из старых уэссекцких областей и даже в далеком Корнуолле[59]. Рассказанный в «Жизнеописании» эпизод, когда юный Альфред свернул с дороги, чтобы помолиться в часовне святого Гверира об избавлении от своего постоянного недуга{163}, произошел, по утверждению Ассера, во время охоты в Корнуолле. Королевским герефам, в чьем ведении находились и политические, и экономические вопросы, требовались знания и опыт, не меньшие, чем предписывались в более позднем трактате{164} «мудрым управляющим», которые должны были знать земельные права господина и древние права на фолкленд, подтвержденные уитэнами, и время сева, и все, что имеется в поместье, каждую мышеловку и дверную щеколду: «во дворе и на холме, в лесу и в пруду, в хлеву и в поле, снаружи и внутри».

Как многие люди, наделенные организаторским талантом, Альфред любил вникать в детали и не стремился уйти от повседневных забот. Его живо интересовали мир людей и человеческая природа, и ничто не казалось ему слишком мелким или обыденным. Он любил строить и, если верить Ассеру, помимо укреплений и монастырей, возводил и восстанавливал города. В «Жизнеописании» говорится, что он воздвиг также «королевские палаты» из камня и дерева и повелел перенести некоторые каменные королевские «резиденции» в более удобные места.

В книге Ассера содержится, помимо прочего, любопытное утверждение, что по приказу короля (illo edocente) возводились золотые и серебряные здания (ædificia){165}. Это, вероятно, означает, что некоторые альфредовские «палаты» были отделаны золотом и другими драгоценными металлами. Альфред, подъезжая к своей усадьбе, мог видеть издалека блеск позолоты, как Беовульф видел сияние Хеорота{166}, величественных королевских чертогов, украшенных золотом.

О том, что золото и серебро использовались подобным образом при отделке зданий, говорится в нескольких хрониках IX века, а также во франкских, английских и скандинавских письменных памятниках более раннего и более позднего периодов{167}.

В другом месте Ассер утверждает, что король наставлял не только сокольничих и псарей, «ювелиров и ремесленников», из чего можно заключить, что Альфред знал кузнечное и ювелирное ремесла: постройки, возведенные по его замыслу (как свидетельствует тот же источник), были «величественнее и богаче», чем все творения его предшественников{168}. О том, что король был знаком с ремеслом строителя, свидетельствуют образы, использованные им в иносказаниях и аллегориях. В переводе «Утешения философией»{169} он пишет:

«Тот, кто желает вечного блаженства, должен бежать от обманчивого блеска этого мира и построить дом души своей на несокрушимой скале смирения, ибо Христос живет в долине смирения, где протекает река мудрости».

И в другом месте{170}:

«Как стены дома крепятся к полу и кровле, так любое благо связано с Богом, ибо Бог есть пол и кровля для всего благого».

Собственное альфредовское предисловие к «Монологам» представляет собой прекрасную коротенькую зарисовку того, как строились двор или поселение IX века:

«Я собрал тогда клепки, опоры, балки, рукояти для каждого из орудий, коими я намерен был пользоваться, планки и доски; и для каждого из творений, какие я в силах был создать, я заготовил столько прекрасного дерева, сколько смог увезти. Но я не пришел домой с большой ношей, ибо не хотел унести весь лес, даже если б сумел. Каждое дерево казалось мне нужным. Потому я позвал всех, у кого нашлись бы силы, у кого было много телег, пойти своей дорогой в тот лес, где я рубил мои бревна. Пусть они возьмут больше и нагрузят свои телеги прекрасной древесиной; пусть построят прекрасные стены, и добрые дома, и возведут город [tun]{171}, и живут там зимой и летом в радости, без забот, как мне не довелось еще жить. Но Тот, Кто наставлял меня, Кому угоден весь лес, пусть даст мне жизнь более легкую в придорожном домике, что служит мне прибежищем в этом мире, и в том вечном доме, который Он обещал нам устами блаженного Августина, святого Григория, святого Иеронима и многих других святых Отцов Церкви».

Снаружи дом короля или просто знатного человека украшали росписи, позолота и, возможно, богатая резьба, и внутреннее убранство выглядело столь же великолепно. На стенах висели дорогие ковры; опоры, поддерживавшие крышу, были гладко выструганы и тоже покрыты резьбой или росписью. В доме, правда, не было дымохода, и дым выходил в незастекленные окна; обстановка также не блистала роскошью: «трон» для лорда, скамьи для людей более низкого статуса, сборные столы на козлах; в спальных покоях (burcotes) — ложа для лорда, его семьи и самых именитых гостей. Зато пили хозяева и гости из золотых и серебряных чаш тонкой работы, и хотя на современный взгляд жилище показалось бы не слишком комфортабельным, эстетически оно вполне удовлетворяло самым строгим вкусам. Возможно в повседневной жизни людей IX века красота, запечатленная в цвете и форме, присутствовала в большей мере и более непосредственно, чем в нашем быту.

На больших праздниках, общих и семейных, на Рождество или Пасху, во время свадебных торжеств и празднования побед, или просто зимой, когда в короткие холодные дни не оставалось времени для труда и забав вне дома, как в богатой усадьбе, так и в жилище бедняка царило веселье. Люди пировали и пили в доброй компании, пели, слушали музыку и испытывали свою удачу, мастерство или смекалку в разных состязаниях. Несомненно, веселье часто превращалось в попойку; обвинения в неумеренном пьянстве постоянно звучали в адрес англосаксов, еще в глубокой древности прослывших любителями хорошо поесть и много выпить. Ине издал специальный закон по поводу ссоры на пиру{172}, и Альфред сурово предупреждал против излишеств в еде и чрезмерного пристрастия к разного рода напиткам{173}. Однако по случаю его собственной свадьбы был устроен роскошный пир, и гости — мужчины и женщины — веселились много дней и ночей.

Грубое веселье, царившее в пиршественных залах, облагораживала музыка, ибо любовь к ней, как и любовь к выпивке, являлась отличительным качеством германцев. Юный аристократ должен был знать песни своего народа и уметь, при случае, исполнить их в дружеском кругу под аккомпанемент арфы — без этого его образование не считалось завершенным. Среди скопов часто встречались люди благородного происхождения. Скопа принимали с почетом и награждали богатыми дарами, независимо от того, оставался ли он постоянно при дворе одного властителя или странствовал из одних богатых палат в другие. Даже короли, как показывает легенда об Альфреде, отправившемся под видом скопа в лагерь данов, не стеснялись последовать примеру арфиста-Давида, который в переводе «Обязанностей пастыря» именуется sealmscop, «скоп исполняющий псалмы». Пересказывая в переводе Боэция историю Орфея, Альфред с явным удовольствием описывает, как дикие звери, заслышав звуки арфы, прибегали и стояли смирно, словно были ручными, так что люди и собаки могли подойти совсем близко. «И ни один из зверей не пытался напасть на другого, и ни один не боялся: такую радость дарила музыка»{174}.

Церковь, впрочем, порицала фигляров, и Альфред честно отразил воззрения своей эпохи, когда писал о Гомере, как о «славном скопе»{175}, а в тех случаях, где Григорий Великий писал «гистрионы» (histriones), переводил это слово как «дурные музыканты (gliwmeri){176}.

Литература и ученость переживали расцвет в правление Альфреда, и одновременно мы наблюдаем возрождение искусства, восставшего из руин после викингских войн. Когда речь идет об искусстве, мы с большим правом можем говорить о возрождении, а не о рождении заново, ибо художественное чутье и талант, унаследованные англосаксами от далекого прошлого, поистратились, но не исчезли совсем и в благоприятной ситуации дали живые ростки. Современные археологические исследования со всей убедительностью доказали, что в IX веке в декоративно-прикладном искусстве Англии существовала собственная школа: невзирая на сильные ирландское и франкское влияния она была достаточно самобытной и во многом опиралась на местную традицию.

Искусно выполненные ювелирные украшения из захоронений дохристианского периода дают нам представление о художественном вкусе и мастерстве германских переселенцев-язычников; рукописи VII–VIII веков с множеством цветных рисунков и орнаментов свидетельствуют о силе влияния христианского искусства Ирландии; монеты начала IX века по целому ряду признаков напоминают франкские. И тем не менее в лучших образцах англосаксонского искусства присутствует элемент творчества. Их едва ли можно счесть простой имитацией: разные элементы сочетаются на свой манер, и своеобразие замысла дополняется мастерством исполнения. К счастью, имеющийся в нашем распоряжении материал, хотя он и не очень обширен, разнообразен и показателен. Глядя на золотые кольца с филигранью или чернением{177}, серебряные украшения с изящной, затейливой гравировкой и причудливое серебряное литье, трудно усомниться в том, что английские мастера альфредовского детства были наделены врожденным чувством прекрасного и отличались завидным умением. Тот факт, что похожие приемы мы видим в работах позднейшего времени, указывает на существование прочной традиции, пережившей смутный период данских нашествий.

Любовь к искусству Альфред, по-видимому, унаследовал от своих родителей. С детства он видел вокруг себя красивые вещи. Его мать хитростью заставила детей учиться читать, показав им красивую рукопись с цветными рисунками. Сохранилось золотое кольцо в виде митры с надписью «+Ethelvulf R», принадлежавшее его отцу{178}. Уцелело и кольцо его сестры: на нем чернением выполнена надпись «Агнец Божий» (Agnus Dei), а на обратной стороне выгравировано «+Ethelswith Regina»{179}. Еще одно золотое кольцо, с надписью Alhstan, вероятно, принадлежало епископу-воителю из Шерборна, погибшему в 867 году{180}.

Папский хронист писал о драгоценностях и четырех серебряных с позолотой лампадах (gabatæ){181} «саксонской работы» (gabathe saxisce){182}, которые привез в Рим король Этельвульф. Альфред вспоминает о «драгоценностях и книгах», которые он видел в английских церквях, пока их не разграбили даны. Он объединяет то и другое, что свидетельствует о его умении ценить и понимать подлинное искусство, ибо каждая рукопись (помимо того, что заключала в себе важное содержание) была настоящим художественным шедевром. Богатое воображение и творческая фантазия людей IX века искали выхода, и для этих целей подходил любой инструмент: перо, гравировальная игла или резец. Юный Альфред восхищался «драгоценностями и книгами» и стремился получить их в качестве заслуженной награды. Его любовь к символике, живое воображение, его умение ощущать красоту цветовых сочетаний, совершенство линий и гармонию пропорций питались непосредственными впечатлениями от этих прекрасных творений человеческих рук. Как только у него появились время и силы, чтобы воплотить свои планы «возрождения учености», он попытался возродить и ту внешнюю красоту, которая окружала его с детства, призвав к себе, вместе с учеными и клириками, ювелиров и других умельцев. Однако не следует представлять дело так, что разрушительные нашествия викингов привели к полному разрыву с предшествующей традицией.

В Нортумбрии, несомненно, от прежней культуры не осталось практически ничего. Мерсия была разграблена и сожжена. Но в Уэссексе языческое войско хозяйничало всего несколько месяцев, и прославленные мастера из разоренных северных королевств стекались к уэссекцкому двору, где принимали всех образованных и одаренных людей, бежавших из родной земли, и где ирландские паломники, клирики из Мерсии и франкские монахи могли встретиться, поговорить и обменяться мыслями. Ассер пишет{183}, что Альфред привлекал к работе мастеров (operatores) «из разных народов», и вдохновенно заявляет, что Иоанн («происходивший из старых саксов») не только был «самым сведущим во всех видах словесного ремесла», но и «владел многими другими ремеслами». Смешение кельтских и франкских элементов, характерное для декоративно-прикладного искусства Англии IX века, вероятно, стало еще более выраженным в силу того, что среди приближенных Альфреда оказалось много представителей этих народов.

Характерные особенности английского декоративноприкладного искусства можно проследить на примере нескольких артефактов, разных по происхождению и назначению, но обладающих рядом общих черт. В число этих артефактов входят: рукопись Codex Aureus («Золотые Евангелия»), и некоторые образчики работы по металлу — рукоять меча из Уоллинфорда (Беркшир), нож из Ситтинборна (Кент), серебряные вещицы, обнаруженные в составе кладов, ювелирное украшение, найденное в Минстер Довел (Оксфордшир), и знаменитая «Драгоценность Альфреда» — самое замечательное творение англосаксонских мастеров. Каждая из этих вещей по-своему прекрасна, и во всех них кельтские и франкские мотивы присутствуют независимо и дополняют друг друга. Достаточно натуралистичные лиственные орнаменты, типичные для искусства «каролингского возрождения», сочетаются с звероморфными орнаментами-«плетенками», выполненными на ирландский манер, но с некоторыми изменениями, принадлежащими, по-видимому, исключительно англосаксонской традиции.

Сходство между декором металлических изделий или ювелирных украшений и оформлением Codex Aureus весьма примечательно. Эта замечательная рукопись, содержащая четыре Евангелия из Вульгаты, исполнена прекрасным инсуларным минускулом и украшена изображениями четырех евангелистов, каждое из которых занимает отдельную страницу. Судя по особенностям художественного исполнения и палеографии, над ней трудился английский писец; кроме того, ряд характерных черт сближает Codex Aureus с «Псалтырью» из монастыря святого Августина в Кентербери: в этой рукописи VIII века мы видим аналогичное соединение кельтских и латинских элементов. На первой странице Евангелия от Матфея в Codex Aureus на полях имеется надпись на древнеанглийском языке. Она гласит, что «элдормен Альфред» и его жена Вербург заплатили «чистым золотом» воинам-язычникам и выкупили у них рукопись «из любви к Богу и во благо наших душ, и потому, что мы не желали, чтобы святые книги оставались в языческих землях», а затем поднесли свой драгоценный дар кафедральному собору Христа в Кентербери. Сохранилось также написанное на древнеанглийском языке завещание кентского элдормена, тезки и современника короля Альфреда. Его имя, имя его жены Вербург и дочери Элхтрют можно прочесть сбоку на той же странице, а сверху английским письмом начертана латинская фраза. В ней писец просит молиться за священника Кеолхерда, Эалхуна и золотых дел мастера (aurifex) Вулфхельма.

Во второй половине IX века рукопись Codex Aureus, очевидно, хранилась в Кенте, и местные аристократы, клирики и мастера могли ее видеть и даже держать в руках. В связи с этим сходство между зооморфными мотивами в рисованных буквицах и зооморфными орнаментами, использовавшимися в тот же период при работе по металлу, представляется весьма любопытным. Подобные элементы присутствуют, в частности, на рукояти меча из Уоллинфорда{184}.

Две гарды этого прекрасного творения англосаксонских оружейников украшены изящными орнаментальными изображениями, заключенными в отдельные плашки и выполненными серебряной инкрустацией по черни. На верхней гарде, расположенной ближе к навершию, представлены символы четырех евангелистов: человек, орел, бык и лев{185}. На нижней — имеется звериный орнамент, родственный декору Codex Aureus, и на обеих гардах присутствуют элементы натуралистического лиственного орнамента каролингского типа. На навершии рукояти — рельефы звериных голов и бордюр в виде бусин. Сохранившийся фрагмент золотой пластины, когда-то украшавшей это навершие, напоминает о тех «мечах с золочеными рукоятями»{186}, которые носили королевские тэны, когда стояли на страже у трона своего лорда. Возможно, именно такое доблестное оружие, достойное благородного человека, король Альфред завещал Этельреду Мерсийскому{187}; и «саксонский меч» в золотых ножнах, который Альфред, по преданию, подарил своему маленькому внуку Этельстану, вероятно, был столь же прекрасной работы{188}.

Два упомянутых выше артефакта с полным основанием можно датировать периодом «альфредовского ренессанса»; однако в нашем распоряжении имеются и другие образцы, относящиеся к первым годам правления Альфреда или еще более раннему времени, до викингских войн. На ноже из Ситтинборна значатся исполненное серебром имя мастера и выгравированное на бронзовой пластине имя владельца. Его украшает инкрустированный серебром и медью орнамент-плетенка; подобные же орнаменты имеются на серебряной пряжке и накладках для ремня, найденных неподалеку от Сент-Остель в Корнуолле. Их спрятали, вероятно, немногим позже 871 года, поскольку вместе с ними была обнаружена серебряная чаша с монетами, из которых только две датируются правлением Альфреда, и обе они отчеканены в 871 году.

Таким образом, мы можем выделить чернение серебра, орнамент в плашках, бусиный бордюр, своеобразные зооморфные орнаменты и использование рельефных звериных голов в качестве завершающих элементов как основные характерные черты декоративно-прикладного искусства Англии конца IX века. Однако инкрустированные изображения зверей на кольце Этельсвит выдержаны в похожем стиле. Орнамент, украшающий кольцо Этельвульфа, повторяется на поясной накладке, обнаруженной на севере в квердельском кладе, датируемом примерно 910 годом. Чернение применялось при создании кольца Эалхстана; поверхность кольца покрывают фигурки зверей, вписанные в ромбовидные плашки, чередующиеся с кругами. Следовательно, отмеченные нами особенности присутствуют в англосаксонском искусстве, по крайней мере, с первой половины IX века, а сходство некоторых декоративных элементов описанных выше изделий с оформлением Codex Aurerus и «Псалтыри» из монастыря святого Августина указывает на преемственность в развитии церковного и светского искусства Южной Англии, испытавшего на себе влияние — прямое или опосредованное — ирландской, нортумбрийской и франкской школ.

Местные мастера с самого начала проявляли немалую изобретательность в использовании чужих мотивов и приемов, а атмосфера альфредовского двора, где почитались красота и ученость, где король сам наставлял ювелиров, а элдормен готов был заплатить большой выкуп, чтобы спасти прекрасную рукопись, тем более способствовала творческим поискам.

В IX веке мастера Южной Англии создали немало замечательных вещей, но величайшим их достижением, безусловно, стали два золотых украшения с эмалью: украшение из Минстер Довел (Оксфордшир) и «Драгоценность Альфреда». Оба шедевра были изготовлены, скорее всего, в период расцвета уэссекцкого искусства в правление Альфреда. Украшение из Минстер Довел{189} представляет собой эмалевый крест на круглой подложке из золотой филиграни, выступающей за пределы эмали и заканчивающейся бордюром. Изображение выполнено в технике перегородчатой эмали{190}: зеленый с белым крест помещен на голубом фоне. Изображение окружает узкая золотая кайма, а между ней и внешней оправой проложены две полосы филиграни из витой золотой проволоки, по поверхности которой рассыпаны мелкие золотые шарики: благодаря этому крест выглядит еще более роскошно. Судя по золотому раструбу, в котором имеются отверстие и штырек, украшение изначально надевалось как навершие на небольшой посох или жезл.

«Драгоценность Альфреда», найденная в 1693 году при раскопках в Ньютоне или Петертон Парке, неподалеку от Этелни, по замыслу напоминает навершие креста из Минстер Ловел, но еще более прекрасна и изготовлена с еще большим мастерством. Ее описывали много раз{191}, однако, чтобы оценить совершенство цветовой гаммы и тонкость работы, надо увидеть это сокровище воочию. «Драгоценность Альфреда» больше эмали из Минстер Ловел, но ее размеры не так уж велики: максимальная длина — два с половиной дюйма, ширина — полтора дюйма, расстояние от подложки до верхней точки выпуклой внешней поверхности — один дюйм[60]. Сверху эмаль прикрывает кабашон из горного хрусталя, подложкой служит золотая пластина, на которой выгравирован лиственный орнамент. Пластина крепится с помощью уголков к филигранной оправе. Поясное изображение человеческой фигуры, вероятно, сидящей, в длинном зеленом одеянии с красной отделкой исполнено в технике перегородчатой эмали. В руках человек держит две ветки, или два скипетра, на концах которых помещены листья и нечто, похожее на золотую лилию. Фон — голубой, лицо и руки человека — матово-белые. Изображение выполнено довольно грубо, но это искупается чистотой и яркостью цветов. Оправа камня — из изящной золотой филиграни. По краю кабашона расположен бусинный орнамент, а на поверхности его видна ажурная золотая надпись: +ÆLFRED МЕС НЕНТ GEWYRCAN («Альфред повелел меня сделать»). Две узкие полосы бусинного орнамента отделяют надпись от золотой филигранной оправы. По исполнению она напоминает оправу украшения из Минстер Ловел, но ее рисунок сложнее: в сплетение волнистых золотых нитей, струящихся между золотыми шариками, вторгаются элементы лиственного орнамента. Все украшение имеет форму овала, расширяющегося сверху (если судить по расположению человеческой фигуры), а внизу — плавно переходящего в раструб, выполненный в виде головы зверя. Контуры рельефа обведены золотыми нитями, а поверхность украшена золотыми шариками. Оборотная сторона раструба — плоская, на ней выгравирован орнамент. В приоткрытой пасти чудовищного зверя (возможно, это кабан; другая версия гласит, что это «уэссекцкий дракон»[61]) имеются отверстие и штырек: вероятно, раструб крепился к шесту или рукояти, сделанной из дерева или моржевого клыка и потому несохранившейся. Глаза зверя были, по-видимому, из граната, хрусталя или голубого стекла, как у других подобных фигур; в пустых золотых кастах, оставшихся на месте ушей, вероятно, помещались когда-то стеклянная паста или кусочки хрусталя.

Высказывались предположения, что эмаль была изготовлена на Востоке и привезена из Константинополя, а английские мастера сделали только оправу, и мы не станем отказывать себе в удовольствии оспорить эту гипотезу. У нас имеется слишком мало образцов раннесредневековой эмали, чтобы принять какое-то окончательное решение, но если самые древние византийские изделия датируются началом X века{192}, то некоторые кельтские эмали, обнаруженные в Британии и Ирландии, относятся к гораздо более раннему периоду. Матовый белый и прозрачный зеленый цвета, использованные в «Драгоценности Альфреда», могут указывать на ее кельтское происхождение, а поскольку изображение выглядит достаточно грубо, особенно в сравнении с изящной золотой оправой, не исключено, что мы имеем дело с одним из первых опытов в этом ремесле. Таким образом, хотя достоверных подтверждений этому нет, факты говорят, скорее, о том, что «Драгоценность Альфреда» была создана в Англии под влиянием ирландской традиции{193}.

Еще одним замечательным образцом того же художественного стиля является круглая брошь, найденная в Лондоне в 1839 году{194}. Она представляет собой перегородчатую эмаль, в золотой филигранной оправе с жемчужинами.

Эмаль изображает человека в короне (мы видим голову и плечи); цвета — голубой, зеленый и матовый белый. Некоторые исследователи предполагали, что брошь была создана в IX веке, другие высказывались за более позднюю датировку, но по технике рисунка и исполнения этот артефакт, безусловно, превосходит украшение из Минстер Ловел и даже «Драгоценность Альфреда».

Любители древностей постоянно спорили о том, кто же изображен на эмали «Драгоценности Альфреда». Предполагалось, что это король на троне, или сам Альфред, или святой Неот, либо святой Кутберт, прочно вошедшие в альфредовскую легенду, или Папа с символами земной и духовной власти, или Христос во славе. Вероятней всего, фигура изображает Спасителя: похожие миниатюры встречаются в рукописях VII–VIII веков. Христос с двумя скипетрами появляется в ирландской «Книге Келл»{195}, а святой Лука в «Евангелиях святого Хада» держит крест в одной руке и ветвь или скипетр с листьями — в другой{196}.

О золотой оправе «Драгоценности Альфреда» с большей определенностью, чем об эмали, можно сказать, что она изготовлена в Англии. По замыслу и исполнению она близка другим артефактам англосаксонской работы, чьи подлинность и датировка не вызывают сомнений. Похожую филигрань мы видим не только в оправе украшения из Минстер Ловел, но и на нескольких застежках позднего англосаксонского периода. Обычным мотивом в искусстве IX века является и голова зверя, использованная в качестве завершающей части декора. Украшения с рельефами такого рода были обнаружены в кладах вместе с монетами, что позволяет датировать их достаточно точно. Некоторые рельефы напоминают альфредовского «зверя» забавной формой ушей{197}, похожих на запятую: такие изображения имеются на серебряных пряжках из клада в Сент-Остель и на других находках IX века; в частности, на поясных накладках из Севинтона (Уилтшир), вместе с которыми были обнаружены гравированные серебряные ложка и вилка, а также монеты, выпущенные в период с 806 по 890 год. К перечню общих черт можно добавить и характерные выемки на месте глаз. Гравировка на золотой подложке «Драгоценности Альфреда», очевидно, представляет собой дерево — это изображение условное, но при этом весьма детальное, напоминает рисунки из каролингских рукописей.

Глядя на эти прекрасные творения английских мастеров, можно поверить рассказу Ассера о том, что Альфред покровительствовал ювелирам и другим умельцам. Сам король в переводе «Утешения философией» заменил «прах Фабриция [ossa Fabricii]» на «прах знаменитого мудрого кузнеца Веланда». «Я называю его мудрым, — поясняет Альфред в весьма показательном комментарии, свидетельствующем о его умении ценить высокое искусство, — ибо умелый мастер никогда не расстанется со своим ремеслом; проще сдвинуть солнце с места, чем лишить мастера его занятия». И далее, вспомнив, видимо, легенды детства, он спрашивает: «Где теперь прах Веланда и кто знает об этом?»{198}.

Кузнец-колдун Веланд выковал меч Беовульфа, и Альфред, когда писал о «мудрости» мастера, возможно, думал и о чудесных творениях других умельцев, от которых нам остались уоллинфордская рукоять или красивое маленькое навершие кинжала с золотыми пластинами, найденное у Виндзора, неподалеку от древнего дольмена в Беркширских холмах, который по традиции зовется Веланд Смити, Кузница Веланда. Ювелирным ремеслом могли заниматься оружейники, украшавшие изготовленное собственными руками оружие, или клирики, привлекавшие на помощь все свое умение, чтобы облачить в роскошные переплеты рукописные церковные книги, как, возможно, Вульфхельм трудился когда-то над Codex Aureus{199}. Были среди ювелиров и просто мастера, трудившиеся по заказу, как альфредовские aurifices. Но к какой бы категории ни принадлежал создатель «Драгоценности Альфреда», он знал и свое ремесло, и жар вдохновения, свойственного одаренному художнику.

Археологические материалы и исторические факты убедительно свидетельствуют, что «Драгоценность Альфреда» создана в Уэссексе в конце IX века, и на этом фоне филологические аргументы в пользу северного происхождения или более ранней датировки можно не принимать в расчет. Основными доводами сторонников «северной» версии являются старинное начертание некоторых букв в надписи, в частности, прямые С и G, а также использование форм тес и heht, принадлежащих английским диалектам. Прямое начертание букв нельзя счесть убедительные аргументом, поскольку оно встречается также на альфредовских монетах и в вустерской рукописи «Обязанностей пастыря». Heht встречается в уэссекцком диалекте: по крайней мере, эта форма употреблена в стихотворном вступлении к древнеанглийскому переводу «Обязанностей пастыря»{200}, однако использование тес вместо те в самом деле трудно объяснить. В уэссекцком диалекте IX века форма тес вообще не зафиксирована, поэтому, если считать, что «Драгоценность» создана в период «альфредовского ренессанса», остается предположить, что ювелир либо копировал северный образ, либо сам был по происхождению англом и работал в своей манере. Последний вариант не кажется столь уж невероятным, если учесть, что многие мерсийцы и нортумбрийцы бежали в Уэссекс, а ремесленники всех мастей искали покровительства короля{201}. Свидетельством того, что замечательный мастер мог быть плохим грамотеем, служит бессмысленная надпись на прекрасном изящном кольце, хранящемся в Музее Ашмола: «Sigeric mea heth gewyrcan» («Сигерик повелел меня сделать»). Можно попытаться каким-то образом связать «англский» элемент в надписи и «кельтское влияние», которое очевидно прослеживается в замысле и исполнении «Драгоценности Альфреда», но происхождение и назначение этой прекрасной вещи остаются для нас загадкой.

Если мы не можем подтвердить бесспорными аргументами, что «Драгоценность» имеет отношение к королю Альфреду, то, по крайней мере, нельзя доказать и обратное. После имени Альфреда не обозначен, как на кольцах Этельвульфа и Этельсвит, королевский титул, и на этом основании некоторые исследователи делают вывод, что украшение или было создано до вступления Альфреда на престол в 871 году, или что оно предназначалось для другого человека с тем же именем. Во второй половине IX века имя Альфред встречается достаточно часто. Его носили, в том числе, епископ Вустерский и кентский элдормен, выкупивший Codex Aureus. И все же столь дорогую вещь мог заказать скорее король, нежели один из его подданных, пусть самый богатый и влиятельный; тот факт, что она была найдена в древних королевских владениях, неподалеку от Этелни, также стоит принять во внимание. Помимо прочего, существуют внутреннее ощущение и традиция, за которой стоит непоколебимая вера многих поколений ученых, поэтому до тех пор, пока более убедительные доказательства не будут представлены, мы позволим себе и другим считать (как считалось несколько столетий), что это чудесное маленькое украшение принадлежало королю Альфреду.

Начиная с XVIII века строились всевозможные гипотезы относительно назначения «Драгоценности», но удовлетворительное объяснение так и не найдено. «Драгоценность» обнаружили в окрестностях Этелни, поэтому высказывались мнения, что это — личная вещь Альфреда, символ королевской власти, реликвия короля-изгнанника, навершие скипетра или украшение, венчавшее королевский шлем-корону{202}. Более убедительной представляется версия, которую предложил в 1877 году доктор Клиффорд{203}. Он считает, что украшение служило частью baculus Cantorum, указки или закладки (подобные артефакты часто встречаются в собраниях средневековой церковной утвари). Такого рода вещи часто делались из дорогих материалов; порой их прикрепляли к переплетам богослужебных книг, и доктор Клиффорд предполагает далее, что древнеанглийское слово æstel, которому в глоссарии XI века поставлено в соответствие латинское stylus, как раз и служит их названием. В таком случае «Драгоценность» является частью одной из æstels, стоимостью в пятьдесят манкузов, которые Альфред разослал своим епископам вместе с древнеанглийским переводом «Обязанностей пастыря»{204}. Доктор Клиффорд считает также, что Иоанн Старый Сакс, помогавший Альфреду в работе над этим переводом, получил одну из «подарочных копий» как настоятель нового монастыря в Этелни; а размышления о том, что умелый мастер «священник и монах» Иоанн приложил руку не только к переводу текста, но и к изготовлению æstel, могут доставить нам немало удовольствия. Впрочем, попытка связать «Драгоценность» с конкретным артефактом кажется чересчур смелой, чтобы ее принять, хотя вполне возможно, что под названием æstel имелась в виду закладка и что частями подобных же закладок являются «Драгоценность Альфреда» и украшение из Минстер Довел.

Возможно, Альфред, задумывая свою æstel, вспоминал золотую раку, которую его отец Этельвульф преподнес монастырю в Мальмсбери. У этой раки, предназначавшейся для мощей святого Алдхельма, была, как пишет Уильям Мальмсберийский{205}, хрустальная крышка, на которой золотыми буквами значилось имя короля. В ее изголовье располагались фигуры из серебра, а на задней стенке помещались изображения чудес святого Алдхельма, выполненные, по-видимому, чеканкой (levato metallo){206}. В свете этого «Драгоценность Альфреда», соединившая в себе ирландские, английские и южноанглийские мотивы, видится прекрасным цветком на древе англосаксонского искусства, выросшим и распустившимся в альфредовские времена, но уходившим корнями в далекое прошлое и принесшим плоды в скором будущем.

Альфред, как и его отец, с величайшим почтением относился к святым и каждый день молился перед мощами, которые всегда возил с собой. С этой реликвией связана, подробно изложенная Ассером история, о том, как король, со свойственными ему сметкой и мудростью, придумал лампы из бычьего рога{207}. Альфред желал посвящать половину своего времени служению Господу, но в пасмурные дни и темные ночи ему трудно было отсчитывать часы. Поэтому он повелел изготовить восковые свечи в двенадцать дюймов длиной, равные весу двенадцати пенни; поставленные перед святыми мощами, они сгорали за четыре часа, и сгоревшие шесть свечей точно отмеряли сутки. Однако вскоре выяснилось, что надо защитить свечи, которые должны были гореть постоянно, от сквозняков, врывавшихся сквозь двери и окна, сквозь промежутки в каменной кладке церковных зданий, щели в бревенчатых стенах или дыры в тонкой ткани шатра (здесь Ассер, сам того не желая, приоткрывает нам суровую обстановку альфредовских жилищ). Тогда король повелел сделать из дерева и бычьего рога лампы с дверцей. В них помещали свечи: прикрытые от ветра, они горели ровно, и по ним можно было точно отсчитывать время.

Ассер вдохновенно описывает эту маленькую альфредовскую хитрость и подробно излагает всю историю в своем сочинении, из чего можно заключить, что она (или, по крайней мере, конкретное ее воплощение) казалась тогда новшеством{208}. Когда заходит речь об Альфреде, мы часто сталкиваемся с подобной ситуацией: важные деяния забылись, а обыденное проявление ремесленной смекалки сохранилось в памяти на века.

Несмотря на то, что общий уровень развития декоративно-прикладного искусства был очень высоким, альфредовские монеты оказываются удивительно убогими по технике исполнения и декору. Они существенно уступают мерсийским монетам, которые чеканил в VIII веке Оффа, вдохновленный каролингским искусством и каролингской реформой денежного обращения. Хотя этот факт еще не свидетельствует об экономическом упадке, нашествия данов, безусловно, нанесли урон английской торговле — такой вывод можно сделать от противного, оценивая расцвет и быстрое расширение торговых связей после мирного договора 878 года; тогда было выпущено большое количество монет и нормы торгового права заняли свое место в своде уэссекцких законов. Впрочем, если викингские нашествия помешали развитию торговли, то возникновение викингских поселений всячески ему способствовало, поскольку норманны сами были прирожденными купцами.

Собственные деньги появились в Уэссексе лишь в конце правления Эгберта, альфредовского деда; он, по-видимому, был первым независимым королем западных саксов, чеканившим свою монету на старом кентском монетном дворе в Кентербери. Так же поступали Этельвульф и трое его старших сыновей. Альфреду пришлось адаптировать старые механизмы и структуры к изменившимся условиям, налаживать торговые контакты с континентом и внутри королевства и, в дополнение к этому, устанавливать коммерческие связи между Уэссексом и Данело.

Знакомясь с законами Альфреда, можно представить себе некоторые показательные детали хозяйственной жизни Уэссекса. Купцам (ciepemeri) предписывалось являться на фолкгемот и представлять всех людей, которых они собирались «вести с собой во внутренние земли», королевскому герефе, указав точное количество своих спутников и поручившись за их хорошее поведение{209}. Если в пути оказывалось, что купцу требуется больше людей, он обязан был сообщить об этом королевскому герефе и получить согласие «мота».

Более древние законы, изданные Ине, также сохраняли свою силу. Купив что-либо «во внутренних землях», торговец должен был подтвердить этот факт свидетельствами; однако в случае, если у него обнаруживалось украденное добро, он отделывался небольшим штрафом; если же ему удавалось доказать, что он купил краденое по незнанию, никакого наказания вовсе не полагалось{210}. За этими короткими конкретными фразами можно разглядеть первые ростки мощной сети коммерческих связей, ставших явью в X–XI веках, когда в Англии велась интенсивная торговля сельскохозяйственными продуктами и скотом, а с континента импортировались шелка, специи, драгоценные металлы и самоцветы. Странствующий торговец, со своими людьми, повозками и грузовыми лошадьми, отправлялся из гавани или большого города во «внутренние земли», и его радостно принимали в любой усадьбе или деревне и на каждом хуторе. Продавец и покупатель торговались, прежде чем заключить сделку, за купленный товар расплачивались иногда натурой, иногда серебряными альфредовскими пенни, которые чеканили в крупных торговых центрах, в городах, стоявших на пересечении торговых путей, куда торговец неизбежно возвращался в конце путешествия, чтобы наполнить свои опустевшие мешки.

Уэссекцкие суды и герефы вполне могли организовать торговлю на местном уровне и следить за соблюдением интересов своей области, но с возникновением Данело в системе торговых связей появился совершенно новый элемент, так что урегулировать возникшую ситуацию было под силу только центральной власти. В соглашении с Гутрумом-Этельстаном Альфред, получив Лондон, оговорил условия торговли «различными товарами и скотом» между данами Восточной Англии и его подданными. Дан и англосакс, отправлявшиеся торговать в соседнее королевство, предоставляли заложников: тем самым они гарантировали, что будут хранить мир, и подтверждали честность своих намерений.

Вместе с поселенцами-данами в жизнь Англии вошла новая мера стоимости — скандинавская полумарка золота{211}, которая стала использоваться наряду с английскими шиллингом{212} и манкузом{213}. Все они в то время представляли собой просто расчетные единицы, обозначавшие определенную массу золота и серебра. Единственной монетой, в полном смысле этого слова, во времена Альфреда были серебряные пенни, а также полу-пенни{214}, которые, видимо, он и пустил в обращение. Их чеканили на семи (или восьми) монетных дворах: в древних римских городах — Кентербери и Винчестере — и «главных бургах», церковных, политических и торговых центрах западносаксонского королевства: в Эксетере, Бате и Глостере, обеспечивавших покой и процветание западных областей, в Оксфорде, располагавшемся на мерсийской границе, и Лондоне, контролировавшем Темзу (там прежде чеканил монету Хальфдан). На монетах встречается знак еще одного монетного двора; если монограмма правильно расшифрована, то к приведенному выше списку следует добавить Линкольн, хотя во времена Эдварда Старшего этот северный город был данской крепостью.

Архиепископ Кентерберийский также имел право чеканить монету; кроме того, любопытная серия серебряных пенни была выпущена в Восточной Англии в честь святого Эдмунда: на них нет знака монетного двора, зато значится имя святого и имена множества разных монетчиков. Некоторые из этих имен, безусловно, не англосаксонские, а скандинавские или франкские. Кроме того, Гутрум-Этельстан чеканил в Восточной Англии свою монету, скопировав один из альфредовских образцов. У него также трудились монетчики с чужеземными именами, в большинстве своем, по-видимому, франки. На различных монетах короля Альфреда встречаются имена более сотни монетчиков, но основная их часть, практически наверняка, представляет собой англо-данские копии альфредовских монет, выпущенные без его ведома{215}.

Среди монет, отчеканенных самим Альфредом, можно выделить двадцать три разновидности{216}: тринадцать видов выпущены до 878 года, остальные десять (к которым и относится большинство сохранившихся экземпляров) — в позднейший период, после первого мирного договора с Гутрумом. Первые варианты были скопированы с монет короля Этельреда и его тезки, архиепископа Кентерберийского, а в одном случае — с серебряных пении, которые отчеканил, судя по всему, викингский предводитель Хальфдан, ненадолго обосновавшийся в Лондоне после мирного договора 871 года[62]. Эту занятную монетку копировал также Кеолвульф II, марионеточный король Мерсии; на ее реверсе помещена монограмма Лондона. Хальфдан, следуя, вероятно, континентальным образцам, первым ввел в английский обиход монеты с монограммой: к этому типу относятся несколько разновидностей альфредовских пенни. На реверсе таких монет мы видим монограмму монетного двора; у других типов там располагаются название монетного двора, имя монетчика, крест и орнамент. На аверсе помещались название монетного двора, а чаще — крест, либо примитивный портрет короля, его имя и титул. Большинство монет чеканилось, разумеется, в Кентербери, далее следуют Оксфорд и Лондон. Титул Rex Saxonum на редких винчестерских и эксетерских монетах указывает на преемственность между поздними альфредовскими типами и первыми опытами его сына и наследника Эдварда Старшего.

Важные выплаты должны были совершаться «чистой» монетой, без примесей, и судя по тому, что подобное условие специально оговаривалось, уэссекцкие монеты не всегда отличались этим качеством. Согласно альфредовским законам штраф за вторжение в королевский бург или нарушение королевского покровительства составлял «пять фунтов чистых пенни»{217}. По договору между Альфредом и Гутрумом, вира за благородного человека, англа или дана, равнялась восьми полумаркам чистого золота, испытанного огнем{218}. В переводе Боэция Альфред пишет, что разные виды счастья объединяются в единое Высшее Благо так же, как различные металлы, расплавившись, образуют один слиток, и сравнивает очищение серебра с очищением человека небесным огнем{219}. Уже в те времена, по-видимому, применялись некие методы «отбеливания» и «определения пробы» драгоценных металлов. Уже появились зачатки тех принципов и механизмов, которые определяли впоследствии работу английского Казначейства. Альфредовская Англия была еще невежественной, бесхитростной, грубой и почти варварской, но в ней уже чувствовалась великая жизненная сила и достоинство юности, обещавшие великое будущее.

III. Литература

С короля Альфреда начинается новый этап в политическом развитии Англии, но он открывает также новую страницу в развитии английской литературы; в сфере мысли, как и в государственной деятельности, этот этап стал провозвестником иной эпохи. Ее суть Альфред выразил (пусть неосознанно) в предисловии к переводу «Обязанностей пастыря» Григория Великого:

«Прежде… чужестранцы искали мудрости и знания в нашей земле… ныне мы сами вынуждены приглашать из дальних стран тех, кто нам нужен».

Литература раннего периода, латинская и древнеанглийская, принадлежала местной традиции. Религиозная по форме, по сути она была плодом стихийного творчества, созданием народа, вдохновленного христианской верой. Кэдмон и Беда, Алдхельм и Кюневульф, хотя и обращались к римским или восточным образам и сюжетам, несли в себе дух английского христианства. Позднейшая литература была более «европейской». Она появилась в результате продуманной государственной политики короля Альфреда, который преподнес ее в качестве наставления своим подданным. Англосакс Алкуин, живший при дворе Карла Великого, приобщил императора и его приближенных к мудрости ученых нортумбрийских монахов; в IX веке можно говорить об обратном влиянии: придворные школы каролингских императоров служили, по всей видимости, образцом для системы образования, которую пытались воплотить в жизнь западносаксонские короли.

Нельзя оценить полностью литературные труды Альфреда, не увязав их с исповедуемой им политической доктриной. Сами по себе они кажутся случайными, но если расценить их как инструмент образовательной политики, которая, в свою очередь, являлась частью продуманного плана государственного строительства, то замысел короля становится понятным и вызывает искреннее восхищение.

Альфред не был монастырским ученым, постигающим мудрость для собственного удовольствия, из любви к знаниям; он учился, чтобы учить, и всегда видел впереди конкретную практическую цель. Что бы он ни писал, он ставил перед собой вполне определенную задачу: все его труды служили просвещению и воспитанию подданных христианской державы. Переводя с латыни Григория Великого, Орозия, Беду и Боэция, Альфред стремился сделать доступными книги, которые, по его мнению, каждый человек должен был прочитать: труды прославленных авторов, содержавшие сведения из теологии, древней и современной истории, географии и философии. Составляя на английском языке Хронику или «Правду», он пытался сохранить все ценное и важное, что заключалось в монастырских анналах, нормах обычного права и старинных верованиях, а также все наиболее значимое из социального и политического опыта его времени.

Альфред отводил «людям, которые молятся» важное место в системе правления и хотел воспитать образованных и благочестивых служителей Церкви и Государства: ради этого он наставлял клириков, рассчитывая, что они впоследствии станут учить мирян, и излагал на понятном всем языке правильные и полезные сведения, предназначенные для свободных людей всех рангов. В Уэссексе знание было забыто, и король пригласил ученых помощников из разных земель: четырех мерсийцев (вустерского епископа Верферта, Плегмунда, будущего архиепископа Кентерберийского, священников Этельстана и Вервульфа), франка Гримбальта, Иоанна Старого Сакса и валлийца Ассера. Он осыпал их подарками и назначил на высокие посты, и кто-нибудь из помощников обязательно находился при короле, чтобы читать и переводить ему латинские книги, которые он пока не мог самостоятельно перевести. Из рассказа Ассера, при всей его напыщенной риторике, становится понятно, что в альфредовском стремлении к знанию было много от той наивной страсти, что жила в сердцах естествоиспытателей XVI века и первых участников образовательных программ для женщин и рабочих в XIX столетии. В зрелые годы король посвящал редкие часы своего досуга учению, удовлетворяя детское желание, которое ему долго не удавалось исполнить.

Однажды, когда они с Ассером читали и беседовали, Альфред достал маленькую книгу, где были часослов, псалмы и молитвы, которую он всегда носил на груди, и попросил Ассера записать понравившийся отрывок. В книжке не оказалось места; тогда Ассер взял чистый лист пергамента и начал новую тетрадь, в которой он переводил для Альфреда выдержки из разных сочинений. Так появился «Энхиридион», наставление или руководство, названное так потому, что всегда было под рукой, сборник мудрых речений (flosculos) из Библии и других знаменитых сочинений; со временем книга стала такой же толстой, как Псалтырь. Она была, судя по их свидетельствам, известна хронистам XII века: Флоренсу Вустерскому, который называл ее «Речения короля Альфреда» (Dicta regis Ælfredi), и Уильяму Мальмсберийскому; из нее заимствована прелестная легенда о том, как святой Алдхельм заставил невежественных западных саксов слушать его поучение, спев им на их родном языке на мосту в Мальмсбери. Эта история наверняка понравилась королю, который любил легенду об Орфее и сам доблестно сражался с невежественными варварами.

Ассер (как он сам пишет) начал составлять «Энхиридион» в 887 году, так что Альфред, видимо, стал проводить в жизнь свой план работы над переводами вскоре после второго мирного договора с Гутрумом. У него оставалось в запасе пять мирных лет, и именно в это период, по мнению большинства исследователей, были созданы «Правда Альфреда», первая часть Англосаксонской хроники (до смены почерка в погодной статье 891 года) и ассеровское «Жизнеописание Альфреда» написанное, очевидно, в 893 году.

Суждения специалистов по поводу того, в какое время и в какой последовательности появились четыре главных альфредовских перевода — «Обязанности пастыря», «Орозий», «Беда» и «Боэций»[63], — сильно расходятся. Отсутствие достоверных свидетельств создает благодатную почву для догадок и домыслов, и вокруг каждой альфредовской работы ведутся горячие споры. Однако мы можем принять, что с возобновлением данских нашествий в 892 году и в последующие годы, омраченные войной, чумой и мором, у короля не оставалось ни времени, ни сил для занятий словесностью, поэтому переводы, по всей вероятности, были сделаны до 893-го либо после 896 года.

Ассер принимал участие в переводе «Обязанностей пастыря», однако в своей книге, написанной в 893 году, он упоминает только «Энхиридион» и переложение «Диалогов» Григория Великого, сделанное Верфертом. На основании этого некоторые исследователи считают, что все литературные произведения альфредовского времени, над которыми работал сам король, созданы в последние годы его жизни. Другие присоединяются к мнению профессора Вюлкера, полагавшего, что переводы «Обязанностей пастыря», Беды и Орозия были сделаны последовательно в 889–893 годах, а переводы Боэция, «Монологов» Августина и, возможно, псалмов относятся к 897–901 годам.

Согласно первой версии, вся литературная деятельность Альфреда укладывается в короткий промежуток времени, о котором у нас нет никаких сведений; это представляется маловероятным, особенно если учесть, что Альфред умер, по-видимому, в 899-м или 900-м, а не в 901 году. Вторая версия не объясняет молчание Ассера, ни словом не упомянувшего о трудах короля; возможно, однако, что Ассер писал свою книгу в несколько приемов, в разное время, и до нас дошел незаконченный промежуточный вариант. Следует также помнить, что Альфред работал над своими переводами медленно и тщательно и что каждая книга требовала размышлений и подготовки, которые могли растянуться на несколько лет.

В предисловии к «Обязанностям пастыря» король пишет, что переводил книгу с латыни на английский «иногда по словам, иногда по смыслу», учась латыни у Плегмунда, Ассера, Гримбальта и Иоанна, и что он взялся за свой труд «среди многих треволнений, обрушившихся на наше королевство». Даже если ни один из четырех переводов не существовал в законченном виде к 896 году, можно предположить, что они были начаты во время мирной передышки, а потом доделывались, вопреки всем трудностям и, казалось бы, непреодолимым препятствиям. Так или иначе, по замыслу литературные произведения Альфреда делятся на две группы: более практическую и более «философскую». Если исходить из содержания, переводы «Обязанностей пастыря», «Орозия» и «Беды», очевидно, принадлежат более раннему периоду. Законы, история, доктрина пастырского служения могли занимать мысли Альфреда в те дни, когда он трудился над созданием образовательной и административной систем, а философские раздумья, изучение «высшей Мудрости» Боэция и Августина, возможно, заполняли дни короля в краткий период «спокойствия и мира», венчающий его правление.

«Правда» заслуживает особого рассмотрения среди альфредовских литературных трудов не только потому, что она непосредственно связана с его просветительской политикой, но и потому, что собственные воззрения и заботы короля нашли отражение в его предисловии, в выборе библейских отрывков и в композиции кодекса.

Патетическое утверждение Уильяма Мальмсберийского, что Альфред издавал законы «под звуки труб и лязг оружия», не следует понимать буквально. «Правда» рассчитана на управление страной в мирное время, и король, как сказано в ее предисловии, тщательно и продуманно отбирал установления, вошедшие в свод, консультируясь с опытными советниками. «Правда», скорее всего, была составлена раньше, чем первая часть Англосаксонской хроники, то есть до 892 года включительно. Профессор Либерманн, осуществивший последнее издание «Правды», датирует ее, предположительно, периодом «после 890 года». Доктор Тарк в отдельном исследовании, посвященном «Правде Альфреда» утверждает, что она появилась в 890 году, но хронологически помещает ее после «Обязанностей пастыря»{220}. В любом случае ее, по-видимому, следует считать одним из первых литературных опытов Альфреда и выражением той созидательной политики, которую король проводил в мирный период своего правления.

«Правда Альфреда» сохранилась в нескольких рукописях, но даже самые ранние из них относятся к X веку. Древнейшая рукопись, скопированная, вероятно, непосредственно с альфредовского оригинала, сохранилась в том же кодексе, что и знаменитая Паркеровская рукопись Англосаксонской хроники: вероятно, обе они были созданы в Винчестере. Эта рукопись «Правды» написана на уэссекцком диалекте и датируется, предположительно, серединой X века.

Первая часть «Правды», историческое вступление[64], вызывает в памяти слова Ассера: по его свидетельству, король взялся изучать «основы Священного Писания» и начало этому было положено в день святого Мартина 887 года. Библейские цитаты переведены на английский язык с уверенностью и легкостью, за которыми чувствуется опытная рука. Латинским оригиналом служила Вульгата (перевод Библии, выполненный в IV веке Иеронимом), и, возможно, некоторые из этих отрывков первоначально были записаны в альфредовский «Энхиридион», и уже потом включены в «Правду».

В переводе Десятисловия вторая и части четвертой и десятой заповедей опущены (так было принято в церковной литературе того времени), но десятая заповедь дополнена цитатой из Исхода{221}: «Не делайте предо мною богов серебряных или богов золотых не делайте себе». В девятой заповеди, переставленной на место второй, «создал Господь небо и землю» заменено на «создал Христос небо и землю», а в пятой: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» второе придаточное предложение переставлено, так что пояснение относится к родителям, «которых Господь дает тебе», а не к земле. Эта грамматическая ошибка свидетельствует о многом и по-человечески понятна, ибо Альфред мог благодарить Господа, давшего ему в матери Осбург, и в отцы — Этельвульфа, который, при всех своих слабостях и ошибках, нежно любил младшего сына и во многом ему потакал.

Выдержки из законов Моисея представляют собой более-менее свободное изложение двадцать первой, двадцать второй и частично (до тринадцатого стиха) глав Исхода. Мелкие изменения, внесенные королем, весьма показательны. Предлагая свои толкования, он стремится привести иудейский закон в соответствие с германской традицией. «Раб-еврей» заменен на «раба-христианина (theow)». Место, где должен искать убежища невольный убийца, именуется frithstowe, «место мира» (этим же словом названы города-крепости в «Обязанностях пастыря»{222}), и за убийство можно заплатить откуп, согласно «праву народа» (обычному праву). Если вол забодал мужчину или женщину, его хозяин должен быть предан смерти или заплатить штраф, в зависимости от того, что уитэны сочтут справедливым. Принесение в жертву первенца заменено на дарение «первых плодов от всего ходящего и растущего». «Не суди превратно тяжбы бедного своего» дополнено следующей сентенцией: «Суди справедливо и одинаково: не суди одним судом богатого, иным — бедного, одним врага, а иным — друга».

Но более всего поражают не эти поправки, а сам факт, что Альфред принял и включил в свою «Правду» законы, предназначавшиеся для восточного народа и созданные двумя тысячелетиями раньше, не изменив в них практически ничего. Как и пуритане XVII века, он отождествлял англичан с избранным народом, и не сомневался, что законы Моисея подходят для Уэссекса IX века. Но, когда мы говорим об Альфреде, подобный взгляд не вызывает столь откровенного недоумения. Он, как и Моисей, должен был создать законодательство родового общества, существовавшего за счет рабского труда, верившего в единого Бога и почитавшего семейные и родовые связи; в этом обществе жестокая варварская справедливость соблюдалась по принципу «око за око, зуб за зуб», где отнимали жизнь за жизнь и даже животных-убийц карали смертью, где назначали штрафы, приносили оправдательные клятвы и призывали свидетелей, где Церкви платили десятину, а бедняки, вдовы и сироты получали защиту от государства.

Альфреду — государственному деятелю народ Моисея был понятен и близок не меньше, чем христианский Рим; суровая беспристрастность иудейской этики вызывала восхищение короля, поклонявшегося истине и справедливости, однако подлинные стремления чуткой и тонкой натуры влекли его к милосердию и состраданию, «мягкосердечию» христианских заповедей. После законов, объявленных Моисею Господом, Альфред помещает заповеди, которые возвестил апостолам Христос, и далее переводит послание апостолов из Иерусалима, толкующее (в весьма либеральном духе), в какой мере следует исполнять древний закон{223}.

Послание заканчивается «золотым правилом», которое было добавлено к основному тексту в нескольких древних версиях Деяний (греческих и латинских) и оттуда попало в некоторые рукописи Вульгаты.

Переходя от исконных иудейских и христианских законов к их конкретному приложению в более поздние времена, Альфред включает в свою «Правду» постановления Синодов, принятые «святыми епископами и другими достославными уитэнами народа англов [Angel-cyn]». Он причисляет епископов к уитэнам и не делает различия между каноническим и светским правом, а также церковными Соборами и светскими собраниями. Для него Церковь и государство составляют одно целое: они служат общей цели, хотя структура и функции у них разные.

Особый интерес представляет альфредовское предисловие, предваряющее свод английских законов. Король написал его от себя лично: в этом предисловии он указывает, среди прочего, на традиционность английского права, подразделяющегося по территориальному и национальному принципу на западносаксонское, мерсийское и кентское, и одновременно на его «авторский» характер, ибо оно является отчасти плодом творчества великих королей-законодателей — Ине, Оффы и Этельберта. Другая мысль сближает рассматриваемый отрывок с вступлением к «Обязанностям пастыря». Альфред не претендует на авторство, он отводит себе роль составителя и толкователя, который не дерзает записывать слишком много от себя, или хранителя, оберегающего наследие прошлого для блага грядущих поколений[65]. Английские законы расположены без всякой системы, что составляет разительный контраст с более-менее стройной композицией библейской части. Но, читая этот беспорядочный свод, изобилующий повторами и противоречиями, нельзя не отметить скрупулезность Альфреда, его внимание к деталям, равно как и его желание отстаивать справедливость и заботиться о благе подданных. Альфредовские законы, если рассматривать их в чисто практическом плане, могут служить источником для истории государства и права, но с точки зрения замысла мы вправе расценить их как литературный труд, предназначенный для наставления и просвещения.

Наиболее ценные рукописи «Правды Альфреда» и Англосаксонской хроники очень удачно оказались в одном кодексе. В рамках альфредовской просветительской политики эти два памятника связаны и дополняют друг друга: проще понять добрые обычаи старины на примере собственной истории, деяний тех людей, «кто будет хорошим примером для пришедших после них».

Тщательный анализ так называемой «Англосаксонской хроники», проведенный английскими и немецкими исследователями, позволяет оценить историческую значимость различных ее частей, не преуменьшая значения Хроники в целом как уникального памятника из истории древнего германского народа, написанного на его родном языке. Как показали профессор Эрл и мистер Пламмер, существуют четыре основные Хроники[66], сохранившиеся в семи рукописях; все эти рукописи восходят к одному общему оригиналу, Альфредовской хронике, заканчивающейся 891 годом{224}. Вероятно, в этом году (или чуть позднее) были сделаны копии, которые разослали в монастыри или кафедральные соборы; там рукописи пополнялись уже как местные анналы. Самый старый манускрипт назван по имени архиепископа Паркера, который обнаружил его в елизаветинские времена и впоследствии завещал Корпус-Кристи Колледжу в Кембридже. Он начинается от Рождества Христова[67] и заканчивается 1070 годом; местом его создания, очевидно, был Винчестер, но в XI веке он оказался в Кентербери. Кодекс, ныне включающий в себя Паркеровскую рукопись, содержит также латинские Деяния Ланфранка, «Правду Альфреда», перечни Пап и епископов и «Пасхальную Песнь» Седулия, которую Ассер цитирует в «Жизнеописании Альфреда».

Связь между Хроникой, законами и перечнями Пап и епископов, возможно, ощущалась и в прошлом. Гаймер в своей стихотворной «Истории народа англов» (XII век) ставит в один ряд законы и альфредовскую хронику, а в другом месте определенно указывает, что Хроника находилась в Винчестере. Альфред, говорит поэт, повелел составить английские книги и записать в них события и законы, рассказы о битвах и о деяниях королей:

Он повелел составить английскую книгу

О событиях и законах

О сражениях на земле

И о королях, которые воевали

Il fist escrivere un livre Engleis,

Des aventures, e des leis

E de batailes de la terre,

E des reis ki firent la guere.

Позднее он упоминает, что «большая книга, которую называли Хроникой», где излагалась правдивая история королей, была составлена Альфредом и хранилась, прикованная цепью, в Винчестере.

В Паркеровской рукописи выявлено тринадцать или четырнадцать почерков; соответственно, в ней можно выделить тринадцать отрывков, записанных в разное время. Четыре первых отрывка, охватывающие период до 912 года, в который укладываются жизнь и смерть Альфреда, с большой вероятностью датируются концом IX — началом X века. Первый из них заканчивается 892 годом и, по-видимому, скопирован с одной из копий альфредовского оригинала. Подобный вывод делается на том основании, что в рукописи имеются хронологические ошибки; их почти наверняка внес небрежный переписчик, ибо в Анналах монастыря святого Неота, составитель которых пользовался тем же оригиналом, их нет. Поскольку в четырех основных Хрониках этот текст и ошибки повторяются, современные исследователи полагают, что четыре Хроники, или по крайней мере общая их часть (до 892 года), восходят к гипотетическому неточному списку оригинальной рукописи, доходившей до этого года и содержавшей правильную хронологию.

С большой долей уверенности можно предположить, что эта исходная рукопись, которая послужила источником для всех дошедших до нас версий Хроники, была создана по повелению короля Альфреда. Мистер Пламмер полагает, что мысль о составлении «общеанглийской Хроники» в противовес «местным анналам» принадлежала Альфреду и была воплощена в жизнь под его непосредственным руководством, даже если ни одна из записей, реально, не делалась под его диктовку. Подобная гипотеза следует из свидетельства Таймера и подкрепляется тем фактом, что генеалогия уэссекцкой королевской династии, предваряющая текст Хроники в Паркеровской рукописи, доведена только до Альфреда и не содержит сообщения о его смерти. Сходство между Хроникой и альфредовским переводом Орозия, подмеченное мистером Пламмером, также говорит в пользу данного предположения; а идея о том, что копии Альфредовской хроники были разосланы в разные религиозные общины, кажется вполне оправданной, если вспомнить о копиях «Обязанностей пастыря», подаренных епископам, о чем сам Альфред написал в своем предисловии.

Король участвовал в работе над Хроникой таким же образом, как он трудился над составлением «Правды», то есть отбирал материал и компоновал его. При создании Хроники, как и при создании «Правды», он опирался на чужеземные источники и местную традицию, порой добавляя что-либо от себя, и, так же как при работе над судебником, ему помогали его ближайшие соратники и советники из числа ученых клириков. Высказывалось даже предположение (впрочем, бездоказательное), что оригинал Альфредовской хроники написал архиепископ Плегмунд.

Вопрос об источниках, использовавшихся при составлении первоначальной Хроники, решается проще. По всей видимости, в распоряжении Альфреда имелись латинские и английские анналы древних родоплеменных королевств, хранившиеся в Кентербери и Винчестере, перечни королей и архиепископов и королевские генеалогии, подобные той, что открывает Паркеровскую рукопись. С 597 года принявшие христианство англосаксы, подражая римской традиции, стали записывать свои законы и обычаи, а также легенды и предания. Помимо этих письменных памятников существовали устные сказания, «саксонские песни», которые любил и заучивал наизусть Альфред; и, разумеется, король при желании мог получить в свои руки рукопись «Церковной истории народа англов» Беды Достопочтенного и другие латинские сочинения. Из всех этих материалов Альфред и его помощники составили Хронику, по тому же принципу, по которому они, примерно в то же время, составляли «Правду».

Рассказ о событиях времен правления Альфреда (до 892 года) и правлении трех его братьев, был, по-видимому, записан на древнеанглийском языке под диктовку короля или с его слов, и Альфред присоединил его к уже существовавшей Хронике, заканчивавшейся смертью Этельвульфа. Погодная статья 855 года, в которой, после сообщения о смерти короля Этельвульфа, приводится его подробная генеалогия, воспринимается как некая граница[68]. В этом месте, пишет профессор Эрл, отчетливо виден конец более древней хроники, как очертания бывшего берега проступают посреди материка, за много миль от моря». Более ранние анналы были заимствованы из краткой хроники, завершающей сочинение Беды, или составлены на основе латинских исторических источников и старинных английских преданий и песен, и таким образом Хронику продлили в прошлое до рождения Христа. В качестве последнего штриха в начало Хроники был помещен своего рода пролог: он представляет собой перечень правителей, содержащий также генеалогию уэссекцкой королевской династии; перечень заканчивается вступлением Альфреда на престол. Последняя запись этой первоначальной Хроники под 891 годом сообщает о смерти ученого «скотта» по имени Свифнех, то есть ирландца Суибне. После этого писец поставил номер следующего, 892 года, но ничего не написал. Затем рукопись, видимо, была скопирована писцом, допустившим ошибки в хронологии, и копии с этого нового манускрипта разослали в монастыри, где они пополнялись и редактировались независимо друг от друга. Одна из копий осталась в Винчестере и дошла до нас в составе Паркеровской рукописи. Второй писец сделал записи до 894 года; третий дописал рассказ о событиях 894-го и написал погодную статью 895 года, а четвертый продолжал вести Хронику много лет после смерти Альфреда, до 912 года.

Таким образом, мы не можем отныне рассматривать Хронику как цельное и последовательное историческое повествование, но осознание того, что она представляет собой свод разнородных памятников, только повышает ценность каждой из ее отдельных частей. Современные научные изыскания часто не оставляют камня на камне от прежних суждений, но среди этих руин порой обнаруживаются неожиданные истины и потаенная красота.

Едва ли кто-то из нынешних исследователей будет излагать историю германских поселенцев в Британии непосредственно по ранним записям Хроники; но зато она обрела особую значимость в качестве вспомогательного источника, чьи свидетельства служат указанием для филологов и археологов. Кроме того, не стоит слишком далеко заходить в своем недоверии. По крайней мере, с момента вступления Этельвульфа на трон, свидетельства Хроники можно считать историческими, а не мифологическими; рассматривая правление Альфреда, мы вправе опираться на Паркеровскую рукопись как на авторитетный уэссекцкий источник, практически современный событиям.

Однако во многих отношениях Альфредовская хроника способна разочаровать историка. Она начинается с коротких разрозненных записей, заимствованных из библейской и римской истории: рождение Христа, появление волхвов, избиение младенцев, вступление на трон новых императоров, разорение Рима готами, уход римских легионов из Британии. Далее следует путаный и противоречивый рассказ о вторжениях ютов и саксов и о заселении захваченных земель. В основе его, очевидно, лежат полузабытые легенды и предания, он фантастичен и бесплотен, как сновидение, но подобно сновидению интересен тем, что за ним таится некое неосознанное содержание. Погодные статьи периода «гептархии» представляют собой краткие сообщения о войнах и битвах, церковных делах, природных явлениях — солнечных и лунных затмениях и появлениях комет, — а также вспышках чумы. В них даны даты смерти Пап и церковных иерархов и записаны со всей тщательностью древние генеалогии различных королевских династий, но в целом свидетельства эти — скупы и бессвязны.

Лишь в IX веке, начиная с побед Эгберта, описания становятся более развернутыми и содержательными, а все повествование оставляет ощущение большего правдоподобия. С первого упоминания об Альфреде в погодной статье 853 года, где говорится о его «помазании в короли в Риме», основное содержание Хроники составляет живой (хотя и сжатый) рассказ о войнах с данами и викингских нашествиях по обе стороны Ла-Манша. О рождении Альфреда не упоминается, но в Паркеровской рукописи записи о его помазании, совершенном Папой Львом IV, о его участии в сражении с данами в 868-м, победе на Эшдауне, вступлении на трон, событиях решающего 878 года и смерти короля помечены на полях крестом.

Мы не находим в этих анналах никаких прямых упоминаний о мирных трудах Альфреда, его административной и просветительской деятельности или литературном творчестве. Собственно Альфредовская хроника, начинающаяся с записи 860 года (следующей непосредственно за сообщением о смерти Этельвульфа под 855 годом), отмечая смерти королей и других известных людей, рассказывает почти исключительно о делах войны. Первая часть ее заканчивается погодной статьей 891 года. Второй писец взялся за работу, когда мирная передышка уже близилась к концу: историю правления Альфреда завершает серия блистательных «военных записей», охватывающих период с 893 (892) по 897 (896) год. Профессор Эрл назвал их «самым замечательным отрывком из всего собрания Хроник». Свобода и выразительность стиля, яркость описаний и живость изложения знаменуют зрелый период альфредовского творчества. Этот прекрасный рассказ, навеянный воспоминаниями о прошлых военных успехах, можно причислить к мирным победам Альфреда[69]. Наряду с переводом «Утешения философией» и «Монологов» Августина он являет собой последнее, благороднейшее воплощение гения великого короля и кажется очень уместным, что именно этими погодными статьями оканчивается хроника его правления. В последние несколько лет, после 897 года, воцаряется молчание, которое прерывают лишь сообщения о смерти элдормена Этельма и епископа Хеахстана в 898-м, и самого Альфреда — в 901 году.

Хроника представляет собой запись событий, и потому значимость ее — двоякая. Она сообщает о деяниях Альфреда, но этот рассказ, облеченный в литературную форму, приоткрывает нам и его понимание происходящего; по другим работам, стоящим ближе к «чистой литературе», мы можем судить о помыслах, определявших поступки короля.

Первым из литературных трудов альфредовского времени был, по-видимому, древнеанглийский перевод «Диалогов» Григория Великого. У нас нет поводов отвергать свидетельство Ассера, согласно которому этот перевод сделал вустерский епископ Верферт по повелению короля. Вероятно, у епископа были помощники, как указывается в кратком предисловии, возможно, написанном самим Альфредом.

«Я попросил своих верных друзей, — пишет король, — чтобы они переписали для меня из Божественных книг, Житий и Чудес святых эти наставления, чтобы я мог, храня память и любовь, укрепить свою душу и среди тревог этого мира иногда думать о небесах».

Сохранились три рукописи перевода, две из них практически совпадают, а третья представляет собой редакцию, сделанную неизвестным автором.

«Диалоги» пользовались большой известностью в Средние века. В этом сочинении, выдержанном в форме диалога между Григорием Великим и его учеником Петром Диаконом, Папа пересказывает Жития и повествует о чудесах итальянских святых; одновременно он обсуждает вопрос загробной жизни, и эти воззрения во многом легли в основу средневекового учения о чистилище. Епископ Верферт, как отмечает Ассер, переводил «Диалоги» достаточно вольно, не «по словам», а «по смыслу (sensum ex sensu)»; то же выражение в древнеанглийском варианте (andgit of andgite) употребляет Альфред в предисловии к переводу «Обязанностей пастыря».

«Диалоги», с их постоянными отсылками к разумному человеческому себялюбию, указаниями на те выгоды, которые можно извлечь из усердного почитания святых, и изложением сложной системы наград и наказаний, ожидающих человека в загробной жизни, воплощают «реалистический» аспект средневекового христианского вероучения. Его более возвышенные составляющие открываются в «Обязанностях пастыря». У нас достаточно поводов считать, что это сочинение Григория Великого было переведено следующим после «Диалогов». В «Обязанностях пастыря» соблюдается тот же принцип перевода «по смыслу», что и в первой книге. Королю помогали те же люди, что перечислены в «Жизнеописании Альфреда»: Верферт, Плегмунд, Гримбальт и Иоанн; Альфред добавляет к ним и самого Ассера. Альфред взялся за перевод «Обязанностей пастыря» примерно в той же ситуации, в какой велась работа над «Диалогами», «среди многих треволнений, обрушившихся на наше королевство»; обстоятельства, описанные Альфредом в предисловии, вполне соответствуют тому, что Ассер рассказывает о начале литературных трудов короля, и новый перевод кажется логичным продолжением предшествовавшего ему тщательного изучения «Диалогов». Кроме того, предисловие Альфреда к «Обязанностям пастыря», практически наверняка написанное самим королем (не многие из альфредовских литературных трудов удостоились такого однозначного суждения), представляет собой, как отмечает профессор Вюлкер, предисловие ко всему корпусу его литературных трудов и предваряет целую группу переводов «книг, которые каждому человеку требуется знать». В предисловии король формулирует основные принципы своей просветительской политики со всей ясностью и убедительностью. Он пишет о том, сколь разрушительные последствия имели для уэссекцкого королевства войны с данами: земли «разорены и сожжены», церковные драгоценности и книги разграблены, клирики неграмотны. Ученость в Уэссексе пришла в такой упадок, что Альфред, став королем, не сумел вспомнить ни одного священника, жившего к югу от Темзы, который знал бы латынь. «По эту сторону Хамбера» не многие могли понять службу хотя бы на английском, и «по ту сторону», насколько представлял себе король, дела обстояли лишь чуточку лучше. После горестных сожалений о старом добром времени, когда Англия была передовой и просвещенной страной, Альфред излагает в общих чертах свою программу действий; претворив ее в жизнь, он рассчитывал («если будут у нас покой и мир», без которых нельзя выполнить этой задачи) вернуть счастливое прошлое. Он понимал, что надежда будущего заключена в детях, и хотел, чтобы «все свободнорожденные молодые люди из народа англов [Angelcynne], у кого есть к тому средства», учились «до тех пор, пока они не годятся для других занятий, по крайней мере, пока не смогут легко читать написанное по-английски». Те, кому предстояло занять высокие посты, должны были получить лучшее образование: им следовало изучить латынь. Чтобы обучать людей грамоте требовалось создать набор английских «учебников», и, выбирая для перевода латинские сочинения, король, естественно, отметил в числе первых «книгу, которая на латыни называется Pastoralis, а по-английски hierde-boc (книга пастыря)». По этой «маленькой золотой книге» учились несколько поколений европейских пастырей и наставников.

Трактат Григория Великого именуется «Обязанности пастыря» (Cura Pastoralis) или «Книга пастырских обязанностей» (Liber Regulæ Pastoralis); он заключает в себе изложение нравственных норм и практической мудрости и в Средневековье пользовался широкой известностью и признанием, уступая в этом отношении только Священному Писанию и церковным установлениям. В IX веке несколько церковных Соборов причислили это сочинение к каноническим, а реймский архиепископ Гинкмар повелел, чтобы в его епархии каждый епископ при рукоположении держал в руке свод канонического права и Regula Pastoralis, призывая священнослужителей следовать наставлениям Григория Великого в жизни и проповеди. Альфред, разослав копии древнеанглийского перевода «Pastoralis» всем епископам королевства, поступил в соответствии с лучшими церковными традициями своего времени. Он пишет в предисловии:

«Всем епископским кафедрам я намерен отправить по одной копии и в каждой копии æstel стоимостью пятьдесят манкузов. И я повелеваю, во имя Господа, чтобы никто не доставал æstel из книги и не уносил книгу из собора. Неизвестно сколь долго будут у нас такие ученые епископы, какие ныне, благодарение Господу, есть повсюду. Потому я хочу, чтобы книга всегда оставалась на своем месте, если только епископ не возьмет ее с собой, или ее не передадут на время в другие руки, или не отправят переписать».

Под æstel подразумевалась, вероятно, указка или закладка дорогой работы; сами рукописи, несомненно, имели красивые переплеты из ценных материалов, не сохранившиеся до наших дней{225}[70].

Особенный интерес представляет вустерский манускрипт «Обязанностей пастыря» — небольшого размера том, ин-кварто, написанный несколькими почерками. Ныне он считается одним из главных сокровищ в коллекции Бодлеанской библиотеки в Оксфорде. С большой вероятностью именно эту рукопись получил от короля епископ Верферт; она начинается с фразы «Эта книга для Вустера» и предисловие открывается приветствием от «короля Альфреда» «епископу Верферту». Страницы манускрипта пожелтели от времени, черви проели в них дыры, но чернила не поблекли и красивое округлое письмо читается легко, как печатный текст. Прописные буквы выделены другим цветом, заголовки глав написаны красным, каждая буквица украшена тонким рисунком: изящной «плетенкой», замысловатым узором с драконьей головой, гротескным изображением человеческого лица или условной фигуркой; вся книга в целом, ее содержание и оформление, служит молчаливым, но убедительным свидетельством высокого художественного мастерства и просвещенности так называемых «темных веков».

Перевод «Обязанностей пастыря» открывается стихотворным вступлением и завершается эпилогом, написанным аллитерационным стихом; ни того ни другого в латинском оригинале нет. Во вступлении говорится от лица книги: «Король Альфред перевел каждое слово во мне на английский, и отправил меня своим писцам на юге и на севере, и повелел сделать множество копий, чтобы послать их своим епископам». Вустерский манускрипт написан разными почерками, и этот факт, вместе с приведенной выше цитатой из пролога, указывает на то, что Альфред в своих литературных трудах использовал постоянный штат писцов и помощников, хотя трудно сказать, как распределялась работа и какова была доля личного участия короля. Возможно он, как средневековый художник, создал эскиз, набросал общие контуры, определил композицию и тон, а детальное воплощение замысла предоставил своим подмастерьям. Быть может, он, подобно современному издателю, организовывал работу и оценивал ее результаты, а сам написал предисловие и внес необходимые поправки. Но не исключено, что Альфред (как это свойственно истинному ученому любой эпохи) получал удовольствие от тяжкого рутинного труда по составлению книги и считал для себя величайшей честью стать соратником в сообществе образованных людей и приобщиться к живой мысли и духовным поискам своего времени.

В переводе «Утешения философией» король вставляет в рассказ Боэция собственное описание Души, которая бредет наугад, слепая в своем невежестве, словно пробирается ощупью в темном зале, пока Мудрость не воссияет ей, подобно лучу света, пробившемуся через приоткрытую дверь{226}. Альфред стремился к высшему свету мудрости, и, распахнув дверь для себя, он открыл ее также для своего народа. Он не просто покровительствовал ученым, подобно Карлу Лысому; не только создал школы и положил начало системе государственного образования, как Карл Великий или Людовик Благочестивый; и едва ли одна разыгравшаяся фантазия заставляет нас слышать биение его стойкого и верного сердца, влюбленного в истину, во всех тех книгах, которые авторитетная традиция, пришедшая к нам из далекого прошлого, связывает с именем этого короля.

Некоторые отрывки в «Обязанностях пастыря» переведены дважды, в самом тексте часто встречаются повторы, и на этом основании можно предположить, что, по крайней мере, данный перевод записывался под диктовку Альфреда. В предисловии, правда, король говорит, что ему помогали Плегмунд, Ассер, Гримбальт и Иоанн; эти образованные клирики, вероятно, ответственны за многочисленные разъяснения, дополняющие оригинал, и они же, по-видимому, давали Альфреду советы по поводу грамматических и лексических сложностей. Король называет Плегмунда «мой архиепископ»; следовательно, работа над «Обязанностями пастыря» завершилась, когда Плегмунд уже был примасом, то есть не ранее 890 года. Кроме того, среди советников присутствует Гримбальт, предположительно, находившийся во Фландрии до 892 года, а Ассер не упоминает об английском переводе «Обязанностей пастыря» в своем «Жизнеописании Альфреда», когда цитирует латинский текст, поэтому стоит добавить к названной дате еще несколько лет. По словам самого короля, ему приходилось прерывать работу над переводом и отвлекаться на другие неотложные дела: «…и тогда среди многих треволнений, обрушившихся на наше королевство, я взялся переводить книгу, которая на латыни называется Pastoralis».

Тот факт, что литературное творчество Альфреда в целом «вторично», сам по себе принадлежит эпохе. В те времена почтение к письменному слову было велико, а способность к критическим суждениям не развита, и умение прилежно собрать и истолковать знания, доставшиеся от прошлого, считалось высшим интеллектуальным достижением. Ассер сравнивает духовные труды короля с заботами пчелы, перелетающей с цветка на травинку и собирающей мед; эта несколько банальная метафора в данном случае совершенно уместна, ибо она точно характеризует кропотливую работу Альфреда, который собирал, сортировал и систематизировал имеющийся материал, чтобы создать новое творение, мастерски составив его из знакомых элементов. Из всех альфредовских переводов «Обязанности пастыря» точнее всего следуют не только духу, но и букве латинского оригинала, хотя и здесь переводчик обращается с текстом достаточно свободно. Он переставляет слова, порой заменяет латинские термины двумя английскими синонимами и стремится воспроизвести точное значение сказанного, часто жертвуя буквальной точностью. Пропуски и неправильные толкования встречаются редко, а в большинстве вставок либо разъясняются трудные слова или неясные отсылки, либо дается более простое и конкретное толкование абстрактных понятий, в соответствии с уровнем малообразованных английских читателей.

В изложении Альфреда меньше метафизики и учености, он пишет более развернуто и более обыденным языком. Он объясняет незнакомые реалии и представления на знакомых примерах и, пытаясь передать мысли автора, отделенного от него тремя столетиями, невольно рисует нам яркие картинки английской жизни IX века. Урия становится «верным тэном»{227} Давида, а сам царь Давид, вместе с Исайей, Иеремией и Иезекиилем — «мудрыми людьми», уитэнами{228}. Иаков, подобно Этельвульфу, альфредовскому отцу, разделил свое наследство{229}, правители именуются scirmenn{230}, слуги и приближенные (ministri) — тэнами, рабы (servi) — theowas{231}, а гистрионы (histriones) — «дурными музыкантами» (yfel gliwmeri){232}. Пурпурные одежды Альфред толкует как королевское одеяние, поскольку они служат знаком высшей власти{233}; манна, согласно его объяснению, «это свежая пища, упавшая с неба»{234}, а адамант — «твердый камень, который мы называем „athamans“»{235}.

Искреннее благочестие Григория Великого, его любовь к людям, благородство и внутреннее спокойствие наверняка находили отклик в сердце Альфреда, и многое в книге воспринималось им очень лично. В тех отрывках, где Григорий писал, что душа, погрязшая в мирских заботах, способна подняться над ними, предавшись ученым занятиям{236}; сравнивал правителя и его подданных с головой и ногами, которым голова указывает путь{237}, или наставлял властителей рассуждать о высоких предметах, а подданных исполнять честно свои скромные обязанности{238}, Альфред мог видеть отражение своих мыслей и повседневных забот. Сравнения, заимствованные из военного и морского обихода, были ему близки и понятны. Аллегория «цитадели Души», предложенная Григорием Великим вполне в духе Беньяна[71], становилась живой реальностью для Альфреда, вспоминавшего войну 878 года, и он со знанием дела переводил рассуждения латинского автора о христианах-отступниках, подобных беспечным воинам, которые, одержав победу в открытом бою, позволили захватить себя врасплох в своих надежных бургах; а также призывы укрепить бург души против коварного врага{239} и сентенцию, что «любое войско становится слабее, если о приближении его знают, ибо те, на кого оно собиралось напасть нежданно, подготовятся к встрече»{240}.

Король переводил латинское hostis (враг) выразительным английским словом stælherigeas, которым в Хронике несколько раз именуют данов{241}, и перед его глазами, наверное, вставала его родная страна, разграбленная и сожженная. А рассказывая о лентяе, который не приготовился зимой к весеннему севу{242}, о керле, возделывавшем свой сад{243}, о полях, простиравшихся до края земли{244}, Альфред, должно быть, представлял себе английские открытые поля, с их тянущейся до горизонта чересполосицей, склоны холмов и долины в весеннем цвету, и эти привычные картины наполнялись для него высоким духовным смыслом.

Любовь к метафорам и умение разглядеть высшее начало в самых обыденных вещах окрашивают короткий аллитерационный эпилог, которым завершаются «Обязанности пастыря». Альфред сравнивает мудрость Григория Великого с «водами, что Господь Сил даровал в утешение нам, жителям земли», и далее обыгрывает знакомые образы: это — чистая вода, которая растекается по заболоченным лугам маленькими журчащими ручейками или собирается в глубоком колодце для блага людей; дырявый кувшин, из которого выливается драгоценная влага, и целый сосуд, хранящий ее. Все написано просто и с долей поэзии; эти строки, как и неуклюжие вирши стихотворного пролога, вероятно, принадлежат самому королю.

В прологе к «Обязанностям пастыря» упоминается о том, что Григорий Великий направил в Англию миссию святого Августина: на основании этого высказывались предположения, что следующей книгой, которую перевели Альфред и его помощники, была «Церковная история народа англов» Беды Достопочтенного, описывающая деяния Августина и его соратников и последователей. Излишний буквализм, характерный для перевода этого сочинения, также служит доводом в пользу его ранней датировки. Мистер Пламмер, однако, считает, что перевод Орозия предшествовал переводу Беды, поскольку по языку и синтаксису он напоминает Альфредовскую хронику; кроме того, отрывки, вставленные в Хронику из сочинения Беды, судя по всему, переводились непосредственно с латыни, и в них не обнаруживается никаких указаний на знакомство составителя с английским переводом. Некоторые исследователи вообще сомневаются, что перевод «Церковной истории» сделан Альфредом. Для нас вопрос о том, в каком порядке выполнены переводы, не столь существенен, поскольку и Орозий, и «Церковная история» принадлежат одному периоду литературного творчества Альфреда: по замыслу и конкретному содержанию они ближе всего соответствуют практическим просветительским целям, которые ставил перед собой король.

Перевод «Обязанностей пастыря» служил наставлением для английских клириков, Орозий и Беда предназначались для более широкой публики. Сочинение Орозия, которое Альфред изменил и дополнил для своих подданных, стало подлинной сокровищницей интересных и полезных знаний. Орозий написал свою «Историю против язычников» в начале V века, в оправдание христиан, на которых римляне-язычники возлагали ответственность за разорение Рима в 410 году. Он был учеником блаженного Августина, и в его книге прослеживаются параллели с сочинением Августина «О граде Божьем», созданном с той же целью. Взгляды автора «Истории» весьма односторонние и пристрастные, в ней множество ошибок и неточностей, но изо всех исторических сочинений, которыми располагали средневековые ученые, она была, вероятно, лучшей и наиболее подробной. Кроме того, ее откровенно христианская направленность снискала ей одобрение клириков.

Видимо, в силу того, что Орозий писал свою книгу «на злобу дня», Альфред счел себя вправе обойтись с текстом достаточно вольно. Он действовал не только как переводчик, но и как редактор: без колебаний изменял, сокращал и дописывал оригинал, в соответствии со своими задачами, и перелагал сжатые латинские фразы таким образом, чтобы они отвечали вкусам и уровню понимания его подданных. В древнеанглийском переводе чувствуются спешка, неопытность и недостаток образования, но эти недостатки искупаются яркостью и живостью изложения и искренней страстью к познанию. Он несет на себе ясный отпечаток альфредовского стиля, и в данном случае авторство никогда не подвергалось сомнению, хотя единственными указаниями служат упоминание о том, что Охтхере рассказывал о путешествии «своему лорду королю Альфреду» в географическом введении к книге, и свидетельство Уильяма Мальмсберийского, включившего «Орозия» в перечень литературных трудов короля.

Самая древняя сохранившаяся рукопись датируется концом IX века: по своей значимости и по красоте исполнения она может соперничать с вустерским манускриптом «Обязанностей пастыря» и с древнейшей Паркеровской рукописью Англосаксонской хроники, относящимися к тому же периоду. Композиция древнеанглийского перевода сильно отличается от построения латинского оригинала. Альфред превратил семь книг Орозия в шесть, сократил количество глав примерно вполовину (в оригинале их две сотни) и предпослал каждой главе краткие заголовки, которые, вероятно, составил сам. Географическое введение значительно расширено по объему и содержанию, за счет собственных альфредовских дополнений, историческая часть переработана, сокращена и снабжена пояснениями согласно просветительским целям, о которых король никогда не забывал.

Дополнения, касающиеся географических реалий, особенно интересны и очень ценны. Они включают в себя, во-первых, составленное Альфредом описание «Германии», под которой он подразумевает все земли от Дона на востоке до Рейна на западе, и от Дуная на юге до Белого моря на севере, вместе со Скандинавским полуостровом. Это описание сводится фактически к перечислению границ, но топографически оно достаточно точно и представляет собой реальный вклад в научное знание того времени. Оно составлено, скорее всего, по рассказам путешественников, гостивших при уэссекцком дворе. Два других больших дополнения к тексту Орозия обязаны своим происхождением этому источнику. Речь идет о путевых рассказах норвежца Охтхере или Оттара, обогнувшего Норд Кап, и некоего Вульфстана, плывшего семь дней и ночей из Хедебю (Шлезвига) к восточным побережьям Балтики.

Эти истории, хотя они входят в древнеанглийский перевод Орозия, по сути самодостаточны, и им посвящено множество критических исследований. Рассказ Охтхере — самое древнее независимое свидетельство о путешествии на север — во все века вызывал зависть у наследников викингов.

Хаклит знал о нем и воспроизвел его в XVI веке, а совсем недавно о нем с восхищением вспоминал капитан Фритьоф Нансен, соплеменник и наследник Охтхере. Норвежец «рассказал своему лорду, королю Альфреду» о дальнем севере, издавна обладавшем особой притягательностью для ищущего и беспокойного человеческого духа. Он сказал, что живет на северной окраине Норвегии, и затем поведал о том, как он отправился из родных земель в пустынный край, где живут финны, промышляющие охотой и рыбной ловлей. Охтхере рассказывал также о «беормас», народе земледельцев, обитающем на берегах Белого моря, о китах и моржах (китовых конях), чьи ценнейшие клыки он привез королю и чья кожа идет на изготовление прочных канатов; о тюленях и прирученных оленях, которых используют как приманку для их диких собратьев. Он заявил, что у него самого (а он — один из самых знатных людей в своем «скире», Халогаланде) шесть сотен оленей, но лишь двадцать голов скота, двадцать овец и двадцать свиней, и что «небольшой участок, где он сеет хлеб, он пашет с помощью коней». Это последнее утверждение было удивительно для англосаксов, впрягавших в плуг быков. Охтхере рассказал, что Норвегия — «очень длинная и узкая» и все пахотные земли расположены по побережью, а дальше к востоку тянутся болота: в некоторых местах они уходят очень далеко, и нужно две недели, чтобы их пересечь. Он говорил о шведах и о «квенас», обитающих на северо-востоке, которые во времена вражды с норвежцами перенесли свои легкие маленькие лодки посуху в норвежские озера, о датских островах и о земле, где жили англы до прихода в Британию: мимо нее он проплывал во время своего пятидневного путешествия из Скирингсаля на юге Норвегии в Хедебю.

За развернутыми описаниями Охтхере следует краткий рассказ Вульфстана, поведавшего о своем путешествии в Восточную Пруссию. В этой диковинной «Восточной земле» в изобилии имеются мед и рыба и в каждом бурге правит свой король; короли и богатые люди там пьют молоко, а бедняки и рабы напиваются медом, и обычаи, по которым они хоронят своих умерших и передают наследство, очень странны.

Альфред воспринимал человеческое знание как единую целостность и расценивал свои переводы с практической, просветительской точки зрения, поэтому у него едва ли возникали сомнения, когда он включал путевые рассказы своих гостей-путешественников в древний географико-исторический трактат. При его страстном интересе к сведениям любого рода ему не составляло труда перейти от естественной истории и современных реалий к мифам и легендам далекого прошлого. Его живое воображение занимали и поражали в равной мере охтхеревские киты и боевые слоны эпирского царя Пирра, плавание скандинавского торгового судна и стратегия персидских и пунических войн.

В историческую часть древнеанглийского перевода (Эрозия Альфред добавлял новый материал не столь щедро, как в географическое введение, однако свобода, с которой он редактирует текст, многое говорит нам о его методах работы. По выбору отрывков, пропускам и дополнениям можно судить о его воззрениях и вкусах. Альфред опускает все частное и преходящее, зато рассказывает подробно о героических деяниях, обо всех проявлениях мужества, патриотизма и самопожертвования. Он объясняет незнакомые образы: римский триумф, храм Януса, кентавры, амазонки (в его представлении — «бедные бездомные женщины»). Иногда король дополняет рассказ Орозия собственными сведениями и историями, возможно, содержавшимися в «Энхиридионе». Альфред, говоря о походе Цезаря в Британию, уточняет, что римский полководец сражался с бриттами «в земле, что ныне зовется Кент» или «возле брода, именуемого Уоллингфорд»{245}; рассказывает, что император Тит считал день потерянным, если он не совершил ни одного доброго поступка{246} (упоминание такого рода содержится и в Англосаксонской хронике). Короля привлекали яркие образы, и он стремился придать каждой картине зримую реальность. Описывая казни египетские, он утверждает, что жабы не давали людям работать, и в поданной на стол еде их было столько же, сколько мяса; а укусы мошкары, терзавшей людей и скот, «горели и болели»{247}. Историю прошлого король переосмысливает в соответствии с личным опытом. В его изложении персидский царь отнимает у «элдормена» его «скир»{248}; Тиртей, хромой поэт, предводительствуя армией спартанцев, воодушевляет своих воинов песней словно англосаксонский gliwman{249} а Гомер становится «скопом», то есть «придающим форму», «созидающим»{250}. Филипп Македонский собирает корабли и «становится викингом»: он грабит торговые суда, чтобы пополнить свою казну, опустевшую за время долгой осады Византия (Константинополя), «главной королевской резиденции, морского бурга, первого в восточном королевстве»{251}.

Королю-воину были, наверное, особенно интересны те отрывки, где Орозий повествует о военных действиях: о «боевых колесницах» фараона, сокрушенных властью Господа; о маршах и контрмаршах, осадах и битвах, морских сражениях и военных хитростях греческих, персидских, карфагенских, римских «королей» и «элдорменов» (у которых были, разумеется, свои «тэны» и свой «фюрд»). Мистер Пламмер отметил, что Альфред, возможно, почерпнул из «Всемирной истории» некоторые практические приемы. Давая пояснения к тексту, король, вероятно, вспоминал события своей жизни. Гордый ответ скифов, объявивших, что им «милее сражаться, нежели платить дань»{252}, должно быть, рождал неприятные мысли об английских сокровищах, отданных викингам. А когда Альфред писал о том, как враги изгнали египетского царя и его «людей», преследовали его и опустошили всю страну, «кроме болот»{253}, на память ему наверняка приходил Этелни.

Благодаря этой способности Альфреда увидеть в прошлом отражение настоящего, книга, созданная Альфредом и его помощниками, обретает жизнь и собственный голос. По незнанию они допускали нелепые детские ошибки в переводе слов и изложении фактов, и тонкие оттенки смысла почти всегда от них ускользали. Им не дано было постичь до конца глубину греческой души и величие имперского Рима. Но взяв на себя роль наставников, они исполняли ее не как поденщики или сухие педанты, а с великим усердием и любовью к истине, с наивным почтением к древнему знанию и дерзкой отвагой провозвестников новой цивилизации. Их совместными усилиями обыденный язык постепенно обретал выразительность и гибкость, превращаясь в могучее орудие литературы; подбирая слова и обороты, они формировали, порой неосознанно, будущие языковые нормы.

Постепенно складывался особый стиль древнеанглийской прозы: подтверждением этому служат устойчивые конструкции, встречающиеся в установлениях и официальных документах, Англосаксонской хронике и альфредовских переводах. О том же свидетельствуют лексические и стилистические совпадения между «Орозием» и Хроникой, «Бедой» и «Диалогами» Григория Великого, «Обязанностями пастыря» и «Правдой Альфреда», «Боэцием» и августиновскими «Монологами». Некоторые обороты и средства выражения обиходного языка были опробованы и признаны непригодными, другие выдержали проверку временем и продолжали использоваться в обыденной речи, обретя более возвышенные коннотации. Обладая определенной долей воображения, можно опознать в одном отрывке творение Верферта, в другом — различить руку Плегмунда; можно проследить по всему сочинению непосредственное вмешательство короля, но в конечном счете не столь уж важно, как распределялась работа. Альфред достоин занять свое место среди родоначальников английской литературы, но не как автор какой-то конкретной книги, а как создатель ученой традиции, вставший во главе широкого духовного движения: он вдохновлял соратников своим стремлением к идеалу и при этом чувствовал себя причастным к их надеждам и честолюбивым замыслам.

Авторство древнеанглийского перевода «Церковной истории» Беды Достопочтенного вызывает сомнения. Его принадлежность Альфреду оспаривается по двум основным причинам: сам перевод слишком буквален и примитивен и записан он на мерсийском диалекте. Вопрос пока не решен, но доводы против авторства Альфреда не кажутся достаточно убедительными, чтобы отказываться от старого, признанного мнения. Излишняя буквальность перевода вполне объясняется тем, что «Церковная история» была одной из первых альфредовских работ; кроме того, книга Беды рассказывает об английских событиях и реалиях: она не требовала таких исправлений и дополнений, как апология (Эрозия, превращенная в учебник, или трактаты Григория Великого и Боэция, достаточно сложные для понимания. Самый старый сохранившийся манускрипт, в котором фиксируют мерсийский диалект (сам этот факт не представляется бесспорным), датируется второй половиной X века и вполне мог быть скопирован с уэссекцкого оригинала. Даже если признать, что первоначальная рукопись была написана на мерсийском диалекте, ее создателем мог быть мерсийский писец, работавший по указаниям короля. В предисловии к «Обязанностям пастыря» имеются указания на то, что в Мерсии и после разорительных данских войн старые традиции учености не были полностью утрачены. Альфред, придя к власти, не смог вспомнить «к югу от Темзы» ни одного священника, знающего латынь, и в своей просветительской деятельности искал помощников в Мерсии. Древнейший пласт в дошедшей до нас версии «Беовульфа», возможно, представляет собой мерсийскую версию VIII века; законы Оффы Мерсийского Альфред использовал при составлении «Правды», и надпись на знаменитой «Драгоценности Альфреда» содержит англские языковые формы[72].

Исторические свидетельства и объективные факты, говорящие в пользу авторства Альфреда, слишком стары, убедительны и однозначны, чтобы бездумно их отвергнуть. Уильям Мальмсберийский в XII веке включил «Деяния англов» (Gesta Anglorum) в перечень книг, которые король Альфред «сделал доступными для англов». В кембриджской рукописи XI века древнеанглийский перевод сочинения Беды предваряется и заканчивается латинским двустишьем:

Беда-историк создал меня прежде на латыни,

Альфред, благочестивый король саксов, перевел меня.

Historicus quondam fecit me Beda Latinum,

Alfred, rex Saxo, transtulit ille pius.

В рукописи содержится также уэссекцкая королевская генеалогия, повторяющая генеалогию в начале Паркеровского манускрипта. Весьма вероятно, что двустишье и генеалогия ранее присутствовали в более древней, но сохранившейся не полностью оксфордской рукописи, копией которой является кембриджский манускрипт. В таком случае это свидетельство авторства Альфреда относится ко времени, когда с момента смерти короля прошло менее столетия. К тому же периоду принадлежит совершенно определенное утверждение английского проповедника, аббата Эльфрика: в своей проповеди о Григории Великом он упоминает об «Истории англов», которую король Альфред перевел с латыни на английский». Таким образом, гипотеза, что перевод «Церковной истории» выполнен Альфредом, имеет под собой в качестве реального основания традицию X века. Прямых доказательств его авторства у нас нет, но представляется вполне вероятным, что в данном случае, как и в случае «Обязанностей пастыря» и «Орозия», в ведении короля были замысел и общее руководство, хотя реально над созданием книги трудились его помощники.

Древнеанглийский перевод «Церковной истории» выполнен неопытной рукой. Читая его, видишь перед собой человека образованного, но довольно робкого: он проверяет возможности нового языка как средства для выражения мыслей и переводит оригинал буквально, «по словам», забывая иногда о смысле. Грубых ошибок в «Церковной истории» меньше, чем в «Орозии», но точный и грамматически правильный перевод настолько перегружен латинизмами (заимствованными без разбора из основного текста или из подстрочных пояснительных глосс), что временами непонятен.

При переводе Беды не было сделано практически никаких дополнений, зато оказался изъятым довольно обширный материал: папские и епископские послания, стихи, рассказ о пелагианской ереси и нудное изложение споров по поводу исчисления Пасхи, описание святых мест Палестины, заимствованное из сочинения Адамнана, и краткая хронология в конце последней книги. Описание истории Британии до прихода святого Августина сильно сокращено, многие подробности, касающиеся Северной Англии, опущены, хотя такие красивые эпизоды, как беседа Григория Великого с мальчиками-рабами из народа англов или рассказ о жизни и смерти святого Освальда, приведены полностью и излагаются вдохновенно и с пониманием. Когда переводчик повествует о поэте Кэдмоне, прекрасном певце, «осененном благодатью Божьей» и окончившем свою жизнь в спокойствии сна, язык его столь же прост и возвышен, как и сама тема.

В древнеанглийскую «Церковную историю» включен также гимн (записанный на уэссекцком диалекте), который присутствует и в некоторых дошедших до нас латинских рукописях сочинения Беды. Практически все исследователи признают его подлинным творением Кэдмона, поскольку в самом древнем манускрипте «История англов» (Historia Anglorum) он записан на нортумбрийском диалекте. Тот факт, что Альфред и его помощники не дополнили текст собственными сведениями, касающимися истории Южной Англии, обычно объясняют их почтением к труду Беды; однако возможно, что в то время уже шла работа над Альфредовской хроникой и подобные добавления казались излишними.

Для историков большой интерес в сочинении Беды представляет использование латинской терминологии применительно к англосаксонским институтам и социальным реалиям VIII века (главным образом, нортумбрийским). Несмотря на некоторые частные различия между северными и южными областями, английским переводчикам IX века эти реалии, безусловно, были известны. Нужно только снять классические одеяния с «вождей» (duces), «принцепсов» (principes), «консулов» (consules) и «сатрапов» (satrapæ), о которых пишет Беда, со всех его «комитов» (comites), «служителей» (ministri) и «воинов» (milites), чтобы увидеть элдормена, гезита или королевского тэна. В переводе «Церковной истории» не требовалось разъяснять непонятные места на знакомых примерах, как это делалось в «Обязанностях пастыря» или «Орозии». Обычаи и жизненный уклад легко узнавались. Король маленького королевства со своими верными дружинниками-тэнами, собрание старейшин-советников, уитэны, съехавшиеся на уитэногемот, фюрд, спешащий на битву, королевский зал, обнесенный стеной город и большой монастырь — все эти картины, привычные во времена Беды, и через сто пятьдесят лет воспринимались так же: жизнь изменилась, но не слишком сильно, и местные отличия в данном случае не сказывались.

Из четырех главных альфредовских переводов наиболее интересен, наверное, перевод «Утешения философией» Боэция. Он обращает на себя внимание тем, что в нем, даже в большей степени, чем в «Обязанностях пастыря», раскрывается личность короля. В Средневековье трактат Боэция «Утешение философией» (De consolation philosophiæ) входил в число книг, пользовавшихся наибольшим признанием. Альфред переводил его в зрелые годы и закончил, по всей видимости, в 897 году, за несколько лет до смерти[73]. В те времена он, подобно Боэцию, обращал свой взор к тихой гавани вечного блаженства, ожидавшей его после бурь и треволнений земной жизни.

Аниций Манлий Северин Боэций был консулом и главой римского сената при остготском короле Теодорихе, правившем в начале VI века в Италии. Несколько лет Боэций преуспевал и пользовался уважением, но потом его обвинили в заговоре против короля, бросили в темницу, а затем подвергли пыткам и казнили. Широкообразованный человек, философ, ученый, математик, умелый мастер, понимающий толк в музыке и поэзии, Боэций оставил труды практически по всем областям знания, существовавшим в его время. По воззрениям Боэций стоит ближе к платоникам, нежели к христианам{254}, однако поскольку его преследовал и казнил арианин Теодорих, он получил ореол христианского мученика и даже был канонизирован под именем святого Северина. «Утешение философией» он написал в темнице, пытаясь смягчить таким образом ощущение одиночества и горечь от допущенной по отношению к нему несправедливости. Это сочинение в стихах и прозе имеет форму диалога между Боэцием и божественной Философией, которая ободряет и наставляет своего ученика; в конце беседы тот принимает все с ним случившееся и находит успокоение, размышляя о высшей справедливости Господа.

Не многие другие сочинения могли соперничать в популярности с «Утешением». Этому, вероятно, способствовала их диалоговая форма этого трактата и чередование прозаических и стихотворных отрывков: средневековые читатели, подобно детям, любили стихи и «разговоры». Тема также сыграла свою роль — мысль о тщете и суетности земного величия и непоколебимости небесной мудрости постоянно занимала умы людей. Но помимо прочего это был, по словам Гиббона, «золотой том»: строки Боэция одухотворены поэтическими раздумьями и проникнуты высшим мужеством. «Утешение философией» переводили король Альфред, Джефри Чосер, королева Елизавета; Данте обращался к нему в поисках утешения после смерти Беатриче, а Томас Мор — когда сам оказался в тюрьме{255}. Перечень говорит сам за себя: в философском трактате заключено некое общечеловеческое содержание, в нем слышен отзвук вечных истин и глубинных чувств, и даже теперь, когда нравоучительные сентенции Боэция кажутся банальными, а его аргументы безнадежно устаревшими, мы слышим в «Утешении» крик боли и растерянности, подлинный голос человека, проходящего, подобно Иову, через испытание страданием. Кроме того, книга занимала важное место в системе средневекового образования как признанное руководство в области моральной философии: в этом сочинении взору средневековых мыслителей являлись прославленные тени Платона и Аристотеля.

Первый английский прозаический перевод «Утешения философией», по общему признанию, выполнен королем Альфредом: в данном случае вопрос об авторстве не возникал. В прологе к древнеанглийскому «Боэцию» утверждается: «Король Альфред был переводчиком этой книги, и он перевел ее с латыни на английский». Этельверд пишет, что король перевел много сочинений с латыни на народный язык, в том числе «горестную книгу» Боэция, а Уильям Мальмсберийский рассказывает, что Ассер по повелению короля изложил «Утешение философией» более простым языком («эта затея, нелепая на наш взгляд, в те времена была разумной и необходимой»), чтобы ему было легче перевести их на английский. В «Книге монастыря Гайд», правда, говорится, что «Утешение», как и «Диалоги» Григория Великого переводил Верферт, но это заявление не подтверждено никакими ссылками на источники, равно как и маловероятная история, повествующая о том, как Альфред переводил книгу в своем охотничьем домике в Вудстоке, недалеко от Оксфорда.

Но даже без каких бы то ни было дополнительных свидетельств сам текст древнеанглийского «Боэция» практически не оставляет сомнений в том, кто был его автором. В этом переводе, как ни в каком другом, слышен живой голос Альфреда, рассказывающего о своих надеждах и страхах, честолюбивых стремлениях и тягостных трудах, замыслах и разочарованиях.

Древнеанглийский перевод «Утешения философией» сохранился в двух рукописях: одна относится, предположительно, к X веку, другая датируется началом XII века. В более поздней рукописи и прозаические главы (prosæ), и стихотворные отрывки (metra или carmina) оригинала изложены прозой. В раннем манускрипте имеется перевод прозаических глав, предваренный прозаическим прологом, и аллитерационный перевод metra с кратким ритмизованным предварением. Поскольку эти стихотворные переводы сделаны не непосредственно с латинского оригинала, а являются, очевидно, переложением древнеанглийской прозаической версии carmina, представляется весьма вероятным, что первоначальный перевод был чисто прозаическим: возможно, основой для него, как утверждает Уильям Мальмсберийский, послужил пересказ Ассера.

В прозаической версии за вступлением, принадлежащим, возможно, видимо, другому автору, следует короткое предварительное разъяснение, в котором Альфред рассказывает историю мудрого и просвещенного консула (heretoga), по имени Боэций, жившего в те времена, когда готы из Скифии напали на Римскую империю и Теодорих захватил все итальянское королевство. Далее начинается, собственно, текст «Утешения»: Альфред переводит его настолько свободно, с таким количеством упрощений, сокращений, дополнений и объяснений, что он превращается, практически, в его собственное произведение. Особенно это касается последних глав (соответствующих пятой книге латинского оригинала): в них обсуждаются такие сложнейшие проблемы, как свобода воли, предопределение, природа Бога, и король, увлекшись, сам начинает рассуждать на эти темы, придавая неоплатонической философии Боэция откровенно христианское звучание. Сделанные Альфредом пропуски и дополнения очень показательны, ибо по ним можно судить о его интеллектуальном и духовном уровне, равно как и о его воззрениях и вкусах. Часто он вообще забывает, что переводит речи Боэция, и спорит с Мудростью или Философией от своего лица либо спрашивает ее от имени «человеческой души».

К географическим сведениям, содержащимся в книге, Альфред практически ничего не добавил: вероятно, все, что хотел, он уже изложил в «Орозии». Однако он проявляет свое знание античных истории и мифологии, когда рассказывает подробно об Орфее и Эвридике, Улиссе и Цирцее, дает свои пояснения по поводу Геракла, Юпитера и титанов или приводит дополнительные сведения об известных исторических деятелях Рима — Тарквинии и Нероне, Катоне и Регуле, а также о Гомере и Вергилии, лучших из греческих и римских поэтов, и Цицероне, римском мудреце и вожде (heretoga).

Современные исследования показали{256}, что многие дополнения к древнеанглийскому «Боэцию» были взяты из более ранних латинских комментариев к «Утешению философией». Этот вывод меняет наши представления о степени оригинальности альфредовского перевода, но одновременно свидетельствует о редкостном умении Альфреда истолковать и изложить имеющийся материал в соответствии со своими задачами. Выбор отрывков, заимствованных из ранних комментариев, говорит о его интересе к истории, мифологии и естественной истории и о его любви к аллегориям и символизму. Например, он разъясняет и дополняет метафорический образ колеса: его ось — Господь, а люди, хорошие и дурные, — это ступица, спицы и обод, но даже самые дурные, отстоящие далее всего от Господа, связаны с Божественным центром, который остается неподвижен, хотя несет на себе полностью вес телеги и направляет ее движение{257}. Альфред толкует по-своему сравнение «трех сословий» с орудиями королевского ремесла, отождествляя себя с королем, чьи нужды он описывает.

«Мне нужны орудия и материал, дабы заниматься своим ремеслом», — пишет Альфред, оглядываясь назад, на трудные и беспокойные годы своего правления. А затем, в словах, подсказанных ему не учеными комментариями, а его собственным сердцем, он определяет, с простотой исповеди, главную цель своей жизни: «Я всегда желал прожить жизнь достойно, а после смерти оставить по себе добрую память своими делами»{258}. Красивое и точное сравнение Мудрости с орлом также принадлежит Альфреду (по крайней мере, по разработке, если не по замыслу). «Когда я устремляюсь ввысь вместе с теми, кто служит мне, — говорит Мудрость, — мы взираем сверху на бури этого мира, подобно орлу, взмывающему над штормовыми тучами, в просторы, где никакой шторм ему не страшен»{259}. Так же и сам Альфред в последние годы поднимался над тревогами и сомнениями, чтобы там, в безоблачной вышине, спокойно осмыслить прошлый жизненный опыт и, вспоминая прежние радости и горести, создать учение о жизни и смерти.

Если прозаический перевод «Утешения философией», который содержится в двух самых старых рукописях, можно без колебаний приписать Альфреду, то относительно древнеанглийского аллитерационного перевода латинских metra такой уверенности нет. В зависимости от решения данного вопроса мы можем признать или не признать творениями Альфреда и два предисловия, ибо прозаическое вступление сообщает, что король Альфред, изучив «Утешение» и переведя их прозой с латыни на английский, далее переложил их в виде песен (leothe), «как сейчас принято». Ритмизованное предварение начинается с утверждения: «Эту старую историю рассказал нам Альфред, король западных саксов. Он явил свое мастерство создателя песен»{260}.

Главным доводом против авторства Альфреда является слабость аллитерационных стихов: едва ли король, создав прекрасный прозаический перевод, променял бы его на весьма посредственные «песни». Указывается также, что основой для «песен» служил прозаический перевод, но некоторые metra пропущены; это происходит в тех местах, где в прозаическом тексте отсутствует фраза «тогда мудрость начала петь», которая обычно предваряет изложение стихотворных отрывков. Маловероятно, чтобы такую небрежность проявил автор прозаического перевода. Наконец, было отмечено, что автор стихов допускает просчеты, свидетельствующие о плохом (в сравнении с автором прозы) знании классической древности. Ни один из этих аргументов нельзя счесть бесспорным.

Альфред, как видно по ритмизованному прологу к «Обязанностям пастыря», иногда писал довольно неуклюжие стихи; возможно, он попытался популяризировать поучения Боэция, придав им такую форму, в которой они стали бы доступны и неграмотным людям. Тот факт, что в стихотворном переводе пропущены некоторые metra, не отрицает с неизбежностью авторства короля; просчеты, указывающие на незнание античных реалий, слишком редки и непоказательны. Следовательно, вопрос не имеет окончательного решения, и литературоведы, вероятно, будут продолжать спор, пока какая-либо из сторон не предъявит убедительных доказательств своей правоты. До сих пор и сторонники, и противники авторства Альфреда стремились переложить поиск таких доказательств на плечи оппонентов, и никто из участников спора не сумел достойно ответить на брошенный вызов{261}. С точки зрения литературоведения, данная проблема представляет интерес, но для биографа Альфреда она не столь важна, поскольку древнеанглийский аллитерационный перевод metra ничего не добавляет к нашему пониманию характера короля и обстоятельств его жизни.

Вопрос о том, является ли Альфред автором прозаического вступления к «Утешению философией» (большинство исследователей это отрицают), также можно оставить открытым. Это вступление, по большей части, повторяет предисловие к «Обязанностям пастыря», но заканчивается коротким обращением, напоминающим сентенцию из альфредовского перевода «Монологов» блаженного Августина. «Всякий, — пишет Альфред в этом переводе, излагая свои собственные мысли, — радуется тому немногому, что он в силах понять в меру своего разумения». Во вступлении к «Боэцию» сказано: «Всякий человек, должен говорить то, что он говорит, и делать то, что он делает, в меру своего разумения и по мере своих сил и времени». Поэтому король Альфред просит, во имя Господа, каждого, кто прочтет книгу («Утешение философией»), молиться за него и не винить его, если сам поймет написанное лучше»{262}. Эти слова, даже если они не являются подлинными словами Альфреда, передают его отношение к работе: способность трезво оценивать собственные возможности и неистребимую надежду, не позволявшую ему пасть духом и отказаться от своих попыток.

Сходство между прозаической версией «Боэция» и древнеанглийским переводом «Монологов» блаженного Августина показательно и любопытно. «Монологи» являются последней крупной работой Альфреда; они состоят из предисловия и трех книг: первые две включают в себя материал латинских «Монологов», содержание третьей заимствовано частично из послания блаженного Августина «О видении Божьем», частично из сочинений Григория Великого, из Вульгаты и других источников. Их часто называют «Цветник мудрости», по начальным и завершающим фразам первой и второй книг: «Здесь заканчиваются цветы первой книги»; «Здесь начинается собрание цветов второй книги». Перевод, дошедший до нас только в неточной и плохо сохранившейся рукописи XII века, приписывается Альфреду на том основании, что заключительная его фраза гласит: «Здесь кончаются речения [cwidas], собранные королем Альфредом». Авторство короля и в данном случае оспаривается, но текст говорит сам за себя. В дополнениях к латинскому оригиналу и, в особенности, в предисловии проступает живая индивидуальность, личность Альфреда, знакомая нам по более ранним его работам.

Профессор Вюлкер в свое время высказал предположение, что «Монологи» — это и есть альфредовский «Энхиридион»[74], который мы считаем утраченным. Действительно, «Энхиридион» представлял собой «цветник мудрости» и упоминание о «речениях, собранных королем Альфредом» согласуется со свидетельством Флоренса Вустерского о существовании книги с названием «Речения короля Альфреда» (Dicta regis Ælfredi). Теперь эта гипотеза отвергнута и профессор Вюлкер склонен согласиться с другими литературоведами, считающими «Монологи» последним законченным альфредовским переводом. Предисловие к ним служит своего рода эпилогом ко всем литературным трудам короля.

В этом замечательном фрагменте Альфред сопоставляет свои летературные занятия с трудами человека, который приносит из леса деревья, чтобы построить себе дом[75]. Он собрал их много, но еще больше деревьев осталось тем, кто придет после него. Им он вверяет исполнение задачи. «Я позвал всех, у кого нашлись бы силы, у кого было много телег, пойти своей дорогой в тот лес». А сам обращается мыслью от «придорожного домика» земной жизни к «вечному дому». Общий настрой здесь тот же, что в «Боэции»: мы слышим голос человека, почти закончившего свои земные дела, для которого отвлеченные размышления обретают все большую притягательность.

По форме, сюжету и теме «Утешение философией» и «Монологи» очень близки. Оба сочинения представляют собой диалог между Мудростью и человеческой душой, в обоих обсуждаются метафизические вопросы: определение добра и зла, природа Божественного, явления невидимого мира. Речевые обороты, сравнения, метафоры и примеры в двух переводах настолько похожи, что доказывают со всей убедительностью их принадлежность одному автору.

В первой книге переводчик весьма точно следует латинскому оригиналу, но делает важные дополнения, которые служат весомым аргументом в пользу авторства Альфреда. Король спрашивает, кто он есть, смертны ли его разум и душа или бессмертны, и его разум «с трепетом» бродит «в поисках разных диковин». Он сравнивает память с добрым наместником, хранящим сокровища знания, сопоставляет человеческую душу, неразрывно связанную с Богом, с кораблем, которого удерживают якоря надежды, любви и веры и представляет Господа как хозяина большого поместья или короля, в дом которого собираются отовсюду его подданные{263}[76]. Переводчик отступает от оригинала, когда описывает смену времен года или рассуждает о великом даре дружбы. Отталкиваясь от утверждения блаженного Августина, считавшего, что для ученых занятий требуется одиночество, он приходит к собственным рассуждениям, возможно навеянным воспоминаниями о многочисленных заботах, мешавших его литературным трудам. Альфред говорит устами Мудрости: «Ты должен найти тихое уединенное убежище… и нескольких мудрых и опытных людей, которые не станут препятствовать тебе, а помогут тебе достичь наибольшего, что в твоих силах» и добавляет к ответу Августина: «У меня ничего этого нет», собственное пояснение: «ни времени, ни помощников, ни тихой обители, где я мог бы предаться своим занятиям [cneft]»{264}.

В тексте появляется такая любопытная деталь, как грамота властителя, скрепленная печатью{265}. Не менее интересен и другой эпизод: переводчик, рассказывая, что представляет собой «наука, которую мы именуем geometrica», ссылается на нехитрые приспособления, вроде яблока, шара или раскрашенного яйца, с помощью которых объясняется движение небесных светил{266}. Эти мелкие штрихи весьма характерны и показательны.

В тех фрагментах, где автор определяет познание Бога как «ремесло ремесел», говорит о людях как об «орудиях» Господа и объясняет, что король должен быть достаточно богат, чтобы кормить и содержать тех, чье благополучие зависит от него{267}, прослеживаются отчетливые параллели с «Обязанностями пастыря» и «Утешением».

Во второй книге, особенно в последней ее части, Альфред дальше отходит от латинского текста. Рассуждая о бессмертии, король старается, чтобы ход его мысли был понятен английским читателям: он пропускает логические построения Августина; основой для его доводов служат: высказывания Христа, пророков, апостолов, Отцов Церкви и исконное стремление каждой души к вечной жизни. Альфред поясняет общие высказывания понятными, знакомыми примерами, называет апостолов «тэнами Христа»{268} и, обращаясь к своим любимым темам, говорит о том, что смертные короли правят под рукой Господа; восхваляет Божественную любовь как высшее благо и мудрость и доказывает тщету и суетность земной власти. Передавая суждение блаженного Августина о том, что никакое свидетельство не покажется ему слишком невероятным, если оно подкреплено авторитетом Господа, Альфред формулирует принцип, которым он сам руководствовался при оценке сообщаемых ему сведений: «И у меня есть много соратников, коим я верю: когда они говорят о том, что видели или слышали, я принимаю их слова за истину, как если бы сам видел это или слышал»{269}.

В третьей книге король попытался изложить то, что блаженный Августин оставил недосказанным. Вторая книга заканчивается вопросом: остаются ли знание и понимание, обретенные человеком на земле, с ним после смерти? «Едва ли, — пишет Альфред, — там мы будем жить бездумно, как дети, ибо в такой жизни мало радости»{270}. Августин при обсуждении этой проблемы ссылается на свое послание «О видении Бога» (De videndo Deo). Альфред заимствует фрагменты из этого послания, из августиновского сочинения «О граде Божьем», «Диалогов» и «Поучений» Григория Великого, из Вульгаты, комментариев Иеронима к Евангелию от Луки, и выстраивает имеющийся материал в форме диалога, чтобы привести его в соответствие с двумя первыми книгами. В третьей книге в еще большей степени, чем в двух предыдущих, отразилась личность Альфреда. Он пытается облечь в слова свои собственные представления о жизни души, покинувшей «темницу тела». Небесное блаженство, которое ожидает человека, освободившегося от страданий смертного мира, он ощущает как радость изгнанника, вернувшегося после горестных скитаний к своему лорду и покровителю. Ад представляется ему королевской тюрьмой, где узники, созерцая воочию счастливую жизнь, которой они сами лишены, ощущают свое несчастье еще острее. Детские воспоминания, должно быть, пробуждались в душе короля, когда он объяснял разницу между верой и знанием и писал, что знает, кто построил Рим, не потому, что видел город, а со слов других людей. «Я бы не ведал, — продолжает он, еще оставаясь мыслями в детстве, — какому я принадлежу роду и кто мои отец и мать, если бы мне об этом не сказали». «Потому, — заявляет Альфред довольно резко, — те, кто не желает ничего узнавать и понимать в этом мире и не стремится к жизни вечной, где ничто не будет от нас сокрыто, — люди, по моему разумению, очень глупые и несчастные»{271}.

Поскольку многие дополнения к «Монологам» находят близкие параллели в древнеанглийской версии «Утешения философией», перевод сочинения Августина практически наверняка был завершен позднее, чем перевод Боэция, незадолго до смерти Альфреда. В свете этого представляет интерес утверждение Уильяма Мальмсберийского, что король «начал переводить Псалтырь, но умер, закончив лишь первую часть». Даже если Уильям что-то недопонял или перепутал, его заявление свидетельствует о том, что согласно традиции, бытовавшей в XII веке, Альфред до последнего дня продолжал свои литературные труды. Дошедший до нас древнеанглийский вариант Псалтыри датируется XI веком: в ней первые пятьдесят псалмов переведены прозой, а остальные — аллитерационным стихом, и это обстоятельство навело профессора Вюлкера на мысль, что прозаические переводы выполнены Альфредом{272}.

Рассматриваемая нами версия Псалтыри содержит латинский текст; в ней имеются латинские рубрики, а первым пятидесяти псалмам предпосланы краткие пояснения и исторические справки на древнеанглийском языке. Мистер Пламмер{273} отметил, что в Средневековье Псалтырь, для того чтобы ее удобнее было использовать при богослужении, часто делили на три книги — по пятьдесят псалмов в каждой. Таким образом, «первая часть», о которой пишет Уильям Мальмсберийский, включает в себя первые пятьдесят псалмов, и те же псалмы в имеющейся версии Псалтыри переведены прозой. По стилю данный фрагмент Псалтыри напоминает «Обязанности пастыря», но это сходство едва ли позволяет приписать его перевод Альфреду при полном отсутствии свидетельств в хронологически близких источниках. Совпадения между Псалтырью и признанными альфредовскими переводами могут объясняться тем, что таковы были языковые и литературные каноны той эпохи, созданные, очевидно, Альфредом и его помощниками, но сохранявшиеся и после смерти короля.

Слава Альфреда как литератора очень скоро обрела некий оттенок нереальности: традиция сильно преувеличила его таланты в этой области и приписала ему без разбора множество самых разных сочинений, а реальные сведения о его трудах оказались безвозвратно утрачеными. Гомилист и проповедник Эльфрик в X веке сетовал, что в Англии нет хороших книг на народном языке, «кроме тех, что король Альфред умело и с пониманием перевел с латыни на английский», а Этельверд заявлял, что многие сочинения, переведенные королем, остались неизвестными. В древнеанглийском житии святого Неота, вероятно XI века, туманно упоминаются «многочисленные книги, которые написал король Альфред с благословения Господа». Вопрос о том, кто является автором древнеанглийского перевода Псалтыри, следует оставить открытым, но утверждения о сделанном им полном переводе Библии, безусловно, принадлежат к разряду легенд, равно как и сведения об альфредовском варианте «Книги Страшного Суда» и о созданных королем собрании притч, переложении эзоповых басен и трактате о ястребиной охоте.

В один ряд с альфредовскими переводами можно поставить древнеанглийский Мартиролог: хотя у нас нет указаний на то, что король участвовал в его создании, он был составлен, по всей видимости, в тот же период, и его появление непосредственно связано с «ученым ренессансом» в Уэссексе. В этом сочинении обнаруживаются многие черты, характерные для «альфредовской школы»: короткие жития святых изложены с той лаконичностью, выразительностью и обезоруживающей простотой, которые отличают английскую прозу конца IX века. С трудов Альфреда начинается развитие этого сжатого, сильного, колоритного стиля, сохранившего исконный дух языка, и в этом состоит одна из главных заслуг великого короля перед народами, говорящими по-английски. Сэр Джон Спелман в XVII веке писал: «Хотя саксонский язык в те времена был беден и невыразителен, лишен того изящества и многозначности, которые придают значительность речи, его [Альфреда] переводы столь цельны, своеобразны и исполнены живого чувства, что, поистине, завораживают читателя».

Своеобразие просветительской деятельности Альфреда и «ученого ренессанса», явившегося ее следствием, делается понятным, если сравнить их с подобными движениями на континенте. Западнофранкские правители, даже во времена упадка, поощряли ученость и просвещение, но при этом в качестве литературного языка, на котором писались трактаты и проповеди, письма и анналы, всегда использовалась латынь (единственное исключение составляют поэма «Песнь о Людовике» и некоторые государственные документы). Поистине, английская проза обязана своим рождением невежеству англосаксов. Просветительские устремления, а не языковые и литературные пристрастия, были основной причиной, заставлявшей Альфреда переводить ученые труды с «книжной латыни» на английский, но в результате он преподнес в дар будущим поколениям ценнейший корпус произведений на народном языке, не имеющий аналогов в истории. Этот факт представляется еще более замечательным, если вспомнить, что среди приближенных Альфреда было немало чужеземных клириков, знатоков латыни, и что сам король во многом следовал примеру франкских властителей.

Валлиец Ассер, составляя жизнеописание короля, писал по-латыни, как было принято в те времена, и даже перевел фрагменты, которые он заимствовал из Англосаксонской хроники, на язык образованных людей{274}[77]. Однако, несмотря на классическую форму, сочинение Ассера говорит нам об «ученом ренессансе» в Англии IX века в такой же мере, как «Жизнь Карла Великого» Эйнхарда служит свидетельством раннего периода «каролингского возрождения».

Подлинность «Жизнеописания Альфреда» вызывает сомнения, и по поводу этой небольшой книги возникли ожесточенные споры, которые положили начало одной из самых горячих дискуссий в литературоведении нового времени. В данном случае, действительно, имелась причина ломать копья, ибо если бы было доказано, что сочинение Ассера является подделкой, то мы лишились бы одного из главных источников наших сведений об Альфреде и истории его правления, и образ великого короля стал бы еще более туманным, чем он представляется нам сейчас. Ситуация сильно осложняется тем, что единственная рукопись De Rebus Gestis Ælfredi погибла при пожаре, случившемся в Библиотеке Коттона в 1731 году. Судя по имеющимся у нас описаниям и одной факсимильной странице, опубликованной в издании Васа, рукопись представляла собой копию, сделанную в XI веке с оригинала IX века. В XVI веке ее переписал архиепископ Паркер, также сохранились еще две рукописи и список, сделанный в XVII веке. Кроме того, существуют печатные издания: Паркер опубликовал «Жизнеописание» в 1574 году, Камден — в 1602–1603 годах, Вас — в 1722-м, а Питри — в 1848 году{275}.

Три из названных выше четырех публикаций появились до гибели рукописи, но в них имеются ошибки и неточности; кроме того, издатели внесли в текст свои поправки и дополнения, и все это вместе сильно снижает ценность данных материалов как исторического источника. Паркер включил в свою публикацию, среди прочего, историю об Альфреде и лепешках, которую он заимствовал из анналов монастыря святого Неота, либо из «Анналов Ассера» (Annales Asserti). Этот последний источник представляет собой компиляцию, составленную на основе «Жизнеописания Альфреда» после нормандского завоевания; ее неизвестный автор сильно отступал от оригинала, но Паркер счел его творение полным вариантом сочинения Ассера. Камден дополнил публикацию Паркера знаменитыми пассажами об Оксфордском университете, а Вас воспроизвел текст двух предыдущих изданий, сверив его (весьма небрежно){276} с коттоновской рукописью, еще существовавшей в те времена.

Само сочинение выглядит как беспорядочная смесь хроникальных записей и биографических фрагментов, и нет ничего удивительного, что в сложившихся обстоятельствах к нему стали относиться с подозрением. Томас Райт{277} в середине XIX столетия попытался доказать, что «Жизнеописание Альфреда» составлено в X веке или в более поздний период в монастыре святого Неота; недавно в защиту этого мнения выступил сэр Генри Ховард{278}. Однако мистер Стивенсон в критическом издании «Жизнеописания Альфреда»{279} привел убедительные доводы в пользу того, что это произведение (по крайней мере, основная его часть) действительно является сочинением Ассера. Он показал, что в основе гипотезы о поддельности «Жизнеописания» лежат либо неправильное толкование текста, либо отсылки к добавленным фрагментам, либо безосновательные допущения, в то время как множество веских аргументов подтверждают его подлинность. Соответственно, можно считать, что у сгоревшей котттоновской рукописи, датируемой, предположительно, первой половиной XI века, имелся протограф IX века.

Латинский язык «Жизнеописания» близок той разновидности латыни, которая бытовала в Англии на континенте в период до нормандского завоевания и включала в себя много франкских и кельтских заимствований; смешение хроникальных и биографических фрагментов и то обстоятельство, что рассказ обрывается задолго до смерти короля, находят свои параллели в составленных в IX веке биографиях Людовика Благочестивого. Фактические ошибки и хронологические неточности заставляют нас заподозрить автора подделки (созданной спустя много лет после описываемых в ней событий) в исключительной небрежности, но кажутся естественными, если принять, что мы имеем дело с незаконченным сочинением современника Альфреда. Кроме того, автор упоминает Гверира, корнуолльского святого, чью славу в X веке полностью затмила слава святого Неота, и, очевидно, не знает об ореоле святости и мученичества, окружившем впоследствии имя Эдмунда, короля Восточной Англии.

О кельтском происхождении автора свидетельствуют слова и речевые обороты, относящиеся к особой «кельтской» разновидности латыни, а также его ошибки при переводе Англосаксонской хроники, явно связанные с тем, что он не всегда понимал древнеанглийский текст. Он постоянно приводит кельтские аналоги английских географических названий и воспроизводит точно, в правильной форме, имена правителей Уэльса. Автор «Жизнеописания» указывает без ошибок эти трудные имена и точное время затмения 878 года, он знает о посланиях патриарха Иерусалима, полученных европейскими правителями, и дополняет новыми подробностями сообщения Хроники о битве при Эшдауне и осаде Кюнвита; из всего этого складывается ощущение, что он располагал некоей собственной информацией, а не заимствовал сведения из какого-либо письменного источника{280}[78].

Тем не менее рассказу Ассера, даже если изъять из него все позднейшие вставки, не следует доверять полностью: стиль повествования слишком высокопарен и риторичен, Ассер излагает события и факты очень путано, противоречит сам себе в датировках и склонен к преувеличениям. Он без всяких оснований переходит от изложения исторических фактов, представляющего собой по большей части перевод погодных статей Англосаксонской хроники, к биографическим подробностям, а затем, столь же внезапно, возвращается к истории. Личность автора встает за каждой строкой книги с такой же навязчивостью, с какой она является нам в смиренных писаниях другого валлийского клирика, Гиральда Камбрейского, жившего в XII веке, и понятный, близкий, подлинный образ Альфреда, возникающий после чтения переводов «Обязанностей пастыря», «Утешения философией» или «Монологов», странным образом искажается в кривом зеркале лести и напыщенных восхвалений.

О самом Ассере мы практически ничего не знаем, кроме того, что он рассказал о себе в своей книге. В предисловии к «Обязанностям пастыря» Альфред называет среди своих помощников «Ассера, моего епископа», а в перечне епископов указано, что Ассер занял епископскую кафедру в Шерборне после епископа Вульфсиге; однако дата смерти Вульфсиге нам неизвестна. О смерти Ассера сообщают Камбрийские анналы (Annales Cambriæ) в записи 908 года, и Англосаксонская хроника в записи 910 года, где он именуется «епископ Ассер… который был епископом в Шерборне». Ассер пережил своего короля и повелителя на несколько лет, и, возможно, именно он упомянут в завещании Альфреда как «епископ Шерборнский», которому король завещал сто манкузов{281}. Его подпись встречается в грамотах 900–904 годов, но подлинность этих документов вызывает сомнения. В других английских памятниках имя Ассера не появляется, зато о нем имеются сведения в валлийских источниках.

По собственному свидетельству Ассера, он был родичем Нобиса, епископа Сент-Девидса, умершего в 873 году. Он воспитывался и принял духовный сан в Западном Уэльсе; король Альфред пригласил его в Уэссекс (который Ассер на валлийский манер именует Saxonia), и он отправился в земли южных саксов (Ассер употребляет термин Dexteralium Saxonum — еще одно типично валлийское выражение, означающее «саксы, живущие справа»). В королевской резиденции Denu (вероятно, Восточный или Западный Дин, неподалеку от суссекского Сифорда) Ассер впервые встретился с Альфредом, которой стал впоследствии его повелителем и героем его книги. Он не принял предложение Альфреда проводить каждый год половину времени при уэссекцком дворе, сказав, что должен посоветоваться со своими друзьями, но пообещал еще раз приехать к королю в ближайшие полгода. Однако на обратном пути в Сент-Девидс его поразил жестокий недуг и он пролежал больной в городе Wintonia (возможно, Caerwent){282} год и неделю.

После этого Ассер вернулся к королю, и они договорились, что он будет делить свое время таким образом, чтобы проводить по очереди три месяца в Уэссексе, а следующие три — в Уэльсе. Ассер и его друзья в Сент-Девидсе рассчитывали благодаря этому шагу получить помощь уэссекцкого короля в борьбе с Хемейдом, жестоким правителем Диведа (территория этого королевства включала в себя Пембрукшир и, частично, Кармартеншир), изгнавшим епископа Нобиса{283} и Ассера из их владений. Ассер приехал к Альфреду в поместье Leonaford (идентифицировать эту усадьбу не удалось){284} и, вопреки договоренности, оставался там восемь месяцев, читая с королем книги и обсуждая прочитанное; лишь после этого Альфред неохотно отпустил его домой. В канун Рождества Альфред пожаловал Ассеру два монастыря, Конгресбери и Банвелл, преподнес ему красивый шелковый паллий, и сказал, что в будущем собирается одарить его более щедро.

«Позднее, — продолжает Ассер, — он пожаловал мне Эксетер со всей епархией [parochia] в Уэссексе [Saxonia] и Корнуолле и едва ли не ежедневно осыпал меня всевозможными богатыми дарами». Поскольку первое официальное упоминание об эксетерском диоцезе датируется серединой XI века, исследователи склонны относиться к этому утверждению скептически. Однако не исключено, что Альфред поставил Ассера епископом в Девоншире и Корнуолле, западных кельтских землях шерборнского диоцеза, прежде чем тот стал главой всей епархии{285}. К сожалению, мы не можем точно установить, когда происходили все эти события, поскольку Ассер излагает их без всякой системы. Однако, по его словам, король начал «читать и переводить» в 887 году (записью 887 года заканчивается «летописная» часть книги), так что он, скорее всего, приехал в Уэссекс двумя-тремя годами раньше. В биографической части Ассер указывает, что король «теперь» вступил в «сорок пятый год своей жизни»{286}, из чего следует, что он, вероятно, писал свое произведение в 893 году.

Книга Ассера растянута и скучна, в ней слишком много утомительных повторов и нудного морализаторства, однако в какой-то мере автор выполнил задачу, которую он перед собой ставил, — поведать о жизни, характере, поступках и речах «лорда Альфреда, короля англосаксов» после его женитьбы в 868 году и изложить все, что ему известно, о его детстве и отрочестве. Только благодаря Ассеру мы знаем об Эадбург, жене короля Беорхтрика, о бунте Этельбальда и его браке с Юдифью, о матери Альфреда Осбург и красивой рукописи. Он описал короля в личных покоях и в королевском зале и рассказал о том, как несгибаемый дух помогал Альфреду преодолеть телесную слабость. Он открыл нам, что его повелитель был благочестивым и образованным человеком, умелым мастером, знатоком искусства и мудрым правителем. При всех своих недостатках сочинение Ассера является важнейшим источником для изучения истории Англии IX века; из него черпали свои сведения о жизни и правлении Альфреда хронисты последующей эпохи. Флоренс Вустерский и Симеон Даремский пользовались «Жизнеописанием Альфреда» при составлении своих хроник, на которые опиралась позднейшая традиция. Публикации Паркера и Камдена (со всеми вставками) послужили основой для биографий короля, написанных в новое время. Таким образом, имя Ассера оказалось неразрывно связанным с именем Альфреда, подобно тому как связаны в нашей памяти имена Эйнхарда и Карла Великого или Босуэлла и Сэмюэла Джонсона[79].

Глава VIII

ШЕСТЬ ЛЕТ МИРА, ТРИ ГОДА ВОЙНЫ И СТРОИТЕЛЬСТВО «ДЛИННЫХ КОРАБЛЕЙ» (887–896 годы)

Отняв у данов Лондон, Альфред сделал первый шаг к покорению Данело; хотя основная тяжесть этой задачи легла впоследствии на плечи его сына и внука. Ко времени заключения мирного договора в 886 году уэссекцкое королевство территориально сильно уменьшилось, но обрело сплоченность и единство. О высоких притязаниях Эгберта, деда Альфреда, пришлось забыть, однако взамен королевская династия Уэссекса получила (хотя и в ограниченных пределах) реальную, прочную власть.

Кент, вместе с подчиненными ему скирами, вошел в состав Уэссекса. Там не было более короля-ставленника, зато в 890 году пост архиепископа Кентерберийского занял Плегмунд, друг и советник короля; с этого момента и до конца правления Альфреда он действовал в полном согласии с его волей и замыслами.

Восточные области прежнего мерсийского королевства оставались под властью данов, но в западной его части, к которой относился и Лондон, правил зять Альфреда, Этельред, «лорд Мерсии». При Бюрхреде Этельред подписывал грамоты как «правитель» (dux) или элдормен. Он женился на Этельфлед, дочери Альфреда; это произошло, вероятно, не ранее чем Этельфлед исполнилось пятнадцать лет, то есть в 884 году, либо чуть позднее (Этельфлед была первым ребенком Альфреда и Эалхсвит, но не могла родиться до 869 года). В 886 году Альфред передал Лондон своему зятю, и с той поры Этельред стал играть важную роль в политической жизни Уэссекса как главный мерсийский элдормен, в чьи задачи входило защищать Лондон и оборонять от бриттских вторжений западные границы королевства. Его власть и полномочия были не многим меньше, чем королевские: он даже подписал одну грамоту в качестве subregulus. Этельверд и кельтские источники именуют Этельреда титулом rex, а Ассер рассказывает, что правитель Северного Уэльса Анараут согласился признать власть Альфреда, при условии, что он и его народ будут подчиняться уэссекцким королям на тех же основаниях, на каких им подчиняются Этельред и мерсийцы. Этельфлед имела родственные связи с мерсийской королевской династией, ибо ее бабушкой по материнской линии была Эадбург, и ее тоже иногда называли королевой (regina)[80].

Брак Этельреда и Этельфлед стал третьим брачным союзом, заключенным между королевскими династиями Уэссекса и Мерсии с начала правления Этельвульфа. Каждый раз это происходило в тот момент, когда ситуация требовала решительных действий. Свадьба Этельсвит, сестры Альфреда, и мерсийского короля Бюрхреда в 853 году совпадает по времени с уэссекцко-мерсийским военным походом в Северный Уэльс. Брачный союз Альфреда и Эалхсвит, принадлежавшей к благородному мерсийскому роду, был заключен, согласно Ассеру, в 868 году, и в тот же год Уэссекс и Мерсия объединенными силами атаковали данов в Ноттингеме. После того как западная часть Мерсии отошла к Уэссексу и марионеточный король Кеолвульф исчез со страниц истории, Альфред, по-видимому, избрал самого толкового из элдорменов Бюрхреда и поставил его правителем вновь приобретенной территории. Отдавая в жены Этельреду свою дочь, Альфред рассчитывал тем самым упрочить узы, связывавшие его ставленника с королевским домом Уэссекса. С этого времени Мерсия, хотя и сохраняла отчасти независимость, перестала быть самостоятельным королевством и постепенно превратилась, с правовой и административной точек зрения, в провинцию Уэссекса.

С конунгами-христианами Гутрумом-Этельстаном и Кнутом-Гутредом, наследником Хальфдана, правившими в данских королевствах Восточной Англии и Йорка (Нортумбрии), Альфред, судя по всему, поддерживал достаточно дружеские отношения. У Кнута-Гутреда нашли приют хранители мощей святого Кутберта, обосновавшиеся после многолетних скитаний в Честер-ле-стрит. Оба правителя данов копировали альфредовские монеты и переняли некоторые уэссекцкие обычаи. Среди нортумбрийских пенни есть несколько монет редкого типа: на их аверсе выбито имя Альфреда, а на реверсе — надпись «король Кнут» (Cnut Rex){287}; исходя из этого факта было высказано предположение{288}, что даны признавали в той или иной форме верховную власть уэссекцкого короля. Однако реально мы слишком мало знаем об истории северного королевства данов в рассматриваемый период, а о том, что происходило в данской Мерсии и в тех данских землях Мидленда, где впоследствии располагались Пять Бургов, нам практически ничего не известно.

Большинство правителей Уэльса также подчинялись Альфреду как верховному властителю. Ассер, рассказывая о том, как он приехал в Уэссекс, указывает, что в то время (очевидно, за несколько лет до 887 года) и «много раньше», «земли Южной Британии» принадлежали королю Альфреду, «как они принадлежат ему и сейчас». Далее он перечисляет правителей этих земель. Хемейд, король Деметики (Диведа) и Хелисед (Элисед) ап Теудур, король Брекнока, приняли власть Альфреда, спасаясь от притеснений северноуэльских правителей; Ховел ап Рис, король Глегвисинга (включавшего в себя Гламорган и часть Монмутшира) и короли Гвента (Монмутшир) Брохмайл и Фернмайл, сыновья Моурика, также искали у Альфреда защиты, ибо «их принуждали к тому своеволие и жестокость элдормена [comes] Эадреда [Этельреда] и жителей Мерсии».

Согласно Анналам Камбрии, Хемейд умер в 885 году{289}; если мы принимаем это свидетельство, следует считать, что Альфред был верховным правителем большей части Южного Уэльса еще до того, как вернул себе Лондон. Северный Уэльс признал его власть позднее, при короле Анарауте. Ассер утверждает, что Анараут, один из сыновей Ротри (Родерика Мора{290}, убитого, как указано в Анналах Камбрии, саксами в 877 году), «отверг в конце концов дружбу нортумбрийцев, от которых он не видел никакого добра, а скорее, вред, и постарался снискать расположение короля. Он явился пред очи короля, и тот принял его с почетом, был его свидетелем на конфирмации и одарил его богатыми подарками»{291}. После этого Анараут «со всеми своими подданными принял власть короля, на условиях, что он будет во всем повиноваться королевской воле таким же манером, каким повинуются ей Этельред и мерсийцы».

Поскольку в 893 году жители Северного Уэльса помогали англосаксам в их борьбе с данами, указанные события произошли, по-видимому, незадолго до того, как Ассер описал их в своей книге; не исключено, что он пользовался сведениями, полученными в Уэльсе. Его рассказ подтверждается позднейшими и довольно разрозненными свидетельствами валлийских источников, так что возможно высокопарное посвящение, в котором Ассер именует Альфреда «достопочтенным и благочестивейшим повелителем, правителем [rector] всех христиан острова Британия, Альфредом, королем англосаксов», имеет под собой некие реальные основания.

Но если мирные годы Англии были куплены ценой неисчислимых бедствий, обрушившихся на континентальные королевства, то улучшение ситуации на континенте немедленно привело к тому, что викинги вновь попытались захватить Уэссекс и расширить территорию Данело до берегов Ла-Манша. Франкская империя познала всю глубину унижения во время осады Парижа, за которой последовало, в 887 году, низложение Карла Толстого. Эд, храбрый защитник Парижа, стал властителем Западно-Франкского королевства, а восточные франки обрели деятельного и умного правителя в лице своего нового короля, Арнульфа Каринтийского, в 896 году ставшего императором. В июне 891 года норманны разбили франков на реке Голь, притоке Мааса, но после этого Арнульф лично повел свое войско против викингов, обосновавшихся в укрепленном лагере неподалеку от Лувена, и в ноябре того же года одержал над ними решительную победу. «Король Эарнульф, — сообщает Англосаксонская хроника. — сражался против конного войска [ræde here], до того как подошли корабли, и обратил его в бегство». Морские конунги Годфред и Сигфред пали в этой битве, и жители внутренних областей Германии могли более не бояться норманнских набегов, однако у «огромного войска» викингов хватило резервов, чтобы перезимовать в Лувене и следующей весной вновь приняться за грабежи.

Лишь осенью 892 года{292} основные военные силы норманнов покинули континент: викинги оставили разоренные, голодные земли и вместе со своими женами, детьми и конями переправились через Ла-Манш. Флот в двести пятьдесят кораблей, собравшийся в Булони, подошел к берегам Кента и двинулся далее под прикрытием «великого» Андредского леса, простиравшегося, по свидетельству Англосаксонской хроники, на 120 миль с востока на запад и на 30 миль в ширину. Викинги поднялись на своих кораблях вверх по течению Лимене (или Люмне), которая тогда была судоходной рекой, хотя сейчас ее можно идентифицировать только по географическим указаниям, содержащимся в Хронике, и названию, сохранившемуся в документах. Отойдя на 4 мили от речного устья, они напали на недостроенное, «наполовину готовое» укрепление. В нем находились лишь несколько керлов; вероятно, это были мастера, возводившие укрепление (geweorc), согласно разработанному королем плану защиты побережий и границ[81]. На зиму викингское войско обосновалось в Эплдоре, в Южном Кенте: к этому городку ныне нельзя подойти водным путем, но тогда он, по-видимому, располагался на берегу приливной реки Люмне{293}.

Одновременно другой флот данов (он был меньше первого и насчитывал восемьдесят кораблей) вошел в эстуарий Темзы. Даны возвели укрепление (geweorc) в Мильтоне, на реке Свейл в Северном Кенте, напротив острова Шеппи. Их предводителем был Хэстен (Хастейн или Хастинг) — личность не менее легендарная, чем Рагнар Кожаные Штаны, Гутрум или Ролло, дерзкий и хитрый разбойник, наделенный всеми внешними атрибутами романтического пирата{294}.

Перед лицом этой двойной угрозы Альфред в первую очередь постарался гарантировать лояльность Данело. Он взял клятву с нортумбрийских и восточноанглийских данов, подтвердивших ему свою верность, и потребовал заложников от жителей Восточной Англии, которыми правил теперь Эохрик или Эрик, преемник Гутрума-Этельстана. Судя по тому, что Альфред мог требовать от данов подобных обещаний, англо-данские королевства признавали в какой-то мере главенство Уэссекса.

В начале 893 года Альфред собрал фюрд и занял позиции в Кенте, расположившись между двумя викингскими армиями «достаточно далеко от лесных укреплений и укреплений на реке», чтобы наблюдать за обеими. Даны оказались запертыми в своих убежищах и, не имея возможности дать бой противнику в открытой местности, удовольствовались тем, что небольшими группами совершали вылазки и вступали в стычки с англосаксами. «Шайки [hlothum] грабителей прорывались в лес там, где не было фюрда», а за ними охотились отряды англосаксов, «из фюрда и из бургов».

Именно в этом месте в Англосаксонской хронике говорится, что Альфред поделил фюрд («не считая тех людей, которые держали бурги») на две части: действующую армию и резерв[82]. Дальнейшие события излагаются в Хронике (которая является в данном случае нашим единственным источником) весьма путано, но, судя по всему, Альфред попытался подкупить Хэстена подарками и лестью, лишив таким образом предводителей «огромного войска» их возможного союзника. Коварный викинг с готовностью принес клятвы и дал заложников, король (так же, как это было в случае с Гутрумом и Анараутом) щедро его одарил и стал крёстным отцом одного из сыновей Хэстена, а Этельред Мерсийский был свидетелем на конфирмации другого его сына. Хэстен ушел из Кента, но не сложил оружия: он пересек широкое устье Темзы и построил укрепления на другом его берегу в Бенфлите (Эссекс). Даны Восточной Англии приютили его в своих землях, нарушив без малейших колебаний клятвы, которые они давали Альфреду.

«Огромное войско» тем временем снялось с места и в полном составе, со всей добычей, отправилось из Эплдора на север, видимо, рассчитывая присоединиться к Хэстену в Бенфлите. Их корабли должны были прийти туда же морем. Вероятно, даны решили двигаться по суше, через Суррей, Гемпшир и Беркшир, чтобы избежать встречи с англосаксонским фюрдом, но на этот раз им не удалось, как в 876 году, обмануть бдительность альфредовских воинов. Конные воины под командой Эдварда{295}, сына короля, обогнали викингское войско и вступили с ним в бой у Фарнхема, на границе Суррея и Гемпшира. Сражение закончилось тем, что даны, побросав свою добычу, бежали на другой берег Темзы, не удосужившись даже найти брод, и обосновались на Торни — маленьком островке на реке Колн, недалеко от Западного Драйтона{296}. Эдвард со своим войском осаждал их там до тех пор, пока воинам фюрда не пришло время возвращаться по домам и не кончились припасы.

Альфред со второй половиной фюрда двигался к Торни, чтобы сменить своего сына. Войско Эдварда отправилось домой, и в этот момент пришли вести о новом дерзком наступлении врага. Даны из Нортумбрии и Восточной Англии, возможно, объединившись с флотом Хэстена и кораблями «огромного войска», атаковали с моря южное и западное побережья Англии. Флот, насчитывавший сто кораблей, подошел к Эксетеру, и сорок кораблей осаждали некий форт в Девоншире, geweorc «на северном море», название которого в Хронике не указано{297}.

Генрих Хантингдонский, возможно, думал об этой тяжелой, полной неожиданностей и тревог военной кампании, когда описывал «четвертую казнь» Британии — опустошительные нашествия данов{298}. Его пассажи, при всей их риторичности, очень выразительны. Английский король спешит на восток, на битву с данами, но раньше, чем он успевает добраться до места, появляется вестник. «Куда идешь ты, о король! — восклицает он, подбегая к своему повелителю. — Несметные полчища язычников приплыли с юга к английским берегам. Они жгут деревни и города, убивают людей, сея всюду смерть и разрушение». В тот же день является другой гонец. «Почему ты отступаешь, о король? — вопрошает он. — Войско, сеющее ужас, высадилось на востоке Англии, и если ты не развернешь свою армию, чтобы встретить их лицом к лицу, они решат, что ты бежишь от них, и тогда кровь и пламя останутся за твоей спиной». Следом за ним или на другое утро короля встречает третий вестник. «О, лорды! Куда вы держите путь? — спрашивает он. — Даны на северном берегу жгут ваши дома и уносят ваше добро, они пронзают копьями ваших детей, оскорбляют и уводят с собой ваших жен». Хронист XII века изображает короля и его воинов растерянными и утратившими мужество: получив столь страшные известия, они «пали духом и опустили руки». Англосаксонский анналист IX века, в противоположность ему, пишет, что Альфред, услышав о нападении на Девоншир, «повел к западу в Эксетер весь фюрд», кроме небольшого отряда, который он оставил под командованием Эдварда стеречь данов на Торни.

Далее автор Хроники пытается рассказывать две истории одновременно, в результате чего следить за ходом его изложения становится трудно. Однако Этельверд сообщает некоторые дополнительные подробности, и, сопоставляя два описания, можно восстановить с некоторой вероятностью последовательность событий. Когда Альфред отправился в Девоншир, Эдвард встал во главе войска, оставшегося на востоке. Даны какое-то время находились на Торни, поскольку их конунг получил серьезные раны в битве при Фарнхеме, но в конце концов они присоединились к Хэстену в Бенфлите, как первоначально собирались. Этельверд пишет, что Эдвард и Этельред Мерсийский держали их в осаде на острове, и позволили им уйти оттуда только тогда, когда те предоставили заложников и пообещали покинуть королевство. Эдвард и Этельред, после того как к ним подошло подкрепление из западных областей и из Лондона, двинулись в Эссекс. Они атаковали Бенфлит в тот момент, когда Хэстен отправился в грабительский набег, смели защитников форта, разрушили укрепления и увезли все имевшиеся там добро, а также викингских жен и детей в Лондон. Часть кораблей они увели в Лондон или Рочестер, а остальные «разбили или сожгли». Свидетельство хрониста получило неожиданное подтверждение, когда при раскопках в Бенфлите в фарватере были найдены обугленные остовы кораблей{299}. Жену Хэстена, а также двух его сыновей, крестников Альфреда и Этельреда, отправили к королю. Альфред, следуя своему долгу христианина и естественному человеческому милосердию, вернул их Хэстену, не ставя никаких условий.

Викинги, уцелевшие после разгрома «огромного войска» добрались до Шубери и там, получив подкрепление от Хэстена, построили новый форт (geweorc). Остатки могучего земляного вала и рва на островке неподалеку от Шубери, еще не разрушившиеся полностью под натиском моря, можно с большой вероятностью отнести именно к этому периоду{300}.

На западе Альфред снял осаду с Эксетера, но викингские корабли продолжали курсировать вдоль побережья, и, пока существовала угроза нового нападения, войско короля не могло покинуть Девоншир. Тем временем даны из Шубери, получив помощь от своих соплеменников из Восточной Англии и Нортумбрии, неожиданно предприняли массированное наступление и поднялись на кораблях по Темзе и Северну в центральные земли Уэссекса.

Возможно, они либо действовали по договоренности с «западным» флотом, либо отправились в грабительский набег по собственной инициативе, но в любом случае последующие события показали со всей наглядностью действенность созданной Альфредом военной структуры. Лондонский гарнизон не сумел остановить врага, но, по крайней мере, защитил город. Викинги, продвигаясь вверх по Темзе (которая прежде служила границей альфредовского королевства, а ныне стала его центральной водной дорогой) и Северну, уже не могли беспрепятственно грабить побережья. Хотя король с фюрдом находился в другой части Англии, данам повсюду противостояли хорошо обученные и организованные местные войска под командованием элдорменов — Этельреда Мерсийского, Этельма из Уилтшира и Этельнота из Сомерсета — и королевских тэнов «из каждого бурга к востоку от Паррета, к западу и к востоку от Селвуда, к северу от Темзы и к западу от Северна». Недавние переговоры Альфреда с валлийскими правителями принесли плоды: Хроника сообщает, что в военных действиях участвовала «часть жителей Северного Уэльса». Объединенное англосаксонское войско (фюрдом его нигде не называют) настигло данов у Баттинтона, «на берегу Северна», и взяло в осаду их укрепление, расположившись по обеим берегам реки. Под Баттинтоном здесь, вероятно, подразумевается Баттинтон в Монтгомеришире, неподалеку от Уэлшпула{301}, в окрестностях которого до сих пор сохранились остатки земляных насыпей. Лагерь данов оказался полностью отрезанным от внешнего мира, и им пришлось съесть большую часть своих коней, а остальные кони умерли от голода.

После нескольких голодных недель даны в отчаянии погрузились на корабли и на восточном берегу вступили в бой с осаждавшими. Англосаксы одержали победу, хотя в этом бою пали «королевский тэн Ордех и много других королевских тэнов». Тем не менее данам удалось прорваться через заграждения и добраться до своего лагеря в Шубери. После этого они оставили своих жен и детей, а также добычу и корабли в безопасных землях Восточной Англии и, задействовав все резервы, собрали новую армию. Викингское войско «за один переход», не останавливаясь ни днем ни ночью, проскакало через всю Англию с востока на запад; даны скакали, вероятно, по Уотлинг-Стрит и в итоге достигли древнего римского «города Легионов» (Legaceaster), нынешнего Честера, расположенного на реке Уиррел между Ди и Мерси. Эта «заброшенная крепость» (westre ceastre), как называет ее автор Хроники, лежала в руинах, но даны успели разбить лагерь за древними стенами, прежде чем фюрд, отправившийся за ними в погоню, их настиг.

Англосаксы решили использовать в качестве оружия голод и целенаправленно опустошали окрестные земли: уводили скот, сжигали посевы и пускали своих лошадей объедать подросшие всходы; при этом они бдительно следили за вражеским лагерем и убивали всех, кто пытался выйти за пределы укреплений. Так закончился тревожный 893 год.

В начале 894 года голод вынудил данов покинуть Честер. Они пополнили запасы, разграбив области Северного Уэльса, и оттуда направились в Данело. Нагруженные добычей, они проскакали через Нортумбрию и Восточную Англию, «где фюрд не мог их остановить», пришли в земли восточных саксов и обосновались на «острове в море, который зовется Мересий» (остров Мерси у побережья Эссекса, между устьями Стура и Блекуотер). Флот, осаждавший Эксетер, отправился домой, попытавшись по дороге разграбить земли Суссекса в окрестностях Чичестера, но их разбили и обратили в бегство «люди из бурга». Чичестер значится в «Распределении гайд и бургов»: он прикрывал территорию в пятнадцать сотен гайд. В данном случае придуманная Альфредом система обороны еще раз доказала свою эффективность: викинги отступили, потеряв «много сотен людей» и несколько кораблей, так что жители южных побережий могли не опасаться их набегов.

Поздней осенью даны с острова Мерси покинули свое убежище, проплыли вверх по Темзе и по реке Ли (точно вдоль границы, установленной соглашением 886 года), возвели укрепления на берегу Ли, в двадцати милях от Лондона, выше по течению, и расположились в них на зиму. Они стояли там лагерем до следующего лета, но их поведение сильно изменилось: в Хронике не упоминается о том, что они атаковали город или грабили близлежащие земли. Лондонцы, сознавая собственное превосходство, даже попытались ударить первыми. Летом 895 года они напали на лагерь данов, но были отброшены; в этом сражении погибли четыре королевских тэна.

Альфред тем временем вернулся с западных побережий; близилась жатва, и он со своим войском занял позиции между данскими укреплениями на реке Ли и Лондоном, чтобы люди из бурга, которые при всей их воинственности все же оставались в первую очередь землепашцами, могли спокойно собрать урожай. Король, однако, не удовольствовался тем, чтобы просто держать оборону, а придумал план, который помог избавить королевство от непрошеных гостей.

Однажды Альфред отправился на разведку вдоль берега и выбрал место, где можно перегородить реку, чтобы враги не сумели провести там корабли. Он повелел построить два форта (geweorc), на двух берегах Ли{302}: вероятно, между ними в русле реки возвели некое препятствие. Даны слишком поздно поняли, что происходит: второй форт уже достраивался и спасти корабли было невозможно. Они отправили жен и детей в Восточную Англию, бросили свои корабли, а сами прошли маршем в «Кватбридж»{303} на Северне, в окрестностях Бриджнорта. Фюрд поскакал за ними в погоню, а лондонцы победоносно разбили некоторые из брошенных кораблей, а те, которые еще годились в дело, отвели в гавань, располагавшуюся «внутри бурга».

Летом 896 года «огромное войско», перезимовавшее в Кватбридже, наконец рассыпалось. Некоторые даны направились в Восточную Англию, другие — в Нортумбрию, а те, кого гнала нужда или жажда славы, добыли себе корабли и уплыли через Ла-Манш в Сену, чтобы продолжать грабить. «Благодарение Господу, — пишет англосаксонский анналист, — войско не сокрушило полностью народ англов (angel-cyn)». Гораздо больший урон нанесло «народу англов» поветрие, свирепствовавшее три года среди людей и скота: многие лучшие королевские тэны умерли в это время.

Трехлетняя война закончилась, но Англия не могла пока наслаждаться миром. Все Данело пришло в движение: древний дух викингов пробудился в тамошних обитателях после встречи с пиратами «огромного войска». Правитель Нортумбрии Кнут-Гутред умер в 894 году. Его преемником стал Сигфред или Сифред{304}, возможно, тот самый «морской разбойник Сигеферт» (Sigeferth piratus), который, по свидетельству Этельверда, примерно в это время опустошал английские побережья{305}. Дальнейший рассказ Этельверда о том, как сомерсетский элдормен Этельнот преследовал данов от Йорка до Стемфорда в мерсийских землях между рекой Уэлланд и «густым лесом Кестевен», свидетельствует в пользу данного предположения[83]. Этельверд указывает, что большая смута в Нортумбрии началась со смертью короля Гутфрида в августе 895 года; король умер на следующий год после того, как происходило все описанное выше. Гутфрид, на которого ссылается Этельверд, далеко не обязательно то же самое лицо, что и Кнут-Гутред, но стоит обратить внимание на заявление Симеона Даремского, что король Альфред после смерти Гутреда хотел прибрать к рукам нортумбрийское королевство. Симеон, несомненно, преувеличивает, однако вполне возможно, что Альфред попытался распространить свою власть верховного короля на земли за Хамбером{306}.

Не исключено, что грабительский поход нортумбрийцев и жителей Восточной Англии, отправившихся в 896 году «с кораблями, которые они построили за много лет до того», к уэссекцким берегам{307}, каким-то образом связан с этими событиями. Вероятно, для того чтобы противостоять этим старым судам, Альфред повелел построить знаменитые «длинные корабли», которые были «в два раза длиннее, чем прочие», быстроходнее и прочнее, чем корабли викингов. У некоторых из них «было по шестьдесят весел, а у иных больше», и по конструкции они «не походили ни на фризские, ни на данские», а «были сработаны так, как королю казалось лучше всего»[84]. Как часто случается при испытании новой модели военного судна, первый опыт не дал желаемых результатов.

В 896 году маленькая флотилия из шести викингских кораблей совершила набег на остров Уайт и побережья Дорсета и Девоншира. Альфред выслал против грабителей девять своих новых кораблей, рассчитывая, по всей видимости, перехватить викингов в Саутгемптон Уотер. Три корабля данов стояли на суше: их команды куда-то ушли. Три других викингских корабля вступили в бой: англосаксы захватили два корабля и убили находившихся на них моряков, третий корабль спасся, но из его команды в живых осталось всего пять человек. Размеры и глубокая осадка «длинных кораблей» англосаксов сыграли здесь отрицательную роль, ибо они не могли пройти по отливной воде и остались дожидаться прилива: три — на том берегу, где стояли остальные викингские корабли, а шесть — на другом. Когда вода стала прибывать, появились викинги с трех оставшихся кораблей; они прошли по берегу к тому месту, где расположились англосаксы, и вступили с ними в бой. Схватка была жестокой: в ней погибли сто двадцать данов. Потери уэссекцев составили, по свидетельству Хроники, шестьдесят два человека: среди них были англосаксы и фризы; троих фризов анналист называет по именам, когда перечисляет прославленных людей, павших в этом бою. Как только начался прилив, даны вышли в море[85], но два их корабля выбросило на берег штормом. Плывших на них викингов доставили к королю в Винчестер, и тот повелел их повесить. Последний корабль из маленькой флотилии благополучно добрался до Восточной Англии, хотя в его команде было много тяжелораненых.

В это лето, сообщает анналист в Англосаксонской хронике, двадцать или более кораблей затонули у южного побережья Англии, с людьми и всем добром, находившимся на борту; однако он не уточняет, имеются ли в виду данские или англосаксонские корабли либо общее число тех и других.

Тот факт, что к концу морской военной кампании 896 года Уэссекс достиг могущества и процветания, равных которым он не знал со штормового 871-го, не вызывает сомнений. Отличие между положением дел в королевстве к моменту вступления Альфреда на трон и ситуацией в конце его правления настолько бросается в глаза, что историки не могли не обратить на него внимание. Уильям Мальмсберийский, рассказывая о походе Хэстена, пишет, что даны понесли большие потери и устали от войны на континенте; они не слишком хотели сражаться в Англии, а люди Альфреда к тому времени научились воевать и были готовы и нападать, и защищаться. Возможно, Уильям прав, приписывая эту благотворную перемену влиянию короля, который никогда не признавал своего поражения, поскольку мужество и решимость делали его непобедимым.

Глава IX

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ КОРОЛЯ АЛЬФРЕДА. ИЗ ШТОРМОВОГО МОРЯ В ТИХУЮ ГАВАНЬ (897–899 годы)

Обычно считается, что беспокойная жизнь короля Альфреда закончилась в мирные дни. Подобное впечатление возникает из-за того, что в Англосаксонской хронике нет записей за 989(988) — 901(900) годы, а короткая запись под 898(897) годом содержит только известия о смерти Хеахстана Лондонского епископа, и Этельма, элдормена Уилтшира. Однако, судя по некоторым указаниям в Хронике Этельверда и в трудах самого короля, Альфред так и не узнал «золотого века», «когда люди не слышали ни о каком пиратском войске [sciphere]»{308}.

В течение четырех лет после смерти нортумбрийского правителя Гутфрида, пишет Этельверд, «подлые шайки нортумбрийцев» сеяли смуту в землях англов. Этельверд датирует смерть Гутфрида 895 годом, и, соответственно, смута продолжалась до 899 года, которым Этельверд датирует смерть Альфреда. Прозаическое вступление к переводу Боэция (при условии, что оно написано если не самим королем, то, по крайней мере, его современником) также заставляет нас отказаться от расхожего мнения, поскольку в нем содержится прямое указание, что ситуация, в которой создавался перевод, была отнюдь не безоблачной и работа над ним происходила «среди всевозможных треволнений, обрушившихся на наше королевство». В горестных признаниях «Монологов» Альфред сетует, что тщетно он мечтает об уединенном убежище, где он мог бы, свободно располагая временем, воплотить в жизнь свои литературные замыслы{309}.

Тот факт, что в год смерти Альфреда его племянник, смутьян Этельвольд, заключил союз с данами Нортумбрии, подтверждает все сказанное выше. На долю детей Альфреда, Эдварда Старшего и Этельфлед, выпало продолжать войну, а не мирные начинания великого короля. Нашествия язычников из чужих земель сменились постоянной угрозой военных вылазок со стороны полухристианизованных англо-данских обитателей английских королевств. В следующие полвека необходимость подчинить скандинавских поселенцев и добиться их ассимиляции с англосаксами стала главной государственной проблемой для уэссекцких королей.

Англия в 900 г.

Последним деянием Альфреда, упомянутым в Хронике, становится казнь пленных викингов, которых король-победитель безжалостно отправил на виселицу. Уильям Мальмсберийский оставил нам более радостную историю, относящуюся к последним годам жизни короля. Он написал, что Альфред, видя красоту и добрый нрав своего маленького внука Этельстана (будущего победителя в битве при Брунабурге), предсказал, что тот будет править счастливо, и подарил мальчику пурпурный плащ, пояс, украшенный драгоценными камнями, и «саксонский меч» в золотых ножнах. Монастырский историк XII века воспринял дары Альфреда как знак посвящения в рыцари, для англосаксов IX века плащ, пояс и меч были, возможно, регалиями наследственного тэна, которые подобало носить этелингу (ætheling) — потомку королевского дома.

Англосаксонская хроника, как уже говорилось, сообщает под 897 (898) годом о смерти Хеахстана, епископа Лондонского и уилтширского элдормена Этельма; тот и другой были давними друзьями и надежными советниками короля. В 898 году Альфред, «король саксов» (rex Saxonum), даровал земли в Кенте элдормену по имени Сигильм и обсуждал в Челси с правящей мерсийской четой — Этельредом и Этельфлед — планы укрепления Лондона. Но тучи уже сгущались, и, должно быть, предчувствуя близкую перемену, Альфред писал в переводе «Монологов», что телесная немощь лишь тогда пугает его, когда она влечет за собой глубокую печаль, смерть и невозможность исполнить свое желание постигать и понимать Бога{310}.

Аннал 901 года в Паркеровской рукописи Хроники начинается словами: «Тогда отошел Эльфред, сын Этульфа [Этельвульфа] [Ælfred Athulfing] за шесть ночей до праздника Всех Святых. Он был королем всего народа англов [Angel суп], если не считать тех, кто живет под властью данов, и правил королевством без полутора зим тридцать [то есть двадцать восемь с половиной лет]. И его сын Эдвард стал королем».

Рядом с сообщением о смерти Альфреда на полях поставлен крест — свидетельство важности этого известия для создателей рукописи{311}.

Жаль, что простые благородные слова, которыми Хроника повествует о смерти великого короля, тонут в гомоне жарких дискуссий, но, к сожалению, из всех событий альфредовской жизни самые горячие споры вызывает дата его смерти. Из-за ошибок переписчика, а также в силу того, что средневековые авторы пользовались разными системами отсчета лет, не оговаривая своего выбора, мнения исследователей по данному вопросу неизбежно расходятся и окончательное его решение едва ли возможно. Наиболее вероятной датой представляется 26 октября 899 года, хотя многие историки склонны считать, что Альфред умер 26 октября 900 года{312}.

В погодной статье, сообщающей о смерти Альфреда, не названо место его погребения: при желании можно истолковать данный факт как указание на то, что протограф Паркеровской рукописи составлялся непосредственно «по следам событий». По свидетельству Уильяма Мальмсберийского (опиравшегося на традицию своего времени), короля похоронили в кафедральном соборе в Винчестере, а в 903 году, после завершения строительства, тело перенесли в Нью Минстер. Легенда гласит, что это было сделано из-за глупых домыслов каноников{313}: они «верили во всякие небылицы, как свойственно англам» и считали, что дух короля бродит в соборе по ночам. Этельверд в X веке писал, что Альфред «покоится в Винчестере», а в Анналах монастыря святого Неота, датируемых, предположительно, началом XII века, сказано, что короля похоронили с почестями в Винчестере, королевском городе, в церкви святого Петра, главы апостолов (Нью Минстер), и что надгробье было вытесано из драгоценнейшего порфира.

В «Книге монастыря Гайд», составленной в XIV веке, повторена история Уильяма Мальмсберийского о глупых канониках, но также сообщаются некоторые подробности относительно Нью Минстера, строительство которого задумал сам Альфред. Монастырь был возведен за два года, благодаря благочестивому рвению Гримбальта, его первого настоятеля, и короля Эдварда; новая обитель располагалась рядом с собором, на земле, купленной у епископа по золотому манкузу за фут. Церемония освящения состоялась в 903 году: монастырь был посвящен Святой Троице, Пресвятой Деве и святому Петру, но обычно его называли Нью Минстер (в отличие от «старого» собора){314}. В том же году в общину были приняты несколько клириков из Понтье: они бежали от викингов, спасая драгоценные мощи святого Юдока; этот бретонский святой вместе с Гримбальтом считался впоследствии небесным патроном монастыря. Тогда же «милостивейший король» Эдвард с пышными церемониями и королевскими почестями перенес прах своего отца Альфреда в «святейшую обитель, которую он сам построил». Жену Альфреда, Эалхсвит, похоронили рядом с мужем несколькими годами позже{315}, а Эдвард был погребен возле своих родителей в 924 году. Гримбальт, умерший вскоре после окончания строительства Нью Минстера, также был похоронен в стенах монастыря и почитался как один из его святых покровителей. В ХП веке прах прославленных умерших торжественно перезахоронили в монастыре Гайд, который Генрих I основал поблизости от города. Предполагалось, что это роскошное сооружение заменит Нью Минстер, располагавшийся, как многим казалось, слишком близко к собору.

В XVI веке монастырь Гайд практически сровняли с землей. Антиквар Камден писал: «Сейчас в этом месте не осталось ничего, кроме бесформенного нагромождения руин». В 1788 году даже эти развалины снесли, чтобы расчистить площадку для постройки новой тюрьмы. Под обломками обнаружились три каменных гроба: их безжалостно разбили, а содержимое выбросили. Можно предположить, что в них находились бренные останки короля Альфреда, его жены и его сына Эдварда Старшего. Камень, на котором выбита надпись «ælfred rex DCCC LXXXI», и несколько обломков статуй — вот и все, что осталось от прекраснейшей величественной церкви и монастыря. «О, слава этого мира!

По какому праву глупые люди со лживыми языками называют тебя славой, если ты не достойна этого имени?»{316}

Неумолимая Судьба стерла даже память о могиле Альфреда, но по странной прихоти сохранила его последнюю волю, завещание, «письмо о наследстве (yrfe-gewrif)». Этот документ, самая ранняя копия которого датируется началом XI века, приведен в «Книге монастыря Гайд»{317} в трех вариантах: на древнеанглийском, на латыни и на среднеанглийском языке.

Мнения ученых по поводу времени составления Альфредом завещания расходятся, однако оно не могло появиться ранее 873 года, поскольку Верферт, упомянутый в нем как епископ, получил вустерскую кафедру в 873-м. Оно также не могло быть написано позднее 888 года: в этом году умер Этельред, архиепископ Кентерберийский, с которым Альфред советовался при составлении этого документа. Кроме того, в завещании не упоминается Плегмунд; исходя из этого можно заключить, что оно датируется периодом до 884–885 годов (Плегмунд стал одним из ближайших помощников Альфреда, предположительно, в эти годы){318}. Следует также заметить, что по завещанию поместье Дамерхем в Уилтшире передается некой Эльфлед. Поскольку кажется весьма вероятным, что под Эльфлед подразумевается Этельфлед, дочь Альфреда, можно предположить, что имеющийся у нас документ заменил прежнее завещание Альфреда и был составлен перед свадьбой Этельфлед и Этельреда Мерсийского (по-видимому, в 884 году или чуть позже). Поместье Дамерхем в таком случае было частью приданого Этельфлед{319}.

Завещание Альфреда очень интересно и показательно. Король распорядился наследственными землями, «боклендами» и личной собственностью в соответствии со своими представлениями о долге родича, отца, мужа и лорда, и, читая этот документ, мы можем составить некоторое представление о его отношениях с семьей и ближайшим окружением. Кроме того, мы узнаем, что король советовался с уитэнами по поводу того, как истолковать завещание Этельвульфа; уитэны свидетельствовали и его собственную «последнюю волю».

Поскольку смерть унесла многих родичей Альфреда и многие обстоятельства его жизни изменились, указывается в документе, он счел уместным изменить свои прежние решения и сделать новые распоряжения. Далее король милостью Божьей, посоветовавшись с архиепископом и призывав в свидетели всех уитэнов, объявляет свою волю относительно наследства, каковое должно быть распределено после его смерти для блага его души и ради сохранения всех богатств, какие он получил от Господа или унаследовал от праотцов. Альфред кратко напоминает обстоятельства, при которых наследство перешло в его руки, перечисляет основные пункты отцовского завещания, а затем излагает свои распоряжения.

Старшему сыну, Эдварду, король оставил земли на западе Англии, в Корнуолле и Сомерсете, включая Уэдмур, «весь бокленд, которым владеет Леофхеах», а также поместья в Уилтшире, Гемпшире и Суррее. Он поручил покровительству Эдварда людей из королевской усадьбы в Чедере, хотя оговаривает их право (дарованное им прежде) самим выбрать себе лорда. Свои бокленды в Кенте, а также Харсборн в Гемпшире и Числедон в Уилтшире, он завещал Винчестеру согласно воле отца (включая те владения Харсборне, которые он сам прежде передал Эгульфу, возможно, тому королевскому конюшему, о чьей смерти Хроника сообщает в 896(897) году).

Младший сын, Этельверд, получил поместья на юге, старинные фамильные владения в Меоне (Гемпшир)[86], а также земли на западе, в Уилтшире, Дорсете, Сомерсете и Девоншире — «все, что я имею у бриттов [on Wealcynne] кроме Трисоншира [часть Корнуолла]». Это последнее пояснение Альфреда любопытно тем, что в нем содержится прямое указание на преобладание кельтского населения в западных областях. Старшей дочери Альфред оставил усадьбу в Уэлло в Сомерсете, второй — два поместья в Гемпшире, а третьей — Чипенгем и две другие уилтширские усадьбы. Двум племянникам, сыновьям Этельреда I, Этельвальду и Этельхельму король передал обширные владения в Суссексе, Гемпшире и Суррее, а своему родичу Осферту — земли в Суссексе. Жена короля, Эалхсвит, получила три поместья: Ламборн, Вантеж (где родился Альфред) и Этандуне (в окрестностях которого он одержал победу над Гутрумом).

Сокровища, принадлежавшие ему лично, Альфред также распределил между своими родичами и последователями. Он завещал по пять сотен фунтов каждому из сыновей, и по сотне фунтов — жене и трем дочерям; по сотне манкузов (примерно 12 100 фунтов стерлингов в нынешних деньгах) полагалось элдорменам и столько же — племянникам и Осферту. Этельреду Мерсийскому, элдормену король даровал меч стоимостью в сто манкузов. Две сотни фунтов Альфред предназначил для «моих людей, которым я делал подарки на Пасху»: эти деньги следовало поделить между ними надлежащим образом. По сто манкузов получили архиепископ Кентерберийский и три епископа — Эсне{320}, Верферт и «епископ Шерборна».

Две сотни фунтов король жертвовал Церкви на добрые дела — за себя, за своего отца и всех друзей, за которых он и отец обычно молились. По желанию Альфреда, пятьдесят фунтов предназначались священникам, пятьдесят — бедным клирикам, столько же — беднякам из мирян, и последние пятьдесят — Церкви, в которой его похоронят. «Я не уверен, — честно пишет король, — будет ли столько денег [feoh], и не будет ли их больше, но надеюсь на это. Если их окажется больше, пусть их поделят между всеми, кому я оставил деньги по завещанию, и я хочу, чтобы мои элдормены и тэны [thenigmenn] распределили их». Далее король повелевает исполнять, насколько возможно, волю его отца и заплатить его собственные долги. В последних пунктах этого пространного завещания Альфред оговаривает условия наследования своего бокленда и права тех людей или сообществ, которым он позволил самим выбирать себе лорда{321}.

В «Правде Альфреда» сказано, что владелец бокленда не вправе передать его какому-либо лицу в обход своих родичей, если в первоначальной грамоте содержится соответствующее запрещение. В завещании Альфред распорядился, что люди, получившие от него бокленды, должны передавать их только членам королевской семьи; если кто-либо из держателей бокленда умрет бездетным, то в соответствии с древним обычаем землю должен унаследовать его ближайший родич по мужской линии из королевского дома. Однако его собственные пожалования, сделанные женщинам, оставались в силе; кроме того, король сохранял за собой право даровать земли и мужчинам, и женщинам, хотя его родичи обязаны были соблюдать интересы законных наследников-мужчин.

Завещание в целом подтверждает все то, что Ассер рассказывает о семье короля. Два сына Альфреда — Эдвард и Этельверд, и три дочери — Этельфлед, Этельгиву и Эльфтрют, были достойны своего отца. В Этельфлед и Эдварде мы замечаем отцовские решительность и трезвый ум. Король Эдвард Старший и Этельфлед, «повелительница мерсийцев», вписали свои имена в историю Англии. Младший сын, Этельверд, учившийся в придворной школе{322}, и Этельгиву, принявшая монашество, первая настоятельница Шефтсбери, унаследовали от Альфреда его стремление к знанию и любовь к ученым занятиям. Эльфтрют, став женой Балдуина II, графа Фландрии{323}, возобновила и укрепила старые дружеские связи между Фландрией и Уэссексом. В 918 году она, от своего имени и от имени своих сыновей Арнульфа и Адалульф (возможно, названного в честь его прадеда, короля Этельвульфа), даровала земли в Кенте гентскому монастырю святого Петра. По свидетельству Ассера, у Альфреда были и другие дети, но они умерли во младенчестве{324}.

Ассер рассказывает о том, как воспитывались старшие сын и дочь короля, а также маленький Этельверд[87], но, очевидно, почти ничего не знает об их дальнейшей судьбе — один из мелких, но весьма показательных штрихов, которые заставляют нас поверить в подлинность «Жизнеописания Альфреда». К тому времени, как Ассер писал свою книгу, Этельфлед уже вышла замуж, но Эльфтрют была еще девочкой и жила с отцом, Этельгиву стала монахиней, но пока не аббатисой. Уильям Мальмсберийский, рассказывая фантастическую историю о любви Эдварда Старшего к дочери пастуха, заявляет, что Эдвард встретился со своей суженой в доме няни, жены королевского герефы (villicus); судя по этому утверждению, дети короля росли в суровой простоте сельской жизни, в одном из королевских поместий. Позднее и сам Эдвард отдал своего сына Этельстана на воспитание Этельфлед и Этельреду Мерсийскому.

В течение недолгого времени, в начале X века образ короля был различим со всей отчетливостью, еще не окутанный призрачной дымкой преданий и легенд. Если мы, сняв слой за слоем позднейшие пелены, попробуем увидеть Альфреда таким, каким видели его современники и каким он предстает в своих литературных трудах, то вместо привычной фигуры величественного «создателя английской монархии» нашему взору явится живой человек, человек искренний и честный, который в огне жизненных испытаний обрел редкие благородство и чистоту.

В источниках не осталось никаких свидетельств о наружности короля, кроме стандартной фразы Ассера о красоте маленького Альфреда{325}. Изображения на монетах — даже если предположить, что художник стремился передать портретное сходство — слишком грубы; впрочем, по ним можно заключить, что у короля были довольно длинные волосы, правильные черты лица и не было бороды. Из-за хрупкости телосложения и приступов болезненного недуга Альфред, наверное, казался слабым, но при этом он охотился, сражался и стойко переносил тяготы, которые сломили бы и физически более крепкого мужчину. В юности он боялся ослепнуть, и в переводах он несколько раз возвращается к мысли о том, сколь ценна для человека способность далеко и ясно видеть; из этого с равной вероятностью следует, что либо с его зрением не все было в порядке, либо, что он, напротив, отличался особенной зоркостью и познал все связанные с этим преимущества. Но едва ли стоит особенно сожалеть о том, что мы так мало можем сказать о внешности Альфреда, ибо сам он хотел, чтобы его помнили по добрым делам, — вполне естественное желание человека, чьими поступками руководила любовь к людям, который, будучи наделен возвышенным складом ума, сумел тем не менее совершить многое в смертном мире.

По природе Альфред был скорее строителем, нежели свободным художником. Дух исследователя, жажда познания, любовь к истине и стремление использовать любое знание в практических целях проявлялись в нем сильнее, чем ощущение прекрасного или религиозный мистицизм. Он, однако, разделял характерное для Средневековья пристрастие к иносказаниям и сравнениям. Море и морские странствия, звездное небо, обычные заботы селянина, труд ремесленника и будни двора — все было исполнено для него некоего высшего смысла. Альфред обладал богатым и живым воображением, но жил больше разумом, чем чувствами. Он много писал о дружбе, и редко — о земной любви. Высокая страсть прорывается в его речи, лишь когда он, перед лицом высших таинств горнего мира, спрашивает себя со страхом и надеждой в сердце, кто он есть, смертны ли его душа и разум, суждено ли им исчезнуть бесследно или они будут жить вечно.

«Зачем мне жизнь, — писал он, — если я ничего не знаю? Что есть высшая мудрость, если не высшее благо? И в чем состоит высшее благо, как не в том, чтобы каждый человек в этом мире любил Бога, как он любит мудрость?.. Ибо, любя мудрость, он любит Бога»{326}.

Верность истине, правде, была определяющей чертой его натуры, и, возможно, именно в этом состоит главный секрет ее притягательности. Искренность намерений и незамутненная чистота духовного зрения помогали Альфреду увидеть за изменчивыми внешними проявлениями глубинную суть вещей, а это знание не устаревает. Он прикоснулся к таинствам жизни и смерти, узнал в полной мере радость и горе, страх и благоговение перед нежданно свершившимся чудом. Добротой и милосердием он снискал любовь своего народа, и на протяжении тысячи лет имя его называли со спокойной любовью и привычным искренним уважением, достойными памяти «мудрого короля», «Альфреда правдивого», «возлюбленного Англии»{327}.

Короля Альфреда считают, наряду с Кнутом Могучим, Вильгельмом Завоевателем, Генрихом II и Эдуардом I, одним из «творцов великой Британии»{328}. Если принять это мнение, из всего приведенного перечня ближе всего к Альфреду стоит Генрих II. Подобно ему, Альфред был скорее толкователем, чем творцом. Как и Генрих II, он, заимствуя континентальные достижения, пытался пересадить их на английскую почву и при этом изменял их настолько, что они превращались в нечто принципиально новое. Альфред сохранил Англию для англов, остановив волну викингских нашествий и ограничив данское влияние пределами Данело. Но он сохранил ее также и тем, что облек в письменную форму древние законы и нормы обычного права, изложив их последовательно на народном языке.

Здесь следует снова вернуться к тому, что Альфред, пользуясь опытом других культур, не копировал рабски ни франкские, ни скандинавские образцы. Он отбирал необходимые элементы и соединял их таким образом, чтобы получившееся целое отвечало нуждам его народа (в той мере, в какой он себе эти нужды представлял), и говорил со своими подданными на языке, который был им понятен. Опираясь на традицию, идущую со времен Ине Уэссекцкого, Альфред заложил в государственную систему те основные принципы, которых придерживались впоследствии его преемники: стремление к централизованному правлению притом, что король и уитэны осуществляют свою власть через посредство местных сообществ, и желание уравновесить могущество монарха влиянием сильной аристократии в условиях, когда и тот и другие пользуются поддержкой народа.

Эдвард Старший, Этельстан, Эдмунд, Эдгар и Этельред II укрепили эти основы настолько, что они смогли устоять под ударами датского и нормандского завоеваний XI века. Если бы Альфред погиб в битве при Этандуне, Англия стала бы скандинавской страной и со временем заняла бы свое место среди государств Северной Европы. Если бы он не составил свою «Правду», английское право неизбежно оказалось бы гораздо более латинизированным, а древнеанглийский язык без него никогда бы не стал литературным языком. В летописании, в интеллектуальной сфере, в политике он бережно сохранил и передал грядущим поколениям все, что сумел спасти из ценных достижений прошлого.

Англосаксонская хроника, «Правда» и четыре перевода стали памятником Альфреду. Сама его робость, боязнь неоправданных новшеств пошли на благо его подданным и обеспечили преемственность общественного развития в ситуации, когда более решительный реформатор разрушил бы старый порядок полностью. Хотя бы этим он заслужил вечную признательность народов, говорящих по-английски и признающих английскую систему правления. Но еще больше мы должны быть благодарны Альфреду за то, что он стал первым правителем, чьи величие и безупречная репутация послужили реальным воплощением политической доктрины, согласно которой общественное служение есть священный долг и привилегии властителя оправданы только тем, что он свято исполняет возложенные на него обязанности.

Истинное благородство души и крови

О, Альфред-воин, снискали тебе славу!

Честность и труды обессмертили твое имя…{329}

ЗАМЕЧАНИЯ ПО ПОВОДУ ДАТЫ СМЕРТИ КОРОЛЯ АЛЬФРЕДА[88]

Какой день считался началом нового года у англосаксов в IX веке — неизвестно, хотя имеются указания на то, что календарный год отсчитывался либо с «середины зимы» или Рождества (25 декабря), либо с осеннего равноденствия (24 сентября) (таким образом, по-видимому, отсчитывал годы Беда Достопочтенный){330}.

Существует также вероятность, что первым днем очередного года считался день Благовещения (25 марта), предшествующий Рождеству по юлианскому календарю{331}. Следовательно, 901 год мог начинаться 25 марта 900 года, 24 сентября 900 года либо 25 декабря 900 года.

Чтобы представить себе всю сложность возникающей хронологической проблемы, достаточно вспомнить, что, помимо того что календарный или церковный год мог отсчитываться с трех разных дат, день, с которого считались года правления короля, не совпадал ни с одной из них; более того, неизвестно, отсчитывались ли годы правления со дня вступления на престол или со дня коронации.

Смерть Альфреда датировалась тремя разными днями — 25, 26 или 28 октября и тремя разными годами — 899, 900 и 901-м. Что касается дня, то большинство свидетельств говорят в пользу 26 октября. В Паркеровской хронике и в рукописях «В» и «С» сказано, что Альфред умер «за шесть ночей до праздника Всех Святых» (1 ноября). Та же дата по римскому календарю (седьмые календы ноября) указана в вустерской хронике (рукопись «D»), хронике Питерборо (рукопись «Е»), двуязычной кентерберийской хронике (рукопись «F») и анналах монастыря святого Неота. Сообщение о смерти короля записано под той же датой в календаре X века, в «Псалтыри короля Этельстана» и в двух календарях XI века, написанных ритмизованной прозой{332}. Кроме того, в четырех рукописях Хроники по поводу смерти короля Этельстана 27 октября (шестые календы ноября) 940 года говорится, что он умер «спустя сорок лет и один день» после того, как скончался король Альфред{333}.

Свидетельство Флоренса Вустерского, писавшего в XII веке, что Альфред умер 28 октября (пятые календы ноября), едва ли можно счесть достойным опровержением четких указаний ранних памятников{334}, и утверждение Этельверда, что король умер за семь дней до праздника Всех Святых, то есть 25 октября, также не подкреплено сведениями хронологически более близких источников{335}.

В силу всего сказанного мы можем верить старому календарю, в котором под 26 октября (седьмые календы ноября) помещена запись ритмизованной прозой:

Король Альфред, умерший в седьмые, возлюблен по-прежнему.

Ælfred rex obiit septenis et quoque amandus.

Определить год смерти короля Альфреда существенно сложнее.

Паркеровская хроника называет 901 год, и та же дата указана в других рукописях, у Флоренса Вустерского и в «Книге монастыря Гайд», составленной в обители, где покоился прах Альфреда. Однако Хроника сообщает, что Этельстан умер спустя 40 лет после смерти своего деда и, таким образом, смерть Альфреда приходится на 900 год. Та же дата приводится в Анналах монастыря святого Неота и в Анналах Камбрии; две винчестерские грамоты, выпущенные в 900 году, датированы «годом, когда умер король Альфред» и «годом, когда король умер и король Эдвард стал править королевством»{336}.

Датировки Хроники в этой ее части не точны, поскольку сообщение о появлении кометы, дополнившее запись 891 года, было ошибочно соотнесено с 892 годом, и, соответственно, события 892 года были записаны под 893-м, в силу чего какое-то время хронология Хроники опережала реальную на год, так что 901 год, указанный в Хронике, на деле может оказаться 900-м.

Все эти рассуждения, однако, не могут служить решающим аргументом, тем более что в этом месте в Хронике имется лакуна (предыдущая запись датирована 898 годом). Возможно, самым веским возражением против датировки 900 годом является тот факт, что, согласно Паркеровской хронике, Альфред правил двадцать восемь с половиной лет: поскольку у нас имеется четкое указание, что он вступил на трон в 871 году «после Пасхи», дата его смерти сдвигается на 899 год.

Мистер Стивенсон приводит убедительные доводы в пользу такой датировки. Симеон Даремский{337}, Анналы Линдисфарне и Этельверд{338} указывают, что Альфред умер в 899 году; во всех трех случаях сведения, очевидно, были почерпнуты из некоего северного источника более раннего периода: данный факт представляется немаловажным, если вспомнить, что традиция связывала имя Альфреда с именем святого Кутберта. В рукописи X века, объясняющей правила отсчета лет от Рождества Христова, содержится непосредственное подтверждение указанной датировки. Там говорится о «нынешнем годе, тринадцатом от начала правления Эдварда Старшего, короля англосаксов» и этот год оказывается 912-м от Рождества Христова; соответственно, вступление на престол Эдварда и смерть его отца приходятся на 899 год.

Кроме того, Этельверд пишет, что Эдвард Старший был коронован в день Пятидесятницы (8 июня) 900 года{339}, чего не могло произойти, если Альфред умер в октябре 900-го. Датировка 899 годом не противоречит сообщению Хроники о смерти Этельстана и указаниям в двух грамотах 900 года, поскольку первый год правления Эдварда продолжался с октября 899 по октябрь 900 года и сороковой год от начала его правления захватывал и 939-й, и 940-й.

Таким образом, вопрос о дате смерти Альфреда можно оставить открытым, хотя аргументы мистера Стивенсона в пользу 26 октября 899 года представляются достаточно весомыми{340}. Если будут найдены убедительные подтверждения того, что англосаксы в IX веке отсчитывали календарный год от 25 марта (предшествующего Рождеству соответствующего года по юлианскому календарю) или от 24 сентября, то многие проблемы хронологии разрешатся сами собой и можно будет принять, что Альфред умер 26 октября 899 года по нашему летосчислению, но, согласно летосчислению того времени, эта дата относилась уже к 900 году.

Эта гипотеза не объясняет, почему в Хронике смерть Альфреда записана под 901 годом, но устраняет противоречия между всеми остальными ранними источниками, в которых сообщается о смерти Альфреда и вступлении на трон и коронации Эдварда Старшего.

Глава X

ЛЕГЕНДА О КОРОЛЕ АЛЬФРЕДЕ

Легендарный Альфред кажется бледной безжизненной тенью рядом с доблестным Карлом из французских «героических песен» или таинственным кельтским Артуром рыцарских романов. В историях, которые складывали об Альфреде после его смерти, нет горестно-трагических эпизодов и ужасающих сцен. Легенда не сделала его непобедимым воином, под стать громовержцу Одину[89], и не приписала ему славы неудачника с возвышенной душой, жертвы обстоятельств и неразделенной любви. Его спокойное мужество не бросается в глаза, его победы кажутся скромными, и в жизни его слишком мало блеска и страсти, чтобы она могла привлечь внимание придворных поэтов и авторов хроник. Истоки альфредовского мифа лежат в фольклорной традиции и церковных или ученых сочинениях, и память о короле-воине, победившем в битвах при Эшдауне и Этандуне, померкла в лучах славы короля-мыслителя, защитника бедняков и любимца святых мужей.

Легенда о мудрости Альфреда, в итоге превратившая его в английского Соломона, уходит своими корнями еще в X век. Автор прошения, направленного Эдварду Старшему, ссылался на решение Альфреда для доказательства своей правоты[90], и его законы почитались как нерушимые заповеди[91]. Этельред II в одной из своих грамот именует Альфреда «мудрым королем»; в Хронике Этельверда (также принадлежавшего к королевскому роду) появляется «великодушный король Альфред, нерушимый столп западносаксонского королевства, справедливейший человек, умелый в бою, искусный в речах и вдохновленный более всего священными книгами».

Одновременно, по всей видимости, стала складываться и фольклорная традиция. Едва ли стоит сомневаться в том, что уже в первое столетие после смерти Альфреда у костра и домашнего очага рассказывались истории о добром короле, о его невзгодах и триумфах, хотя первые записи таких преданий относятся к временам после нормандского завоевания. Прежние войны с викингами забылись, после того как на Англию в последней четверти X века обрушилась новая волна нашествий данов; и репутация «золотого века» закрепилась за мирными временами правления Эдгара.

Лишь в начале XII века, необычайно плодотворного для английской хронистики, возникает интерес и к ранней истории. Флоренс Вустерский, умерший в 1118 году, при составлении своего труда опирался на Англосаксонскую хронику и сочинение Ассера. Хронист сознавал величие Альфреда — об этом свидетельствует набор эпитетов, которыми он отдает должное «королю англосаксов, сыну благочестивейшего Этельвульфа». Он называет его «прославленным, воинственным, победоносным», «ревностным заступником вдов и их детей, сирот и бедняков», «искуснейшим саксонским поэтом, возлюбленным своим народом», «гостеприимным и необыкновенно щедрым», «благоразумным, стойким, справедливым и сдержанным», «терпеливейшим в страданиях, которые постоянно причинял ему его недуг», «рассудительным и внимательным судией», «неутомимым и преданным слугою Господа».

Генрих Хантингдонский, писавший в первой половине XII столетия, счел деяния Альфреда достойными того, чтобы воспеть их в стихах{341}; излагая кратко историю древних английских королей, он пропустил Альфреда, поскольку о нем (как и о некоторых других), нельзя рассказать коротко, ибо его заслуги слишком велики.

В этот период, ознаменовавшийся помимо прочего расцветом монастырей, имя Альфреда оказалось неразрывно связанным с именами английских святых — Неота и Кутберта; труды короля переписывались и читались, соответственно, росла его слава писателя и творца законов, и смутные предания, сохранявшиеся в устной традиции, обретали законченную литературную форму в составе монастырских хроник, житий и проповедей.

Наиболее известная из этих легендарных историй, созданных воображением народа, — это история «об Альфреде и лепешках». Она впервые появляется в Анналах монастыря святого Неота и трех житиях этого английского святого; два из них написаны на латинском, а третье, представлявшее собой проповедь для дня святого Неота, — на древнеанглийском языке. Все три жития, в той форме, в какой они до нас дошли, относятся к XII веку, но в них, по всей вероятности, содержится материал более древних памятников; не исключено, что они восходят к неким источникам X века, вобравшим в себя раннюю устную традицию{342}.

Поскольку в «английскую» проповедь включен рассказ о лисе, которая украла башмаки святого Неота, и фольклорные истоки этого рассказа очевидны, предположение о том, что история о лепешках обязана своим происхождением тому же источнику, кажется вполне уместным. Эта старая, знакомая всем легенда заслуживает того, чтобы пересказать ее в том виде, в каком она впервые была записана на английском языке. Грубоватый юмор, графическая четкость в изображениях удачи и невзгод, контраст убогой обстановки крестьянского дома и сияющего небесного видения сближают ее со средневековыми моралите и на протяжении девятисот лет тревожат воображение англичан{343}.

В проповеди Альфред, «заботясь о спасении своей души», навещает святого Неота в его уединенном убежище в Корнуолле. Святой предрекает, что короля ждут тяжелые испытания, и призывает его отказаться от греховных желаний и послать дары в «Ромебург» и лично Папе Марину, главе Английской школы в Риме. Альфред получает благословение от святого и исполняет его повеления. Святой умирает, и король язычников Гутрум появляется «на востоке земли саксов [Sexlandes])» со своими жаждущими крови воинами.

«Когда король узнал, сколь сильно это войско и как близко оно подошло к земле англов, он бросил своих воинов и воевод [heretogen], свой народ, сокровища и казну, и в страхе бежал… Он пробирался по укромным тропкам и прятался за оградами, брел по полям и лесам, пока, с Божьей помощью, не добрался до Этелни. Там он нашел приют в лачуге свинопаса и послушно делал все, что требовали от него злая жена свинопаса и сам хозяин. Однажды хозяйка разожгла печь и король пристроился рядом, греясь у огня, ибо никто не знал, что он король. Тогда женщина вдруг разозлилась и сердито сказала ему: „Переворачивай лепешки, чтобы они не сгорели; я каждый день за тобой смотрю и вижу, какой ты обжора“. Король повиновался злобной свинопасовой жене и сделал, как она просила».

После этого «добрый король» просит Господа смилостивиться над ним, и молитва его услышана. Все происходит так, как предсказал святой Неот. Сияющий образ святого является королю во сне и успокаивает его, говоря: «Я поведу тебя, следуй за мной со своими людьми». Альфред побеждает Гутрума, тот принимает крещение и возвращается «в свою страну». Королевство Альфреда расширилось, имя короля и его деяния стали известны повсюду, поскольку он знал священные книги «лучше, чем епископы, священники и архидиаконы [high deacons], и христианская вера расцвела в то славное время». Король написал много книг (завершает свой рассказ автор проповеди), а по прошествии двадцати двух лет оставил земную жизнь, ради жизни вечной, «которую Господь даровал ему за его праведность».

В Анналах монастыря святого Неота и латинских житиях излагается та же история, но она расцвечена новыми подробностями. В Анналах (со ссылкой на житие святого отца Неота) свинопас превращается в пастуха коров (vac carius), и Альфред, сидя у огня, приводит в порядок свой лук и стрелы, «и прочее оружие». За этим занятием он забывает о лепешках. «Раздосадованная хозяйка» подбегает и переворачивает их, после чего порицает «непобедимейшего короля» латинским гекзаметром:

Ты сидишь и взираешь на то, как лепешки сгорают,

И не можешь спасти то, что сам бы отведать не прочь.

Heus homo

Urere, quos cernis, panes gyrare moraris,

cum nimium gaudes hos manducare calentes?{344}

Далее рассказывается о том, что Альфред в юности был жестоким и своевольным правителем и не снискал любви подданных. Святой Неот, его «родич», в свое время указал ему на его грехи и предупредил короля о грядущих невзгодах. Он несколько раз является королю в тяжелые минуты и утешает его, а в ночь перед битвой при Этандуне заверяет его, что следующим утром сам поведет английское войско к победе.

В более древнем из двух латинских житий прозаическое повествование перемежается стихотворными вставками, и достоинством его, как написал о нем в XVI веке антиквар Леланд, является «скорее пышность и яркость слога, нежели историческая достоверность». Святой Неот, который сам принадлежит к королевской династии Восточной Англии, сулит своему родичу, английскому королю по имени Hæluredus, адские муки, если он не оставит свои замашки тирана, и велит ему направить послов в Рим, к Папе Марину с просьбой освободить Английскую школу от уплаты дани. Альфред, потрясенный до глубины души, повинуется и получает от Папы обломок истинного креста. Святой Неот умирает. В Англию является жестокий властитель язычников, Gytrum (Гутрум). Он узнает от беглецов о несметных сокровищах Альфреда и о том, где тот собрался проводить зиму. Затем следует этелнийский эпизод. Название Æthelinga-ig толкуется как «Остров Правителей», Clitonum Insula{345}; король находит убежище у свинопаса (subulcus) и остается в его доме несколько дней; жена свинопаса бранит его тем же гекзаметром, что и в Анналах монастыря святого Неота, но в данном случае Альфред сам переворачивает лепешки и следит за ними, пока они не испекутся. Затем Альфред покидает свое укрытие и строит форт на Этелни. Святой Неот является, чтобы подбодрить его. Альфред трубит сбор и созывает своих людей; Гутрум также готовится к бою и собирает войско. Святой Неот появляется снова в образе благообразного старца, чье лицо и одежды сияют, в руках у него меч. Альфред напутствует воинов перед сражением, и святой Неот сам ведет английское войско к Этандуне. Описаны также осада Чипенгема и крещение Гутрума, причем последнее сравнивается с обращением святого Павла.

Второе латинское житие полностью написано прозой, и в нем добавлены еще некоторые подробности. Святой Неот становится сыном короля, носящего имя Edulfus (Этельвульф), властителя одного из четырех английских королевств. Он навещает Папу Марина, и Альфред по совету святого делает пожертвования Английской школе. Жена свинопаса, обвиняя короля в лени, обрушивается на него с жестокими упреками. Альфред, «как новый Иов», терпеливо выслушивает ее и возвращается к лепешкам. Святой Неот перед битвой при Этандуне призывает короля и его воинов сражаться «как воинство Христово» (подобное сравнение часто употреблялось в XI–XII веках применительно к крестоносцам). Во время битвы Альфред видит «Неота, прославленного служителя Христова», идущего впереди войска с королевским знаменем. Он обращается к своим соратникам и обещает им победу, объяснив, что «Неот, непобедимый рыцарь Христа» находится здесь, с ними. Гутрум, которого сравнивают с Голиафом, терпит поражение и обращается в христианскую веру. Савл превращается в Павла, волк — в агнца. Альфред также отрекается от своих заблуждений и правит справедливо до конца жизни «как благочестивый правитель под рукой праведнейшего Владыки».

Дух воинствующего христианства, которым проникнуты эти жития, изобилие библейских цитат и аллюзий, волнующие описания битв, назидательные речи — все отвечало вкусам эпохи крестовых походов. Позднее, когда архиепископ Паркер включил историю «об Альфреде и лепешках» в свою публикацию «Жизнеописания Альфреда», составленного Ассером, она многими стала восприниматься как подлинное свидетельство. Паркер выпустил все упоминания о чудесных явлениях святого Неота Альфреду, и, возможно, поэтому «рассказ о лепешках» обрел большую популярность у читателей-протестантов, чем сохранившаяся в первозданном виде легенда, связывающая этелнийский эпизод с именем святого Кутберта.

В житиях и хрониках XII века, повествующих о судьбе и чудесах Кутберта, этого прославленного северного епископа и святого{346}, рассказывается, как он явился Альфреду на Этелни и поддержал его, внушив ему надежду на лучшие времена; как король, скрывавшийся «три года» в болотах в окрестностях Гластонбери, собрал своих соратников и разбил данов, и как на смертном одре Альфред передал церковь и монастырь святого Кутберта под покровительство своего сына Эдварда, и повелел ему даровать два браслета (armillas) и золотое кадило (thuribulum) святилищу Кутберта{347}.

В этих историях Кутберт приходит в обличье странника к Альфреду и его жене, когда все соратники короля отправляются ловить рыбу и в доме остается только один слуга. Альфред отдает страннику последние хлеб и вино, какие у них остались; слуга протестует, святой исчезает, а люди короля возвращаются с удивительно богатым уловом — тремя лодками рыбы. В ту же ночь Кутберт является Альфреду в видении, открывает свое имя и обещает ему победу. Следующим утром король трижды трубит в рог, собирает войско и побеждает данов.

В другом варианте легенды Альфред отдает половину своего хлеба и вина святому и видит, что его собственная доля при этом не уменьшилась. Святой Кутберт, «рыцарь Христа», появляется в сиянии света, озаряющего маленькую спальню короля и объявляет: «Будь верен мне и моему народу, ибо весь Альбион поручен тебе и твоим сыновьям. Будь справедлив, ибо ты избран королем всей Британии».

Уильям Мальмсберийский, искуснейший рассказчик, иначе излагает предание о святом Кутберте. Невзгоды Альфреда он толкует как наказание всему народу англов за грехи, но святой в видении дает королю надежду на прощение и в подтверждение своих слов совершает чудо. Соратники короля, отправившиеся на поиски пропитания, возвращаются с огромным уловом, хотя стоят холода и река замерзла. Матушке Альфреда, разделившей с ним тяготы изгнания, также является святой Кутберт, когда она погружается в недолгий беспокойный сон на своем жестком ложе.

Уильям Мальмсберийский сохранил для нас и другую красочную историю — о походе Альфреда в лагерь данов под видом поэта или музыканта. Он получил таким способом нужные ему сведения и одержал победу при Этандуне над ленивым и беспечным врагом. «Гудрун, которого мы зовем Гурмунд» принимает крещение и все заканчивается счастливо. Похожая история рассказывается о норманне Анлафе, проникшем в лагерь англосаксов перед битвой при Брунабурге.

Влияние другого «бродячего сюжета»{348} можно увидеть в упоминании Уильяма Мальмсберийского о том, что Альфред повелел повесить на перекрестках дорог золотые браслеты: мир и благоденствие в королевстве были таковы, что сокровища эти никто не брал, хотя они не охранялись. Уильям Мальмсберийский также приписывает Альфреду такое политическое достижение, как создание сотен и десятков; исходя из этого можно сделать вывод, что уже к середине XII века в образе Альфреда стали видеть воплощение идеала «справедливого короля». Попытка представить Альфреда реформатором судебной и административной систем тем более интересна, что она была предпринята в то время, когда англо-нормандские правоведы и политики пытались навести порядок в путанице англосаксонских обычаев и законов.

Даже после того, как в середине XII века Гальфрид Монмутский потряс воображение западного мира своими историями о фантастических приключениях Мерлина и короля Артура, гораздо более прозаического короля — Альфреда — не забыли. Артуровские сказания приковали все внимание слушателей, внимавших им в дворцовых залах, замках или на привале во время военного похода; легенды об Альфреде, с их благочестивой назидательностью, юридическими мифами и моральным уроком, продолжали жить в монастырских кельях, государственных собраниях, крестьянских лачугах и деревенских трактирах. Лайомон, переложивший на английский язык поэму Васа, представляющую собой стихотворный пересказ «Истории бриттов» Гальфрида Монмутского, ввел в свое произведение короля Альфреда; правда, король упоминается только в качестве переводчика бриттских законов королевы Марки (персонификации Мерсии){349}:

После того

Через много сотен лет

Пришел король Альфред,

Возлюбленный Англии{350}

И перевел закон на английский.

Seotthen ther after

Mani hundred winter

Com Alfred the King

Engelondes deorling

And worhte the lawe an Englis.

В XIII веке, ознаменовавшемся подъемом национального чувства и долгой борьбой за свободу в период правления Иоанна Безземельного и Генриха III, в литературе оживает и начинает развиваться английская традиция. В предшествующие времена народные предания занимали место на страницах латинских прозаических сочинений, теперь легенда о справедливости и мудрости Альфреда, о его благочестии и любви к своему народу обрела голос в английской поэзии. Еще в XII веке Эйлред (Этельред) из Риво писал об альфредовских «притчах», которые тот складывал, чтобы наставлять на путь истинный и развлекать подданных. Винчестерский хронист описывает «блистательное умение» Альфреда кратко изрекать мудрые мысли, в котором его никто не мог превзойти. Похоже, и ранее XIII века в уста короля вкладывали заповеди народной мудрости: в стихотворении «Сова и соловей» «король Alured», «Alured разумный», упоминается как автор тех афористичных речений, которыми обмениваются во время разговора две птицы.

Более обширное собрание рифмованных афоризмов такого рода сохранилось в двух рукописях XIII века под названием «Наставления (или Речения) короля Альфреда» (Documenta Regis Aluredt). Поэма начинается с рассказа о том, как уитэны — тэны и епископы, ученые люди, графы и рыцари — собрались в Сифорде в Суссексе по повелению короля Альфреда:

Пастырь Англии,

Возлюбленный Англии,

В земле английской он был королем.

Englene herde,

Englene derling,

In Engelonde he was king.

Пролог заканчивается похвальным словом королю, учившему свой народ жить по чести:

Альфред был королем в английской земле,

Муж очень сильный и приятный в обращении;

Он был королем и церковником

И любил всей душой творения Господа;

Слова его были мудры,

И всех деяний его не перечислишь.

Он был мудрейшим человеком

Из всех, кто жил в английской земле.

Alfred he was in Englelonde a king,

Wei swithe strong and lufsum thing;

He was king and clerc,

Full wel he lovede Godis were;

He was wis on his word,

And war on his werke;

He was the wisiste mon

That was in Englelonde on{351}.

Далее Альфред, «утешитель Англии» (Englene frowere) разъясняет своим подданным, в чем состоят долг каждого доброго христианина и обязанности короля и благородного человека: эти рифмованные сентенции являют собой пространное изложение в феодальном духе идеи «трех сословий», высказанной в «Боэции». Король, граф, принц, клирик и рыцарь должны судить справедливо, править по закону, а рыцарь обязан, кроме того, защищать свои земли, чтобы богатый мог жить в мире, а крестьянин — спокойно «свой плуг влачить, свой луг косить, свой хлеб сеять». За наставлениями следуют «речения короля Альфреда», в которых говорится о бренности земной жизни и тщете земного богатства. Каждое из речений предваряет фраза «thus quoth Alfred» («так говорит Альфред»).

Вторая часть поэмы открывается призывом к «дорогим друзьям» Альфреда выслушать и понять его «умные и мудрые» советы. Они облечены в форму афоризмов, отражающих житейскую философию того времени, обыденные воззрения английских крестьян. «Разумный сын — счастье отца», «лучше дитя нерожденное, чем не битое», «кто даст жене власть над собой, не будет хозяином своего слова». Здравые предупреждения не верить ни жене, ни другу, не полагаться на прочность земного благоденствия и вести себя сдержанно и благоразумно выглядят немного циничными, но это ощущение сглаживается за счет других изречений. В них, хотя «альфредовские» они только по названию, присутствует доблестная стойкость, созвучная натуре короля:

Пусть о горе твоем не знает враг,

Садись в седло и скачи вперед с песней.

Или

Куда бы ни шел ты, в конце скажи:

Пусть будет, что будет, на все воля Божья.

Эта последняя рекомендация вполне согласуется с собственными словами Альфреда: «Я скажу поэтому, как скажет любой христианин: правит в мире Божественный закон, а не судьба»{352}.

Третья часть, «Притчи», содержит наставления, адресованные сыну короля. Каждый отрывок начинается с фразы: «Так говорит Альфред: „О возлюбленный сын мой…“». Король велит своему сыну быть отцом и повелителем для подданных, родителем для ребенка и другом для вдовы, утешать и защищать бедных и слабых, самому соблюдать законы и помнить Бога. В этом тексте в странной смеси с правилами житейской мудрости и расхожими пословицами возникает (в той же форме, в какой Альфред воспринимал ее в IX веке) давняя мысль о короле, подчиненном закону; как показала вскоре Баронская смута, эта идея и через 300 лет оказалась достаточно притягательной, чтобы под ее знамена собирались борцы за свободу{353}.

В XIII веке Мэтью Парис, монах из Сент-Олбанса, составил, опираясь на труды своих предшественников, собственную хронику, которая впоследствии стала образцом и основным источником сведений для средневековых историков. В этом сочинении Мэтью Парис собрал разрозненные фрагменты легенды об Альфреде и объединил их в связное и занимательное повествование. Альфред сжигает лепешки, строит на острове Этелни крепость «с башнями и стенами», отправляется в Корнуолл навестить святого Неота, возвращается на остров и беседует с явившимся ему святым Кутбертом, дает обет построить при Этелни монастырь, побеждает в сражении на Этандуне, отдает Gytro (Гутруму) в качестве фьефа Восточную Англию, назначает Деневульфа, бывшего свинопаса с Этелни, епископом Винчестера{354}, делит Англию на сотни и округа, развешивает золотые браслеты на перекрестках и умирает полновластным правителем всей английской земли, кроме Нортумбрии и Восточной Англии.

В красивой рукописи «Большой хроники» (Chronica Maiora), которую Мэтью Парис подарил Сент-Олбансу, имеется портрет короля Альфреда, каким представлял его себе монастырский художник: борода, правильные черты лица, корона в обычном стиле XIII века{355}. В руке король держит свиток с надписью: «Он был первым монархом, который один правил во всей Англии» (Primus in anglia regnavi solus, scilicet monarchal){356}.

Образ «первого английского монарха» запечатлелся в сознании патриотически настроенных англичан и вытеснил более живописную фигуру победителя викингов. Память о давних сражениях с язычниками растворилась в ослепительном сиянии фантастических легенд, рожденных в эпоху крестовых походов{357}. О Гутруме, Хэстене и Ролло повествуют отдельные истории{358}, и слава Альфреда (Alvrekr и Alrekr), короля англосаксов, осталась слабым отблеском в северных сагах{359}.

В XIV веке альфредовский миф пополнялся, в основном, в стенах монастырей и университетов. «Зерцало судей», датируемое, предположительно, концом XIII века, рисует нам Альфреда, повесившего за один день четыре десятка и еще четырех неправедных судей, притом что в его времена суд присяжных уже считался древним английским институтом. Новый элемент вносит в легенду еще более поздняя «Книга монастыря Гайд»: в ней рассказывается об основании в 886 году Оксфордского университета «в присутствии прославленного непобедимого короля Альфреда, чье сладостное, как мед, имя останется у всех на устах», клириков и простых подданных королевства. Был создан постоянный штат профессоров и ридеров. Святой Неот преподавал теологию, святой Гримбальт — богословие, Ассер — грамматику и риторику, Иоанн, монах из Сент-Девидса, — логику, музыку и арифметику, другой Иоанн (вероятно, Старый Сакс) — геометрию и астрономию. Этот пассаж, несомненно, был включен в книгу, чтобы почтить память Гримбальта, первого настоятеля монастыря Гайд; в той же «Книге» рассказывается, как Гримбальт и Альфред выступали перед национальной ассамблеей, упрекая собравшихся в невежестве и убеждая их учиться.

Ральф Хигден в своей «Всемирной хронике» (Polychronicon) пошел еще дальше и утверждал, что Альфред, по совету святого Неота, основал в Оксфорде «школы, где обучали разным искусствам». Согласно другому варианту легенды, возникшему примерно в то же время, Альфред основал оксфордский Юниверсити-Колледж; это предание сослужило практическую службу в 1379 году, когда Глава и студенты Колледжа просили Ричарда II изъять судебное дело, в котором они были замешаны, из ведения Суда Королевской скамьи и передать его Тайному Совету{360}. Они ссылались на то, что Колледж основан по королевскому повелению, по приказу благородного предка Ричарда, короля Альфреда, и добились желаемого. «Книге монастыря Гайд» Альфред обязан не только своей репутацией основателя оксфордских колледжей; из нее мы узнаем, что он не только ввел «сотни», но и поделил королевство на графства, и можем почерпнуть нелепую историю о том, как Альфред в юности ездил в Ирландию в надежде на то, что ирландский святой Модвенна исцелит его от неизлечимой болезни, и как этот святой впоследствии основал в Англии два женских монастыря — Стренешаль и Поллисвитам{361}, в котором приняла постриг сестра Этельвульфа, «святая Эдит».

В XIV веке безудержная фантазия создателей альфредовского мифа достигает своего апогея в сказочной истории о младенце Нестинге, которого Альфред нашел в птичьем гнезде на вершине дерева, когда охотился в лесу. Мальчик был необыкновенно красив, одет в пурпур, на руках у него сияли золотые браслеты и король взял на себя заботы о его воспитании{362}.

Хотя романтичные и изобретательные историки XV века не изменили легенду по сути, они пополнили ее некоторыми новыми деталями. «Благородный король Альфред» в полном соответствии с веяниями времени основал в Оксфорде три колледжа, «в честь Святой Троицы», в которых преподавали грамматику; логику и философию; и теологию. Он послал своего сына Этельверда учиться в университет, а Гримбальт стал его первым ректором{363}. Сам король был образованным человеком и перевел на английский:

Законы Трои и Брута,

Законы молинтинов и маркиан,

Законы данов, составленные с большим умом,

И из греческих — лучшие, те, что годились.

The lawes of Troye and Brute,

Lawes Moluntynes and Martians congregate,

With Danyshe lawes that were well constitute,

And Grekysche also well made and appropate{364}.

Слава Альфреда как исторического персонажа и героя легенды в те времена выросла настолько, что в 1441 году Генрих VI обратился к Папе Евгению IV с просьбой о канонизации «первого монарха прославленного королевства Англии». Папа отклонил просьбу, но Альфред, судя по всему, действительно считался святым «не по папскому календарю, но по календарю английского народа»{365}.

В период ученого ренессанса XVI века на фоне общего увлечения классическими штудиями интерес к ранней истории Англии поначалу несколько угас, но в итоге изучение античности способствовало выработке более научного, критического подхода к древнему наследию. Поэты и драматурги елизаветинской эпохи черпали вдохновение скорее в кельтских, нежели в английских исторических памятниках, но ученые и любители старины со временем стали все чаще и активнее обращаться к свидетельствам англосаксонского прошлого.

В 1574 году появилась паркеровская публикация «Жизнеописания Альфреда» Ассера (Ælfredi Regis Res Gestæ), значение которой, несмотря на все ее недостатки, трудно переоценить. Она была напечатана англосаксонским шрифтом, «из почтения к древности источника», и титульный лист ее украшал портрет Альфреда, созданный воображением художника. Издание Камдена, в которое вошел фрагмент, касающийся Оксфордского университета, увидело свет в 1602–1603 годах; отдельно этот отрывок (якобы заимствованный из «полной рукописной копии сочинения Ассера, бывшего в те времена профессором») был опубликован в 1600 году в камденовской «Британии». Согласно этой версии истории Оксфордский университет уже в IX веке мог похвастаться своей древностью; Гримбальт выступает как реформатор и вызывает большое недовольство университетских «старых наставников» (scholastici), пытаясь заставить их преподавать по-новому. Альфред приезжает в Оксфорд, чтобы разрешить спор; он выслушивает доводы обеих сторон и может лично убедиться, ознакомившись с хроникой, что существующий порядок обучения в университете установили благочестивые и образованные люди — святой Тильда, Мелкин, Нений, Кентигерн и прочие — и что святой Герман, когда посещал Британию, его одобрил. Альфред призывает оппонентов объединиться и трудиться вместе, но обиженный Гримбальт уезжает в новый монастырь, основанный Альфредом в Винчестере, и велит перенести туда гробницу, которую он приготовил для себя в склепе каменной церкви святого Петра в Оксфорде: эту церковь сам же Гримбальт и построил{366}.

Несомненно, эта удивительная история была выдумана специально, чтобы поддержать притязания Оксфорда в споре с Кембриджем на тему о том, какой из двух университетов древнее. Яростное противоборство по этому поводу вспыхнуло после заявления, сделанного неким патриотом Кембриджа во время визита в университет королевы Елизаветы в 1564 году. Он сказал в своей речи, что история Оксфорда восходит к правлению короля Альфреда, в то время как Кембридж был основан Кантабером, испанским принцем-изгнанником, нашедшим убежище при дворе бритте кого короля Гургунтия, а если эти сведения кому-то кажутся вымыслом, то у Кембриджа есть другой, совершенно реальный основатель, живший раньше Альфреда — король Восточной Англии Сигеберт, открывавший в VII веке школы в своем королевстве{367}. Позднее кембриджцы изменили тактику и стали отрицать претензии оксфордских коллег на то, что их университет создан Альфредом, указывая, что ни в одном из жизнеописаний уэссекцкого короля Оксфордский университет не упоминается. Публикация Камдена, таким образом, пришлась очень кстати, ибо в ней содержалось не только свидетельство современника Альфреда о возрождении университета, но и прямое указание на то, что университет был основан еще до прихода германских племен в Британию.

Этот фрагмент, однако, изначально вызывал некоторое недоверие: Камдена подозревали в том, что он вместе со своим другом, антикваром Генри Сейвилом, его сочинил. Читатели публикации Камдена замечали противоречия в датировках и фактах, и сэр Джон Спелман, свято веривший в то, что Альфред создал Оксфордский университет, писал по поводу версии Камдена, согласно которой король просто его восстановил: «Новые заплаты не подходят к старому одеянию, вставка не согласуется с остальною повестью, и тем самым обнаруживается ее более позднее происхождение». Однако легенда продолжала существовать, и Альфреда по-прежнему считали если не основателем, то возродителем университета.

Сэр Джон Спелман описывает «прекрасный витраж» в оксфордской церкви святой Марии, где «в чарующих картинах и дивных стихах рассказана история о том, как Альфред со славой основал Оксфордский университет». В канун дня святого Мартина в университетских колледжах читались молитвы за здравие всех их нынешних покровителей и за упокой души умерших благодетелей, «а в первую очередь, короля Альфреда, основателя университета».

Появление паркеровской публикации книги Ассера и ученые споры, разгоревшиеся вокруг камденовского издания, вышедшего тридцатью годами позже, пробудили интерес к полузабытой фигуре Альфреда и в более широких слоях населения. История о лепешках приобретает новый колорит в непритязательной балладе, сложенной не позднее 1578 года (то есть четыре года спустя после публикации паркеровского издания Ассера){368}. Альфред бредет в одеждах нищего, ища соперника для состязания:

В Сомерсетшире по холмам

Бредет и видит он:

Идет навстречу свинопас,

Проворен и силен.

Король с пастухом решают драться и договариваются, что победитель получит в награду еду, которую свинопас несет с собой в заплечном мешке.

И каждый храбро отвечал

Ударом на удар.

Мечи звенели, но пастух

Был доблестен и яр.

Альфред просит пощады. Пастух берет его в услужение, дает ему как задаток «круглый пенни» и ведет его в дом, к своей сердитой жене Джиллиан. Далее следует эпизод с лепешками:

Сидел и улыбался он

Недавнему врагу,

И тут хозяйка принесла

Лепешки к очагу.

Но на огне — вот вам беда!

Обуглился кусок.

Хозяйка в крик: «Ах ты, лентяй!

Перевернуть не мог?

Скорей ты б их сырыми съел,

Прям с очага украв,

Чем стал бы за стряпней следить —

А все твой подлый нрав!

Смотри, еще хоть раз сплошай —

Получишь тумаков!»

Король смиренно все сносил,

Но стал лицом суров.

На следующее утро Альфред трубит в рог, его «лорды и рыцари» собираются к нему, пастух и его жена думают, что их сейчас повесят, но король проявляет великодушие. Он дарит им овец и пастбища, а взамен лачуги жалует им прекрасный дворец. В обмен на это пастух должен доставлять ему каждый год молочного ягненка, а Джиллиан — перед Новым годом приносить шерсть для королевских одежд. Благодарный пастух говорит:

За милость Альфреда, клянусь,

Отныне каждый год

Моя волынка, государь,

Хвалу вам воспоет.

(Пер. М. Виноградовой)

Героем баллады «О короле Олфри и старом аббате»{369} в ее первоначальном варианте, вероятно, тоже был Альфред: в ней аббат спасает себе жизнь, попросив своего брата, пастуха, предстать вместо него перед королем и ответить на три вопроса, которые тот ему задаст.

Альфредовский миф сумел пережить даже политические неурядицы XVII века. В правление Якова I Уильям Друри написал на латыни трагикомедию об Альфреде, появление которой ознаменовало очередной этап в развитии легенды. Чуть позднее, в 1634 году, Роберт Поуэлл опубликовал отдельной небольшой книгой написанную им «Жизнь Альфреда, первого учредителя иерархического правления в нашем королевстве, восстановившего Оксфордский университет. С параллелями из жизни нашего верховного повелителя Карла до 1634 года». В этом сочинении нелепости альфредовской легенды приправлены вычурной лестью. В нем Неоте, первый оксфордский преподаватель богословия, становится сыном Этельвульфа от Юдифи; об Альфреде говорится, что он возродил Оксфордский университет, эту «прославленную школу», «питомник искусств и учености», который «был опустошен и повержен во прах» во время войн с данами; все прочие истории, касающиеся короля, автор также доводит едва ли не до абсурда. Он подробно рассказывает, как Альфред «с подлинно королевским благочестием» следил за выплатой десятины, этого «справедливого вознаграждения за тяжкие труды», а завершает книгу подробное, но весьма надуманное сопоставление «двух несравненных властителей» — Альфреда и Карла I.

Гораздо большую ценность с научной точки зрения представляет книга сэра Джона Спелмана «Жизнь Альфреда Великого», написанная, по всей видимости, после начала Гражданской войны, когда роялист Спелман находился вместе с Карлом I в Оксфорде. Там он умер во время эпидемии, вспыхнувшей в военном лагере роялистов летом 1643 года, и его книга осталась в рукописи. Глава оксфордского Юниверсити-Колледжа Обадия Уолкер перевел ее на латынь и опубликовал в 1678 году с посвящением Карлу II, которого он сравнивал с Альфредом. Воззрения Уолкера были расценены как «папистские»{370}, и в 1686-м ревностные оксфордские протестанты с позором сбросили с пьедестала каменную статую короля Альфреда, установленную перед воротами Юниверсити-колледжа в 1683 году.

Спелман первым добавил к имени Альфреда титул «Великий», заимствовав его у Барония, итальянского кардинала и историка Церкви, жившего в XVI веке: Бароний, рассказывая о событиях 878 года, упоминал об Альфреде, «которого заслуженно именуют великим» (Magnus, merito nuncupatus){371}.

Сочинение Спелмана стало первой биографией Альфреда, написанной на английском языке, и по нынешним меркам автора можно обвинить в излишней доверчивости, наивности и отсутствии критического подхода. Однако нельзя не признать, что он прочитал множество источников и изложил материал прекрасным языком, убедительно и со знанием дела. Он считал, что Альфред ввел в Англии суд присяжных, ошибочно трактуя альфредовские установления «об оправдании королевских тэнов двенадцатью равными» и «оправдании наместника клятвами двенадцати наместников» как систему круговой поруки, и указывал, что у нас нет достоверных подтверждений того факта, что Альфред разделил Англию на шайры и округа. Спелман исходил из удобного предположения, что часть уэссекцкого законодательства была утрачена, а разбирая историю об основании Оксфордского университета, он честно попытался взвесить все аргументы и прийти к объективному выводу.

В период Гражданской войны помыслы англичан обратились к проблемам более суровым и насущным, нежели праздное изучение старины. Но хотя солдаты-пуритане Уоллера развеяли по ветру прах англосаксонских королей{372}, пуританский поэт Мильтон{373} восхищался Альфредом, который «в силу благородства натуры стал Зерцалом правителей», и задумывал написать трагедию или «героическую поэму» о многотрудной жизни короля на острове Этелни.

В начале XVIII века появление знаменитой «Энциклопедии» Хикса, в которой были помещены прекрасные гравюры с изображением недавно найденной «Драгоценности Альфреда», послужило толчком к развитию научных археологических изысканий. В 1722 году Френсис Вас опубликовал любопытное издание книги Ассера с развернутой апологией камденовской вставки в текст{374}. Тот же Вас в «Письме к доктору Миду», напечатанном в 1738 году, обсуждал вопрос о точном месте битвы при Эшдауне. Он считал, что изображение Белого Коня вырезано на склоне холма в честь этого победоносного сражения и что таков был «штандарт» или «герб» саксов. При всей нелепости многих своих утверждений Вас нередко выказывал здравый смысл и проницательность, и его рассказ о «самом безупречном из всех монархов, когда-либо вступавших на английский трон» является подлинным шедевром красноречия. Френсис Вас определенно не заслужил тех жестоких обвинений, с которыми набросился на него Филалет Рустик (Philalethes Rusticus) в своем опусе под названием «Наглость и обман нынешних любителей древностей», где автор утверждал, что альфредовский герб представлял собой не коня, а крест с пятью геральдическими птицами, подобный тому, что украшает Кемпсфордскую башню в Глостершире{375}. Рустик ссылался в качестве главного аргумента на «надежнейшее свидетельство Оксфордского Альманаха за 1735 год, в котором король Альфред изображен сидящим на троне под своим гербом, точно повторяющим герб на Башне, только без одной из птичек»{376}. Вас возражал ему, отстаивая свою позицию с помощью потрясающих доводов, основанных на связи английского Белого Коня с Хенгестом и Хорсой и Белым Конем Ганновера, однако пояснил, что, по его мнению, крест был избран в качестве королевского герба в правление Альфреда{377}.

Просвещенные любители старины таким образом переносили в альфредовские времена схоластику, рыцарский кодекс и геральдику позднего Средневековья, а история самого Альфреда, «образцового правителя германской расы»{378}, привлекла в ганноверскую эпоху внимание поэтов и драматургов второго ряда.

Томсон, в своих «Временах года» назвавший Альфреда «лучшим из королей», в 1740 году написал в соавторстве с Дэвидом Мале комедию «Альфред», в которой впервые прозвучала песня «Правь, Британия». Тяжеловесная двенадцатитомная эпопея Блекмура на ту же тему была посвящена (в чем видится не предполагавшаяся автором ирония) Фредерику, принцу Уэльскому, распутному сыну Георга II, как сочинение, весьма подходящее для юного принца, которому предстояло стать главой Британской империи и справедливым правителем английского народа. Доктор Джонсон не осуществил своего намерения написать «Жизнь Альфреда», но в период с 1750 по 1850 год одна за другой появляются, по крайней мере, шесть пьес и поэм, материалом для которых послужили история Альфреда и альфредовская легенда, в том числе пьеса в пяти актах, созданная Хоумом, автором «Дугласа». В названиях этих «однодневок» отразилась с определенностью историческая ситуация в которой они сочинялись: «Король-патриот», «Битва при Эддинтоне, или Свобода Британии», «Альфред, или Волшебное знамя» и пр. То были времена Великой французской революции и зарождения романтизма в литературе{379}.

В начале XIX века мы наблюдаем похожую картину. Шелли в своей оде «Свобода» уделил «саксу Альфреду» только пару строк, но Вордсворт в двух прекрасных сонетах, посвященных Альфреду и его потомкам, воспел «Повелителя арфы, чье копье несет свободу», «Зерцало правителей» и «Возлюбленного Англии»{380}. В 1848 году в Вантеже устраивались празднества и гулянья в честь тысячелетия со дня рождения короля. Были выпущены медаль, юбилейная публикация литературных трудов Альфреда в переводе на английский язык и несколько иллюстрированных изданий, рассказывавших об истории Англии IX века. Примерно в те же времена немецкий патриот Рейнольд Паули, бежавший в Англию после поражения революции 1848 года, пытался смягчить горечь изгнания, сочиняя биографию Альфреда, короля свободной страны, подчинявшегося конституции{381}.

Но наряду с серьезными произведениями фигура короля Альфреда периодически появлялась в массовой литературе, бурлесках и фарсах. Он стал персонажем сентиментальных повестей и приключенческих романов, рождественских пантомим и музыкальных комедий; его имя мелькает в сатире Теккерея{382} и на страницах «Панча». Истории о лепешках и об арфе менестреля рассказывались в любой детской и в любой деревенской школе Англии, а благодаря захватывающей повести{383} Тома Хьюза все читатели узнали о «древнем Белом Коне», которого каждый год требуется расчищать. В 1872 году в Оксфордском Юниверсити-Колледже был дан торжественный обед по случаю его предполагаемого тысячелетнего юбилея, и, хотя имя короля Альфреда уже не открывает перечень основателей и покровителей университета, чья память ежегодно отмечалась, в университетском справочнике до сих пор значится, что «Главный колледж университета… обычно называемый Юниверсити-Колледж, основан, как считается, в 878 году Альфредом Великим»{384}.

Наконец, в 1901 году отмечалось тысячелетие со дня смерти Альфреда, и в связи с этим внимание публики вновь обратилось к его биографии и достижениям. В Винчестере была установлена статуя короля работы Хеймо Торникрофта, ее открытие сопровождалось торжественной церемонией, речами, благодарственным молебном и исполнением песни. В честь короля выпустили еще одну медаль, спущенный на воду новый военный корабль «Король Альфред» увековечил имя легендарного создателя английского флота, а история правления Альфреда и его литературные произведения были рассмотрены во всех подробностях в многочисленных книгах и лекциях.

Самым удивительным во всех этих юбилейных торжествах стал тот факт, что они обнаружили со всей наглядностью преемственность с древней легендарной традицией и единодушное уважение всех европейских наций к непреходящей славе и высокому духу английского короля, к его «трезвому разуму, согретому, отчасти неосознанно, огнем живого воображения», в котором лорд Розбери видел залог истинного величия{385}.

Каждая эпоха видела короля Альфреда по-своему, но во всех этих образах — далеких от реальности, смутных, искаженных и даже гротескных — виден, пусть только как слабый отблеск, свет, который в середине IX века «забрезжил во тьме». Немало горьких сожалений было высказано по поводу того, что современная историческая наука безжалостно разрушила старые легенды. Но на самом деле подлинную легендарную традицию разрушить нельзя — настолько прочно она вошла в жизнь народа. Мифы прошлого создают историю будущего, ибо люди, творящие ее, черпают вдохновение не в истине самой по себе, а том, что они считают истиной. Легенды, сложившиеся вокруг короля Альфреда, могут быть лишь неясным отражением реальных событий его жизни или просто вымыслами позднейших веков. Но в их бесхитростной искренности мы видим подтверждение того, что Альфред был дорог простым людям, что бедняки видели в нем своего защитника, и добрая память о его делах по-прежнему живет в стране, ради которой он трудился и воевал. Ибо Англия могла бы сказать словами, начертанными золотом на «Драгоценности Альфреда»:

ÆLFRED МЕС НЕНТ GEWYRCAN

АЛЬФРЕД ПОВЕЛЕЛ МЕНЯ СДЕЛАТЬ.

Приложение

Надпись на памятнике королю Альфреду в Этелни:

«Король Альфред Великий в 879 году от рождества Христова потерпел поражение от данов и нашел приют в лесу Этелни. Здесь он скрывался от врагов целый год. После этого он вернулся на трон и в благодарность за защиту, которую он получил по благоволению свыше, основал в этом месте монастырь, пожаловав ему все земли острова Этелни. Желая увековечить память о столь знаменательном событии в жизни прославленного короля, Джон Слейд, эсквайр Монсела, лорд Северного Петертона, владелец Этелни, воздвиг этот памятник в 1801 году».

Надпись на постаменте статуи короля Альфреда в Вантеже

(работа графа Глейчена, открыта 14 июля 1877 года):

«Альфред нашел ученость в упадке и возродил ее. Просвещение было забыто, и он восстановил его. Законы не исполнялись, и он вернул им силу. Церковь претерпела унижение, и он возвысил ее. Землю разорял ужасный враг, и он спас ее. Имя Альфреда останется в памяти до тех пор, пока человечество почитает свое прошлое».

Библиография

I. ИСТОЧНИКИ

1. King Alfred’s Westsaxon version of Gregory’s Pastoral Care / Ed. by H. Sweet. Early English Text Society. Vols. xlv, xlvi. 1871–1872.

2. King Alfred’s Orosius / Ed. by H. Sweet. Early English Text Society. Vol. Ixxix 1873.

3. The Old English version of Bede’s Ecclesiastical History of English People / Ed. by T Miller. Early English Text Society. Vols. xcv, xcvi. 1890–1891.

4. An Old English Martirology / Ed. by G. Herzfeld. Early English Text Society. Vol. xcvi. 1900.

5. King Alfred’s Anglo-Saxon version of the Compendious History of the World / Ed. by J. Bosworth. 1859.

6. King Alfred’s Old English version of Boethius De Consolatione Philosophiæ / Ed. by W. Sedgefield. 1899.

7. King Alfred’s version of the Consolations of Boethius / Trans. By W. Sedgefield. 1900.

8. King Alfred’s Old English version of St. Augustine’s Soliloques / Ed. by H. Hargrove. Yale Studies in English, 13. 1902.

9. King Alfred’s version of St. Augustine’s Soliloques / Trans, by H. Hargrove. Yale Studies in English, 22. 1904.

10. Two of the Saxon Chronicles Parallel / Ed. by Ch. Plammer, J. Earle. Oxford. Vol. I. 1893; Vol. II. 1899.

11. The Anglo-Saxon Chronicle / Ed. and. trans, by B. Thorpe. Roll Series, 23. 1861.

12. Die Gesetze der Angelsachen / Ed. by Liebermann. Halle. Vol. I (text). 1903. Vol. II. Part. I: Glossary. 1906; Vol. II. Part. II: Notes. 1912.

13. Ancient laws and institutes of England. London, 1840.

14. The Legal Code of Ælfred the Great / Ed. by M. Turk. Boston, 1893.

15. Cartularium Saxonicum / W. De Gray Birch. 3 vols. London, 1885–1893.

16. Codex Diplomaticus Aevi Saxonici / Ed. J. Kemle. 6 vols. London, 1839–1848.

17. A hand-book of Land Charters and other Saxonic Documents/ Ed. J. Earle. Oxford, 1888.

18. Asser’s Life of king Alfred together with the Annals of St. Neot / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904.

19. Annales rerum gestarum Ælfredi Magni / Ed. by F. Wise. Oxon, 1722.

20. Asser’s Life of King Alfred / Six Old English Chronicles. Trans, by J. Giles. London, 1847.

21. Asser’s Life of King Alfred / Church historians of England. Trans, by J. Stevenson. Vol. II. London, 1854.

22. Asser’s Life of King Alfred / Kings Classics. Trans, by L. Jane. London,1908.

23. Ethelwerdi Chronica. Monumenta Historica Britannica.

Завещание Альфреда опубликовано в:

1. Liber Vitae: register and martyrology of New Minster and Hyde Abbey / Ed. by W. de Gray Birch. Winchester, 1892.

2. Cartularium Saxonicum /W. De Gray Birch. Vol. IL London, 1887.

3. Liber monasterii de Hyda / Ed. by E. Edwards. Roll Series, 45. 1866.

4. A hand-book of Land Charters and other Saxonic Documents / Ed. J. Earle. Oxford, 1888.

5. Annales rerum gestarum Ælfredi Magni / Ed. by F. Wise. Oxon, 1722.

Отдельная публикация завещания: О. Manning. 1788.

II. ЛИТЕРАТУРА

1. J. Spelman. The Life of Alfred the Great / Ed. by H. Hearne. 1709.

2. J. Spelman. Ælfredi Magni Vita / Trans, into latin by C. Wase. 1678.

3. R. Pauli. Köning Ælfred und seine Stelle in der Geschichte Englands. Berlin, 1851.

4. R. Pauli. Life of King Alfred / Trans, by. T Wright. 1852.

5. R. Pauli. Life of Alfred the Great I Trans, by B. Thorpe. 1853.

6. Ch. Plummer. The life and times of Alfred the Great. Oxford, 1902.

7. The Proverbs of Alfred / Ed. by C. Skeat. Oxford, 1907.

8. The whole works of King Alfred the Great? Ed. by J. Giles. 3 vols. London, 1852–1853.

9. W. Ker. The Dark Ages. Edinburgh, 1904.

10. B. Ten Brink. Early English Literature / Trans, by H. Kennedy. London,1883.

11. A. Ebert. Allgemeine Geschichte des Mittelalteis im Abendlande. VM. II. Leipzig, 1874.

12. R. Wülker. Grudriss zur Geschichte der Angelsachsischen Litteratur. Leipzig, 1885.

13. L. Miles. King Alfred in literature. Baltimore, 1902.

14. C. Keary. The vikings in western christendom. London, 1891.

15. J. Steenstrup. Normannere. Copenhagen, 1876–1882.

16. E. Dümmler. Geschichte des ostfrankischen Reichs. Band. I Ludwig der Deutsche. Band. IL Die letzten Karolinger, Konrad I. Leipzig. 1862–1865.

17. E. Freeman. The history of Norman Conquest in England. Oxford, 1876–1879.

18. J. Green. The Conquest of England. London. 1883.

19. H. Chadwick. Studies on Anglo-Saxon Institutions. Cambridge, 1905.

20. H. Chadwick. The origin of the English nation. Cambridge, 1907.

21. J. Earle. The Alfred Jewel. Oxford, 1901.

22. A. Bowker. Alfred the Great. London, 1899.

23. A. Bowker. The King Alfred Millenary. London; N. Y, 1902.

Произведения Генриха Хантингдонского, Симеона Даремского, Уидьяма Мальмсберийского, Джефри Гаймера, Мэтью Париса, Ранульфа Хигдена и других опубликованы в Scriptores Rerum Brittanicorum (Roll Series).

Хроника Флоренса Вустерского издана в составе Monumenta Historica Britannica; сочинение «Ингульфа из Кройленда» — в Rerum Anglicarum Scriptores. Vol. I. Oxford. 1684.

Генеалогия короля Альфреда

Издательские Данные

Беатрис Аделейд Ли

АЛЬФРЕД ВЕЛИКИЙ, ГЛАШАТАЙ ПРАВДЫ,

СОЗДАТЕЛЬ АНГЛИИ

848–899 ГГ.

Главный редактор Чубарь В. В.

Ведущий редактор Карачинский А. Ю.

Художественный редактор Лосев П. П.

Верстка Антоновой Е. А.

Корректоры Певчее В. А., Мартьянова Г. Н.

Подписано в печать 25.11.2006.

Формат 84 г 108 ¹⁄₃₂.

Усл. печ. л. 20,16. Гарнитура NewtonC.

Бумага офсетная. Печать офсетная.

Тираж 1 000 экз. Заказ № 5.

ООО «Издательство „Евразия“»

197110, Санкт-Петербург, ул. Барочная, д. 2, лит. А, пом. 3-Н

Отпечатано с готовых диапозитивов

в типографии ООО «ИПК „Бионт“»

199026, Санкт-Петербург, Средний пр. В.О., д. 86

тел. (812) 322-68-43

Примечания

1

Откр. 21:10.

2

Автор употребляет этот термин, вероятно, имея в виду Вселенскую, соборную Церковь. Разделение христианства на католичество и православие тогда еще не произошло. — Примеч. пер.

3

В те времена захватчиков, приплывавших со Скандинавского полуострова, называли «данами», «норманнами» и «викингами». В Англии нарицательным стало наименование «даны», вероятно потому, что впервые англосаксы столкнулись именно с выходцами из Дании. Континентальные хронисты именуют скандинавских воинов «норманнами» — «людьми с Севера», или реже, викингами. По поводу этимологии слова «викинг» существуют разные мнения, но скорее всего оно каким-то образом связано с древнескандинавским глаголом «vikja» — «поворачивать», «двигаться обходным путем». — Примеч. пер.

4

Константинополь, столица Византийской империи. — Примеч. ред.

5

Корнелий Тацит. О происхождении германцев и местоположении Германии. Пер. А. С. Бобовича под ред. М. Е. Сергиенко / Корнелий Тацит. Собр. соч. в 2-х т. Москва. 1991. С. 381. — Примеч. пер.

6

Иер. 6:1.

7

Автор не совсем прав. Срединное франкское королевство после смерти Лотаря в 855 году было поделено между его сыновьями; его младшему сыну, носившему то же имя, что и его отец, достались земли между Северным морем и Вогезами — именно они получили в его честь название Лотарингия. Впоследствии это название закрепилось за областями, расположенными в верховьях Мааса и Мозеля. — Примеч. пер.

8

Цит. по: Нитхард. История в четырех книгах. Пер. с лат. А. И. Сидорова / Историки эпохи Каролингов. М., 1999. — Примеч. пер.

9

О рукописях Англосаксонской хроники см. гл. VII. — Примеч. пер.

10

То есть Уэссекс. — Примеч. пер.

11

См. ниже гл. VII.

12

Не вполне понятно, почему автор стремится придать некий особый смысл этому выражению. Древнеанглийское «feng to rice» (получить власть) употребляется в Хронике постоянно, когда сообщается о начале правления короля. — Примеч. пер.

13

Бывший священник, добивавшийся освобождения Кента из-под власти Мерсии. — Примеч. пер.

14

В оригинале «vassal king». Этот термин, а также синонимичные ему «underking», «sub-king» используются в английской традиции для передачи латинского титула «subregulus». Переводчик старался по возможности избегать употребления словосочетания «вассальный король», поскольку в данном случае сложно говорить о каких-либо вассальных отношениях, заменяя перечисленные выше английские термины более общими наименованиями «ставленник» или «король… правящий под рукой верховного короля». — Примеч. пер.

15

Англ, churl, boor — свободный простолюдин, крестьянин.

16

«Gores» представляют собой «клинообразную полоску земли по краям поля, имеющего неправильную форму». «Lynches» — насыпи между искусственно созданными террасами на склоне холма. Оба термина свидетельствуют об использовании в земледелии системы открытых полей. — Примеч. пер.

17

Скоп (то же, что скандинавское «скальд») — человек, получавший награды за свое поэтическое ремесло, главным образом за то, что складывал и исполнял хвалебные песни в честь властителей. — Примеч. пер.

18

Под нормандцами автор имеет в виду войска герцога Нормандии Вильгельма Завоевателя, вторгнувшиеся в Англию в 1066 г. — Примеч. пер.

19

Популярная в эпоху Средневековья игра, в которой фишками служили девять камешков. — Примеч. пер.

20

Ксантенские анналы, 873. — Примеч. пер.

21

Отсылка к др. — англ, глаголу «forpferde» (буквально: ушел (прочь, совсем)), который постоянно употребляется в Англосаксонской хронике в смысле «умереть». — Примеч. пер.

22

По поводу перехода бывшего мерсийского Беркшира во владение Уэссекса см. ниже.

23

Так англичане насмешливо называли Наполеона I Бонапарта. — Примеч. пер.

24

Это утверждение не вполне точно, ибо первым из английских королей, принявших помазание, был Эгфрит, сын Оффы Мерсийского, помазанный в 787 году на царство в Мерсии. См.: F. Stenton. Anglo-Saxon England. Oxford, 1971. PP. 218–219. — Примеч. nep.

25

Свидетель — человек, который исполняет роль своеобразного «крёстного» во время обряда конфирмации. Считается, что если крёстный принимает на себя отчасти обязанности отца, то свидетель становится, скорее, учителем и духовным наставником. — Примеч. пер.

26

См. гл. VII.

27

Автор, вероятно, имеет в виду решение короля Этельреда в 1012 году пригласить к себе на службу в качестве наемников викинга Торкеля с его дружиной. — Примеч. пер.

28

Автор, вероятно, имеет в виду так называемый «Абингдонский картулярий», содержащийся в двух латинских рукописях середины-конца XII века, текстологически тесно связанный с Англосаксонской хроникой. Употребленное здесь название не вполне уместно, ибо Абингдонской хроникой (или Абингдонской рукописью) обычно называют манускрипт «С» Англосаксонской хроники. — Примеч. пер.

29

Англ. «people in arms» — термин для ополчения. — Примеч. пер.

30

Современный переводчик и издатель хроники Этельверда, А. Кемпбел, перевел лат. «occidentali exercitu» как «западносаксонское войско». — Примеч. пер.

31

У нас нет, однако, никаких доказательств того, что наступление велось совместными силами этих двух военных образований. Ср. с. 117 и гл. VI, с. 129.

32

Линкольнширский тэн, в 1070 году поддержавший датского конунга Свейна, попытавшегося сместить Вильгельма и получить английскую корону. После того как Свейн, заключив мир с Вильгельмом, отплыл в Данию, Херевард с горсткой сторонников укрылся в болотах и совершал дерзкие вылазки против нормандцев. Сразу после его гибели о нем была сложена песнь, и впоследствии вокруг его имени сложилась богатая легендарная традиция. — Примеч. пер.

33

Более подробно этот вопрос рассматривается ниже: с. 156–158.

34

Точнее 4500 воинов. — Примеч. пер.

35

См. гл. VII.

36

См. гл. VII.

37

Имеется в виду «Подражание первому посланию Горация» Поупа. Буквальный перевод этих строк: «Но каждый ребенок другую песню станет петь: „Добродетель, смелые ребята! Добродетель делает короля”». — Примеч. пер.

38

Англ, king, и древнеангл. cyning этимологически связаны с супп — семья, род, народ. — Примеч. пер.

39

См. гл. VII, с. 241.

40

См. с. 164.

41

См. с. 274.

42

См. с. 197.

43

То есть за попытку причинить вред собственности или людям, находящимся под защитой короля. — Примеч. пер.

44

См. гл. VIII, с. 294.

45

См. с. 243, 271.

46

См. с. 160–161.

47

См. с. 173; др. англ, hræl — одежда, одеяние.

48

См. гл. VI, с. 154.

49

См. гл. VI.

50

См. гл. IV, с.96.

51

См. гл. III, с. 71.

52

См. с. 258.

53

См. гл. X.

54

См. с. 254.

55

См. с. 190.

56

Здесь автор не совсем прав. В таком переводе нет ничего удивительного, ибо oeceras означает «поля». — Примеч. пер.

57

В древнеанглийском тексте употреблено слово cildfesrtan. Обычно полагают, что festran — это падежная форма от festre (сущ. женского рода), то есть речь идет о няне. Возможно, однако, что это форма от — festra (сущ. мужского рода) и имеется в виду наставник, воспитатель. — Примеч. пер.

58

См. гл. VII, с.173.

59

См. гл. III, с. 63; и гл. IV, с. 99.

60

Соответственно около 6, около 3 и 2,5 см. — Примеч. пер.

61

Уильям Мальмсберийский, рассказывая о битве при Гастингсе (14 октября 1066 года), писал, что король Харольд поставил на холме, где расположилось его войско, два знамени — свой личный штандарт и знамя с изображением «золотого уэссекцкого дракона»). — Примеч. пер.

62

См. гл. V, c. 115.

63

Сейчас, согласно общепринятому мнению, альфредовскими переводами считаются «Обязанности пастыря», «Утешение философией» и «Монологи», а также, предположительно, прозаический перевод первых пятидесяти псалмов. См. напр. The Blackwell encyclopaedia of Anglo-Saxon England/Ed. by M. Lapidge, J. Blair, S. Keynes, D. Scragg. Oxford. 1999. — Примеч. nep.

64

См. с. 164.

65

См. с. 164, 166–167.

66

Поскольку текстологические взаимоотношения между рукописями очень сложны, многие современные исследователи предпочитают говорить не о разных «Хрониках», а о различных версиях Англосаксонской хроники. — Примеч. пер.

67

Автор допускает неточность: Англосаксонская хроника начинается не с рождения Христа, а с прихода Цезаря в Британию. — Примеч. пер.

68

В настоящее время большинство историков не разделяют этого взгляда. — Примеч. пер.

69

Сейчас практически все исследователи отвергают гипотезу, что автором Хроники является сам король Альфред. Тем более это относится к записям 893–897 годов. — Примеч. пер.

70

См. с. 234.

71

Джон Беньян (1628–1688) — английский писатель-пуританин, автор аллегорических романов. — Примеч. пер.

72

Нортумбрийский и мерсийский диалекты по своему происхождению являются англскими. — Примеч. пер.

73

См. гл. IX.

74

См. с. 242.

75

См. с. 220.

76

См. с. 181–182, 213–214, 217–218.

77

См. гл. X.

78

См. гл IX.

79

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) — английский писатель и лексикограф, автор «Словаря английского языка». Джеймс Босуэлл, друг Джонсона, написал его биографию, в которой он не скрывает своего восторженного отношения к своему герою. Он приводит множество изречений Джонсона, благодаря чему тот прослыл автором метких афоризмов. — Примеч. пер.

80

См. гл IX.

81

См. гл. VII.

82

См. гл. VII, с. 185.

83

Эта гипотеза автора основана на весьма сомнительном прочтении латинского текста Этельверда. А. Кемпбелл подготовивший современное издание Хроники Этельверда, толкует фразу Этельверда иначе: Этельнот сражался с данами Йорка, владевшими большой частью мерсийских земель к западу от Стемфорда. — Примеч. пер.

84

См. гл. VII.

85

Хронист поясняет, что даны сумели спустить свои корабли на воду раньше, чем смогли это сделать англосаксы. — Примеч. пер.

86

См. гл. II, с. 35.

87

См. с. 218.

88

English Historical Review. Vol. XIII, p. 71; Two of the Saxon Chronicles Parallel/Ed. by Ch. Plammer, J. Earle. Oxford. 1899. Vol. II. P. 112; British Numismatic Journal. Series I. Vol. IV P. 241; Vol. V. P. 381; Athenum. 1898, Nos. 3672–3675; 3688, 3690, 3693; 1900, Nos. 3804, 3810–3811, 3814, 3817; 1901, Nos. 3819–3820, 3870; Stenton F. M. Æthelweard’s account of the last years of King Alfred’s Reign/English Historical Review. Vol. XXXIV. P. 79.

89

Неточность автора. Один никогда не был богом-громовержцем; в крайнем случае на эту роль мог бы претендовать Тор. — Примеч. пер.

90

См. гл. VII, с. 197.

91

См. гл. VII, с. 168, 195.

Комментарии

1

В древнеанглийском языке основные слова для обозначения «войска» — fyrd, here, werod и fetha; слово hloth использовалось, когда речь шла о маленьком вооруженном отряде. Этимологически fyrd связано с глаголом faran, «идти, перемещаться», широко применявшимся для обозначения любого движения, не обязательно соотносящегося с военными действиями. В свою очередь, here связано с hergian «грабить, разорять», werod — с ж «муж, воин», fetha — с fet, «стопа». В ранних древнеанглийских поэмах fyrd и here используются как синонимы; кроме того, fyrd употребляется и в качестве синонима folc («люди, народ»), если речь идет о воинах. Позднее терминологические различия становятся более резкими: fyrd и werod сохраняют широкое значение, в то время как here и hloth начинают соотноситься с агрессией и насилием, так что в конце концов here становится устойчивым наименованием для любого викингского войска. В Законах Ине (13, 1) градация между воровской шайкой, hloth и here проводится следующим образом: here объединяет более тридцати пяти человек; hloth — от семи до тридцати пяти; шайка — меньше семи. Во времена Ине наказанию подлежали и те, кто присоединялся к hloth, и те, кто отказывался присоединиться к fyrd, а в Англосаксонской хронике hloth используется наравне с here применительно к викингам. (Alfred, 29–31; Ine, 51; Ine, 14, 15; Англосаксонская хроника, 894). Альфред требовал hlothbote для hloth, убившего без вины свободного человека.

2

Данное описание отчасти заимствовано из У. Powell. Scandinavian Britain. London, 1908. Ряд исследователей датирует эту находку XI веком.

3

Если к указанной в перечне дате появления Кердика и Кюнрика в Британии — 495-й год (сказано, что 494 года минуло от Рождества Христова), добавить 396 лет — названный там же срок правления рода Альфреда в Уэссексе, то мы получаем 891 год, и именно в этот год происходит первая смена почерка в Паркеровском манускрипте. См.: The Anglo-Saxon computation of historic time in the ninth century / British Numismatic Journal. Series i. 1907. Vol. IV. P. 278.

4

Asser’s Life of king Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 152, note on с. I, i.

5

Англ. Ockley.

6

Англ. Oakley.

7

Данное предположение высказал мистер Мэлдон в Victoria County. History. Vol. I. Surrey. Wesminster, 1902. P. 331. Доводы в пользу других мест можно найти в Asser’s Life of king Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 178, note on c. 5, vi.; Proceedings of the Hampshire Field Club / Ed. by Cooksey. 1904. H. Belloc. The Stane Street. London, 1913.

8

Cartularium Saxonicum / Ed. by W. de Gray Birch. Vol. II. London, 1887. P. 46. No. 459.

9

King Alfred’s Old English version of Boethius De Consolatione Philosophiæ / Ed. by Walter John Sedgefield. London. 1899. (В дальнейшем в ссылках дается просто как Boethius — Примеч, nep.) XXXVI. VI. Р. 108.

10

Ibid. XIX. Р. 46.

11

King Alfred’s Orosius / Ed. by H. Sweet. Early English Text Society. Vol. LXXIX. London. 1883. (В дальнейшем в ссылках дается просто как Orosius — Примеч. пер.) (I, ХПП), XXL РР. 56–57. Carmine… recitato.

12

Профессор Стентон в Е Stenton. The Early history of the Abbey of Abingdon. Reading, 1913. PP. 28–29 высказал предположение, что «окончательное возвращение Беркшира» в состав уэссекцкого королевства явилось результатом этого договора. Оно могло произойти и раньше, еще до рождения Альфреда, либо стать закономерным следствием того, что уэссекцкие короли владели древними наследными поместьями в Беркшире. Так или иначе, присоединение Беркшира к Уэссексу было свершившимся фактом в 860 году, когда элдормены Беркшира и Гэмпстеда объединились, чтобы дать отпор данам, атаковавшим Винчестер. Соответственно, «потеря Беркшира, возможно, была той ценой, которую Бюрхред уплатил за помощь Этельвульфа». Король западных саксов даровал земли Беркшира своему тэну в 856 году.

13

Tha was domne Leo papa on Rome.

14

Много позже Альфред разъяснял латинское слово purpura как «королевское одеяние», знак королевской власти (King Alfred’s Westsaxon version og Gregory’s Pastoral Care / Ed. by H. Sweet. Early English Text Society. Vol. XLV, XLVI. London, 1871–1872. (В дальнейшем в ссылках дается просто как Pastoral Саге — Примеч. nep.) XIV). Вполне возможно, что он сам довольно смутно представлял себе место консула в структуре власти. В ранних трудах он иногда оставляет слово consul без перевода, а иногда заменяет его на элдормен, в то время как в древнеанглийской версии Беды оно переводится как «король» (cyning): «Аэций, трижды консул» превращается в «Aetius, trice cyning» и в другом месте вместо consul в древнеанглийском варианте значится «consul and cyning» (The Old English version of Bede’s Ecclesiastical History of the English People / Ed. by T Miller. Early English Text Society. Vol. XCV, XCVI. London, 1890–1891. (В дальнейшем в ссылках дается просто как Bede — Примеч. пер.) Bk. I). В «Орозии» Альфред, вводя в текст историю Регула, который, побывав в рабстве, отказался вернуться на свою консульскую должность, пишет, что Регул отказался быть королем (Orosius. VI). Позднее, переводя Боэция, Альфред, видимо, решил, что на его родном языке аналогом титула «консул» является heretoga. Боэций, пишет он во вступлении, «был консулом, то есть тем, кого мы называем heretoha»; так же он именует в этой работе и Регула. Неудивительно, что в самом начале своих литературных трудов он не стал возражать против описания своего собственного введения в консульскую должность как «помазания в короли».

15

Cartularium Saxonicum/ Ed. by W. de Gray Birch. Vol. II. London, 1887. P. 86. No. 486; Codex Diplomaticus Aevi Saxonici / Ed. by M. Kemble. London, 1839–1848. No. 276.

16

Cartularium Saxonicum / Ed. by W. de Gray Birch. Vol. II. London, 1887. P. 62. No. 467; Codex Diplomaticus Aevi Saxonici / Ed. by M. Kemble. London, 1839–1848. No. 269. Она датируется 855 годом, но индиктион неверен. Возможно, она относится к 853 году.

17

Asser’s Live of King Alfred together with the Annals of St. Neots/Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 186. Note on c. 11, ii.

18

Asser’s Live of King Alfred together with the Annals of St. Neots/Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 243. Note on c. 46, x.

19

Boethius. XV. P. 34.

20

Имеются, однако, некие указания на то, что земли эти располагались на востоке Вустершира, где, как выяснилось, король Виглаф даровал земли некоему элдормену, именуемому Мукел Эснинг, вероятно, старшему Мукелу (см. Е Stenton. The history of the Abbey of Abingdon. Reding, 1913. P. 26, note 1). См. также Asser’s Live of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 227. Note on c. 29, v. Существовал также некий Мукел minister.

21

См. описание приступа, поразившего Карла Толстого в 873 году, и сообщение Вертинских анналов о смерти в 863 году Карла Прованского, которого «долго терзала эпилептическая немощь».

22

См. Ch. Plummer. The Life and The Times of Alfred thr Great. Oxford, 1902. P. 214.

23

Cum suis sodalibus (Asser’s Live of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford. 1904. P. 27). В древнеанглийских глоссариях в качестве эквивалента sodalis предлагается gesith.

24

Этельвульф владел землями в Пенгбурне, которые мерсийский король Беорхтвульф даровал ему как элдормену в 844 году (Cartularium Saxonicum I Ed. by W. de Gray Birch. Vol. II. London. 1887. P. 20. No. 443). Исходя из этого профессор Стентон (Op. cit. Р. 26–27) предположил, с весьма большой долей правдоподобия, что Беркшир в то время все еще находился под властью Мерсии и что Этельвульф был изначально мерсийским элдорменом, верно служившим также и Уэссексу.

25

Е Stenton. The Early histiry of the Abbey of Abingdon. Reading, 1913. P. 27. Паули (R. Pauli. Life of King Alfred / Trans, by B. Thorpe. London. 1853) истолковал слова Этельверда так, что тело Этельвульфа отвезли в Дерби даны.

26

См. статью W. Simcox. English Historical Review. Vol. I. P. 218.

27

По любопытному совпадению поместье Асседоне принадлежит к «сотне», называемой Nachededorne, «голый терн», но названия, связанные с деревьями, постоянно встречаются в англосаксонских грамотах.

28

Альфреда сравнивают с Иудой во втором варианте Абингдонской хроники. Но и в первом варианте его порицают за то, что он отнял поместье. Монастырь, очень небольшой, вероятно, располагался в королевских землях (см. Е Stenton. The Early histiry of the Abbey of Abingdon. Reading, 1913. PP. 30–31). Альфред передал Эпплфорд (позднее — поместье Абингдон) своему тэну Деормоду. См., по всей вероятности подлинную, его грамоту: Cartularium Saxonicum / Ed. by W. de Gray Birch. Vol. II. London, 1887. P. 223. No. 581.

29

Plummer C. The life and times of Alfred the Great. Oxford. 1902. PP. 89–91. Мистер Пламмер сравнивает положение, которое занимал «секундарий», с положением кельтского таниста, чей титул также означает «второй».

30

Ассер называет цифру восемь, но, возможно, это просто ошибка. В Хронике римская цифра девять написана как VIIII, и ее легко было прочесть как VIII, то есть восемь.

31

Orosius (III, VII), XIII. PP. 118–119.

32

Перевод «Истории против язычников» Орозия дает нам особенно ценный материал для сопоставления древнеанглийских и латинских терминов. В нем Альфред использует в качестве аналога латинского exercitus на равных fyrd и here, но то и другое употребляются как общие обозначения и Альфред четко различает в их составе три «подразделения»: кавалерию, пехоту и флот. Таким образом, в его трактовке Александр Македонский собирает fyrd для войны с персами, состоящий из пешего here (fethehere), конного here (raedehere) и флота в 180 кораблей. Пирр, царь Эпира, ведет в бой армию пехотинцев (gangehere), конное войско (raedhere) и «войско кораблей» (sciphere). Едва ли стоит сомневаться, что эти три рода войск были представлены в уэссекцком фюрде, когда Альфред принял над ним командование. См.: Orosius (III, VIII), XVI. РР. 124–125; (IV, I), IV, I. РР. 154–155.

33

J. Earle. Two Saxon Chronicles. Oxford, 1865. PP. lix, 304; Steenstrup. Normannere. Vol. II. Copenhagen, 1876–1882. P. 69, note 1.

34

Ch. Oman. England before Norman Conquest. S. I. 1910. P. 452; A. Major. Early Wars of Wessex / Ed. by C. Whistler. Cambridge, 1913.

35

Boethius. XXIX. I. P. 65–66.

36

J. Lappenberg. A history of England under Anglo-Saxon Kings/Trans, by B. Thorpe. London, 1845. P. 52; Pauli. R. Life of Alfred the Great/Trans, by B. Thorpe. London, PP. 161–162. Ср. легенду об Альфреде и святом Неоте (гл. X).

37

Vita Johannis Gorziensis / Ed. by Pertz. SS, IV. P. 343.

38

Подробнее об этих легендах см. в гл. X.

39

Гаймер называет его Ubbe.

40

См. также Matthew Paris. Chronica Majora / Ed. by H. Luard. Roll Series, 57. Vol. I. Cambridge, 1872. P. 410.

41

Текст надписи, выбитой на памятнике, приводится в Приложении. Мейор (Е Major. Early wars of Wessex / Ed. by C. Whistler. Cambridge, 1913. PP. 154–155) упоминает о древней дамбе, соединявшей Этелни и Боробридж.

42

На одном из витражей в церкви, созданных уже в наше время, изображен король Альфред.

43

Dux… Æthelnoth abluit post lavacrum eundem in loco Vuedmor. Этельверд, будучи сам элдорменом, пользовался видимо некими собственными источниками сведений об элдорменах и их деяниях. Ср. рассказ об Этельноте из Сомерсета и Одде из Девона (с. 177, 119), а также об Этельвульфе, элдормене Беркшира (с. 88).

44

Автором этой гипотезы является Лаппенберг. Ее придерживаются также Паули и Стивенсон (см. Asset’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 279.

45

Plummer C. The Life and the Times of Alfred the Great. Oxford. 1902, PP. 46–47.

46

Мнение Стинструпа (J. Steenstrup. Normannerne. Vol. II. Copenhagen, 1878. P. 74, notel), которое разделяют профессор Эрл и мистер Пламмер (Two of the Saxon Chronicles Parallel / Ed. by. Ch. Plammer, J. Earle. Oxford. Vol. II. 1899. P. 95; Ch. Plammer. The Life and the Times of Alfred the Great. Oxford, 1902. P. 50), что составитель Англосаксонской хроники в погодных статьях 878–896 лет запаздывает на год в датировках событий, относящихся к норманнам, едва ли можно счесть обоснованным. В Хронике названы правильные даты смерти Людовика Заики и битвы при Сокуре. Вопрос о том, с какого дня англосаксы отсчитывали год в те времена, также до конца не решен (см. Asset’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 282, note 1).

47

Согласно расчетам полное солнечное затмение, случившееся 29 октября 878 года, было видно в северных областях Германии примерно с часу пополудни до половины четвертого. «Девятый час» начинался в два, а вечерня — без четверти четыре. Эти данные точно согласуются с утверждением Ассера и с утверждениями континентальных анналистов, что затмение произошло «примерно час спустя после десятого часа» или «после девятого часа». Возможно, англосаксонский анналист, связывая смерть Людовика Заики с «помрачением солнца», спутал два затмения. См. Asset’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. PP. Ixxviii, cxxviii; P. 280, note on c. 59.

48

В аннале 881 года.

49

Two of the Saxon Chronicles Parallel / Ed. by Ch. Plammer, J. Earle. Oxford. Vol. II. 1899. P. 99; Ch. Plammer. The Life and the Times of Alfred the Great. Oxford, 1902. P. 109; Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 324, note on c. 83.

50

Ранке называет Альфреда вторы м основателем Лондона (L. von Ranke. Weltgeschichte. Leipzig, 1881. P. 43).

51

Она свидетельствовала одну из грамот Этельреда как «супруга» (conjux) в 880 году. Дата, поскольку она не согласуется с индиктионом, скорее всего, ошибочна. Этельфлед не могла родиться ранее 869 года.

52

Уже одно это показывает, как отметил Шмидт в своем издании англосаксонских законов, что данный договор не мог быть составлен в 878 году — прежде, чем даны поселились в Восточной Англии.

53

Согласно Анналам монастыря святого Неота, Гутрума похоронили в Headleaga, в Восточной Англии (вероятно, в Хедли, в Суффолке).

54

Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford. 1904. P. 286, note on c. 65.

55

Гиббон полагает, что послы могли отправиться в Египет (Е. Gibbon. Tha age of Antonines; from the history of decline and fall of the Roman Empire. London. 1886. P. 47). Ср. упоминание о «трех Индиях» легенде о святом Варфоломее (Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots I Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 288, note 3).

56

Сначала в Беневент, потом в Рим.

57

См. W. Hunter. The Indian Empire: its history, people and products. London. 1907. P. 290.

58

Leechdoms, wortcunning and starcraft of Early England / Ed. by T. O. Cockayne. Cambridge, 1864. Roll Series, 35, Vol. II. P. 290.

59

Butan oelcum gerethrum означает также и без руля, поскольку кораблями управляли с помощью весла.

60

Карл Толстый умер в январе 888, а не в 887 году, как утверждает Хроника.

61

Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. 1904. P. 273, note on c. 56, 2. Подобное предположение высказывал в 1801 году мистер Бик, профессор современной истории Оксфордского университета. См. также D. Lysons. Magna Britannia. I. London, 1806. P. 162.

62

J. Milner. A history civil and ecclesiastical and survey of the antiquites of Winchester. London, 1798. P. 129. note 3; Two of the Saxon Chronicles Parallel / Ed. by Ch. Plummer, J. Earle.

63

Vol II. Oxford, 1899. P. 307; J. Ramsay. The Foundations of England. Oxford, 1898. P. 253.

64

Версия доктора Клиффорда, епископа Бристольского (Proceedings of Somerset Archæological and Natural Hist. Society. Vol. 1.1877. PP. 11–27,50-53. См. также C. W. Whistler. King Alfred and the Danes / Memorials of Old Somerset. Ed. by F. J. Snell. 1906; C. W. Whistler. King Alfred Campaign from Athelny/Saga-Book of Viking Club. Vol. I. Part. II. PP. 153–197.

65

Веские аргументы в пользу сомерсетского Эдинтона содержатся в W. Greswell. The story of the Battle of Edinton. Taunton, 1910; A. Major. Early Wars of Wessex/Ed. by C. W. Whistler. Cambridge, 1913.

66

Boethius. XVII. P. 40.

67

Cura Pastioralis. IX. P. 58.

68

Boethius. XXXV. III. P. 97.

69

Annales rerum gestarum ælfredi Magni Vita / Ed. By F. Wise. Oxon, 1722. (В дальнейших сносках просто Asser — Примеч. nep.). С. 91.

70

В средневековой латыни это слово имело два значения.

71

Boethius, XXXVII. I. Р. 111.

72

Ibid.

73

Ibid. XXX. II. P. 69.

74

Ibid. XXXVIII. I. P. 115.

75

Ibid. XXXVII. I. P. 111.

76

Ibid. XIII. P. 136.

77

Это слово этимологически связано с латинским aevus.

78

Asser. С. 106.

79

King Alfred and Mosaic Law / Transactions of Jewish Historical Society of England. Vol. VI. 1912. P. 21.

80

Boethius. XVII. Р. 40.

81

Pastoral Cure. VII. PP. 50–51.

82

Boethius. X. P. 22.

83

Orosius (I, XII), XIX, PP. 52–53.

84

Bede. Bk. I. C. 7 (VII). P. 34; C. 13 (X). P. 48–49 (heah ealdorman).

85

Погодная статья 495 года.

86

Alfred 37, 38; 38,1; 38,2; 42,42,1–7.

87

Chadwick H. M. Studies on Anglo-Saxon Institutions. Cambridge, 1905. PP. 192, 193, 271.

88

Chadwick H. M. Studies on Anglo-Saxon Institutions. Cambridge, 1905. PP. 228.

89

Wicgefera в Паркеровской рукописи («А»).

90

Рукопись «А».

91

Рукописи «В», «С», «D».

92

Другие истолкования слова wealhgerefa см. в Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by E Liebermann. Vol. II. Part II. Halle. 1912.

93

Alfred 4, 2. «ge ceorle ge eolre».

94

Chadwick H. M. Studies on Anglo-Saxon Institutions. Cambridge, 1905. P. 314, note 1.

95

Тацит. Германия, гл. 14.

96

Boethius, XXXVII. I. P. 111.

97

Orosius (II, ПИ), IV. PP. 72–73; Bede. Bk. II. C. 13 (X). PP. 134–135; Boethius, XXXVIII. I. P. 116; Pastoral Cure. III. PP. 34–35, L. PP. 392–393. См. также отрывки из альфредовских переводов «Монологов» блаженного Августина (King Alfred’s Old english version of St. Augustine’s Soliloques / Ed. by H. Hargrove. Yale, 1913. (В дальнейших сносках просто Soliloques — Примеч. nep.) Bk. I. PP. 35, 37), в которых он пишет, что ему нужно богатство, чтобы «привечать и содержать» людей, которые нуждаются в его покровительстве.

98

Soliloquies. Bk. I. P. 44.

99

Ine. 24,2.

100

Ine. 51.

101

Orosius (I, X), XV. P. 46.

102

Pastoral Саге. XXXVIII. PP. 276–277.

103

Orosius (II, VIII), XIX. PP. 92–93. «thæt fæsten… thæt hie Capitoliam heton (in arce Capitolini)».

104

Полный перечень бургов, включающий и некоторые пропущенные здесь, приводится в Cartularium Saxonicum / Ed. by W. Birch. Vol. III. London, 1893. P. 671; E Maitland. Domesday Book and beyond. Cambridge, P. 502; H. Chadwick. Studies on Anglo-Saxon Institutions. Cambridge, 1905. P. 204.

105

Четыре новых монетных двора, основанных внуком Альфреда Этельстаном, расположены в бургах, упомянутых в перечне: Уэрхеме, Шафтсбери, Ланпорте и Уоллинфорде (English Historical Review. Vol. XI. P. 759).

106

Cartularium Saxonicum / Ed. by W. Birch. Vol. II. London, 1887. P. 220. No. 577

107

Вплоть до 999 года английский флот именуется в Хронике таким образом.

108

Погодная статья 896 (897) года Англосаксонской хроники.

109

Из расчета по два человека на весло численность команды составляла примерно шестьдесят человек.

110

Р. Vinogradoff. English Society in eleventh century. Oxford. 1908; Die Gesetze der Angelsachen / Ed. by F. Liebermann. Vol. II. Part II. Halle, 1912. Schiff.

111

Boethius. XV. P. 34; XXXVIII. I. P. 115. Met. XXVI. PP. 193–194.

112

Asser. CC. 105, 106.

113

Второзаконие. 16: 19.

114

Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by E Liebermann. Vol. I. Halle, 1903. P. 474.

115

Формула Альфреда повторяется в клятве, которую предписывалось произносить шерифам по указу 1258 года: Ке il fra (fera) dreiture (right) communement a tute gent solum le poer ke il a de sun office. E ceo ne lerra (laissera) pur amur, ne pur hayne, ne pur pour (peur) de nui, ne pur nule coveytise, ke il ausi tost ne face hastive dreiture al povere home сите al riche… W. Stubbs. Select Charters and other illustrations of English Constitutional history. Oxford, 1884. P. 398. См. также Inquest of Sheriffs. 1170 / Ibid. P. 148; Mattew Paris. Treaty of Wallingford. 1153 / Ibid. P. 118; Cnut. 1027 (12) в Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by F. Liebermann. Vol. I. Halle, 1903. P. 227.

116

Ine. 36,1.

117

W. Stubbs. Constitutional history of England. Oxford, 1903. Vol. I. P. 202. note 1.

118

Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots I Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 342–343; Ch. Oman. England before the Norman Conquest. S. I. 1910. P. 473. Оба автора указывают, что, по словам Ассера, в роли judices выступали comites et praepositi.

119

Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by F. Liebermann. W. IL Part II. Halle, 1912. P. 397; Falsches Urteil. I. P. 453; Gereiht. 19, a. Cp. Reichter.

120

Alfred. 42, 3.

121

Die Gesetze der Angelsachsen I Ed. by F. Liebermann. Vol. II. Part II. Halle, 1912. Bockland. 9,23.

122

Cartularium Saxonicum / Ed. by W. Birch. Vol. II. London, 1887. P. 236. No. 591; Land Charters and Saxonic documents / Ed. by J. Earle. P. 162; Codex Diplomaticus Aevi Saxonici / Ed. by J. Kemble. London, 1839–1848. No. 328.

123

Alfred. Pref. 18, 21,49,7; Laws, 77.

124

Эту гипотезу выдвинул профессор Чедвик (Chadwick. Studies on Anglo-Saxon Institutions. Cambridge, 1905. P. 228. Профессор Либерманы считает, что в IX веке судебные функции исполнял исключительно folcgemot и именно этот орган можно считать предшественником судов сотен (Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by F. Liebermann. Vol. II. Part II. Halle, 1912; Gereiht. 13. PP. 451, 452; См. также. Hundred, 10. P. 518.

125

Альфред в переводе Боэция, поясняя латинский текст, пишет, что римские heretogan and domeras (судьи), а также mathmhirdas (казначеи) собирали деньги (fioh), которые выплачивались ежегодно воинам (fyrdmeri). (Boethius. XXVII. IV. P. 64).

126

Погодные статьи 883 (MS. В, С, D, Е), 887, 888, 890. См. также погодную статью 889.

127

Alfred, 37, 37, 1.

128

Ср. Liebermann. The National Assembly in the Anglo-Saxon Period. Halle. 1913. P. 13.

129

См. письма к Бюрхреду Мерсийскому (874 год), архиепископам Кентерберийскому и Йоркскому (873–875), Этельреду, архиепископу Кентерберийскому (878 год) (Jaffe, Wattenbanch. Regesta. Pontificum Romanorum I. Leipzig. 1851. Nos. 2993, 2995, 3125.

130

Cartularium Saxonicum / Ed. by W. Birch. Vol. II. London. 1887. P. 190. No. 555.

131

Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 332.

132

R. L. Poole. Illustration of the History of Mediæval Thought. London. 1884; Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. civ, cxii, note 2, 335. Ирландского философа стали называть тройным именем Johannes Scotus Erigena лишь в XVI веке.

133

Легенда могла возникнуть на основании того, что в монастыре Мальмсбери похоронен некий Sanctus Sophista Johannes.

134

Мистер Стивенсон принимает эту версию, доктору Пулу она представляется сомнительной. Высказывались предположения, что священник Иоанн был монахом в монастыре Корвея в Вестфалии, затем в Корби в Пикардии, а оттуда приехал в Англию.

135

Asser. СС. 78, 98.

136

Либерманн датирует эту хронику серединой XIV века. Райли полагает, что она написана около 1414 года.

137

Обе истории заимствованы из малодостоверного жития святого Гримбальта, написанного в XI веке Джоселином.

138

Стаббс в Willelmi Monachi Malmesbiriensis de Regum Gestis Anglorum / Ed. by W. Stubbs. Roll Series, 90. Vol. II. P. xliv принимает такую датировку. См. также Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford. 1904. P. Ixxii, 307.

139

В оригинале стоит древнеанглийское слово speda, которое может означать «богатство» или «способности».

140

Гастон Пари (Hist. Poetique de Charlemagne. Paris. 1865. L. I. С. VIL P. 154, 295) пишет о Карле Великом: «Спустя несколько лет после его смерти Альфред Великий взял его в качестве образца для подражания…».

141

См. также J. Spelman. Life of Alfred / Ed. by H. Hearne. 1709. PP. 92, 93.

142

Alfred, 41.

143

Но с оговорками. Он оставил за собой право даровать земли, и дары, уже сделанные «по женской линии», сохраняли силу.

144

Стены деревянной англосаксонской Церкви в Гринстеде (Эссекс) были построены из вертикально поставленных бревен. Однако иногда строились и каменные церкви «по римскому образцу».

145

См. также Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by E Liebermann. Vol. I. Halle. 1903. P. 456.

146

См. также немецкое Zaun, изгородь.

147

Эти годом датируется начало правления Кюневульфа. Убит он был в 786 году.

148

Soliloques. Bk. I. P. 44.

149

Alfred 1,2; 1,3.

150

Ine, 63.

151

Можно вспомнить деревню Уорт (Worth) в Суссексе, где расположена знаменитая Церковь англосаксонских времен.

152

Ine, 40, 42, 60.

153

Ine, 39

154

Alfred, 37. См. также Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by F. Liebermann. Vol. II. Part. II. Halle. 1912; Grafschaft, I, b. В тексте используется слово boldgetæl, которое может означать и «сотню», и скир, но по контексту это, скорее, скир.

155

Alfred, 37; 37,1; 37,2.

156

Soliloquts. Bk. I. P. 11–12.

157

Alfred, 23; 23, 1; 23, 2.

158

Boethius. XXXII. III. P. 73.

159

Boethius. XXL P. 48. См. также XXXIII. V. P. 81–82; XXXIV. V. P. 86; XXXIV. X. PP. 91–92; XXXVI. III. P. 105; XXXVIL IV. P. 115; XXXVIII. II. P. 117; XXXIX. III. P. 126.

160

Alfred, 9,2.

161

Ibid. 16.

162

Gerefa, 13. См. также 11, 15 («скребница»). Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by F. Liebermann. Vol. I. Halle, 1903. P. 453.

163

Asser. C. 74.

164

Gersfa (Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by E Liebermann. Vol. I. Halle, 1903. P. 453).

165

Ассер использует слово ædificia не вполне традиционно, и мистер Пламмер (Ch. Plummer. The Life and Times of Alfred the Great. Oxford, 1902. PP. 46–47) предположил, что Ассер называет так «изделия ювелиров», «раки и реликварии, которые действительно представляют собой миниатюрные „здания“. Возможно, Ассер действительно употреблял ædificium в непривычном обобщающем значении по отношению к любым творениям человеческих рук (например, когда писал о мастерах (operatores in omni terreno ædificio edoctos), но из четырех случаев использования этого слова (СС. 56, 76, 91, 101), лишь в одном (там, где говорится об ædificia, подаренных Гутруму) употребление Ассера никак не согласуется с обычным значением слова. Однако не исключено, что это ошибка писца. См также. Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. PP. 329–330.

166

Беовульф. 308–312.

167

Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. PP. 329–330.

168

Asser. C. 76.

169

Boethius, XII. P. 27.

170

Ibid. XXXVI. VIII. P. 110.

171

Здесь tun, видимо, включает в себя несколько деревянных домов, обнесенных общих заграждением.

172

Ine, 6,5.

173

Boethius. XXXVII. I. Р. 111.

174

Boethius. XXXV. VII. P. 101.

175

Ibid. XLI. I. P. 141.

176

Pastoral Care. XLIV. PP. 326–327.

177

Покрытие из сплава серебра, свинца, меди и серы.

178

Найдено в 1780 году в Лейверстоке (Уилтшир). Сейчас хранится в Британском музее.

179

Хранится в Британском музее. Найдено в 1870 году в Эберфорде (Йоркшир).

180

Найдено в 1753 году в Карнарвоншире.

181

Прекрасная чаша, обнаруженная в Лаллинстоне (Кент), возможно, использовалась для тех же целей. (J. Westwood. Facsimiles of the Miniatures and Ornaments of Anglo-Saxon and Irish Manuscripts. London. 1868. P. 153; Victoria County History. Kent I Westminster, 1902–1914. Vol. I. P. 378). По поводу значения слова gabatæ см. Dictionary of Christian Antiquity / Ed. by. W. Smith, S. Cheetham. London. 1875; voce.

182

Правильность такого перевода подвергалась сомнению, но, исходя из контекста, он верен.

183

Asser. С. 101.

184

Хранится в Музее Ашмола в Оксфорде.

185

На этот факт впервые указал мистер Э. Лидс (Е. Thurlow Leeds I The Antiquary. New Series. Vol. VI. Sept. 1910. P. 348.

186

Boethius. XXXVII. I. P. 111.

187

Можно вспомнить и золотую пластину с богатым декором, украшавшую навершие рукояти кинжала, найденной в окрестностях Виндзора. Теперь рукоять хранится в Музее Ашмола (Оксфорд) в составе коллекции Эванса.

188

Серебряная фибула с чернением, принадлежащая сэру Чарльзу Робинсону и описанная в его статье в The Antiquary. New Series. Vol. VI. July. 1910. P. 268, напоминает Уоллинфордскую рукоять по стилю и исполнению. В ее декоре, как и в декоре рукояти, натуралистические лиственные орнаменты и изображения человеческих фигур сочетаются с «звероморфными плетенками» и просто плетеными орнаментами. В том и другом случаях прослеживается сходство с декором Codex Aureus. В центре помещено поясное изображение человеческой фигуры, держащей в каждой руке по бичу (или нечто похожее на бич), которая напоминает выполненную эмалью фигуру «Драгоценности Альфреда». Эта фибула только сейчас привлекла внимание исследователей, и ее происхождение и датировка пока не установлены.

189

Найдено в 1860 году. Теперь хранится в Музее Ашмола.

190

В этой технике «ячейки» для эмали разных цветов отделены друг от друга тонкими золотыми пластинами, скрепленными с подложкой. В технике «выемчатой эмали» в самой подложке делаются ячейки-углубления.

191

Ее зарисовал Роберт Харли, первый граф Оксфорда. Заметки доктора У. Масгрейва, в которых впервые описывалась и обсуждалась «Драгоценность Альфреда», появилась в Philosophical Transactions. No. 247, 1698. Описание и рисунки были опубликованы также в Thesaurus Gram. Anglo-Saxon. Хикса, изданном в 1705 году (с. 143). Сейчас «Драгоценность» находится в Музее Ашмола в Оксфорде.

192

См. приложение «D» к книге Эрла (J. Earle. The Alfred Jewel. Oxford, 1901), написанное К. Ф. Беллом, смотрителем отдела декоративно-прикладного искусства Музея Ашмола.

193

Мистер Белл (Op. cit.) отметил сходство между «Драгоценностью Альфреда» и эмалевыми медальонами на золотом алтаре святого Амбросия в Милане, датируемом 838 годом. Не исключено, что они были (как и gabatæ Этельвульфа, относящиеся примерно к тому же периоду) «саксонской работы».

194

Застежка или брошь из Доугейт Хилл. Сейчас хранится в Британском музее.

195

Высказывались предположения, что «скипетры» на этой миниатюре на самом деле являются изображениями flabellum, опахал, использовавшихся в древности для того, чтобы отгонять мух от священных хлеба и вина.

196

В связи с этим интересно вспомнить фигуру с двумя бичами на серебряной фибуле, обсуждавшейся выше (Примеч. 188).

197

Е. Thurlow Leeds. Notes on Exemples of Late Anglo-Saxon Metal Work / Annals of Archæology and Anthropology. Vol. IV. March, 1911. Уши «альфредовского» зверя «закруглены и верхний кончик их развернут наружу», а не внутрь, как на других изображениях.

198

Boethius. XIX. Р. 46.

199

Накладки с драгоценными камнями на переплете Линдисфарнских Евангелий изготовил «отшельник Билфрит».

200

Высказывались предположения, что старые формы, вышедшие из употребления в обыденной речи, сохранялись в поэтическом языке.

201

При обсуждении данного вопроса часто приводят в пример золотое кольцо с чернением, на котором выгравирована надпись oethered тес ah Eanred тес agrof (Этеред владел мной, Эанред сделал на мне надпись). Считалось, что это — кольцо Этельреда из Уэссекса, брата Альфреда, но с гораздо большей вероятностью оно могло принадлежать одному из двух королей с таким же именем, правивших в Нортумбрии в VIII веке.

202

Последняя идея принадлежит профессору Эрлу.

203

Епископ Клифтона (1857–1888).

204

Такое предположение впервые высказал доктор Вас, издавший в XVIII веке сочинение Ассера. Доктор Пегг, антиквар, писал: «Предположение, что это была одна из тех styli, которые король приложил к своему переводу сочинения Григория Великого, отнюдь не кажется нелепым» — Archæologia. II. Р. 68.

205

Willelmi Malmesbiriensis Monachi de Gestis Pontificum / Ed. by H. Hamilton. Roll Series, 52. London, 1870. PP. 389–390.

206

Cp. Ch. Plammer. The life and times of Alfred the Great. Oxford, 1902. P. 47. Пламмер считает «Драгоценность» одной из альфредовских ædificia. По его мнению, за названием metallo lavato может скрываться эмаль техники шамплеве. Но про сцены чудес говорится, что они были изображены на золотых пластинах (laminis auratis), то есть, вероятно, были выполнены серебром.

207

Asser. СС. 103, 104.

208

Ср. Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots I Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 338. Уильям Мальмсберийский (Willelmi Monachi Malmesbiriensis de Regum Gestis Anglorum I Ed. by W. Stubbs. Roll Series, 90. Vol. I. Oxford, 1888. P. 133) превратил шесть свечей в одну большую, состоявшую «из двадцати четырех частей», и многие историки нового времени следуют этой версии.

209

Alfred, 34.

210

Ine, 25; 25, 1.

211

Она равнялась примерно £ 3. 2. 6, хотя такое сопоставление не вполне точно. См. также Н. Chadwick. Studies on Anglo-Saxon Institution. Cambridge. 1905.

212

В то время стоившем примерно 5d.

213

Равнявшемся по стоимости тридцати пенни.

214

Это были серебряные монетки, похожие на пенни, но меньшего размера.

215

С. Е Кеагу. Cataloque of English coins in the British Museum. Anglo-Saxon series. Vol. II. London, 1893. P. xxxiii.

216

Тип XII с монограммой, которая была расшифрована как Roiseng, вероятно, чеканился на винчестерском монетном дворе. См. работу Й. Повелла в English Historical Review. XI. Oct. 1896. P. 759.

217

Alfred, 3.

218

Alf. — Guth., 2. To VIII healf-mearcum asodenes goldes (cocti auri).

219

Boethius. XXXIV. IX. P. 90; XXXVIII. IV. P. 120.

220

The Legal Code of Ælfred the Great / Ed. by M. H. Turk. Boston, 1893.

221

Исход. 22:23.

222

Pastoral Care. XXL PP. 166–167.

223

Деяния. 15: 23–29.

224

Первый писец Паркеровской рукописи поставил на полях дату следующего, 892 года, но место, предназначавшееся для текста аннала, оставил свободным, и второй писец записал там сообщение о комете, появившейся в 891 году.

225

На первой странице другой древней рукописи «Обязанностей пастыря» (от которой до наших дней сохранился один лист и копия XVII века) указано, что эту книгу архиепископ Плегмунд передал епископу Свитхульфу и епископу Верферту. Имеются также более поздние копии рукописей, переданных Хеахстану и Вульфсиге.

226

Boethius. XXXV. III. P. 97.

227

Pastoral Care. III. PP. 34–35; L. PP. 392–393.

228

Pastoral Саге. XV. PP. 92–93; XVIII. PP. 132–133; XXL PP. 152–153; XXXIII. PP. 216–217; XLIII. PP. 314–315; XLV PP. 342–343; См. также XXXV. PP. 244–245 и т. д. Witega, witga — мудрый человек, или пророк, одаренный высшей мудростью.

229

Pastoral Care. XVI. РР. 100–101.

230

Pastoral Care. XVII. РР. 108–109; XXL РР. 152–153.

231

См. также. Pastoral Care. XXIX. РР. 200–201.

232

Pastoral Care. XLIV. РР. 326–327.

233

Pastoral Care. XIV. РР. 84–85.

234

Pastoral Care. XVII. РР. 124–125.

235

Pastoral Care. XXXVII. РР. 270–271.

236

Pastoral Care. XXII. РР. 168–169.

237

Pastoral Care. XVIII. РР. 130–133.

238

Ibid.

239

Pastoral Care. XXXIII. РР. 226–229; Ср. XXI. РР. 162–163.

240

Pastoral Care. LVI. РР. 432–433.

241

Pastoral Саге. XXXIII. РР. 228–229; Англосаксонская хроника. 897, 921.

242

Pastoral Саге. XXXIX. РР. 284–285.

243

Pastoral Саге. XL. РР. 292–293; Ср. XLIX. РР. 380–381: on oeppeltunum.

244

Pastoral Саге. XLIV. РР. 328–329.

245

Orosius. (V, XII), IX. РР. 238–239.

246

Orosius. (VI, VIII), IX. РР. 264–265.

247

Orosius. (I, VII), X. PP. 36–37.

248

Orosius. (Ill, I), III, I. PP. 96–97.

249

Orosius. (I, XIV), XXL PP. 56–57.

250

Orosius. (I, XI), XVII. PP. 49–50.

251

Orosius. (Ill, VII), XIII. PP. 116–117. He scipa gegaderode and wicingas wurdon.

252

Orosius. (I, X), XIV. PP. 44–45.

253

Ibid.

254

Возможно, он формально обратился в христианскую веру, хотя многие исследователи это отрицают. См. Srewart. Boethius. С. I.

255

Он даже написал подражание Боэцию.

256

G. Schepss. Arciv für das Studium der neueren Sprachen. XCIV (2, 3). PP. 149–160; См. также Boethius. PP. xxiv, xxxi.

257

Boethius. XXXIX. VII. PP. 129–130.

258

Boethius. XVII. PP. 40–41.

259

Boethius. VII. III. P. 18.

260

Если принять, как предполагают некоторые исследователи, что и автором прозаического пролога к metra является писец, копировавший рукопись в более поздние времена, то мы теряем одно из свидетельств, подтверждающих, что прозаический перевод сделан Альфредом.

261

Вюлькер писал (Wülker R. P. Grandriss zur Geschichte der Angelsachsischen Litteratur. Leipzig, 1885. PP. 435), что если прозаический пролог не принадлежит Альфреду, то «тем исследователям, которые приписывают королю metra, придется найти очень убедительные доводы в пользу своей гипотезы, что им едва ли удастся сделать». Седжефилд в предисловии к изданию древнеанглийского «Боэция» заявляет: «Исследователям, которые отказываются признать коттоновские metra творением Альфреда, следует обосновать свою позицию, но таких обоснований у них нет».

262

См. также Soliloquies. Bk. I. P. 32.

263

Soliloques. Bk. I. PP. 3, 8, 11–12, 22, 29–30, 44.

264

Soliloques. Bk. I. PP. 4, 9,33

265

Soliloques. Bk. I. P. 23.

266

Soliloques. Bk. I. P. 20.

267

Soliloques. Bk. I. PP. 30, 35, 37.

268

Soliloques. Bk. II. P. 61.

269

Soliloques. Bk. II. P. 60.

270

Soliloques. Bk. II. P. 64.

271

Soliloques. Bk. III. PP. 65–70.

272

Wülker R. P. Grundriss zur Geschichte der Angelsachsischen Literatur. Leipzig, 1885. P. 436.

273

Plummer C. The Life and Times of Alfred the Great. Oxford, 1902. P. 147.

274

В связи с этим интересно отметить, что биография Альфреда, первоначально написанная сэром Джоном Спелманом по-английски, была опубликована в латинском переводе.

275

Питри опубликовал «Жизнеописание Альфреда» в составе Monumenta Historica Britannica.

276

Сверял публикацию с рукописью Джеймс Хилл, друг Васа.

277

Archæologia. XXIX. PP. 192–201; Essays upon Archæological subjects. I. PP. 172–185; Biographia Britannica Literaria / Ed. by. T. Wright. I. London, 1842. PP. 409–412.

278

Athenæum. 1876–1877.

279

Asset’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots I Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. В этом замечательном издании, откуда мною были заимствованы приведенные выше сведения, дается полное изложение дискуссии по поводу книги Ассера.

280

Asset’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904.

281

Это предположение, впрочем, не слишком обоснованно.

282

Высказывались мнения, что Ассер имеет в виду Винчестер, но это представляется маловероятным. Asset’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. PP. Ixxiii, 313, note to c. 79, 33.

283

Ассер именует Нобиса «архиепископом», а себя называет «епископом». Высказывались предположения, что Нобис был епископом Сент-Девидса, но никаких реальных доказательств этому нет. Asset’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. Ixxi.

284

Возможно, имеется в виду уилтширский Ландфорд. Asset’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 318. note to c. 81, 9.

285

Имеется упоминание о том, что во времена Этельстана (ок. 926 г.) существовала должность епископа Девона и Корнуолла; его кафедра располагалась в Кредитоне. Она была перемещена в Эксетер в 1050 году. Asset’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. ciii, 321, note to c. 81, 28.

286

Asser. C. 91, 4.

287

C. F. Keary. Cataloque of English coins in the British Museum. Anglo-Saxon series. Vol. I. London, 1887. P. 204. Plates XXIV–XXV; Vol. I. P. 36. Plate VI, 18.

288

Ch. Oman. England before the Norman Conquest. S. I. 1910. P. 482.

289

В Анналах сказано, что он умер в Риме. Другой валлийский источник — гвентийский «Брут» — называет как дату его смерти 894 год.

290

Ассер пишет, что у Ротри было шесть сыновей, однако в валлийских источниках упоминаются только четверо.

291

Asser. С. 80.

292

В Паркеровской рукописи Англосаксонской хроники эти события ошибочно датируются 893 годом.

293

Береговая линия в этих местах сильно изменилась, после того как был вырублен Андредский лес. Возможно, что недостроенный geweorc и geweorc в Эплдоре — это одно и то же укрепление.

294

О Хэстене-Хастинге см. статью У. Эббота в English Historical Review. Vol. xiii. P. 439.

295

О том, что войском командовал Эдвард, сообщает Этельверд.

296

См. Stenton E М. The Danes at Thomey Island in 893 / Eng. Hist. Rew. Vol. xxvii. P. 512. Деревушка, называемая Topни, существует и сейчас: она расположена на бекингемширском берегу Колна, в шести милях выше по течению от его слияния с Темзой.

297

Возможно, имеется в виду Кюнвит либо, как предполагает профессор Оман (England before the Norman conquest. S. I. 1910. P. 485), Пилтон в окрестностях Барнстепла, один из бургов, названный в «Распределении гайд и бургов».

298

Henrici Archidiaconi Huntendunensis Historia Anglorum / Ed. by. T. Arnold. Roll Series, 74. Oxford, 1879. PP. 138–139.

299

Victoris County History. Essex. Winchester, 1902–1914. Vol. I. PP. 286–287. Vol. II. P. 206. note. 8.

300

Ibid. Vol. I. PP. 286–287.

301

В качестве возможного варианта назывался также Баттинтон, расположенный в устье Северна, неподалеку от Тайденхема, между Северном и Уай, но Баттинтон в Монтгомеришире больше подходит под описание Хроники. Мистер Даймон в «Powysland Club» (1899–1900, vol. xxxi) указал, что в монтгомериширском Баттинтоне данов легко можно было держать в осаде, расположив на западном берегу реки наблюдателей, а на восточном — основные силы.

302

Генрих Хантингдонский пишет, что Альфред поделил русло реки на три рукава.

303

Кватфорд, расположенный в Шропшире, на левом берегу Северна, находится примерно в двух милях к юго-востоку от Бриджнорта.

304

Имеются монеты, на которых значатся вместе имена и Кнута, и Сифреда.

305

В источниках нет никаких указаний на то, что Сигферт был предводителем эксетерского похода в 893 году, хотя такая возможность не исключена (См. С. E Кеагу. Cataloque of English coins in the British Museum. Anglo-Saxon series. Vol. I. London, 1887. PP. Iii, Ixvi. Высказывались также предположения, что преемником Кнута-Гутрума, стал викинг Сигферт, приплывший из Ирландии.

306

Интересно было бы попытаться установить, не относится ли загадочная линкольнская монета с именем Альфреда к этому периоду.

307

Англосаксонская хроника называет их stælhergas: шайка, которая грабит и ускользает.

308

Boethius. XV. Р. 34.

309

Soliloques. Bk. I. P. 4.

310

См. также Soliloques. Bk. I. P. 33, 40. Три горести, которые тревожат Альфреда, — это расставание с друзьями (в жизни или в смерти), недуг (ведомый и неведомый) и смерть.

311

Согласно результатам современных исследований крест поставлен позднее.

312

См. ниже «Замечания по поводу даты смерти короля Альфреда». «Общепринятая» дата 28 октября 901 года сейчас отвергнута практически всеми исследователями, однако мистер Анскомб утверждает, что правильная дата смерти великого короля — 25 октября 900 года по современному нам летосчислению, но у англосаксов год начинался в сентябре, поэтому у них день «за шесть ночей до праздника Всех Святых» относился к 901 году.

313

Говорится, что община каноников была создана в Винчестере по повелению брата Альфреда. Этельреда. См. также J. Milner. A history civil and ecclesiastical and survey the antiquites of Winchester. London, 1798. Vol. I. P. 162.

314

См. также Liber vitae: register and martirology of New Minster and Hyde Abbey I Ed. by W. de Gray Birch. London, 1862.

315

Она умерла в 902 или 905 году. См. гл. IV.

316

Boethius. XXX. I. Р. 68.

317

«Книга монастыря Гайд» была составлена после 1354 года.

318

Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. PP. 1 xvii, 303; note on c. 77,10.

319

Дополнительным аргументом в пользу данного предположения служит тот факт, что в X веке поместьем в Дамерхеме владела другая благородная леди по имени Этельфлед, Этельфлед из Дамерхема, вторая жена короля Эдмунда: она завещала земли в Дамерхеме монастырю Гластонбери. Этельфлед, жена Эдмунда, владела также землями в Ламборне, Челси и Рединге. В связи с этим интересно отметить, что Альфред оставил беркширские поместья Ламборн и Вантеж своей жене. Согласно завещанию Альфред оставил три поместья младшей дочери, два — средней, но только одно — старшей дочери, Этельфлед. Судя по всему, некие распоряжения, касавшиеся ее, Альфред сделал ранее. Этельред Мерсийский получил по завещанию особый дар, хотя в этом документе не указано, что он является зятем короля. У Альфреда, по-видимому, оставались собственные владения в Дамерхеме, и впоследствии Дамерхем не полностью принадлежал королеве, поскольку король Эадверд также включил распоряжения по поводу даремских земель в свое завещание. См. также Two of the Saxon Chronicles Parallel I Ed. by Ch. Plammer, J. Earle. Vol. II. Oxford, 1899. P. 147.

320

Более об этом епископе ничего не известно.

321

См. гл. VIII. Die Gesetze der Angelsachsen / Ed. by E Liebermann. Halle. Vol. II. Part. II. Bocland, 13; Anglo-Saxon Dictionary. Supplement / Ed. by J. Bosworth, T. N. Toller. 1898. cyrelif.

322

Флоренс Вустерский пишет, что Этельверд умер в 922 году и похоронен в Винчестере.

323

Балдуин II был сыном Юдифи, мачехи Альфреда, и Балдуина I.

324

В имеющемся у нас тексте фраза Ассера обрывается на словах «всего их было…».

325

Asser. С. 22, 5.

326

Soliloques. Bk. II. P. 58.

327

См. гл. XII. Ассер первым употребил по отношению к Альфреду эпитет veridicus, «правдивый». Он пишет в главе 13: Quod a domino meo self redo, Anglo-saxonum rege veredico… audivi (Как я слышал от своего повелителя Альфреда, правдивого короля англосаксов…). В Анналах монастыря святого Неота, в записи под 900 годом, которую Паркер включил в свое издание Ассера, сказано: Ælfredus veridicus, vir in bello per omnia strenuissimus (Альфред правдивый, сильнейший из всех воинов…). Уже в достаточно ранней традиции данный эпитет употреблялся по отношению к Альфреду и в английском варианте — «truth-teller». Ср. Tennyson. Ode on the Death of the Duke of Wellington; Longfellow. The Discoverer of the North Cape.

328

Gesta Regis Henrici Secundi Benedictini Abbatus / Ed. by W. Stubbs. Roll Series, 49. Oxford, 1867. Vol. II. R xxxiii.

329

Nobilitas innata tibi probitatis honorem

(Armipotens Alfrede) dedit; probotasque laborem;

Perpetuumque labor nomen…

Английский перевод, выполненный Холиншедом, приведен в его «Истории Англии» (кн. vi, гл. xvi):

Nobilitie by birth to thee (O Alfred strong in armes)

Of goodness hath the honor given, and honor toilesome harmes.

And toilesome harmes an endelesse name…

Автор книги приводит строки Генриха Хантингдонского в переводе сэра Джона Спелмана:

Thy true nobility in mind and blood

О warlike Alfred, gave thee to be good.

Goodness industrious made thee; industry

Got thee a name to all posterity.

330

C 24 сентября, похоже, отсчитывали год анналисты, использовавшие «индиктион Цезаря»; те, кто пользовался «греческим индиктионом», считали первым днем года 1 сентября. До времен Беды год у англосаксов начинался, судя по всему, с «середины зимы», и в источниках X века — проповедях Эльфрика и «Древнеанглийском мартирологе» — содержатся утверждения о том, что новый год начинается с Рождества, 25 декабря. Мистер Пламмер считает, что в Альфредовской хронике (то есть в первой части Англосаксонской хроники, до 892 года) годы считаются от Рождества (Two of the Saxon Chronicles Parallel / Ed. by Ch. Plammer, J. Earle. Vol. II. Oxford, 1899. P. cxl). По мнению мистера Стивенсона, некоторые указания Хроники свидетельствуют о том, что новый год начинался ранее 25 декабря (English Historical Review Vol. XIII. P. 71). Мистер Анскомб предполагает, что на юге Англии год отсчитывался с 1 сентября (The Anglo-Saxon computation of historic time in the ninth century I British Numismatic Journal. Series. I. Vol. IV P. 241; Vol. V, 1908. P. 381).

331

Так отсчитывался год по «пизанскому летосчислению» (calculus Pisanus). Согласно «флорентийскому летосчислению» (calculus Florentinus) год начинался с Благовещения, следующего за Рождеством по юлианскому календарю. В первом случае год начинался на девять месяцев и несколько дней раньше, чем он начинается согласно нашему современному летосчислению. Во втором случае он начинался на 2 месяца и 25 дней позднее нашего.

332

Hampson. Medii aevi Calendarium. I. PP. 395, 416; W. Stevenson. English Historical Rewiew. Vol. XIII. P. 71.

333

Первоначальное чтение в Паркеровской рукописи — 941 год и «спустя сорок один год и один день». Сообщение Этельверда согласуется с этим утверждением.

334

Датировку Флоренса Вустерского принимают Лаппенберг, Паули и профессор Фриман (см. принадлежащую ему статью «Альфред» в Dictionary of National Biography).

335

Мистер Анскомб высказал предположение (Op. cit), что дата 25 октября названа по «вечернему» исчислению времени, согласно которому сутки отсчитывались (с вечера, примерно с 4 часов пополудни, до вечера). По его версии получается, что Альфред умер в ночь с 25 на 26 октября. В L’Art de Verifier les Dates приводится дата 25 октября 900 года.

336

Cartularium Saxonicum I Ed. by. W. de Gray Birch. London, 1887. Vol. II. PP. 234, 240; Nos. 590, 594.

337

Симеон Даремский называет эту дату трижды: в «Истории церковной общины Дарема» (Historia Dunelmensis Ecclesiæ) и дважды в «Истории королей» (Historia Regum) (The historical Wbrks of Symeon of Durham / Ed. by T. Arnold. Roll Series, 75. Vol. I. P. 71; Vol. II. P. 92, 120).

338

Этельверд соотносит смерть Гутфрида с 895 годом, а затем упоминает о четырех годах «смуты» (895–899), и добавляет, что Альфред умер in eodem anno, то есть в последний год «смуты» (899-й).

339

Этельверд пишет, что Эдвард вступил на трон в тот год, когда минуло 900 лет со времени пришествия Христа, и что это был сотый год со времени вступления Эгберта на трон (которое Этельверд датирует 800 годом). Мистер Анскомб на основании этих утверждений Этельверда делает вывод, что коронация Эдварда происходила в 901 году. Наши сведения о дате коронации Альфреда слишком неопределенны, чтобы строить какие-либо предположения исходя из того, что годы его правления отсчитывались от нее.

340

Вполне обоснованной кажется и датировка 26 октября 900 года.

341

Он написал также восхваления в стихах Этельфлед, Повелительнице мерсийцев, Эдгару, Генриху I и другим.

342

Рассматриваемые фрагменты Анналов монастыря святого Неота заимствованы из некоего жития, которое до нас не дошло. Оно датировалось, вероятно, XI веком, сами Анналы составлены в начале XII века. Сохранились также два других латинских жития XII века, которые впоследствии копировались и служили материалом для различных переложений. Проповедь на древнеанглийском языке профессор Вюлкер приписал Эльврику, но эта гипотеза представляется совершенно невероятной, поскольку автор проповеди настолько плохо знает историю X века, что делает святого Неота, умершего в 878 году, современником винчестерского епископа Эльфхеаха. Среди винчестерских епископов двое носили это имя: один занимал кафедру с 934 по 951 год, другой — с 984 по 1005 год. См. Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. Р. 256; Ch. Plummer The Life and Times of Alfred the Great. Oxford, 1902. P. 54.

343

Святой Неот, корнуоллский отшельник, личность которого представляется довольно загадочной, был первоначально похоронен вместе со святым Гвериром в Корнуолле (в том месте, которое ныне именуется Сент-Неот), а затем считался небесным покровителем хантингдонширского монастыря святого Неота, где с начала XI века находились его мощи. После нормандского завоевания это аббатство стало частью монастыря Ле Бек Хелловин в Нормандии. В XII веке оно процветало и пользовалось большим почетом; вполне возможно, что члены монастырской общины хотели каким-то образом связать имя своего небесного покровителя с судьбой благочестивого короля Альфреда и пытались возвеличить святого Неота, даже если для этого требовалось очернить Альфреда. Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. cii, cix, 256, 296; Dictionary of National Biography. Neot.

344

Сэр Джон Спелман в XVII веке перевел эти строки следующим образом:

Canst set and see the bread bum thus thou sot

And canst not turn what thou so well lov’st hot?

Доктор Джиле переводил их на сомерсетский диалект:

Cas’n thee mind the ka-aks, man, and doosen zee’ em burn?

I’m boun thee’s eat’em vast enough, az zoon az tiz the turn.

(Six Old English Chrinicles. P. 60)

345

Мистер Стивенсон считает, что название «остров правителей» крайне маловероятно для древнеанглийской топонимики. См. Asser’s Life of King Alfred together with the Annals of St. Neots / Ed. by W. H. Stevenson. Oxford, 1904. P. 259, note 4.

346

Сочинения Симеона Даремского изданы в Roll Series, 75 Арнольдом. Они включают в себя «Историю церковной общины Дарема» и «Историю королей», написанные Симеоном, а также «Историю святого Кутберта» и «Чудеса и обретение мощей», которыми он пользовался как источником.

347

Эдвард Старший передал этот завет своему сыну Этельстану. Этельстан принес святому Кутберту богатые дары, в том числе епитрахиль, изготовленную по повелению жены Эдварда для винчестерского епископа Фритестана, которая до сих пор хранится в Дареме.

348

Аналогичная история рассказывается о нормандском герцоге Ролло и других легендарных героях.

349

Гальфрид Монмутский пишет, что Альфред перевел на английский язык бритские «молмутские» или «молинтинские» законы.

350

Подобным же титулом именуют короля Артура.

351

Текст «В». См. также The proverbs of Alfred / Ed. by Skeat. Clarendon press. 1907; Salomon and Saturnus / Ed. by J. Kemble. London, 1848.

352

Boethius, XXXIX. VIII. P. 131.

353

См. развитие той же идеи в Song of Lewis / Ed. by. C. King-ford. London, 1890 (латинская поэтическая песнь, посвященная битве при Льюисе, возвеличивающая Симона де Монфора — Примеч. пер.) См. также A collection of political poems and songs relating to English history / Ed. by T. Wright. Roll Series, 14. 1859–1861.

354

История Деневульфа рассказана в «Gesta Pontificum» Уильяма Мальмсберийского. Однако первым связал ее с этелнийским эпизодом Роже Уэндоверский, у которого ее заимствовал (в переработанном виде) Мэтью Парис.

355

На монетах он изображен в диадеме.

356

Во второй части книги также имеется изображение Альфреда — некий человек преклонил перед королем колени.

357

В то время даже в истории об осаде Парижа место викингов заняли сарацины.

358

О некоем Гутруме (Gurmundus) рассказывается, что он поджег Киренкестер, воспользовавшись хорошо известной викингской хитростью: привязал подожженные пучки соломы к лапкам воробьев и отпустил их лететь в осажденный город. О Хэстене см. English Historical Rewiew. Vol. xiii. P. 439.

359

См. Hervarar Saga.

360

Прошение написано на французском языке (2 Rich. II). Королевский указ датируется 1381 годом. Этот случай подробно рассматривается в Ch. Parker. The Early Histiryof Oxford. С. II. Oxford. Hist. Soc. III. 1884–1885.

361

Возможно, Страмшаль (Стафордшир) и Полесворт (Уоррикшир).

362

«Historia Aurea» Джона из Тинемута.

363

Об этом писал Джон Роуз в своей «Истории королей Англии» (Historia Regum Angliæ). Два из трех зданий, считавшихся в XIII веке древнейшими постройками Юниверсити-Колледжа, со временем перешли во владение Брейзноз-Колледжа. Роуз полагал, что эти три здания построил король Альфред. В силу данного обстоятельства Брейзноз-Колледж стал претендовать на то, что и он имеет некое отношение к королю Альфреду: в колледже хранился «прекрасный портрет» великого короля «в красивых одеждах», а перед дверями здания стояли бюсты Альфреда и Иоанна Скота Эриугены.

364

The chronicle of John Harding. London, 1542. Ср. с «Историей бриттов» Гальфрида Монмутского.

365

Т. Фуллер писал это о епископе Гроссетесте (Т. Fuller. The church history of Britain. London, 1837).

366

Имеется в виду церковь святого Петра на востоке, построенная в XII веке.

367

О том, что Сигеберт открыл в своем королевстве школу для мальчиков, писал Беда в «Церковной истории народа англов».

368

В XVII веке эта баллада была выпущена в виде лубочных картинок, напечатанных на двух листах под заглавием «О пастухе и короле, а также о Джиллиан, жене пастуха, и ее грубых ответах; веселья ради и для развлечения. На мотив Мимолетной Славы».

369

В более позднем варианте баллада называлась «О короле Иоанне и кентерберийском настоятеле».

370

Он впоследствии примкнул к католикам.

371

Спелман пишет в своей «Жизни Альфреда»: «Он сумел снискать любовь у всех правителей соседних королевств и пользовался таким уважением во всех землях, близких и дальних, что удостоился (как говорит нам Бароний) прозвания Великий». Николас Смит в своих «Flores Historica Ecclesiasticæ» (XVII век) писал: «Он единственный из английских королей за свои военные подвиги и мирные деяния получил прозвание (cognomen) Великий». Титулом Alfredus Magnus именует Альфреда Бейл в Scriptorum Illustrium Majoris Britanniae (XVI век) (его цитирует Вас в своем Testimonia de Ælfredo Rege, которое он поместил в издании книги Ассера). См. также Annales Ecclesiastici Барония. XV. Р. 336. Альфреда иногда называют «великим королем» и в более ранних хрониках.

372

Винчестерский епископ Ричард Фокс в 1520 году заботливо собрал кости, предположительно принадлежавшие Эгберту, Этельвульфу и других королям, и поместил их в деревянные гробы, на которых были написаны имена. Гробы хранились в Винчестерском соборе; в декабре 1642 года солдаты Уоллера открыли многие из них и выбросили их содержимое.

373

См. D. Masson. The Life of Milton. S. I. 1873. Vol. II. P. 114. Спид в XVII веке называл Альфреда: «Speculum principum, et incomparabilem Principem».

374

В этом издании был помещен также портрет Альфреда, гравюры с изображениями бюстов Альфреда и Иоанна Скота Эриугены, установленных перед дверями Брейзноз-Колледжа, факсимиле одной страницы коттоновской рукописи, зарисовка «Драгоценности Альфреда», завещание Альфреда на латыни и ряд других приложений.

375

«В „Истории Глостершира“ говорится, что на Кемпс — фордской башне помещен герб Альфреда; мы видим там тот самый крест с пятью птицами, о котором говорилось выше». Ср. Atkins. Historia of Glostershire.

376

Там же помещены вирши некоего «оксфордского ученого», которые ныне можно прочесть на открытке с изображением Белого Коня:

See here the pad of good King Alfry.

Sure never was so rare a palfry!..

377

На гербе Юниверсити-Колледжа и по сей день изображен крест и четыре геральдические птички. Крюковой золотой крест помещен на лазоревом фоне; в сочинениях некоторых антикваров (в частности, над портрете Альфреда, помещенном в издании Васа), крест имеет форму fitchee и птичек на гербе нет.

378

Прославленный юрист Бруннер писал, что «германский национальный идеал победоносного правителя-законодателя» воплотился в фигурах Карла (Великого), Альфреда, Ролло, Готфрида Бульонского и Фридриха I. (Rechtseinheit, 19). Его высказывание цитирует Либерманн в Die Gesetze der Angelsachsen. Halle. Vol. II. Part. II. 1912. Alfred.

379

В 1798 году, когда Англии угрожало вторжение французов, в театре Садлерз-Уэллз был поставлен «исторический балет» об Альфреде.

380

См. также Ф. Т. Палгрейв. Видения Англии. 1881. «Альфред Великий»; «Датский курган».

381

См. его предисловие к книге (Pauli R. Konig Alfred und seine Stelle in der Geschichte Englands. Berlin, 1851).

382

«Ньюкомы», гл. XVII (Школа Живописи); «Наша улица» в «Рождественских книгах».

383

«Расчистка Белого Коня или долгая прогулка лондонского клерка». 1859. См. также «Школьные годы Тома Брауна» гл. I; Г. К. Честертон «Баллада о Белом Коне».

384

Во времена правления Георга III лорд Элдон сдавал экзамен по истории в Оксфорде. Ему задали один вопрос: «Кто основал Юниверсити-Колледж?». Он ответил: «Король Альфред». В зале Юниверсити-Колледжа и ныне можно видеть высеченный в мраморе барельеф Альфреда, мраморный бюст короля стоит в комнате для преподавателей, а стены библиотеки украшает забавный медальон, на котором король изображен в блестящей золотой короне и малиновом бархатном одеянии.

385

Об этом он говорил в своей речи по поводу тысячелетнего юбилея короля Альфреда. См. A. Bowker. The King Alfred Millenary. London; N. Y, 1902. P. 111.

Content

Беатрис Аделейд Ли
АЛЬФРЕД ВЕЛИКИЙ, ГЛАШАТАЙ ПРАВДЫ, СОЗДАТЕЛЬ АНГЛИИ
848–899 гг.

Предисловие к русскому изданию

ПРЕДИСЛОВИЕ

Глава I ЕВРОПА ДО АЛЬФРЕДА ВЕЛИКОГО

Глава II АНГЛИЯ ДО АЛЬФРЕДА ВЕЛИКОГО

Глава III ДЕТСТВО И РАННЯЯ ЮНОСТЬ АЛЬФРЕДА (848–866 годы)

Глава IV АЛЬФРЕД СЕКУНДАРИЙ (866–871 годы)

Глава V КОРОЛЬ АЛЬФРЕД (871–878 годы)

Глава VI ИСПЫТАНИЕ АЛЬФРЕДА. ВОЙНА НА ЗАПАДЕ И ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛОНДОНА (878–886 годы)

Глава VII МИРНЫЕ ПОБЕДЫ

I. Государство

II. Общество

III. Литература

Глава VIII ШЕСТЬ ЛЕТ МИРА, ТРИ ГОДА ВОЙНЫ И СТРОИТЕЛЬСТВО «ДЛИННЫХ КОРАБЛЕЙ» (887–896 годы)

Глава IX ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ КОРОЛЯ АЛЬФРЕДА. ИЗ ШТОРМОВОГО МОРЯ В ТИХУЮ ГАВАНЬ (897–899 годы)

Глава X ЛЕГЕНДА О КОРОЛЕ АЛЬФРЕДЕ

Приложение

Надпись на памятнике королю Альфреду в Этелни:

Надпись на постаменте статуи короля Альфреда в Вантеже (работа графа Глейчена, открыта 14 июля 1877 года):

Библиография

Генеалогия короля Альфреда

Издательские Данные

Примечания

Комментарии