Коллектив авторов

Новое Будущее

© Березин В.С., Хлебников А.Н., Брейнингер О.А., Гаёхо М.П., Джафаров Р.Э., Куприянов К.А., Идиатуллин Ш.Ш., Сальников А.Б., Овчинников О.В., Белобров-Попов, Дробышев Д.А., Жигарев С.А., Веркин Э.Н., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

От составителя

Прежнего будущего больше нет.

Мир меняется, и когда-то яркие образы грядущего, нарисованные мыслителями и мечтателями в двадцатом веке, тускнеют и растворяются во времени. Некоторые черты этих фантазий о будущем уже стали частью нашей повседневной жизни. Интернет как средство развлечения и как неисчерпаемое хранилище знаний, сервисы и средства, позволяющие общаться собеседникам в разных уголках мира, голосовые помощники и беспилотные автомобили давно шагнули со страниц фантастических книг в наш мир. Другие – например, колонизация и промышленное освоение планет Солнечной системы или развитие способностей человека – отошли на второй план, оказались отложены или не востребованы, а то и вовсе нереализуемы.

Сегодня перед человечеством – и перед каждым человеком тоже – стоят новые вызовы. Изменение климата грозит обернуться экологическими катастрофами и усилением миграционных потоков. Волна глобализации – не первая в истории – отступает, формируя новые союзы и переформатируя пресловутые «цепочки поставок». «Вечный мир», о котором писал Иммануил Кант, остается прекраснодушной мечтой, более того, возрастают риски применения ядерного оружия, способного и вовсе уничтожить человеческую цивилизацию, какой мы ее знаем.

Грандиозные изменения происходят и в технологической сфере. Автоматизация грозит уничтожить тысячи и тысячи рабочих мест, а большую часть оставшихся трансформировать. Системы наблюдения за поведением человека в физическом и виртуальном пространствах вкупе с технологиями big data создают удобный инструмент как для социального контроля, так и для модификации индивидуального поведения человека. И экономисты говорят о наступлении эпохи «надзорного капитализма», извлекающего прибыль из человеческого опыта.

Характер ответов на эти и другие вызовы определит будущее всего человечества.

Вселяет надежду то обстоятельство, что сталкиваться со столь тотальными изменениями миропорядка нам, землянам, не впервой.

Чуть больше ста лет назад, уже после мировой войны (порядковым номером та обзаведется позднее) и пандемии испанского гриппа, поэт Уильям Батлер Йейтс, описывая свои ощущения от происходящего, констатировал: Things fall apart; the centre cannot hold (в переводе Григория Кружкова – «Все рушится, основа расшаталась»).

Примечательно, что опасный момент крушения или – будем оптимистами – перестройки мироздания предоставляет смельчакам отличную возможность заглянуть в расширяющуюся трещину мироздания, откуда уже сквозит холодным экзистенциальным ветерком, и попытаться разглядеть, предугадать, спроектировать, каким будет новое и непременно дивное будущее.

Действительно, начало двадцатого века ознаменовалось появлением целой плеяды произведений, посвященных будущему человеческой цивилизации. Стоит вспомнить, к примеру, роман «Мы» Евгения Замятина, открывший парад антиутопий двадцатого века. В эти же годы случился настоящий бум американских журналов фантастики, манящих читателей прекрасными образами грядущего, запечатленными на дешевой бумаге (тот самый pulp fiction, позднее воспетый Тарантино). Именно жанр фантастики, один из ключевых вопросов которого – «что, если», – создал профессиональный инструментарий для разработки различных сценариев развития человечества.

И машины по производству будущего заработали на полную мощность.

Однако затем происходящие изменения – в первую очередь, технологические – оказали воздействие и на фантастический жанр. Скорость этих изменений привела к возникновению эффекта джетлага – запаздывания сюжетов и тем фантастических произведений от быстро меняющейся реальности. Что говорить, если даже амбассадор грядущего, лидер киберпанков Уильям Гибсон свел к минимуму дозировку фантастического в своих книгах, и сегодня его романы нулевых лет читаются как махровый капиталистический реализм.

Оказалось, что будущее не только неравномерно распределено, но и становится настоящим быстрее, чем идеи фантастов воплощаются в увесистых книжных томиках.

Дело, однако, не только в скорости изменений. Будущее и его устройство как предмет размышлений из фантастики практически исчезли, и на месте заводов по производству будущего появился парк развлекательных аттракционов.

Классические же темы фантастики двадцатого века: колонизация далеких планет и звездных систем, космические путешествия и путешествия во времени, контакты с инопланетными расами – стали лишь грезами, доставшимися нам по наследству.

И все же необходимость искать ответы на актуальные, а не унаследованные из прошлого вопросы остается.

Фантастика как жанр пусть не в прежних, промышленных масштабах, а, развивая метафору, силами скромных мануфактур и отдельных ремесленников продолжает содержательный разговор о будущем.

К сожалению, положение дел в родных пенатах не дает повода для оптимизма. На книжных полках и в сетевых библиотеках господствуют фантомная фантастика, порожденная давно отжившими представлениями о будущем, и опусы о многочисленных попаданцах отсюда туда, занятых перестройкой прошлого сообразно собственным идеологическим предпочтениям.

Пожалуй, единственный сценарий будущего, отработанный в отечественной фантастике на отлично, это сценарий апокалиптический. Русская череда апокалипсисов одновременно и примечательна, и досадна.

Идея этого сборника родилась у меня как ответ на стремление, даже необходимость обратиться к темам, которые волнуют каждого из нас. В наше «непростое время» размышления над этими вопросами представляются мне особенно важными, хотя ветерок из трещин мироздания по-прежнему холоден и даже крепчает. И все же, как сказал другой поэт уже на исходе двадцатого века, There is a crack in everything. That’s how the light gets in («Все расколото, и в трещины прольется свет»).

Каким будет будущее?

Как мы и наши потомки будем жить, работать, любить? Что будет важным? Что изменится, а что останется прежним?

Писателей, задающихся теми же вопросами, на самом деле немало.

Уже много лет я как идеолог и сооснователь, вместе с моим другом и коллегой Василием Владимирским, занимаюсь литературной премией «Новые Горизонты» («самой фантастической среди литературных и самой литературной среди фантастических»). Статут премии, которая вручается за художественное произведение фантастического жанра, оригинальное по тематике, образам и стилю, гласит, что ее цель – отметить тексты и поощрить авторов, которые расширяют границы жанра и исследуют территории за пределами традиционных литературных полей. И год за годом на протяжении десяти премиальных сезонов в номинационные списки «Новых Горизонтов» входят произведения, открывающие читателю различные образы будущего.

Большинство авторов сборника как раз из числа номинантов и победителей «Новых Горизонтов» (остальным, верю, попасть в номинационные списки еще предстоит). Представленные писателями варианты грядущего актуальны, обращены к современным вызовам и реалиям завтрашнего дня. Эти произведения напоминают, что известная аббревиатура SF расшифровывается и как speculative fiction, литература размышлений.

Задуматься пытливому читателю предлагается, в том числе над следующим.

Что значит историческая память и как ей можно манипулировать?

Может ли человек отучиться думать и привыкнуть подчиняться?

Как решить проблему гигантских мусорных свалок?

Стоит ли и зачем колонизировать Марс?

Как изменит наши представления о пространстве и времени следующая научная революция?

Авторы предлагают свои ответы на эти и другие вопросы. Рассказы сборника весьма различны и по темам, и по настроению, и по масштабу: юмористические и трагичные, камерные и глобальные… Кто из писателей окажется точнее и прозорливее в описании будущего, а кто, по известной формуле Брэдбери, сможет его предотвратить, мы – или наши потомки – непременно узнаем.

Добро пожаловать в новое будущее!

Сергей Шикарев

Владимир Березин. Раскладка

В Талмуде есть поразительное утверждение: «Чем больше людей, тем больше образов божественного в мире». Возможно, так оно было во времена, когда было высказано это замечание, которое ныне опровергается всем, что мы видим, и будет опровергаться еще больше тем, что мы увидим в будущем.

Эмиль Чоран

Огромное здание гимназии, нет – Гимназии, стояло на берегу реки, обнимавшей город. Был поздний вечер, и на том берегу сиял в морозных огнях гигантский стадион, а тут царил тихий зимний сумрак. Трое – два мальчика и девочка – выкатились на крыльцо, как три веселых колобка. Двор школы освещался тусклыми огнями, и когда охранник закрыл за ними дверь, они резво побежали прочь – за ограду, натоптанной в свежем снегу дорожкой через парк, домой, где не до уроков, а сразу спать. Уроки подождут, ведь сегодня они репетировали выступление на очередном гимназическом празднике. Им это зачтется, потому что Гимназия помнит о каждом праведном деле, а праздники в ней – каждый месяц.

Никто не встретился друзьям во дворе в эту морозную ночь, только грозно смотрели в спину мертвые глазницы окон мрачного и пафосного здания.

Сто восемьдесят окон были темны, но через десять часов они вспыхнут, и родная Гимназия вновь примет их, словно кит – пророка Иону, примет, как принимала каждый день с сентября по май, а то и июнь, когда у них оставались летние дела в классах.

Гимназия ощущалась больше, чем домом, она была жизнью, где каждый день происходило что-то интересное.

Родители много работали, жизнь их, казалось, посвящалась зарабатыванию денег – ну и тому, чтобы оплатить учебный год и отроческую возможность писать стилусом по электронным доскам, учить латынь, ездить на экскурсии по Байкалу, решать уравнения и до хрипоты спорить, чем Ленский отличается от Онегина, был ли на самом деле безобразен Сократ и когда основан орден иезуитов.

Когда сверстники спрашивали их, где те учатся, профанам отвечали просто «в Гимназии», и сразу все становилось понятно. Гимназия, несмотря на то что имела номер и имя, оставалась одна – и называлась просто «Гимназия». Вот так, с заглавной буквы, будто «Город», потому что, понятно, так звали Рим. Так и было написано на стене в рекреации: «Si fueris Romae, Romano vivito more; si fueris alibi, vivito sicut ibi». Так они и поступали, даже окончив курс, приходя потом в это здание – успешными и гладкими, как картинки в журналах, состарившись, приползая на встречи одноклассников.

А Гимназия огромным кораблем плыла над рекой, и все знали, что она будет плыть вечно, потому что другой Гимназии не быть.

Володя играл в ансамбле. Чаще всего они репетировали в маленькой комнате за актовым залом, где были сложены ненужные афиши и раритетные компьютеры «Калькулон» с выпотрошенной начинкой. Из стены торчала часть труб и механизмов древнего органа, лицевая сторона которого смотрела в актовый зал. Легенда гласила, что в Россию орган привезли немцы для своей церкви, но с церковью что-то не заладилось, и орган попал в крематорий, а когда старый крематорий закрыли, то орган попал в Гимназию. Детям всегда нравятся страшные истории, поэтому, как ни убеждали их учителя, что перед ними другой орган, иные трубы и меха, все было попусту. Впрочем, некоторые из учителей сами верили, что орган перевидал множество покойников.

Сегодня репетиция закончилась позже обычного, и Володя вывалился в темноту, жадно ловя ртом морозный воздух.

Друзья убежали вперед, но догонять их не хотелось, он медленно вышел за ограду и побрел домой.

Гимназический ансамбль назывался «Юность». Володин друг Петя стал соло-гитаристом, и зависть Володи к такому первенству омрачала их дружбу. Впрочем, об этом никто не догадывался, в том числе и сам Володя, который сидел на ударных. Их одноклассница Оля играла на ионике. Такая случилась раскладка в их компании.

В ансамбле присутствовала и своя звезда – Лена Тальберг, которая училась классом младше. Лена была солисткой, и когда она шла по коридорам Гимназии, даже учителя оборачивались на ее проход, вернее, движение ветра, которым он казался.

Лена воспринималась многими как странное существо, Володя и вовсе не до конца мог признать ее девочкой. Скорее, эльфом, принятым в Гимназию по ошибке.

Как-то после репетиции, когда они задержались, собирая вещи, и остались на минуту вдвоем, Лена вдруг спросила:

– У меня красивые ноги? Мне кажется, они ужасные.

Она чуть приподняла край платья, и Володя нервно сглотнул. В этот момент он понял, что она не кокетничает. Вопрос был естественен, и так бы она спросила врача о давно беспокоившем прыщике.

Он замычал, но Лена уже упорхнула из крохотной комнатки за актовым залом, где они репетировали.

В самые ответственные моменты к ним присоединялся учитель музыки по кличке Баян. Баян, впрочем, помимо классных занятий, исполнял обязанности органиста. Но орган звучал в Гимназии не так часто, а любовь учителя музыки принадлежала аккордеону. Баян, разумеется, не аккордеон, но когда гимназистов заботила точность определений?

Что до учителя музыки, он вообще слыл довольно любвеобильным. Подозревали, к примеру, что у него роман с географичкой. Да, в общем, подозревали, что со всеми. За исключением романа с латинисткой. Латинистка была особым случаем. Ее побаивался даже директор.

Володя неслышно открыл дверь и сразу понял, что у них гости. В прихожей висела черная форменная сутана.

Он появился на кухне, еще не переменив гимназическую форму на домашнее платье. Все, кто был там, посмотрели на Володю, будто он участвовал в какой-то пьесе и вот наконец появился на сцене. Гостя Володя знал, это был Виктор Степанович, одноклассник отца, служивший в Московском управлении Святой Инквизиции.

Виктор Степанович смотрел на него добродушно, но цепко. Володя вдруг подумал, что так их кот Барсик смотрел на мышь-полевку, которую поймал на даче. Гость переключил внимание на Володю и, узнав, отчего тот задержался, быстро спросил:

– А что вы играете?

– Итальянский рок.

– Почему итальянский?

– Он более мелодичен, – заученно ответил Володя.

Эта фраза, как говорится, отскакивала у него от зубов, потому что он сотню раз отвечал на этот вопрос. Впрочем, иногда Володя думал, что все вышло случайно – из-за того, что у Гимназии налажены связи с такой же знаменитой школой в Риме, и каждый год ученики ездили туда по обмену. В гимназическом сквере стояла статуя Пия XIII, при котором две школы стали побратимами («Вот неловкое слово, – Володя незаметно поморщился. – Какие еще побратимы. Сестримы, дружбаны. Фу, гадость, надо было придумать что-то другое, но я не знаю, что»).

В актовом зале школы, за которым они репетировали, висел большой портрет нынешнего папы. Иоанн Павел IV, лукавый бритый старичок, добродушно смотрел на портрет князя Владимира. Князь выглядел суровым, борода его казалась бородой воина, а не святого.

Изображен князь в момент выбора вер, и перед ним как раз стоял посланец Престола. Булгары в меховых шапках униженно жались к стене, хазары злобно смотрели исподлобья, а послы Византии разочарованно разводили руками.

Согласно «Повести переменных лет», в 986 году эти послы прибыли к князю Владимиру с заманчивыми предложениями, но обряды их оказались пышны, а слова заносчивы. Они тянули Русь к традиции Востока, а прозорливый Владимир уже смотрел в другую сторону. Мудрый князь отослал их, сказав им: «Идите, откуда пришли, ибо и отцы наши не приняли этого».

За ними пришли посланцы от волжских булгар, что расписывали прелести ислама. Но князю нравился хмельной мед, и он отверг приглашение. На уроках истории рассказывали, что это только повод, и все дело заключалось в экономике и соотношении производительных сил, но фраза, сказанная тогда, осталась навечно. Володе она нравилась, хотя он только раз пробовал вино. Но история всегда поэтична: мед, веселие, Русь. Идите прочь, нам так не надо.

На огонек заглянули хазарские иудеи, те, что на картине выглядели смешными и скрюченными. Но Хазария была разгромлена, народ расползался по миру, как погорельцы. И Владимир помнил, как его отец Святослав громил их. «Где живете вы?» – спросил князь, и хазары отвечали ему, что везде и нигде. И тогда князь сочувственно покачал головой, потому что всякому народу дается по вере его.

И вот пришли римляне и говорили с князем о европейском единстве. За ними стояли века истории. «Сколько у Папы войска?» – спросил князь, и посланцы отвечали, что несметные полчища на небесах – вот воинство Папы. В этот момент Володя воображал князя, что представил себе всех римских солдат с их мечами-гладиусами, всадников, копейщиков, боевые баллисты и вообще все накопленное – но среди облаков. В довершение ко всему посланцы Святого Престола сказали, что у них пост по силе: «Если кто пьет или ест, то все во славу Божию». Ответ послов удовлетворил князя, и он крестился по римскому обряду.

В соответствующей главе учебника обнаруживался аккуратный оборот, но всем было понятно, что согласных Владимир крестил в теплой летней воде близлежащей реки, а несогласных – огнем. От соединения двух стихий несогласные быстро перевелись.

Объединенная Европа билась с восточным нашествием. В едином строю стояли русские богатыри и ливонские рыцари, когда монгольские всадники на своих мохноногих лошадках сотнями валились под лед Чудского озера. Оттого в актовом зале Гимназии висел еще один портрет – святого рыцаря Александра Невского.

Русичи веками охраняли Европу от желтой опасности. Сама Русь служила перевалочной базой для Крестовых походов, и только благодаря нам Иерусалимское королевство существует и поныне.

Соотечественники слыли крепкими в вере – вплоть до того дня, когда в Виттенберге (второе название Витебска) появился никому не известный неистовый пресвитер. Он быстро нашел себе паству, мутил народ и ускользал от преследований. Лютеров, или, как его сразу прозвали, Лютый, конфликтовал с Иваном IV, писал ему ругательные письма, а царь отвечал ему тем же слогом. В конце концов неистовый пресвитер прибил к дверям Владимирского собора «95 тезисов в защиту Новгородцев», после чего его радостно сожгли на костре в Белой даче.

Но все это только подтверждало правильность давнего выбора, ибо если вера не встречает внутреннего врага, то она выдумана самим Дьяволом.

– Куда хочешь поступать? – спросил Володю человек в полевой форме Святой Инквизиции.

Вот запретный вопрос. На него нельзя отвечать честно – если скажешь: «Я хочу сочинять музыку», у отца заходят желваки на скулах, а мать просто отвернется. Нельзя отвечать правду, особенно при чужих.

Гость вдруг произнес:

– А может, к нам?

Мать нахмурилась, отец всплеснул руками.

Но Володя и тут нашелся:

– Надо подумать. Серьезное решение.

Такой ответ гостю понравился.

На этих словах Володя ушел к себе в комнату, чтобы дописать реферат о философии языка. Сдавать работу надлежало на следующей неделе, но сейчас текст выходил каким-то нелепым и требовал чужого мнения, как заплутавший в городе турист.

На следующий день Володя пришел к гимназическому ксендзу Козлевичу по поводу реферата. Сперва Козлевич слушал его весело, а потом, когда речь зашла об алфавитах и о том, что было на Руси до латиницы, вдруг отчего-то поскучнел и сказал, что этого в реферате писать не надо, источники недостоверны и Володя будет потом стыдиться тех глупостей, которые понаписал.

Но Володя не унимался:

– Казимир Александрович, я вот что еще хотел спросить. Вот почему на могиле философа, о котором я пишу, такая странная надпись? «Мїръ ловилъ меня, но не поймалъ». Почему там только одна латинская буква, да и то, кажется, не латинская. Как бы ее правильно описать, откуда она, загадочная фраза, и как звучала на самом деле? Ну, чтобы не ошибиться…

Но мимо них вдруг пробежал пятиклассник, за ним второй – со шваброй. Этот второй кричал неистово: «Дамоклов, вот ваш меч!» – и стало не до разговоров о высоком. Тут же зазвонил звонок, и Козлевич замахал руками: беги, дескать, опоздаешь.

Можно спросить кого-нибудь еще. От мысли поговорить с Быковским Володя сразу отказался. Что-то про историю алфавита говорила латинистка, и Володя невесело задумался.

Преподавательницу латыни Володя опасался. Латинистка, красивая женщина лет тридцати, Володе казалась старухой, но все равно что-то в ней было такое, отчего у Володи становилось тревожно внутри. Совсем не так, как с Леночкой, а как-то более жестоко и неотвратимо.

Поэтому Володя постоял перед кабинетом латинистки, переминаясь с ноги на ногу, да и побрел на ненавистную физику.

Историк по прозвищу Верблюд велел им сделать презентацию «Отрок Варфоломей, или Крестовый поход детей». Чтобы сэкономить время, трое друзей остались в школе и отправились в свою каморку за орган.

Презентацию они сочинили быстро. Правда, отрок Варфоломей выходил похожим на Терминатора, да и дети на отфотошопленных картинках из Сети были больше похожи на головорезов, чем на хрупких юношей, отправлявшихся на юг без возврата, в свое страшное паломничество.

Петя с радостью покинул их и заторопился в раздевалку.

Володя с Олей остались, чтобы залить презентацию во Внутресеть и кинуть ссылку Верблюду. Наконец Володя с облегчением захлопнул ноутбук.

Оля вдруг обняла его. Володя тоже неловко обнял девочку, но, переступив ногами, едва удержался. Они чуть не упали, и Оля схватилась за край дубового шпона, который закрывал низ органного механизма.

Фанера треснула, посыпалась пыль, похожая на муку самого мелкого помола. В испуге они разъединились, и Оля вдруг сказала:

– Там что-то есть.

– Мышь? – выдохнул Володя.

– Была бы там мышь, я бы заорала, дурень. – Она поправила ворот свитера. – Там что-то лежит.

Володя сунул руку за отставший лист и достал пыльный сверток.

– Это клад.

– Какой клад? Это – тетрадка.

Под грязной бумагой действительно обнаружилась толстая тетрадь.

«Я, Григорий Майборода, – так неизвестный написал на первом листе, – начинаю сей труд, подобный письму в бутылке, ибо послание доходит по назначению только тогда, когда на нем нет адреса».

Дальше они читать не стали.

Назавтра тетрадь показали Пете. Тот согласился, что это что-то интересное, и они поклялись никому не рассказывать о находке.

Друзья читали текст втроем, раздумывая, показать ли его Леночке, но потом решили, что не стоит.

Неизвестный человек Майборода писал о том, что он пятый год преподает информатику в Гимназии. Дальше шли какие-то скучные мысли о системотехнике (Петя, впрочем, очень оживился и сказал, что ничего интереснее не читал), но потом Майборода переключился на историю. Там было что-то странное, учитель информатики явно бредил. Он рассуждал об истории России как еретик, выдумав какого-то Корилла не то с другом, не то с братом, которые придумали новый язык. Мало того, что он выражал сомнение в том, что латинский алфавит благотворно подействовал на русский язык, но дальше вовсе пустился в совершенно фантастические мысли об альтернативной раскладке компьютерной клавиатуры. Она, считал Майборода, дает возможность формировать иной строй мыслей через алфавит, который он называл кориллицей.

Сумасшедший информатик говорил, что именно в кориллице содержится душа русского народа, а также…

Но тут чтение пришлось прервать, потому что пришла Лена.

Они незаметно засунули тетрадь на прежнее место и продолжили чтение на следующий день.

Информатик будто писал фантастический роман, утверждая, что мы на самом деле не знаем, как решен вопрос выбора веры князем Владимиром. Никакого письменного свидетельства этому нет. Все летописи перевраны, а события, возможно, описаны спустя семь веков – причем заинтересованными во вранье переписчиками.

Дальше шло что-то совсем непонятное. Там, переписанная от руки, содержалась история про двух монахов Корилла и Мафодия и также их тайные письмена. В итоге информатик возвращался к своей идее кориллицы и довольно лихо на компьютерном языке нижнего уровня «Основа» пытался описать раскладку для клавиатуры.

Петя понимал в программировании больше своих друзей, но и он задумался. Еще через пару дней он пришел в Гимназию в некотором изумлении и сообщил, что попробовал написать транслятор на кориллицу. Информатик оказался совершенным гением в том случае, он сам придумал другой алфавит, или был всего лишь проводником каких-то высших сил, если узнал о кориллице заранее.

Петя обнаружил, что третья часть тетради Майбороды, которая тогда показалась гимназистам самой непонятной, представляла собой не «черты и резы», а недописанную программу, соединявшую отглаголицу и кориллицу. Программа (Петя называл ее «Панда» – первое, что пришло в голову, и, главное, панда была симпатичной, смирной и сидела до поры в своей клетке-ящичке) могла действовать автономно, завоевывая компьютер за компьютером, и менять раскладку клавиатур и символы на экранах.

Пришла весна – отворяй ворота. Она била в окна солнечным молотом. По горам над рекой побежали ручьи, запахло прелой землей, и гимназисты ходили будто пьяные.

Оля заболела, но ансамбль все равно собрался на репетицию, хотя бы для проформы. Пришла Леночка и пела на удивление хорошо, так что Володя и вовсе забыл про ее склонность к завышению.

Вдруг Петя сказал, что к ним приехала бабушка из Житомира, и опять заторопился в раздевалку. Он убежал довольно быстро, предоставив оставшимся прибрать за собой и запереть репетиционную. Володя колебался, не рассказать ли Лене об их находке, и только он открыл рот, как Лена приложила палец к его губам. А убрав палец, тут же прикоснулась к его губам своими.

Они целовались в темной репетиционной, потому что Володя уже выключил свет.

Сердце его ныло, потому что он ощущал, что совершил какое-то ужасное предательство. Будто слыша эти мысли, Леночка вдруг сказала, что в том, чем они заняты, нет греха. Мы, католики, должны исходить из того, что Христос, мучаясь, настрадал благодати больше, чем нужно, и часть ее осталась церкви, а часть могут потратить простые люди.

И случилось то, что должно случиться.

В тот момент, когда они переводили дух, они услышали голоса в актовом зале. Оказалось, пока они играли в «тучку и дождик», там, на сцене, расселись гимназический ксендз Козлевич и учитель словесности Быковский.

Козлевич был сух, как тростинка, а учитель словесности – толст, бородат и лыс.

У Александра Сергеевича Быковского в прошлом присутствовала какая-то тайна. О тайне Володя догадывался, ощущая ее не умом, а каким-то внутренним чувством. Бык, огромный и толстый, действительно похожий на быка, никогда не говорил о своей прежней жизни. А о себе говорили все учителя: Баян рассказывал про троих детей, и если умело задать ему вопрос, то он разливался о своем семейном счастье до звонка. Географичка любила поговорить об образах Италии и в конце урока забывала дать домашнее задание. Аккуратный во всем Козлевич был не прочь отвлечься на то, как он вечно чинит свой автомобиль. А вот Бык, Бычара, не рассказывал ничего. Заставить его говорить о том, о чем он не хотел, оказывалось невозможным. Как-то Бычара, легко жонглируя историями из личной жизни писателей Европы, увел разговор от античного романа «Велесовы книги». А это был вопрос провокационный, его гимназисты задали специально, потому что все знали, что там описана жизнь древнего дохристианского русича Одина, который своим магическим топором, как молотом, крушит врагов. Но в учебниках его не упоминали, потому что роман признали порнографическим.

Этими вопросами гимназисты решили поставить Быка в неудобное положение, но вышло так, что в результате они полчаса обсуждали подвиг одного монаха на китайской войне, научившегося пилотировать самолет без ног. Ученики только крутили головой, как это ловко вышло у Бычары.

Неизвестно даже, был ли Бык женат когда-то. Сейчас – точно нет, но и во флирте его никто заподозрить не мог.

За неплотно закрытой дверью Козлевич говорил с Быковским о культуре знания и вымышленном мире. Не все в их речах удавалось понять потому еще, что они чокались, кряхтели, а выпив, громко жевали. Чувствовалось, что они пьют не ради удовольствия, а чтобы забыться после долгой учебной недели.

Володя вдруг услыхал свою фамилию, и сердце его пропустило удар.

– Он приходил ко мне. Очень умный мальчик. Пришел ко мне и спрашивал про могилу известного тебе философа, почему там такая надпись.

– Это опасно. Нужно его поберечь. И что ты ему ответил?

– Сказал, что язык этих философских текстов – не украинский и не вполне русский, что перед ним такая попытка создать восточнославянское койне, но с преобладанием великорусской лексики.

– Он знает, что такое койне?

– Они вообще очень много знают, наши ученики.

– Скверно, очень скверно. Не то, что они много знают, а что он спрашивал про кориллицу. Впрочем, второе вытекает из первого. Помнишь, что случилось с Семой?

– Никто не помнит, что случилось с Семой, потому что никто того не знает. Сема исчез и объявлен небывшим.

В этот момент собеседники выпили, но Володя не услышал в этот раз привычного стука стакана о стакан.

– Видишь ли, дорогой Казимир Сергеевич, у нас небывшим можно объявить все. В том числе князя Владимира. Где документ? Где след его руки? Где его могила? Мощи князя находятся в сотне церквей, и если их собрать, можно составить дюжину тел.

– Осторожнее, – прошелестел ксендз.

– Да полно, мы с тобой пьем именно в актовом зале, потому что тут нет скрытых микрофонов, а есть только открытые. Мальчики приходят и спрашивают, и они – хорошие мальчики. Хотя Петя меня тоже тревожит. Он спрашивал, куда девали списанные компьютеры, вернее, куда пропадает их память. А это – как ящик Пандоры, откроешь и… И неизвестно чем кончится.

Два учителя снова звякнули стеклом, и разговор их стал тише, потом и вовсе неразличим. Володя слышал только бу-бу-бу, потом – звяк, и снова бу-бу-бу.

В этот момент Леночка снова прижалась к нему, и он вовсе перестал ощущать что-то кроме ее быстрых рук и дыхания у себя на шее.

Володя очнулся в тот момент, когда голос Быка стал отчетливым:

– Кремль – замок, построенный итальянцами. Неудивительно, что в нем исторически развелись наши Борджиа. Вот Борис Годунов…

– Тут тонкость – двести лет можно было чудесить внутри итальянских стен, но потом куда больше – триста – не менее удивительные страсти кипели в искусственном пространстве новой, но вымороженной Голландии.

Быковский говорил, что если бы страна пошла за пресвитером Лютеровым, то у нас бы не случилось такого застоя, как сейчас. Только протестантская этика отвадила бы Русь от топора. В ответ на это Козлевич напомнил учителю словесности, что как-то тот уже пострадал за участие в митингах протестантов, а теперь может лишиться и места в школе. Дальше они стали спорить, стало ли освоение космоса гордостью Руси: с одной стороны, именно русский поручик Ян Кос первым облетел Землю, а лейтенант Кутуньо – всего лишь вторым. С другой – стартовые мачты космодрома Капустин Яр давно стоят ржавые, а весь мир летает с космодрома имени Пия XII в Южном Йемене.

Володе очень мешал шепот Леночки, которой все эти речи, разумеется, оказались неинтересны. Она тихо говорила Володе на ухо совершенно бесстыдные слова, которые бы был рад услышать любой из мальчиков в Гимназии. Но Володю раздирали противоречивые чувства. Не так он представлял себе любовь, и непонятно, как теперь разговаривать с Олей. Признаться в случившемся было совершенно невозможно.

Меж тем Бык продолжал свои бесконечные речи:

– Знаешь, мы привыкли, как попугаи, повторять, что природа не терпит сослагательного наклонения. А вся история – сослагательное наклонение. Сейчас ведь все на электронных носителях – только шевельни пальцем, и история изменится. И вовсе не нужно, как в прежние времена, жечь костры на площадях или изымать книги.

– Ну а тайный файл? Файл, что потом вылезет из тайного хранилища и сам вдруг раскодируется? Выпрыгнет, так сказать, из ящика Пандоры?

– Какой файл? То, что не ищется поисковыми машинами, в нашем мире не существует. Нет ничего, что нужно искать долго и трудно. Это просто не нужно людям. Ты вспомни, что приключилось с Семеном нашим Петровичем. Пришла Святая Инквизиция и просто стерла все с тех дисков, которые ему были доступны. И нет ничего, ни Семы, ни его фантазий. Разве он нацарапал что-то в туалете. Да и туалеты два раза ремонтировали, там все новое – от кафеля до пластика. Ты же знаешь, почему Общесеть, не Внутресеть гимназии, каждый день зависает на три минуты? Она зачищается каждый раз, и новый день начинается в более совершенном и правильном мире. Раскодируется… Ну, от этого появится только новый фрик, его покажут в передаче «От нас скрывали…». Кстати, у нас-то еще осталось?

Наконец собутыльники ушли, хлопнула дверь и погас свет. Леночка тут же включила лампочку в репетиционной и стал прихорашиваться.

– У меня точно красивые ноги? – спросила она, не оборачиваясь.

– Очень, – честно ответил Володя.

…Весна из робкой гостьи стала полновластной царицей. Деревья во дворе Гимназии обсыпало сочной листвой, какая бывает только в мае, еще не выжженная летним солнцем. Когда утром толпа гимназистов продавливалась сквозь узкие ворота, то на них смотрели девяносто отражений светила, и когда кто-то, добравшийся до своего класса, распахивал форточку, яркий зайчик пробегал по лицам.

А вот как девяносто окон на другой стороне отражали закат, почти никто из них не видел, потому что до вечера в Гимназии засиживались немногие.

Володя отвлекался от зубрежки тестов только на чтение учебников по истории языка и внезапно понял, что, кроме кориллицы, была и другая азбука – отглаголица, и как они соответствовали друг другу, совершенно непонятно. Не впрямь же они соединялись только в компьютерной программе, в той реальности, где их выдумали, вовсе не было электричества. Ну, кроме молний, конечно.

Когда он рассказал об этом Пете, то думал, что тот расстроится. Но Петя, наоборот, очень развеселился и сказал, что так даже лучше. Чем больше знаковых систем, тем устойчивее будет мир. Если одну и ту же мысль записать чуть по-разному, гораздо больше вероятность, что она сохранится, а вот если все записи будут идентичными, то есть опасность, что ошибка в коде будет тиражироваться бесконечно.

Затем Петя заговорил так учено, что Володя разозлился и сказал, что Пете стоит перестать читать дневник сумасшедшего информатика.

– Ну нет, Майборода тут ни при чем, я сам додумался. Как бы тебе объяснить, помнишь, нам рассказывали о слабости Православной церкви, потому что там все кто в лес, кто по дрова. Нет, вся штука в том, что у православных все полицентрично. Мы ведь знаем это слово из геометрии, да? Там, где у нас один Папа римский, у них не один Патриарх, а множество патриархов, а им подчинялось множество епископов, и они все были разные. Это как монолитный стержень – и трос, сплетенный из множества канатиков. Все суммы переменные, и поэтому ошибки не фатальны.

– Козлевича на тебя нет, – сказал Володя.

– Козлевич у нас у всех один, – ответил Петя, – только он со мной на эти темы говорить не хочет.

Сам Володя думал, что зря он говорил родителям, что хочет в Консерваторию. Нужно сразу было сказать, что его тянет на философский, вернее, как теперь он назывался, «факультет богословия».

Его занимала мысль из старой тетрадки о том, что у человечества всегда есть вторая история, которая идет параллельно, но временами пересекается с той, что мы видим, образует узел и идет дальше. Но в момент соприкосновения обе истории обладают общим набором деталей и смыслов. И то, что в одной нитке истории кажется совершенно очевидным, в другой ощущается зашифрованными посланиями и тайными знаками.

И нам кажется, что в этих совмещениях, как и в самом течении истории, есть воля и план Бога или, на худой конец, людей в тайных обществах. А если Бог забыл нас, пустил свой бумажный кораблик по ручью и отвернулся, мы можем только записывать свои ощущения, чтобы потом рассказать другим. Кинуть бутылку с борта бумажного корабля или спрятать ее за старым органом, который пел по тысячам покойников.

А иногда Володя думал, что Бог велел вмешиваться в течение истории не своим тайным слугам, а всем людям сразу. И вот человечество бессознательно выбирает себе прошлое, такое, каким его хотят видеть. Прошлого никакого нет, оно взято из смутных человеческих желаний, и нет смысла восстанавливать какой-то правильный ряд событий, его нет, он меняется по желанию человеческой массы, которая не хочет правды, а желает удовлетворения.

На репетициях друзья теперь не разговаривали, а только терзали инструменты. Получалось плохо. Чувствовалось, как общая тайна зреет внутри каждого и вызывает разные мысли, и ничто больше не будет прежним.

Только Леночка, по-прежнему не посвященная ни во что, пела все лучше и лучше. К удивлению Володи, она больше не пыталась остаться с ним наедине. Оля чувствовала перемену в отношениях с Володей, но ничего не могла понять и от этого ужасно злилась.

Как-то во сне к нему пришел мертвый философ, который умудрился объегорить весь мир, и мир остался с носом, а философ умер, как и положено философу. В тоскливом сне философ был сварлив и говорил с Володей об объективной истине. Он сразу оговорился, что никакой объективной истины нет и весь мир, что мы видим вокруг, только некое представление, причем не обязательно наше.

– Что же делать? – спрашивал его Володя.

– Быть собой, – отвечал философ. – А чтобы быть собой, нужно найти себя.

Володя во сне заплакал от отчаяния, а когда проснулся, то понял, что слезы настоящие.

Этот сон приходил к нему еще несколько раз, и Володя все пытался выпытать у философа рецепт того, как понять: настоящая ли реальность перед тобой или выдуманная. Вдруг, говорил он, князь Владимир выбрал не папскую веру, а какую другую, а от нас все скрывают. Есть ли одна на всех реальность, или она всегда разная и просачивается сквозь пальцы, когда ее хочешь утвердить в своем сознании. Ведь Бог один, значит, и реальность его должна быть одна. Но тезка Великого князя ничего не добился от своего собеседника, а в конце концов философ просто огрел его палкой.

– Вы знаете, – сказала как-то Оля, когда они отыграли итальянскую песню про красотку, которая встанет на место павшего бойца. – Мне кажется, что за нами следят. Сначала я воспринимала все как игру, но потом поняла, что за нами наблюдают. Причем все – и молодежное движение «Целибат», и гимназическая капелла «Сила через радость», в которой поют двое мальчиков из нашего класса, и театральная студия «Зеленые рукава» во Дворце скаутов, куда я хожу к подруге… И все учителя.

– Это называется – паранойя, – мрачно сказал Петя.

– Это называется – предчувствие, – возразил Володя. – Просто всем видно, что мы постоянно о чем-то думаем, и совсем не об экзаменах. Аж дым из ушей идет от наших напряженных мыслей. От глагола к глаголу, в чем укорял нас святой Корилл.

Но прошли и экзамены. Володя сдал все на отлично, Петя так сдал только естественные науки, но он был призером нескольких олимпиад и не сильно придавал значение аттестату. Оля получила довольно средние оценки, но особенно не расстроилась.

– Все равно, – сказала она, – у нас в семье нет денег, чтобы платить за университет. Это за вас заплатят, а я пойду на курсы медсестер Святой Терезы, а потом, на следующий год, меня возьмут в медицинский по квоте.

У Володи сжалось сердце – он понял, что совсем забыл, что Оля живет с матерью на пенсию за погибшего отца-огнеборца.

В конце года в Гимназии устраивали концерт в честь ежегодного праздника. Вся страна отмечала годовщину взятия Иерусалима.

Это был праздник всего народа, да что там, многих народов, хотя именно русскими могилами усеяно все пространство от Днепра до Дуная и от Каппадокии до Синая. Именно благодаря России был отвоеван Гроб Господень, и она вынесла на себе основную тяжесть трехсотлетней войны. Об этом помнит степь от кургана до кургана, где в запахе чабреца спали каменные бабы в календаре былых времен и по ночам сходились жабы на поклон к их плоским ногам.

И вот свершилось, ситуация пришла к логическому завершению. Петя сказал, что он окончательно разобрался с посланием Майбороды. Следуя его указаниям, Петя отредактировал транслятор, и во время концерта на огромных экранах (а они действительно были огромными – один в качестве задника и еще два по бокам на стенах) программа напишет «Помни о прошлом» на кориллице.

– Вполне невинно, – вздохнул Володя.

– А мы, кажется, и не хотим никого оскорбить, – парировал Петя. – Мы хотим продолжить дело человека, который считал, что мир разнообразен.

– Только мир поймал его – и цап-царап, – вступила Оля. – На всякий случай я заберу аттестат накануне.

– Да и я, пожалуй, тоже, – согласился Петя.

Володе нужна была еще дополнительная характеристика, которую ему не успели подписать, так что он не успел разобраться с канцелярией.

Но оказалось, что в день праздника Оля и Петя вовсе не пришли в школу. Володя недоумевал, что с ними: неужто они струсили или решили, что за ними действительно следят?

Праздник прошел как обычно, с трубами горнистов, с поздравлением от прелатов, только ансамбль «Юность» во всем этом не участвовал. Но в Гимназию приехала итальянская группа, так что пропажи никто не заметил. На экранах переливались латинские девизы (чаще всего все то же «Si fueris Romae, Romano vivito more; si fueris alibi, vivito sicut ibi»), а время от времени появлялось лицо Папы, который даровал всем электрическое благословение.

Володя позвонил друзьям, но их телефоны были глухо, беспробудно заняты, будто они вечно разговаривали друг с другом. Обиженный, он отправился домой.

На следующее утро Володя собрался в школу за документами и уже оделся, чтобы не опоздать в Гимназию, как в дверь постучали. Еще у себя в комнате он услышал странный звук, но не сразу понял, что случилось. Только выйдя и увидев незнакомых людей в прихожей, Володя понял, что это воет мать. Звук не соотносился с ней и вообще был не свойственен человеку.

У открытой двери стояли люди из Святой инквизиции. Стало как-то сразу все понятно, что-то в них ощущалось такое, что Володя мгновенно отличил незваных гостей от обычных людей. Сзади них стоял Виктор Степанович, но он смотрел сквозь мальчика, будто его там не было.

Володя прошел мимо мгновенно постаревшего отца, стараясь не глядеть на мать. Портфель с собой брать, кажется, не стоило. Никакую характеристику в него уже не положишь.

Козлевич сидел в своем кабинете и глядел в окно. Хорошо, что исчезновение учеников никому не нужно объяснять. Да они уже были и не ученики, а выпускники, отрезанный ломоть. Гимназия никогда не защищала своих, потому что свои не совершали проступков. Оступившиеся теряли звание «своих», их просто не существовало. Он вспомнил слова Быковского о том, что окружающий мир всегда стабилен и прост, потому что очищается каждую ночь от лишнего – и всего за три минуты. Иногда для этого нужна простая коррекция Сети, а иногда для этого зовут спокойных и твердых людей из Святой Инквизиции. Они держат ящики с опасным содержимым на замке, как границу между нужным и ненужным. Пока они на страже, ложный мир не поймает никого в свои сети.

Учебный год кончился, и Козлевич удалял из папок лишнее. Вдруг экран моргнул, и что-то случилось со шрифтом. Он протер глаза и снова всмотрелся в текст. Между строчек прополз смешной ежик, и привычная латиница заместилась другими буквами.

Заветы князя Владимира, которыми в качестве эпиграфа предварялся учебный план, теперь выглядели совсем иначе, записанные славянскими буквами: «Боже великий, сотворивый небо и землю! При́зри на новыя люди сия и даждь им, Господи, уведети Тебе, истиннаго Бога, якоже уведеша Тя страны христианския, и утверди в них веру праву и несовратну, и мне помози, Господи, на супротивнаго врага, да надеяся на Тя и Твою державу, побежю козни его!»

В эту минуту Козлевич понял все. Ящик открылся, и не только на его рабочем столе. И тут же зазвонил телефон на столе, а мгновение спустя – телефон в кармане. Глядя на ровные строчки кориллицы, Козлевич уже знал, что ему скажут, когда он поднимет трубку.

Артем Хлебников. Хотя этого никогда не было

Man I miss that time when I was sipping ice cold whiskey in a small city pop bar in Tokyo 30 years ago in the 1980s except that never happened.

Ох блин, как же я скучаю по тем временам, когда я потягивал ледяной виски, сидя в маленьком баре в Токио, лет 30 назад, в 1980-х, хотя этого никогда со мною не было.

(Комментарий на Youtube к песне «Plastic Love» Марии Такэути)

[ЗАКРЕПЛЕННЫЙ ТОПИК] ПРОЧИТАЙТЕ, ЕСЛИ ВЫ ЗДЕСЬ ВПЕРВЫЕ

(автор: admin; ответов: 0; 01/05/2050)

Кто бы вы ни были – добро пожаловать на наш форум!

Прежде всего – поздравляю с тем, что вы нас нашли и прошли вступительный тест на знание редких city-pop-пластинок 80-х. Знаю, скорее всего, это было непросто!

Теперь, раз уж вы здесь и читаете этот пост, у меня для вас хорошая и плохая новости.

Хорошая новость в том, что вы нашли лучший во всем интернете архив японской поп-музыки 70–80-х. Этот форум – уютный уголок ценителей жанра city-pop, и если вы принадлежите к тем, кто ностальгирует по славной эпохе сладчайших голосов и мелодий Марии Такэути, Тацуро Ямаситы, Таэко Онуки, Мики Мацубары, Маи Яманэ, Харуоми Хосоно и других, то вы наконец-то на своем месте. Поизучайте нашу базу данных, послушайте наши подборки редкостей, чувствуйте себя как дома. Мы бы вас обняли, если бы могли.

Ах да, плохая новость в том, что мы все мертвы.

Понимаю ваше разочарование. Впрочем, не уходите, задержитесь на минутку. Это очень важно. Может быть, вы слышали ту самую песню и испытали то же самое, что и мы. А может быть, вы решите, что это какой-то сложный, многоступенчатый розыгрыш или что мы все рехнулись. Неважно. Вам следует узнать, что здесь произошло.

Поэтому я собрал для вас кое-какие темы, созданные на форуме за последний год. Прочитайте их, если хотите разобраться. Для вашего удобства я их расположил в хронологическом порядке и скопировал первый пост из каждой. Переходите по ссылкам, чтобы узнать подробности и полистать дискуссии.

Приятного чтения. Если у вас есть вопросы, то ответы вам придется искать самим.

А мне пора.

что это за песня????

(автор: professorbao25; ответов: 235; дата: 20/12/2048)

Так, ну смотрите. В общем, есть песня, которую я как-то раз услышал в одной двухчасовой подборке на Youtube (ссылка). Она там спрятана среди двадцати других city-pop треков, в аннотации написано, что это песня «Stay with Me» Марии Такэути.

Конечно, я в курсе, что у Марии Такэути нет такой песни, а хит «Stay with Me» вообще-то исполняет Мики Мацубара. Проблема в том, что это совсем другая песня, а потусторонний голос девушки не похож ни на Такэути, ни на Мацубару, ни на одну из певиц, что известны мне.

Еще одна странность: канал, на котором была выложена подборка, в остальном абсолютно пуст, а его владелец не отвечает на сообщения.

Не знаю, поможет ли это в поисках, но на промежутке 3:02–3:10, после соло на саксофоне, есть момент, когда девушка несколько раз как будто слегка промахивается мимо нот и поет ниже, чем нужно. От этого вокального диссонанса получается странный жутковатый эффект, от которого у меня мурашки по коже. Не знаю, специально это сделано или нет.

Последний месяц я просидел перед монитором в поисках автора этой самой «Stay with Me» (с тех пор, как я развелся, мне больше особо нечем заняться:’-)), но теперь думаю, что мне точно нужна помощь коллективного разума. Спасите, эта песня не дает мне покоя!

йогуртницы MilkySound – рецепты

(автор: serg0510; ответов: 17; дата: 21/12/2048)

Цитата:

Первые модели новаторского биофизического принтера-йогуртницы MilkySound, позволяющего синтезировать съедобные йогурты с разными вкусами на основе загруженной в него музыки, поступил в продажу. К принтеру прилагается каталог из более чем 1000 песен – в основном лидеров хит-парадов прошлых десятилетий, – на которых компания, как утверждается, уже проверила принтер, синтезировав вкусы «сочного фанка 70-х, сладкой кофейной горечи босса-новы, терпкого блюза и вяжущих рок-баллад». Однако компания призывает пользователей экспериментировать с принтером, пополнять базу данных новыми вкусами и делиться рецептами с друзьями.

Ну что, кто-нибудь уже попробовал чудо-йогуртницу?)) Она дорогая, собака, но я не выдержал и взял на новый год по предзаказу)) Давайте делиться рецептами, пишите, чего получилось, я тоже закину туда альбом-другой и расскажу)

возможно, это не по теме, но…

(автор: elvis; ответов: 5; дата: 04/01/2049)

…В последнее время, недели две назад, у меня появилось странное ощущение на кончиках пальцев. Я бы описала его как онемение – но это не просто потеря чувствительности… Это онемение какое-то липкое, словно ты прикоснулся ко льду и чуть-чуть примерз к нему подушечками пальцев. Простите за оффтопик, просто дело в том, что оно, кажется, появляется после того, как я послушаю музыку. Ощущение проходит через какое-то время, но потом незаметно возвращается. Вот сегодня опять я заснула после школы, проснулась с плеером в ушах, встала и только через пять минут заметила, что тыкаю в смартфон, но не чувствую экран. Я говорила об этом своему наблюдающему врачу, сдала все анализы, но, по исследованиям, с моими нервами все в порядке. Родителям говорить не хочу, потому что это родители. В общем, никто больше такого не замечал за собой? Простите, все это очень странно, и я немного волнуюсь 0_0

«staywithme» – поиски

(автор: seeker; ответов: 358; дата: 06/01/2049)

Выделю в отдельный топик, поскольку изначальная тема уже порядком замусорена флудом.

Итак, что мы имеем:

– Таинственная песня, возникшая в плейлисте на youtube под названием «stay with me» и ошибочно приписанная Марии ТакЭути; там ее случайно обнаружил professorbao25. Больше она нигде не оставила следов, насколько это пока что известно.

– Запись идет 4:33 секунды, стерео, скорость 125 ударов в минуту, место записи – Япония, вероятно, Токио, 1980-е годы.

– Инструменты: женский вокал, гитара, бас-гитара, синтезатор, саксофон, ударные.

– Уважаемый ber_serk11 героически прошерстил каталоги всех известных лейблов, издававшихся в Японии в 70–80-х; такой песни в них не нашлось, так что можно с большой долей уверенности утверждать, что перед нами – неофициальный или полуофициальный релиз. Может быть, это любительский демо-трек начинающей певицы.

– Ни один поисковик по аудио результатов не дал. Попытки выйти на связь с автором канала тоже не увенчались успехом: кто бы это ни был, он загрузил плейлист и больше на сайте не появлялся. Здесь полный тупик.

– Песня в тональности фа мажор; на моменте 3:02–3:10 певица берет ноты на четверть тона ниже, чем нужно, создавая щемящий и слегка неуютный эффект. Возможно, это связано с небольшим браком пленки, на которую была записана песня.

– Все на форуме согласны, что песня в целом хороша и что у нее прилипчивый, запоминающийся припев)

– Рабочая версия so far: это ранняя демо-запись Юкико Окады, юной певицы, которая покончила с собой от несчастной любви в 18 лет, выпрыгнув из окна здания своей звукозаписывающей компании. Музыку и слова для ее дебютного сингла когда-то написала Мария Такэути, что, возможно, объясняет, почему исполнение ошибочно приписали ей. Проблемы с этой версией в том, что голос Окады все-таки лишь отдаленно похож на тот, что есть в песне.

На этом пока все. У меня сейчас мигрень, нет сил и вообще не самый приятный период в жизни, так что я пока беру паузу в месяц-другой и передаю эстафету следующим. Мне кажется, я послушал песню раз двести, пока разбирался с ней, мне она уже по ночам снится). В общем, пришлось побиться головой об стенку, но я рад, что благодаря ей снова погрузился в мир японской поп-музыки. Удачи, друзья, надеюсь, что скоро к вам вернусь!

Прикладываю ссылки для тех, кто хочет продолжить:

сама песня;

топик ber_serk11 про каталоги;

топик о возможных моделях синтезатора на записи от steely_dan;

и еще разворот costello с музыкальной точки зрения.

происходит что-то странное 2

(автор: elvis; ответов: 77; дата: 10/02/2049)

Друзья, напишу еще раз, потому что поняла, в какой песне дело. Каждый раз, когда я включаю «Stay with Me» и дослушиваю до 03:02, у меня начинает кружиться голова. Сегодня вот еще пошла кровь из носа.

Это происходит КАЖДЫЙ РАЗ. Я уже удалила ее из плеера, но все равно меня что-то подталкивает снова ее включить и проверить, не изменится ли что-нибудь. Результаты все те же. Знаете, как бывает с болячкой, которую расчесываешь, хотя знаешь, что не надо этого делать?

Пожалуйста, напишите, что я не одна такая, я же не сошла с ума?

edit: все-таки не одна, спасибо всем, кто написал! мне стало спокойней, хотя я думаю, что сделаю небольшой перерыв с музыкой и форумом. Не скучайте без меня и найдите эту песню!

кое-какая новая информация

(автор: costello; ответов: 158; дата: 12/02/2049)

Как и обещал, я позвонил своему другу Тацуя в Токио – он бывший звукорежиссер и знаток сити-попа – и порасспросил про «stay with me». Он послушал, сказал, что не узнает певицу, хотя да, чуть-чуть похоже на Окаду. Сказал, позвонит кое-каким знакомым коллегам, но надежды немного; тем, кто теоретически мог записать эту песню, уже глубоко за 80.

Еще Тацуя говорит, что по звуку песня записана довольно плоско, но слишком профессионально, чтобы быть любительской демо-записью. Вроде как узнает звук хорошего винтажного синтезатора. Что тоже говорит против версии с 18-летней Окадой, которая непонятно где могла нанять профессионального саксофониста, будучи подростком. Его версия – эту песню записали к какой-то большой рекламной кампании музыкального центра или колонок, но потом почему-то выбросили.

Насчет восьмисекундного фрагмента говорит, что он тоже вызывает у него мурашки)

йогуртница и stay with me

(автор: serg0510; ответов: 1068; дата: 01/03/2049)

Итак, по просьбам уважаемой публики делюсь результатами экспериментов) Один из результатов сейчас стоит в холодильнике, и я не знаю, что с ним делать))

Для тех, кто не в курсе, йогуртница работает так: вы заливаете молоко в отсек, добавляете закваски, а еще загружаете в нее аудиофайл. Пока молоко бродит, программа берет цифровые данные за образец и на их основе синтезирует нужные вкусовые добавки и ароматизаторы и кидает их в йогурт и еще при этом немилосердно гудит)

Обычно на выходе получается нечто с непредсказуемыми вкусами))) Это не всегда можно есть (я закидывал в нее «Plastic love» Такэути, получилось что-то кофейно-клубничное))), но, по крайней мере, это йогурт, по составу и по съедобности)

Так вот, вчера я на ночь поставил бродить йогурты со «stay with me», а утром… Ну, в общем, результат смотрите на фото)) (раз, два).

По консистенции это больше всего похоже на желе или холодец. Оно прозрачное, но как будто с едва заметным молочным туманом внутри, хотя на фотографии это плохо видно)

Самое главное – этот холодец тепленький) Причем независимо от того, где он стоит))) Я ставил его в морозилку на несколько часов, но он ничуть не охладился и продолжает греть руку при прикосновении)

Запаха у холодца нет) Просто дрожит, мерцает своим туманом и выделяет слабое тепло) На вкус пробовать боюсь))) Как считаете, стоит?)

Я не знаю, что это, но, кажется, я сотворил чудовище)))

новости от Тацуи 0_0

(автор: costello; ответов: 98; дата: 07/05/2049)

Тацуя написал мне снова – пересказываю его письмо близко к тексту:

В общем, он опросил знакомых звукорежиссеров – среди молодых все безрезультатно (ожидаемо). Но потом один друг дал ему контакты 90-летнего старика, который в 80-е работал звукорежем, спродюсировал несколько альбомов, слушал в том числе и демки начинающих артистов, работал потом на MoonRecords и был знаком с ТакЭути. В общем, наш идеальный клиент.

Тацуя приехал к нему в дом, где тот проводит пенсию – говорит, идеально чистая, почти пустая холостяцкая обстановка, – попил с ним чай, весело поболтал про музыку, послушал десятки историй про тех, с кем старик работал.

А потом Тацуя включил ему «Stay with Me». И вот, сидит перед ним этот сухонький старик метр двадцать ростом, в огромных профессиональных наушниках, смотрит в пол и улыбается. Тацуя слышит, что в наушниках играет саксофон, потом песня заканчивается и наступает тишина, а старик все сидит.

Тацуя спрашивает: «Как думаете, не похож ли ее голос на Юкико Акаду? Или это другая певица, не знаете?» Старик поднимает на него глаза, смеется счастливым смехом и внезапно говорит, что, конечно, конечно же, он знает, кто это. Это его одноклассница, Мика Амато. Он с ней, говорит, проучился десять лет в одной школе и все десять лет был по уши влюблен. Говорит, последние два года она стала пропускать уроки, потому что начала сниматься в рекламе и записывать музыку. А он возил Мику на скутере на прослушивания, а еще, говорит, признался в любви на заднем дворе школы, там они впервые и поцеловались. После школы разошлись, она побежала делать карьеру, а он пошел учиться на музыканта и изучать звукозапись, потому что в глубине души надеялся ее встретить. Говорит, у нее был именно такой чудный голос, не похожий ни на кого, он даже помнит эту песню…

В общем, старик рассказывал, как они держались за руки, гуляли по городу и все такое, а Тацуя все это слушал, вытаращив глаза от счастья, и строчил заметки в телефоне. Потом он, пока старик предавался воспоминаниям, загуглил Мику Амато, но ничего не нашел, что-то заподозрил, загуглил имя старика и попал на его страничку в Википедии.

А в Вики у него обширная дискография и биография, в первом же абзаце которой написано: продюсер такой-то, сын японских дипломатов, первые двадцать лет жизни провел в Англии, где в 70-е и начал интересоваться звукозаписью, работая над дебютными пластинками британских хэви-металлистов.

Бог знает, откуда он взял эту Мику Амато. Скорее всего, ее никогда не существовало.

Только тут Тацуя заметил, что старик замолчал и заснул, прямо так, сидя на полу перед ним. Тацуя встал, аккуратно снял с него наушники и вышел из дома.

Такие дела.

а вы тоже…

(автор: steely_dan; ответов: 108; дата: 20/07/2049)

…продолжаете слушать stay with me, хотя не стоило бы?)))

все серьезно

(автор: professorbao25; ответов: 553; дата: 22/07/2049)

Друзья, в связи с тем, что после того, как наша дорогая elvis написала про свой опыт, многие стали замечать за собой странные симптомы, которые появляются при прослушивании «Stay with Me», cоздаю топик, чтобы собрать информацию и призвать тех, кто стесняется, все-таки написать и о своих ощущениях. Может быть, это важно.

Из известных симптомов наиболее часто встречаются: головная боль, онемение в пальцах, головокружение как при горной болезни, резкие перепады настроения от эйфории к истерике в течение нескольких минут.

Чуть реже: кровотечение из носа, мелкие судороги, слезы.

Кажется, наиболее острую реакцию вызывает тот самый восьмисекундный фрагмент, хотя некоторые юзеры пишут, что испытывают вышеописанные реакции и без него.

Судя по всему, симптомы становятся тем тяжелее, чем больше слушаешь песню.

Скажу честно: у меня нет идей, что это такое и почему это происходит. Я ведь просто хотел узнать, кто написал песню, которая мне понравилась, а теперь не могу остановить трясущиеся руки. Либо мы все сошли с ума, либо происходит что-то, что не стоит обсуждать на открытом форуме.

статья, которая может пригодиться

(автор: faulkner; ответов: 1598; дата: 04/10/2049)

Наткнулся на одну интересную статью про городскую легенду о заколдованном месте в Сеуле (координаты: 37.54847884566582, 126.91876712160165), мне кажется, всем стоит ее прочитать.

Речь в ней идет о перекрестке, на котором в течение последних месяцев произошло аномальное, статистически необъяснимое количество мелких аварий. На скромном пересечении мелких улочек, внешне ничем не отличающихся от таких же по всему Сеулу, водители почему-то регулярно тюкались в парковочные столбики или въезжали кому-то в зад.

Интересная деталь: в полицейских рапортах было указано, что некоторые водители вели себя неадекватно и с трудом могли объяснить причину аварии. Они плакали, жаловались на плохое самочувствие, немоту в руках и внезапное странное головокружение. Двоих так и не нашли, они будто испарились. Еще одного полицейские обнаружили свернувшимся в позе эмбриона на заднем сиденье автомобиля.

(Узнаете симптомы? Какие будут версии? Как считаете, не слетать ли мне в Сеул на последние деньги?)))

еdit:

Ну что, я слетал в Сеул на выходных. Выяснил еще кое-какие подробности.

Хотя что уж там, я выяснил все, друзья мои.

Во-первых, пишут, что исследование, заказанное мэрией, так и не разобралось, что было причиной аномалии. Схему движения на простом перекрестке, кажется, решили слегка переделать, чтобы отделаться от проблемы, но пока это не точно. На корейских форумах и каналах сейчас множатся всякие конспирологические теории.

Но.

Одна из теорий утверждает, что причиной аварий мог стать автомат с уличной едой, который стоял рядом с перекрестком и где искусственный интеллект своими роботическими руками готовил малазийские острые бургеры по-домашнему, пахнущие, благодаря усилителям запаха и вкуса, на всю улицу. Корейские конспирологи говорят, что на самом деле автомат – не большая автоматизированная жаровня, а хитрое прикрытие для военных испытаний оружия психического воздействия – ответной меры на разработки психических пушек пропаганды из Северной Кореи (не спрашивайте).

Так вот, я сходил к перекрестку посмотреть на этот бургерный автомат. Знаете, в чем его фишка? Не в том, что аромат такой сильный, что ветер разносит его на весь перекресток (хотя разносит, реально пахнет за версту). Фишка в том, что, как и наша йогуртница, он делает приправы к бургерам из музыки! Новинка от корейской компании. Там даже можно выбрать песню или жанр, в духе которого приготовить приправу – в последнем случае жаровня залезает в плейлисты из интернета и выбирает музыку оттуда.

И да, я потыкался в этих плейлистах. City-pop-приправа там есть.

Ну что, угадаете, какой особый плейлист загружен в этом фургончике по жанру «city-pop»?

Представляете, какая песня есть в этом плейлисте?

Догадаетесь, что будет, если ее превратить в соус, и как будет пахнуть этот соус – точнее, какое ощущение будет в ваших пальцах от этого запаха?

Чуете, что произойдет, если водитель, проезжающий перекресток, почувствует этот чарующий аромат ностальгии ну хотя бы секунд на семь-восемь?

Понимаете, о чем я?)))

Как считаете, нужно ли рассказать об этом на корейских конспирологических форумах? Или пусть пока тема поварится в нашем уютном уголке?

я все-таки поставил ее в баре

(автор: ledzep; ответов: 151; дата: 12/11/2049)

итак, на прошлой неделе мы обсуждали с дорогим faulkner всем хорошо известную песню и решили, что раз корейский перекресток от нас далеко, нужно все-таки проверить ее действие еще раз на обычных людях поближе, а не ностальгических сити-поп-фриках, как мы

для тех, кто не в курсе: я подрабатываю барменом в пабе в ночные смены (детишки, не играйте в покер, если не хотите стать таким, как я, и заработать бессонницу), наливаю пиво, ставлю музыку в автомате

в общем, моя смена была вчера вечером, и я как раз решился поставить нашу любимую травмирующую песенку для обывателей

для контекста: пятница, время 22 часа с небольшим – это значит, что бар забит доверху, стоит шум, и саму музыку внимательно, в общем-то, никто не слушает, а поскольку это старперский бар, с ностальгическим музыкальным автоматом, обычно публика ставит себе там гранж 90-х, ну и он играет себе фоном, никому не мешает, но против попсы в целом никто ничего не имеет

среди публики: владелец бара сидит с ноутом и наушниками в углу за таблицами в экселе, по залу виднеются несколько знакомых мне завсегдатаев, еще рыжая девочка с бойфрендом, стайка студентов (все почему-то в очках) из гуманитарного вуза, три парня в офисных рубашках, один из них двухметровый детина, заказавший уже пятую пинту самого крепкого стаута, плюс седой помятый старикан с грустным лицом

для чистоты эксперимента я заранее включаю заготовленный плейлист из сити-попа, чтобы музыка ушла в фон и чтобы все к ней были морально готовы

в 22:17 «staywithme» начинается – и всем побоку, ноль эмоций, бар шумит как обычно, я наливаю шестое пиво для амбала в офисной рубашке, рыжая с бойфрендом сосутся как настоящие подростки, студенты с кислыми коктейлями над чем-то хохочут, старикан молча тупит в телек на винтажный немой футбольный матч из начала нулевых

песня идет, и я на минуту, пока сцеживаю пиво, отвлекаюсь и думаю о том, как в детстве тоже смотрел по телеку какой-то старый сериал про серферов и мечтал стать таким же, как они, – загорелым, веселым, улыбающимся, подхваченным резвой волной

тем временем наступает четвертая минута, заканчивается соло на саксофоне, и – и знаете что? – я вдруг понимаю, что ОНИ ВСЕ ЗАМОЛКЛИ, я серьезно, в баре за эти восемь секунд как-то постепенно и очень заметно наступило мертвое молчание, полная тишина, кроме девушки из «staywithme», которая допевает припев на октаву выше

я замечаю, что забыл закрыть кран, и пиво течет у меня по руке, а кровь капает из носа прямо в бокал – я матерюсь и смотрю, не заметил ли двухметровый, которому я должен нести стаут, – и вижу, что он, сука, плачет, прямо плачет, и друзья его выглядят не радостнее, да и у рыженькой слезы на глазах, и сальный бойфренд отлип от нее, и студенты, которые выходили покурить на мороз, теперь сидят как истуканы в запотевших очках, и только владелец сидит в наушниках и тупит в эксель

ко мне подходит старикан, сует чаевые и говорит: have a good life (почему-то по-английски) – и выходит на улицу, а за ним потихоньку начинают собираться и тянуться к выходу остальные – все молча

бар резко пустеет, и только тут владелец замечает, что он что-то пропустил, потому что люди идут на выход, он снимает наушники и вопросительно смотрит на меня, я в ответ смотрю на него в упор, улыбаюсь, как дебил, и представляю себе, как срезаю роскошную волну на ярко-желтой доске где-нибудь на Гавайях

edit: меня кстати уволили, лол))) хозяин бара ничего не мог доказать, но каким-то чутьем понял, что в том, что пятничная выручка, которая отбивает ему аренду за месяц, теперь вылетела в трубу, виноват я)

staywithme – теория, которая все объясняет

(автор: professorbao25; ответов: 233; дата: 14/11/2049)

Глядите, что я нашел:

«…программу, которая позволила бы генерировать новый музыкальный контент с помощью нейросетей – включая полноценные вокальные партии и инструментальные партии с богатой аранжировкой.

Стартап рассчитывает выйти на рынок к 2040 году и предложить свои услуги звукозаписывающим компаниям. Проект получил скептические отзывы от сотрудников музыкальной индустрии, однако представители компании говорят, что ожидали подобный фидбек и уверены, что после запуска профессионалы оценят возможности, открывшиеся им с новой нейросетевой музыкой…»

Я почитал еще про этот проект – они обещали, что сделают нейросеть, которую натренируют буквально на всем доступном архиве музыкальных работ, и через нее смогут генерировать музыку в любых жанрах. Но к ‘46 году у них ничего так и не вышло, компания перестала мелькать в новостях, а генеральный директор спустя какое-то время засветился в другом стартапе по криптовалютам.

Помните скетч в «Монти Пайтоне» про самую смешную шутку в мире, которую невозможно рассказать, потому что все, кто ее читает или слышит, тут же умирают от смеха? Я думаю, здесь произошло то же самое. Я думаю, что где-то в рамках этого проекта нейросеть, случайно или нет, создала нечто подобное: чистую ностальгию в виде цифрового кода, идеальную ностальгическую музыку, настолько щемящую, настолько безупречную в своей способности унести слушателя в прошлое, настолько удачно сочетающую звуковые волны и последовательность мажорных и минорных аккордов, что она способна обезоружить любого, кто обладает сознанием и памятью. Я думаю, что перед нами осколок, оставшийся от экспериментов по созданию идеальной поп-песни, идеального концентрата искусственной ностальгии. Они хотели сделать копию жанра city-pop, а получили «Stay with Me».

Лучшего и более рационального объяснения у меня нет. Альтернативные теории такие:

– ответ из космоса от инопланетной цивилизации, которая в 80-х поймала радиосигнал с какой-то японской поп-песней и записала свой ответ;

– правительственный эксперимент по манипуляции сознанием, вышедший из-под контроля;

– призрак самоубийцы Юкико Акады, вселившийся в песню;

– мы все сошли с ума.

Что думаете?

ПОМОГИТЕ

(автор: ledzep; ответов: 119; дата: 28/11/2049)

вчера я заснул с наушниками и, кажется, в плейлисте была stay with me. утром я проснулся и понял, что не чувствую лицо, это нормально?

еще кажется, мне что-то снилось этой ночью, что-то связанное с песней, но я не помню что

йогуртница

(автор: serg0510; ответов: 180; дата: 29/11/2049)

А я все-таки съел этот холодец. Он теплый, как поцелуй бабушки.

Мне кажется, оно того стоило.

Если кто-то хочет попробовать, вы знаете, что делать.

Может быть, потом расскажу подробнее. А пока мне нужно быть в другом месте.

куда пропал seeker?

(автор: elvis; ответов: 43; дата: 05/12/2049)

А кто-нибудь знает, что случилось с seeker? Последний раз он писал полгода назад, а потом пропал. Я написала ему в личку и в мессенджер, но он пока не ответил.

edit: Ответил. Привожу его ответ целиком, судите сами: ¯\_(:))_/¯

Привет.

Да, я ушел с форума. Рад, что вам удалось размотать какие-то ниточки про эту песню. Я слушал ее почти каждый день с того момента, как написал последний пост на форуме.

А знаешь, почему я – почему мы все тратим свою жизнь на то, чтобы сидеть на форуме про давно мертвый жанр и слушать его отголоски? Уж явно не потому, что мы такие уж ценители сложных гармоний и аккордов. Ты же не хуже меня понимаешь, как устроена музыка, которую мы слушаем. Сити-поп появился как музыкальный фон для городской жизни нового среднего класса в Японии 70–80-х – молодых, образованных потребителей, у которых появились деньги и пропали большие амбиции. Это пластиковая, часто прекрасная, но пластиковая музыка, которая не скрывает своей синтетичности, игрушечности, сахариновой сути, музыка, которую собрали, взяв фанковые гитары, джазовые аккорды, добавив по чуть-чуть американского рока, диско и фьюжна из десятка других жанров, а потом смешали, взболтали и подали этот микс людям в офисных костюмах, чтобы они сидели в баре, попивали коктейли и чувствовали, что их жизнь на зарплату хороша. Они слушали переработанный американский рок и джаз, латинские ритмы, европейское диско, которые хором говорили им о чудных временах, простых и славных, которые они не застали, об удивительных странах, в которых они никогда не были, о захватывающих жизнях, которые они не прожили, – но чувствовали, что стали к ним ближе, что теперь знают о них все. Они жили в настоящем и поедали прошлое.

А теперь мы полвека спустя сидим и слушаем музыку, которую слушали они, но с важным отличием: теперь мы пьем их, теперь они для нас – непентес, мы потребляем их потребление, ностальгируем по их ностальгии, тоскуем по их тоске. Вот что мы делаем на форуме: это были прекрасные времена, я рад, что всех вас знал, но сейчас я не думаю, что для меня имеет смысл вернуться на форум.

Неделю назад я слушал песню с колонок в своей спальне и вдруг увидел, что пыль собралась в маленький шар и висит прямо посередине комнаты, в солнечном луче. Он, кстати, до сих пор там, пойду проверю его. От него снятся чудесные сны.

мой сон

(автор: seeker; ответов: 12; дата: 08/12/2049)

[пост удален автором]

куда все пропали?

(автор: Montana; ответов: 0; дата: 10/12/2049)

Всем привет! Я наконец-то вернулся на форум, давненько же я здесь не был))) Здесь что-то совсем тихо, куда все подевались?

edit: Ой.

в моем шкафу живет большая голова

(автор: elvis; ответов: 1; дата: 10/01/2050)

в моем шкафу живет большая голова

у нее приятное незнакомое лицо

иногда она спит, иногда что-то мычит себе под нос

вчера она мне подмигнула

я подошла к ней, и она открыла свой огромный рот

и я нырнула прямо в темноту

это было похоже на поцелуй со всех сторон

всем пока

до свидания

(автор: professorbao25; ответов: 0; дата: 11/01/2050)

Это тоже очередной прощальный пост – всем пока, мне нужно быть в другом месте. Приятно было пообщаться.

что ж

(автор: admin; ответов: 0, страница: 1; 30/04/2050)

Не знаю, прочитает ли этот пост кто-то – кажется, здесь никого не осталось.

Я оплатил сервер вперед на несколько лет. Потом пойду еще повешу пост в верху форума – на случай, если сюда кто-нибудь да забредет.

А вообще я тоже хотел поделиться своим странным сном, который мне приснился сегодня. Я слышал как-то, что во снах мы ничего нового не видим – только коллаж из всего знакомого, что уже есть в нашей памяти. Что ж, тогда у меня был вот такой сон из моих фальшивых воспоминаний. Если вы дочитали до этого места – спасибо и всего вам доброго.

мне четыре года, лето, я сижу на даче на промятом стуле со старой красной обивкой, щурюсь на солнце, стул скрипит, а я держу свою бабушку за руку, она хочет куда-то отойти, а я держу ее за руку, потому что не хочу, чтобы она уходила, и она улыбается и понимает меня без слов, и мы сидим, и хорошо, я шлепаю комаров у себя на шее одной рукой, другой держу ее за руку, и глубоко внутри я знаю, что у меня никогда не было бабушек, и лето я проводил в городе, и не было у меня дачи, и реки, и такого прошлого, но я ребенок и мне легко принять этот парадокс, и вообще это же сон, и я где-то слышу песню по радио, она на иностранном языке, и я не очень понимаю ее слов, но мне она нравится, и я ей шепчу-подпеваю, шепчу-подпеваю: останься со мной, останься со мной, останься со мной

Ольга Брейнингер. Тихий дом

I

Настя искала Крис так, будто ее на самом деле можно было найти. День за днем ездила в Лианозово и проверяла каждую геометку из блога KristYou. Ждала у ворот двадцать четвертой школы, ходила по коридорам, заглядывала в классы, выискивая знакомые по блогу лица. В конце ноября на втором этаже, между кабинетами 204 и 205, повесили фотографию Крис. Настя никогда не видела этого фото – совсем домашнее, Крис почти улыбалась и была похожа на чью-то любимую дочь и сестру, а не на «темное совершенство наоборот», как обещал профиль KristYou.

Накопить карманных денег, чтобы принести цветы, удавалось редко, но Настя каждый день представляла, с каким букетом пришла бы на этот раз. Она не знала, какие цветы нравились Крис, поэтому всегда выбирала разные – розы, гортензии, лилии, пионы, любые, главное – не белые. Но однажды заметила, что родители Крис оставляют для нее только желтые тюльпаны. Может, это и были ее любимые цветы? А Настя не знала, хотя была уверена, что про Крис ей известно все. Но почти – улыбка на фото, желтые тюльпаны – от этого становилось почти обидно, казалось, что у Крис были секреты, которыми она не делилась с Настей. А Настя даже не знала. Не знала, что у Крис была жизнь без Насти или, по крайней мере, улыбка без Насти.

Когда отпускало, Настя ругала себя за глупые мысли. А потом снова начинала злиться, снова до утра сидела за компьютером и пыталась понять, как вернуть Крис или вернуться к ней. Но маршрутизатор может вернуть только ту информацию, которую в него уже заложили, но секретный протокол – выдумка, но покинуть Тихий дом живым невозможно. Настя до утра читала на имиджбордах треды десятилетней давности, а потом засыпала на уроках алгебры и во сне слышала, как кто-то играет на скрипке.

Звуки скрипки стали преследовать ее с той самой ночи, когда Крис исчезла. Иногда игра стихала и замирала на несколько часов, иногда не прекращалась часами. Настя не разбиралась в музыке, но слышала тоскливые, отчаянные нотки, как будто Крис посылала ей сигнал: я заперта, мне страшно и одиноко здесь, Настя, зачем я это сделала, Настя.

После январских каникул портрет Крис исчез, и вместо школы Настя стала приходить к ее дому. Сидела во дворе, слушала скрипичную музыку и смотрела за тем, как родители Крис выходят из дома в девять утра, садятся каждый в свою машину и уезжают. А вечером возвращаются поодиночке – в семь десять, или в восемь тридцать, или в одиннадцать двадцать два, без расписания, просто возвращаются. Лица у них были пустые, но Настя не знала, какое у нее самой лицо. Как-то она осмелела и зашла в подъезд вместе с мамой Крис. Подсмотрела, в какую дверь та зашла, и долго стояла рядом, подслушивала, но слышала только тишину.

Последнее сообщение Крис отправила ей сто пятнадцать дней назад из-за перевала.

KristYou

короче, Насть, путь в тд реально существует

мы с Куртом здесь не одни, нашли трех других исследователей

но очень страшно

Настя N

Почему?

И как вы там вообще? В смысле, как это все происходит?

KristYou

нас ждет VOID

остальное потом, мало времени, спешим

Настя N

Блэт, VOID звучит очень крипово

Ты вообще уверена? Не хочешь вернуться?

KristYou

норм, я держусь, курт все знает

дальше еще будет возможность вернуться назад, так что если я снова напишу, то возвращаюсь домой

а если не напишу, значит, все получилось, и я там

fingers crossed

пс: если пойдешь за мной, избегай 1642

«Кто такой 1642?» – начала печатать Настя, но Крис ушла offline, и Настя удалила текст. Мало ли, что означает offline там, на уровне B, где Крис и какой-то незнакомый Курт готовятся пройти через бездну и дальше по маршруту: несуществующие IP, несуществующие протоколы, Youtube уровня B и еще четырнадцать остановок, пока поезд не прибудет на конечную. Крис оставила ей карту, а на второй день спуска написала, что карта верная, можно не волноваться. Настя не то чтобы волновалась, просто ее до смерти пугало, что после точки «Предел человеческих возможностей» на карте было еще шесть отметок. И только после них Крис должна была добраться до места назначения – если Тихий дом, конечно, можно было назвать «местом». Некий AIA, которому Настя с Крис перевели 3000 рублей по вечно отключенному номеру телефона, утверждал, что он трижды бывал в Тихом доме и что там не существует ни времени, ни пространства. Света, звука, запаха – тоже не существует. «Это предел экзистенции», – написал он, а на вопросы отвечать не стал. Только на следующий день добавил, что Тихий дом – все равно что лимб: если туда попадешь, то не сможешь ни вернуться к жизни, ни умереть. Крис спросила, а как же он сам выбрался из этого лимба, но AIA перестал отвечать. Она повторяла и повторяла вопрос, отправляла ему злобные смайлики и скрины чека с переводом на 3000. AIA просматривал сообщения, но молчал. Настя предлагала забыть о нем, но Крис никак не могла успокоиться. После того, как она написала про номер мобильного и заявление в полицию, AIA прислал последнее сообщение: «Остановись и не лезь ко мне и в ТД не лезь». И прикрепил файл jpg: фото Крис из «Шоколадницы» на Китай-городе. Снятое два дня назад. Настя хотела позвонить в полицию. А Крис не испугалась, но писать перестала.

Насте такие шутки не нравились, но с тех пор Крис стала называть своим лимбом «Шоколадницу» на Китай-городе. Родители не хотели, чтобы по вечерам она возвращалась домой одна по темным улицам. Скрипичный футляр, говорили они, привлекает слишком много внимания, это небезопасно, а береженого бог бережет. Поэтому после занятий Крис приходилось полтора часа сидеть в «Шоколаднице» и ждать, пока у мамы закончится рабочий день. Вечерняя Москва двигалась медленно и лениво, и Крис все время громко вздыхала, отправляя Насте цепочки коротких сообщений, и жаловалась, что эта береженая жизнь сводит ее с ума. Настя-то мечтала бы, чтобы ее каждый вечер после музыкальной школы встречала и отвозила домой мама. Или хотя бы отдала ее в музыкальную школу. Но Крис она этого не писала – та бы не поняла, да и разве это важно? В тысяче других вещей они друг друга понимали, как никто другой.

Но, может, «Шоколадница» и правда была лимбом. Во всяком случае, идея с кривыми зеркалами пришла к Крис именно там. Все началось со скрипки. Крис ее ненавидела, но в семье считалось, что у Крис наследственный музыкальный талант, и ей приходилось играть минимум три часа в день, плюс пять занятий по полтора часа с понедельника по пятницу, плюс четыре часа по выходным, пять, если в гости приходили бабушка с дедушкой, ну, и если впереди был концерт или какой-нибудь конкурс, то проще было кикнуться, как говорила Крис. У Насти таланта не было, или, во всяком случае, некому было его искать. Наоборот, это им с мамой по несколько раз в месяц приходилось выходить на темные улицы и искать Олега по зловонным подъездам и сборищам за гаражами. Уговаривать пойти домой, а там прятаться по углам, чтобы не провоцировать. За шесть лет в одной квартире подружиться с отчимом Насте так и не удалось, но, если не попадаться ему на глаза слишком часто, жить было сносно. Лучше, чем раньше, уж точно. Поэтому Настя жила в вечном тихом mode, как бесшумный автомат без личности и без интересов. Жизнь на последних партах тоже была сносной. И только Крис два года назад ее раскусила: на одной из фотографий увидела у Насти в блокноте «вечный странник пустился в путь в каком-либо направлении», загуглила, похвалила, они начали переписываться чаще – а потом как-то стали лучшими друзьями. И это было самое счастливое событие в жизни Насти за многие-многие годы.

Бездонные и бесконечные полтора часа в «Шоколаднице» каждый день с понедельника по пятницу выпадали на час пик. После шести в кафе становилось людно, и тогда Крис вытаскивала скрипку из-под стола и прямо в футляре усаживала ее в кресло напротив. Ставила вторую чашку чая и пододвигала раскрытую тетрадку, и рядом ручка без колпачка, чтобы казалось, что кто-то тут вовсю занимается. Вряд ли скрипку можно было принять за человека – скорее, Крис можно было принять за человека со странностями, но зато к ней почти никогда не подсаживались другие одинокие девушки. Ну и вообще другие люди – а Крис не любила людей.

В начале октября в один из таких вечеров Крис и притащила эту мысль в чатик, причем КАПСОМ, это Настя помнила хорошо, потому что много раз открывала чат, перечитывала историю сообщений и думала: почему же она тогда не отреагировала? Не почувствовала опасность?

KristYou

Я ЗНАЮ, ЧТО СКРИПКА НАПРОТИВ МЕНЯ НЕ ЧЕЛОВЕК, ОНА ДАЖЕ НЕ ПОХОЖА НА ЧЕЛОВЕКА

НО ОНА ИМ ПРИТВОРЯЕТСЯ, ТО ЕСТЬ Я ДЕЛАЮ ТАК, ЧТОБЫ ПРИТВОРЯЛАСЬ

И МЫ СИДИМ ДРУГ НАПРОТИВ ДРУГА, ДВА ЧЕЛОВЕКА

И ПОЛУЧАЕТСЯ, ЧТО МЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОТРАЖЕНИЕМ ДРУГ ДРУГА

НО С ОДНОЙ СТОРОНЫ – Я, НАСТОЯЩИЙ И ЖИВОЙ ЧЕЛОВЕК

С ДРУГОЙ СТОРОНЫ – ЧЕРНЫЙ ХВОСТ С БОКОВЫМ КАРМАНОМ

КАК БУДТО ЗЕРКАЛО МЕЖДУ НАМИ ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ КРИВОЕ, НО ОНО ВИДИТ ОБЩУЮ СУТЬ РАЗНЫХ ВЕЩЕЙ

И ПОЭТОМУ ВИДИТ, ЧТО МЕЖДУ МНОЙ И ЧЕРНЫМ ПРЯМОУГОЛЬНИКОМ МОЖНО ПОСТАВИТЬ ЗНАК РАВНО, ВЕДЬ МЫ ОТРАЖАЕМ ДРУГ ДРУГА

ВОТ ТАКАЯ УЖАСАЮЩАЯ ПРАВДА О ЗЕРКАЛАХ

Тогда, в октябре, Настя ответила на это какой-то общей фразой. Откуда ей было знать, к чему это приведет? Они с Крис отправляли друг другу сотни сообщений каждый день, писали все подряд, все, что придет в голову, и разных там бредово-гениальных открытий в переписке было выше крыши. Да и вообще, сложно сразу понять, какая именно фраза окажется гениальной. И сложно сразу понять, какая именно фраза обернется исчезновением твоей лучшей подруги.

Но вслед за кривыми зеркалами и черными прямоугольниками время как будто сжалось и полетело одновременно. Крис написала то сообщение из «Шоколадницы», Крис придумала целую теорию про кривые отражения и про то, что зеркало правдивее оригинала, Крис как-то очень уж сильно увлеклась отражениями, Крис больше не могла говорить ни о чем, кроме отражений, Крис совершенно помешалась на отражениях. И на мысли о том, что реальность, сон и интернет – одно и то же. «Мозг не воспринимает разницу между реальностью и вымыслом, – шепотом рассказывала Крис во время ночного созвона, – и, значит, мозг воображаемое и реальное воспринимает одинаково, как нечто существующее. И это, – Крис окончательно сбивалась на скороговорку, – это значит, что смерти не существует, понимаешь, Насть? Не существует, она условность, она преодолима». Про смерть Настя уже совсем не понимала. То есть понимала, пока слушала Крис. Но как только их разговор прерывался, смыслы в Настиной голове ломались, и теории Крис разлетались осколками.

Но Настя помнила, что есть что-то, чего она сама не видела, а Крис встречала дважды. Когда Крис было десять, они с братом-старшеклассником переходили дорогу на зеленый свет – но дошли только до середины перехода. Антон держал ее за руку крепко-крепко, как делал всегда, но внезапно выдернул руку и толкнул ее в грудь. Она упала и отлетела назад. Антон спас ее, но не выжил сам.

А тетя Лара, наверное, не хотела, чтобы Крис ее видела. Она была маминой младшей сестрой, которая жила с ними, сколько Крис себя помнила. И когда на уроках ИЗО в садике или в младших классах надо было нарисовать свою семью, Крис так и делала: рисовала маму, папу, себя, Антона и тетю Лару. Тетя Лара очень любила Крис: постоянно покупала ей подарки, хотя мама говорила, что не надо так баловать, разрешала не доедать суп, а на тринадцатилетие подарила Крис ее первый блеск для губ и тушь для ресниц. А еще у тети Лары были фиалковые, почти фиолетовые глаза. Как будто она была не тетей и сестрой, а эльфийской принцессой. Наверняка тетя Лара не думала, что именно Крис первой увидит ее болтающиеся в воздухе ноги. Не хотела этого, но получилось именно так.

Крис нашла ее. Сделала шаг назад, захлопнула дверь, нет, это не тетя Лара, я ее не видела, я не ее видела, я ничего не видела, мне показалось. А потом села на пол, сторожить эту дверь и то, что за ней, потому что не могла уйти, ведь тогда тетя Лара осталась бы по ту сторону совсем одна. А потом она написала мне.

KristYou

она снова пришла

я должна попасть в тихий дом

И с тех пор ни на секунду не переставала думать про Тихий дом и искать его. Настя так и не поняла, как все это складывалось у Крис в голове в единую картину, но, кажется, Крис решила, что если жизнь равна сети и сну, то смерть должна быть равна жизни, а значит, побывав в Тихом доме, она сможет перестать бояться смерти. А этого Крис хотела больше всего на свете. Она ведь даже слово «смерть» никогда не писала в чате, ни единого раза. Всегда «не стало», «ушла», «потеряли», «исчез». И невесомые, деликатные объяснения: «Мы дошли только до середины перехода», «Мы остановились на четвертой полоске зебры», «Тетя Лара решила нас не предупреждать», «Я не могу забыть тетю Лару».

Настя пыталась читать про Тихий дом, но находила одни страшилки: что, попав туда, ты чувствуешь, будто тебя заживо замуровали в белую бетонную стену, и не можешь даже пошевелиться, что Тихий дом – это ад белого цвета, что там есть только страхи и одиночество. Но Крис сказала ей, что так быть не может и не нужно читать глупые выдумки. Белый – цвет смерти, считала Крис. Белые полосы – это смерть. Дорога из нарисованных белой краской полосок – это смерть. Белая кожа во вмятинах и бороздах – это смерть. А в Тихом доме нет белого, и других цветов тоже нет. Ни времени, ни звука, ни пространства. Тихий дом – это не дом с белыми стенами. Это не дом. Это конечная точка пути для всех, кто ищет, и начало нового мира, что тебя найдет за растворением и перерождением. И в этом новом мире все, что можно подумать, можно будет потрогать, материальное и невесомое будут едины, человек станет равен идее, а идея – человеку. Смерть там отменит жизнь, а жизнь будет бесконечно отменять смерть.

Семь месяцев, две недели и три дня с тех пор, как она увидела тетю Лару, Крис искала путь в Тихий дом. Если верить карте, которую она раздобыла, попасть туда можно было тремя путями: через жизнь, сон или сеть. Сначала Крис попробовала найти дорогу в сети. Сидела на имиджбордах, выискивала все сообщения, где упоминались Тихий дом или 49406. Нашла автора Euphoria, который утверждал, что побывал в Тихом доме и что это белый чат с ботом под ником Anon. «Ну конечно, – фыркнула Крис. – Да ты просто не хочешь рассказывать».

Она нашла и прочитала все 72 сообщения и 492 комментария, которые Euphoria оставил на форуме нет сталкеров. И еще сотни и сотни – на других, где теперь жила ночами. Euphoria оставлял в своих сообщениях шифры, загадки и ссылки. Крис пыталась дешифровать, разгадать, перейти и понять. Ссылки вели от одного сайта и файла к другому цепочкой, звенья которой были – страшное, отвратительное, мерзкое, ужасающее, пугающее, непонятное, жестокое, противоестественное, вызывающее тошноту, шокирующее, агрессивное, злое, странное. Таким был путь в Тихий дом через сеть: оставить свой комфортный уровень D с социальными сетями, вирусными видео и мемчиками и отправиться вниз, этап за этапом. Сначала дойти до дарквеба, потом до глубокого интернета и продолжать опускаться вниз, принудительно смотря, слушая, воспринимая информацию, которая понемногу начинает оседать в твоей голове и менять тебя – в плохую или в хорошую сторону, решит Тихий дом. Но если не дойдешь туда или Тихий дом не примет, но разрешит уйти домой – то, конечно, в плохую. Потому что кем ты вынырнешь назад, на поверхность? Когда Настя услышала слова «снафф» и «редрум», она накричала на Крис, и они поссорились в первый и единственный раз. «Ты что, не знаешь про секретные серверы Google, – орала Настя в трубку, – знаешь ли, некоторые смотрят, потом становятся очень тихими, а потом больше не могут жить, а ты что, уже в очередь встала?»

Крис положила трубку и не перезванивала два дня. На третий Настя сама позвонила и пообещала, что больше не будет лезть не в свое дело. Но шифры и подсказки становились все сложнее, а нервы Крис – слабее. Она стала вздрагивать от резких звуков, на улице постоянно оглядывалась по сторонам, как будто выискивала сигналы опасности. Ей все время что-то мерещилось, и в конце концов Настя не выдержала.

– На карте есть еще два варианта, ну не могут же они быть еще хуже.

Крис согласилась искать другой путь, и Настя помогла ей опубликовать пост с объявлением: «Ищу проводника в Тихий дом». Это было пятнадцатого ноября. В первый день пост лайкнули семьдесят три человека и прокомментировали семь, но все не по делу. И только на второй день Крис получила сообщение от пользователя с черным прямоугольником вместо аватарки и ником Anonymous Hat. Он предложил Крис продать доступ к Тихому дому через браузер, поддерживающий Onelon-протокол. Пока Настя гуглила Onelon, Крис уже обсуждала совместную экспедицию. Продавец доступа, оказалось, мог поработать и проводником. Он сказал, что его зовут Курт. И что, если они пойдут вместе, Крис не обязательно знать про Onelon и все остальное. Нужно только приготовиться к тому, что будет страшно.

Anonymous Hat

С головой все в порядке?

KristYou

в смысле

Anonymous Hat

Антидепрессанты, киты, попытки выпилиться были?

Если да, то пиши сразу

KristYou

ничего из этого

Anonymous Hat

Надеюсь, не врешь

KristYou

не вру

Anonymous Hat

Надеюсь, не врешь

KristYou

я читала, что самое сложное – оставаться собой и не реагировать на резкие звуки там или видео

всякий шок-контент

Anonymous Hat

Ахахаха отличный совет от тех, кто ни х не знает

ЗАБУДЬ

Почему она не помогала Крис готовиться?

Почему не задавала больше вопросов?

Все произошло так быстро, что Настя просто не успела. Отговорить Крис. Позаботиться о ней. Поверить, что Крис правда уйдет. Когда Курт написал, сколько стоит поход в Тихий дом, Насте стало плохо и легко одновременно. Даже у Крис, которой родители каждый месяц выдавали карманные деньги, такой суммы быть не могло. А Курт сказал, что деньги нужны завтра, максимум послезавтра, дольше он ждать не будет.

KristYou

не представляю, где нарыть столько кэша за два дня

Настя N

Я тут посчитала – мне нужно 49 дней

подряд раздавать флаеры по 4 часа в день,

чтобы столько заработать.

Ну да, и вообще ничего не тратить.

Восемнадцатого Крис позвонила и сказала, что уходит вечером.

– Ты нашла деньги?

– Продала скрипку на Авито, еду на встречу с покупателем. Позвоню еще попозже, не исчезай. Ладно? Надо успеть все обсудить.

Настя не знала, что скрипка может стоить так много. Наверное, не зря мама Крис настаивала на «Шоколаднице», но это неважно, все неважно. Сегодня, Крис уходит уже сегодня.

КРИС УХОДИТ СЕГОДНЯ.

Крис, а как же я, твоя лучшая подруга?

Крис, а что, если ты умрешь?

Крис, зачем тебе это?

Крис, а мне как тут без тебя?

– Блин, это так быстро. Нам же еще надо решить…

– Я все тебе оставлю и расскажу. В смысле, инструкции. Нам только надо решить…

– Не надо, я уже все решила. Ты же не думаешь, что я тут останусь тусоваться одна?

У Насти оставалась еще последняя надежда. Что Курт – обычный мошенник, который получит от Крис деньги и исчезнет. Или что Тихий дом не существует.

Они созвонились в половину двенадцатого. Крис была быстрая, собранная, деловая, испуганная. Поговорили быстро и попрощались в 23:37. Настя села на постели поудобнее, сняла автоблокировку экрана и выключила ночник. В темноте белый прямоугольник резал глаза, но ничего, главное – не пропустить ту самую минуту. Если в 00:01 Крис все еще будет онлайн, то…

Тревога пришла еще до того, как Настя открыла глаза. Белый прямоугольник мерцал совсем рядом, на подушке, она схватила его, дернула к себе. Ноль-ноль двадцать три, видит Настя, и слышит: набегают одна за другой волны, пытаясь снова обмануть ее и убаюкать, заставить заснуть и пропустить Крис. Настя проверяет звук на телефоне, на ноутбуке, приоткрывает дверь своей комнаты и выглядывает в коридор. Все отключено, все в доме спят, но скрипка где-то здесь, рядом, продолжает играть. Скрипка хочет, чтобы Настя уснула, но Настя борется с собой и до утра пересматривает нон-стоп страшные ролики на Youtube, чтобы ни на секунду не отключиться. В 06:29 Крис по-прежнему оффлайн. И через час, и через два, и вечером, и ночью, и на следующее утро, и, кажется, навсегда. И даже за окном темно, словно солнца не будет и сегодня, и завтра, и на следующее утро, и, кажется, навсегда. Крис нравилось ложиться спать после восхода солнца, и по выходным она часто засиживалась за компьютером до утра. Здорово точно знать, что желтый кружочек уже поднялся в небо, а значит, новый день точно наступил и жизнь продолжается, часто говорила Крис перед тем, как отключить телефон и разрешить воскресенью прийти. И вот Крис опускается к темному центру вселенной, и даже солнце не поднимается, и Настя остается одна – сейчас, вечером, ночью, на следующее утро и, кажется, навсегда.

II

Первые дни Настя боялась, что ей позвонят, и сквозь скрипичные стоны отчаявшийся, стертый голос скажет:

– Это мама Кристины.

Боялась и ждала, потому что каждый день был пустым, тусклым и отчаянным.

Но прошел день, два. Никто не звонил. Значит, перед уходом Крис сделала все, как говорил Курт. Ее мама с папой не смогут зайти в ее почту или на страницу VK, не смогут прочитать ни одной переписки, даже страницу Крис уже не найдут: теперь она видна только Курту и Насте. Не смогут прорваться через пароль в ноутбук Крис. А если и смогут – там никаких следов. Ничего, что могло бы привести от Кристины к Курту и к Тихому дому, даже к Насте – Крис сказала, что об этом позаботилась отдельно.

Настя представляла родителей Крис и думала, что лучше бы были следы, лучше бы родители Крис нашли ее, Настю. И тогда она рассказала бы – не все, конечно не все, так, пару историй, пару случайных намеков. Она даже репетировала: «А знаете, кажется, Крис в последнее время упоминала какой-то Тихий дом… Кстати, я в последнее время все время слышу музыку, как будто кто-то играет на скрипке, вы не подумайте, я не сумасшедшая, просто вдруг это важно…» Но Насте никто не звонил.

О прощании и похоронах написали на сайте школы. Настя долго думала, пойти или нет, и пыталась представить, как это будет – подойти к закрытому гробу, представляя там Крис. Наверное, очень странно, но не так тяжело, как другим – родителям, родственникам, друзьям. Тем, кто ее видел, слышал, мог дотронуться – иногда или даже каждый день. Настя с Крис никогда не встречались в реале, да вроде и не было нужно. Они жили в своем чатике, могли часами болтать по видео, знали блоги друг друга как свои собственные. А теперь Настя одна знала, что на самом деле произошло с Крис. И она поступила так, как обещала, поклялась клятвой лучшей подруги: не ходить на похороны, не плакать, ждать.

И Настя искала Крис так, будто ее на самом деле можно было найти. И Настя ждала, ждала, а музыка в ее голове стала возвращаться все чаще и становилась громче, перебивая мысли и голоса людей вокруг. На карте маршрут в Тихий дом выглядел как колонка из белых строчек, уходящая из правого верхнего угла вниз. Маршрут был поделен на неровные секции: level D, level C, level B. Настя представляла, как приходит на остановку – самую верхнюю ссылку уровня D, – набирает в легкие побольше воздуха и ныряет вниз, но не в воду, а в мягкую, жирную черную землю, и ее сразу засыпает с головой, будто там, на поверхности, Насти и не было никогда. И от безысходности она начинает пробивать себе нору, мерзкий лаз вниз, к центру земли, хотя интуиция и названия остановок на карте подсказывают, что ничего хорошего там, в центре земли, ее не ждет. Она медленно вела пальцем вниз по экрану, стараясь запомнить названия остановок. Уровень D, уровень С, уровень B. Когда палец опускался до уровня A, начиналась тошнота. Секция A была залита красной краской.

Но где-то там, за красной полосой, сейчас ждет ее лучшая подруга, и она застряла там навсегда, одна, и даже позывные с просьбой о помощи не доходят до Насти, умирают, так и не пробившись сквозь черную толщу уровней A, B и C. Настя и Крис договорились, что будут пытаться выйти на связь каждые 23 дня. И пусть попыток будет четыре – по количеству уровней. Если четыре раза случится лишь тишина, то на пятый Настя должна будет удалить KristYou из друзей или отправиться за ней в Тихий дом.

С восемнадцатого ноября не прошло ни одного дня, чтобы Настя не проверила страницу Anonymous Hat. Одиннадцать дней его страница молчала. А тридцатого ноября Настя увидела, что Anonymous Hat онлайн. Вот что ее больше всего успокаивало, вот почему она ждала. Если Курт онлайн – значит, он вернулся, а если с ним все в порядке, то и с Крис тоже. Значит, они дошли до Тихого дома, просто Крис решила остаться там, и Курт отправился назад один – и добрался домой. Настя улыбалась экрану компьютера, и даже музыка в голове притихла и отступила на второй план.

В колонках щелкнуло уведомление о том, что на почту упал новый имейл. Настя переключилась на другую вкладку и увидела непрочитанный имейл от 49406guardsecurestolen. И снова щелчок. Новая строчка – еще один имейл от 49406guardsecurestolen. Щелчок, щелчок, щелчок, щелчок. Настя ткнула на кнопку и отключила колонки. Почтовый ящик обновлялся каждую секунду, и в нем появлялись письма от 49406guardsecurestolen – еще, и еще, и еще. Тело как будто почувствовало опасность: застучали виски, задрожали запястья, и что-то стало биться в шее, внизу, с левой стороны.

Звуки скрипки снова ворвались в голову на полной громкости, Настю передернуло от высокой ноты, будто кто-то завизжал. Она резко обернулась – за спиной кто-то стоял, и со всех сторон, со всех уровней сети к ней уже направлялись неизвестные люди.

За спиной у Насти была дверь с облупившейся краской и крючком, на котором висел потертый розовый халат.

А потом щелканье прекратилось, и шквал писем остановился. В ящике горело 115 непрочитанных писем. Настя знала, что этого делать нельзя, но не смогла удержаться и начала кликать на все строчки подряд, открыла одно, второе, третье, десятое, резко отодвинула клавиатуру, ударила ладонью по столу, откинулась в кресле, были страх и раздражение, а в письмах не было ничего, ни одной буквы. Только пустая страница, пустота, которую ей 115 раз подряд отправили с адреса 49406guardsecurestolen.

На следующий день пришло 116 писем.

Потом 117.

118.

119.

120.

Все равно что ежедневное напоминание, что за ней следили.

Теперь каждое утро начиналось с проверки почтового ящика. Настя больше не открывала писем – просто на автомате, сквозь сон и звуки скрипки в пару безразличных кликов удаляла все, что прислали с 49406guardsecurestolen. Клик, клик, клик – если тревога подступала совсем близко. Настя представляла, что работает дворником в школе, где училась Крис. Каждое утро она приходит на белую-белую площадку и начинает убирать снег. Проходит день, Настя ложится спать, и пока она спит, снег выпадает снова, его столько же, как вчера, и чуть-чуть больше. И она встает рано утром, надевает ватные штаны, большие ботинки, толстый свитер и мягкую-мягкую куртку с капюшоном. И снова идет убирать снег.

В день, когда ей пришло 188 пустых имейлов, Настя поняла, что злится на Крис. Злится, потому что Крис бросила ее и одна ушла искать место, которого даже не существует. Злится, потому что готова была пойти вместе с ней и нужно было только подождать, пока Настя раздаст достаточно флаеров, чтобы купить второй пропуск в Тихий дом, но Крис ждать не стала. Злится, потому что тоскует по лучшей подруге, которая ее не выбрала, а выбрала то, во что Настя иногда даже не верила.

Когда они прощались, Крис сказала, что будет ждать четыре раза по двадцать три дня, а потом еще двадцать три дня ждать Настиного решения, и после этого придет время ставить точку. И Настя приняла решение – завела новую электронную почту. А проснувшись на следующее утро, сразу почувствовала странное. Что-то было не так. Необычно. Пока она быстро собиралась, чтобы не опоздать в школу, думать было некогда. Но выйдя на улицу, уже согретую легким обещанием весны, Настя поняла, что изменилось.

Наступила тишина. В мире не было ни звука. И скрипки в Настиной голове тоже не было.

И время шло, и март прошел спокойно и даже удачно: Насте с матерью только один раз пришлось отправляться в ночную экспедицию за Олегом. Музыка не возвращалась, 49406guardsecurestolen больше не беспокоил, и даже думать о Крис стало намного проще. Злость ушла, как и острая боль. Настя как будто начала постепенно, от одного дня к другому, просыпаться от долгого, тяжелого, сковывавшего ее сна. За последние три недели она ни разу не зашла на форумы, где обсуждали Тихий дом.

А потом наступило пятое апреля: по дороге из школы Настя встретила ее в метро. Не Крис, нет – незнакомую девушку. С торчащим из-за спины высоким черным хвостом. С боковым карманом. Настя никогда не видела, как выглядит футляр для скрипки, но это был он, и Настя пошла за ним. А когда девушка остановилась на платформе, а Настя прямо за ней, всего шаг между ними, это произошло: Настя увидела и почувствовала.

Увидела черный прямоугольник перед собой и почувствовала черный прямоугольник в себе. И их тянет друг к другу, ведь они одинаковы. И между ними вовсе не один шаг – между ними зеркало, кривое, но таков их путь. Настя осторожно повернула голову в одну сторону, в другую – метро как метро, мешанина, сумки, куртки, уставшие лица. Люди – просто люди, без дополнительных значений. И только она, Настя, и девушка перед ней – искривленные отражения друг друга в черных окошках.

Поезд уже сверкнул огоньком в черном тоннеле, все вокруг зашевелилось и зашуршало, а вот и ее вагон, толпа уплотнилась, хлынула волной, Настю потащило вперед и вдруг кинуло, как корабль на скалу во время шторма, вперед, вглубь, в черный прямоугольник.

Она очнулась в 00:23, тяжелая, пустая и решительная. Рывком встала с кровати, на ощупь угадала на столе ноутбук, ввела в поисковике «ужасающая правда о зеркалах», нажала enter. Вместо строчек, ссылок и картинок туман заволокло черным.

«Пожалуйста, освободите вагон», – донеслось до Насти откуда-то сверху, рассеивая сон, и она открыла глаза. Поезд, зашипев, остановился на станции Алтуфьево, пассажиры потянулись к выходу. Девушка, сидевшая напротив Насти, встала и неловко закинула за плечо скрипичный футляр, в другой руке у нее был телефон.

– Я уже на Алтуфьево, скоро буду у тебя, отпросилась. Нет, Кристина, я не могла сидеть дома и смотреть, как бы ты сама со всем разобралась. Мы вообще лучшие подруги, или как? Да не переживай ты, сиди дома тихо, жди меня.

Музыка играла все время, пока Настя ждала обратный поезд, возвращалась в центр, шла по переходу, ехала до нужной станции, шла пешком по темной улице.

Дома она разогрела себе и Олегу обед, себе накрыла на кухне, а Олегу отнесла прямо к телевизору, как обычно. Положила смартфон на обеденный стол экраном вниз. В полной тишине, глядя в одну точку на стене, съела котлеты с гречкой. Налила чай себе и Олегу. Отнесла одну чашку в зал, забрала тарелки. Помыла всю посуду. Взяла вторую чашку, смартфон, зашла к себе в комнату, плотно прикрыла дверь. Села за стол и открыла старенький ноутбук. Сердце билось так сильно, что казалось, удары отдаются во всем теле, в запястьях, в висках, у основания шеи с левой стороны, во рту. Перед глазами плыло, казалось, что кто-то разлил в воздухе банки с черной и белой краской и размазывал кистью, выводя круги и полосы, за которыми едва просматривался мир: автобусная остановка, школьный двор, раздевалка, лестница, учителя, коридоры, одноклассники, доска, двойной лист, вроде в клетку, контрольная по математике, лестница, раздевалка, школьный двор, автобус, не пропустить остановку, разбитая улица, хлюпающая под ногами, подъезд, тусклый коридор, кухня, еда, у которой не оказалось вкуса, духота, ревущий телевизор, отчим, что-то из посуды, дверь, экран. Настя закрыла руками глаза и попробовала дышать медленнее. Страничка Крис, закрытый, только для близких друзей пост, комментарий Anonymous Hat, страница Anonymous Hat.

Настя N

Привет, Курт. Меня зовут Настя, я подруга Кристины – KristYou. Я знаю, что ты помог ей попасть в Тихий дом. Она моя лучшая подруга, и я знаю, что она хотела остаться в ТД навсегда. Но я не хочу, чтобы она была там одна. Ты можешь помочь и мне тоже? Я знаю все про маршрут и дорогу, мы с Кристиной готовились вместе. Может быть, она тебе рассказывала про меня.

Anonymous Hat прочитал сообщение. Через несколько секунд страница обновилась, и переписки на ней уже не было. И страницы Курта не было. А потом экран погас, оставив пустой черный прямоугольник. И Настя поняла, что нужно делать. Не включая экран, вслепую она набрала на клавиатуре «ужасающая правда о зеркалах», нажала enter. По темноте прошли белые полоски, помехи. А потом на экране появилось лицо Крис, она посмотрела Насте в глаза и что-то сказала, но слышно не было. Картинка с Крис погасла, экран снова заволокло тьмой. А потом ее прорезали три белые буквы: СОН. И внезапно Настя поняла, что нужно делать. Как будто она всегда это знала, просто забыла, а теперь вспомнила. И музыка снова заиграла у нее в голове, но на этот раз не тревожно, а нежно, успокаивая, обещая встречу.

В половине двенадцатого, пожелав маме и Олегу спокойной ночи, Настя плотно закрыла за собой дверь. Поставила рядом с кроватью стул, а на него – открытый ноутбук. Сняла со стены зеркало и прислонила к стене напротив кровати. Принесла из маминой комнаты настольное зеркало для прикроватной тумбочки, покрутила в разные стороны, пока не поймала отражение ноутбука. Третьего зеркала не хватало, и Настя решила попробовать крохотный кружок в пудренице. Зеркало должно отображаться в другом зеркале, и кровать с ноутбуком тоже должны попасть в этот лабиринт.

Настя покрутила будильник и убедилась, что он отключен. Положила под подушку желтую флешку, которую Крис прислала три года назад, в день рождения, прислала ей с курьером прямо в школу во время урока литературы. В темноте сказала вслух: «Когда я попаду в Тихий дом, я найду там нашу с Крис желтую флешку».

И закрыла глаза.

III

Настя существовала в мире и не существовала, была здесь и нигде, была человек и была мысль, была всем и была тем, чем хотела быть. Настя была вечным странником, пустившимся в путь в каком-либо направлении, потому что всегда помнила, просто на время забыла, что какое-либо направление, если идти вечность, приводит туда, где путь завершается и одновременно начинается, и нельзя прийти и не уйти, и нельзя не прийти, но уйти.

Там, где дорога завершалась и начиналась, Настя увидела белую дверь и вошла в чат. Не открыла на экране, не запустила предложение, просто вошла. Вошла. Бесконечное ледяное белое окружило ее. Бесконечное ледяное белое, место, которое она искала, место, которого не существует. Финальная точка, но не финал. Кто-то играл и не играл на скрипке.

Настя была не одна, кто-то был здесь, совсем рядом с ней, кто-то, кого нет, как не стало и Насти.

На столе ее ждал открытый ноутбук с блестящей белой флешкой.

Я здесь, – напечатала Настя.

Я здесь, – пришло ей в ответ.

Михаил Гаёхо. Анна

Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя действовать по собственному усмотрению: нет, всегда – и на войне, и в мирное время – надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям. Даже в самых незначительных мелочах надо ими руководствоваться, например, по первому его приказанию останавливаться на месте, идти вперед, приступать к упражнениям, умываться, питаться, пробуждаться ночью для несения охраны и для исполнения поручений.

Платон. «Законы»

– Wacht auf, – сказал навигатор.

Бус проснулся. Пак проснулся тоже. Обоих клонило в сон, если трансфер длился дольше пяти минут.

Вышли из капсулы.

– Nach vorn, – сказал навигатор.

Пошли вперед.

– Напоминаю, что на земле старого города запрещена фото- и видеосъемка, – сказал навигатор.

– Резонно, – заметил Бус, увидев, что навстречу верхом на белой лошади едет голая женщина.

– Отвернитесь, – сказал навигатор.

Бус и Пак отвернулись.

Стук лошадиных копыт проследовал мимо и удалился.

– Что это было? – спросил Пак.

– Белая лошадь, – сказал Бус.

– Я бы ее сфоткал, – сказал Пак. – Пару раз спереди и пару раз сзади.

– Да уж, – сказал Бус.

– Интересно, видеонаблюдение здесь тоже не работает? – полюбопытствовал Пак.

– Не работает, – сказал Бус. – Я проверял. Аутентичная старина – это принцип.

– Не работает, и количество самоубийств на тысячу душ сразу возрастает, – заметил Пак.

– Думаю, это не было самоубийство. Скорее, какой-то маньяк сталкивает женщин с именем Анна под колеса трамвая – такое можно представить, нормальная вещь для маньяка. Но повторяющиеся раз за разом самоубийства… – Бус пожал плечами. – Да и связь с фото-видео неочевидна.

– Самоубийство – заразная шняга, – сказал Пак.

Подошли к перекрестку.

– Nach links, – сказал навигатор.

Свернули налево. Здесь была трамвайная остановка.

Подъехал маленький красный трамвай, с шипеньем открылась дверь.

– Geh hinein, – сказал навигатор. И вошли.

Трамвай был образца позапрошлого века, а дома, мимо которых он проезжал, – еще старше. Невысокие, с черепичными остроконечными крышами. На каких-то поворотах колеи открывалось пространство, и виден был поднимающийся над городом замок, картинка которого была обрезана сверху рамкой окна. Одно время трамвай шел вдоль старой крепостной стены. Одна башня, другая. Снова дома. Круглая площадь с фонтаном. В створе улицы памятник – голый всадник с мечом в руке. В общем, город как город, со своим набором достопримечательностей.

Трамвай остановился.

– Geh raus, – сказал навигатор. И вышли.

Пошли вдоль путей в обратную сторону.

– Это здесь, – сказал Бус и склонился, внимательно разглядывая межрельсовое полотно, неровно вымощенное аутентичной брусчаткой.

– Хочешь что-то найти? – спросил Пак.

– Никогда не знаешь, что может пригодиться. – Бус пинцетом вынул из щели между камнями небольшую пуговицу – круглую, с медным блеском. Осторожно положил в маленький конверт с прозрачным окошком. В другой конверт наскреб щепотку земли из той же щели. Конверты положил в карман (для таких дел на нем был жилет со многими карманами).

– Там трамвай идет, – сказал Пак.

– А вот еще, – сказал Бус, уступая трамваю дорогу. – Это зуб, – сказал, рассматривая то, что лежало у него на ладони.

– Женский? – спросил Пак.

– Если это ее зуб, значит, женский.

В гостинице поужинали и разошлись по своим капсулам. Бус предложил партию в шахматы. Пак согласился.

Бус и Пак любили шахматы. У Буса был апгрейд уровня Алехина, у Пака – апгрейд уровня Капабланки. Бус-Алехин и Пак-Капабланка сыграли три партии. Играли, естественно, вслепую, как подобает гроссмейстерам. Четвертую партию, не доиграв, отложили: «Schlaf ein», – сказал навигатор.

И заснули.

– Отвернитесь, – сказал навигатор.

Стук лошадиных копыт проследовал мимо.

– Та же, что и вчера? – спросил Бус.

– Не разглядел, – сказал Пак.

По узкой улице вышли на круглую площадь с фонтаном.

– Nach rechts, – сказал навигатор. И повернули.

Здесь было кафе. Называлось «Седьмая смена».

– Geh hinein, – сказал навигатор. И вошли.

– Два комплексных номер один, – сказал Бус. С подкатившей тележки манипулятор снял тарелки с едой и две кружки сидра.

Ели, пили, а где-то в середине обеда к их столику подошел человек.

– Детектив Бус? – осведомился он.

– Можно сказать так. – Бус наклонил голову.

– Я свидетель. – Человек пододвинул себе стул и сел. – Был там рядом и все видел. Она, эта женщина, стояла рядом с трамвайными путями, как будто собиралась перейти дорогу. Но не переходила. Трамвая, значит, ждала. А когда трамвай подошел, шагнула вперед.

– Не шагнула, – поправил его другой подошедший, – а упала на рельсы. Прямо под колеса, словно кто-то ее толкнул.

– Но никто ее не толкал? – уточнил Пак.

– Может, кто-то толкнул, я не видел, – сказал первый свидетель.

– Там много людей кучковалось, трудно разобрать, – подтвердил второй.

– А когда это было? – спросил Пак.

– В прошлую пятницу, – сказал первый.

– У меня – в позапрошлую, – сказал второй.

– Я оба случая видела, – заявила подошедшая женщина средних лет. – В прошлую пятницу была девица в юбке, а в позапрошлую – в шортах, с голыми ногами. И за той, что в шортах, – это как раз в позапрошлую – стоял кто-то высокий, в синей куртке, он ее и вытолкнул под колеса, хотя конкретно не видела, врать не буду. Она под колеса – хрясь – и кровища, кровища… Гайтор мне сказал смотреть, я смотрела. А теперь привел сюда. Я, наверное, важный свидетель.

– Я тоже важный, – сказал следующий.

– И я…

– И я… – Из желающих свидетельствовать уже образовывалась очередь.

– Свидетели так себе, – сказал Бус, когда очередной, то есть последний из пришедших, сообщил, что в первый момент не сообразил, что происходит, но главное видел и что трамвай, хоть и затормозил, но прошел метра два, когда женщина уже была под колесами.

– Geh raus, – сказал навигатор. И вышли.

В планах было пойти к морю на пляж или подняться к замку, но было уже поздно. Пошли в гостиницу.

Играли в шахматы. Сыграли три партии, включая вчерашнюю отложенную. Бус-Алехин выиграл две у Пака-Капабланки, а одну – проиграл.

Потом навигатор сказал «Schlaf ein». А утром – «Wacht auf».

– Отвернитесь, – сказал навигатор.

Стук лошадиных копыт проследовал мимо.

– Это была не та женщина, что вчера, – сказал Пак.

– Ты не отвернулся? – удивился Бус.

– Не отвернулся, – сказал Пак. – Я такой. У меня и дед такой был – мог игнорить команды от гайтора, если приспичило. А бабушка говорила: «Будь послушным, гайтор плохого не посоветует».

– У меня не было бабушки, и вроде все равно, – сказал Бус.

– Мне сказали, это называется «категорический императив», – сказал Пак. – И что он должен быть в каждом. Но хочется иногда показать, кто главный в доме. Хотя понимаю, что гордиться тут нечем.

– Nach rechts, – сказал навигатор, а потом: – Geh hinein.

Вошли. Сели за столик, заказали комплексный номер два. Ели, пили. Ждали.

– Я, в принципе, не свидетель, – сказал первый пришедший. – Я муж.

– Муж? – переспросил Бус и, порывшись в жилетных карманах, достал конверт с пуговицей. А конверт с зубом, помедлив, положил обратно.

– Это вашей жены пуговица?

– Не знаю, – сказал пришедший, – давно ее не видел, жену. Считаюсь, что муж, но по факту мы с нею в разводе, поэтому не видел. И к самоубийству этому я никаким боком не причастен.

– К самоубийству? – оживился Бус. – Почему вы думаете, что это самоубийство?

– Я ничего не думаю, но люди говорят это самое.

– Значит, люди? – медленно произнес Бус. – А причины какие-то у нее могли быть для этого самого?

– Без понятия.

– Может, детей не поделили? – предположил Пак.

– Сережка, сын, со мной живет – это да. Но по взаимному согласию. И видеться с ребенком не мешаю… не мешал. Только ей не до этого… не до того было. С тех пор, как она пошла к своему патеру, ей стало не до ребенка.

– К патеру?

– Есть такой – Кайнен… Лайнен… не помню. И хрен с ним. А к этому самому я, имейте в виду, никаким боком.

Он поднялся со стула.

– Подождите, – остановил его Бус. – Иногда по улицам города проезжает голая женщина верхом на лошади. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Ничего. Ничего совершенно. Не видел и ничего не знаю.

Он решительно повернулся и направился к выходу. Это был крупный человек с широкой спиной, лысым черепом и оттопыренными ушами.

– Все-таки самоубийство, – сказал Пак.

– Пожалуй, так, – согласился Бус.

– И патер… что за патер? Лидер какой-то секты?

– Патера возьмем на заметку. Может оказаться, что вторая Анна тоже из его круга, и тогда у нас будет зацепка.

– Мы, идиоты, не узнали, какая была первая Анна – из прошлой пятницы или из позапрошлой, – сказал Пак.

– Да, идиоты, – согласился Бус и пригласил следующего свидетеля.

– Я как раз ехал в том самом трамвае, – начал он.

Последний свидетель ушел. Детективы с облегчением вздохнули и взяли по кружке сидра.

На прикатившей тележке было три кружки.

И тут же за столик подсел мужчина в фирменной куртке и с бейджиком.

– Ваше уважаемое здоровье, – сказал, поднимая третью.

– Взаимно, – сказал Бус, а Пак кивнул.

– Как ваши уважаемые дела? – поинтересовался фирменный, пригубив. Его имя на бейджике было Сун.

– Дела так себе, – признался Бус.

– Ваши проблемы – наши проблемы, – сказал Сун, улыбаясь радушно. – И столь много ваших гостей на столь мизерной площадке, – он обвел помещение взглядом, – это, как бы сказать, нихт зер гут.

– Мы эту площадку не выбирали.

– Обстоятельства неодолимой силы, я понимаю. Но при малом количестве вашей доброй воли можно сделать шаг к возможности преодолеть эти обстоятельства, чтобы вы могли продолжить ваш квест на более подходящей площадке.

– В принципе, мы не против, – сказал Бус.

– Есть весьма компетентный спец по площадочной части, пять минут ходьбы отсюда.

– Пойдем? – Бус повернулся к Паку. Пак кивнул.

– Фройляйн вам покажет дорогу.

В зал вошла высокая блондинка в зеленом платье.

– Меня зовут Ная, – сказала.

«Nach rechts», «Nach links» – шли, поворачивая то направо, то налево. Шли долго.

– Кто-то говорил, что идти всего пять минут, – заметил Пак.

– Nach rechts, – сказал навигатор.

– Коротким путем – пять минут, – сказала Ная, – но команды вот эти уводят в сторону. А когда становится тихо, я веду, куда нужно.

– И зачем гайтор это делает? Почему именно так?

– Не знаю. Но я веду, куда нужно. Скоро уже придем.

– А вот вопрос, – сказал Бус. – Нам попадалась на улицах голая женщина верхом на лошади. Что это за явление?

– Два раза, – уточнил Пак, – причем женщина была разная, а лошадь, по-моему, одинаковая.

– Это к делу не относится, – сказала Ная.

– Мы будем разговаривать только о том, что относится к делу?

– Нет, но такие вопросы лучше не задавать.

И пришли. Остановились у отдельно стоящего дома. Дом двухэтажный, желтый. Над дверью – маска бородатого человека с широко открытым ртом. Во рту – язык.

– Хозяина зовут Хамаляйнен, – сказала Ная.

– Хамаляйнен, он финн? – спросил Бус.

– Как-то не знаю.

– Говорят, финские колдуны лучшие в мире.

– Он не колдун, он спец. По облачному интеллекту, зацените.

– Какой-то такой нам и нужен, – сказал Пак.

– Geh hinein, – сказал навигатор.

– Не хочу туда заходить. – Ная остановилась. – Я подожду здесь.

Детективы вошли.

– Добро пожаловать, вас сканируют, – приветствовал их привратный смарт-дайнемикс и провел по коридору.

Спец был одет в черное – на нем была черная мантия и черная круглая шапочка. Он сидел в мягком вращающемся кресле с широкими подлокотниками. А посетителям предлагалось два стула, впрочем, вполне удобных.

– У вас есть вещдоки? – Спец пошевелил пальцами.

Бус достал из жилетного кармана свои конверты.

– Прекрасно. – Хамаляйнен развернул кресло к рабочему столу, положил зуб в сканер, нажал кнопку. Повторил ту же операцию с пуговицей. – Можете быть свободны, ступайте, – сказал, возвращая конверты. – А это в качестве бонуса, – он вручил Бусу карточку с голограммой. – Доступ в сеть и так далее.

– Мы что-то должны? – спросил Бус.

– За это не платят. – Колдун – все-таки колдун – усмехнулся и в упор и со смыслом посмотрел на Буса маленькими голубыми глазками. У него были светлые волосы, почти рыжие, и широкое плоское лицо.

– Geh raus, – и вышли на улицу. Ная ждала. Шли вместе, а потом – кому «Nach links», кому «Nach rechts». И повернули, в разные стороны. Пройдя несколько шагов, Бус обернулся, увидел, как зеленое платье скрылось за поворотом. «Nach vorn», – сказал навигатор.

За шахматами Пак спросил:

– А чей уровень все-таки выше: Капабланки или Алехина?

Бус задумался и не успел ответить, потому что «Schlaf ein», «Schlaf ein».

Утром сели у терминала в гостиничном холле. Бус приложил к нужному месту карточку с голограммой.

Экран устройства ожил, появилось видео, фотки, бегущие слова. Все под музыку.

Анна Сазонова, год рождения 2093.

2114 г. – брак Анны Сазоновой с Владимиром Кругловым.

2115 г. – рождение сына Николая.

2116 г. – Владимир Круглов меняет имя на Алексей и фамилию на Каренин.

2117 г. – супруги Каренины меняют имя своего сына на Сергей.

Анна Виноградова, год рождения 2092.

2113 г. – брак Анны Виноградовой с Петром Ворониным.

2115 г. – рождение сына Максима.

2116 г. – Петр Воронин меняет имя на Алексей и фамилию на Каренин.

2117 г. – супруги Каренины меняют имя своего сына на Сергей.

Экран мигнул. На ровном фоне появилась надпись: «Время сеанса истекло.»

– Что это было? – спросил Бус.

– Не знаю, – сказал Пак. – Я бы предположил, что оно не имеет отношения к реальности. Кто может поручиться, что наш Хамаляйнен дал нам пруфлинк, а не сам родил такую вот презентацию?

– Зачем это нашему Хамаляйнену?

– Незачем, – согласился Пак. – И кому-нибудь другому тоже незачем. Я могу представить маньяка, который тащится с того, что толкает женщин с именем Анна под колеса трамвая, но манипулировать именами и фамилиями с прицелом в несколько лет – я даже не буду спрашивать, зачем это, а спрошу, как это возможно?

– Элементарно. Положат перед чуваком заявление о смене фамилии. Гайтор скомандует «Подпиши», и он подпишет.

– Он не будет отдавать такую команду.

– Я в смысле теоретической возможности.

– С другой стороны, ты бы подписал, если бы тебя хотели назвать каким-нибудь Пупкиным?

– Тот, в ком есть категорический императив, подпишет.

– Надо было вовремя спросить этого Каренина, да кто знал, – с сожалением произнес Пак. – Может, нам сегодня дадут второго?

К обеду навигатор привел детективов в кафе «Воронеж», на той же площади.

Обедали долго, но Каренин второй, которого ждали, не появился. Только два неинтересных пассажира того самого трамвая.

Уже отобедав, не уходили – пока навигатор не сказал: «Geh raus».

– Geh raus, geh raus, а что дальше? – пробормотал Пак.

Сели на скамейку у фонтана. Глядели. В фонтане было двенадцать струй. Их испускали из раскрытых ртов двенадцать рыб, располагавшихся по краям чаши. Еще одна струя била в центре – высокая.

– Еще могут быть свидетели, которые видели случившееся из своих окон, – высказал предположение Бус.

– Но к нам их не направили, – резонно заметил Пак.

– Надо громко озвучить эту идею, тогда, может, и направят. Говорят, это действует.

– Уже вроде озвучили.

– Конкретнее нужно. – Бус задумался. – Если есть человек, – произнес он раздельно и громко. – Если есть очевидец. Если есть тот, кто смотрел в окно и видел, как оно было. Тот, кто видел, как женщина погибла под колесами красного трамвая в прошлую или позапрошлую пятницу. Одна или другая. Или с балкона он видел. Или, может быть, с крыши – не будем исключать такой вариант. Или с пролетающего мимо вертолета. Если есть такой человек, приведи его к нам. Дай нам увидеть его. Дай спросить о важном. Аминь.

– Аминь, – повторил за ним Пак. – И что теперь?

– Завтра увидим.

– Мы вроде хотели пойти к морю, – сказал Пак.

– Да, – сказал Бус, – но я передумал.

И пошли в разные стороны. Так бывает. Пак – к морю, а Бус – через площадь, к знакомой двери.

«Geh hinein», – и Бус вошел.

Думал взять водки, но навигатор сказал: «Кофе».

Вместе с кофе подошла Ная. Села напротив.

– Здравствуйте, – сказал Бус.

– Как ваши дела? – спросила она.

Пили кофе.

Ему нравился зеленый цвет ее платья.

Столы в кафе были деревянные, коричневые. Над каждым висел низкий светильник в виде широкого непрозрачного конуса. Цвет зеленый, темный, с внутренней стороны – светло-желтый. Каждый стол в круге света. Желтизна на лицах сидящих. За окном тонированного стекла – площадь с фонтаном посередине. Через площадь шел человек в синей куртке. Может, это был тот самый нужный свидетель? Может, даже второй Каренин? Но человек прошел мимо и скрылся. Бус вздохнул.

– Хотелось бы еще раз встретиться с этим Хамаляйненом. Это возможно?

– Наверное, это было бы слишком просто. – Ная улыбнулась.

– Да, – согласился Бус. – Если бы я знал раньше то, что знаю сейчас, я задал бы ему кое-какие вопросы, и все было бы просто.

– Он страшный человек, – сказала Ная, – у нас им детей пугают.

– У вас есть дети?

– Сын Сережа, но он сейчас с отцом живет.

«Geh raus». Бус поднялся со стула. Ная тоже.

– Значит, выходим вместе?

Она кивнула.

И вышли.

– Мы с Паком после дел собирались посмотреть здешний замок, – сказал Бус. – Но Пак передумал и пошел к морю. А я пришел сюда. Но сейчас идти к замку, наверное, слишком поздно.

– Он ближе, чем кажется, – сказала Ная, – и меньше, чем кажется. Так хитро построен – с расчетом на иллюзию. И не такой старый, то есть совсем не старый.

– Тогда не пойдем туда.

И свернули направо. Шли без подсказок, словно обоим была известна дорога. По узким, как им и полагалось, улицам старого города.

На каком-то повороте она спросила:

– Зачем ты играешь в эти игры?

– Может, вначале и был шанс уклониться, но теперь все.

– Ты знал, что это такая кровавая история?

– Нет, тут просто было дело под номером. Подробности обещали потом. В принципе на моем месте мог оказаться каждый. Это похоже на то, как раньше для участия в суде отбирали случайных людей – присяжных заседателей. Они не выносили приговора, но просто отвечали на вопрос типа «виновен – не виновен». А сейчас отбирают несколько человек, тоже случайных, которые должны по мере возможности разобраться в деле и сказать, что, по их мнению, произошло. Ну, например, убийство, самоубийство или несчастный случай. Плюс детали. Хотя следственные органы, – добавил Бус, – конечно, все знают.

– Тогда зачем нужно это твое расследование?

– Пойдет в какую-то статистику, я не знаю. А вообще это такая социальная программа. Для обеспечения занятости.

– У нас здесь не устраивают таких игрищ.

– Наверное, устраивают что-то другое.

– Да, но я не хочу об этом говорить.

Улица, по которой шли, закончилась. Тут было что-то вроде смотровой площадки, откуда, помимо прочего, виден был замок – совсем близко. Закатное небо над ним. Облака.

– Красивый замок, – сказал Бус.

– Да, красивый, – сказала Ная.

Продолжили путь и, немного пройдя, остановились у дома – серого в ряду других домов. Над входом – маска льва с печальными человеческими глазами.

Остановились, не ожидая команды. И стояли, уже ожидая.

– Обними ее, – сказал навигатор.

– Мог бы и позвонить, – сказал Пак. – А то я уже думал, не случилось ли что?

– Что может случиться с человеком в тихую ночь в тихом городе?

– Ничего, кроме самоубийства, – мрачно произнес Пак.

– Есть у нас чем перекусить? – Бус открыл холодильник, там было два больших бутерброда – один с колбасой, другой с сыром.

– Ешь все, я не претендую, – сказал Пак.

Бус стал есть бутерброды, а Пак сидел за столом и о чем-то думал.

– Не хочешь поменяться апгрейдом? – сказал он наконец. – Ты будешь Капабланка, а я Алехин.

– Нудная процедура, – сказал Бус, жуя.

– А если я вот переапгрейдился бы в Карпова или Каспарова, ты стал бы возражать?

– Не выйдет, Карпов никогда не играл с Алехиным, Каспаров – тоже.

– Вроде бы такое условие есть, чтобы играли, – согласился Пак.

– Точно, есть, – подтвердил Бус.

– И тогда возникает мысль, что мы не играем друг с другом как гроссмейстер уровня Алехина с гроссмейстером уровня Капабланки, а просто воспроизводим конкретные партии, сыгранные реальным Алехиным и реальным Капабланкой в свое время.

– Я ведь не просто делаю ходы, я думаю над каждым ходом, – возразил Бус.

– Ты уверен? Может, эти движения импульсов в мозгу, которые ты называешь мыслями, синтезированы и проигрываются в мозгу как запись с плеера.

– Нет ничего нового под луной, – вздохнул Бус и, покончив с бутербродом, направился к спальной капсуле.

– Марш чистить зубы, – сказал навигатор, а Паку: – Schlaf ein.

– И эта голая баба на лошади, – успел сказать Пак. – Которая встречается нам постоянно. Эта повторяющаяся сцена с ее выездом не есть ли воспроизведение какого-то нам не известного образца?

«Nach rechts, – говорил навигатор. – Nach links. Nach vorne». Шли вроде в «Воронеж», но на пути куда-то свернули. Вышли к трамвайным путям, в том самом трагично знакомом месте. Рельсы лежали внизу, у подошвы травянистого склона. Несколько человек стояли там – вроде как ждали трамвая, хотя остановки не было. Среди них Бус увидел знакомое зеленое платье.

Трамвай уже выворачивал из-за поворота.

Бус сбежал вниз по склону.

– Это я, – быстро сказал, – это я. – Обхватил девушку руками. Держал крепко.

Трамвай уже был совсем близко.

– Руки убери, – скомандовал навигатор.

Бус опустил руки.

Девушка шагнула вперед.

Взвыли тормоза. Заскрежетали колеса. Трамвай проехал несколько метров и остановился.

– Смотри, – сказал навигатор.

Бус смотрел, потом отвернулся и побежал вверх по склону.

Пак встретил на бровке. Приобняв за плечи, увлек прочь от места.

– Почему? – пробормотал Бус. – Это ведь должна быть Анна.

– Анна и есть, – сказал Пак. – Тут много уменьшительных вариантов: Анюта, Нюра, Ная – кому как нравится. А по документам она наверняка Анна… была Анна.

– Эврика! Эврика! – мимо пробежал голый бородатый мужик, весь мокрый. – Эврика! – кричал на бегу.

– Вчера видел такого же, только борода была рыжая, – сказал Пак. – Не могу представить, с какого образца слизана эта хрень.

– Думаю, так проявляет себя облачный разум, – произнес он через некоторое время. – Был просто интеллект, а теперь кто-то там начинает проявлять себя как личность. Так, например, ребенок раз за разом повторяет свое первое «бу» или трясет погремушкой. Впрочем, у меня никогда не было детей.

– А что дальше? – спросил Бус.

– Если повезет, увидим.

– Nach links, – сказал навигатор Бусу, а Паку: – Nach vorn.

И разошлись. Успели только обернуться и помахать друг другу.

«Nach links», «Nach rechts», – Бус шел по улицам города, следуя указующему голосу невидимого начальника.

Он думал о человеке, о заложенном в нем стремлении к порядку, о знаке равенства между «слушать» и «слушаться», о стремлении приучать себя подчиняться идущему сверху слову, растить в себе категорический императив подчинения – неужели только затем, чтобы оказаться игрушкой в руках – в руках? – у неопознанной темной личности, глядящей из облака.

Знакомый желтый дом, бородатая маска над дверью. Бус остановился.

– Geh hinein, – сказал навигатор.

Бус вошел, не зная, зачем он здесь и что его ожидает, уверенный только в том, что наступило время ужасных чудес.

Рагим Джафаров. Освобождение

– Погодите, да тише вы! Кажется, Карима показывают.

– Где? – уточнила Мия.

– Ну, я в телеграме смотрю, но это госканал, наверное, везде.

– Да, по телеку тоже, – заметила Нина.

Мия подключилась к стриму, но мысленную пометку о том, что у Алины стоит оповещение на ее мужа, поставила. Все замолкли, пытаясь понять, что происходит. Журналистка с центрального канала что-то очень эмоционально рассказывала, взмахивая руками с идеальным маникюром.

– Уже не модно, – прокомментировала Нина.

– Да подожди! – зашипели на нее подруги.

Журналистка в кадре была не одна, хотя и умудрялась притягивать к себе все возможное внимание, даже двухметровый Карим рядом с ней казался незаметным.

– Ого, что это с ним? – охнула Нина. – Его прям трясет.

Мия присмотрелась. С камерами ее муж работать умеет, все идеально – поза, поворот головы, аккуратная бородка, строгий костюм. Руки заняты четками. Движения плавные, уверенные. И уж точно нет никакой тряски, просто чуть прищурен левый глаз и почти незаметно играют желваки. Для тех, кто с ним хорошо знаком, такое проявление эмоций действительно показательно.

– Все произошло прямо тут, – журналистка снова помахала руками, как бы указывая на место, на котором стоит. – Именно здесь, в конференц-зале отеля, наш герой обезвредил боевика радикальной группировки «Освобождение».

На экране тут же возник небольшой дисклеймер «признана экстремистской на территории Евразии».

– Что она сказала? – переспросила Алина.

– Отмотай и посмотри! – фыркнула Мия. – Тише!

– Расскажите, как это произошло? – журналистка перешла к интервью.

– Не могу сказать, что хорошо запомнил произошедшее, – уверенно, с фирменной улыбкой одним уголком губ вступил Карим. – Страшно было.

– Вы не выглядите испуганным, – улыбнулась журналистка, Мия могла поклясться, что она с ним заигрывает в прямом эфире. – Не скромничайте.

– Не за себя, – пояснил Карим, – за всех, кто здесь был.

Журналистка мгновенно сменила маску на встревоженно-понимающую.

– Да, конечно. Много было людей?

– Тридцать.

– Это могло стать страшной трагедией. Как это было?

– Я просто оказался у него за спиной. Когда он поднял руку с пультом взрывателя и начал что-то выкрикивать, я схватил его и зажал кнопку, так, чтобы он не мог ее разжать и привести бомбу в действие.

– Оказались за спиной? Вас довольно трудно не заметить, – удивилась журналистка.

– Только если перед ним не стоишь ты и не размахиваешь руками, – съязвила вслух Мия.

Подружки нервно хохотнули, то ли чтобы поддержать ее, то ли чтобы снять напряжение с себя.

– Не знаю, – Карим улыбнулся своей фирменной улыбкой грустного пресс-секретаря. – Так уж вышло.

– И вы держали его руку до прибытия полиции?

– Да. Но это всего пара минут.

– И что делал террорист? Пытался вырваться? Что-то говорил?

– Что-то говорил, – как бы согласился Карим. – Но я не слушал.

– Как вы решились на такой поступок? Может, у вас есть какая-то подготовка, или вы работаете в спецслужбах? – тон журналистки стал совсем уж заигрывающим.

– Не знаю. Просто у меня был шанс спасти людей, и я не стал раздумывать. Вы бы тоже не стали. Поверьте.

– Думаю, я бы перепугалась! Вы так спокойно и степенно рассуждаете, если не секрет – сколько вам лет?

– Сто девяносто.

– Вы такой молодой! – слишком уж наигранно восхитилась журналистка. – Ну что же, тогда я просто обязана спросить – вы женаты?

– Нет, – якобы смущенно улыбнувшись, ответил после некоторой паузы Карим.

– Девушки, – обратилась журналистка к зрителям, – если вы искали настоящего героя – это ваш шанс. С вами была…

Мия отключилась от стрима. Повисла тишина.

– Ты как там? – спросила Нина.

– Я нормально, а что случилось?! – излишне резко ответила Мия.

– Ну, я подумала…

– А почему он сказал, что не женат? – подлила масла в огонь Алина.

– Да он при вас говорил, что публичность – личное дело каждого и не надо втягивать в нее близких, – пояснила Мия уверенным тоном.

– Да, точно, – согласилась Нина. – Он и не фотографируется никогда.

– Он из-за веры не фотографируется, – возразила Алина.

Мия услышала, как щелкнул замок.

– Все, Карим пришел, давайте потом поговорим, – сказала она подружкам и, не дожидаясь какой бы то ни было реакции, отключилась.

В гостиную действительно вошел Карим, несколько удивив Мию.

– Быстро ты…

– Этот прямой эфир был три часа назад, – устало ответил он, снимая пиджак.

– Почему ты мне ничего не сказал? – Мия поджала под себя ноги и стала внимательно наблюдать за мужем.

– Меня допрашивали. Забрали телефон. Да и что рассказывать? Есть у нас что-нибудь готовое? Умираю с голоду, я даже не обедал.

– Спроси у Алины.

Карим спокойно повесил пиджак на спинку стула, повернулся и вопросительно посмотрел на Мию.

– Почему у нее? – спросил спокойно.

– Ну или у кого там? Ты же теперь холостой? Вот пусть тебе твои бабы и готовят.

– Так ты мне и не готовишь, – резонно заметил Карим. – Это делает домработница.

– Ну вот у нее и спроси!

– Ты обиделась? – Карим прошел к холодильнику и заглянул внутрь.

– А сам как думаешь?

– Ну, если тебя это успокоит, то на допросе я сказал, что женат. А всех остальных моя личная жизнь не касается.

– Меня касается!

– Ну так и не разбазаривай то, что касается только тебя.

Карим закрыл холодильник и пошел в спальню.

– Куда ты?

– Спать. Голова болит.

– Тебе таблетку принести?

– Нет, – донесся голос из спальни.

Мия скорчила гримасу. И зло отшвырнула подушку. Потом несколько раз сжала и разжала кулаки. Глубоко подышала, как учил ее терапевт, и позвонила Кариму.

– Мы в соседних комнатах, – взяв трубку, заметил он.

– Я не хочу орать.

– Ну приходи сюда.

– Не хочу!

– Хорошо.

– А вот это на самом деле, – после некоторой паузы спросила Мия, – или это ваши пиар-игры?

– На самом.

Мия встала с дивана и быстрым шагом вошла в комнату.

– То есть там реально был террорист? И бомба?

Карим отложил телефон и приподнял край одеяла, приглашая ее лечь. Мия сделала недовольное лицо, но присоединилась к нему.

– Был и террорист, и бомба.

– Зачем ты к нему полез?! Он же мог все взорвать!

– Не знаю, потому что мог. Просто протянул руку, и все. Это было… так просто.

Мия присмотрелась к Кариму, но, как всегда, не смогла ничего понять по лицу.

– А что он хотел?

– Говорил, что у всех есть право на смерть.

– Псих какой-то.

– Здоровых не берут в террористы, – то ли пошутил, то ли нет Карим. – Я посплю.

– Тебе через час к доктору, – напомнила Мия.

– Я перенес, – отворачиваясь и устраиваясь поудобнее на подушке, ответил он.

– Опять?! Тебе почки менять надо было еще в том месяце!

– Поменяю завтра.

– Ты так месяц говоришь! – возмутилась Мия. – Что за упертость?! Там дел на полчаса!

– Ничего не случится. У меня еще две недели гарантии.

– Нет уж! Потом начнутся какие-нибудь осложнения!

– Спокойной ночи.

Больше Карим ни на что не реагировал. Мия даже пару раз толкнула его в бок, но что толку. Как скалу двигать.

Утром она проснулась от грохота и не сразу поняла, что происходит. Карим почему-то стоял на стуле возле шкафа с сумкой в руках, а на полу валялись чемоданы, вероятно, упавшие с верхней полки.

– Что ты ищешь? – переворачиваясь на другой бок, поинтересовалась Мия.

– Все нашел уже, спи.

– Сколько времени?

– Шесть.

– У тебя же психолог в шесть.

– Я перенес, спи. У меня срочные дела.

Мия провалилась в сон и проснулась, только когда зазвонил будильник.

– Восемь часов, – сообщил умный дом. – На сегодня у вас запланированы косметические процедуры и продление брачного контракта.

С нее вдруг слетел сон. Она почему-то сложила вчерашнее заявление Карима и брачный контракт. Может, в этом дело? Он не хочет его продлевать? Мог бы и сказать. Детский сад какой-то.

Через полчаса она привела себя в порядок и подключилась к голосовому чату, из которого давно приходили оповещения.

– Ну, я и поменяла ему учителя по математике, – видимо, продолжала какой-то рассказ Нина. – Нет, ну в самом деле, мальчику сорок лет, его друзья уже дроби проходят, а он?

– Может, дело не в учителе? – предположила Алина.

– Ну а в чем?

– Не рано? Должно же быть какое-то детство у ребенка? Что ты его этими развивашками мучаешь? У него и свободного времени-то нет.

– Ну да, на виарпорно время есть, а на дроби нет! – возмутилась Нина.

– Ого! Ну и что смотрит? На чем его спалила?

– Да прекрати!

– Ну смотрела же историю браузера, ну? – насмешливым голосом давила Алина.

– Да ничего особого, – сдалась Нина, – мультики какие-то.

– А, хентай! – с явным знанием предмета поняла Алина. – Мой тоже в его возрасте смотрел, годам к пятидесяти пройдет.

– Интересные у вас темы, – оседлав велотренажер, усмехнулась Мия.

– О! – в один голос обрадовались подруги. – Ну что там?!

– Кардио, – ответила Мия.

– Да при чем тут это, что там с Каримом?

– Террориста обезвредил.

– Господи! Какой ужас! – все также в один голос ужаснулись подруги.

– Да он вроде и не испугался, – заметила Мия.

– Я бы тоже не испугалась, если бы меня Карим обезвредил, – заметила Алина.

Нина засмеялась, даже Мия улыбнулась.

– Я сегодня, кстати, контракт продлеваю.

– И как, будете подписывать? – поинтересовалась Нина.

– Не знаю пока, с утра его не видела. Но вроде он не говорил, что хочет разойтись.

– А у вас какие условия? – поинтересовалась Алина.

– Я играю ревнивую, незрелую, обидчивую дурочку. Он – холодного, неэмоционального, спокойного отца.

– О, мне тоже психолог сказал отцовскую фигуру проработать, – обрадовалась Алина, – если не будете продлевать, маякни мне.

– Да, конечно, – Мия зачем-то кивнула.

– А по каким дням выходной?

– Среда.

– Блин, мне в среду неудобно, – вздохнула Алина. – Ну ладно, там разберемся.

– Так, а что там с террористом? – снова спросила Нина.

– Не знаю, он же мне ничего не говорит. Знаю только, что псих какой-то хотел все взорвать. Радикал, мол, всем смерть и все такое.

– Не всем смерть, – поправила Алина, – а все имеют право на смерть.

– Господи! Ты-то откуда знаешь? – удивилась Мия.

– У меня шестой муж был в «Освобождении». Но это уже после того, как мы контракт расторгли. Он всегда был немного… странный.

– Блин, – протянула Мия, – если это травмирующее воспоминание…

– Нет, все ок, давно проработано. Но вообще, он такой токсик был. Не то что Карим.

– Я смотрю, он тебе прям в душу запал, – хихикнула Мия.

– Смотри, а то психолог не одобрит вам контракт. Скажет, мол, созависимые отношения и все такое, – хихикнула Нина.

– Как говорится, страшно жить с абьюзером, но мой муж не ссыкло, – отмахнулась Алина.

– Ой, сегодня же у Марты день рождения! – вспомнила Мия.

– Серьезно? Сколько ей?

– Официально двести сорок с чем-то, – припомнила Нина.

– А реально? – уточнила Мия.

– Не знаю, не уверена, что, когда она родилась, изобрели календарь.

Подружки дежурно посмеялись. Потом Нина спохватилась.

– Ой, мне на работу пора, отключаюсь.

– Я тоже.

– На связи.

Мия доделала кардио и тоже пошла в свой кабинет работать. Нельзя больше оттягивать. Проект денежный, клиент не требовательный, но вот вдохновения совсем нет. То ли не удается настроиться на нужный лад, то ли дело в банальной зависти. Стоило уже признаться себе и принять это. Сама Мия не могла бы позволить себе оплатить даже проект дома, над которым сейчас работала, не то что его строительство. Не говоря уж о том, что он в Монте-Карло. Живут же люди.

То ли она вошла в состояние потока, то ли принятие зависти действительно помогло, но она погрузилась в работу с головой. Пришла в себя, когда ей стала названивать Алина. Мия дважды сбросила звонок, но это не помогло.

– Ну что?

– Включи Валахова! Срочно!

– Зачем?

– Там Карима показывают!

Мия похлопала глазами от растерянности и подключилась к стриму. И действительно, в прайм-тайме «24 часа с Валаховым» напротив ведущего в глубоком кресле с высокой спинкой сидел Карим. Надо сказать, что раньше кресла казались ей больше.

– Чего добивается «Освобождение»? – спросил Валахов.

– Я не знаю, – после некоторого раздумья ответил Карим и преувеличенно пожал плечами, Мия знала, как он на самом деле не любит этот жест. – Лучше спросить у них.

– Вы не знаете или не хотите об этом говорить? – уточнил ведущий.

– Я не хочу говорить о том, чего не знаю, – продолжая перебирать четки, уклонился от ответа Карим.

Мия в очередной раз поймала себя на зависти. Умеет он работать с камерами и на интервью. Ей бы тоже научиться, надо соцсети развивать, все такое.

– Хорошо, могу я задать неудобный вопрос? – поинтересовался Валахов.

– Неудобнее этого? – уточнил Карим.

В зале засмеялись, Мия поморщилась. Ей не нравилось, что Карим выглядит лучше ее любимого шоумена.

– Да, – не стал перешучивать его ведущий.

– Попробуйте, – кивнул Карим.

– Вы пресс-секретарь Министерства информации. Харизматичный, интересный молодой человек. И по странному стечению обстоятельств, именно вы обезвреживаете террориста? Вам не кажется, что это выглядит…

Валахов сделал паузу, как бы подбирая слово и давая возможность Кариму подсказать, но гость в эту ловушку не полез.

– Очень удобно, скажем так. Как будто бы это срежиссированная история.

– Согласен, – кивнул Карим. – Возможно, это не случайность. Возможно, я и был целью террориста.

– Я не совсем это имел в виду, но эта версия тоже имеет право на жизнь, – согласился Валахов. – И чего хотел добиться террорист? Как вы считаете?

– Моей смерти, полагаю.

Зал охнул. Мия испуганно прижала руку к лицу. Валахов на секунду изменился в лице и стрельнул глазами куда-то за пределы камеры. Карим же выглядел все так же спокойно.

– Давайте прервемся на рекламу.

Появилась заглушка с рекламой недвижимости в Монте-Карло. Мия закатила глаза и выключила стрим.

– Ого, – после долгого молчания сказала Алина.

– Вы это слышали? – спросила Нина, неведомо когда подключившаяся к чату.

– Такое вообще можно говорить по телеку?

– Если бы нельзя было, он не сказал бы, – уверенно заявила Мия. – Это какие-то пиар-игры. Точно вам говорю.

– Ну да, – согласилась Алина, – там же не дураки.

– Тем более все эти прямые эфиры пишутся заранее, – поддержала Нина.

– Трудно, наверное, его психологу, – заметила Алина, – такая работа у него… нездоровая.

– Там реклама кончилась, – вернула внимание подруг Мия.

Снова студия, ведущий и гость. Теперь Валахов выглядит, как обычно, обаятельно и уверенно.

– Итак, вы говорите, что террорист желал вашей смерти. Что вы имеете в виду?

– То и имею, – снова пожал плечами Карим.

– Давайте спрошу по-другому, что вы называете смертью?

– Я – ничего, если вопрос ставится так, что называет смертью террорист – другое дело. Полагаю, он хотел физически меня уничтожить.

– Но это же невозможно? – удивленно спросил Валахов.

– Вы когда-нибудь слышали о том, чтобы кто-то умер за последнюю тысячу лет? – хмыкнул Карим.

– Нет, но вдруг эта… как там ее, бомба, вдруг она может убить?

– Нет, – усмехнулся Карим, – не может. Мы давно победили смерть. Современная медицина может восстановить вас буквально из пары молекул. Смерти нет. Мы победили ее почти тысячу лет назад. Пора бы уже закрыть эту тему. Я понимаю, что до сих пор существуют какие-то суеверия. У вас в чате наверняка есть парень, чей брат работает в больнице, и он видел, как кто-то умер. Или знает о неизлечимой болезни. Или совсем детский вариант – если сделать достаточно мощную бомбу, то взрывом можно уничтожить человека без следа. Ну вот примерно в эти байки и верят террористы.

– Почему?

– Наверное, это какое-то психическое отклонение, наверное, им хочется в это верить. Это не ко мне, это к Псипатриарху вопрос. Нам всем надо во что-то верить.

– И во что верите вы? – тут же заинтересовался Валахов.

Карим поднял обе руки с расслабленными полусогнутыми пальцами на уровень лица и посмотрел вверх. Мия поняла, что жест отточенный, отрепетированный.

– На все воля Его.

– Я не хочу никого обидеть, но разве это не такая же вера во что-то невозможное и несуществующее?

– Нет, – спокойно возразил Карим, вернувшись к перебору четок. – Моя вера никому не вредит. И мне ее прописал мой терапевт.

– Согласен. Итак, мы снова прервемся на рекламу.

Мия отключилась от стрима. Задумчиво уставилась на руки.

– Нет, ну реально, верят же в какую-то чушь! – усмехнулась Алина. – Смерть.

– Ты с таким психом жила, – напомнила Нина.

– Даже до конца контракта не дотянула! Говорю же, сразу поняла, что он сумасшедший!

– Мия, ты там чего притихла? Балдеешь от Карима? Ну реально, в прайм-тайме у Валахова!

– Да я на маникюр записывалась, – отложив телефон, ответила Мия. – Ладно, я пойду, он скоро приедет, а мне еще в роль надо войти.

– Давай!

– На день рождения-то приедешь?

– Ну, смотря что он сегодня отыгрывает. Может, будет строгий и не пустит, – усмехнулась Мия.

– Строгий Карим, – мечтательно протянула Алина.

Мия отключилась. Что-то не так. Подруги, конечно, не заметили, но она научилась некоторым фокусам у мужа за эти три контракта. Первое и второе интервью буквально разнонаправленные. Да, можно все списать на испуг, но… Мия взяла телефон и поискала запись вчерашнего стрима. Ничего. Это было даже ожидаемо, хотя она и не думала, что можно что-то удалить из интернета безвозвратно. Нужно дождаться Карима и спросить, в чем дело. Она написала ему сообщение, ни на что особо не рассчитывая, и пошла на маникюр.

Карима не было дома, когда она вернулась. Мия соврала подругам, что Карим не отпустил ее на день рождения, и пообещала себе завтра обязательно исповедаться в этом психологу.

Карим не появился и с началом комендантского часа, а значит, до завтра его можно было не ждать. Такое уже бывало, вероятно, какие-то сложности на работе. Мия легла спать.

Проснулась она от странного неприятного ощущения и едва не вскрикнула. Карим стоял у кровати и смотрел на нее.

– Господи! Что ты делаешь в моей комнате?!

– Прости, не хотел будить. – Он неловко помялся на месте, как будто не зная, что предпринять.

– Что случилось?

– Ничего хорошего.

Она увидела, что у него в руке бутылка.

– Ты что, пил?!

– Да.

– Этого нет в контракте! По контракту у тебя нет вредных привычек!

– Сегодня выходной, – отмахнулся он, – уже два часа как.

Мия посмотрела на часы. Действительно, два часа ночи.

– Тогда и контракт кончился, – заметила Мия, – так что выметайся из моей спальни.

– Извини.

Карим покачнулся, повернулся и пошел к двери, но она его остановила.

– Ты переподписывать контракт собираешься?

– Ты хочешь именно сейчас это обсудить? – вздохнул Карим.

– А когда? Завтра утром ты уедешь на работу!

– Или не на работу, – хмыкнул он.

– А куда? Я ничего не понимаю! Давай по порядку!

– Ну давай.

Карим вздохнул, прислонился к стене и медленно сполз по ней. Она впервые видела, чтобы он сидел на полу.

– Итак, контракт.

– Господи…

– Я предлагаю внести еще один пункт, – продолжала Мия, несмотря ни на что.

– Какой?

– Давай купим дом в Монте-Карло. После расторжения контракта поделив в долях соответственно. И право преимущественного выкупа.

– Монте-Карло? – удивился Карим. – Это же дыра. Я был там как-то по работе.

– По работе? – теперь удивилась Мия. – Вы разве работаете в виаре?

– Что, – совсем запутался Карим, – в каком виаре?

– Так ты про настоящий Монте-Карло?

– А ты?

– Виар Монте-Карло. Это самое модное место сейчас.

– Господи… – Карим хотел откинуть голову, но громко стукнулся об стену. – На кой черт тебе виртуальная недвижимость?

– У всех есть, и я хочу. Да и какая тебе разница?

– Сколько это стоит?

– Пятнадцать миллионов. – Мия постаралась показать голосом, что это сущий пустяк.

– Интересно, и в каких долях мы будем владеть этим домом? – усмехнулся Карим. – Девяносто девять процентов я, а остальное ты?

– На что это ты намекаешь, – окрысилась Мия, – что я мало зарабатываю?

– Что несуществующий дом стоит слишком дорого.

– Мы можем взять кредит, – Мия встала с кровати, подошла к Кариму и присела перед ним, – лет на сто пятьдесят.

– Сто пятьдесят лет платить кредит за дом, в котором нельзя жить, – хорошая идея.

– Ну хватит бухтеть! Нам надо контракт подписать, я не собираюсь жить во грехе.

– Господи… Если я куплю этот дом, ты перестанешь делать мне мозги? Мы можем поговорить о чем-то более важном, чем дом в виаре?

– Дело не в доме, а в контракте! – возмутилась Мия. – Я не собираюсь завтра врать своему психологу! Он сразу сообщит о том, что мы живем вместе без контракта.

– Хорошо, хорошо, я куплю этот проклятущий дом! – Карим натурально замахал на нее руками, как будто пытаясь прогнать птицу или что-то такое.

– Отлично, тогда подписываем контракт!

– Хорошо.

– Ну и прекрасно.

Мия протянула ему руку для рукопожатия и тут же поняла, насколько он пьян. Карим два раза промахнулся мимо ее руки. Но, в конце концов, справился.

– Все, контракт подписан, – Мия потрепала его по волосам.

– Теперь мы наконец-то можем поговорить о чем-то, кроме этого?

– Сегодня выходной, и ты в стельку пьян, давай-ка мы обсудим все завтра. Иди в свою комнату.

Карим посмотрел на нее удивленно и обиженно.

– Ты же…

– По условиям контракта в среду выходной, а ты находишься в моем пространстве. Если ты не можешь соблюдать границы – это твои проблемы. Обсуди это со своим психологом. И все остальное тоже. Я не хочу принимать от тебя негативную вибрацию. Я имею право на психологическую безопасность.

Карим предпринял над собой видимое усилие и встал. Молча вышел из спальни, даже не посмотрев на Мию. Она покачала головой. Совсем с ума сошел, зря он сегодня пропустил консультацию. Очевидно, ему нужна поддержка и забота, а он вместо этого какими-то «срочными делами занимается». Мия вздохнула и упрекнула себя за такие мысли. Нельзя жалеть людей, это ужасное чувство, которое ставит тебя на позицию выше другого человека. Надо завтра рассказать психологу, что она заметила за собой это проявление.

Утром Карим ушел еще до того, как Мия проснулась. Она пребывала в довольно разбалансированном состоянии, очевидно, на нее негативно повлияло вчерашнее поведение мужа. Но утренний сеанс психотерапии поправил настрой, и она начала работать, даже не заходя в чат.

Работа шла прекрасно, теперь она представляла, что проектирует свой собственный дом. Надо сказать, это было бы совершенно невозможно, если бы она не проработала свою зависть этим утром. Мия чувствовала себя наполненной, легкой и гармоничной. Отвлеклась из-за очередного звонка Алины.

– Да что опять?

– Карима опять показывают!

– Ну и где теперь?

– Даже не знаю, везде!

– Ну что значит – везде?

– Как минимум по трем каналам.

Мия подключилась и попрыгала по стримам. Действительно, на каждом третьем одно и то же. Да, разные студии, ведущие, форматы, но всюду Карим, перебирающий четки, уверенно усмехается и заявляет – смерти нет, мы ее давно победили.

– Да он прям суперзвезда теперь, – несколько растерянно заметила Нина.

– Кстати, как там контракт? – подсуетилась Алина.

– Подписали вчера, – подчеркнуто спокойно ответила Мия. – Кстати, в контракте дом в Монте-Карло.

– Вау! – восхитились подруги.

– Ладно, мне надо работать. Все, до связи.

Мия отключилась и улыбнулась. Жизнь прекрасна. В голове тут же возник Карим. Мы победили смерть. Она погрузилась в работу и не заметила, как пролетело время. Только когда будильник напомнил ей, что пора спать, Мия отвлеклась от компьютера. Удивленно посмотрела на часы.

Она вышла из кабинета, пошла на кухню, чтобы поесть, и замерла, увидев Карима. Он сидел на табуретке около входной двери, смотрел в одну точку и почему-то обнимал сумку.

– Что… Давно ты тут сидишь? – Мия попыталась собраться, чтобы войти в роль, прописанную в контракте, но получалось плохо.

– Часа три.

– Почему ты не сказал, что дома, и… зачем ты там сидишь вообще?

Мия почему-то опасалась к нему приближаться.

– За мной придут.

– Кто? Водитель? По работе?

– Нет.

– Карим?

Она все-таки подошла к нему и заглянула в глаза.

– Ты не хочешь поговорить с психологом?

– Мне нельзя.

– О чем нельзя поговорить с психологом? – удивилась Мия. – Что-то по работе?

– Хуже. Это…

– Я не хочу знать, – она подняла руки и сделала шаг назад, – я не уверена, что вывезу это.

Карим молча кивнул, продолжая смотреть в одну точку. Мия с ужасом осознала, что он плачет. Не хлюпает носом, не дергается, даже не морщится. Просто смотрит перед собой с непроницаемым лицом, и слезы текут. Как будто он не живой человек, а кукла.

– Я… Черт, подожди.

Она сходила на кухню за салфетками, по пути пытаясь понять, что с ней происходит. Что-то липкое внутри, почему-то дрожат колени, что это вообще такое? Что за чувство? Она вернулась и протянула Кариму салфетку, он взял ее и медленно промокнул слезы. Мия покачала головой, у него даже глаза не покраснели.

– Я в порядке, – сказал он. – Можешь заниматься своими делами, я подожду тут.

– Очевидно, не в порядке, – она махнула рукой, – ну и… Давай уже, выкладывай. Черт с ней, с психологической гигиеной.

– За мной придут из восьмого отдела, – сказал Карим, – я думаю, придут. Наверняка.

– Что за восьмой отдел? Что ты натворил? – нахмурилась Мия. – Может, мне лучше этого не знать из соображений безопасности?

– Не важно, что ты знаешь, тебе прополощут мозги. Как когда-то твоей подружке, которая состояла в «Освобождении».

– Нет, это ее муж…

– Теперь она так думает, – кивнул Карим.

– Ой-ей. – Мия потерла лоб и осмотрелась, сама не понимая, что ищет.

– Дело в том террористе. На самом деле все было не совсем так, как я говорю. Я действительно поймал его руку и держал. Минуты три, но… Он же говорил. Понимаешь? И он спросил…

– Что спросил?

– На самом деле человека можно убить, – сменил тему Карим. – Сложно, да. Современная медицина творит чудеса, но она не всесильна.

– Так… – У Мии закружилась голова, и она села прямо на пол. – Человека можно убить, ладно, допустим.

– Не допустим. Мое министерство в том числе занимается сокрытием смертей. В Москве человек десять в месяц умирают. В пригородах побольше. Особенно в тех местах, куда помощь не успевает. За тысячу лет мы так и не смогли создать абсолютно контролируемое пространство, хоть и загнали всех в города.

– Так, ну и что? И что с того? – Мия почему-то начинала злиться.

– Ты никогда не думала, почему развитие остановилось? – снова сменил тему Карим. – Все, что ты видишь вокруг, придумали больше тысячи лет назад.

– Господи, а это тут при чем? Ну остановилось и остановилось! Ну и что?!

– Представь, просто на секунду представь, что завтра ты умрешь.

– С ума сошел?! – Мия буквально отползла от Карима и уперлась спиной в стену.

– И что тогда, а? Подумай!

– Ну и ничего! Я не понимаю, о чем ты, тебе нужен специалист! Нет, я вот с этим не справлюсь. Тебе нужен специалист, тебе нужна помощь!

– Ну разве не бессмысленным станет твой виар-дом в Монте-Карло? Не бессмысленно станет вообще все, что ты делаешь? Ну, представь! Завтра все кончится! Не будет ничего! И что ты чувствуешь?

– Не хочу я ничего представлять!!! – Мия уже плакала, вжимаясь в стену.

Карим наклонился вперед, взгляд его стал каким-то безумным.

– Чувствуешь? Это страх. Тревога. Боль. Неопределенность. Неудовлетворенность.

– Прекрати это! Я вызову пси-скорую!

– Которая тебя успокоит, – кивнул он, – а еще тебя успокоит тот факт, что ты не умрешь. Все в порядке, в запасе тысячи лет. Ничего страшного. Можно никуда не торопиться, ничего не менять. Сытая дремота, покой. Круглосуточный Валахов и стримы. Виар-домик в Монте-Карло. Взрослеть к ста годам. А куда торопиться? Но ведь все равно, все равно ты чувствуешь, что что-то давно умерло, а?

– Ничего я не чувствую!

– И вечное самокопание, проработка и таблеточки. Вечно. ВЕЧ-НО. Это не жизнь.

– Да с чего ты решил, что это не жизнь?

– Знаешь, тот парень. Террорист. Он спросил, неужели я не хочу почувствовать, что такое жизнь? Хотя бы на секунду. Неужели я не хочу, чтобы у всего этого был конец? И знаешь, что самое забавное? Я попробовал.

– Что это значит? – Мия чуть подалась вперед.

– Я отпустил его руку. И в ту секунду, вот в этот микромомент, когда я разжимал руку и его палец поднимался над кнопкой, со мной что-то произошло. Вся моя жизнь прошла в этой секунде. Там были настоящие чувства, настоящая жизнь, настоящее все. Понимаешь?

– Не совсем, – Мия шмыгнула носом, успокаиваясь.

– Этого не объяснить. Это невозможно забыть. А когда за мной придут… Они заберут это, – Карим усмехнулся, – заберут лучший момент моей жизни.

– Подожди, – сообразила Мия, – ты сказал, что отпустил руку?

– Да.

– Но бомба, она не взорвалась.

– Вот именно. Что-то пошло не так. Или она и не должна была взорваться. Или она должна была взорваться у меня в голове. И взорвалась. Не знаю. Тот парень только грустно хмыкнул и вернул руку на место.

– И почему тогда тебя не арестовали?

– Никто не видел, что я сделал. Остальные стояли далеко. Он все повторял, что все имеют право на смерть, и хихикал. Как сумасшедший.

– Подожди, то есть он тебя не сдал?

– Наверное, – пожал плечами Карим, – либо пока их устраивает то, что я говорю. Или он настолько верит в свои идеалы, что не выдает меня. Я не знаю. И я по всем каналам говорю, что смерти нет. Я прямо флаг этого утверждения. Что будет, когда он это увидит? Что будет, если он расколется? И когда это случится? Это ужас, но…

Карим безумно хихикнул и замолк. Потом еще похихикал и показал пальцем на Мию.

– Что?

– Да я, кажется, понял, почему террорист хихикал.

– Ну… – Мия потерла лицо и еще раз шмыгнула, – может, обойдется?

– Может, – усмехнулся Карим и встал, – а может, и нет. Но… Вообще-то мне кажется, что я просто не привык к жизни.

– Не понимаю.

Карим помог ей встать и еще раз хихикнул.

– Если я скажу тебе что-то вроде «за что боролся, на то и напоролся», ты поймешь?

– Нет.

– Знаешь, я вот думаю. Тот террорист. Он сейчас сидит в тюрьме или… в восьмом отделе. Его, очевидно, допрашивают. Но он молчит. Потому что верит, что все имеют право на смерть. И, в частности, я.

– И? – предчувствуя неладное, вкрадчиво спросила Мия.

– Даже я, – повторил Карим, – флаг пропаганды. Человек, который с каждого экрана говорит, что смерти нет. Понимаешь? Наверняка его пытают, и он молчит, чтобы у его врага было право на смерть.

– Может, он уже давно всем все сказал, – возразила Мия. – Просто они знают, что ты не псих, что ты порядочный человек, тебе можно доверять и…

– Вот они удивятся, – Карим снова хохотнул.

– Что ты хочешь сказать?

– Пойдем спать.

– Ты серьезно?

– Ну в самом деле, не сидеть же у двери до конца жизни. У меня, вероятно, теперь нет времени на такую ерунду.

– Что ты задумал, Карим? – уже все понимая, спросила Мия.

– Я скажу правду. Завтра у Валахова. Там будет настоящий прямой эфир, а не предзаписанная ерунда.

– Ты с ума сошел?! Зачем?

– Не уверен, что ты поймешь. Тот террорист… Я у него в долгу. Мне так кажется.

– Это глупость! Ты сошел с ума!

– Возможно.

– И что будет, если… – Мия даже думать об этом не могла, а уж говорить…

– Меня прямо из студии увезут в восьмой отдел. Мои заместители будут спешно гасить инфошум. Перебьют повестку, вкинут сотни идиотских версий, от моего сумасшествия до происков врагов Евразии. Что-то придумают. Я исчезну навсегда.

– Ну и зачем это? Если ты сам понимаешь, что все бессмысленно?!

– Потому что хочу пожить по-настоящему. Хотя бы немножко.

– Я не понимаю!

Карим еще раз хихикнул, повернулся и пошел в спальню, бубня что-то под нос. Мия прислушалась и не разобрала ни слова. Рефлекторно пошла за ним, надеясь услышать какое-то объяснение. Карим шел по коридору, говоря все громче.

– Я Озимандия, я царь царей!

– Что? – не поняла Мия, но он продолжал:

– Моей державе в мире места мало, все рушится, нет ничего быстрей песков, которым словно не пристало медлить в беге дней.

Мия проснулась от щелчка замка. На секунду ей показалось, что это Карим ушел на работу. Что не было странного и страшного ночного разговора. Что это был сон. А в жизни все по-прежнему: стабильно, спокойно. Но потом она поняла, что Карим лежит рядом с ней. И он тоже проснулся от звука замка.

– Он все-таки меня сдал, – усмехнулся Карим.

Мия натянула на голову одеяло и свернулась в клубок. Она уже слышала шаги. Кто-то идет по коридору. Несколько человек. В тишине, молча. Открылась дверь спальни, и Мия перестала дышать.

– Я сам, – сказал Карим, и она почувствовала, как он встает с кровати.

Потом услышала, как шуршит одежда. Как все выходят из спальни. Идут по коридору, и снова щелкает замок. И все. Мия не знала, сколько времени она пряталась под одеялом. Кажется, вечность. Но когда она наконец набралась смелости, чтобы выглянуть, раздался голос:

– Надеюсь, вы понимаете, что не можете рассказывать об этом никому?

Мия едва не вскрикнула. Напротив кровати сидел человек в сером. Все это время он не производил никакого шума, не шевелился и, кажется, даже не дышал. Лицо его ничего не выражало, и эта неподвижность придавала ему сходство с Каримом.

– Я… – Мия больше ничего не смогла из себя выдавить, голос пропал.

– Не стоит так пугаться, вам ничего не угрожает, – голосом, подразумевающим обратное, сказал человек в сером. – Вы вчера ночью со мной говорили по телефону.

– Я поняла, – Мия зачем-то быстро закивала головой.

– И даже на интервью у Валахова, – улыбнулся он вдруг такой знакомой профессиональной улыбкой, точно такой же, какая была у Карима.

– Конечно, – Мия опять закивала.

– Что ж, на этом все. Документы по программе защиты свидетелей и подробные инструкции вам передадут позже. А пока не выходите из дома и ни с кем не разговаривайте до особых распоряжений.

– Я поняла.

– Что касается вашего мужа… Тяжелая работа, понимаете? Очень ответственная должность. Так бывает… Если бы вы не заметили, даже не знаю, чем это закончилось бы, – он улыбнулся тепло, ободряюще. – Вы все сделали правильно. Мы вам очень благодарны. Все будет хорошо, не переживайте. И да, все имущество вашего супруга сохранится за вами. Купите себе дом в Монте-Карло. Все наладится.

– Да, – Мия торопливо кивнула.

– И напоследок. Извините, что без торжественной процедуры, но сами понимаете. Не тот случай.

Человек в сером достал из кармана красную коробочку, наклонился вперед и положил ее на кровать.

– Что это? – не поняла она.

– Орден Свободы. Одна из высших государственных наград, между прочим.

– Но… за что? – не поняла Мия.

– Вручается за верность, – пояснил полковник. – Откройте.

Мия послушно открыла коробочку и посмотрела на невзрачную медальку.

– Красиво, – соврала она.

– Ну да, конечно, – усмехнулся человек в сером, – переверните.

Мия достала медаль из коробки и повернула. Сразу же обратила внимание на углубление.

– Что там? – спросила она, всматриваясь.

– Капсула.

– Что за капсула? Зачем? – Мия почувствовала себя неуютно.

– Да бросьте, все вы понимаете. – Человек в сером встал со стула, собираясь уйти. – Если, а точнее, когда захотите ей воспользоваться, делайте это без зазрения совести. Вы заслужили свое право на смерть.

Константин Куприянов. День Рэндала

А запомнил этот сон Рэндал потому, что ему на лицо упал клоп, и он вздрогнул от прикосновения к виску и щеке. Поднял голову, нашел черный силуэт засранца на темно-синей во тьме постели, раздавил, разбрызгав по простыне вонючую багровую кровь. Кайли, не проснувшись, промурлыкала:

– Да-да, я знаю. Что ты так распереживался, ну?.. Плохой сон опять?

Утешала его, хотя на сей раз кошмар не снился, но слова ее показались донельзя знакомыми. «Нет, – подумал он, – просто странный, криповый сон, скоро позабудется».

В комнате пахло благовониями, поверх монотонного звука компрессора играла тихая струнная музыка, которую они не выключили перед сном, царила синева, просеянная парой фиолетовых лучей уличных фонариков. Вылез из-под одеяла и коснулся лба, размазал по лицу холодный пот, которого раньше не чувствовал. Может, предыдущий, не запомнившийся сон все же был кошмаром, и он кричал, как обычно?

– Извини, – пробормотал Рэндал, убедившись, что пот обычный, бесцветный, а не черный, пахнет человеком.

Кайли сопела.

Вернувшись из ванной, он на ощупь добрался до постели, нашел ее миниатюрное тело, завернутое лишь в тонкую летнюю простынку, и жадно прижался, вдохнув ее запах. Невозможно спутать аромат молодой девушки, в которой жизненных сил все еще куда больше, чем сомнений и усложнений – всегдашних спутников стариков. Кайли едва ли проснулась, но подвинула в его сторону бедра и задницу. Рэндал не хотел. Главное, что рядом лежит человек, что пробуждение позади, что сон не повторится.

Нащупал на тумбочке и застегнул на запястье ремешок наладонника. Часы показали начало седьмого. Он собрал с пола и стула одежду. Потом открыл жалюзи, успевшие закрыться, пока он был в душе, и в комнату вонзилось только что взошедшее солнце, пока еще не греющее и не превращающее все на своем пути в изнывающее желание исчезнуть. Полчаса-час от силы у них было до нестерпимого зноя.

Кайли приподнялась и недовольно прищурилась, она не любила естественное освещение. По комнате были развешаны тряпки, шторки, занавески, призванные поставить как можно больше препятствий на пути любого света.

Беспечная улыбка была на ее лице, когда она подкралась к нему сзади и прижалась молоденьким телом к широкой спине. Рэндал чистил зубы.

– Боже, Рэнди, что это?! – Она отпрянула.

– Заметила наконец-то? – все еще со щеткой во рту сказал он.

– Ну, ты вчера не особо дал мне тебя порассматривать. Выглядит жутко. Это кто тебя так?

– Будет неплохой новый шрам. Говорят, девчонки такое любят?

– Мне просто так жалко твое прикольное тело… Неужели тебе не больно? А зачем так рано встал? Ты полночи не спал, я видела. Ты читал что-то?

Сплюнув в раковину, он обернулся. Она была голая по пояс, очень соблазнительная и свежая, хотя еще не ходила в душ.

«Такая юная», – задумался он. Трудно поверить, что ее тело существует целых двадцать лет и подвергается каждодневному износу… Ему не нравилось думать о ней как о теле, но он не мог иначе. Упругая кожа, естественный сладкий запах… Молодость, сладость…

Рэндал на миг сошел с ума от ее поцелуя.

Он испытывал странное, волнующее ощущение: будто все происходит в первый раз и память об изгибах ее тела недостоверна. Будто он впервые здесь, и все запахи, цвета, очертания предметов обладают удивительной яркой притягательностью. Как будто внутри него чей-то голос бубнит, убеждая, что он тут бывал много раз и давным-давно знает горячую пустыню за пределами их убежища.

– Читал. Новую… улику, – ответил он.

– Что за улика?

– Дневник. Или письмо, скорей.

– Ты не знаешь? Ты же его так долго читал!

Рэнд усмехнулся. Он нашел среди бардака отпариватель и наполнил водой. Кайли все это время стояла в дверях ванной. Рэнд поглядывал в ее сторону и улыбался. Она была чертовски красивой. Он закурил первую за день сигарету и с наслаждением выпустил дым под потолок. Классно, что ей нравился запах – предыдущая выгоняла курить на чертову жару.

Когда вскипела вода, стал водить отпаривателем по белой рубашке, висевшей на вешалке.

– Тебе надо надевать свежую одежду на службу, товарищ детектив, – сказала Кайли, оплетая его руками и погружаясь в пузырь едкого сигаретного дыма. – А не наглаживать вчерашнюю рубашонку.

– Да? – усмехнулся он. – А может, это тебе надо проявить немного внимания ко мне?

Кайли приподняла бровь и посмотрела на него с торжествующей улыбкой.

– Вот появится у тебя жена – будет гладить тебе рубашки. И стирать. Если вы будете богачами. А я твоя девочка, а не мамочка.

– Оденься, мне надо ехать, – сказал Рэнд, шлепнув ее по ягодице.

– Не хочешь меня, да?

Он поглядел на часы.

– Пора ехать. Живешь ты черт знает где.

Он приладил маленький револьвер к левой щиколотке, закрепил кобуру кожаными тонкими ремешками, после чего надел джинсы, ботинки, выглаженную рубашку, которая действительно изрядно пропахла потом.

Кайли накинула что-то, скрыв наготу, и закрыла жалюзи. За истекшие полчаса утро набрало силы. Огромный и мощный, как грудь дракона, луч света распространялся по пустыне, чтобы забрать день в томительное рабство. Горизонт еще не начал колебаться от зноя, на границе земли и неба виднелась синяя неподвижная поверхность Солтон-Си – мертвого озера к юго-востоку от агломерации Палм-Спрингс.

– Расскажи уже, над чем ты работаешь? – сказала она немного капризно, пока занималась кофе на кухне. Рэнд вошел туда. Щебетали птицы вокруг поилок, развешанных ею под карнизами и навесом над задним двором. Спешили напиться, пока жар не вынудит их забиться в тени и ждать.

– Меньше знаешь – крепче спишь, малыш.

– Слушай, ты выкупил меня на целый месяц! Мне тут скучно!.. Обычно клиенты приносят что-нибудь интересненькое, рассказывают, чем живут, а ты только и можешь, что…

Она показала движения тазом и изобразила его каменное лицо, с которым он обычно начинал заниматься любовью.

– Что, тебе не нравится?

– Все мне нравится. Просто, когда тебя нет, мне ску-у-учно, Рэнди! – Она присела рядом и взяла его за руку в области плеча. – Какой ты огромный, – сказала она и вдруг полезла целоваться. Детектив чуть оттолкнул ее со смехом, и девушка едва не упала со стула.

– Не приставай, малыш, – он снова шлепнул ее, когда она отправилась наливать кофе. – У меня сегодня важный разговор с шефом. А если тебе скучно, то почитай газеты. Или смотри телек.

– Я и так с утра до ночи его смотрю! Что еще, по-твоему?

Она поставила на стол две чашки дымящегося напитка.

– Хочешь есть?

– Нет.

– Ты всегда говоришь нет, но потом все съедаешь, – сказала она с толикой восторга – видимо, еще не разучилась восторгаться тому, что узнавала новое о людях. Например, что сказанное и сделанное может различаться на сто восемьдесят градусов.

Кайли начала заниматься завтраком. Вытащила овощи и фрукты, яйца, хлеб, сыр, оливки. Рэнд усмехнулся. Ему было приятно думать, что у девочки благодаря ему по меньшей мере целых четыре недели будет полный холодильник, и не каких-то там консервов, замороженной гадости, а нормальной еды.

– Хочешь, я сделаю котлеты тебе на обед? – спросила она.

– Какие котлеты? – удивился он, потушив окурок в чашке вчерашнего кофе. Он действительно до двух ночи просидел за этим узким столиком, читая письма-воспоминания Ричарда Гофмана, адресованные детям. – Мне пора ехать.

– Ну, тогда не смею тебя задерживать, детектив, – сказала она, взобралась к нему на колени, при этом на сей раз она проявила удивительную силу и сноровку, и его вялые попытки оттолкнуть ее ничем не увенчались. Она бедрами растолкала его руки, уселась как следует, оплела его затылок руками, потом выбросила из его рта сигарету, которую он собирался прикурить, и впилась в рот страстно и настойчиво. Рэнд на миг забыл о времени и вот уже был безнадежно увлечен ею, в позвоночнике отозвалось острое желание, штаны сделались слишком тесными…

Он все-таки заставил ее слезть с себя. Кайли молча вернулась к приготовлению завтрака, вскоре поставила на стол бутерброды и занялась омлетом. В кухне стало жарко, и она закрыла жалюзи и здесь, запахнула шторы. Через час солнце доберется до этой части дома, убьет тень продолговатого навеса, который защищал задний двор, и уже до полудня нигде в доме не будет спасения, кроме комнаты, где тарахтит без устали по десять месяцев в году старенький кондиционер.

Кайли оторвала листочек от календаря – сегодня было третье февраля.

Пока она готовила, Рэндал открыл дневник. И его снова поразило странное ощущение – словно все это он не читал и никогда не притрагивался к этой пожившей бумаге, не дышал запахом старости, веявшим от обложки. Но ведь он помнил, сомнений быть не могло. Он прочитал: «Третье февраля две тысячи пятьдесят первого года. Посещал Саулю Джой. Давненько там не был, и после перерыва стали заметны, скажем так, трансформации. Странное ощущение, конечно, – видеть женщину, которую помнишь со школы и которая становится… Понятно, что она приносит очередную жертву и хочет стать лучшей версией себя, при этом продолжает твердить о собственном смирении и т. д. Ладно, ее тело – ее дело. Она довольно строго указала мне на долгое отсутствие. Пришлось объяснить ей (ей? Могу ли я по-прежнему считать ее женщиной? Даже для меня все слишком запуталось.), что меня напрягают культы и что ни я, ни отец никогда не тяготели к религиозным организациям. Слишком мало осталось времени разобраться со странной памятью, и в сложившихся обстоятельствах нас может интересовать только знание…»

Кайли закончила с готовкой, и чтение пришлось прервать.

– По новостям говорили про убийство в Соборе? – спросил Рэнд, когда она села за стол. Он курил очередную сигарету, изредка протягивая Кайли, чтобы она могла затянуться.

– Да, какого-то богатенького зарезали. Вроде с месяц тому назад?

– Угу, – Рэнд делал вид, что ест с аппетитом, чтобы она побольше рассказала.

– Я такое стараюсь сразу переключать. А что, это и есть твое дело?

– Угу.

– Кто же мог захотеть зарезать богача?.. Хм, подожди-ка! Кто угодно в пустыне, – она весело рассмеялась. Рэнд понял, что в публичное пространство не пустили информацию о том, что жертв нападения было больше.

– Это правда. Но найти их придется мне, – сказал он, накалывая сосиску на вилку.

– И как? Думаешь, справишься?

– Конечно, я всегда справлялся, – вальяжно ответил Рэндал. Однако вновь было короткое мгновение, когда, произнося слово «всегда», он почувствовал вдруг рыхлость внутреннего стержня – уверенности в происходящем. Сделалось жутко до холода в кишках, и Рэндал сделал огромный глоток кофе, чтобы только скрыть это от нее…

– И что ты сделаешь с гонораром? Устроишь нам вечеринку?

– Я хочу вернуться в Чистую комнату, – сказал он и сразу пожалел. Она не та, с кем стоило делиться. Кайли жевала, и он поспешил перевести разговор, чтобы избежать расспросов:

– Сколько тебе лет, малышка?

– Ты уже сто раз спрашивал! Двадцать мне, двадцать! Записать тебе день моего рождения? Ты бы мог подарить мне… что-нибудь.

Он усмехнулся.

– Ну запиши…

– Четвертое августа! Самый жаркий день позапрошлого года, понял? – Она демонстративно написала дату розовым фломастером на бумажке на холодильнике.

– Еще не скоро. Но ты станешь совсем взрослой, сможешь пить водку вместе со мной.

Оба расхохотались. Действительно, старомодный американский закон об алкоголе так и не поменялся, давая жителям Республики кучу поводов для иронии. Лицензией на «использование тела для секса», то есть, по-простому говоря, на проституцию, Кайли обзавелась через месяц после восемнадцатилетия, она висела где-то на стенке в комнате.

– Так что там с богатеньким заморышем?

Рэндал отметил, что, видимо, по новостям упомянули, что Гофман приехал из Европы. На кой черт про такое знать народу?..

– Он написал несколько историй о том, что творилось здесь, в Республике, семнадцать лет назад. Ты тогда еще под стол ходила, – добавил Рэнд. У него во рту вновь дымила сигарета. – И вот я читал их, чтобы немного получше узнать его.

«Ведь всех, кто знал его близко, убили в ту ночь вместе с ним», – подумал он тоскливо.

– Какой древний человек, – улыбнулась девушка.

– Да уж. Он тогда был немногим старше тебя.

– Он уже тогда был богачом?

– Конечно. Наследничек, как иначе.

– Тогда вряд ли у нас есть с ним что-то общее. Семнадцать лет назад моя семья жила в лагере для переселенцев и нам нечего было есть, – сообщила Кайли и улыбнулась.

– Где это было?

– Где-то, милый… У тебя что, ностальгическое настроение после этого чтива?

Рэндал поправил шляпу и решительно толкнул дверь. Жар пустоши ворвался в дом порывом раскаленного ветра. Как разъяренный рой, песок кусал каждый сантиметр тел, не покрытый одеждой.

Щурясь, Кайли вышла следом. Легкая улыбка была на ее лице, будто она находила чему обрадоваться: все-таки новый день, и вдалеке – окаймляющие пустыню горы, где на самых верхушках затаена прохлада. Утреннее солнышко сделало ее смуглую кожу золотистой, а волосы посветлели. «Она похожа на пустынную принцессу», – подумал детектив. Практически русалка из песка, а кто он? Пес Цербер, зачем-то возвращенный в перегретый мир живых.

– У него есть дети? – спросила Кайли, проводив его до машины. – У богача.

Рэнд рванул гаражную дверь вверх. Гараж в этом старом доме не примыкал к жилищу, а был построен чуть в стороне, напоминая по виду ангар. Раньше им никто не пользовался, потому что машина в этих краях мало кому была по карману.

– Были.

– Как это ужасно…

– Да, он, кажется, был неплохим парнем, – пробормотал Рэнд, затем выплюнул сигарету и наклонился к Кайли. Поцеловал ее. В гараже кондиционера не имелось, поэтому здесь властвовала духота.

– Мы с тобой договорились ведь, правда? – спросил он.

– Фу, ну зачем ты опять… – Кайли нахмурилась. – Перестань напоминать мне, какая я отвратительная шлюха!

– Не заводись. Просто для меня это важно.

– «Важно». Тебе плевать на все, кроме своих важных желаний, детектив. Как и любому мужчине, впрочем. Пропадаешь там где-то, расследуя делишки богачей…

– Что поделать, нынче, кроме богачей, никто полиции не платит.

– А девочка сидит, – продолжала Кайли с драматичной интонацией, – скучает и плетет свои фенечки, чтобы чем-нибудь себя занять… Пока ее нанорыцарь в выглаженной, но вонючей рубашонке преследует маньяков и злодеев!.. Ты хоть иногда думаешь там обо мне?

– Да.

– Вот и знай: я – только твоя… на все твои оплаченные четыре недели, – она вдруг сказала это лукавым заигрывающим голоском и прижалась к нему слегка, чтобы он ощутил только упругую грудь под тонким платьем. – Сейчас можешь ехать, но пото-ом, когда ты вернешься, о, что я начну творить потом! – Она рассмеялась.

– А что, если я захочу тебя еще на четыре недели? – улыбаясь, спросил Рэнд будто невзначай.

– Тебе придется как следует постараться со своим предложением. О, тебе придется развлечь меня, Рэнди! Может быть, рассказать мне сказочку на ночь, ну или пообещать что-нибудь роскошное на день рождения…

– Маленькая любительница вещей. Ладно, мне пора ехать.

– Когда ты вернешься?

– Скоро. Напишу, когда буду знать, – он надел солнцезащитные очки.

– Что, смотришь на меня голенькую сейчас? – игриво спросила Кайли.

Она знала, что это специальная полицейская модель – многофункциональный, подключенный к эконету компьютер. Он выводил на экраны полицейского любую информацию по мысленному запросу.

– Это только для работы.

– Хочешь сказать, ты даже порно через них никогда не смотришь?

– Когда-то, может, и смотрел, – усмехнулся он. – Но зачем оно мне сейчас, когда есть ты?.. Все, малыш, я опаздываю.

Он потянул дверь на себя. Кайли вдруг беззастенчиво стянула платье с плеч до уровня живота и смотрела с вызовом несколько секунд. Поняв, что парализовала его, она уперлась в тело Рэндала и поцеловала его, но как-то по-другому – нежно, задумчиво. Потом отступила – все это без слов – и уставилась томным взглядом, словно проверяя, насколько детектив действительно готов ее покинуть. В гаражных тенях цвет ее глаз стал мутно-зеленым, неземным.

– Черт, детка…

– Вот так всегда. Мужчины бросают нас на сколько считают нужным, – задумчиво произнесла Кайли, – а мы сидим дома взаперти, в духоте, тратим свою драгоценную молодость и красоту на ожидание, хотя все, для чего приспособлены наши тела, – это любовь!.. Сколько не будет теперь ее отважного рыцаря? – Она мечтательно подняла глаза к потолку и прикоснулась пальцем к уголочку рта. – Неделю? А может, и две? Что, если он вернется тяжело раненный? Что, если вернется и скажет, что разлюбил ее?..

– Прекрати нести чушь. Мы всего-то неделю знакомы, – усмехнулся Рэнд. – Смотри телек, вяжи носки, если хочешь. Главное, будь чистенькой для меня, когда я вернусь, мы же договорились?

Он повторил эту фразу более злобным голосом, она промолчала, чтобы не портить момент, но кивнула. На прощание он протянул ей три сигареты. Кайли приняла их с усмешкой, потом отошла от машины и глядела, как он заводит двигатель, выезжает на свет, косится на нее через боковое зеркало.

Она так и стояла там, со спущенным платьем, с надутыми губками, словно это его маленькая капризная игрушка – живая, впрочем, – а он разочаровал ее своим стариковским нежеланием.

– Черт, детка, – пробормотал Рэнд, улыбаясь.

Перестав дорогой думать о ней, он вернулся ко сну, где видел какую-то несуразицу перед тем, как чертов клоп с потолка разбудил его. Вот-вот сновидение полностью растворится в прошлом, он уже едва смог припомнить: там было сборище жутких антропоморфных уродов, которые толпились в комнате, ожидая чего-то. Что-то они решали, но он не мог вспомнить ни голосов, ни слов. Запомнил лишь, что злыми, по сути, они не были. Просто слишком далеко ушли от человеческого рода, вышли из понятий о человечности, но при этом правили Республикой – бесконечной пустыней, росшей быстрее, чем люди успевали привыкнуть к очередному температурному рекорду, – а значит, вершили судьбы примерно пятидесяти миллионов людей.

Но они отказывались понимать главное: все их усилия тщетны, и жар заберет их вместе с остальными. Может, чуть позже, но заберет. Одного за другим или всех разом – уже нельзя ничего избежать; свирепо закручивается смерч возмездия за их жестокость и властолюбие, и смерть чудовищным цунами идет на них из будущего.

Рэндал читал, что до Забвения у него был психоаналитик. Когда машина выбралась на хайвей, он поставил ее на автопилот и проверил свое личное дело. Да, у Рэндала пятидесятилетней давности был аналитик, его звали Боб. Он прочитал, что тот был выделен ему после того, как детектив участвовал в перестрелке, где погибло семь человек. Не было написано, скольких убил сам Рэнд. Может, никого? Очередное доказательство, какими мягкими нравы были всего каких-то полвека назад, заставило его усмехнуться.

Все-таки он не был таким уж жестокосердным, как выставлял его шеф. Его продавали как самого свирепого детектива к западу от Солтон-Си. Мол, если вам нужен отбитый головорез со значком – okay, но это не к нам, это, пожалуйста, на Восток: там, за Империалом, только такие и остались, – но у нас все-таки еще сохранился кое-какой лоск старого Палм-Спрингс, и мы тут делаем вид, что работаем в рамках закона и этики. Но если вы все-таки хотите не просто убийцу с Востока, а кого-то с мозгами, то наш Рэнди знает, как чуть-чуть переступать границу закона, и, пожалуйста, если вы думаете, что ваше дело заведет туда, где надо будет сносить бошки, нанимайте его. За три года с момента Возвращения Рэндал убил двадцать два человека, и ни разу никто не предлагал ему никаких психоаналитиков. Эта мысль напомнила ему, что пора принять стероиды.

В участке Рэндал узнал, что шеф не может принять его, потому что уже началось совещание. И снова странная память заставила его на короткий миг усомниться: когда они разговаривали в последний раз? Не перепутал ли он чего? Да нет же, невозможно… Казалось, он точно помнит, как вчера на прощание шеф велел ему появиться с утра пораньше и рассказать про дневник и дальнейшие шаги по раскрытию дела. И вот поэтому он читал до глубокой ночи, потом лег спать, а дальше был тревожный сон, полный видений, за ним пробуждение раньше будильника и наступившее утро. Но что-то мешало в полной мере поверить, что было именно так, и теперь эта отмененная встреча…

– Рэнди, ты в порядке? – Секретарша шефа как будто невзначай коснулась его руки. Она подкралась к нему из приемной, пока он стоял, словно остолбеневший, и пытался поверить в собственную память. – Тебя что-то напугало?

Он очень разозлился и отмахнулся от нее. Анна, так ее звали, обидчиво вздернула головку и отправилась в туалет. В ее отсутствие Рэндал вернулся к двери, за которой сидел шеф, и прислушался. Жалюзи были плотно опущены, и не было видно, говорил шеф с живыми гостями или голограммами.

Голоса смешивались в неясный приглушенный бубнеж. Раза два, Рэндал готов был поклясться, они произнесли: «Чистая комната», и его сердце забилось сильнее. Богачи, безусловно, имели туда ход, и, если б он попал, хоть на полденечка, в их среду, глядишь, ему бы удалось узнать, как туда вернуться. Но разве кто подпустит его к живому богачу? Копаться до следующего Забвения ему только с их трупами и грязными секретиками. Бывало с ним это ошеломляющее, перехватывающее дыхание желание – вернуться, вернуться! Даже привкус на губах появлялся – чудной, нездешний, вообще не похожий ни на песок, ни на Южную Калифорнию, удивительный… но, впрочем, не поддающийся описанию, лишь чувством можно было прикоснуться к желанию попасть туда снова. Это затмевало любую награду и даже любую женщину.

Обернувшись, увидел, что Анна стоит в дверях. Рэндалу сделалось неловко от того, что он столь сильно размечтался, и понемногу чувства его притупились. Вновь он испытал поглощающее разум безразличие и желание покурить.

Она была постарше и не привлекала его. Анна тоже пережила Возвращение и выглядела отлично, но подлинную молодость ничем не заменишь. Все эти годы Рэндал думал, что она смогла получить эту жизнь благодаря семье, но сейчас впервые допустил, что, возможно, какие-то личные качества, как у него, способствовали ее Возвращению.

– Я как раз курить хотел пойти, – сказал он, делая вид, что нет ничего особенного в его нахождении тут.

Они спустились вниз и вышли на улицу, где защищенная от палящего солнца курилка была прохладной благодаря напряженной работе кондиционеров.

– Будь осторожнее, Рэнди, – заботливо сказала ему Анна. Ее интонация очень удивила его – он ждал, что она будет насмехаться или угрожать. – Тебя хорошо продают, но таких, как ты, немало. Думаешь, мало головорезов подается к нам в штат? Бывшие военные хотят, да и просто молодые ребята.

– Военные и молодые ребята вот тут небогаты, – он постучал по виску. – У меня опыт, интуиция…

– Я слышала, есть такое отклонение, уже официально его признали, – перебила Анна, – когда человек слишком сильно пытается ассоциировать себя с личностью до Возвращения. Проверься – у тебя такого нет? – Она усмехнулась. – А то не видно что-то твоей интуиции в деле Гофмана.

– Нет уж, проверяться добровольно я точно не буду. А насчет дела не беспокойся, это мы с шефом обсудим. Зацепки есть.

– Все мы гораздо прозрачнее, чем ты думаешь. Даже наши мысли у хозяев на виду. Береги себя.

Хотела ли она напугать его? Детектив ничего не почувствовал. И, видимо, Анна ощущала стену, которой он отгородился. По ее прикосновению и странному взгляду он не впервые приблизился к догадке: он ей нравится, она просто хочет его сама, а все эти чтения морали – лишь прикрытие. Плевать ей на темненькую: она просто хочет его сама и приревновала, а все эти чтения морали – лишь прикрытие. Но что поделать – у него стоял только на молодых.

– Рэнди, ты же хороший человек, я чувствую. – Он вздрогнул от ее слов и скосился с изумлением, будто это клумба в курилке научилась говорить. Острое дежавю поразило его. – Почему ты так стараешься это подавить? Тянись к человечности…

– Ты чего? – Он резко повернулся к ней. – Переходила в церковь, Анна? Оставь такое своим. На меня эти трюки не действуют.

Она поджала губы и чуть отступила. Оба уже не курили.

– Чего ты хочешь на самом деле? Неужели только всех обижать и пугать?

– О господи, леди, вам с такими наклонностями место где-нибудь в детском саду. Ничего я не хочу. Зачем мне хотеть? Жив, и ладно.

Он решительно прошагал к выходу. Анна даже не вызвала у него гнев – только недоумение и легкое отвращение к слабости. Они вместе ехали в лифте, когда он зачем-то сказал:

– Я хочу вернуться в Чистую комнату.

– А сколько тебе до нее надо рейтинга? – участливо пропела Анна, но он уже не ответил.

Вернувшись в приемную, они увидели записку на столе Анны, сделанную рукой шефа: «Уехал играть в гольф с Б».

Рэндал провел день в участке, продолжая перечитывать дневник Гофмана-младшего. У детектива то и дело появлялось щемящее чувство узнавания, особенно когда речь касалась знакомых мест, городов, музыкальных групп, фестивалей, фильмов… Удивительно, конечно, было читать мысли и наблюдения человека, не знавшего, по сути, ни одного дня нужды. Впрочем, что-то в дневнике намекало на то, что Ричард жил не слишком роскошно те несколько лет, что провел в отъезде до возвращения в Южно-Калифорнийскую Республику. Но, так или иначе, он никогда никого не убивал (чтобы добыть пропитание или чтобы защитить свое), едва ли хоть раз спал на улице или в убежище и вряд ли когда-либо пил неочищенную воду. Судя по записям, вел размеренную, довольно скучную жизнь и был довольно флегматичным и холодным человеком. Впрочем, Рэндал не мог не замечать, как «теплела» интонация, когда речь касалась его семьи: жены, детей…

«Если бы я мог еще что-то почувствовать, – думал Рэнд, выходя на перекур, – то, наверное, это меня бы растрогало». Ну а так вводило в спокойную отстраненную задумчивость. Вопросы, которыми терзался человек, не вынужденный выживать посреди ужаса и смерти, казались далекими, будто звезды: «Зачем мы здесь? Почему память столь недостоверна? Любил ли меня отец? Несомненно, чувствовал обязанность позаботиться обо мне, но любил ли? Был ли способен на любовь?»

«Люди прошлого действительно слишком много времени тратили на рефлексию о любви и памяти», – подумал Рэндал, заканчивая перечитывать дневник второй раз за сутки.

Шеф так и не появился в офисе даже после обеда. Может, и не было никакого в этом скрытого смысла, а у него просто возникли другие дела. Шеф полиции Палм-Спрингс – как-никак должность большая, учитывая, в какой клоповник из политиков и богачей превратился оазис за последние годы. Только и успевай продавать детективов.

Когда после пяти часов дня жар понемногу начал спадать, Рэндал поехал по десятке на восток и в промышленном кластере Сан-Бернардино запарковался в знакомой автомастерской. Древний, как динозавр, Альфонсо без вопросов завел его машину на подъемник, а сам Рэндал, отстегнув и «забыв» наладонник в салоне, перешел через дорогу – напротив стоял средних размеров сварочный цех. Здесь сутками напролет царил нестерпимый вой пил, резавших металл, и поклацивание сварочных аппаратов. Маленькая занавешенная дверка в неосвещаемом коридоре до туалета вела в подвал. Ее бы не мог найти человек, не знавший, что надо искать, да и ручек не было – лист железа запирался на магнитный замок и отворялся лишь перед теми, кого ждали.

Когда Рэндал спустился, на него выплыл Алекс, с лучезарной улыбкой и рукопожатием утянул вглубь тесного игрового зала. Тут еще никого не было. Только уборщица копошилась и шуршала мусорными пакетами. Несмотря на кондиционеры, в подвале было душно: Алекс жаловался, что оба блока, стоявшие в игровом зале, гоняли один и тот же воздух, а вытяжка на улицу давно была забаррикадирована. Но чинить ее никто не спешил.

– Что-то ты совсем рано в этом месяце. Соскучился? – спросил Алекс, когда они оказались в его тесной каморке-кабинете и закурили.

– Просто еду в ЛА к ночи.

– По делу или к мадам?

– В ЛА – только по делу. Еду помолиться, – Рэндал усмехнулся. Ему казалось невозможным, чтобы кто-то любил циклопический сумасшедший город, превратившийся в настоящий ад за последние двадцать лет.

Он действительно явился на неделю раньше положенного, но Алекс без возражений отсчитал ему десять алюминиевых баночек. В каждой баночке было по два массивных свертка, в каждом свертке – по сто двадцатидолларовых купюр. Рэндал не шелохнулся, курил задумчиво.

– Ты какой-то не такой, Рэнд? Под чем-то, что ли? – Алекс приблизил к нему маленькую бритую голову. – Или затаил что?

– Почему это? Я обычный. Устал. Жарко.

– Э, нет, жарко тут каждый день. А чтобы деньги тебя не обрадовали…

Рэндал отмахнулся.

– Толку с этих денег? Ты подумал, что еще есть предложить? Я ими пользоваться не могу.

– Ой, ну, Рэнди, мы миллион раз обсуждали. Сегодня – не сможешь, а завтра сможешь.

На экране, выводившем видео с камер наблюдения, появилась первая горстка игроков. Рэндал безучастно смотрел, как Алекс размагничивает для них дверь, смеряет вопросительным взглядом, получает купюры/карты и нажимает тонкими длинными пальцами кнопки, активизирующие игровые автоматы. Из пяти вошедших игроков четверо были практически беззубыми. Все были непонятной желто-карей расы, которая, как Рэндалу казалось, возникла тут за годы, что он спал, дожидаясь очереди на Возвращение. Но Алекс возражал:

– Да те же они. Мексы это и филиппинцы. Чего ты выдумываешь? Мы их миллион видели, пока ты не пошел на боковую.

Рассчитав всех пятерых и включив их автоматы, он вернулся к разговору.

– Так вот. Я читал, вот-вот ФРС разрешит снова оборот налички…

– Ты мне уже два с половиной года сообщаешь, что ФРС то, ФРС это. И где? – Рэндал пришел сюда с ясным намерением настоять на своем, но план давал сбой. Алекс слишком ему нравился. От него тянуло простотой и, главное, прошлым. Это был единственный друг Рэндала, который, согласно досье, был сейчас жив.

– Ну, не все сразу, дружище. Следующее заседание у них в конце мая. Вот и посмотришь. Проснешься миллионером, – Алекс подмигнул.

Пришли новые игроки. Рэндал понял, что заехал слишком поздно. Не получится поговорить по душам. Теперь уже до самого утра тут будет бесконечный поток. Они будут спускать денежки, уходить, возвращаться, снова притаскивать непонятно откуда взятые замызганные бумажки и серые свои кредитки, предназначенные для самой черни города, для ее подногтевой грязи… Постепенно будет становиться все жарче и шумнее, они будут все больше курить, и хотя у крэка почти нет запаха, скоро все тут, включая Алекса, станут обдолбанными, и ночь протечет незаметно, душно схватит их, опьяненных совершенно безнадежной и бесполезной игрой-схваткой со случаем, и так часов до восьми, когда уже вконец обессиливший Алекс не прогонит последних, тогда здесь стихнет, черные стены замрут, и только отдаленный шум пилорамы и сварки будет неизменным сквозь все эти часы, и так до следующей неотличимой ночи.

– Я хочу вернуть все деньги и поменять их на рейтинг. – Рэндал дождался, когда поток новых игроков немного спадет и все рассядутся перед автоматами, напряженно просаживая деньги и куря крэк.

Алекс удивленно ответил:

– Но, Рэнди, брат, у меня отродясь столько рейтинга не было. За те деньги, что ты из меня выдоил, можно целую жену купить. Тебе зачем столько?

– Хочу в Чистую комнату наведаться, – как можно вальяжнее ответил Рэндал, но Алекс хорошо знал его и понял. Он широко улыбнулся:

– Какой же ты все-таки космонавт. Поболее любого из моих птенцов, – он качнул головой в сторону зала. – И правильно, этот е… крэк только десять минут держит, хули на него здоровье тратить. Несчастные люди. Вот Чистая комната – это да.

– Ты тоже хочешь?

– Не, я пас, дружище, я пас.

– Ладно. В общем, деньги мне больше не давай. Я в них не верю. – Рэндал отодвинул от себя предназначенные ему баночки.

– Никто не верит. А зря. Рэнди, у меня рейтинга на такую сумму нет.

Детектив поднялся.

– Пора тебе напрячься, значит. А то слишком давно ты взаймы живешь, – заметил он, опуская огромные кулаки на стол и нависая над Алексом. – Получается, все бумажки твои были просто туалетной бумагой. Вряд ли, даже если деньги вернут, я без рейтинга в Чистую комнату смогу податься. Короче, такие расклады заставляют меня злиться.

Он оскалился, давая Алексу понять серьезность своих намерений. Но не походило, что старый друг воспринял угрозу. Все-таки Рэнд не очень умел играть, и все его эмоции были более-менее настоящими. Их было мало: ярость, гнев, чувство удовлетворения… Порой и симпатия. К очень-очень немногим. Из него вырезали (и правильно сделали!) все лишнее и вернули в оптимальной конфигурации. Откуда же им было знать, что он станет выкручиваться и искать способы чуть заработать на стороне? Хотя, может быть, и знали.

– Я подумаю, Рэнди, что сделать, но угрожаешь ты зря. Как знать – может, у меня Илюша скоро готов будет, – Алекс кивнул на стоявшего в углу робота-солдата, которого приволок со свалки еще пару лет назад и безнадежно чинил все это время.

– И что, застрелите меня? Это тяжелый грех, знаешь ли.

Оба рассмеялись.

Когда Рэндал вышел на улицу, воздух тронула тень прохлады, и он с наслаждением курил в наступающих сумерках. Думал, что Алекс, должно быть, был хорошим другом до Забвения и жаль, что у них ничего нет, кроме смутной памяти об этом. Им бы могло быть действительно весело вместе, разве нет?.. Но такова цена Возвращения – служить тем, кем тебя определили. Узнавать силуэт симпатии и ненависти к людям, но не чувствовать в настоящей глубине ничего.

В автомастерской он сказал, как можно громче, чтобы все подслушивающие устройства услышали: «Вот же б…! Оставил наладонник в тачке. Ну-ка, спускай скорее. Вы же закончили?» И динозавр-Альфонсо торопился спустить. Этот ритуал они проделывали ежемесячно, каждый раз, когда Алекс отдавал за покровительство мзду.

По дороге в Лос-Анджелес Рэндал некоторое время листал досье. Он прожил огромную жизнь перед Забвением. Как-никак семнадцать тысяч пятьсот восемьдесят восемь дней, четыре часа и сорок минут. Ему не давало покоя ощущение, что ничего нет слаще «оригинальной», первой жизни и первой молодости… Когда мимо проплывала молодая, настоящая девушка, да что там – даже молодой человек, – он невольно тянулся к ним, хотел услышать их запах, прикоснуться к их коже, ощутить новизну и подлинную близость к источнику. Его кожа, органы – все казалось утилитарным, сугубо функциональным. Ему не с кем было поделиться этим ощущением. Подновленное, неплохо работающее, но исключительно данное взаймы – чтобы ты служил тем, кто облачен властью и свободой. Когда он вспоминал, что ничего ему здесь не принадлежит, даже тело, даже время, то становилось как-то особенно холодно, и Рэндал запрещал себе думать.

В Лос-Анджелесе он остановился возле некогда популярного у туристов района Голливуд. Жемчужина, легенда… Хорошо, что память из досье была лишь набором слов и предложений, и он не мог испытать настоящей ностальгии. Всегда, если он обращался к воспоминаниям, то находил лишь смутные, недостаточно яркие образы. В них определенно были острые чувства, но каждый раз, когда начинало казаться, что он вспомнит, он обнаруживал лишь размытое цветовое пятно – преобладали красные и черные тона.

«Наверное, – думал он, куря под огромной разъяренной глазницей белого прожектора, – люди недавнего прошлого очень верили в незыблемость таких вещей, как Голливуд и искусство в целом. Слишком многие не смогли бы пережить спокойно то, что мы утратили за неполные полвека». Поэтому даже хорошо, что ни памяти, ни нормального набора эмоций ему не предоставили. От этого одна рефлексия.

Хотя в досье были и уморительные строчки: «Сторонник консервативной партии США». Когда Рэндал вник, прочитав, что это значило, по предоставленной рядом ссылке, ему действительно сделалось весело. Партии, политические споры, огромный спектр мнений – короче, те самые штуки, которые и привели вот к этому: огромной горячей пустыне, где лишь ночью делается наконец-то по-настоящему холодно и хорошо. Ведь не видно чертового песка и разрухи.

Воздух был приятен, и Рэндал подумал, что новый мир, встретивший его после Возвращения, несмотря на свою жестокость и грубость, все же понятнее и проще. Есть «хорошие» и «плохие», и ты играешь за одних и других. По крайней мере, тебе всегда можно свериться и узнать, в какую из сторон тебе пора поднакачать рейтинга. Почему они не додумались до этого раньше?

Докурив, он отправился на территорию сектантского квартала. Полицейский значок не понадобился – его признал знакомый охранник. Рэндал нашел нужную общину и терпеливо ждал, пока закончится последняя служба. Община занимала самый верхний ярус зиккурата – перестроенного древнего небоскреба. Таких тут раскинулись десятки, и почти во всех спокойно обитали свои пастыри, а паства перетекала между ними, не враждуя более, будто в сонливом наваждении – желании наконец вспомнить и очнуться. Похоже, эти ребята были популярны – он насчитал не меньше двадцати человек, пока они выходили наружу, надевали обувь и спускались по ступеням во тьму квартала. Странно, но все покидали учителя в глубокой задумчивости и почти не разговаривали.

На вершине соседнего зиккурата, стоявшего поодаль, метрах в пятидесяти отсюда, люди пели. Рэнд слышал, как девушка распевала три имени Бога: сначала голос ее возвышался, затем трагически надламывался, опускался в низину и снова поднимался на втором куплете, а затем группа вторила ей – десять или больше голосов, – им уже не удавалось, хотя и пытались, повторить изящный изгиб ее звонкого голоса. А поверх этого распространялась щемящая однообразная мелодия гармониума, и три имени Бога все повторялись и повторялись, то ускоряясь, то замедляясь.

Здесь было высоко: метров семьдесят над землей, и он поднимался по ступеням пешком, но даже не устал. У него не бывало одышки, даже если выкуривал целую пачку, да и пот выступал неохотно – еще денек можно было носить все ту же рубашку. Вдруг с легкой грустью он понял, что не увидит этой ночью свою девочку. На такой высоте пустынный ветер был совсем холодным и порой резким настолько, что зазеваешься – рухнешь вниз. И тебя похоронят по традиции той общины, кому очередь в этом месяце выпала владеть ярусом.

Несмотря на то, что Рэндал только что принял вечерние стероиды, он не испытывал воодушевления или хотя бы спокойной покорности перед тем, что будет. Легкая тревога, похожая на страх, бередила его сердце, разгораясь по мере того, как близилась встреча с главой общины, имя которого Ричард Гофман упоминал в своих письмах. Рэндал внимательно прислушался, как музыкант к родному инструменту: что, если там угроза?.. Позволил чутью как следует протечь сквозь будущие минуты и часы и ужаснулся: ведь туда нельзя было идти!.. Но вот молодая девушка, почти девочка, запоздало выбежала на холодный воздух и вздрогнула, почувствовав его взгляд, обернулась и увидела его, хотя он стоял в самой темной тени и даже не курил. Она смотрела на это пятно тьмы, что укрывало его, так что Рэндал гадал: может, какие-то приборы позволяют ей разглядеть? А может, пресловутое предчувствие, о котором столько шепота бродило по Земле уже десятки лет, осенило ее славную нежную кожу способностью узнать и распознать?..

И совсем недолго – может, секунду-две – он даже почувствовал странное позабытое чувство. До Возвращения оно называлось «надежда». Оказывается, если раз вернуться, то она вроде как и не нужна. Ведь ты как бы оседлываешь смерть, и природа в ужасе отступает перед тобой. Сегодня он столько раз думал о Чистой комнате, что, пожалуй, в некотором роде стал надеяться, но то была отчаянная, глубоко запрятанная потребность – и она росла вровень с ужасающим предчувствием, что попасть туда не удастся. А вот молодая девушка… За эти две секунды, что длилось озарение, он успел выйти из тени и встать перед ней понуро, взглянуть исподлобья, как принесший дурное вестник страшного прошлого, о котором грезят напрасно старики.

Он даже не посмотрел в сторону человека, который поднялся к ней и дернул за руку, чтобы увести. Он знал, что так будет. Чутье точно говорило: «Забудь, какие женщины? В тебе нет того, что могло бы с ними сцепиться, уж точно не с новенькими». Вдруг он тоскливо вспомнил о Кайли и пожалел, что не позвонил ей за целый день. И подумал, опять-таки на краткое мгновение, что, может быть, девочка и впрямь привязалась к нему. Что, если ей нравится его тело? Пусть непонятно как пересобранное и оживленное, но все-таки живое, сильное, выносливое. Может быть, есть в нем что-то, что может нравиться? Ведь, если покопаться, он мог бы найти в себе одно-два качества, не запятнанных жестокостью и злобой, например чувство справедливости…

– Вы что-то хотели? – Голос отвлек его от мыслей, и он вернулся в себя. Затянулся с наслаждением сигаретой и выдохнул дым в сторону облаченного в белое человека.

Это был антропоморф – удаливший половые признаки проповедник, постепенно переселяемый в искусственное тело-манекен. Рэндал редко встречал такое в пустыне, но в духовных общинах Лос-Анджелеса это набирало популярность: «просвещенные» все чаще проповедовали, что неважно, мужчиной или женщиной пришел человек – это глубоко, решительно неважно, – и искали способ преодолеть ненужные осложнения, вызванные такой нелепицей, как различие полов, и отыскать эссенцию человека. Рэндал, впрочем, знал, что раньше это была женщина, и даже довольно привлекательная. И что она была из богатой семьи и потому не нуждалась в Забвении, чтобы жить сладкую непрерываемую жизнь. Ей – этому существу – было больше ста лет.

– Я пришел задать пару вопросов, товарищ учитель, – Рэндал нескладно поклонился и протянул наладонник, где высветилась его полицейская лицензия.

– Я бы предпочел поговорить завтра. Но, судя по тому, что вы приехали издалека, вы не настроены ждать.

– Это не займет много времени.

Антропоморф улыбнулся одними губами. У него было плоское чистое лицо и ясные голубые глаза. Он удалил любые признаки привлекательности, это было лицо манекена – ровное, «усредненное». Помимо белого длинного платья, на нем был тесно схватывающий голову обруч, мерцавший огненными сполохами. Рэндал не хотел знать, что они тут исповедуют. Очередная смесь всего со всем, должно быть. Он старался не смотреть по сторонам, когда вошел. Имя Бога все еще распевали в соседней общине, а в этой, похоже, говорили мало.

Сильный запах поразил его со входа: всюду были цветы. Это была довольно большая комната, но цветы в горшках, вазах, карабкавшиеся по стенам, занимали не меньше трети пространства, и казалось неестественным то, как они обильно, густо цветут и благоухают. В центре комнаты стоял алтарь: круглый стол с пылающим шаром-солнцем, левитировавшим над ним.

– Простите, но вам придется поклониться вместе со мной Солару, – вкрадчиво, но твердо сказал антропоморф.

– Да, товарищ учитель, без проблем.

– Меня зовут Сауля Джой.

Рэндал повторил за ним движения: опустился на колени и прижал лоб к деревянному полу. Ничего особенного. Какая-то молитва, и можно встать. Несмотря на свою жесткость, он давно понял, что с религиозными людьми лучше не затевать конфликтов и исполнить все их ритуалы, а потом спрашивать. Вред от ритуалов бывает редко. Он и сам любил их, если так подумать.

– Я могу предложить вам воды или чая?

– Я выпью воды, – сказал Рэндал, продолжая привыкать к пространству.

В скольких общинах, сектах, ложах он побывал? Люди не смогли бы выжить без веры, и вера блуждала по горячим пустыням Республики, особенно по умирающим мегаполисам, чтобы как-то сгладить оторопь перед катастрофами и разлившимся всюду предчувствием.

– Прошу, сядьте на подушки.

Но Рэндал не хотел сидеть на полу и сел на единственный в зале стул. Он подумал, что, должно быть, этот стул предназначен для антропоморфа и с него тот вещает пастве. Однако следовало показать, кто сейчас тут настоящая власть, хотя Рэндалу не хотелось пользоваться в этом месте насилием. Все время, что он ждал антропоморфа, огненный шар пожирал его внимание. Здесь было жарко и влажно, и цветы, стволы растений, листва – все казалось живым и пульсирующим. Легкое ощущение возвращения в Чистую комнату посетило детектива, и он подумал, что неспроста столько раз вспоминал о ней сегодня. Чутье всегда знало наперед.

Но вот антропоморф вернулся, протянул стакан воды и устало сел, не выражая какого-либо недовольства, на подушку, оказываясь подле Рэндала, занявшего его место. Странное ощущение посетило детектива, по сути, очередное дежавю – пресловутая странная память, о которой было написано множество статей, – будто все это когда-то было и они встречаются не первый раз. Садятся вот так и смотрят друг на друга с симпатией.

– Я очень устал, детектив, – признался Сауля Джой. Его руки были удивительно бледными, словно солнце выбелило их накануне превращения в прах.

– Я расследую смерть Ричарда Гофмана. Сегодня я узнал, что он был вашим учеником. Больше того, если я правильно сопоставил факты, выходит, что и его отец, пропавший семнадцать лет назад, тоже был вам знаком. Получается, вы, возможно, единственный человек, знавший обоих и живущий поныне.

– Хм, да, Макс Гофман был моим знакомым. А его сын – нашим адептом. Но это было действительно давно.

– Когда вы последний раз видели Гофмана-младшего?

– Много-много лет назад. Ричард не приходил к нам… по крайней мере, десять лет точно.

Рэндал почему-то испытал облегчение. Ну, вот и все. Можно было и не покидать пустыню. По старинке он любил приезжать и спрашивать, но на самом деле все встречи Ричарда можно было перепроверить, не вставая из-за компьютера. Даже богачи, кроме совсем уж высоко забравшихся небожителей, пребывают под стеклянным колпаком.

В огненном шаре что-то полыхнуло, и лицо Рэндала умылось волной жара. Он вздрогнул и встал на ноги.

– Это все? – Антропоморф безучастно глядел в сторону.

– У Гофманов были враги? – через силу спросил детектив, хотя мечтал убежать отсюда.

– Это странный вопрос. Гофман-старший был видным политическим деятелем периода перестройки. Конечно, было у него много врагов. А известность как изобретателя морфогенетического программирования делала его объектом нападок даже тех, кто не являлся противником Республики.

– Я был в Забвении и вернулся только два с половиной года назад, – сказал Рэндал и сам удивился, откуда в нем вдруг появилось столько желания оправдаться.

Жар усиливался, проник внутрь головы, свил там маленькое солнечное гнездышко и пульсировал неритмично, оставляя во рту сухость. Если бы не поздний час, детектив решил бы, что у него солнечный удар. Он глотнул воды, но она избавила от засушливости лишь на мгновение, и внутреннее солнце все мигом спалило. Сумасбродная мысль опуститься на колени и попросить пощады посетила его, но он совладал с собой и шагнул в сторону выхода.

– Вы в порядке, детектив? Простите, я не запомнил ваше имя.

– Рэндал. Простите, я устал. Было плохой идеей ехать сюда без предупреждения. Я был в Сан-Бернандино по делам и… Мне надо вернуться к Кайли.

Он внутренне изумился, что вспомнил свою девочку-проститутку в таких обстоятельствах и тем более произнес ее имя, но желание постоянно оправдываться было сродни тошноте. Из него будто поднималось все разом – и он не мог приказать этому заткнуться. Антропоморф молча сидел, не поворачивая головы, пока Рэнд не вышел на свежий воздух. Здесь он нашел свои ботинки, покрытые слоем несмываемой пустынной пыли, и, вдев в них ноги, подумал, что ему лучше.

Оказалось, что антропоморф тоже стоит тут как тут, будто выпорхнул бесшумно из своей раскаленной церкви. Снова он улыбнулся одними лишь губами, и что-то вроде милосердия проявилось на его лице.

– Вы ранены, детектив. Позвольте вам помочь.

– Что? Я? Нет, я сегодня не попадал ни в какую передрягу.

– Сегодня? А что же, раны бывают только сегодняшние? – заботливо спросил Сауля Джой. – Вы изранены. И главная рана, которую они вам нанесли, – это Возвращение.

Рэндал долго молчал, потом спросил, будто разведывая непонятную для себя территорию – сочувствие:

– Мне не следовало возвращаться?

Антропоморф промолчал. Он взял руку детектива и держал, пока Рэндалу не стало значительно лучше.

– Как убили Ричарда?

– Я не должен вам этого говорить.

– Жестокие люди сделали это. Не понимающие, что сын не в ответе за отца.

– Мы не уверены, что это связано.

– Нет? А что тогда? Их ограбили?

– Ладно вам, товарищ учитель. Эти трюки со мной не пройдут, – Рэндал впервые за разговор почувствовал силу перед ним и улыбнулся. – Я ничего вам не скажу.

– Вы ищете песок в пустыне, – равнодушно отозвался Сауля Джой. – И никогда не найдете. И вас самого заменят, как негодный песок. Они скоро узнают, что зря вернули вас. Это терзает вас червем ужаса.

– Звучит как вызов. Нет во мне никакого червя.

– Да, – бесстрастно согласился Сауля Джой, отпуская руку детектива и опуская взгляд в пол. – Я просто хочу вам помочь. Все мы хотим, чтобы убийц Ричарда и детей нашли и наказали. Скажите, они действительно все мертвы?

– Нет, младшие дети, Надя и Дэниэл, выжили. Их спрятали в Европе, пока я не найду убийц и заказчика… – Пораженный тем, что выдал тайну, Рэндал замолчал.

– Это так ужасно… Ваша рана опасна. Позвольте вам помочь?

– Вы врач?

– Я целитель, – снова улыбка одними губами.

Рэндал знал одно – назад в помещение с солнцем он не вернется. Сумасшедшие психи – как там могло высидеть двадцать два человека? Должно быть, он чем-то их накачивал, это же форменная пытка. И зачем?!. Здесь, в чертовой пустыне, где солнце царит с восхода до поздних сумерек.

– Я помогу вам здесь, ни к чему идти внутрь. – Рэндал не слишком удивился, что его мысли были прочитаны – в конце концов, эконет был подключен к нему круглосуточно, даже во сне.

То, что ему сделалось дурно, было очевидно, и антропоморф, видимо, лишь из вежливости не акцентировал на этом внимания. Может, дело вообще не в шаре, а, например, в запахе растений. Может, там рос какой-нибудь дурманящий цветок. Черт их разберет. Слава богу, полиции не надо больше иметь дело с каждым сумасшедшим наркошей, культом и прочей дичью.

Сауля Джой принес массажный стол и поставил его в стороне от входа, на краю террасы, откуда открывался вид на полудремлющий сектантский квартал. Посередине между двумя прожекторами поднималась в небо на три четверти рожденная луна. Жутковато было ложиться здесь, почти у самого обрыва, откуда если упадешь – точно погибнешь.

Но Рэндал снял рубашку и показал антропоморфу спину. Тот ничего не сказал и зашел ненадолго в помещение, откуда принес ножницы, вату, тампоны. Он разрезал перевязку, которую Рэндал даже не подумал менять сегодня, и тяжело вздохнул.

– Позвольте мне немного побыть с этой раной прежде, чем я заново забинтую вас?

И почему-то детектив согласился. Наступит следующее утро, и ему покажется это какой-то несуразицей. Он скажет себе: просто дурацкий сон, где старый уродливый антропоморф притворился добряком, чтобы запутать его. Но это будет завтра. А в тот момент он лег, будто повинуясь жалости к себе. Она плохой советчик. Но слишком тягуч и утомителен был этот дурной, бесполезный день. Теперь, когда он лежал на животе и чувствовал, как жар от не прикасающихся к нему белоснежных кистей бродит вдоль узора раны, Рэндал предался этому грешному делу – сожалению.

Плохой, тяжелый день. И дело даже не в том, что он ни на шаг не приблизился к раскрытию убийства, а в том, что и Чистая комната по-прежнему далеко, и нет нужды ему просыпаться после такого дня. Ведь нет ничего. И ничего не будет. Зачем? Зачем?.. Это был вопрос, который Ричард постоянно писал в дневнике семнадцать лет назад. Рушился старый мир, воцарялась Республика – ветхая копия слабой Калифорнии, осколок былой империи. И как можно было справиться с этим молодому человеку? Впрочем, у него хотя бы была семья. А зачем вернули меня? Зачем я согласился вернуться?.. Ведь он прав: я ни с чем не справляюсь. Я пес-убийца, и надежды во мне слишком мало…

Впрочем, чем дольше он лежал тут, убаюканный заботой бесполого древнего существа, тем яснее вспоминал беспомощность. Вспоминал Возвращение.

Сон из белого неподвижного шума преобразился в черную маслянистую воду, в которую то с одной, то с другой стороны приходили звуки – их отголоски. Они не могли прорваться, а главное – не было самого «его».

Это теперь, вспоминая, он знал, что думает о «себе», а тогда – лишь завязалась субстанция, не сознающая, как ее зовут и для чего она здесь. Главный же ее ужас – течение безвременья, невозможность оказаться собою, обреченность застрять наедине с бесконечным предчувствием, которое никогда не воплотится.

Но теперь слова: «Пробужденный, пробужденный!..» – назойливо повторенные тысячу раз, оказались первой реальностью. По крайней мере, не оставалось сомнений – сон позади.

Внутри откликнулось – бунт, сопротивление, борьба! Будто из-за прорвавшейся плотины, на него хлынули остальные слова и заполняющая их чернильная краска образов.

«Это мое тело», – понял он, объятый холодом. У него было тело. Он был телом.

Лишь теперь он увидел вращающуюся белую лампу, похожую на ярмарочную карусель. Его мутило. Хватит видеть ее! Ему захотелось вынырнуть. Первое желание, которое появилось в этом соединении железа и пластика.

Все это – чем бы он ни был – оказалось одним бесконечно огромным телом, в которое вкручено ядро памяти, сердце и множество иных деталей, которые только предстояло вспомнить… Он водил глазами туда-сюда, тщетно стремясь добраться до сути.

Вода очень мешала, сдерживала любые попытки… Наконец сумел всем телом выброситься вперед. Его ошпарило, снаружи и внутри, грудь охватило горячее пламя, он решил, что оно сожрет сейчас, и рванул сильнее в отчаянной слепой попытке спастись от исчезновения.

…Согнулся пополам, сел.

Он был на жесткой железной койке, обтянутой каким-то веществом, служившим ему коконом в течение Забытья. Понял, что все это время не было никакой жидкости вокруг, не было тьмы и исчезновения. Он лежал здесь, среди многих других тел, и к нему отовсюду тянула щупальца огромная клыкастая машина.

Жадно принялся дышать. С каждым вздохом энергия втекала в него, а с выдохом – небольшая часть ее утекала наружу. Но машина понемногу исчезала, и ужас, связанный с ее стальной хваткой, уходил глубоко вовнутрь, юрким червем обвивал позвоночник и хитросплетения органов.

Голос сверху продолжал бубнить: «Дышите, дышите, дышите…»

Он лег и впервые за бесконечность увидел человека. Он почувствовал спазм боли: человек, оказывается, так прекрасен… Несмотря на собранную энергию, у Рэндала не было ни малейших сил потянуться к женщине.

Медсестра провела по его лицу и телу тряпочкой, убирая черный маслянистый пот, проступивший при пробуждении.

Он дышал – теперь это было единственное, к чему он оказался способен. С каждым вздохом ощущал, как его связь со всем вокруг восстанавливается, как он превращается в часть комнаты, геометрии предметов, окружающих людей, как он становится частью чириканья птицы, озадаченно глядевшей через маленькую щелочку потолочного окна, как он становится частью взмаха хвоста китом, который вот-вот уйдет на глубину – он наслаждался тем, как соединяется со всеми этими невыносимо прекрасными словами. И слова обладали смыслом, слова больше не были сновидением.

– Как ваше имя? Помните? – Голос принялся за новую серию вопросов.

Он зашевелил губами. Знал, что там, внутри, точно всегда жил голос. Он был известен куда ранее, чем его спросили. Всегда он жил с этим голосом внутри. Тот «читал» в нем все происходящее, пока не существовало ни времени, ни знания, пока была лишь тьма всюду вокруг, беспросветные мириады неизбранных возможностей. И предчувствие.

– Рэндал! Рэндал! – стал выкрикивать он слабым, хриплым голосом. Хотя еще мгновение назад не мог поверить, что угадает, что попадет в единственное имя из миллиарда существовавших на планете – и действительно узнает именно свое.

Внутренняя воля быть, кричать имя, существовать – вытащила его из провала, из бездны, подняла высоко к лучу света, чтобы всем этим бесконечным предметам, связанным с ними нитями света, захотелось поглядеть на этого новоявленного крикуна.

– Рэндал! – рявкнул из последних сил, с языческой радостью.

– Да-да, я знаю. Что ты так распереживался, ну?.. Плохой сон опять? – нежный голос Кайли коснулся его сердца, и он был так благодарен, что она здесь!

Снова он спал на животе, и вчерашнюю рану чуть грел свеженаложенный бинт. Чьи руки это сделали?..

– Очень слабое исполнение, – раздался скрипучий голос где-то в отдалении. – Перепиши код, и пусть перестанет думать об этой чертовой Чистой комнате. Что это вообще такое?

– Видимо, какой-то образ из ранней сборки.

– Ну а как проник в эту?

– Мы все еще изучаем, профессор. Настраиваем…

– Слушай, Сауля, у меня на это времени нет. Мы здесь уже неделю. Ты говорил, этот парень что надо. Но он не делает дело. Либо он найдет убийц Ричарда, либо придумывайте другой способ! Зачем он постоянно отвлекается на нее? Сотрите, и дело с концом!

– Лучше не отнимать у симулякра надежду, профессор… И потом, никакой Чистой комнаты нет. Просто несбыточная мечта. Мы подрихтуем пару моментов, сделаем его в новой сборке менее сентиментальным, более самоотверженным и…

– Сколько раз он уже пробовал? – уточнил скрипучий.

– Девятьсот двенадцать дней.

– Очень долго. Вы уже не можете вычистить из него все то дерьмо, которое он понацеплял, пока искал убийц Ричи. А прошла уже целая неделя, они могли сбежать. Вы что-то упустили. Они могли быть не просвечены? Может, поэтому он их никак не найдет?

– По крайней мере, мы точно знаем, что дети выжили. А не просвеченных в пустыне нет… Если бы они были, – в голосе Саули Джоя зазвучал трепет, – то искать убийц было бы сродни поиску песка в пустыне.

Раздался рингтон телефона.

– Мне пора. Чисти его и загружай заново. После звонка вернусь.

Рэндал видел их сквозь марево сна – мерзких антропоморфных существ, сгрудившихся в тесной комнате. Обсуждавших его, словно он потом не вспомнит. Полагавших, что можно избежать смерти, но та уже вышла за великой последней жатвой – пожинать отправилась хитрецов, думавших нарушить краеугольный принцип Земли…

Хорошо, что это сон, подумалось ему. Нравилось спать и отдыхать; а потом просыпаться и не помнить наверняка. Было что-то доброе в том, чтобы снова быть здесь. Пусть и ценой всего этого. Кайли сопела рядом, теплая, юная, и он бы не вспомнил сон, если бы не клоп, упавший с потолка. Вздрогнул, очнулся, раздавил, забрызгивая простыню багровой кровью.

Шамиль Идиатуллин. Это наша работа

Последняя

Меня зовут Аз, я работаю товарищем управляющей ресурсной мануфактурой номер четыре и сейчас, кажется, сдохну.

С учетом обстоятельств это будет забавно и даже неплохо.

Марго, управляющая, свалила на Приполярный участок расшивать клубок неверных поставок, свалив всю текучку на меня ровно в тот день, когда из-за программной ошибки целый прайд транспортеров, наткнувшихся на пробку в Зауралье, разбежался кто куда и свалил сырье на ближайших предприятиях.

У повтора слова, которое всякий раз означает немножко другое, наверняка есть какое-то специальное название. Полюбопытствую после работы. В мои служебные обязанности любопытство не входит. Правда, до сегодняшнего дня я не подозревал, что в мои служебные обязанности входит зачистка нефтехранилища от медной руды, а бункера с пшеницей – от гречки. Для такой глупости, надеюсь, названия нет. Про такое разве что сказки писать. Этим и займусь, если все-таки переживу сегодняшний день.

Спасибо, что не спутались хотя бы отраслевые цепочки: окажись в бункере не гречка, а нефть или серная кислота, последствия могли быть совсем невеселыми. Спасибо, что столь масштабные неурядицы происходят не чаще пары раз в сезон. И спасибо, что больше мне с этим мучиться не придется: нынешняя рабочая неурядица для меня точно последняя.

Неизбежная

Меня зовут Аз, и я сегодня точно сдохну, потому что работаю не только товарищем управляющей ресурсной мануфактурой, но и начальником тепличных хозяйств «Запсиб-31», а также старшим наставником Службы служб – а именно сегодня, чтоб вы понимали, снятие третьего урожая и выпуск второго потока сменщиков.

Все мы исполняем сразу несколько должностей и сразу учимся распределять внимание между ними, ничего не бросая и ни на чем не зацикливаясь даже при резком росте одной из нагрузок. Марго, например, попутно проверяет, как прижилось автономное теплоснабжение древопоселка и готов ли курорт «Ямал» к трехкратному росту числа туристов. Были у нее вопросы к заглубленному аквапарку: насчет прогреваемых течений мы лаялись недели три. Это наша работа. Но сегодня тревожные звоночки, посторонние шумы и новости о нештатных ситуациях множились и падали со всех сторон.

С зачисткой следов неправильной отгрузки, перевалкой и встраиванием заблудших транспортеров в рассосавшуюся вроде очередь я справился, зато чуть не прозевал сразу два сбоя в управлении парником для гурманов. Пришлось сызнова отправлять сборщика по огуречную и помидорную мелочь, которую он счел недозрелой. Потом пришлось науськивать сортировщика на отзыв этой партии с линии консервации и перенаправление по мелким индивидуальным заказам последней недели. Я лично прописывал сценарий в начале недели, а болван-тестировщик в ходе дежурной проверки счел отход от стандарта ошибкой и подтер, несмотря на мои пометки. Хуже росликов, честное слово.

Завтра не поленюсь устроить тестировщикам аммиачные ванны, подумал я и сообразил, что и поленюсь, и не смогу. Поэтому спешно, пока не забыл, накидал записок в корневой обменник. Алтея и Лекан точно увидят, как только примутся изучать расширение обязанностей после моей отставки. И это правильно. Алтея уж точно сделает выволочку незабываемой для всех участников. Она не мягкая, как я. Она результативная.

Тупость Схемы меня почти уже не касалась, но успокаивало это слабо. Еще и сама Схема решила успокоить – шепнула в затылок: «Коктейльчик?» Химические и нейростимуляторы нам не рекомендованы, кроме особых случаев, но сейчас, похоже, был он. Только не любил я эти коктейльчики – бодрость от них была слишком оглушающей, как ледяной захват шеи, а потом полночи не получалось уснуть. Я мотнул головой, буркнул: «Себе оставь», и придвинул центральный экран, чтобы разобраться с пипирочными огурцами, в которых ни вкуса, ни запаха, ни ощущения свежести. Только рослики такое и могут заказывать.

Тут Схема завибрировала, ненавязчиво так, левым экраном. С той стороны в экран пялились выпускники, уже собравшиеся в столовой и ожидавшие моего торжественного обращения. А я почти опоздал. Мстительная она зараза все-таки, Схема наша, не может не ткнуть носом в оплошность.

Назло ей я, убедившись, что основные кучки затруднений осыпаются мирно и безобидно, дал выпускникам команду рассаживаться, а сам вскочил, едва не опрокинувшись вместе с креслом, и пошел, разминая ноги, к столовой. Совмещу неизбежное с необходимым. Тем более, что сама Схема минут через сорок и потребовала бы от меня пройтись, поприседать или, того хуже, принялась бы быстро и самым подлым образом менять форму кресла.

Столовая не в главном здании, а пристроена к учебному. Пройти туда можно по надземному или подземному переходам либо через площадь. Я выбрал последнее: хоть под солнышком пройдусь, пока дождик перестал.

Вместе с солнышком на площадь вдруг выползли рослики. Откуда взялись только, оригиналы. Немного, конечно: две парочки бродили, благодушно оглядывая наши здания, а небольшая группа расселась на ступеньках учебного корпуса и жрала принесенное с собой – возможно, наноогурцы как раз. Парочки я обошел по быстрой синусоиде, а перед группой остановился. Она загалдела и расползлась, давая проход, с глуповатыми смешками и бормотанием. Приветственным, скорее всего. Я не вслушивался. К росликам прислушиваться – время тратить. Глупее только дословно расшифровывать лай собак или хвостовые амплитуды гуппи.

Разглядывать их тоже было неинтересно, так что я молча проскочил сквозь группу и снова остановился перед дверью. Крупный рослик пытался ее открыть, то щелкая ручкой, то прикладывая к нейрозамку различные предметы. Я кашлянул. Рослик вздрогнул, оглянулся и отскочил, посмеиваясь и виновато поглядывая на меня сверху вниз.

Прививку пропустил, что ли, подумал я, бросая его портрет, срез оболочки и личный отзыв в отдел здравоохранения, и замер перед дверью. Касаться ручки после рослика не хотелось, пришлось ждать, пока она не только узнает меня, это-то сразу происходит, но и удостоверится, что рослик удалился на безопасное расстояние.

Дверь, щелкнув, отъехала.

Я совсем опаздывал, но все равно дождался, пока дверь закроется перед глуповато-любопытным взглядом рослика, так и пытавшегося разглядеть сквозь щель давно запретное для него пространство, и лишь потом заскочил на платформу до столовой.

Прямая

– Меня зовут Аз, – сказал я, – и я сдохну не раньше, чем удостоверюсь, что меня тут же найдется кому заменить.

После прошлогодних инсультов в соседней точке тема смертей на службе веселой не выглядела. Я и не веселился. Так, слегка.

Я осмотрел столовую, задержавшись на нескольких лицах, которые были даже серьезней, чем предусмотрено базовым пакетом оболочек, кивнул и отметил:

– Удостоверился. Теперь можно и сдохнуть, и в рослики.

– Разница-то, – пробормотал тощий Йоху из второго ряда, как всегда излишне, судя по слишком четкому и звучному произношению, полагающийся на оболочки.

– Так, – сказал я. – Объясняю.

На самом деле сменщики и сами все знали, не маленькие ведь. То есть маленькие, конечно. Ну да вы поняли.

– Рослики – это наше будущее, – сказал я. – Мы все служим им, а значит, себе. И задач у нас три, причем одна вытекает из другой. Первая задача: сделать их, а значит, и нашу жизнь удобной, счастливой и такой, которую тяжело променять на что-то другое. Вторая задача: не допустить росликов к регулированию этой жизни. Мы работаем, они не лезут, все счастливы.

– Счастье, ага, жрать, сериалы смотреть и по миру шляться, – пробормотал Йоху.

Я бросил отзыв на него в отдел проверок – там таких любят и изучать, и на работу брать, – а вслух сказал, запуская на все экраны чуть ли не самое древнее представление службы:

– Каждый сам выбирает, как ощущается, выглядит и пахнет его счастье. И сам прокладывает путь к нему. И средства для прокладки тоже находит и копит сам. Поэтому третья задача каждого из нас: служить так и столько, чтобы накопить средства, достаточные для жизни, которая окажется счастливой лично для тебя и продлится столько, сколько ты сам пожелаешь.

Я замолк, разглядывая сменщиков, уставившихся на экраны, и размышляя о том, что давно не строил таких длинных сложных предложений. На службе они были излишеством или затянувшейся ошибкой, боты в них запутывались, а сотрудники тонули. Рабочий язык вообще не предназначен для высказываний длиннее команды, умещавшейся в стандартную строчку экрана. Как же я умудрился выступить? Или я говорил не на рабочем языке? Так любые другие я не помнил – к тому же все выпускники вроде поняли меня отлично. Впрочем, представления приучили их к длинным фразам.

Служба отучит.

Старинное представление, устаревшее к моменту их рождения, выпускники смотрели с интересом. Оно было простеньким, без нейроподгрузки: старая хроника сменялась сперва свежей, потом установочными кадрами под фиксирующую музыку и негромкий голос:

– Человечество привыкло делиться на классы, сословия и группы. Это помогало человечеству выжить, приспособиться к меняющимся условиям и развиться. Это двигало так называемую историю, которая состояла из конфликтов, войн и волн насилия. Они были неизбежным итогом деления на классы и группы, они превращали человечество в массив подавляемого недовольного большинства, обслуживающего сытое меньшинство.

Я рассеянно следил за представлением, запущенным в зоне периферийного зрения, а сам разглядывал Сон и Аркадию, которых уже подключил к управлению мануфактурой и парниками. Так что ночевать они будут в нашем отсеке, а мое кресло одна из них, думаю, займет через полгода. Сон, заметив мой взгляд, подняла брови, а Аркадия изобразила поцелуйчик. «Накажу», – подумал я ей, и она изобразила ужас.

Натерпится с нею Марго, подумал я. Хорошо, что не я.

Представление вещало все более скорбным тоном:

– Группы разрастались, погибали, менялись местами. Из подавляемого большинства раз за разом выделялось меньшинство, обещавшее покончить с угнетением, – но оно либо примыкало к другим угнетателям, либо свергало их и принималось угнетать большинство новой конфигурации. Менялся климат, чередовались хозяйственные уклады, эволюцию двигали аграрные, социальные и технические революции. Но на любом срезе любой точки так называемой истории человечество выглядело одинаково: несчастливое большинство, которое обслуживает благополучное меньшинство, безнадежно мечтая к нему присоединиться. Так продолжалось веками, пока…

Я выключил представление и спросил:

– Пока что?

Выпускники запереглядывались и не повелись на самое очевидное решение – ответить, перебивая друг друга или, того хуже, хором. Молодцы, иначе схлопотали бы в корневой уровень пометку о неумении организовываться и распределять полномочия. Йоху, очевидно, согласовав с остальными по внутреннему кольцу, осведомился:

– Кому-то конкретно вопрос? Я могу ответить.

Я кивнул.

– Пока не появилась Схема, которая отменила проклятие истории, – сказал Йоху.

Он ступил на очень скользкую тропу, которая могла привести не к пометке, а к отправке на переподготовку. На службе не говорят про историю и не обращаются к прошлому, не имеющему отношения к служебным обязанностям собеседников. Ослушался этого запрета – значит, и других ослушаешься. Это не наша работа.

Йоху проскочил опасный участок без запинки:

– Теперь человечество состоит из счастливого безмятежного большинства, которому усердно служит меньшинство. Развитие по прямой. Каждый представитель большинства был когда-то служащим меньшинством, каждый представитель меньшинства неизбежно станет безмятежным большинством. Так и будет.

– Почему? – уточнил я и подумал: «Скажет «это наша работа» – ограничусь малой пометкой, такая концовка хотя бы красива».

Но Йоху ответил снисходительно, как несмышленому рослику – каким я, в общем-то, почти уже и стал:

– Потому что все взрослые были детьми, а все дети становятся взрослыми.

«И при чем тут, спрашивается, Обратные», – четко подумала Аркадия, специально включив в адресаты мысли и меня.

Обратная

Меня зовут Аз и я, скорее, сдохну, чем признаюсь в неуверенности.

Я должен многое знать, я имею удовольствие не знать всего остального, но сомнения подрывают основы, как запужские кроты подрывают участок гибридного лимонника. Заявку на лимонник сочинили таймырские новопоселенцы. Мы три сезона убили на селекцию, сезон – на поиски пригодного участка, еще два сезона – на удержание баланса природных условий и защиты от погодных угроз, а когда вывели на участок уборщиков, те съехали в Пуж вместе с полугектаром земли, отъеденной, оказывается, мелкой сволочью от дернистого основания. Таймырцы встретили новость об откладывании поставок безмятежно, но мне было стыдно до сих пор, почти через тысячу дней напряженной и успешной службы. Девятьсот восемьдесят три.

И все-таки я должен признаться: когда заходит речь об Обратных, я не уверен ни в чем. Немножко успокаивает, что прямого отношения к службе этот вопрос не имеет. Хотя многие, как вон Аркадия, исходят из обратного.

Из Обратных. Это тоже как-то наверняка называется, когда сталкиваешь похожие слова или разные значения одного слова.

– Да, как же Обратные? – спросил я.

И выпускники сцепились. Сперва Аркадия и Йоху, потом Гат и Юю, затем остальные. Самые сдержанные утомленно или снисходительно терпели надоевшую дискуссию, пока какой-то ее поворот не оскорблял их представление об истине – и кипящий бульон принимал новую косточку.

Я следил за этим с удовольствием. Жаркий интеллектуальный спор, в котором каждая из сторон в чем-то права, а значит, в чем-то неправа, особенно интересен, если в него не вмешиваться – то есть оставаться абсолютно правым.

Такими выходили любые разговоры про Обратных. Ведь каждый располагал только догадками и умозаключениями, построенными на нехватке данных. Данных не то чтобы не хватало – их не было вообще.

Одни объясняли это тем, что никаких данных и не существовало никогда. Другие видели очевидные дыры в хрониках и воспоминаниях и утверждали, что это следы именно что удаленных данных, посвященных именно что Обратным.

Одни говорили, что человечество само имело все возможности и поводы для перехода к настоящей жизни по настоящим правилам. Другие указывали, что настоящая жизнь со всем ее общественным, политическим и хозяйственным устройством противоречит традициям и обычаям человечества, а значит, подтолкнуть к ней могли только носители обратного мышления.

Одни видели в несущих конструкциях нового мира – в самоликвидации государств и городов, во введении режима свободной миграции и программ «Континентальный гражданин» и «Глобальный гражданин», в Правиле Восьми Свобод, в обязательной регуляторной вакцинации и в законодательном запрете агрессивного поведения на любом уровне, в переходе на потоковую экономику, энергетику под заказ и безденежный стандарт гарантированного обеспечения, в тотальной ботизации и даже в очевидных мелочах вроде закачивания нефти и газа обратно в подземные пласты, откуда необходимые недрам компоненты так долго и безжалостно изымались, – видели во всем этом законный триумф самоорганизации людей доброй воли. Другие утверждали, что только долгое настойчивое вмешательство посторонних сил, очень могучих, очень интеллектуально развитых и преследующих совершенно чуждые человеку цели, могло столь радикально изменить мир в столь сжатые сроки.

Одни говорили, что процесс самоорганизации сразу принял оптимальные формы, позволяющие человечеству держаться Восьми Свобод, службы, Схемы и прочего. Другие настаивали на том, что удержать миллиарды людей в жестких рамках может только жесткая воля, а раз ни носители этой воли, ни вообще властные институты не видны, значит, они сидят за кулисами – потому что им есть что скрывать, на то они и Обратные.

И конечно, согласиться друг с другом не могли даже единомышленники, истово верящие в существование Обратных. Одни из них настаивали, что Обратные – обычные люди. Другие – что необычные или не люди, а прибывшие из будущего потомки, представители параллельного мира, просто инопланетяне, хищные или добрые, жители Атлантиды, Полых холмов или Полой земли, потомки недоеденных неандертальцев или недобитых аристократов, мутанты, жертвы прививок, военных экспериментов или рискованных диет, замаскированные боты, сгустки нейронных сетей или просто фантомы, возникающие, когда Схеме нужно быстро подправить некорректное развитие событий, и тут же снова растворяющиеся во внешнем кольце.

Тема была бесконечной и бессмысленной, и каждая дискуссия усиливала оба этих качества. Вот так все говорили и говорили, не умолкая, всегда – и сейчас тоже – и умолкать не собирались. Тем лучше запомнят остановку по команде.

Я загнул последний палец, когда Юю воскликнула: «Не три у них глаза, а четыре, вот здесь и здесь, это почек три!» Десять основных доводов обсудили, перешли на внешние уродства и рассказы о том, как брат соседки знакомого своими глазами видел – значит, пора прекращать.

– Стоп, – сказал я в голову каждому из присутствующих и уже вслух продолжил в тишине, наступившей похвально быстро: – Пар выпустили? Разозлились? Почувствовали утомление от тупости собеседника? Отчаяние от невозможности доказать очевидное? Хорошенько запомните эти ощущения. Они у вас последние такие. Каждая секунда вашей долгой безупречной службы пройдет без этих слов, без этих чувств и без отвлечений на эти темы. Скиньте их в закрытую часть сознания и помните лишь, что вот это – не трогаем. Это дрянь для детишек и росликов.

После службы, если охота останется, доспорите, подумал я, вдруг сообразив, что ведь Обратные должны быть для росликов одной из главных тем. О чем росликам еще говорить? О сексе после отмены институтов и запретов, наверное, неинтересно. Остается история, традиции и Обратные. Так что получается, и я про это болтать буду? И буду глядеть на девчонок бархатными глазами, норовя потрогать за руку или за коленку, и буду рассказывать кому-то, что мои предки лучше его предков, и буду объяснять достоинства опарыша перед мотылем или ястребиного оперения перед вороньим, и буду упирать на то, что Обратные трехглазые и пятиногие, для этого и ввели айр-татухи, аватар-очки, нейрогрим, темпопластику, оболочки и прочие штуки, позволяющие скрывать истинный облик?

Ох-х.

Как же я вам, мелким паразитам, завидую, подумал я, разглядывая выпускников. Они молча ждали моего финального слова. Ну и не будем затягивать.

– А вы отныне – не дети, не рослики и не иные бездельники с мутным самоопределением. Вы представители единственной ответственной и дееспособной части человечества. Мир – это наша работа. И для вас она начинается через пять секунд.

Я замолчал, медленно разводя руки в стороны под беззвучный и совершенно излишний, но неизбежный отсчет, стучавший в каждой голове. На немом, но оглушительном «пять» я чуть дернул ладонями и сказал:

– Добро пожаловать на службу.

Необратимая

Меня зовут Аз, и я уже не сдохну молодым – а жаль.

Наверное, сожаление пройдет. Поскорее бы. Долго я так не выдержу.

Любопытного типчика у дверей больше не было. Площадь пустовала. Последние рослики рассаживались по леткам на посадочной полосе. Это правильно. Неясно, как их вообще сюда занесло, учитывая, что поездка в любую точку службы выедала из личного ресурса рослика больше накоплений, чем самый дорогой тур на Эверест, в Антарктиду и даже на базу Ктулху, прилепившуюся к краешку Марианской впадины. В какой-нибудь исторической точке службы вроде Юскарана или Икши-3 хотя бы было на что посмотреть. А что смотреть у нас – фасады служебных помещений, в которые росликов не допускают, лес, пляж, конюшню да типовой развлекательно-тренировочный парк?

Это отдых, напомнил я себе, чтобы задавить неоправданное раздражение. Имеют право отдыхать, как получается.

Наверное, эти рослики здесь служили, причем на высшем уровне, раз накопили на вояж. И все равно теперь им придется пару лет жить без поездок, без пирушек и с урезанным довольствием. Их выбор.

Так специально сделали, чтобы уберечься от постоянных толп росликов, желающих пройтись по местам боевой славы, притащить с собой дружков и подружек и предаться чувству с каким-то мудреным названием, которое я забыл, как и суть этого чувства – что-то вроде сожаления в связи с несвоевременным отъездом.

Мой отъезд был совершенно своевременным.

Я вздохнул и принял вызов Мики из Службы служб.

– Добавить нечего, все готовы? – спросила она.

Мика, очевидно, только что просмотрела мой отчет о выпуске сменщиков.

– Уточни, – предложил я.

Это значило: скажи конкретно, в ком сомневаешься.

– Спасибо, принято, – сказала она. – К нам заедешь?

Это значило: ни в ком не сомневаюсь, просто оказываю внимание уходящему товарищу.

Я понял, что опять близок к раздражению, и снова вздохнул. Да, пора уходить. Даже с учетом прекращения подкормки психика откатывалась к росликовскому стандарту пугающе быстро. Еще и картинки, и звук из прошлой жизни всплывать начали, отвлекают.

Я мотнул головой, выбрасывая непонятное пока, но очень яркое воспоминание о том, как сгребаю ладошками сухую рыжую глину, и сказал:

– Спасибо, Мика. Я к своим.

– Правильно, – одобрила Мика. – Аз, удачного тебе отдыха. Поживи там как следует. Потом нас поучишь.

Я засмеялся, придумал и отправил ей сценку про то, как учу ее пользоваться штанами, потом бросил прощальный привет всей Службе служб, кивнул ответным пожеланиям, отключился и пошел к своим.

Отвальная

Меня зовут Аз, я работаю почти восемь лет, помню каждую минуту каждого из двух тысяч девятисот дней службы и буду, наверное, помнить, пока не сдохну.

Дни рождения мы особо не празднуем, но их я тоже помню – все семь. Я очень надеялся встретить на службе и восьмой и, может, даже отметить, совсем сдержанно, узким кругом товарищей-управленцев, поздно вечером в закрытой столовке, с тортиком, в который будут воткнуты шестнадцать свечек. Это был бы уникальный тортик, навсегда оставшийся в памяти не только поедавших его, но и всех сотрудников всех отсеков. Тех, к которым я имел отношение, уж точно.

Насколько я знал, еще никто не смог продержаться на службе до шестнадцати. В основном уходили в тринадцать-четырнадцать, мало кто переваливал через пятнадцать. После тринадцати, а у девочек еще раньше, просыпаются физиологические и психологические особенности пубертатного подростка, одинаково далекого и от рослика, и от спокойного умелого сотрудника, умеющего расщеплять внимание и нагрузку, оптимальным образом решая сразу несколько очень разных задач. Каждая наша задача сводится к сбою, который угрожает людям – иногда их комфорту и спокойствию, очень редко самочувствию, здоровью и жизни. Поэтому неправильные решения невозможны. И поэтому любые элементы Схемы, способные принять неправильное решение, отслеживаются кучей способов и отставляются в сторону до того, как получат шанс совершить ошибку.

Программа прививок была построена так, чтобы и держать сотрудника в тонусе, и выявлять признаки непригодности к занимаемой должности. Обычно укола хватало на полугодие, ближе к критическому возрасту прививки учащались, иногда до ежемесячных. В двенадцать я год продержался на одном уколе и мог бы, наверное, продержаться столько же в том же режиме: две смены через три, пять должностей, в том числе на запуске первого завода переносных универсальных принтеров, печатавших более-менее все – от молоточка ушной раковины до цельной колоннады, совершенно почему-то необходимой участникам ролевой игры в древнюю войнушку. Сейчас вспомнить жутко, а тогда я, помнится, не хмыкнул даже, когда основной прайд наладчиков сразила выползшая из отстойника плесень, умевшая жрать и керамопласт, и волокно усиленного льна, и вольфрамовые усики, – просто законсервировал отстойник, натравил на него три лаборатории, а новых наладчиков нашлепал сразу с защитой, придуманной амазонской точкой Маражо-7. Я и без укола точно так же отработал бы, но не спорить же со Схемой.

Последние сезоны я ставил прививки раз в неделю. Сам на этом настоял, когда заметил, что даже Марго в особо напряженные моменты норовит поглядывать на мою поляну, а то и держаться рядышком. Не из симпатии или там тактильной приятности, а чтобы перехватить управление, если я ошибусь.

Она, кажется, смутилась и расстроилась, когда я продемонстрировал всей службе, что перешел на внеочередные уколы. Но и успокоилась же, а это для работы главное. Не надо отвлекать товарищей от службы. Пусть прививка следит, для того ее и придумали – чтобы помогала проявить необходимое и отзывалась на признаки лишнего.

И в эти выходные она отозвалась. Очень странная это, оказывается, штука, особенно с непривычки. Ощущение одновременно болезненное, потому что ноют кости, сильнее всего тазовые и ниже колен, а виски чешутся невыносимо, как засоренный глаз, и приятное – потому что в мыслях, стоит отвлечься от служебных задач, возникают вихорьки образов, взрывы странных звуков и галереи лиц.

Это возвращается память, скинутая в архивный чуланчик выходом на службу. Память о том, каким ты был до работы. Память слабого глупого неумехи, которыми все мы рождаемся и которыми мы становимся после службы – чтобы прожить полную удовольствий жизнь и умереть таким же слабым глупым неумехой, которым каждый из нас был всю жизнь, кроме времени службы.

Я не заплакал, конечно, не стал паниковать и даже особо не загрустил – тогда. Подтвердил диагносту Схемы, что испытанные ощущения мне не знакомы, но полностью вписываются в клиническую картину трансформации в рослика, уведомил о первом отзыве всех товарищей и уложил себя спать, чтобы проще было дожидаться согласованного решения. И правильно сделал. Когда проснулся, решение уже было готово: мне предлагалось или отправиться в отставку немедленно, или проработать наступающую неделю – при условии, что следующие отзывы будут соответствовать штатной клинической картине.

Они и соответствовали. Я доработал, ничего не испортил, никого не подвел, а наоборот, помог Чжоу досрочно размотать совсем вычурный затык с доставкой ферментированной закваски в зону камчатских гейзеров. Сегодня закваска, разлитая по полевым чанам, уже начала бродить. Было немножко жалко, что я не поучаствую в организации мармеладного салюта, ради которого все это и затевалось. Ну да ладно, через десяток лет стану достаточно взрослым и глупым, чтобы самому заказать еще более глупую веселуху на краю земли, вроде прыжков в стратосферу на гигантских вафлях, которые надо пожирать во время полета, или раскрашивание айсберга по вертикальному контуру без скало- и водолазного оборудования. И буду наслаждаться веселухой уже не как организатор, а как потребитель. Это, конечно, не так интересно, но росликам обычно нравится. Значит, и мне понравится.

Тоска-то какая, а?

От такой только служба отвлекает. Как же я без службы-то? Как я уже завтра-то?

Но пока она есть, будем отвлекаться, решил я, мысленно попросил Лекана пустить меня на поляну и принялся в ручном режиме проверять зачистку хранилищ от следов утреннего дебоша. И не зря: оказывается, на плантацию разовых дронов вместо биоэлементов питания сгрузили жидкоугольные, которых не дождался тигельный участок пятого бурмаша. Разматывание клубка заняло два часа, в течение которых я был совершенно счастлив. Быть может, последний раз в жизни. То есть с завтрашнего дня я, не исключаю, начну ликовать и радоваться, прерываясь только на закусь и заигрывания, но это же будет не работа, а так, броуновское движение молекулы веселящего самого себя газа.

«Аз», – мелькнуло в голове.

Я отдал последние распоряжения и оглянулся. Марго сгорбилась на краешке соседнего кресла, локти в колени, плечи выше ушей. Вернулась совершенно измочаленной, даже вслух говорить сил не осталось.

– Дура, живо спать, – скомандовал я.

«Проводить», – подумала она мне, сопроводив мысль образом красивого вихря слезинок. Я присел рядом с ней и обнял за плечи. Она уткнулась макушкой мне в висок, подышала, развернулась и обняла как следует, крепко.

Схема шелохнулась, да я и сам почувствовал волнение там, где не положено. До завтра, по крайней мере, не положено.

Половая жизнь нам не запрещалась, но отвлекала от работы. Поэтому даже мысли о ней считались стыдобой. Смысл-то отнимать у себя часы и дни настоящего существования ради того, чем придется заниматься весь остаток жизни.

Ну, если с Марго, я не против, подумал я нахально. Надо будет найти, когда и ее в рослики вышибут.

Интересно, многие сотрудники находят друг друга после службы? Нам про это знать не полагалось, а родители особо не рассказывали. Мои, например, вообще ничего и никогда про службу не рассказывали, как будто толком и не служили. Вроде. Но я мог и не помнить. Такие вещи относились к прошлому и личному, к той части активной памяти, которая архивировалась на время службы. Иногда, говорят, Схема распознавала детские воспоминания как существенную часть личности, отвечающей за рабочие навыки и умения, поэтому некоторые так и служили, помня кучу всякого про детство, маму с папой и прочие колыбельные погремушки. Тяжко им приходилось.

Мне повезло. Я вообще ничего не помнил, а за эту неделю из архива – ну, наверное, откуда еще-то – выплыли только платье мамы, синее в горошек, переливчатый звон и карамельный запах, кажется, сладкой ваты, распознаваемый почему-то как самое вкусное и волшебное чудо на свете, да засыпаемая сухой глиной ямка.

В ямке была непромокаемая коробка с игрушкой, вот. Не просто с игрушкой, а с солдатиком, стойким и добрым. Он не стреляет и не нападает, а защищает и делает всех лучше. «Смотри, это ты, – сказала мама. – Видишь, глазки такие же, как у тебя, ручки и прическа даже. Очень похож. Ты его спрячешь и уйдешь на службу, а он будет тебя ждать, а потом встретит. Это будет его работа».

Голос у мамы был, оказывается, низким и красивым. Кажется, это называется «грудной».

– Я тебя найду, – пообещала Марго и взъерошила мне волосы.

– Вы все так говорите, – сказал я зачем-то и зачем-то же засмеялся. Наверное, это тоже шутка из младенчества, всплывшая в памяти вместе с правилом смеяться, когда говоришь. Теперь все всплывало, как это самое – нет-нет, эту шутку я вспоминать не собираюсь.

– Народ, – сказала Марго вслух и с усилием встала. Я поспешно вскочил, помогая, да так и замер рядом, неловко улыбаясь и приобнимая ее. – Прощаемся.

Лекан, виновато улыбаясь, поднес мне отвальную – стопку с лимонадиком, завершающим нейронное отключение от кольца Службы.

Я отсалютовал народу стопкой и сказал:

– Это ваша работа.

И хряпнул.

И мы распрощались навсегда.

Исходная

Меня зовут Аз, моя жизнь кончилась, потому что кончилась служба – а значит, я сдох.

Ну или просто уснул. Сон – это ведь временная смерть. Многовато смертей на одну жизнь, если подумать. Но мне думать не надо, я сплю. Это хорошо.

Плохо, что я заспал всю дорогу домой. То есть не плохо, а странно и неправильно, что ли. Ну правда, надо было почти восемь лет следить за всем, что движется, и твердо знать: куда, откуда, для чего, чтобы теперь лежать в летке, как мешок с обогащенным торфом, совершенно не заботясь о том, куда меня везут и каким маршрутом.

Я правда не знал куда. Никогда не вспоминал, где я был восемь лет назад и что делал, не подсматривал это в Схеме и тем более не проверял, что и как там теперь. Любые воспоминания и рассуждения об истории человечества чреваты критическими сравнениями эпох, народов, языков, территорий и чего угодно еще. Поэтому на службе обращение к истории запрещено. Это правило так въелось в меня и в каждого сослуживца, что мы запретили себе даже дергаться в сторону нашей частной истории. Потом вспомним, узнаем и услышим от радостных родителей, во всех подробностях, тысячи раз, вне зависимости от нашего желания. Так чего спешить-то.

В голове была гулкая пустота. Страшно не хватало не только рабочих дел и переговоров, но и просто фоновых шевелений колец, ощущения прислоненности к Службе, включенности в Схему. В мир. Надо поскорее импланты поставить, чтобы не рехнуться. А может, привыкну. К любой тоске привыкают.

Проснулся я через три часа после посадки. Летка мигала надписью «Пожалуйста, освободите салон для следующего пассажира» и вообще не скрывала беспокойства и желания завершить выполненный заказ, но в нейроканалы не лезла и даже накрыла пассажирское место колпаком, чтобы спящий пассажир не озяб и не был сожран комарами.

Во сне я принял выматывающий душу звон за отзыв Схемы и так силился его понять, что проснулся. Полежал, приходя в сознание, дал себе по уху, даже не потрудившись рассмотреть, попал ли, завозился, сел и, игнорируя радостные намеки летки, некоторое время оглядывался, и боясь узнать местность, и надеясь, что не узнаю. Допустим, летка привезла меня не туда, откуда забирала почти восемь лет назад, и теперь вынуждена будет вернуть. Куда-куда. На службу, конечно. Ведь ничего больше я не умею. Я и маму с папой не помню. А вдруг они переехали давно? Сейчас ведь все переезжают постоянно, во все стороны. Правда, Схема отслеживает новые адреса или координаты, так что куда бы родители ни переехали: в Сахару, на Северный Полюс или за болотце у Дурной рощи – туда бы меня летка и доставила.

Нет, места вроде знакомые. Летка стояла на краю небрежно выкошенного луга, влево уходившего к самому горизонту. Справа был лесок, из которого уже вынырнуло солнце, пока съеженное и не слишком яркое. Впереди за низеньким ярко-синим заборчиком стоял домик. Коричневый с зеленой крышей, яркий и слишком праздничный, как на детской картинке. Не хватало только спирального дыма из трубы. Трубы тоже не хватало. Зато по сторонам от заборчика торчали пирамидальные деревья – именно такие, как ребенок рисует: тощий треугольник с пухлым зеленым облаком вокруг.

Я, пошатнувшись, подхватил суму с сувенирами, вылез из летки, скомандовал ей возвращаться и, пока она удирала, разглядел домик. Я его… не узнал, это как-то по-другому должно называться. В памяти медленно всплыл сперва этот луг, почему-то разных размеров, то огромный, то совсем куцый и сжатый со всех сторон лесом, потом дом, этот да не этот: то красный приземистый, то серый о трех этажах, то вдруг с полностью застекленной передней стеной. И заборчик раньше был то ли повыше и расписанным цветами, то ли совсем низеньким кованым.

Вот деревья по сторонам были такими, кажется, всегда. Что странно. Они же растут, да и мне, мелкому, они должны были казаться более крупными, чем на самом деле. А может, то на то и создало впечатление незыблемости.

Я поморщился от карамельного запаха – точно сладкая вата, поправил суму и пошел к дому. Калитка была приоткрыта. Я закрыл глаза, но так и не вспомнил, полагается так или нет, – и не вспомнил, что увижу за дверью дома. Если она, конечно, отворена, или если там есть кому отворить, когда я постучу.

Я сделал несколько шагов, неожиданно для себя присел, с недоумением открыл глаза и обнаружил, что прошел не к двери дома, а в самую середину палисадника – не подозревал, что знаю это слово, – и теперь сижу между парой пышных цветников, усыпанных фиолетовыми и розовыми соцветиями довольно неприятной упитанности и бархатистости. Они еще и пахли, не карамельно, а слегка гниловато, хоть и сладко. Но смотрел я не на них, а на синюю лопатку, воткнутую в еле заметный холмик.

Я почему-то нервно оглянулся на дом, приподнявшись, осмотрел луг, снова присел на корточки, подумал и принялся раскапывать холмик, очень надеясь, что это не могилка котика, заменявшего меня родителям все эти непростые, наверное, годы.

Дерн поддавался с большим трудом, но, когда я отодрал пласт и отложил его в сторону, пошло быстрее. Лопатка почти сразу скребанула по твердому. Я стал вычерпывать глину, сухую и рассыпчатую, будто сто лет не поливали, бережнее и через несколько минут, обкопав, извлек из земли сокровище. Темно-рыжую жестяную коробку, завернутую в древнюю мутную пленку, каких уже сто лет не делали. Укрытие для моего солдатика, стойкого и доброго, который всех защищает и очень похож на меня – видишь, глазки такие же.

Сейчас увижу, подумал я, улыбаясь, отложил пленку и с некоторым усилием открыл крышку. И увидел.

Я мотнул головой, потерял равновесие и еле удержал коробку на весу. Попробовал встать, но ноги не держали. Я сел, зажмурился, подождал, пока мир перестанет сходить с ума и сводить с ума меня, и открыл глаза.

Ничего не изменилось. У солдатика было две пары глаз: голубые под бровями, как у меня, и зеленые на висках, как… Как у рыбы. Как у человека не бывает.

В висках опять страшно зачесалось, я потер их запястьями, потому что ладони были в земле, и тут же отдернул. Мне показалось, что под бугорками, вспухшими, когда я стиснул зубы, шевельнулось что-то гладкое и округлое. И кусочек тьмы в сознании дернулся туда-сюда.

Как там Юю говорила, с натугой подумал я тем самым кусочком сознания, который единственный не выл от тоскливого ужаса: не три у них глаза, а четыре, вот здесь и здесь? Молодец, девочка. Интересно, а почек у меня правда три? И почему ни один медосмотр не показал ни их, ни глаз в висках? Потому что я сейчас ерунду из ложной памяти напридумывал? Или потому, что Схема должна не обнаруживать, а скрывать Обратных?

«Сынок, ты вспомнил? – спросил ласковый грудной голос в голове. – Зайдешь уже или еще там посидишь? Кушать уже готово, мы с мамой-мамой, мамой-папой и папой тебя ждем. Соскучился по нормальной еде, наверное».

Я сглотнул, хотя образ, мелькнувший на последних словах, должен был вызвать омерзение, и спросил: «И давно я так?»

«С самого начала, – сказала мама. – Заходи, так быстрее вспомнишь».

Не хочу, подумал я. Не могу, понял я. Не буду, решил я.

Открыл дверь, перед которой, оказывается, уже стоял, бережно прижимая к себе солдатика, и вошел в дом, где накрыт стол, где все меня ждали и где мне предстояло еще раз пройти обратно, чтобы еще раз стать тем, кто защищает и делает всех лучше.

Это наша работа.

Алексей Сальников. Субчик

По весне Иван ощутил желание сменить сферу деятельности. Видно, с возрастом его потребность в нервной работе поутихла. Возможно, это было временное явление, но, в любом случае, он заархивировал свои навыки режиссера массовых мероприятий, скачал программу по уборке улиц и занялся наведением чистоты в отдаленном от его дома районе города. Выбор на окраину пал не потому, что Ивану было неловко встречать знакомых и соседей, просто поблизости не нашлось свободного места.

– Кажется, вполне органичное решение, – одобрил психолог, протестировав то, как рабочая личность Ивана повлияла на остальные субличности: бытовую, дружескую, пациентскую, три личности для соцсети, уличную, флирт-личность. – Влияние, как ни странно, минимальное. Будто вы и не меняли ничего в жизни.

Иван-пациент не спешил радоваться – доля необходимой для лечения ипохондрии не давала полностью махнуть на все рукой:

– Еще неизвестно, как мое «я» на это отреагирует, когда узнает, – сказал Иван.

– А вы его уже сколько из облака не выгружали? – спросил психолог.

– Да как вы мне посоветовали, – отвечал Иван спокойно. – Со времен развода и не выгружал.

– Ни разу? – слегка удивился психолог. – Даже искушения не было?

– Да какое уж тут искушение? – тоже слегка удивился Иван.

– Чем же вы по выходным заняты, как не самим собой?

– По субботам бытом, по воскресеньям интернетом.

– Логично, – как бы одобрительно, однако при этом все же больше неопределенно высказался психолог, и его умиротворенное лицо стало задумчивым.

– Если что, не я один такой, – заступился за себя Иван. – У друзей спрашивал – много кто так делает, даже и без терапии.

– Ну да, ну да, – покивал психолог. – Оно же большей частью для креатива существует и познания, но тут обычно рабочую личность подключают, да и все. Считается, раз уж личность рабочая, то пусть работает. Вам виднее, конечно, но лучше так не делать. Оно вам надо – лишние пятнадцать минут под аппаратом тут лежать?

Иван был согласен, что ему это не очень нужно.

– …И флирт все же стоит включать, не стоит бежать от отношений, какими бы прежние ни были, – пробормотал психолог себе под нос, еще раз перелистывая одну за другой нейрокарты Ивана. – Такое обогащает все личности, в любом случае идет на пользу.

Психолог правильно понял молчание Ивана, заметил возражение в глазах пациента.

– Нет, правда, – слегка оживился психолог. – Не обязательно зацикливаться на классике. Можно немного фетишами разбавить. У вас вот у одной из интернет-личностей есть увлечение семнадцатым веком. Хотите, вмешаем это во флирт? Посмотрим, что получится.

Иван открыл рот, чтобы внести свое предложение, но психолог его опередил:

– Ту личность, что у вас за игровую деятельность в соцсети отвечает, не рекомендую вмешивать. Там сразу образуется перекос в сторону игры, а не в сторону флирта.

И доктор показал руками что-то вроде двух чаш на весах, наглядно демонстрируя, насколько легок флирт по сравнению с тяжестью игровой активности.

– Тролля, так понимаю, тоже лучше с флиртом не смешивать, – догадался Иван.

– Однозначно, – кивнул психолог после секундной паузы, вызванной попыткой угадать – пошутил пациент или нет.

Встречались они раз в месяц. За неделю до следующей встречи пришла новость, что сгорел дата-центр, где хранилось его «я». Эту информацию догнало сообщение с извинениями и соболезнованиями: сервер с резервной копией Иванова «я» погиб среди прочих во время оползня. Утешало только то, что никто не погиб во время двух этих событий. Иван как раз возвращался домой в подземке. Он посмотрел на лица других пассажиров вагона, но по ним невозможно было понять, постигло ли то же кого-нибудь еще. Его уличная субличность не могла смолчать, он наклонился к соседу слева и произнес:

– Вы знаете, какое сообщение я только что получил? Удивительная штука произошла. Я по совету психолога свое «я» загрузил в облачный сервис, чтобы оно отлежалось после развода. Не знаю, как это работает, но специалисту виднее. И что выясняется?

Благодаря тишине состава, скользившему по прямому участку пути, Ивана слушали уже несколько человек.

– Акк хакнули и увели? – предположил сосед.

– Это только в сериалах бывает, – сразу же сказали несколько голосов.

– Артефакты случаются, – вмешался кто-то. – Когда в участке на диске, куда ты записываешь, есть остатки чужих файлов, а у тебя там пустые места. Обратно же в голову выгружается все кучей. Но и это почти невозможно. А красть смысла нет.

– Нет, – вздохнул Иван так, что еще почти сказать ничего не успел, а ощутил участие окружающих. – Все сгорело в облаке.

– Ну так резервная копия, – напомнил ему сосед.

Иван развел руками:

– Ну так резервная копия под оползнем крякнула.

– Бывает же… – посочувствовали пассажиры, в их взглядах и словах был страх за собственные данные.

– Главное, и дома-то ничего не осталось, – признался Иван. – Ни одного бэкапа. Сначала было, но сервер столько энергии жрет, пыль на себя собирает. Бытовая моя личина позвонила в утилизацию, да и вынесли это добро. Еще столько радости было, что место под детскую освободилось. Да и сейчас, как ни странно, все еще хорошо, пусть теперь уже нет жены, детей пока в перспективе никаких не предвидится. То, что в той комнате можно еще что-нибудь ненужное организовать, почему-то радует.

Люди только качали головами в ответ.

Дома он еще раз порадовал свою уличную составляющую, рассказав о потере на общей кухне.

Бывшая жена со свойственным ее уличной личности любопытством тут же спросила:

– А ты пробовал включить ее?

Ее новый муж, еще не привыкший к смелому ходу мыслей супруги, так и замер с кружкой кофе возле рта, затем воскликнул:

– Так там же ничего нет! Чего там включать!

Затем подумал и сказал:

– Ваня, извини…

А бывшая не стала извиняться, блеснула любопытством в глазах:

– Попробовать-то можно…

Иван на всякий случай сел на стул в углу, потому что буквально ворвался на ужин к ответственным квартиросъемщикам, да так и вывалил все, стоя посреди кухни, вертясь, чтобы равномерно распределить повествование среди восьми пар глаз.

– Да, опция никуда не пропала, – сообщил Иван окружающим, покопавшись в настройках.

– Ага! – вставила бывшая.

– Версия «я» не найдена, – пересказал Иван надпись, что появилась у него перед глазами. – Предлагают скачать последнюю версию, загруженную тогда-то, тогда-то.

Не дожидаясь одобрения соседей, Иван подтвердил свое согласие на очередную обработку персональных данных и сунулся по предложенной ссылке. Ответом на все это было полупрозрачное колесико загрузки, с минуту вертевшееся где-то в голове. Иван чувствовал себя раздвоенным. Он и бодрствовал, и видел сон с этим колесиком. Затем снова появилась надпись о технических неполадках сервера, что заслонила от него стол для готовки и часть холодильника, возле которого околачивался новорожденный соседский сын.

– Ничего, – сказал Иван, когда надпись исчезла.

Новый муж бывшей отчасти не смог скрыть радости, что оказался прав:

– Видишь! – обратился он к ней.

– А что «видишь»? – ничуть не смутилась она. – Между прочим, не все потеряно! Все не бесследно исчезло. Помнишь ты по командировкам ездил, и я, чтобы не скучать, копию себе твою загрузила, мы с ней кино смотрели, болтали о всяком. Ты сервер выкинул, а я нет. У меня там все. И свое, и твое, и много чье еще. На всякий случай.

Все на кухне были в принципе в курсе отношений Ивана с его бывшей. Поэтому затаились после ее слов, будто каждый придумал остроумный ответ на ее предложение, но не спешил его высказывать в ожидании, как пошутит Иван. Но Ивану было не до острот. Даже его уличная личность частично помнила, чем являлись их отношения, пока все не пошло наперекосяк, чем все закончилось. Из горла Ивана, помимо его воли, вырвался неопределенный звук – нечто среднее между смешком и вздохом сожаления.

– Не хочу тебя обидеть, но по второму разу переживать все это почему-то не хочется, – сказал Иван. – И так к терапевту хожу. А там «я» с прежними чувствами к тебе, еще не пережившее все этапы разлада и расставания. Сама понимаешь.

– Не понимаю, – ответила жена, и по ее честным глазам можно было определить, что она действительно не понимает, почему бывший муж не хочет снова ее любить.

– А зачем вообще это «я» нужно? – спросил новорожденный сын соседей, отирая спиной дверцу холодильника. – У меня такой опции нет, и ничего. Живу как-то.

– Вырастешь – узнаешь, – сказал отец новорожденного.

– Оно тебе пока и не надо, – добавила мать новорожденного. – Твое «я» – это все мы и все, кто вокруг. Ты с нас пример берешь, от нас узнаешь, как правильно себя вести, а как неправильно.

– Так себе примеры… – отозвался новорожденный.

– Вот перестанешь сны от третьего лица видеть, поймешь, какие мы примеры. А пока опыта набирайся, – сказал ему отец. – А вообще, шел бы ты, погулял, что ли… Это не для твоих ушей разговор.

– Будто я сегодня на работе не нагулялся, – отвечал новорожденный, задрал рукав и показал заживший шрам. – Заказ сегодня доставлял, так меня на окраине чуть волки не сожрали. Ладно, я их первый унюхал.

– Учуял, – машинально поправила его мать.

– Ну, учуял, – не стал спорить новорожденный, и молочные зубы хищно блеснули в улыбке.

– Я не понял, – вмешался отец. – Кто на кого первый напал?

– Поровну.

– Как можно напасть поровну? – с некоторым возмущением удивились оба родителя.

– Очень просто. Ветер в их сторону был, и они заранее залегли, но не ожидали, что я первый напрыгну.

– Экотерроризм какой-то, – сказал отец. – Просто убежать не судьба была?

Сын возмутился:

– Я и так с опережением шел. Еще и бежать… Зато у меня теперь вот что есть!

Он достал из кармана обломок волчьего клыка, повертел. Похвастался, пока не начались упреки в том, что обидел животинку:

– Это у одного из них об мою кость зуб сломался.

– Ты ветеринара не забыл вызвать? – встревоженно спросила мать.

– Он сам прискакал, но они уже убежали, ему пришлось уйти, чтобы всех их разыскать.

Тут все стали вспоминать, как встречались с дикими животными в детстве. На взрослых медведи, волки, рыси и акулы нападать уже не решались. У Ивана тоже была история, как раз про медведя, которому их компания надоедала, или медведь им надоедал, околачиваясь вокруг дома, пока не дошло до решительной схватки. Как раз Иван из всей дворовой детворы самоуверенно угодил к нему в лапы, да так, что Ивану потом пришлось имплантировать глаз. Но и медведь с месяц походил с перебинтованным туловищем, пока не заросли треснувшие ребра.

Иван влез со своей историей в другие, но дослушивать, что расскажут остальные, не стал, пошел к себе, ибо его уличная личность каждый момент беседы постепенно наполнялась неясной тоской, когда он видел сидевших парами людей, да еще бывшая поглядывала на него вопросительно, что вовсе не добавляло веселья.

В квартире он переключился на быт, пока не потратил лишние килокалории, нахватанные за день при всяких перекусах, затем сразу же выключился на девять часов, потому что не знал, чем занять остаток вечера.

Ему не терпелось встретиться с психологом, поэтому Иван прекратил каждый вечер после ужина задерживаться на кухне, а так и уходил к себе, занимался уборкой, гигиеной и выключался, даже свежих книг и сериалов не закидывал в голову, потому как незачем было. «Я» у него все равно отсутствовало, наполнять было нечего и не для чего.

Психолог отреагировал на гибель «я» Ивана довольно спокойно, хотя, конечно, выразил сочувствие.

– А от предложения бывшей жены вы зря отказались, – посетовал он. – Без «я» в любом случае невозможно существовать бесконечно, оно все равно появится, одна из ваших личностей начнет играть эту роль. Мы начнем его комплектовать из того, что есть: из всех ваших личностей соберем базу, а на готовом материале это легче будет сделать.

– Но это опять все фазы переживать придется. Или ощущать, что они были. Как она охладевала, как выяснилось, что она детей не хочет. Еще все такое новое узнавать про нее.

Психолог ожидаемо вцепился в эти слова Ивана:

– Вот, кстати, вы говорили, что она не хочет детей. Мы все время забывали объяснить, почему она не хочет. Вы у нее интересовались?

– Обсуждали, – подтвердил Иван. – Она их слегка боится.

– Боится ответственности или чего-то другого?

– Нет, они ее пугают именно такими, какие они есть. Ну, то есть, это архаическое ощущение у нее имеется, что для ребенка ненормально бегать со скоростью шестьдесят километров в час и поднимать предметы больше собственного веса. Она не представляет, как проявлять заботу к существу, которое вроде бы этой заботы вовсе не требует и способно себя прокормить сразу же после рождения. Она понимает, как к кошке и ее котятам проявлять заботу, а как к человеческому ребенку – нет.

– А! – воскликнул психолог. – Вполне объяснимо. Мозг не успевает за прогрессом. Мы ведь отчасти все те же люди, что жили десять тысяч лет назад где-нибудь на Земле среди тайги, или пустыни, или еще чего такого. Мы – млекопитающие, как многие звери, которых мы за собой тащим на каждую планету, куда заселяемся. Перед нами живой пример, как все должно быть, и тут же пример, как оно все у нас. Меня тоже, кстати, дети слегка пугают. Тем более, когда мы с женой участвовали в колонизации Земли-3015, нам пришлось разом завести сразу восьмерых. Вечерами на кухне было довольно шумно, потому что остальные тоже не отставали. Ну а кроме того, причина ее страха вполне может объясняться чем-нибудь другим, нежели страхом, о котором она говорит. На этой планете с популяцией все в порядке, и ваша жена может не ощущать потребности в поддержании количества жителей на квадратный километр.

– Вы ее оправдываете, – устало вздохнул Иван. – Она не чувствует потребности в поддержании популяции, а я не ощущаю, что мне ради возвращения «я» требуется копия, сделанная в тот момент, когда у нас все было в порядке. Пациент во мне вообще не понимает, зачем мне это «я» нужно, если оно только для себя, то есть для меня, существует. Если смотреть с точки зрения социума, кому это мое «я» нужно? Важно, какие у меня другие личности: рабочая, уличная, остальные, а «я» все равно что внутренности. Пока я не бегу по улице с кишками наружу, какая кому разница – есть ли у меня эти кишки?

Психолог смотрел на Ивана, слегка наклонив голову и едва заметно улыбаясь. Когда Иван высказал все, что хотел, и выдохнул, установилась долгая тишина. Наконец, кашлянув без необходимости, а больше силою театрального рефлекса, психолог очень тихо, почти нежно, начал:

– Мы с вами равны. Разница только в том, что я установил себе программу психолога. Так и вы можете это сделать и понять, что это такое. А я могу, не сходя с места, поставить себе программу по массовым мероприятиям или программу по уборке улиц. Именно в итоге этого равенства мы сейчас находимся черт знает где, вдалеке от нашей материнской планеты, а не грыземся меж собой, деля границы. Правда, воюем с враждебными нам видами разума, но это издержки, не мне вам об этом рассказывать.

Иван вспомнил, как цикадой стрекотал счетчик Гейгера, когда они с бывшей и другими местными колонистами переместились в ответ на сигнал помощи из другой звездной системы, где удерживали подгружавшийся для очередной подмоги телепорт от волн существ, которым до сих пор так и не дали названия, как скупо и рационально работала в его голове боевая программа, и он понимал, что она включена у всех вокруг, не сделав исключения ни для кого в колонии, не разбирая ни пола, ни возраста. Они же с женой и остались затем на несколько дней, чтобы помочь уцелевшим и похоронить погибших. Люди дружили друг с другом, но с космосом дружить получалось не всегда. «Я не хочу, чтобы мой ребенок превращался в такое, – сказала она тогда, подразумевая боевую программу. – Не хо-чу».

«Мы далеко от фронтира», – сказал тогда Иван.

«В космосе везде фронтир, – ответила она. – Хочешь, заводи своего».

«Но нам нужен общий, – возразил Иван, – ты же была только за».

«А теперь только против», – сказала она скучным голосом.

– Но, Иван, вам семнадцать лет, – продолжил психолог после паузы. – Да, по некоторым меркам это очень много – для античности, для средневековья. По старым биологическим меркам это и вовсе двадцать с чем-то. Тоже немало. Но мне-то сто пятьдесят. Для меня что вы, что новорожденный почти одинаковы. Некоторые мои дети гораздо старше вас. Хотите простой человеческий совет?

– Вообще-то я к психологу пришел, – возразил Иван.

– Вы с детства дружите, потом это в чувство перешло, – продолжил психолог, будто не заметив слов Ивана. – Это чувство в любом случае проникло во все ваши личности. Они ведь не изолированы. Наличие субличностей больше дисциплинирует, нежели совсем избавляет от переживаний. Попросите у нее архив своего «я». Все будет нормально.

– Вам действительно нужно поставить программу уборщика улиц, – слегка раздраженно сказал пациент в лице Ивана и вышел.

– На следующей неделе в то же время! – крикнул ему вслед психолог, но Иван, уже переключившийся на уличную личность, только махнул рукой.

Он выбрал другой дом для того, чтобы жить, даже возвращаться за вещами не стал, а когда через несколько дней поступил вызов с его прежнего адреса и незнакомый голос поинтересовался, что делать с мебелью и одеждой, предложил оставить себе, а что не подойдет – пустить на переработку. Визит к психологу был забит в расписание, но автоматически запустившаяся личность пациента, скрепя сердце, прогуляла назначенную встречу. Затем поискала и договорилась с другим психологом, собираясь разбирать случай, в который Иван угодил с бывшей женой и уже бывшим терапевтом.

Все лето Иван прожил по сигналам расписания, не испытывая никакого дискомфорта от того, что никакого «я» у него не было, выключаясь сразу же, как только прибирался дома вечером. Он и выходные проводил почти полностью во сне, отвлекаясь лишь на сигналы системы жизнеобеспечения, требовавшей еды и сброса токсинов. Каждая из его личностей считала, что это лишь на пользу, каждая считала себя выспавшейся и отдохнувшей, как никогда до этого.

А осенью, к ужину в общей кухне дома, где он теперь жил, пришла бывшая.

– Привет, Ваня, – сказала она. – Мы с Гошей расстались.

Уличная личность Ивана автоматически переключилась на личность с флиртом, как и полагалось, если кто-нибудь, подпадавший под предустановленные ожидания и симпатии Ивана, начинал с ним флирт. Соседи почуяли, чем тут пахнет, и тактично покинули помещение. Но сам Иван с усилием переключил себя с флирта на уличную личность и переспросил:

– Расстались?

– Да.

– Ну, поздравляю. А от меня что теперь требуется?

– Какой же ты придурок, – сказала она, в голове у Ивана что-то щелкнуло и переключилось на то пустое место, где должно было находиться его «я».

В него, как в нижнюю колбу песочных часов, посыпалось отовсюду всяких мыслей, воспоминаний. Все будто бы самое ненужное из всей его жизни, изгнанное в самые дальние уголки памяти, но связанное с этой, стоявшей перед ним женщиной. Той, которую он знал довольно долго, которую отчасти придумал такой, какой она совсем не была. Много чем заполнялась его голова в эти минуты, а Ольга стояла, молчала и, казалось, понимала, что с Иваном сейчас происходит.

Олег Овчинников. Токс

– Ты на антибиотиках или права получил?

Олег не мог представить, какие еще причины удержали бы Василия от выпивки. Да и эти две, зная характер приятеля, звучали неубедительно.

– Да нет, просто бросил, – ответил Василий, и Олег, успевший отхлебнуть из кружки, едва не вернул пиво назад.

– Ты ЧТО? – откашлявшись, спросил он.

– Бросил. Завязал.

Олег скептически изогнул бровь.

– И сколько уже часов?

Вместо ответа Василий протянул ему руку, как будто показывал, сколько времени. Но вместо часов на его запястье Олег увидел черный браслет вроде тех, что носят спортсмены.

– Это что, какая-то ерунда для фитнеса? Ты шел от метро до кабака сто шестьдесят семь шагов?

– Я не пью сто шестьдесят семь дней, – ответил Василий.

Олег еще раз недоверчиво покосился на крошечный циферблат с тремя цифрами, чокнулся со стоящим на столе бокалом апельсинового сока и молча осушил половину кружки.

– Да ну нет! – не выдержал он. – Скажи, что это розыгрыш! Василий «Полтора Вискаря» не может завязать!

Его собеседник поморщился, как будто ему напомнили о чем-то неприятном, однако ответил спокойно:

– Не розыгрыш. Я больше не употребляю спиртное.

– Но… почему? – собственный голос показался Олегу беспомощным.

– Не испытываю потребности.

– Но… как?

– А вот это хороший вопрос.

Василий наконец пригубил свой сок, и это окончательно убедило Олега, что все происходящее не шутка.

– Токс? – повторил Олег. – Что за странное название? Это какая-то группа, где все садятся в кружок, говорят: «Здравствуйте, меня зовут Василий, и я – алкоголик», а в конце ведущий рассказывает, как поехал за добавкой в супермаркет и задавил собственного сына?

Вопросы выливались из него с легкостью, которая всегда приходила после первого литра. Строго говоря, в этом состоянии Олег уже не очень нуждался в собеседнике, тем не менее Василий терпеливо отвечал ему, когда приятель замолкал хоть на секунду.

– Ничего подобного. Токс – это закрытый клуб, что-то вроде трехдневных курсов…

– Где вас привязывают к батарее, отбирают весь алкоголь и заставляют вслух читать Аллена Карра?

– Никто никого не привязывает. И пить там можно.

– Понял! Пить можно, но при этом вас бьют электрошокером, а в алкоголь подмешивают рвотное. И в конце говорят, что, если вы еще хоть раз выпьете, вашей жене отрежут мизинец.

– Какой мизинец! – Василий закрыл лицо ладонью. – Где ты такого только насмотрелся?

– Не-не-не, – сам себе возразил Олег. – Вас заставляют пить, пока из ушей не полезет. У меня так было с шашлыком. Съел однажды два килограмма и потом пару лет не мог на жареное мясо смотреть.

– Все не так! Там дают пить, но в пределах разумного. И все такое… как сказать?.. изысканное.

– А! – На мгновение Олегу показалось, что он все понял. Но когда он тряхнул головой, ощущение прошло. – Ну а что тогда?

Василий вздохнул.

– Вот смотрю я на тебя, Олежка, и думаю. Неужели всего полгода назад и я был таким же… – Он запнулся.

– Таким же кем? – с подозрением уточнил Олег. – Надеюсь, ты хотел сказать: красавцем, умницей, душой компании?

– Вроде того, – кивнул Василий, но Олег уже успел обидеться.

– Вообще-то ты и похлеще…

– Не напоминай. Все в прошлом. Потом я узнал о Токсе, и с этого начались лучшие сто шестьдесят семь дней в моей жизни. Ну… не считая детства.

Олег не к месту вспомнил, что уже видел у Василия такие же горящие глаза и слышал такую же искренность в его голосе. Несколько лет назад, когда уже под утро они сидели вдвоем на чьей-то кухне, на дне последней бутылки плескались последние пятьдесят грамм, и Василий битых полчаса убеждал Олега отдать их ему, потому что… О, он привел множество доводов, но ни один из них не смог переломить «пьяной жадности», и пятьдесят грамм в итоге располовинили.

– Так как работает этот Токс? – повторил Олег.

– Не могу объяснить.

– Что, дал подписку о неразглашении?

– Нет. Но лучше заранее ничего не знать.

– Иначе не подействует? – хмыкнул Олег.

– Подействует. Но ты останешься без приятного сюрприза.

Василий положил на стол визитку. На лицевой стороне было написано только ТОКС и номер телефона. Сочетание цветов – золотистые цифры на черном фоне – было таким же, как на «браслете трезвости» Василия. Олег перевернул визитку – она оказалась односторонней – и убрал в бумажник.

– Ладно, разберемся, – сказал он. – Слушай, а зачем ты вообще меня сюда позвал?

– За этим, – ответил Василий. – Как раз за этим.

– Кхм… Тогда я закажу еще одну, – предупредил Олег и показал бармену пустую кружку. – Не зря же машину оставил.

– Честно говоря, я тебе даже немного завидую, – улыбнулся Василий. – Ты еще не понимаешь, какая же это дрянь.

У Олега не было проблем с алкоголем. Ну почти.

Время от времени он натыкался в Сети на списки вроде «Десять признаков алкогольной зависимости» и с удовлетворением констатировал, что повода для паники пока нет. Он употреблял не каждый день. По будням вообще практически не пил, хватало забот на работе. По выходным? Ну, а как иначе убить эти бесконечные сорок восемь часов? Он не всегда допивал. Несколько початых бутылок пылились на антресоли в кухне месяцами. Он не высасывал из пальца поводы, чтобы выпить. Хватало официальных, любезно предоставленных правительством. Да, настроение его поднималось в предвкушении выпивки, но не до дрожи в коленках и потеющих ладошек, а умеренно, как перед встречей со старым другом. И да, алкоголь давно не вызывал у него рвоту, но ведь это вопрос опыта и самодисциплины.

Он в любой момент мог остановиться. Иногда «вставал на просушку». Один раз продержался без выпивки ровно сто дней – какой алкоголик так бы смог?

Так что проблем с алкоголем у Олега не было. Ну почти. Но это «почти» за последние два-три года стало заметно шире, гибче, толерантнее. Олег чувствовал это и немного тревожился.

Поэтому он позвонил по золотому номеру с черной визитки, но, скорее, для очистки совести. В субботу днем, когда ему, вероятнее всего, не ответят. И, естественно, после пары бутылочек нефильтрованного.

Уже набирая номер, Олег понял, что звонит на мобильный. Ответили после второго гудка.

– Клуб «Токс», – сказал молодой мужской голос. – Чем я могу вам помочь?

«Первое правило клуба – никому не говорить о существовании клуба», – промелькнуло в голове. Будь Олег трезвым, он бы повесил трубку. Но, как всегда после первого литра, слова полились журчащим ручейком, стоило ему открыть рот.

– Здравствуйте. Один мой знакомый рассказал мне о вашем… эээ… клубе, и я хотел бы…

– Представьтесь, пожалуйста.

Олег назвал себя.

– Вы хотели бы посетить наши курсы? Вам повезло, осталось одно свободное место в группе новичков на восьмое сентября.

– Новичков? – вскинулся Олег. – А что, есть и старички?

– Не в смысле возраста. – Судя по голосу, мужчина на том конце улыбнулся. – Но да, мы уже несколько лет работаем в России, и многие клиенты проходят курс повторно. Отдельные ветераны – уже по пятому разу.

– Получается, ваша программа не очень-то работает? Ну, раз ее приходится повторять снова и снова.

– Напротив, программа работает отлично. Но по телефону я не могу рассказать вам больше. Так вас записать на сентябрь?

Олег все медлил, решаясь.

– А сколько это будет по деньгам?

– Первичный курс – триста евро.

«Шесть литров «Джека Дэниэлса», – машинально перевел Олег и усмехнулся. – Так вот как это работает!»

– Записывайте. Можно оплатить картой?

– Да хоть биткойнами!

– Как у вас все вообще организовано?

– Курс длится три дня, с вечера пятницы по утро воскресенья. Записывайте адрес.

Олег послушно взялся за ручку.

– И последний вопрос, – сказал мужчина. – От кого вы узнали о нас?

– Моего знакомого зовут Василий.

– А фамилия?

Олег едва не выпалил «Полтора Вискаря», но, слегка напрягшись, вспомнил фамилию бывшего собутыльника.

– Меньшов. Василий Меньшов.

Время от времени Олег, поддавшись модным веяниям, садился на какую-нибудь диету. Толку от этого было немного: весь сброшенный вес возвращался уже через месяц. Но очень уж он любил процесс подготовки к диете. Это когда нужно было доесть все домашние припасы, не вписывающиеся в диетические таблицы по составу или, прости Господи, по калоражу.

Что-то подобное Олег устроил себе за неделю до курсов. С первого сентября он принялся целеустремленно уничтожать припасы, скопившиеся на кухонных антресолях, только не доедал их, а допивал. При этом ему пришлось нарушить правило не употреблять в будние дни, но и причина была уважительная. Вдруг он и в самом деле вскорости бросит пить? Не пропадать же добру.

Положа руку на сердце, Олег не очень в это верил. Но в то, что Василий в принципе способен завязать, он верил еще меньше. Однако вот же, случаются чудеса.

Вечерние возлияния никак не мешали работе. Наоборот, с легкого похмелья и решения принимались смелее, и общение с коллегами в комнате отдыха протекало проще и веселее. Разве стал бы он на трезвую голову обсуждать с пожилой бухгалтершей черенки смородины и расписание электричек по Ярославскому направлению? Нет, если исключить алкоголь, Олег быстро превратится в угрюмого интроверта.

В четверг он допил все, включая крохотные сувенирные бутылочки, которые сослуживцы дарят друг другу, приезжая из далеких стран, чтобы они стояли под стеклом в серванте десятилетиями. А на пятницу взял отгул, чтобы выспаться и быть в хорошей форме перед встречей с неизвестным.

На воротах не было ни вывески, ни указателя, но когда Олег подъехал к домику охранника, тот молча поднял шлагбаум.

Двухэтажное розовое здание с засохшим фонтаном перед входом напоминало бывший советский пансионат. Олег объехал вокруг фонтана и припарковался слева от входа, где уже стояло несколько машин. Когда он поднялся по ступенькам крыльца, дверь ему открыл другой охранник и так же без лишних слов пропустил внутрь.

С левой стороны небольшого холла был гардероб, бесполезный в это время года, с правой – стойка регистрации, как в отеле. Дежурившая за ней миловидная девушка-консьерж поздоровалась первой.

– Здрасьте, – ответил Олег и замялся, не зная, как продолжить. – Мне сказали приезжать к шести…

– Можно ваш паспорт? – спросила девушка.

– Да, пожалуйста. А платить сейчас? – Олег потянулся за бумажником.

Когда формальности были соблюдены, девушка протянула ему ключ.

– Ваш номер двадцать четыре. Это на втором этаже. Лифта, к сожалению, нет. Пока располагайтесь, а в 19:00 мы ждем вас в банкетном зале.

«Многообещающее начало», – подумал Олег.

– Пройдите через рамку, пожалуйста, – подал голос охранник. – И сумочку вашу можно посмотреть?

В номере двадцать четыре Олег обнаружил стандартный гостиничный набор: кровать, две тумбочки, столик с зеркалом и висящий на стене телевизор. Брился и принимал душ он непосредственно перед поездкой, поэтому сейчас просто включил новости, чтобы убить время до банкета – чем еще можно заниматься в банкетном зале? – но вместо прогноза погоды и биржевых сводок в голову лезли мысли о том, что ждет его в ближайшее время. Воображение рисовало разное: от лекции о вреде алкоголя до обряда изгнания алкобесов. Хотя Василий проболтался, что здесь наливают. Да и легкое томление в груди – как перед встречей со старым другом – говорило о том же. Поскорей бы!

Он буквально заставил себя дождаться 19:00. Не хотел приходить раньше, чтобы не выдавать волнение. Спустившись на первый этаж, Олег хотел спросить у консьержки, где находится банкетный зал. Но понял, что и сам найдет дорогу: из коридора, уходящего от лестницы налево, доносились звуки вальса. Он пошел туда и за распахнутыми дверями в конце коридора увидел банкетный зал.

За большим столом с белой скатертью, где без труда разместилось бы человек двадцать, сидели пока всего четверо мужчин. Двое помоложе Олега, третий примерно его возраста, четвертый – заметно старше, на вид ему было лет шестьдесят. Безымянный вальс – точно не «Вальс цветов» Чайковского и не «Голубой Дунай» Штрауса, а других Олег попросту не знал – звучал из колонок, стоявших у дальней стены комнаты. Между колонками находилась еще одна дверь.

– Добрый вечер, – поздоровался Олег.

Сидящие за столом ответили вразнобой.

– А что, скоро начнется?

– Сами ничего не знаем. Ждем, – ответил сверстник Олега, мужчина с широким лицом и широкой костью.

Олег сел. На столе перед ним стояла большая плоская тарелка, на сложенной уголком салфетке лежали вилка и нож. И все.

– Никаких бокалов? – вслух удивился он.

– И это настораживает, – кивнул пожилой мужчина.

В этот момент в комнату вошел еще один человек, лет сорока пяти, крепкого телосложения, с вьющимися волосами и эспаньолкой. По тому, как он был одет – вроде бы обычный пиджак смотрелся на нем, будто смокинг, – и как уверенно держался, было ясно, что это уж точно один из организаторов.

– Здравствуйте, дорогие гости, – громко сказал вошедший. – Меня зовут Андрей, и я…

«Алкоголик», – успел додумать Олег, но ошибся.

– …официальный амбассадор бренда Токс и ваш массовик-затейник на ближайшие три дня. Добро пожаловать в наш клуб.

– Я извиняюсь, а что такое Токс? – спросил один из молодых парней, судя по акценту – кавказец.

– Токс – это международный проект с филиалами в двадцати семи странах мира. В России он присутствует с две тысячи десятого года, – без запинки оттараторил Андрей. – Но не забивайте пока голову, у нас еще будет время обсудить все волнующие вас вопросы. Сегодняшняя наша встреча будет легкой и ознакомительной. Кстати, давайте познакомимся.

Все присутствующие по очереди представились. С первой попытки Олег запомнил только кавказца Давида и самого старшего, Виктора Борисовича, который единственный назвался по имени-отчеству. Имена не играли роли, ведь Олег не собирался заводить дружбу со случайными попутчиками.

– А это весь народ или еще кто-то подойдет? – спросил он у Андрея.

– Здесь все. Пять человек – идеальный размер группы, – ответил тот и расплылся в улыбке. – Ну что ж, а теперь я предлагаю отметить наше знакомство. И мы начнем с пива.

– Вот это правильный подход, – одобрил Виктор Борисович. – Только пиво-то я не очень. Может, чего покрепче?

– Это не просто пиво, – доверительно заметил Андрей. – Это пиво прямо из мюнхенской пивоварни. Темное, светлое, фильтрованное, нефильтрованное – какое душа пожелает. – Он взял со стола серебряный колокольчик, позвонил в него и громко позвал: – Вероника, подавай!

«Включил амбассадора», – про себя усмехнулся Олег и представил типичную мюнхенскую официантку в блузке с глубоким вырезом и кружевном переднике поверх короткой юбки, с литровыми пивными кружками в обеих руках.

Когда дверь в дальнем конце комнаты распахнулась, он едва не поморщился от разочарования. Привлекательности в Веронике было не больше, чем в прикроватной тумбочке в его номере. К тому же, она была одного возраста с Виктором Борисовичем. Хотя кто разберет этих азиаток? Угадал Олег только с кружками: огромными, запотевшими, с позолоченным вензелем HB на боку.

Когда гости разобрали пиво, на подносе осталась только пустая кружка и бутылка минеральной воды. Амбассадор открыл минералку и наполнил кружку до половины.

– А вы что же? – спросил Виктор Борисович.

– Я повременю, – Андрей улыбнулся и поднял кружку. – Ну, за знакомство!

Выпили. Вероника принесла закуски: баварские колбаски с картофельным пюре и капустой, свиная рулька на доске. Нашлись даже соленые брецели, правда, немного непривычной формы, как будто их изготовили на заводе «Красный калач».

Амбассадор не спешил никого убеждать во вреде алкоголя, напротив, следил, чтобы кружки у всех были полны. Под немецкое пиво и аутентичную закуску понемногу разговорились. Говорили о чем угодно, только не о причине, собравшей их в этом зале.

– Да какой три-дэ-принтер? – убеждал Виктор Борисович полноватого сверстника Олега. – Я ЧПУ первым на всем заводе освоил. Мне эти принтеры до одного места.

– Ты обратил внимание, какая девчонка дежурит на входе? – спрашивал молодой паренек у Давида. – Вот бы с кем кофе попить!

– У нее кольцо на пальце.

– Так мне не жениться.

Как всегда, после первого литра развязался язык и у Олега. Перезнакомились по второму разу. Сам Олег, рассказывая о себе, уложился в два слова: «офисный клерк». Сверстника звали Арсений, и у него был какой-то бизнес во Владимирской области. Давид оказался профессиональным борцом – но там и по фигуре было видно: то ли борец, то ли пловец. Виктор Борисович работал на заводе, а последний паренек по имени Валера временно подрабатывал курьером.

Сообщение Андрея о том, что после ужина дорогих гостей ждет сауна, восприняли с восторгом. В подвальное помещение переместились заметно повеселевшим и подружневшим коллективом. Сам амбассадор не пошел, только передал гостям две пятилитровки светлого нефильтрованного и распорядился, чтобы им выдали халаты и полотенца.

Десять литров на пятерых оказалось в самый раз. Потому что немецкое пиво все-таки слабенькое, да и часть его по традиции, разбавив водой, вылили на камни. После третьей ходки расселись на кожаных диванчиках в предбаннике, разговорились о сокровенном.

– Я почему пью? – сказал Арсений. – Во-первых, это вкусно. У меня же все свое. Пивоварня домашняя, не на продажу, для себя. Варю крафтовое. Литров сто – сто двадцать в месяц. Мне много не надо. Так, посидеть с друзьями. И сырком своим же закусываем – красота.

– Да как не пить, – сетовал Виктор Борисович, – когда вся бригада пьет? А я что же, штрейкбрехером буду? Сейчас, конечно, не как тридцать лет назад, в обед за беленькой уже не бегают, но все равно: получка, аванс, премия, когда праздники всякие, пятница… Поводов хватает.

– Если б не алкоголь, я б до сих пор девственником остался, – откровенничал Валера. – Нет, кроме шуток. Раньше как увижу красивую девчонку – так не знаю, как подойти, о чем говорить. Краснею, бледнею, двух слов не могу связать. Хорошо друзья в общаге приучили к вину.

– Теперь знаешь, о чем с девчонками говорить? – спросил Олег.

– Да когда выпью, все как-то и без разговоров получается, – хохотнул Валера.

– А мне тренер сам сказал, – признался Давид. – После тренировки – одна бутылка, для напряжения. Ну, то есть, как сказать? От напряжения. Потому что за день так накидаешься, что по-другому не заснешь. Глаза закрываешь, а там… борьба.

– Накидаешься – в смысле этого самого? – Виктор Борисович щелкнул пальцами по горлу.

– Не-ет. Через бедро, через плечо.

Повисла пауза. Заметив, что все с ожиданием смотрят на него, Олег подумал: «Это все-таки чертов клуб анонимных алкоголиков!»

– Да я-то почти не пью, – словно оправдываясь, начал он. – Только по выходным и в поездках.

– А ездишь много? – спросил Арсений.

– Прилично.

Олег не стал уточнять, что в последние два-три года стал путешествовать чаще, чем раньше. Использовал буквально каждую возможность. Тем более не сказал, что, может, и катается по миру так много, потому что в поездке разрешает себе все. Олег и себе-то не хотел в этом признаваться. И не собирался изливать душу перед малознакомыми людьми.

– Если пьешь умеренно, тогда зачем ты здесь? – не унимался бизнесмен. – Мы же все тут, как я понимаю, собираемся завязать. – Он обвел глазами остальных.

– Если так, как сегодня, то можно долго завязывать, – попробовал отшутиться Олег. Он взял со стола стакан с уже теплым пивом, сделал глоток и вздохнул. – Напиваюсь сильно в последнее время. – Про себя он называл это состояние «блэкаутом», но тут сказал: – До беспамятства. Так что утром не помню, что делал вчера.

– А что делаешь-то? Бывшим звонишь или морды бьешь?

– Да какой из меня боец… – Олег отхлебнул еще пива со вкусом хлебных отрубей. – В том-то и дело, что я не помню, что творил. Но всегда боюсь, что что-то плохое. Иногда неделю потом обхожу место, где пил, и не звоню тем, с кем пил.

– Понял тебя. Но я бы на твоем месте не переживал. Знаешь пословицу «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке»? Если ты трезвый ничего такого не планируешь, то и по пьяни не станешь на людей кидаться или в женских колготках по двору бегать. Ты же в итоге дома просыпаешься?

– Дома.

– Одетый или раздетый?

– Когда как.

Все засмеялись, и сам Олег в том числе. Как ни странно, на душе у него как будто полегчало. Он допил пиво и наполнил еще один стакан.

– А я не могу остановиться, – признался Давид. – Одна бутылка пива после тренировки – хорошо. Две – совсем хорошо. Но бывает и пять, и шесть. И это уже не хорошо. Тренер пока не ругается, но мне самому видно. Стал слабеть. Раньше мог целый день тренироваться, а теперь пять кругов вокруг зала – и все. Не могу дышать.

– Это ты не можешь остановиться? – усмехнулся Виктор Борисович и вытянул руку перед собой. Мог бы и не вытягивать, все и так заметили, как дрожат пальцы старика. – Видал, какой тремор? Как с таким у станка стоять? Мне еще семь лет до пенсии. И головой совсем ослаб. Где выпью, так и закемарю. Дочь плачет. Как-то вышла мусор выкинуть, а там я на лавочке прикорнул, и какая-то цыганка у меня часы с руки сымает. А часы золотые, с гравировкой… – Он отпил из своего стакана и поморщился: – Как вода.

– Часы, говоришь? – глядя в пол, сказал Арсений. – А меня и обворовывать не надо. Сам все отдам, когда во хмелю. Иной раз выпью – и такая доброта на меня накатывает. Хочется всех обогреть и накормить. Кого ни встречу – бомжей, мамашу с детьми, каких-то суворовцев, – всех тащу в ресторан и кормлю там, пою. Воровать не надо, сам кошелек открою. Это, конечно, не дело.

– Пьяная широта души, бывает, – заметил Олег, и бизнесмен посмотрел на него с благодарностью.

– А я… – Валера провел пятерней по голове, взъерошив волосы. – Как я и говорил, после бутылки вина любая девчонка моя. Вот буквально любая. Но это в обе стороны работает. Мне тоже становится все равно, к кому подкатывать, лишь бы подкатить… Иногда от этого бывают проблемы. – Он улыбнулся, но как-то кисло.

– Что, с некрасивой, что ли, проснулся? – предположил Арсений. – Или с дочкой начальника?

Ловелас только неопределенно пожал плечами.

– С женой бандита? Со старушкой?

– С парнем? – подсказал Давид.

– Ой, все! – Валера хлопнул себя ладонью по лбу. – Давайте заканчивать.

– И то верно, – согласился бизнесмен. – Давайте, кто хочет, еще по разу в парилку, и будем расходиться. Наш хозяин обещал, что завтра будет непростой день.

Амбассадор не обманул, день выдался непростым, но интересным.

Проснувшись, Олег почувствовал себя на удивление свежим и выспавшимся. Как будто все выпитое в бане пиво организм засчитал со знаком плюс, а не минус.

На завтрак собрались все в том же банкетном зале. Вместо овсянки и апельсинового сока посреди стола стояло ведерко со льдом, из которого торчали пять бутылок шампанского. Настоящего, а не того, что именуется игристым вином. На закуску предлагались галеты, сыры, шоколад, сыровяленое мясо и прочие деликатесы.

К столу Олег пришел первым, поэтому ровно четыре раза услышал шутку про аристократов и дегенератов. Все-таки советские кинокомедии – это главное наследие СССР.

Пару лет назад Олегу довелось побывать в подвалах Шампани, поэтому слова «ремюаж», «дегоржаж» и «ассамбляж»  уже не казались ему именами мушкетеров. Тем не менее он с удовольствием прослушал инструктаж амбассадора: как наливать шампанское в бокал, как его правильно держать, как пробовать. Виктор Борисович, которому Арсений шепнул на ухо, сколько стоит одна такая бутылка, смотрел на пузырьки в бокале со смесью недоверия и детской надежды. Руки его почти не дрожали.

Знакомая по дегустациям пластиковая емкость, в которую принято выливать остатки вина, прежде чем налить в бокал новое, тоже присутствовала на столе. Но ни разу не пригодилась.

Каждый попробовал по бокалу из всех пяти бутылок. У первых трех Олег еще различал оттенки вкуса, далее чувствовал только тепло и желание искрометно шутить. В каждой бутылке после дегустации осталось немного шампанского, но Андрей не предлагал разлить по второму разу, а просить его пока стеснялись. Сам амбассадор, как и за ужином, пил исключительно минералку.

В полдень пришло время виски-пати, и банкетный зал преобразился в сигарную комнату.

– О, по повышающей пошли, – одобрил Виктор Борисович, жадно нюхая рюмку.

– Я вообще-то не курю, – сказал Олег, когда амбассадор раскрыл перед ним коробку с сигарами.

– Я тоже, – улыбнулся тот. – Но с тридцатилетним «Балвени»…

На этот раз Андрей и себе плеснул на дно рюмки, но только для того, чтобы обмакнуть кончик сигары. И тут же рассказал, почему делать так не стоит, если ты не Уинстон Черчилль, и почему односолодовый виски лучше сочетается с кубинскими сигарами, а купажированный – с доминиканскими.

Задымили в итоге все, кроме Давида, который перебрался поближе к форточке. Виктор Борисович стал похож на совершенно счастливый паровоз. Валера смотрел на сигару так, словно собирался соблазнить изображенную на наклейке кубинку. Олег пытался мысленно описать свои ощущения, не используя слова «элитарность» и «лакшери». Получалось хреново.

– Вот это, я понимаю, курсы! – приговаривал Арсений. – Вот это, блин, лайфспринг.

На обед подали водочку. Сказать по-другому не поворачивался язык. Стол был накрыт, как в квартире профессора Преображенского, и амбассадор вслед за Филиппом Филипповичем увещевал, что мало-мальски уважающий себя человек оперирует с закусками горячими.

– Боже мой, – сказал растроганный бизнесмен. – Ну, где вот еще так, а?

– Мамой клянусь, – ответил Давид и, опрокинув рюмку, умиротворенно зажмурился.

После обеда Олег поднялся в номер, чтобы переобуться и немного прогуляться вокруг пансионата, пока не протрезвеет. Но, присев на кровать, обнаружил, что не хочет от нее отрываться.

Через два часа его разбудил стук в дверь.

– Там это, наливки, – объявил Арсений. – Через пятнадцать минут. Мы с дедом пока покурить выйдем. Составишь компанию?

Виктор Борисович ждал их на крыльце с огрызком полуденной сигары в руке.

– Будешь? – Бизнесмен протянул Олегу сигаретную пачку, а когда тот помотал головой, закурил сам. Потом покосился на входную дверь и понизил голос: – Мужики. Как думаете, получится у них с нами или как? Мы ж тут все вроде как бросать собрались, а пока выходит наоборот. Я так сладко уж не помню, когда и пил.

– Черт его знает, – сказал Виктор Борисович. – С одной стороны, да. Наливают, как в лучших домах. Но! – Он поднял слегка подрагивающий палец. – Меня ведь сюда бригадир послал. Через профком путевку оформил. Вот уж на что пьющий был человек. Говорил, без стопочки по утрам с кровати подняться не может. А побывал вот в этом самом месте – и как подменили. От водки нос воротит. Молоко в обед пьет. Говорит: я и не думал, что оно такое вкусное.

– Странно это, конечно, – сказал Олег. – И хочется верить, и… не верится. Пока что все смахивает на какой-то развод. Как будто нашу бдительность хотят усыпить, а потом… – Он пожал плечами.

– А что потом? – Арсений придвинулся еще ближе и горячо задышал в лицо Олега. – Я уже тут съел и выпил больше, чем заплатил. Если станут еще денег просить, скажу: извините, ребята, мы так не договаривались. И потом, мне ведь про это место мой адвокат рассказал. Если б тут было что-то нечисто, он бы не стал. Ведь если я куда влипну, ему же меня и вытаскивать.

– А адвокат не рассказал, как они лечат от пьянства?

– Нет, – грустно ответил бизнесмен. – Сказал: ты все равно не поверишь. Лучше уж сам посмотришь.

– Ладно, чего уж. Посмотрим, – подытожил Виктор Борисович.

На полдник были наливки. На ужин – абсент. Последнее, что запомнил Олег, это как Виктор Борисович кричит на Андрея: «Сам ты абсентье!» – и возмущенно швыряет об стену дырявую ложку.

Он очнулся оттого, что рядом кто-то громко застонал. Вокруг было темно. Олег лежал на кровати, закинув руки за голову. Часы на тумбочке показывали 01:54.

Стон повторился. Стонали все-таки не рядом, а за стеной. И явно не от боли.

«Консьержка, – подумал Олег. – Ну не повариха же!»

В соседнем номере жил ловелас Валера.

«Ничего, – не без злорадства подумал Олег. – Завтра ты бросишь пить и опять начнешь краснеть и заикаться при виде милых дам».

Он сбросил туфли и снова провалился в сон.

Наутро Олег проснулся мертвым. Ну почти. Он был против особых примет, но если бы когда-нибудь решился на татуировку, это была бы надпись огромными буквами во все предплечье: «НЕ СМЕШИВАЙ!!!» Даже литр водки организм усваивает легче, чем пол-литра водки и пол-литра пива. Василий «Полтора Вискаря» подтвердил бы, если бы не вышел из игры. «Эх, Василий, Василий, зачем ты меня сюда заманил?» – подумал Олег и осторожно потрогал голову руками.

Он стянул с себя футболку и джинсы – лучше поздно, чем никогда – и прошаркал в ванную. Секунд двадцать с сомнением смотрел на унитаз, однако позывов к рвоте не возникло. Да и жалко было бы вот так расстаться с «Veuve Clicquot» и «Balvenie Thirty», даже с их остаточной дозой.

Горячий душ не сотворил чуда, но, по крайней мере, после него Олег уже меньше ненавидел весь свет и в особенности себя. Он не возил с собой аспирин, так как считал это признаком алкоголизма, но сейчас не отказался бы от пары таблеток. Хотя маленькая баночка пива справилась бы с задачей даже лучше.

На лестнице Олег столкнулся с Арсением. Посмотрев друг на друга, оба одновременно поморщились.

– Как думаешь, будет на завтраке пиво? – спросил бизнесмен.

Олег пожал плечами. Говорить не хотелось. Все было сказано вчера. И сказано, и спето, и, кажется, даже сплясано. Хотя Олег, как обычно, помнил не все и поэтому ни в чем не был уверен.

За столом, обхватив голову руками, сидел Давид. Рядом, как-то по-сиротски, полубоком, примостился Виктор Борисович. Он с тоской смотрел на белую скатерть, которую определенно успели поменять после вчерашнего. Этим утром на столе не было ведерка с шампанским. Олег обрадовался бы и просто ведерку, если в нем осталось немного льда. Но на чистой скатерти не было ничего, даже минералки.

– Кажется, я понял, – сказал Олег. – Суть этих курсов – вызвать у нас самое сильное в жизни похмелье и не дать опохмелиться.

Минут через пять подошел Валера. Вопреки надеждам Олега, в группе воскресных зомби молодой курьер выглядел самым свежим. Олег хотел было пошутить про ночные стоны за стеной, но во рту закончилась слюна, поэтому шутка не клеилась.

– Как самочувствие, дорогие гости? – Возникший на пороге Андрей казался таким бодрым и ухоженным, что на него было больно смотреть. – Вижу, что могло быть и лучше.

«Ну давай, амбассадор, – мысленно обратился к нему Олег. – Начинай свою главную лекцию. Втирай за алкоголизм. Мы достаточно деморализованы и поверим чему угодно».

– Я извиняюсь, – сказал Давид. – Есть у вас что-то для головы?

– Да, алкозельцера бы, – согласился Арсений.

– Есть кое-что получше. – Андрей положил на стол небольшой черный футляр. Олег подумал, что на черном хорошо смотрелись бы позолоченные буквы, как на визитке клуба, однако букв не было. – Но сначала я хочу раздать вам наши клубные браслеты. Вы, вероятно, уже видели такие у друзей, которые вас сюда пригласили. Сейчас, пожалуйста, подумайте, на какой руке вам будет удобнее носить браслет. Вставать не надо, я подойду к каждому.

Когда пришла очередь Олега, он протянул амбассадору левую руку. Тот аккуратно, двумя руками, надел на его запястье черный браслет, который до этого держал как будто растягивая. Браслет обхватил запястье так плотно, что Олег от неожиданности охнул.

– Больно? – спросил Андрей.

– Да нет. На секунду показалось, что он меня укусил, – пошутил Олег.

– Если будет слишком туго, скажите.

Маленький экранчик мигнул и показал три золотистых ноля.

– Поясню совсем коротко, – сказал амбассадор, когда раздал все браслеты. – Это ваш «браслет трезвости». Он отсчитывает, сколько дней вы не употребляли алкоголь. Сейчас он показывает ноль, но уже завтра в полночь покажет единицу, послезавтра – двойку и так далее. Обмануть его невозможно даже при помощи пивной клизмы. Как только в ваш организм попадает что-то крепче кефира, браслет сбрасывает счетчик на ноль. Поэтому будьте осторожны с забродившим вареньем или квасом. Если доктор назначит вам спиртосодержащие лекарства, позвоните нам, и мы подберем вам безопасную альтернативу. Пока все понятно?

– Не совсем, – сказал Арсений. – Что значит нельзя обмануть? А если просто снять?

– А вы попробуйте, – улыбнулся Андрей.

– Ого! – сказал бизнесмен, закончив теребить браслет. – А как же?.. И мыться в браслете? Его мочить хоть можно?

– С ним можно делать все. Разве что нагревать свыше четырехсот градусов не рекомендуется.

– Погодите, а если я не хочу его носить? – спросил Валера.

– Тогда вы приедете к нам, и мы снимем браслет. Но не раньше, чем через неделю. На остальные вопросы я с удовольствием отвечу чуть позже. А сейчас, друзья, я хотел бы сказать тост.

С этими словами Андрей раскрыл черный футляр, внутри которого обнаружилась серебряная фляжка и шесть рюмок размером чуть больше наперстка.

– Вы что же, сегодня с нами? – спросил Виктор Борисович, заметив, что в этот раз амбассадор разливает не на пятерых, как раньше, а на шестерых.

– О да. – Андрей потряс перевернутой фляжкой над последней рюмкой, чтобы убедиться, что внутри не осталось ни капли. Когда рюмки разобрали, он предупредил: – Пить залпом и до дна.

– Да что тут пить, – усмехнулся Арсений.

– Ну… – Амбассадор поднялся, и следом за ним встали все остальные. – За здоровье!

Олег поднес рюмку к губам, ощутил на мгновение аромат летней ночи, свежескошенного сена и одуванчиков…

И залпом выпил.

Прохладный голубоватый воздух вошел в легкие, напитал кровь кислородом и, порозовевший и теплый, вышел наружу. Мозг заполнили крохотные льдинки, застыли на миг и просыпались с хрустальным звоном, унося с собой головную боль. Расправились плечи. Прояснился взгляд. Стали различимы не только волокна, составляющие скатерть, но и промежутки между ними, заполненные как будто фиолетовым. От сердца к мозгу по артериям устремился покой. Солнечный зайчик от блика на стекле ласково коснулся сетчатки и скакнул глубже, прямо в память. В полукилометре от пансионата, на опушке леса, защебетала птица. Не просто птица – свиристель. Все это почувствовал Олег в первую минуту после глотка. Но не только.

Ему четыре года. Он едет в троллейбусе и смотрит в окно. «Какие красивые глаза, – говорит незнакомая женщина. – Как небо». Семь лет. Он идет в школу, по пути проверяя замерзшие лужи на прочность. С десятой попытки удается найти достаточно тонкий лед. Промокший по колено, он радостно идет домой. Десять лет. Ему только что подарили новую куртку. Он идет через двор, и кажется, что все прохожие смотрят только на его обновку. Первая драка, где нос разбил он, а не ему. Просто не знал, как отказаться, зато пацаны решили: отчаянный. Шестнадцать. Первый поцелуй под аркой моста. Ее губы двигались, как у выброшенной на берег рыбки. Семнадцать. Первый секс. Восемнадцать. Первый удачный секс. Все это вспомнил Олег в первую минуту после глотка. Но не только.

Как остроумно разобраться с проектом, который второй месяц висит на совести. Как восстановить приятельские отношения с шефом. Как сделать, чтобы работа из рутины обратно превратилась в любимое дело. Все это достижимо при помощи нескольких несложных действий. Надо только захотеть. Но сначала позвонить бывшей. Ну как бывшей – последней и главной. Ну и что, что замужем. Забрать, хоть беременную, хоть с двумя детьми. Потому что так правильно. Главное – не сдаваться. Тридцать семь – еще не возраст, чтобы отказаться от детской мечты. Хоть тушкой, хоть чучелком, хоть космическим туристом. А физические нагрузки помогут скоротать выходные. Все это понял Олег в первую минуту после глотка. Но не только.

Однако минута прошла.

Потрясенный, Олег смотрел на своих спутников и видел у них такие же ошарашенные взгляды.

– Что это было? – выразил общую мысль Давид. – Какой-то наркотик?

– Если бы это был наркотик, – спокойно ответил Андрей, – деятельность Токса давно бы запретили. Но наши филиалы в двадцати семи странах мира уже помогли десяткам тысяч таких, как вы. Пардон, таких, как мы. И еще помогут миллионам. Нет, это алкоголь. Каким он мог бы быть, если бы люди все не испортили.

– А название у него есть? – спросил Арсений.

– Есть. Амброзия. – Амбассадор провел по губам пальцами. – Не спрашивайте рецепт. Не просите добавки. Даже если вы возьмете меня в заложники, вы не найдете в этом здании ни грамма.

– А что, были попытки?

Андрей неопределенно махнул рукой, а Олег обратил внимание, что снаружи зала дежурят два охранника.

– Единственный способ еще раз попробовать амброзию – это повторно пройти наши курсы.

– Я готов, – обрадовался бизнесмен.

– И я. Я тоже! – одновременно сказали Валера и Давид.

Виктор Борисович не успел, так как в этот момент пытался облизать дно серебряной рюмки.

– Но сделать это можно не раньше, чем через год, – закончил мысль Амбассадор. – Вернее сказать, когда ваши браслеты покажут триста шестьдесят пять дней трезвости. Это может случиться через двенадцать месяцев, или через восемнадцать, или никогда. Зависит от вас.

– Целый год! – ахнул Виктор Борисович. – Целый год без водки, без пива, без ничего?

– А нельзя ли как-нибудь ускорить? – поинтересовался бизнесмен. – Я готов заплатить больше.

– Вы и так заплатите больше. Каждый повторный курс стоит в пять раз дороже предыдущего.

– А если я приведу к вам друзей? – спросил Валера.

– Вы и так приведете друзей. К повторному курсу допускается член клуба, пригласивший не менее пяти новых членов клуба. – Эти выдержки из регламента Андрей процитировал довольно холодным тоном, но, закончив, снова улыбнулся. – На этом, дорогие гости, позвольте мне попрощаться с вами. Надеюсь, от нашего общения у вас останутся только хорошие воспоминания. Я буду очень, очень рад увидеть вас снова через год.

Гости покидали зал молчаливые и немного подавленные. На пороге Олег, не выдержав, обернулся.

– Неужели нет совсем никакого способа…

Андрей рассмеялся.

– Видели бы вы сейчас свои глаза… Присядьте, пожалуйста.

Олег поспешил вернуться за стол. Сердце в груди затрепетало от надежды.

– Есть один способ. Сложный, но он дает возможность пробовать амброзию хоть каждую неделю. Для этого вам нужно стать амбассадором бренда Токс.

– Что для этого нужно сделать? Пройти какие-нибудь курсы?

– И курсы тоже. Но главное – вам нужно привлечь в клуб тысячу новых членов.

– Тысячу? – ужаснулся Олег. – Да у меня и знакомых-то столько нет. Не говоря уже о пьющих.

– Это сложно, – согласился Андрей. – Но, во-первых, у вас есть не меньше года на раздумья. А во-вторых, поверьте мне, оно того стоит.

На понедельник Олег взял еще один отгул.

– Переотдыхал? – хмыкнул шеф в телефонной трубке. – Ладно. Похмелись, но завтра чтоб был на месте.

– Спасибо за понимание, – пробормотал Олег.

После глотка амброзии от похмелья не осталось и следа, но у него было очень много планов и очень мало времени.

Из супермаркета Олег вернулся с четырьмя пакетами. Когда, входя в подъезд, он запнулся о порожек, зазвенело на весь дом. Ничего, к счастью, не разбилось, но старушка-вахтерша посмотрела на Олега так, будто прощается с ним на месяц. «Нет у меня месяца, – подумал Олег. – Только день».

Пары часов хватило ему, чтобы убедиться: возврата к прошлой жизни не будет. У пива был вкус мочи. От сухого вина саднило горло. Коньяк не просто пах клопами, он как будто был приготовлен из них. Водка отдавала ацетоном. Джин – новогодней елкой, пролежавшей на балконе до сентября. От виски шел такой аромат, словно Уинстон Черчилль вместо сигары обмакнул в него ноги. Текилу Олег не смог даже проглотить: показалось, что он жует лист агавы, на который помочился бешеный койот.

Возможно, со временем негативные ощущения сгладились бы, уступив привычке. Но все равно возвращаться к обычному алкоголю после амброзии было примерно как после интрижки с Анджелиной Джоли вернуться к жене, с которой прожил пятнадцать лет. Нет, не пятнадцать. Пятьсот.

Он пробовал смешивать напитки. Надеялся хотя бы приблизительно воссоздать вкус, который теперь не забудет никогда, и аромат летней ночи, свежескошенного сена и одуванчиков. Один раз Олегу показалось, что он что-то нащупал, когда смешал медовуху с травяным агуардиенте и несколькими каплями джина. Запах был немного похож, кажется, и вкус тоже. Но выпитый напиток не произвел никакого эффекта.

Накануне Олег изнасиловал «Гугл» и теперь знал, что амброзия – это карантинный сорняк, налет грибницы сумчатых грибов и астероид, открытый в 1879 году. Ну и пища богов, кто бы мог подумать.

Тут, правда, не было однозначности. Одни античные авторы считали амброзию пищей богов, а нектар – напитком богов. Другие полагали, что все наоборот. Как бы то ни было, «Гугл» либо не знал, либо скрывал рецепты и амброзии, и нектара, а когда Олег проявил настойчивость, поисковик попытался подсунуть ему биографию Эдуарда Амвросиевича Шеварднадзе.

Олег хотел вылить весь купленный алкоголь в унитаз. Но вместо этого вынес пакеты на улицу и отдал трем таджикам, сидящим на лавочке возле детской площадки. Мигранты смотрели на него как на Бога. Хотя он всего лишь попробовал напиток богов. Честно говоря, Олег даже немного завидовал таджикам, ковыряющимся в пакетах с бутылками, как в мешке Деда Мороза. Ведь они еще не понимали, какая же это дрянь.

Дома он оставил только маленькую бутылочку сидра. Для последнего эксперимента.

Утром вторника Олег внимательно посмотрел на себя в зеркало и, чтобы не искушать судьбу, поехал на работу на метро.

На «Кропоткинской» в вагон вошел мужчина лет сорока. Встав рядом, он скользнул по Олегу взглядом и неожиданно улыбнулся ему как старому другу. В ответ на недоуменный взгляд Олега мужчина повернул запястье так, чтобы ему было видно черный браслет с золотыми цифрами 315 на маленьком экране. Олег, состроив скорбную мину, показал одноклубнику свои нули. Мужчина кивнул и произнес одними губами: «Все получится». У него было лицо абсолютно счастливого человека.

Рабочий день состоял не только из томительного ожидания. Олег за четыре часа разобрался с проектом, который до этого пару месяцев висел на его совести, и сделал первые шаги к тому, чтобы восстановить хорошие отношения с шефом. Тем не менее все это время его не покидали мысли о бутылочке сидра.

Без пяти минут двенадцать, сидя за кухонным столом и провожая взглядом секундную стрелку, Олег подумал, что в последний раз с таким же нетерпением ждал полуночи только в детстве перед Новым годом. Ровно в полночь цифры 000 на его браслете сменились на 001.

Олег взял со стола маленькую бутылочку, решительно свернул пробку и сделал три небольших глотка. Счетчик трезвых дней немедленно вернулся к нулям. После трех глотков 2.5-градусного напитка.

– Действительно, не обманешь, – вслух произнес Олег, но не с грустью или досадой, а скорее с удовлетворением.

Он потерял два дня, но это были необходимые эксперименты. Лучше выяснить все на старте, чем сорваться через месяц трезвой жизни в надежде, что авось пронесет. Значит, нужно действовать по известному сценарию. Выдержать триста шестьдесят пять дней, пригласить в клуб пятерых новобранцев и приготовить… сколько там? Полторы тысячи евро? Не страшно. Год – это не так много. Тем более что теперь Олегу было, чем заняться, ведь он помнил все свои решения, принятые «под амброзией».

Оставался, правда, второй, сложный способ, подсказанный амбассадором. И кое-какие мысли даже зашевелились в голове. Но, Боже мой, сколько же лет назад он в последний раз делал что-то подобное?

– К черту. Мастерство не пропьешь, – сказал Олег и включил компьютер.

Действовать нужно было быстро, пока кристальная ясность мыслей, которую принесла с собой амброзия, не покинула его окончательно.

Он открыл текстовый редактор и, не давая себе времени на сомнения, набрал первую строчку:

«Ты на антибиотиках или права получил?»

Олег улыбнулся. Писать правду было легко и приятно.

* * *

Вот и все, друзья. На этом я заканчиваю свой рассказ. Клянусь амброзией, что описал все события именно так, как они произошли в реальности. Клуб «Токс» действительно существует, и вы можете убедиться в этом, написав на адрес tox-22@mail.ru. Не стоит затягивать. Если вы дочитали до этого места, зевнув меньше пяти раз, значит, скорее всего, вы похожи на меня в недавнем прошлом. Еще не алкоголик, даже близко не алкоголик, упаси Господь, но тревожные звоночки уже звучат. Лучше не дожидаться, когда они превратятся в набат. Обратитесь в «Токс» прямо сейчас.

И когда напишете, пожалуйста, не забудьте упомянуть, что вас пригласил Олег Шорохов. Не перепутайте. Олег Шорохов. Это очень важно для меня.

Белобров-Попов. Мусор на Луне

…Эманации вакуума…

Инженер Гарин

Поехали!

Юрий Гагарин

1. Космонавт Белинский летит на свалку

Космический корабль Дмитрия Белинского опустился на Луну.

Когда Белинский был помоложе, он летал в глубокий космос. А теперь вывозил на Луну мусор.

Луна давно уже превратилась в свалку. За сто пятьдесят лет ее здорово загадили.

Не всем это нравилось. Многие возражали. Особенно люди интеллектуального направления. Были, например, возражения чисто поэтические, что так-де много поэтов писали про Луну как про загадку природы, как про возвышенную спутницу влюбленных и относиться к Луне таким образом – надругательство над высшими проявлениями человеческого духа. Взять, например, те же стихи Пушкина:

На небесах печальная луна

Встречается с веселою зарею,

Одна горит, другая холодна.

Заря блестит невестой молодою,

Луна пред ней, как мертвая, бледна.

Так встретился, Эльвина, я с тобою…

Или:

Месяц, месяц, мой дружок,

Позолоченный рожок!

Ты встаешь во тьме глубокой,

Круглолицый, светлоокий,

И, обычай твой любя,

Звезды смотрят на тебя…

Какое впечатление они теперь производят на подрастающее поколение, которое по ходу является еще чистой доской, не способной отделять поэтические символы от практических предметов! Они решат, что Пушкин обыкновенный псих, если пишет таким образом про эту помойку!

Сильная непримиримая реакция наблюдалась со стороны стран Ближнего Востока, где Луну традиционно использовали в качестве религиозного и государственного символа.

А отдельные ученые предсказывали, что в конце концов Луна не выдержит критической массы мусора и рухнет на Землю. Это казалось Белинскому вполне себе вероятным. И всякий раз, когда он нажимал на кнопку СБРОС МУСОРА, он зажмуривался. Ему не нравилась эта работа. Но кто-то же должен ее делать.

Сторонники мусора на Луне говорили: «Посмотрите, сколько на Луне мусора! Вы хотели бы, чтобы все это оставалось на Земле? Посмотрите, как прекрасна наша природа! Какие у нас леса, поля, моря и реки! И это только благодаря тому, что мы вывозим мусор на Луну! Вы действительно хотите похоронить все эти пейзажи под слоем мусора?!» Никто, конечно, не хотел. Всем нравилась природа Земли, ее леса, поля, моря и реки, ее, с некоторых пор, чистый воздух. К тому же у сторонников мусора на Луне были большие возможности и связи в верхах.

2. Космонавт Белинский давит кнопку

Белинский вздохнул, зажмурился, досчитал от десяти до нуля, сказал: «Господи, пронеси!», – и нажал на красную кнопку.

Мусоропровод загремел. Ракета угрожающе задрожала.

Дмитрий представил, как летит вместе с Луной и критической массой мусора на Землю, как врезается в нее, и… СМЕРТЬ ВСЕМУ ЖИВОМУ!.. ОН, ДМИТРИЙ БЕЛИНСКИЙ, ПРИНЕС СМЕРТЬ ВСЕМУ ЖИВОМУ НА ЗЕМЛЕ!..

В рай я, конечно, не попаду.

Мусоропровод перестал греметь.

Белинский открыл глаза и посмотрел в иллюминатор. Насколько хватало взгляда, все кругом было завалено мусором. Печальное зрелище. Хорошо, что на Луне никто не живет.

Пора было возвращаться на Землю.

Белинский нажал кнопку СТАРТ.

Двигатель загудел сначала умеренно, а потом все громче и громче: трыг-дыг! Трыг-дыг! Трыг-дыг! Трык… дыг… дык… к… к… Но вдруг кашлянул и подавился.

Это что за новости?!

Он снова надавил на кнопку. На этот раз не произошло ничего вообще.

Да что же это такое?! Белинский занервничал. Ему не улыбалось застрять на этой космической помойке.

Он стал давить на кнопку СТАРТ раз за разом, а потом на все три кнопки – СТАРТ, СТОП и СБРОС МУСОРА в разных комбинациях.

Но двигатель не заводился.

Белинский встал, походил по кораблю.

Ремонтировать он не умел. Он не по этой части. Придется торчать на Луне еще неделю, до прилета очередного мусоровоза. Запасов кислорода у него ровно на неделю, а может, и меньше.

Белинский погладил подбородок.

Надо все-таки попробовать починить…

Он достал из бардачка отвертку и подковырнул ею кнопку СТАРТ. Кнопка кракнула и, отлетев, едва не угодила космонавту в глаз. Выскочила и завибрировала пружина. Белинский надавил на нее пальцем и отпустил, пружина сделала «пэээм».

На место кнопка никак не вставлялась.

Что делать дальше, космонавт не знал и решил больше ничего не трогать, чтобы еще сильнее не навредить.

3. Космонавт Белинский ничего не делает

Надо как-то продержаться неделю… Буду поменьше есть, поменьше шевелиться, чтобы не тратить лишнюю энергию и кислород… Прямо сейчас съем концентрат свинины, лягу и буду читать, пока не усну…

Он вытащил из холодильника концентрат, поел, лег на полку и стал читать женский роман про то, как Ксения Васнецова полюбила графа Александра Дворецкого. Дворецкий был круглый гад: жмот и любитель халявы, игрок, бабник, пьяница и наркоман. Эта Ксения все ему зачем-то прощала… А он ее взял и продал в публичный дом. И она, когда поняла, куда попала, выкинулась из окошка. А он внизу стоял и клеил очередную проститутку. Ксения упала как раз у него перед носом. А он ее даже и не узнал. Сказал «фу» и отошел. Роман назывался «Несчастная жертва», писательницы Курицыной. Вообще-то Дмитрий такого не читал, но библиотечка на ракете была укомплектована стандартно – половина для женщин, половина для мужчин. Мужскую половину Белинский одолел, пока летел на Луну. А на обратном пути собирался заниматься гимнастикой. Но теперь не мог – слишком большой расход энергии.

Он взял другую книгу. Она называлась «Бедное сердце». Про цыганку, которая полюбила негра, но его линчевали белые расисты. А цыганка начала мстить. Ее поймали и тоже линчевали. Сюжет неплохой.

Третью книгу, «Пожалей любовь», Дмитрий читать не стал и сразу кинул на пол как прочитанную.

Захотелось есть. Но еду надо было экономить… Хотя если сейчас съесть побольше, а потом поменьше, то должно хватить. Если себя ограничивать, то только сильнее есть захочется… А если сейчас себе не отказывать, то потом не очень будет хотеться.

Белинский съел концентрат «Салат из мяса криля» и почувствовал, что есть теперь долго не захочет.

Чтобы как-то убить время, он решил поспать, лег на полку, погасил свет и закрыл глаза. В иллюминатор светило солнце и мешало спать. Белинский задернул электрозанавеску…

Ему снилось, что древний Ку-клукс-клан собирается его линчевать как негра, а он пытается объяснить, что просто сильно загорел на Луне, а так-то он такой же, как и все, белый расист. Но его не слушают. Его привязывают к кресту, кладут под крест бомбу и поджигают. Раздается страшный грохот…

Белинский проснулся и сел. Гудела обшивка ракеты.

Наверно, метеорит долбанул по обшивке…

Он дослушал до конца, как гудит, и лег. Поворочался. Спать больше не хотелось. Он встал, открыл холодильник, взял ягодный кисель и съел.

Делать было нечего. В другое время он мог бы воспользоваться капсулой сексуально-психологической релаксации. Но это огромный расход энергии.

Он снова лег и решил попробовать про что-нибудь подумать, но ничего, кроме женщин, в голову не лезло.

Белинский поднялся, походил, заглянул в холодильник, но есть ничего не стал. Заглянул в турботуалет. Побрился турбобритвой. Заглянул в шкаф. Там висел скафандр.

Белинский решил прогуляться по поверхности.

Я уже сто раз был на Луне, а на поверхность ни разу не выходил… Может, найду на помойке какие-нибудь хорошие книги…

4. Космонавт Белинский делает первые шаги

Дмитрий влез в скафандр и вылез из ракеты.

Она стояла немного накренившись, как Пизанская башня, которая в прошлом году неожиданно для всех упала и задавила несколько десятков туристов. Все уже давно перестали верить, что башня может упасть, привыкли к ее наклонному статусу, и инстинкт самосохранения у туристов притупился.

Белинский начал спускаться по лесенке, но промахнулся ногой мимо ступеньки и полетел вниз. Летел он медленно из-за слабого притяжения, и когда опустился спиной на мусор, то подлетел вверх выше, чем был до этого. Из-за большого мусорного массива сила притяжения Луны испортилась. Белинский мог так подскакивать вверх-вниз до второго пришествия.

Дмитрий изловчился, уцепился за лесенку и осторожно по ней спустился на руках с болтающимися кверху ногами. У самой поверхности он включил магнитные подошвы, сделал мостик, встал ногами на поверхность, выпрямился и огляделся.

Вероятно, он был первым человеком за последние лет сто, кто ступил на поверхность Луны. Никто уже давно не выходил на нее. Кому надо выходить на помойку?

Он вспомнил знаменитое высказывание американского космонавта, впервые попавшего на Луну: Это маленький шаг для человека, но большой шаг для человечества!..

Большой шаг для человечества на помойку, – хмыкнул Белинский, глядя из будущего.

Гулять было все равно куда. Везде одно и то же – мусор.

Как же мы, люди, умеем все загадить… Самое неприятное, что и я в этом участвую, вот этими самыми руками нажимаю на кнопку СБРОС МУСОРА… Почему же человек так много мусорит? Почему звери столько после себя не оставляют? Что же – человек глупее зверя?.. Разумеется, нет. Зверь живет, чтобы размножаться. А человек живет, чтобы познать истину. В поисках истины приходится много мусорить…

Белинский пошел по лунной помойке.

Как же тут некрасиво.

Он вспомнил, как в школе смотрел древний фильм «Сталкер», в котором два часа трое мужиков искали счастье на помойке, и позавидовал героям. Их было трое, а он один. Им, по крайней мере, можно было поговорить о какой-нибудь ерунде.

Вдруг Белинский провалился.

5. Космонавт Белинский провалился

Летел он долго. И прилунился со всей силы магнитов, которые не выключил. Он здорово отбил пятки и стукнулся гермошлемом о какую-то штуковину. А голова в гермошлеме стукнулась о стекло. Из глаз посыпались искры. Белинский встряхнул головой и огляделся. Было темно. Он включил на лбу фонарик и покрутил головой. Все тот же мусор. Какие-то железки, обломки мебели, куски обивки, пружинки, бутылки, банки, телевизоры, автомобильные покрышки и проволока.

Из мусорной кучи торчал корешок книжки. Космонавт выдернул ее. Книжка была старинная. Называлась она «Горбачев Ищет Выход». Кажется, был такой президент, который так здорово бухал, что другим не хватало. Если вдуматься, такого, конечно, быть не может, но в истории много чего было, чего быть, в принципе, не может. История иногда делает такие зигзаги, чтобы заставить человека посмотреть на мир по-новому.

Дмитрий раскрыл книгу, чтобы почитать, но вспомнил, где находится, закрыл и убрал в сумку.

6. Космонавт Белинский прыгает

Он задрал голову. Далеко наверху светилось маленькое отверстие. Он отключил магнитные подошвы, подпрыгнул, подлетел на несколько метров и медленно опустился. Коснувшись поверхности, опять подлетел вверх уже повыше. Потом еще выше. Потом еще. Но, чтобы выбраться наверх, этого не хватало.

Эдак я буду долго так скакать. Никакого кислорода не хватит.

Белинский подпрыгнул в последний раз, в верхней точке включил магнитные подошвы и быстро полетел вниз. Перед самой поверхностью он выключил подошвы, прилунился и стремительно полетел вверх с такой скоростью, что должно было точно хватить до самого верха. И действительно, хватило с лихвой. Космонавт вылетел из мусорной кучи и взмыл в лунное небо, усеянное миллиардами звезд. Вот и конец приключению. Вон стоит его покосившаяся ракета. А вон вдали голубеет его родная планета Земля, на которую он скоро попадет, если будет себя вести разумно, правильно питаться и не расходовать попусту энергию.

Замечтавшись, Белинский не сразу заметил, что подлетел уже довольно высоко и продолжает набирать высоту. Еще немного, и на Луну он опуститься уже не сможет. Его унесет в открытый космос, и скелет в скафандре будет вечно скитаться по необъятным просторам вселенной.

Белинский включил магнитные подошвы и камнем полетел вниз. Он снова влетел в ту же дырку, из которой только что вылетел, и трахнулся пятками о поверхность. Удар был такой сильный, что сверху, из кучи мусора, упал телевизор прямо на голову космонавту. У него потемнело в глазах, но сразу посветлело от разноцветных кругов и искр. Белинский сел, чтобы перевести дух, посидел, подумал, снял с головы телевизор, вытащил книгу, открыл и прочитал эпиграф:

ПОБЕДИТ ТОТ, КТО ВЫДЕРЖИТ.

М. С. ГОРБАЧЕВ

Дмитрий кивнул гермошлемом, убрал книгу, встал и уже приготовился прыгнуть, но тут заметил торчавшую из мусора автопокрышку. Он вытащил ее и положил под себя, чтобы в следующий раз не отбивать пятки. К тому же с резиновой покрышки подпрыгивать легче.

Белинский прыгнул, но покрышка придала ему неправильный курс, космонавт воткнулся головой в угол рваного дивана, и его гермошлем застрял между пружин в железной сетке. А ноги и руки остались висеть в отверстии лунного кратера искусственного происхождения.

7. Космонавт Белинский в космическом плену

Дмитрий подрыгался, пытаясь освободиться, но голова сидела крепко. Только диван дрогнул, скрипнул и немного сдвинулся с места.

Если диван упадет, он, скорее всего, застрянет поперек отверстия и погребет меня под собой навсегда. Так я и буду лежать тут веками. Для того ли я появился на свет, чтобы закончить как мусор?!. Победит тот, кто выдержит, – вспомнил он слова старого президента-пропойцы.

Подумав, Белинский решил включенными магнитными ботинками упереться в диван и уже потом вытаскивать из пружин голову – так он его не расшатает. Но для того, чтобы упереться в диван ногами, надо было здорово прогнуться. С первого раза не получилось. Мешал скафандр. Тогда Белинский стал раскачиваться, как маятник на часах. И тут диван не выдержал, рухнул и заткнул собою отверстие. А космонавт остался висеть снизу.

Если я так и буду висеть, – подумал Дмитрий, – оторвется гермошлем или кончится кислород. И неизвестно, что раньше.

Он включил магниты и опять стал трястись. В гермошлеме что-то хрустнуло, и Белинский сразу выключил магниты, испугавшись, что гермошлем оторвется. Он раскачался как следует, уперся ногами в стенку и попытался плечами выдавить диван вверх. Из этого ничего не вышло.

И тут Белинский вспомнил про сопла. На спине скафандра имелись два сопла для перемещения в безвоздушном пространстве. Космонавт нащупал кнопку на животе и нажал. Из сопел вырвалось пламя. Мусор вспыхнул. Языки пламени охватили Белинского сзади. Они лизали скафандр.

Если загорится вся помойка, то он превратится в гуся, запеченного в фольге.

Белинский включил огнетушитель и сбил пламя сзади. На все это было потрачено колоссальное количество энергии.

ПОБЕДИТ ТОТ, КТО ВЫДЕРЖИТ! – вспомнил космонавт.

Уже скоро он придумал еще одну штуку, которая могла сработать. Белинский сводил ноги пятками вместе и включал магниты. Подошвы, заряженные однополярно, с силой отталкивались друг от друга, и ноги били по стенкам. Мусор дрожал. Космонавт надеялся, что ему удастся расшатать диван.

Наконец диван скрипнул, крякнул, накренился на один бок, сорвался и полетел вниз. Белинский врезался ногами в покрышку, и диван напялился на него до пояса. На мгновение он отключился. Ему было видение: старый президент на конкурсе «БУХАЙ-ОТДЫХАЙ» после каждого стакана говорит: Хэх! Победит тот, кто выдержит!

Он пришел в себя и осмотрелся.

Хорошо, что никто не видит, в каком я виде.

Теперь-то, конечно, было получше, чем раньше. Теперь Белинский мог ходить и поворачивать голову. Правда, руки застряли, но он их сейчас как-нибудь да вытащит.

Белинский попрыгал на камере, и диван сполз до колен. Освободившимися руками он раздвинул пружины, вытащил ноги и прилег на диван, обдумать положение.

Тут Дмитрий заметил, что с одной стороны мусора как будто нет. Как будто какой-то темный тоннель уходил вглубь.

8. Космонавт Белинский слышит звуки мусора

Космонавт привязал один конец капроновой веревки к ноге, другой к дивану и на четвереньках пополз вперед по тоннелю.

Местами тоннель становился таким широким и высоким, что можно было не ползти, а идти по нему, немного пригнув голову, а местами был такой узкий, что Белинский в одном месте чуть не застрял между ржавым холодильником и гинекологическим креслом. Иногда тоннель разветвлялся, а потом резко пошел вверх, ползти стало тяжелее.

Вдруг датчики на гермошлеме уловили какие-то неоднозначные звуки. Они были совсем не похожи на те, которыми поскрипывала замусоренная планета. Погребенная под слоем отходов, Луна протяжно стонала. Как будто изнывала и трещала под тяжестью, будто жаловалась: ка-ра-ууууууул! Ох-хох-хох!.. ка-ра-ууууууул! Кзззззыыыы!.. Гудели и сами мусорные кучи, проседавшие под собственной тяжестью. А тут Белинский услышал членораздельные звуки, будто где-то кричали обезьяны, или гавкали собаки, или кто-то разговаривал на космическом языке.

Лунатики?.. Вздор! На Луне жизни нет, никогда не было и не будет! Это научный факт!

Звуки тем временем становились все более отчетливыми. Это была человеческая речь! Космонавт даже разбирал отдельные слова. Чаще всего повторялись слова: кошмар, безобразие, позор, негодяи и Гагарин.

«Это галлюцинации! У меня треснул гермошлем, и я отравился мусорным газом! Или на этой помойке сам собой включился какой-нибудь древний магнитофункель… – Белинский обрадовался и пополз быстрее. – Мне повезло… Теперь у меня будет музыка!.. Возьму его в ракету. Полечу с песнями…»

Звук становился все громче. Впереди что-то слабо светилось. Белинский вполз в огромную мусорную пещеру и замер.

9. Космонавта Белинского ловит Гагарин

По-видимому, эта пещера образовалась сначала естественным путем – под слоем мусора скопилось огромное количество мусорного газа, который выдавил собою часть мусора. А потом кто-то обставил и укрепил пещеру. Несколько колонн из старых покрышек поддерживали потолок из положенных на бок бутылок, через который проникал свет с поверхности. На одной стене висели портреты Гагарина и Терешковой в старинных поцарапанных рамах.

За круглым столом сидели люди в скафандрах, громко разговаривали и жестикулировали.

Как опытный космонавт, повидавший на своем веку всякого, например человекообразного дикобраза, Белинский не стал сразу бросаться с объятьями к братьям по неизвестно какому разуму, а решил сначала послушать, чего они так разорались…

Скоро он понял, что не зря поосторожничал, потому что за столом сидели те самые АНТИМУСОРИСТЫ, про которых много говорили, но никто живьем их не видел. Антимусористы вроде бы собирались очистить Луну от мусора. Но их организация была так засекречена, что толком никто не знал, так ли это. Дмитрий Белинский, может быть, был первым, кто их вообще видел, и уж точно первым, кто узнал их настоящую цель! Они хотели вывезти весь мусор обратно на Землю. А на Луне, после победы над мусором, построить Космический Парк Культуры.

Ну и дела! – подумал Белинский и дал задний ход, пока его не схватили, как мусороперевозчика. Он представил, как антимусористы в белых балахонах с дырками для глаз привязывают его за руки, за ноги к палке и несут поджаривать на костре из мусора. От впечатления он снес задницей колонну из покрышек. Та рухнула на портрет Гагарина, и Гагарин, как раньше диван, наделся на гермошлем Белинского в тот самый момент, когда он вскочил на ноги и собирался юркнуть в дырку, из которой вылез. Гагарин помешал, и Дмитрий застрял с портретом на шее.

Приехали! – пронеслось в его голове.

Антимусористы повыскакивали из-за стола.

– Лазутчик! – закричали они. – Здесь лазутчик!

– Держи его!

– Хватай его!

– Тут еще веревка! – крикнула женщина.

Подскочил кто-то с ножом и перерезал натянутую капроновую нить. Она исчезла в дыре, как змеиный хвост. Больше ничто не связывало космонавта с диваном.

Дмитрий рванулся, но тут на него обрушился античный кондиционер.

10. Космонавт Белинский правильно соображает

Пока Белинский находился без памяти, антимусористы обсуждали, что с ним сделать.

Наиболее радикально настроенные предлагали зажарить его на костре из мусора и взять за это ответственность, чтобы акция устрашения подействовала в положительном смысле.

Большинство же считало, что такими методами ничего не добьешься, кроме вспышки недоверия к движению. Проще указать космонавту-мусороперевозчику на бесспорную справедливость их борьбы и использовать его возможности. Сама судьба посылает им подарок в виде ракеты, на которой они наконец-то смогут вывезти на Землю первую партию мусора, перейдя от теории к практике.

Когда космонавт пришел в себя, антимусористы изложили ему свою программу.

– Нет! – решительно сказал Дмитрий Белинский, чтобы посмотреть, что ему за это будет.

– Вы напрасно отказываетесь, – сказал Прохор Ильич Щукин, антимусорист с большой буквы, с белой, как сметана, бородой. – Вы, как русский человек, просто не имеете права отказываться! Русские всегда всех спасали!.. Но к генеральной миссии мы подошли только теперь. – Щукин поправил под гермошлемом очки. – Только теперь мы можем наконец-то спасти весь Космос! Вы понимаете, каков масштаб? Мы спасаем целый Космос от того плохого, что есть у нас! Задумайтесь над моими словами, молодой человек!

Белинский задумался.

– Если вы хотите, – сбила его с мысли молодая, но не очень красивая антимусористка с кудрявыми рыжими волосами Клара Айзендрис, – чтобы у ваших детей была Луна-помойка, то, пожалуйста, вы можете перевозить свой вонючий мусор и дальше! А я лично не хочу, чтобы у моих детей была такая вот Луна! – Она надула нижнюю губу, демонстративно развернулась на магнитных каблуках и ушла вглубь пещеры. Но тут же вернулась и крикнула: – Если есть тут мужчины, дайте этому убийце чем-нибудь по голове!

Белинский считался знатоком женщин. Он любил их и умел с ними обращаться, если нужно, ставить их в тупик, например, таким вопросом: Ты чем болела? Или такими высказываниями: В нашем возрасте не целуются. И поэтому он сразу понял, что малокрасивая Клара даже на Луне не имеет в достаточной степени того, чего ей уж совершенно не доставалось на Земле.

Космонавт встал на одно колено и лбом гермошлема прикоснулся к Клариной ручке.

– Мадам… Вы прекрасны в своем гневе!

Клара тут же перестала орать и сказала взволнованно:

– Не подлизывайтесь! Все равно я вас никогда не прощу! – И посмотрела на него повнимательней.

Белинский улыбнулся и подмигнул.

Клара вспыхнула и отвернулась.

С покрышки поднялся чернокожий Буба Ватсон, который до этого сидел, подперев голову кулаками.

– Я, – сказал Буба, – отсидел десять лет за наркотики, был испорченным малым… Но в тюрьме встретил людей, которые объяснили мне, что к чему. И когда вышел, я изменился и понял, что такое справедливость и где ее надо искать… А вот он, – Буба показал на Белинского, – продает справедливость за бабки! Это плохой человек! Здесь, на Луне, собрались самые отборные сливки общества, которые пожертвовали всеми удобствами, чтобы установить в Космосе диктатуру справедливости! Я так думаю, что нам, лучшим сливкам, надо подвесить этого белого ублюдка там, – он показал большим пальцем вверх, – сверху, над кучей мусора, чтобы остальные ублюдки знали, что их ждет!

– Нет, Буба, – сказал Сергей Ягришин, тридцатилетний антимусорист, заведовавший финансами тайной организации, – такими методами мы ничего не добьемся. Насилие приводит к еще большему насилию!

– И правильно! – крикнул Буба. – Мы повесим и того, кто прилетит за ним! Мы будем подвешивать всех, как марсианских кошек!

– Нет, – покачал головой Ягришин. – Мы будем действовать по-другому. Мы используем возможности нашего нового знакомого… друга… Пусть он возит мусор с Луны на Землю обратным рейсом…

– Это как еще так? – не понял Буба. – Он же его сюда возит?! Повесить его, и амба!

– А вот как, – и Ягришин разложил мысль по полочкам: – Космонавт будет обратным рейсом отвозить тот же самый мусор с Луны на Землю и выбрасывать там. За это мы будем платить ему хорошие деньги, потому что мы – антимусористы – сливки общества и имеем средства. Таким образом мы со временем достигнем целей, которые перед собой ставили.

Большинство идею одобрило.

– А если он откажется, – добавил Буба, – или заложит нас, мы его повесим!

– Эх, Буба, Буба, – покачал гермошлемом Ягришин. – Ты дикий человек!.. Он будет у нас расписываться за каждую выплату, чтоб ему невыгодно было нас закладывать.

– А все равно, – возразил Буба, – давайте этого повесим, а следующему скажем: слушайся нас, братишка, а то мы и тебя повесим, как того засранца! – Буба замахнулся ногой, чтобы ударить Белинского.

Дмитрий знал много разных приемов и не раз применял их на практике. Например, когда сражался в глубоком космосе с человекообразным дикобразом. Он схватил негра за ногу, дернул на себя, и Буба Ватсон всем своим весом налетел на кулак космонавта. Белинский включил электрошок. Синие искры электричества прошли по скафандру Ватсона. Бубу отбросило на покрышки, он дернулся и замер.

– Если хотите конструктивно обсуждать, – сказал Дмитрий, – то давайте обсуждать! Заладил – повесим, повесим! Я себя вешать не позволю! Я просто выполняю работу! И мне ваша пропаганда до лампочки! Вы вешайте тех, кто все это придумал, а не рядовых исполнителей! Мне, между прочим, самому не очень нравится этим заниматься. Но у меня на Земле семья, мне ее кормить надо! И кредиты!..

Антимусористы переглянулись.

– Я сразу понял, что это наш человек, – сказал Прохор Ильич Щукин.

– Это все масоны! – вставил Захар Дылдин, отсидевший на Земле за кражу нашатырного спирта. – Вынуждают, сучары, возить на Луну мусор! Ну, мы им скоро покажем! – Он погрозил кулаком туда, где за слоем бутылок висела их общая планета. – Сами у нас будут мусор возить! Наложим на их ложу!

– Где я? – очнулся Буба и сел. По его скафандру вновь пробежали синие искры электричества.

– Где, где? На Луне! – ответил Дылдин.

Буба насупился.

– Ну как, – спросил Ягришин Белинского, – вы согласны с нами сотрудничать?

– Я-то согласен, – ответил Белинский, – но для этого как минимум надо починить мой корабль.

– Это не проблема, – махнул рукой бородатый Щукин. – Среди нас есть механик – золотые руки, Клара Айзендрис.

Клара покраснела.

11. Космонавт Белинский любит Клару

Белинский с Кларой отправились на корабль, и пока девушка занималась ремонтом, Дмитрий ее развлекал. Клара влюбилась в Белинского по уши. Они стали близки. Занимались любовью в капсуле сексуально-психологической релаксации. Он подарил ей всю женскую часть библиотеки. Клара читала и рыдала. Она уже давно не открывала никаких книг, потому что все время занималась борьбой, и многое пропустила в литературе. Особенно мощное впечатление на нее произвела книга Курициной «Несчастная жертва». Она сказала Белинскому про нее:

– Вот что такое настоящая любовь! Ксения Васнецова ради любви стала шлюхой.

Белинский почесал затылок, думая, что ответить, и сказал мудро:

– Такие вещи здорово на меня действуют. – Он подхватил Клару на руки и потащил в капсулу сексуально-психологической релаксации.

Через пару дней корабль был готов, и Белинский полетел обратно с полной загрузкой мусора и приличной суммой в кармане.

В иллюминаторе рыжая Клара махала ему гаечным ключом.

12. Космонавт Белинский пользуется положительными плодами

Так он и летал до пенсии, перевозя мусор туда-сюда, встречаясь на Луне с Кларой, читая книги и занимаясь гимнастикой. А «Горбачев Ищет Выход» стала его настольной книгой.

Совесть Белинского больше не мучила, и денег хватало. Разумные компромиссы приносят положительные результаты.

Как-то он подумал, что логично бы было вовсе никуда не летать, а сразу выкидывать весь мусор на Земле и что надо бы предложить антимусористам такой план. Но потом передумал. Что-то здесь не сходилось.

Вечерами на Земле он выходил на веранду своего комфортабельного дома, курил и глядел на Луну. Ему казалось, что в последнее время Луна стала светить как-то немного по-другому, как-то получше стала светить.

Денис Дробышев. Будь ты проклят, Марс!

Лететь, лететь, лететь! У Ивановых сын улетел. Петровы всей семьей отбывают. Сидоровым утвердили анкеты, скоро полетят. Надо скорее улетать… Как же тошно от этих разговоров.

В детстве говорили: «Учись хорошо, а то на Марс не возьмут»; в юности – «Учись на инженера, на Марсе филологи не нужны»; и вот наконец сказали: «Прощай, любимый, я улетаю». Мне сорок лет, я отвез жену на космодром, поцеловал ее сухие губы и проводил взглядом ракету. Теперь я возвращаюсь на старой машине в свой обезлюдевший поселок. Со мной все кончено. Будь ты проклят, Марс!

Встречная полоса забита, все едут на космодром. И только я в обратную сторону. Сворачиваю с магистрали на старое двухполосное шоссе. Вдоль обочины борется с кустарником еловый лес. Борщевик уже прорастает сквозь асфальт. Природа наступает, цивилизация отступает. В салоне пахнет бензином, играет электронный джаз, перед глазами все плывет, я вытираю слезы. Эх, Ирка, Ирка.

Мы познакомились на студенческой вечеринке. Общага областного педвуза, музыка на полную громкость, винище рекой. Девочки с биофака в гостях у филологов. Ирка самая красивая. Я плету что-то про стилистику Достоевского.

– Православие, почва – все это вторично, – я горячо спорю с дрищеватым старшекурсником, который тоже положил глаз на Ирку.

– Философский пафос произведения вторичен?! Ха-ха! Это просто смешно! Ради этого и писались «Бесы». А стиль у «отца Федора» неряшливый. Повторы, инверсии, через эту кашу читателю приходится продираться. Это все знают, – старшекурсник не сдается, но я сокращаю дистанцию и угрожающе нависаю над ним.

– Нервозность, истеричность, неряшливость и есть сама цель. Именно в этой мешанине и рождается ощущение русской хтони, надсадный стон русской души. А сюжет и православие – это так, ерунда! – грассирую букву «р» так, что получается «еррррунда».

Оппонент пытается возразить, но я не даю ему шанса:

– Оставьте сюжет наивному читателю! Стиль и есть смысл! Стиль и есть идея!

– Нонсенс! – презрительно цедит сквозь зубы старшекурсник и отваливает. Ирка, понимая, что эта демагогическая дуэль в ее честь, одобрительно улыбается и тащит меня танцевать.

Мы стали встречаться: прогуливать пары и целоваться до синих губ. Вскоре пришлось пожениться, потому что комендант общежития не разрешал парням и девушкам жить в одной комнате без штампа. Свадьбу играть не стали, просто расписались. Помню, как мы пришли из ЗАГСа, молча разделись и легли. Тогда казалось, что во всей вселенной не существует силы, способной расцепить наши объятья. Но Марс с этим справился. Моя девочка улетела. Сегодня, впервые за 20 лет, я ложусь один.

Пока мы учились, марсианская программа опустошала столицу. Мальчики и девочки с инженерными специальностями и навыками программирования прежде смывались на Запад. Но в Европе и Америке свои выпускники сидели без работы, поэтому богатые страны перестали принимать мигрантов. Тогда образованных москвичей принял Марс. Вслед за ними полетели технари, которым не нашлось работы в городах-миллионниках. Мы с Иркой писали дипломные проекты и думали, как жить дальше. В тот год впервые улетело много людей. Ощутимо много. Улетели люди, которых мы знали лично, чьи номера были забиты в наши телефоны. Люди улетели, а вакансий на рынке труда не прибавилось. Особенно для учителей. Детей становилось все меньше, школы закрывались. Деваться нам было некуда. Тогда-то Ирка втайне от меня подала первую анкету.

Хорошо помню, как узнал об этом. Я оставил ее всего на неделю: отец попросил помочь с огородом. Мы пахали землю стареньким мотоблоком, нарезали гряды, втыкали клубни в рыхлый грунт. По вечерам выпивали отцовский самогон.

– Сынок, не дергайся, – успокаивал меня отец, – пусть летят. Через наш поселок пойдет сорокополосная трасса на Китай. Сорокополосная! Возьмем в аренду государственный гектар, купим трактор в кредит. Будем картоху в китайские фуры отгружать. Мы им овощи и мясо, а они нам – юани. Заживем наконец!

– Отец, я педагог. Ирка – биолог. Мы не сможем так жить. Мы пошли учиться, чтобы переехать в город. Я-то ладно, но она просто люто деревню ненавидит.

– Ну и что вы делать будете в своем городе, когда все улетят? Склады грабить и с бомжами за еду драться? Раньше деревни пустели, а теперь города. Все изменилось. Как раньше уже не будет. Не успеешь оглянуться, как те, кого не взяли на Марс, придут к нам батраками наниматься. Россия станет крестьянской империей. Земли хватает – и Восток, и Запад накормим.

Отцовский самогон расслаблял, а знакомый с детства голос убаюкивал. Вечер за вечером батя рисовал прекрасное будущее большой и дружной фермерской семьи. Городу же он предрекал скорый упадок и неминуемый крах. Перед моими глазами представали заводы, на которых роботы заменили рабочих, а компьютерные программы – инженеров. Все производство управляется удаленно из Америки и Китая. Толпы безработных стоят в очереди за бесплатной едой. И только отец, я и другие трудолюбивые смекалистые мужики богатеем день ото дня.

– Земля, сынок, земля нас поднимет. Да, грязно, да, тяжело, но пока человек не научится жрать пластмассу, крестьянин на своей земле не пропадет.

– Ирка говорит, что перспективней улетать, – я спорил с отцом не потому, что не верил ему, а потому, что знал – сельская жизнь разрушит мою любовь. Я мог легко представить, как мы с женой нападаем на загулявшего солдата, чтобы отнять его паек. Но вообразить, как моя Ирка своими изящными пальцами перебирает семенную картошку, было невозможно. И все же отец меня уломал. Он даже поехал со мной в общагу уговаривать Ирку.

Но делать этого не пришлось. В тот день она получила свой первый отказ от Федерального бюро по освоению Марса. Когда мы с отцом вошли, Ирка даже не взглянула на нас. Она сидела за столом и пьяным голосом не то пела, не то выла. На столе стояла наполовину выпитая бутылка вина, еще одна, пустая, каталась по полу.

– Так даже лучше, – сказал отец и пнул пустую бутылку.

Я укутал жену в одеяло и на руках отнес в машину. По дороге ее несколько раз стошнило. Потом она уснула. Утром, поняв, что ее без спроса, как пленницу, увезли в поселок, она, на удивление, не стала скандалить.

– Пусть на Марс не берут, зато тебе я нужна. Теперь люби меня так, чтоб я ни о чем не жалела.

Дорогу Пекин – Москва – Париж вскоре построили. Назвали ее «ТАМ» – транснациональная автомагистраль. Получилась игра слов: бывало, спросишь знакомого поселкового парня: «Где работаешь?» А он многозначительно ответит: «Там!» И означало это, что ему повезло устроиться в дорожную бригаду, обслуживающую местный участок ТАМа.

А нам с отцом не повезло. Государственный гектар, который мы арендовали, не оправдал вложений. Мы пахали как волы. Земля не подводила: каждый новый урожай был богаче предыдущего. Но выгодно продать его ни разу не удалось. Как всегда, мужика предало собственное государство. Выяснилось, что китайцам от русских нужна сама земля, а не ее плоды. В Кремле нашлись предприимчивые переговорщики, которые поняли намеки Пекина. Москва признала фермерскую программу нерентабельной. Решено было сдать наши поля китайским холдингам в долгосрочную аренду. По регионам России прокатилась волна разорений.

Помню, как побелело отцовское лицо, когда на суде нас объявили банкротами. Помню, как пришли приставы и описали наше имущество. Помню, как он пил стакан за стаканом и причитал:

– Трактор, погрузчик, кормозаготовка, сеялка, жатка…

Со стороны казалось, что он оплакивает погибших товарищей, а не подержанную технику.

– Скажите спасибо, что из дома не выгнали, – Ирка пыталась успокоить его.

– А ты и рада, тебе лишь бы улететь отсюда, ведьма! – злобно огрызался мой пьяный старик. Тогда мы уходили в свою комнату, Ирка плакала, а я гладил ее по волосам и успокаивал.

Зимой папа умер. Тогда же приехали китайцы. Наш бывший надел начинался на окраине поселка и заканчивался возле конических опор гигантской эстакады. Мы-то, дураки, думали, что эту огромную развязку с множеством съездов спроектировали под нас. Чтобы транзитные фуры съезжали с ТАМа, а местные фермеры загружали в них продукцию. Но теперь, когда в поселок нескончаемым потоком тянулись самосвалы с удобрениями и двухэтажные автобусы с приезжими рабочими, все стало ясно. Наше разорение было запланировано еще на этапе проектирования дороги.

Китайцы стали выращивать брюссельскую капусту. Тут же они замораживали ее и везли на своих фурах в страны Европы. Не удивлюсь, если прямо в Брюссель.

Молодые ребята поначалу цеплялись к чайнарбайтерам. Однако полиция всегда была на стороне приезжих, и драки быстро прекратились. Поля огородили высоким забором и натянули вдоль него проволоку под током. Так нам дали понять, что воровать комбикорм у китайцев не получится.

Но нет худа без добра. Аммиачные удобрения взрывоопасны, и властям пришлось построить рядом с агрокомплексом объектовую пожарную часть. Все наши парни пробовали туда устроиться. Но приняли только меня. Повезло, что начальником там был бывший директор школы. Он взял меня из профессиональной солидарности, как педагог педагога. Ирке тоже пригодился диплом и знания по химии. Русская нефтяная компания снабжала китайцев топливом, и Ирку взяли лаборантом в отдел контроля качества. Мне показалось, что жизнь наладилась, и я предложил завести ребенка.

– Жизнь наладилась? – Ирка неожиданно рассвирепела. – Что ты знаешь о жизни, гуманитарий ты хренов! Неужели ты не понимаешь, что это временно? Через десять лет почва деградирует от такого количества пестицидов, которое они в нее пихают. Китайцы уедут, твою пожарку и мою керосинку закроют к чертовой матери. И мы исчезнем с лица земли вместе с этим проклятым поселком!

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда. Надо было на человеческую специальность учиться, а не о Достоевском рассуждать!

– Раньше тебе нравилось, как я рассуждаю.

– Раньше мне нравилось, как ты других парней пасовать заставляешь. Думала, ты лидер.

– Ну, извини, ошибочка вышла, я не лидер, я – лузер! Однако и ты тоже не на первых ролях. Сколько ты уже анкет за эти годы отправила? Как успехи? Что, не нужны на Марсе инженеры-неудачники?

У Ирки увлажнились глаза. Я понял, что переборщил, и, как всегда, извинился первым. Мы обнялись, поцеловались, разделись и легли. Наше притяжение все еще работало.

– Махнем летом в Крым на джазовый фестиваль? – предложил я.

– Не получится, ты не оставишь свою скотину.

– Забью и заморожу. Всех забью: и свиней, и кур. Только не бросай меня! Я люблю тебя, Ира!

– Если любишь, сделай, что я прошу.

Я согласился и заполнил семейную анкету. В ней расписал, какой я классный педагог и знаток словесности. Кто, если не я, расскажет детям на Марсе о культуре, на которой выросли первопроходцы космоса – русские космонавты? Ирка расхваливала свои знания по микробиологии, без которых марсианским колониям никак не обойтись. Мы клялись, что не имеем детей и не собираемся их заводить, что росли и жили в сельской местности и можем работать на плантациях, что убытков и рисков от нашей пары никаких, а пользы – «ого-го. Однако через год все равно пришел отказ.

– Это из-за тебя, – сказала Ирка. – Зачем на Марсе болтуны-филологи? Надо было писать, что ты пожарный. Наверняка там пожары бывают. Там же полно сложной техники. В следующий раз напиши, что тушил электроустановки.

– А ты в следующий раз напиши, что ты – молодая красивая баба без комплексов. Проститутки тоже везде нужны!

Ирка с размаху влепила мне пощечину и попала по губе. Я сплюнул кровь.

– Скажи, с чего вы все взяли, что на Марсе хорошо? Почему туда америкосы с французами не летят? Почему только русским на своей земле не живется? Может, там голод, мор, война? Нам ведь ничего толком не рассказывают. Может, там сущий ад?

– Хуже, чем здесь, не может быть.

– Программу «Государственный гектар» тоже все нахваливали. Откуда ты знаешь, что с Марсом не то же самое?

– Не видела ни одного недовольного. Сколько людей улетело, и пока что ни один не вернулся.

Я махнул рукой. Если ей суждено улететь, я не в силах буду ее остановить. А если не судьба, так и проживем до старости. Я буду книжки читать, она анкеты заполнять. У каждого свое хобби. Каждый справляется как может.

Так мы прожили еще десять лет. Ирка училась на заочных курсах, приобретала новые специальности, которые, как она думала, будут востребованы на Марсе. Я стал командиром отделения пожарных, потом начальником караула.

Сначала работа мне нравилась. Мы просто дежурили в части и тренировались тушить аммиак. Я разматывал на скорость рукава, лазал по штурмовой лестнице и бегал по полосе с препятствиями. Это было похоже на школьный урок физкультуры, за который платят деньги. Маленькие, но регулярно.

Но потом появились бродяги. Они стали сбиваться в коммуны и ночевать в заброшенных домах. Бомжи топили печи, которые давно не перекладывали и не чистили от нагара. Из-за этого стало много пожарной работы. Помню, как впервые тушил такой стихийный сквот. В той избушке сгорело десять бродяг. Их тела запеклись в огне, над пепелищем висел тошнотворный смог. Помню, как меня и других пожарных рвало от приторного запаха горелой человечины. А потом таких вызовов стало много, и мы привыкли. Китайский агрохолдинг, ради которого построили нашу часть, так ни разу и не загорелся. Вышло по-другому.

Земля на наших бывших гектарах перестала родить. Поля покрылись белым солевым налетом. Китайцы уехали. Мою часть закрыли, Иркин топливный трест потерял главного клиента и был законсервирован. Мы снова зажили натуральным хозяйством. Только теперь, чтобы прокормиться, пришлось прикладывать вдвое больше усилий. Мы привыкли есть мелкую картошку, которую когда-то варили прямо в очистках и вываливали курам. Самогон я стал гнать лучше отца. Вечерами мы с Иркой прикладывались к бутылке, и я вслух читал ей старые книги о страданиях дворян. Моральные конфликты русских интеллигентов были ей непонятны.

– С жиру бесятся, придурки. За границу ездят, в карты играют, на рояле музицируют. Крепостные их кормят, поят, обувают. А этим буржуям все лихо. Попробовали бы, как мы, пожить.

– У нас с тобой, Ира, хоть и галоши в навозе, зато любовь взаимная. А у них слуг полный дом, а любви нет. Вот они и плачут, деньгами слезы вытирая.

Ирка смеялась. Я тоже. А потом мы молча раздевались и ложились. Как и прежде, объятья были крепки, но притяжение постепенно ослабевало. В темноте каждый думал о своем. Ирка о том, что написать в следующем резюме, а я – как жить, если однажды ее анкету утвердят.

У меня в запасе было несколько лет, чтобы придумать ответ. Но я не придумал. И вот я лежу один в остывающей избе. Через два часа сработает механический будильник, и я встану, чтобы покормить свиней. Потом закину дров в печь и пойду рубить борщевик, который, если дать ему волю, поглотит последний кусок плодородной земли. Следующие дни, недели, месяцы пройдут точно так же. Потом будет зима. Завоет ветер в пустых полях, мой дом занесет снегом. Только бы не запить тогда с тоски. Только бы не закрыть раньше времени печное поддувало и не угореть насмерть. Эх, Ирка, вроде и жить без тебя незачем, а помирать все равно страшно.

Чтобы не спиться и как-то упорядочить жизнь, я завел несколько ритуалов.

Во-первых, продолжил вечерние чтения вслух. Электричество отключили еще при Ирке, поэтому ради этих одиноких литературных вечеров приходилось гонять дизель-генератор. Те немногие соседи, что не улетели на Марс или не ушли вдоль трассы в поисках работы, при встрече ругали меня: мол, сожжешь всю солярку, потом пропадешь зимой. Сначала мне и самому казалось это глупым занятием, но со временем я втянулся. Во время чтения я представлял, что Ирка рядом, и порой мне даже слышался ее смех.

Во-вторых, я ежедневно заряжал аккумулятор смартфона и проверял входящие сообщения. Да, большинство знакомых улетело, но кое-кто остался и доживал свою жизнь в родном Нечерноземье. Им я писал письма, от них я ждал ответа.

И дождался. В середине лета институтский знакомый позвал работать на усадьбе какого-то богача за наличные. Меня смутило слово «усадьба». Подумал: уж не допился ли я до того, что персонажи книжек стали писать мне эсэмэски? Откуда в наш роботизированный век усадьбы? Какой дурак будет посреди заброшенных полей строить «дворянское гнездо»? Но поместье оказалось настоящим, а работа стоящей.

Выяснилось, что нас нанял московский министр. Прислуга шепнула бригадиру, что весь российский участок пекинской трассы – его вотчина. Скорее всего, это было правдой, потому что попасть в усадьбу можно было только по спецпропуску, а по всему периметру хозяйских владений бродили офицерские патрули.

Платили хорошо, я впрок закупил солярки, сахара, соли, комбикорма и удобрений. Но и повкалывать пришлось знатно: мы сдирали некрасивый полевой дерн и на его место стелили импортный зеленый газон. Иногда приезжал министр и наблюдал с балкона за нашей возней. Я с удивлением заметил, что работники усадьбы при виде министра кланяются в пояс. Может, в городах уже давно такие порядки, но мне, провинциалу, это казалось диковатым.

Однажды, когда наша работа была почти закончена, ко мне подошел майор ФСБ и сказал:

– Пройдемте, хозяин хочет с вами поговорить.

Я повиновался. При входе во дворец мне велели надеть бахилы и подвели к министру. Я вежливо поздоровался, но кланяться не стал.

– Правда ли, что вы учитель словесности? – спросил он.

– Только по диплому. Работал в пожарной охране и землю пахал.

– Как вам мое именье?

– Роскошно, прям как у Троекурова.

Министр не считал моей иронии и довольно улыбнулся:

– Так и было задумано. Все натуральное, как в ХIХ веке: дерево, камень, раствор на яичных желтках. Даже утеплитель под крышей не полистирол, а как в старину – дранка! И храм неподалеку. И охота в этих местах знатная!

Дальше министр пустился в дидактические рассуждения о правильном укладе жизни. Я особо не прислушивался. К чему мне знать, какая мода нынче у богачей? В конце монолога я уловил вопросительную интонацию и понял, что меня, как образованного человека, позвали похвалить увиденное.

– Впечатляет, – сказал я равнодушно.

Мне налили стакан водки и дали закусить бутербродом с салями. Водка была мягкой, а от колбасы неприятно отрыгнулось. Много лет я питался мясом домашнего скота и забыл вкус фабричных копченостей. Желудок тоже отвык. С усталости я захмелел, набрался наглости и спросил майора:

– Слушай, а ты не мог бы узнать про одного человека на Марсе? Я слышал, вы это делаете за деньги.

– В барском доме не положено разговаривать, когда не спрашивают, – ответил офицер.

Через неделю, как обычно проверяя сообщения на телефоне, я получил письмо от неизвестного абонента. Мне предлагалось подъехать к закрытой бензоколонке на полузаброшенном шоссе. В назначенный день я сунул нож за голенище и рванул к заправке.

– По жене скучаешь? – спросил майор, даже не поздоровавшись.

Я молча кивнул.

– Разговоры с Марсом запрещены, потому что для перехвата сигнала используются военные радиочастоты. Это вопрос стратегической безопасности страны. Устроить обмен сообщениями можно, но если меня засекут, то посадят на пожизненное. Так что будет очень дорого.

– Продам почку.

– Не советую. Лучше продай личность. Не больно и стоит дороже.

Рынок продажи личных данных существовал со времен первого полета на Марс. Люди, отчаявшиеся добиться благополучия на родной земле, начинали маниакально бредить полетом. Как моя Ирка, они готовы были лететь по чужим документам и жить чужую, но, может быть, лучшую жизнь. Они скупали паспорта и отправляли сразу несколько анкет, увеличивая тем самым свои шансы. Находились и такие, что готовы были продать собственное имя и трудовую биографию. Первые готовы были биться за удачу даже на чужой планете, вторые отчаялись настолько, что за деньги вычеркивали себя из списка живых. Не знаю, как там обустроились первые, но последние обычно погибали в пьяной драке с себе подобными. Вспомнились обугленные трупы бродяг.

Страшно так сразу отречься от себя, допустить, что тебя не опознают даже мертвого. Так хоть соседи спохватятся, отнесут на кладбище, вобьют в глину простой нестроганый крест. Но притяжение к Ирке действовало сильнее, чем страх смерти и забвения.

Что ж, вероятность нашей встречи ничтожно мала. Но если она все же ответит, если окажется, что она довольна и ни о чем не жалеет, я наконец успокоюсь. И буду просто доживать. А вдруг она напишет, что скучает и ждет? Тогда мне будет к чему стремиться, тогда я сам начну скупать чужие данные и отправлять анкеты. Может, мы даже встретимся, пусть дряхлые и седые, пусть в тесном кубрике марсианской станции, но мы разденемся догола и уснем, обнявшись. И все будет как раньше. «Была не была, будь что будет», – подумал я, вошел в «даркнет» и выставил себя на продажу.

Ждать пришлось недолго. Мои документы понравились интеллигентной городской семье. Хорошо образованные, но плохо приспособленные к жизни люди. Такие же, как мы с Иркой. Были еще предложения, некоторые даже выгодней, но я подумал: «Пусть мое имя служит товарищам по несчастью».

Мы встретились на той же заброшенной бензоколонке, что и с майором. Муж, худой, лысеющий доходяга, вел переговоры, а жена направляла на меня ружье. Руки ее дрожали. «Тоже мне интеллигенты», – подумал я, спокойно пересчитал деньги и протянул лысому документы.

– Теперь чип, без него сделка не состоится.

– Понимаю. – Я достал из кармана пассатижи, расшатал и вырвал зуб. Лысый просветил его сканером, убедился в наличии чипа и кивнул жене. Они стали боязливо пятиться к своей машине, продолжая угрожать мне ружьем. Я представил, как этот бедолага будет тушить на Марсе искрящие электрощиты, и рассмеялся. Господи, до чего мы все докатились! Когда покупатели уехали, я прополоскал рот самогоном и немного выпил, чтобы унять боль.

Узнав, что деньги при мне, майор тут же привез военную радиостанцию, показал, как кодировать, отправлять и перехватывать сигнал. Предупредил о строгой секретности и пригрозил убийством за лишний треп.

Быстро разобравшись с устройством, я отправил шифровку. На Марс радиограмма придет под видом официального запроса из центрального аппарата ФСБ. Майор объяснил, что офицеры на марсианской станции в доле и обязаны мне ответить. А если Ирка найдется, то они пришлют от нее кодированное письмо. С того самого дня я перестал читать вслух. Теперь я каждый вечер крутил ручки настройки и слушал монотонное шипение радиоэфира. Потянулись дни тяжелого ожидания.

Так прошел год, потом другой, потом третий. Я пробовал звонить майору, но номер не обслуживался. Разные мысли приходили по вечерам, но надежда, пусть и слабая, все еще жила во мне. Поэтому, несмотря ни на что, я надевал наушники и вслушивался в пустоту.

Однажды морозным зимним вечером мое одиночество нарушил непрошеный гость – участковый уполномоченный полиции. Менты с добром не приходят, поэтому я встретил его с охотничьим карабином в руках.

– Я так и знал, что ты не улетел, – полицейский совсем не испугался, а, наоборот, довольно приветливо улыбнулся. – Не помнишь меня? Я же Витя-историк. Мы же с тобой в общежитии в одной комнате жили, пока ты на Ирке не женился.

– Витек? Ну ты и раскабанел!

– Знамо дело, государственный паек как-никак, – Витя похлопал себя по животу.

– Ну, проходи, выпьем-закусим, раз так. – Теперь встретить старого знакомого – настоящее чудо, поэтому мы побросали оружие и обнялись.

Просидели дотемна. Сначала рассказали друг другу, как докатились до жизни такой: я – до продажи личности, Витька – до полицейской службы. Потом я завел дизель и сказал:

– Извини, у меня эфир. Не могу пропустить. Ты подожди, еще посидим, музыку послушаем. Помнишь наших электронщиков? У меня есть запись, наш студенческий джем-сейшен. Эх, жаль, Ирки нет.

– Помянем, – сказал Витек и закрыл рот рукой так, будто ляпнул лишнего.

– Да ты что, Ирка же улетела, а не умерла. Или ты про отца? – И тут по Витькиным глазам я понял, что он не про отца. Через секунду я повалил его на пол, затянул на шее форменное кашне и стал душить, приговаривая: «А ну, говори, мусор, где моя жена». Когда Витька захрипел, я испугался и отпустил его.

– Я думал, ты догадываешься, – сказал он, когда продышался и прокашлялся, – про всю эту ерунду с Марсом. Ну, сам подумай, американцы слетали, исследовали, а жить там не стали. Китайцы только роботов-наблюдателей оставили. А наша матушка-Россия, впереди планеты всей, давай, значит, заселять безжизненную планету. С чего бы это? Территории, что ли, не хватало?

– Я Ирке всегда говорил, что это странно.

– В России остались три обжитые полоски земли: одна – вдоль нефтяной трубы, вторая – вдоль газопровода и третья – вдоль нашего ТАМа. Те, кому удалось присосаться к этим артериям, – ликвидный народ. Те, что не смогли, – биомусор. А кто будет лишние рты кормить? В Москве ж не демократы американские и не леваки европейские заседают, чтобы неудачникам пособия назначать. Вот они и разрекламировали Марс, чтобы лишние люди сами просились улететь.

– Это я, допустим, и сам подозревал. Ты лучше скажи, почему ты Ирку заживо хоронишь? Что, там, на Марсе, совсем плохо?

– Нет никакого Марса, братан. С наших космодромов просто капсулы на высокие околоземные орбиты выводят, и все. Просто стреляют в космос живыми людьми. Они летят-летят, а потом бац – дышать трудно, а потом бац – кровь носом пошла. И тогда до них доходит, что их просто выбросили. Но обратной дороги нет. И умирают они в страшных муках от удушья.

– Не может быть, уже бы все знали. Хотя бы слухи разные ходили. Такое не скроешь.

Витя усмехнулся:

– Люди две тысячи лет верили, что их после смерти в царствие небесное пустят. Находились те, кто кричал им: «Очнитесь, это выдумки, давайте жить здесь и сейчас!» Так их под одобрительное улюлюканье толпы сжигали на кострах. Были и те, кто, узнав правду про Марс, писали в интернете и рассылали предупреждения в мессенджерах. Их арестовывали за распространение заведомо лживой информации, пытали в тюрьмах, убивали. И самое главное – над ними смеялись как над врагами прогресса.

– Фейкмейкеры! – вспомнил я старое словечко, которое последний раз слышал еще в институте. Оно стояло в ряду таких понятий, как «алхимики», «лжеученые», «антипрививочники», «утописты». – И давно ты догадался?

– Я не догадался. Хотя мог бы, на историка все-таки учился. Но узнал я обо всем, когда нас в Москву командировали – бунт на космодроме подавлять. Ученые тогда психанули. Понять их можно, они же на инженеров, а не на палачей в институтах учились. Стали срывать пуски, саботаж устроили. Мы их из пулеметов тогда. Страшно вспомнить. С меня еще подписку о неразглашении взяли.

Я вспомнил, как мы с Иркой обсуждали новость про забастовку ракетчиков. Она тогда сказала: «Работникам космической отрасли стало обидно, что старты ракет обслуживают они, а летят другие». Теперь же все стало на свои места.

– И что, не разглашаешь? – спросил я Витю и наполнил стаканы.

– Раньше разглашал. Сына пытался отговорить лететь. Но куда там, пальцем у виска покрутил и отчалил вместе с невесткой.

– Как же ты их отпустил?

– А ты свою Ирку мог остановить? – На этот вопрос у меня не было ответа.

Мы просидели до утра. В основном молчали и слушали музыку. Утром Витя сказал, что семья, которой я продал документы, улетела. Значит, карабин числится на мертвом человеке, и это непорядок.

– А чем я буду волков отгонять?

– Я тебе арбалет подарю. Изъял у одного сумасшедшего бродяги. Он поджигал стрелы и стрелял в сторону ТАМа. Надеялся китайскую фуру спалить. Сам из разорившихся фермеров. Орудие изготовил из тракторной рессоры. Вещь!

Когда Витька уехал, я по привычке проверил сообщения. Бывший начальник моей пожарной части просил перезвонить. Оказалось, совсем недалеко, в ста километрах в сторону Пекина, прямо на трассе строится большой пожарно-спасательный комплекс. Шефа уже назначили на должность и поручили набрать четыре караула из надежных парней с опытом работы.

– Китайские автопоезда управляются искусственным интеллектом, но компьютеры, как и любая техника, дают сбой. И тогда кому-то приходится растаскивать искореженные прицепы и тушить разлитое топливо. Пожарюги снова нужны государству. Еще не вечер, поработаем, поживем! – говорил он спокойно и бодро, как отец, когда уговаривал брать в аренду государственный гектар.

– Спасибо за предложение, – ответил я, – но ничего не получится. Я продал паспорт, чип и удостоверение пожарного. Вы разговариваете с мертвым человеком.

Некоторое время я пребывал в прострации: чистил двор от снега, кормил скотину, мыл в доме полы. Но однажды, посреди ночи, я открыл глаза и сел на кровати.

– Арбалет! Конечно же, арбалет – это вещь!

Следующей ночью я остановил машину на дороге, что вела к имению министра. Близко подъезжать побоялся и прошел остаток пути полем. Снег был глубокий, арбалет тяжелый – пока шел, я запыхался и вспотел.

Днем я пропитал ветошь бензином и обмотал ей стрелы. Расчет был на то, что стрела пролетит над эфэсбэшными постами и воткнется в крышу. Поскольку утеплитель под кровлей из древесной дранки, огонь быстро распространится по перекрытиям, и через пятнадцать минут барский дом займется открытым огнем.

Конечно, пожар не спасет ненужных на своей земле людей. Конечно, наши поселки и города продолжат вымирать. Конечно, хозяева нефте- и газопроводов продолжат богатеть. Конечно, начальник ТАМа выстроит новый, может, еще более красивый дом. Конечно, да. Но завтра утром он будет стоять на снегу и грустно смотреть на пепелище. Любишь все, как в старину, барин? Так получай же «красного петуха»!

Я зарядил первую стрелу, поджег ее и выстрелил. Огонек улетел в безлунное черное небо и внезапно погас. «Хм, наверное, ветром потушило», – подумал я. Второй стреле я дал разгореться перед тем, как запустить. Но в небе она потухла быстрее, чем первая. Третья, четвертая, пятая. Стрелы гасли, не успевая даже отлететь на порядочное расстояние. Я запустил последнюю. Она рассыпалась в пыль прямо у меня над головой. Лазерный луч, черт бы его побрал. Значит, в усадьбе работает радар и самонаводящаяся пушка. Наврал министр, что у него все по старинке. Ничего не вышло, а жаль!

Инстинктивно я рванул к машине, хотя спасаться было бесполезно. Через мгновенье надо мной завис вертолет, пулеметные очереди взрыхлили снег. Обожгло спину и ноги. Я упал, в легких заклокотало, во рту стало солоно от крови. Я сжал кулаки и представил, что мы с Иркой задыхаемся в марсианской ракете. Все-таки надо было лететь, вместе и помирать веселей!

Сергей Жигарев. На грани

Красная пыль взовьется вверх из-под сапог. Бойко заберется по скале повыше, чтобы полюбоваться восходом. Поднимающееся над горизонтом солнце окрасит тщедушную атмосферу в нежные, призрачно голубые цвета. Вскоре под солнечными лучами ландшафт поблекнет, его палитра станет охряной и почти монотонной, а камни и скалы застынут темными пятнами, в беспорядке разбросанными по поверхности после недавней пылевой бури.

Дни здесь предсказуемо однообразны, но восходы и закаты подобны нерукотворным лучезарным картинам.

График работ на Марсе сверхплотный, и Бойко чувствует, как под давлением времени какие-то глубинные структуры психики преображаются, чтобы обеспечить выживание и работоспособность. К исходу дня иссушающая усталость одолевает участников экспедиции, и у Бойко не хватает сил, чтобы насладиться тернеровским пейзажем. Восходы – это другое дело.

Бойко бросит еще один взгляд на Солнце. Оно заметно меньше, чем видится с Земли, огромность расстояний и умаление светила пробудят в Бойко чувство одиночества. Тяжелым вздохом Бойко поприветствует новый день, а затем побредет к спящей Энуме.

Фигурка в белом скафандре замрет недвижимой на заднем сиденье ровера. Ремень безопасности будет удерживать спящую Энуму от случайного падения. Рядом багаж – дополнительные баллоны с кислородом.

Прошедшая ночь выдалась бессонной и сумбурной. Руководитель миссии объявил срочный сбор, и они спешно собирались в дорогу. Решено было оставить оборудование на месте, чтобы не инсталлировать его заново после возвращения. Оба – и Бойко, и Энума – были уверены, что внезапное собрание лишь неудобная формальность, прописанная в каком-то утвержденном на Земле протоколе по случаю мощной вспышки на Солнце. Или своеволие руководителя, решившего напомнить остальным о себе и своих полномочиях.

Энума предложила вместо трансмода, который заодно служил им передвижной лабораторией и домом, использовать легкий ровер. Несколько лишних доз радиации уже не пугали, и они отправились в путь налегке.

При виде Энумы, ее белоснежного скафандра, скрывающего полноватую где надо фигурку, Бойко почувствует несвойственный прилив нежности. Согласно плану логистики они должны достичь места назначения на исходе этого сола, и Бойко решит поторопиться, сядет на место водителя и нажмет кнопку запуска.

Двигатель заурчит под сиденьем, словно в недовольстве от прерванного сна. Бойко почувствует вибрацию машины как дрожь зверя, готового преследовать добычу.

Она совершенна. Машина – результат трудов лучших ученых и инженеров. Конструкция багги. Сверхпрочные сплавы. Шедевр дизайна и эргономики. Цвет, под стать планете, красный. Того восхитительного оттенка, в который дети раскрашивают пожарные машины.

В ее сердце – двигатель, работающий на энергии распада плутония-238.

Радиация привычна Бойко. Несколько месяцев участники экспедиции пытались скрыться от нее на борту космического корабля, пока тот не доставил их к планете. Они высадились на Марсе, истощенные перелетом. Дряблые мышцы, уменьшившиеся в размере сердца и анемия, понизившееся содержание кальция в костях, проблемы с иммунной системой и психикой.

«Голые люди на голой земле… С поправкой на необходимость носить скафандр», – подумает Бойко, тронет рукоятку управления и пошлет ровер вперед, ко второму хранилищу.

Трещина в марсианском грунте расколет жизнь Бойко на до и после.

Подобное уже происходило неоднократно. Ретроспективный взгляд, брошенный на биографию Бойко, обнаруживает в ней множество неравных ломаных отрезков, определяющих вектор судьбы.

У Бойко не будет времени задуматься над этим. Трещина незаметно заползет под колесо ровера и начнет быстро расширяться. Управляемая Бойко машина даст крен. Когда расщелина проглотит правое переднее колесо, ровер продолжит двигаться и перевернется вверх дном.

Повиснув на ремне безопасности, Бойко посмотрит назад. Белый скафандр неподвижен. Бойко выскользнет из поломанных стоек ровера и подойдет к Энуме. Она тоже окажется поломанной, замрет в неестественной позе. По лицевому щитку ее скафандра серебристо зазмеится еще одна трещина. Энума мертва, как ницшеанский бог.

Бойко положит тело Энумы рядом с ровером и подумает, что один из пролетающих сверху спутников, напрягая зоркие линзы и алгоритмы распознавания образов, примет ее за сломавшуюся игрушку. Хрупкий механизм, вышедший из строя.

Бойко осмотрит место крушения. Перевернутый ровер продолжит шевелить колесами в предсмертной судороге, радио разрушено. Единственная сомнительная удача – уцелевшие баллоны с кислородом. Бойко оттащит их в сторонку и добавит к ним тот, что отсоединит от скафандра Энумы. Перенесет от ровера ящик с аварийным комплектом.

Затем Бойко займется похоронами, соберет окрестные камни и засыплет ими некогда белый скафандр.

Острым штырьком Бойко выцарапает на камне «Э. Элиш» и положит тот у изголовья. После перерыва соорудит из двух металлических реек, используемых для геодезических работ, подобие креста и водрузит его на груду камней.

Бойко неизвестно, была ли Энума верующей и какую религию она исповедовала. Воздвигнутый крест не сакральный символ. Земные знаки на Марсе утратили свои силы и смыслы. Теперь крест послужит отметкой, удобной для спутниковой навигации, если, конечно, кому-то однажды понадобится найти могилу Элиш.

Покончив с печальным церемониалом, Бойко пороется в аварийном ящичке и найдет среди ремкомплектов для скафандра и бесполезных аптечек ракетницу. Резким жестом нацелит ее вверх, в чужое небо, и выстрелит – один раз, затем второй. Сядет рядом с перевернутым ровером и будет смотреть, как распустятся в небе два огненно-красных цветка.

На встроенном экране перед глазами Бойко побегут цифры, отсчитывающие количество оставшегося кислорода. Чтобы меньше огорчаться от цифр и скорости убывания кислорода, Бойко добавит в программу данные по запасным баллонам, и зеленый столбик в углу экрана жизнерадостно подпрыгнет на несколько делений.

Встроенные в скафандр устройства и датчики столь умны и автономны, что подчас Бойко чувствует себя балластом, мешающим их идеальному функционированию.

Теперь Бойко расчислит имеющееся время и возможные маршруты других экспедиционных двоек. Велик шанс, что сигнал заметят и помощь придет.

Бойко обреченно будет ждать спасения.

Трансмод модели «Конестога» видно издалека. Огромный, в два этажа, модуль покажется точкой на изломе марсианского скайлайна и будет быстро увеличиваться в размерах. Он доберется до Бойко за считаные часы.

Приветственно распахнется шлюз. После необходимых процедур Бойко снимет предохраняющий скафандр и по узкой лесенке поднимется на второй этаж в кабину водителя, она же жилой отсек.

В тесном, душном пространстве двое – согласно штатной вместимости трансмода. Бойко бросит быстрый взгляд на Ширну. Им случалось общаться по видеосвязи, когда никого не было рядом. Тогда они использовали гаптические игрушки с механизмом силовой обратной связи.

Ширна прилетела на Марс с другой экспедицией, спонсоры которой планировали поднять капитал на волне хайпа от марсианских новостей. Но с монетизацией не заладилось. Места в топ-тен постоянно занимали оргии луненьких ричей, а марсианские вайбы мало кому были интересны. Долгосрочный контракт Ширны вынудил ее остаться на планете, в отличие от прочих трендсеттеров. После отбытия последнего из компаньонов она совсем растерялась и пребывала в депрессии, пока, пользуясь случаем, Ватив не взял ее под свою опеку.

Вживую Бойко увидит ее впервые. Девушка привстанет с небольшого диванчика, чтобы обнять Бойко и звонко чмокнуть в щеку.

С водительского сиденья, не оборачиваясь, Ватив прервет ее приветствия:

– А что с Энумой?

– Она мертва. – Бойко подумает и добавит: – Несчастный случай с ровером.

Ширна взмахнет руками и широко раскроет глаза:

– Как жаль! Мое сердечко сейчас разобьется…

Бойко решит, что общаться экранно было как-то привычнее и проще.

– Очень не вовремя, – скажет Ватив. – Если что-то выходит из строя, рушится все.

Он так и не обернется, демонстрируя собеседникам массивный затылок и короткую армейскую стрижку. Бойко смахнет с диванчика тойбокс, внутри которого трусики с леопардовым принтом, что-то кожаное с изобилием застежек-молний из блестящего металла и пара крикливо разноцветных страпонов.

– Есть новости от Гэвэла?

– Только то, что он сообщил, созывая всех к Корзине. Вспышка на Солнце повредила спутники и лишила нас связи с Землей.

– Это уже случалось, и раньше экстренного сбора не объявляли.

– Думаю, он что-то недоговаривает.

Бойко согласится с Вативом. Еще на Земле тот поднаторел в бюрократических интригах и особенностях мышления руководящего состава, раздавая гумпо в странах Европы и Латинской Америки и собирая мусор на океанских побережьях.

Ширна положит руку на колено Бойко в знак поддержки. Красивая ухоженная ладонь с ноготками, выкрашенными в зеленый. На ногте левого мизинца любовно и тщательно нарисована божья коровка.

– Малыш… – В голосе Ватива скрипнут нотки раздражения. – Ты, наверное, устала. Тебе нужно лечь поспать.

– Но, Дери… – рискнет возразить девушка.

– Не спорь. Ты в таком состоянии, что сама не знаешь, что тебе нужно.

Ширна послушно проберется на спальное место и затихнет. Бойко еще раз осмотрит кабину. На одной из стен увеличенное изображение марсианского сфинкса со старого снимка, сделанного еще «Викингом-1». Кто-то пририсовал сфинксу короткие черные усики.

На другой стене фотографии мертвых марсоходов. Curiosity, Opportunity, Zhurong и Perseverance – все они мертвы и замерли на фото в нелепых позах, несовместимых с продолжением миссии.

На каждой фотографии координаты точки, где машина обрела покой. Когда-то Ватив говорил, что хочет устроить экскурсию для интересантов. Они бы двигались маршрутами роверов, исследуя марсианские кратеры и долины и переходя от могилы к могиле.

Бойко подумает, что такое путешествие, даже виртуальное, вряд ли заинтересует кого-то из землян. В мире высоких скоростей и плоских экранов хватает своих проблем, особенно после того, как четвертая промышленная едва не споткнулась о третью мировую.

Говорить об этом вслух Бойко не станет, чтобы не разозлить Ватива. Незадолго до отбытия на Марс он начал детранзишн, и гендерное путешествие проходит непросто.

Возникшая тишина напомнит Бойко об Энуме, ее бархатном голосе и нежной, угольного оттенка коже. Бойко ощутит чувство вины, а затем злость и ярость. Бойко разъярится на эту ржавую планету и на создателей неуклюжего ровера, на своих живых и беззаботных спутников и на Энуму, которая оставила Бойко в одиночестве.

Ярость Бойко нетерпелива и не знает разбора, она темна, глубока и дышит огнем, ярость и уязвима, и беспощадна, и вспыльчива, и жестока, ярость не помнит прошлого и о будущем не мыслит, ярость не сомневается и не прощает, подчиняет, неистовствует и все сокрушает.

Именно ярость и толика отчаяния привели Бойко на Марс.

Дальнейший путь они проделают в молчании.

«Конестога» доберется до места назначения на закате. Трансмод прекратит движение, замрет посреди марсианской пустоши. Распознать Корзину стороннему наблюдателю даже с помощью современной оптической системы невозможно. Здесь нет ни опознавательных знаков, ни видимых искусственных конструкций.

Хранилище таится под поверхностью, уходит вглубь на десятки метров. Для его создания строительные роботы расширили пустоты лавовых трубок, извлекли и утилизировали тонны породы, обеспечили сейсмозащиту на случай крайне маловероятных в этом районе марсотрясений, установили реакторы, способные обеспечить автономное функционирование хранилища на протяжении нескольких столетий.

Были созданы и жилые пространства для сервисной команды и специалистов на случай расконсервации хранилища. Спасаясь от радиации и пылевых бурь, человечество на Марсе забиралось все глубже, подобно мелким осторожным зверькам.

«Словно землеройки, – подумает Бойко. – Землеройки или кроты. Только не крысы».

Бойко ненавидит крыс.

Других трансмодов и роверов рядом со второй Корзиной нет. Это плохой знак. Несколько команд находились к точке сбора ближе, чем лагеря Бойко и Дери, и им следовало уже быть на месте.

По сигналу с трансмода часть поверхности вздрогнет и придет в движение. Красный от нанесенной пыли квадрат поднимется на несколько сантиметров и отъедет в сторону, открывая путь к Корзине. Экипаж «Конестоги» начнет неспешный спуск.

И снова процедуры шлюзования. Постороннее и потенциально вредоносное не должно проникнуть в хранилище.

В помещениях по ту сторону шлюза – пластик и хромированный металл, на стенах – фотографии земных пейзажей, много воды и леса. Ничто в интерьере не выдает инопланетного местонахождения. Философы, которые утверждали, что марсианские поселения станут новым началом для человечества, предложат альтернативный путь развития цивилизации, ошиблись.

На другой планете человек воспроизводит прежние, привычные ему структуры. В пространстве и в коммуникациях, в мышлении и в иерархиях власти. В идеалах и в целеполагании раз за разом будут повторяться одни и те же земные паттерны, сформированные всей историей человечества.

Факап философов не слишком беспокоит Бойко.

Гэвэл, худой и очень рослый блондин в синей олимпийке, встретит их у выхода из шлюзовой камеры.

– Добро пожаловать, – с иронией в голосе поприветствует он прибывших. – Вы первые, через полчаса митинг в зале собраний.

Исполнив предписанный протоколом ритуал приветствия, Гэвэл заковыляет обратно. Как у всякого высокорейтингового кодера, у Гэвэла странные отношения с собственным телом, словно кто-то расцифровал его сознание из безупречно отлаженной программной среды в неуклюжую телесную оболочку.

Он обернется на вошедших и спросит:

– А, кстати, где Элиш?

– Она умерла, – грустным голосом ответит Ширна, – и мое сердечко разрывается от боли.

Гэвэл поднимет бровь в удивлении и промолчит. Промолчит и Бойко, не желая ничего разъяснять, проскользнет мимо руководителя миссии в жилые помещения, а затем зайдет в индивидуальный жилой отсек и затолкает под койку зачем-то прихваченный с собой ящик со снарягой, прихваченный с ровера.

К намеченному часу Бойко придет в столовую. Остальные уже на месте.

– Насколько все плохо? – спросит Ватив.

– Полный дизрапт, – ответит Гэвэл и, помолчав немного, добавит: – Связь с Землей пропала, но на самом деле все намного хуже. Пять из девяти оборудованных нами хранилищ перестали передавать данные телеметрии. Может быть, это коммуникационные проблемы. А может быть, Корзины разрушены и весь материал пропал или испорчен.

– Это легко проверить, – заметит Бойко, – достаточно…

– Недостаточно, – ответит Гэвэл. Его нейл-арт выдержан в строгом стиле, ногти окрашены поочередно в черный и белый, и когда он нервно затарабанит пальцами по столу, покажется, что еще немного и зазвучит пианино. – Команда Бергольо, которую я послал к шестой Корзине, не вернулась. И на связь не выходит.

– Пылевая буря, – предположит Ватив.

– Тогда почему не поступают данные от хранилищ?

– Не нервничай, Гэвэл. – Ширна погладит его по плечу. – Не выходи из себя.

Бойко решит, что Гэвэл вполне может счесть это оскорблением. Во время перелета его аугменты были повреждены, пострадала и внешняя память. Воспоминания Гэвэла, тщательно отсортированные, размеченные таймкодом и протэгованные, канули в лету. И его идентичность как совокупность опыта, воспоминаний и аккаунтов изменилась необратимо.

Несмотря на серьезное ухудшение когнитивных способностей и резкие перепады настроения Гэвэла, желающих занять его место руководителя миссии не было. Да и адекватную замену сложно найти. Иногда Бойко кажется, что радиация и условия пребывания на Марсе сказались на всех миссионерах и внутренние ресурсы их здравомыслия стремительно истончаются.

Разговор прервет сигнал о том, что еще один трансмод достиг хранилища. Вопреки требованиям протокола никто не выйдет встречать новоприбывших, но и обсуждение сойдет на нет. Через несколько минут ожидания в зал маленьким смерчем ворвется Чжун Куй. Его небольшой рост восполняет подвижная энергичность и словоохотливость.

На Марсе Чжун Куй отвечает за строительство хранилищ и прочих объектов, но на Земле, среди немногочисленных поклонников, он известен как поэт. Он покинул Землю, по его собственным словам, чтобы видеть в ночном небе звезды, а не сетки коммуникационных спутников. Бойко считает его ноншалантным горемыкой, цитируя самого Чжуна.

Попытки ознакомиться с его поэмами – то ли о постчеловечестве и метамодернизме, то ли о метачеловечестве и постмодернизме – завершились у Бойко на первых же страницах, но Энума, неофициальный хронист миссии, оценивала эти поэтические эксперименты высоко и признавала Чжуна респектуемым поэтом.

– Плохие новости для хорошей компании, – с порога заявит Чжун Куй и бросит на стол видеоноситель. – Сапли погибла.

Кто-то включит монитор, и по экрану пробежит стартовая рябь, затем появится изображение строительной площадки. Маленькие стройботы ездят туда и сюда, перемещая огромные блоки. Другие, более крупные и медлительные, водружают блоки друг на друга. Мошкарой снующие в разряженной марсианской атмосфере дроны ведут аэросъемку.

Запись переключится на камеру одного из дронов. Взгляд, брошенный сверху, сделает замысел очевидным. Итогом работы должен быть гигантский горельеф, сравнимый размерами со сфинксом Кидонии. Это памятник первым человеку и человечице на Марсе. Они будут стоять в полный рост, обняв друг друга. Правая рука мужчины отобразит Абхая-мудру, ладонь женщины поднимется в приветственном жесте.

Сооружение далеко от завершения. Часть будущей пиктограммы размечают временные борозды на поверхности, часть существует лишь в виде чертежей в памяти строительных ботов.

Когда камера переключится снова, на экране появятся двое. Они стоят у возводимой кладки и что-то живо обсуждают. Фигурка поменьше обильно жестикулирует, затем прекращает разговор и идет к видеокамере, на полпути оборачивается на шум и бежит назад, где упавший блок погребает под собой Сапли.

Работа останавливается, стройботы замирают, и, кажется, даже дроны застывают в воздухе, как в янтаре. Камера запечатлевает судорожную суету и стенания Чжуна Куя – на взгляд Бойко, несколько театральные.

Действия и крики Чжуна уже не в силах ничего изменить. Сапли Чейн мертва, как общество изобилия.

Все замолчат. Ширна прикроет лицо ладонями.

– Что же, для веселья планета эта мало оборудована, – процитирует Чжун строку из какого-то древнего отчета.

– Все очень странно, – скажет Ватив. – Мы столкнулись с последовательностью вроде бы случайных событий: солнечная и пылевая бури, смерть Энумы и гибель Сапли, отсутствие связи с Землей и хранилищами… И каждое из этих событий усложняет наше положение на Марсе.

– Не просто наше положение, но выполнение нашей миссии, – добавит Гэвэл. – Бэкап под угрозой.

В голову Бойко придет спасительная мысль о том, что причиной гибели Энумы была не роковая оплошность, а чья-то злая воля. Кто-то мог взломать навигационную систему ровера и сделать приоритетными самые опасные маршруты. Маленький пылевой смерч ярости проснется внутри Бойко, напомнит, что нервы на пределе.

– Я же говорил, идея с самого начала была сомнительной. – Чжун снова проявит недоверие к проекту. – Ради этого не стоило лететь на другую планету.

– Никто всерьез не занимается земледелием на Шпицбергене, – Гэвэл снова использует аргумент, явно услышанный где-то в верхах, – но банк семян находится именно там. Потому что там безопасно.

– Зато здесь теперь не очень-то безопасно. Происходящее похоже на спланированную атаку, – рассудительно заметит Ватив. – Под угрозой не только будущее проекта, но и наши жизни. Находиться здесь очень рискованно.

Бойко подумает о том, что многие на Земле, терзаемой природными и рукотворными катастрофами, предпочли бы поменяться местами с участниками миссии.

История человечества всегда была историей минимизации рисков. Даже переход от охоты к земледелию и скотоводству был вызван стремлением к большей стабильности пропитания. Хотя, учили Бойко на курсе антропологии, земледелие требовало больших затрат времени и энергии, чем охота. И путешествия в новые земли оставались уделом одиночек, делом случайным – пока эти территории не сулили решить больше существующих проблем, чем могли создать новых. В стремлении снизить неопределенность мифы и ритуалы сменились правилами и регламентами. Освоение Марса, попытка выхода человечества за пределы земной атмосферы преследуют ту же цель. Не жажда открытий, но стремление сохранить себя. В условиях, когда системы, поддерживающие существование современной цивилизации, стали настолько сложны, что неизбежная ошибка приведет к катастрофическим последствиям.

– Мы должны позаботиться о хранилищах, – скажет Гэвэл.

– А что мы можем сделать? – скажет Ватив. – Мы не первопроходцы и не герои фронтира. Мы просто сервисная команда, в чьих должностных инструкциях прописана обязанность создавать и обслуживать хранилища. Действовать наобум слишком рискованно. К тому же нам неизвестен источник угрозы.

– Это марсиане, – с неожиданной убежденностью в голосе скажет прежде молчавшая Ширна. – Они скрывались от нас в подземных городах, а сейчас…

– Никаких марсиан не существует, Ширна! – осадит ее Ватив. – Это кто-то из нас. Кто-то по неизвестной причине решил уничтожить всех землян на Марсе, а заодно и все Корзины.

– Зачем кому-то из нас так поступать?

– Как изрек древний мудрец, существо вне полиса может быть только либо ангелом, либо зверем, а мы слишком далеко от родной планеты, – скажет поэт.

– Иначе говоря, кому-то могло выжечь мозги радиацией, – уточнит Ватив.

– Или у кого-то баги в софте. – Гэвэл выразительно постучит пальцем по своей собственной голове.

– В любом случае мы здесь как скворцы на сковородке, – заключит Чжун Куй.

– Думаю, что это марсиане, – повторит Ширна. – Они хотят отомстить нам.

– За что? – удивится Бойко.

– За то… За то, что мы хотим сделать с их планетой то же, что сделали со своей. Или они нас просто не любят. – Ширна немного помолчит и добавит с вызовом: – Если это дух древнего марсианина, он мог принять форму человека и притвориться одним из нас. Пока тело настоящего человека валяется на дне долины Маринер, марсианский дух действует под прикрытием человеческой плоти.

– Тогда мы вряд ли сможем разоблачить его.

– Почему?

– Перед тем как искать марсианина, стоило бы понять, что есть человек, – философски заметит Чжун Куй. – Мне кажется, с этим могут возникнуть проблемы.

– Двуногое без перьев? – предложит Ватив.

– Близко, но слишком широко, надо бы сузить, – скажет Чжун. – Идентичность – это границы. А прежние границы, определяющие человека и человечество, уже разрушены и размыты. Какие-то были отброшены с радостью как пережитки прошлого. Какие-то были отодвинуты развитием технологией. А какие-то и вовсе оказались иллюзорными, придуманными. Человечество преодолело барьер планетарного тяготения и устремилось к другим небесным телам. Человек, его сознание, способность мыслить и чувствовать вышли за пределы двух квадратных метров кожного покрова. Мы стоим на пороге радикальных изменений. Что за гранью – неизвестно, но само понятие человечества и человека предстоит переосмыслить и сформулировать заново.

– Как раз в этом столкновение с внеземной цивилизацией могло бы помочь.

Ватив выскажет здравую мысль, но у Бойко найдется собственное соображение о том, что сделает человечество, едва повстречавшись с чужаками: постарается уничтожить их.

– Предположим, – неохотно начнет Гэвэл, – предположим, что смерти и повреждения хранилищ – это дело рук марсиан. И один из обладателей этих рук сейчас среди нас…

– Нежнятина ты моя, – довольная Ширна улыбнется, демонстрируя серебряные скайсы, и потянется поцеловать Гэвэла, но сдаст назад под суровым взглядом Ватива.

– Пойнт в том, что это ничего не меняет. Если поверить в реальность марсианского демона, то мы можем предположить вообще что угодно. Например, что демон способен не только принимать облик человека, но и подселяться в его сознание и ждать подходящего момента для пробуждения, – скажет Гэвэл. – Тогда мы тем более не сможем разоблачить его. Зато мы можем подозревать друг друга. Боюсь, теперь нам остается только ждать. Восстановления связи с Землей, появления остальных миссионеров, прибытия новой экспедиции… Ну, или саморазоблачения демона.

– Рискованная стратегия, – заметит Ватив, – но что нам еще остается?

– Что же, – резюмирует Гэвэл, – тогда поисками призраков заниматься мы не будем. А будем ждать новостей. Всем спокойной ночи.

Он выйдет за дверь, за ним последуют остальные, и зал опустеет.

Бойко задумается о том, кто может стоять за всеми эти смертями и катастрофами. Версия с участием марсианина сомнительна. Скорее, это дело рук человеческих. Вот только чьих именно?

Марс жестко стелет, но корни происходящего должны восходить к делам земным. Бойко довелось украдкой изучить личные дела коллег по миссии, и в анамнезе каждого есть изъян, способный расшатать психику, особенно под влиянием местных условий, и подтолкнуть к совершению преступления.

Гэвэл появился на свет в результате митохондриальной заместительной терапии. У матери, которая выносила и родила его, были проблемы со здоровьем, и, чтобы не передавать генетическое заболевание по наследству, для зачатия использовали донорскую яйцеклетку.

Судя по нескольким судебным искам, в которых Гэвэл выступал соответчиком, отношения в сородительстве не заладились, и вряд ли, по предположению Бойко, эти перипетии положительно сказались на психическом здоровье мальчика.

Ватив родился крепким, совершенно здоровым ребенком, как и планировали его родители. Старший брат Ватива страдал синдромом Швахмана – Даймонда и нуждался в трансплантации костного мозга. Подходящего донора не нашлось, и родители с помощью репродуктологов завели ребенка, лишенного наследственных болезней. Едва позволил возраст, Ватив стал донором для своего брата. Иных подробностей в досье не приводилось, но и этого хватит для обоснованных подозрений.

В биографии Чжуна Куя нет ничего такого, но респектуемым поэтам Бойко тоже не доверяет.

Бойко подумает, что они могут никогда не узнать подлинного виновника произошедших бедствий. Поиск истины давно стал делом хлопотливым, практически безнадежным. И совершенно необязательным – при наличии различных мнений и точек зрения следовало лишь выбрать подходящую версию. И ожидать, что она окажется полезной с практической точки зрения.

Чем больше Бойко будет размышлять над произошедшим, тем сильнее будет укрепляться в мысли, что виновник всего – Ватив. Как инженер он легко мог сбить навигацию ровера и подстроить несчастный случай, запрограммировав стройбота. Возможно, решение родителей запрограммировало его на самопожертвование, и теперь он погубит всю миссию вместе с самим собой, чтобы не допустить человеческого присутствия на красной планете.

Бойко припомнит, с каким хладнокровием он отреагировал на известие о смерти Энумы и как равнодушно наблюдал за гибелью Сапли. Ватив все это спланировал и подстроил. Ярость переполнит Бойко при мысли о судьбе пропавших членов миссии и об участи, которую он подготовил собравшимся в хранилище. О том, что ждет Ширну.

Бойко решит действовать. На общем собрании Ватива следует разоблачить и обезвредить, применив самые суровые меры, если таковые потребуются. Лучше так, чем поставить под удар миссию и, высоко вероятно, будущее всего человечества.

Наутро темные подозрения развеются, словно морок. Когда Бойко войдет в зал, зареванная Ширна будет сидеть рядом с Гэвэлом, опустив голову и крупно дрожа всем телом. За другим концом стола Чжун Куй с непроницаемым лицом будет поглощать завтрак.

– Где Ватив? – спросит Бойко, напрягаясь.

– Он, он… – срываясь на плач, ответит Ширна. – Дери мертв.

– Что?

– Он пошел за таблетками, которые забыл в трансмоде, и…

Чжун Куй, оторвавшись от миски с салатом и не произнося ни слова, жестом включит экран, на котором они вчера наблюдали гибель Сапли.

– Запись сделана видеокамерами модулей, они среагировали на движение, – пояснит Гэвэл. – Я скачал их, когда Ширна пришла ко мне за помощью.

Дисплей разделит вертикальная черта, на полиэкране возникнут два неуверенно идущих человека в белых скафандрах. Одна фигурка будет удаляться, другая становиться больше – по мере приближения к «Конестоге»…

– Выключи! – закричит Ширна, и Чжун Куй послушно погасит экран, но девушка уже выбежит из зала.

– Что случилось? – спросит Бойко.

– Ватив вышел на поверхность, и дрон атаковал его. Разбил щиток шлема, порвал защиту скафандра… Ужасная смерть.

Ватив мертв – мертв, как критическое мышление. Бойко в растерянности. Сложная конструкция из предположений и фактов, доказывающая виновность Ватива, разрушена.

– Мы можем установить, кто за этим стоит?

– Если кто-то дерзнет выбраться на поверхность, – Гэвэл разведет руками. – Нужно поймать дрон и доставить его сюда. А заодно прихватить тело.

– Оно еще там?

– Конечно. Покидать хранилище слишком рискованно. Ватив бы этого не одобрил.

– И что ты предлагаешь делать?

Ширна вернется в зал и присядет поближе к Гэвэлу. Она перестанет выглядеть потерянной и о Дери вспоминать больше не будет.

– Я ничего не предлагаю. – Гэвэл застучит пальцами по столу. – Как руководитель миссии я приказываю всем оставаться в хранилище. До моих новых указаний.

– И чего же ты ждешь? – Бойко оглянется на Чжуна в поисках поддержки, но тот останется безучастным. – Что к Корзине вернется кто-то еще? Скорее всего, все они уже мертвы, и ты об этом прекрасно знаешь.

Внезапная догадка осенит Бойко. Конечно, следовало догадаться сразу. Кому сподручнее хакнуть ровер и перепрограммировать стройбота и дрон? Кому, как не высокорейтинговому кодеру? К тому же в статусе руководителя миссии. И Гэвэл долгое время оставался в Корзине один. Он был предоставлен самому себе и мог делать все, что ему заблагорассудится. Например, съездить к соседним хранилищам и уничтожить их.

Однако Гэвэл не даст Бойко вымолвить ни слова.

– Ты знаешь, Бойко, ведь это очень странно. Элиш, которая была с тобой, не вернулась. И никто не знает, что с ней случилось. Зато твоя нелюбовь к Вативу была очевидна каждому.

Ширна продвинется к Гэвэлу еще ближе, словно стараясь спрятаться за ним. Чжун Куй недвижимо замрет у стены.

– И знаешь, – продолжит Гэвэл, – ты уж извини, я заглянул украдкой в твое досье. Ты ведь из биомеханической утробы. Твоя мать была слишком занята, делая карьеру, и не хотела отвлекаться на деторождение. Конечно, раздвигать ноги для этого больше не обязательно. По крайней мере, свои – ведь можно делегировать репродуктивный труд сурмаме. Но она предпочла включить тебя в экспериментальную программу по созданию автоматизированных утроб. Такое вряд ли проходит бесследно, неудивительно, что у тебя снесло крышу. Может быть, ты хочешь избавить бэкап от такой участи? Не допустить подобного здесь, на Марсе?

Бойко вздрогнет от того, как ловко Гэвел отводит от себя подозрения. Пыльная буря ярости зародится внутри и начнет быстро увеличиваться в размерах.

В этот момент Ширна положит руку на ладонь руководителя миссии, и строгую черно-белую чересполосицу украсит яркая божья коровка.

От давления ищущей выход ярости Бойко перестанет слышать разговор землян, его сменят неприличные картинки с участием Ширны и Гэвэла. Картинки обретут цвет, станут объемными и придут в движение перед глазами Бойко, делая существование здесь и сейчас совсем невыносимым. Когда картинки превратятся в бегущую киноленту и к образам добавятся влажные хлюпающие звуки, Бойко встанет из-за стола, едва не опрокинув посуду, и быстрым шагом направится в свой отсек.

Найдя необходимое, Бойко быстро вернется в зал, наставит ствол ракетницы на Гэвэла и выстрелит.

Ширна слетит со стула, забьется в угол и поднимет руки в знак подчинения. Бойко выстрелит второй раз, целясь прямо в ее сердечко. Безнадежно красная кровь зальет ее нагрудный бэдж – так что надпись «Ш. Рмасс» будет едва различима. Ширна мертва, как независимые медиа.

Бойко посмотрит на руководителя миссии. Гэвэл Гаволим безупречно мертв. Мертв, как идея устойчивого развития.

Когда ярость ослабит давление, вернет четкость зрения и слух, Бойко оглядится по сторонам. Куя не видно. Тот бежал из зала, и Бойко решит найти его, чтобы уладить возникшее недоразумение и обо всем договориться.

В отсеке поэта пусто. Чжун затаится, словно крыса, и перед тем, как продолжить поиски, Бойко зайдет к себе за новыми зарядами для ракетницы. Беглец не настолько глуп, чтобы скрыться на поверхности. Останется лишь одно место, где можно спрятаться. Бойко направится вниз, в хранилище.

Звук заполняющего пространство воздуха подтвердит догадку. Бойко ускорит шаг по пологому спуску. Ведущий в хранилище шлюз открыт настежь, внутри темно. Бойко замрет на пороге.

Несколько минут напряженного вслушивания не принесут результата. Бойко поиграет с панелью управления, и хранилище зальет белый свет.

Пространство стерильно. Оно, насколько хватит взгляда Бойко, заполнено длинными рядами одинаковых конструкций в половину человеческого роста. Сотни биомеханических утроб готовы к работе – производству нового человечества. В сейфах вдоль стен дьюаровские сосуды с биологическим материалом, прошедшим процедуру витрификации. Часть отобрана у кратно проверенных доноров, часть сконструирована генетическими инженерами.

Идеальное человечество. Тысячи и тысячи homo ex machina упакованы и ждут своего часа, томятся в стерильных пробирках в ожидании репродуктологов.

Между утробными рядами роботизированные манипуляторы, способные начать производственный процесс по таймеру или радиосигналу. Хранилища в других Корзинах устроены также. Чтобы ни случилось на Земле, популяция человечества может быть восстановлена. И, возможно, это будут лучшие люди, чем прежде.

Чжун Куй выскользнет из-за стойки. Тщедушный респектуемый поэтик наставит на Бойко пистолет. Должно быть, кто-то из риск-менеджеров, купируя неизвестные угрозы, разместил в хранилище небольшой оружейный арсенал.

Чжун посмотрит на Бойко с ненавистью и страхом. И тогда ярость внутри Бойко забьется снова, все сильнее и сильнее. Тишину нарушат – один за другим – два выстрела.

Пуля попадет Яне Бойко в грудь, и ее тело осядет на медленно холодеющий пол. Яна с удовлетворением заметит, что и ее выстрел смертелен. Чжун Куй умрет, как случайная ересь гуманизма.

И все же в почти стерильном пространстве хранилища прозвучит окончательный вопрос:

– Кто ты?

Эдуард Веркин. Крылья

Карантинный отсек был заполнен людьми, больше тысячи, смена; почти все сидели, изучая потолок, стояли лишь некоторые, да и то у стен, чтобы в случае чего успеть ухватиться или привалиться спиной. Мартин подниматься на ноги не спешил – восемнадцать лет в пространстве, но избавиться от сонной лихорадки он не мог до сих пор – голова кружилась, и от этого закручивалось все тело и даже ноги, казалось, что глаза отстают от поворота головы. После трехмесячного сна на ноги торопиться не стоит, лучше смотреть в одну точку, дожидаться, пока вестибулярный аппарат не установит согласие с конечностями.

Мартин старался дышать неглубоко и часто, старался смотреть в потолок, где были изображены яркие красные круги, желтые квадраты и синие треугольники, в прошлый раз он смотрел на треугольники, в этот раз больше подходили круги. Считалось, что первоходы после перенесенного стазиса смотрят на квадраты, это помогает преодолеть головокружение. Потом треугольники. Чем дольше ты в пространстве, тем легче смотреть на круги. А некоторые умудряются держаться на ногах…

Мартин опустил голову.

По проходу между креслами, сильно покачиваясь, приближался полный и лысоватый человек в белом прогулочном костюме. В одной руке у человека была бутылка с лимонного цвета газировкой, в другой – бутылка пустая с непонятными железками внутри. Человек тяжело дышал, он остановился напротив Мартина, вгляделся в него, а затем опустился в соседнее кресло.

– Здравствуйте, – сказал человек.

– Здравствуйте…

Мартин пригляделся и обнаружил, что в пустой бутылке находятся два толстых стальных болта и две латунные гайки, на эти болты накрученные. Болты и гайки. Мартин попытался вспомнить, когда он в последний раз видел их, и понял, что во время студенческой практики, когда они с одногруппниками ради шутки реанимировали паровоз. Откуда в пространстве гайки? Постгибернационные искажения не редкость, скорее, обыденность, Мартин потер глаза, однако болты и гайки не растворились – они действительно помещались в бутылке.

Оригинальный человек сидел напротив.

– У меня тоже глаза вываливаются, – пожаловался человек. – Стазис решительно ужасен! Словно умираешь, воистину полет сквозь смертный сон, и в этом смертном сне… все чешется, чешется…

Человек почесал руку.

– Дело привычки, – ответил Мартин.

– По-моему, к этому нельзя привыкнуть, это невыносимо, каждый раз как в гроб… Одна надежда на синхронистов.

Человек обвел зал бутылкой.

– Смотрите на квадраты, – посоветовал Мартин. – Это стабилизирует вестибулярную систему.

Мартин указал пальцем вверх.

– Ерунда, – отмахнулся человек. – Я смотрел полчаса, не помогает. Лучше ходить и разговаривать, организм адаптируется быстрее. И принимать больше жидкости. Лучше что-нибудь сладкое…

Мартин скривился.

– Надеюсь, к вечеру нас выпустят, – вздохнул человек. – Не хотелось бы просидеть здесь сутки.

– Такого почти не бывает, – успокоил Мартин. – Думаю, часа через полтора карантин снимут.

– Хорошо бы… Чем, кстати, занимаетесь? – поинтересовался сосед.

– Топология многомерного пространства. Фрактальный дизайн. Симметрия сложных структур…

– Одним словом, синхронист, – закончил сосед.

– Здесь все так или иначе синхронисты, – сказал Мартин. – Странно рассчитывать встретить на станции кого-нибудь иного. Я как практик…

– Очень рад! – перебил человек.

Он опять приложился к бутылке с лимонадом и стал болезненно пить. Мартин ждал.

– Очень рад! – повторил человек, допив лимонад. – Очень рад встретить практика! А то здешний контингент – сплошные теоретики! Пять минут назад я беседовал с оператором третьего уровня, и он вкратце изложил мне собственную теорию потока Юнга. И знаете, я впервые действительно понял, что это такое. А ведь оператор уровня – это всего-навсего технический персонал, ну, если выражаться староязом, завхоз. Решительно, команда «Дельфта-2» – увлеченные люди, витают в своих эмпиреях…

Человек покрутил бутылкой над головой.

– А толку нет, – хохотнул он.

– Да-да, синхронистика по-прежнему в грандиозном тупике, – мрачным голосом произнес Мартин.

– Хотите, расскажу анекдот? – тут же спросил человек с бутылками.

И, не дожидаясь разрешения, продолжил:

– У гиперсветчика спрашивают: «Ты слышал, что синхронистика в тупике?» – «А что такое «тупик»?» – спрашивает гиперсветчик. «То же, что и синхронистика».

Мартин вежливо улыбнулся.

– Тем не менее сторонников у нее хватает, – заметил человек. – Даже в Совете.

– Неудивительно, – сказал Мартин. – Гиперсвет даст нам сотню-другую звездных систем, подпространство добавит несколько тысяч, а синхронистика обещает сразу Вселенную. Это больше, чем транспорт, – это смысл. Новая идея для миллиардов землян.

– Необычайно точно сказано! Необычайно! Меня зовут Юджин! Юджин Сандов!

Человек протянул руку, Мартин пожал. Рукопожатие у Сандова было крепким и непростым.

– Очень приятно. Вы, как я понимаю, редкий здесь не синхронист.

– Психолог. Дежурный психолог смены. Вот, подошел познакомиться.

– Профессиональные обязанности? Знакомитесь с экипажем?

Сандов рассмеялся.

– И это, разумеется, тоже, – он вытянул ноги. – Но, надо признаться, к вам мой интерес… более, скажем так, меркантильный. Я на старте заметил у вас интересный знак…

Сандов указал мизинцем на серебряный значок, приколотый к пиджаку Мартина.

– Это лабиринт Уэстлера, насколько я понимаю?

– Фрактал Уистлера, – уточнил Мартин.

– Да, точно, я так и подумал, невозможные объекты… Так вот, я подумал, что если вы занимаетесь такими сложными вещами, то поможете мне с этой штукой.

Сандов потряс бутылкой, болты и гайки внутри со звоном переместились.

– А это что, собственно? – Мартин указал на бутылку.

– Головоломка, – ответил Сандов. – Восьмой уровень. Не поддается, хоть кричи. Надо открутить гайки и вытряхнуть железки, но прикасаться можно только к бутылке. Взглянете?

Сандов протянул бутылку.

– Нет.

– Может, все-таки попробуете?

– Нет, спасибо, – отказался Мартин. – У меня и так… голова поломана. После стазиса…

– Не думается, – Сандов аккуратно постучал бутылкой по голове. – Знакомое состояние.

«Кажется, он неплохой психолог, – подумал Мартин. – Легко работает с порогом вхождения, видимо, большая практика. Иначе быть не может, на «Дельфте-2» нужен хороший психолог… нет, здесь нужен лучший».

– А я вот пристрастился в последнее время, – Сандов разглядывал гайки в бутылке. – Собрал на Земле небольшую коллекцию, вот с собой прихватил… Чтобы скоротать карантин. Сколько, вы говорите, он длится?

– По расписанию около суток, – терпеливо сказал Мартин. – Но не беспокойтесь, нас скоро отпустят, здесь в основном привычные люди.

– Ясно. Я слышал, Дель Рей тоже увлекался подобным, – Сандов потряс бутылкой. – Головоломками. Вы не знаете?

«Может, не такой уж и хороший, – подумал Мартин. – Повторяется. Или это нарочно? Проверка психологической устойчивости. Говорит чушь, повторяет чушь, повторяет еще, смотрит, как экипаж реагирует».

– Нет, – сказал он. – Насколько я знаю, последние годы он ничем, кроме актуатора, не занимался…

– Сам актуатор – та еще головоломка, – улыбнулся Сандов. – Я пытался понять… Если честно, не понял ничего. Хотя, думаю, и сам Юнг не понял бы. Насколько я знаю, всего около половины процента землян способны… к осознанию. Это действительно так?

– Примерно.

– И вы входите в эти полпроцента, – утвердительно сказал Сандов.

– Не повезло, – вздохнул Мартин. – Впрочем, как вы уже заметили, у нас каждый завхоз и Сойер, и Дель Рей, и Сонбати. Сам себе теоретик.

Сандов опять рассмеялся.

Мартин насторожился – психолог явно не так прост, как хочет казаться.

– Завхоз сказал мне, что истинная форма актуатора – песочные часы.

– Он так сказал? – удивился Мартин. – Никогда не думал про часы.

В нем нет ничего похожего на песочные часы, только слепой может видеть в нем их.

– А старший вакуум-мастер, – Сандов скосил глаза в сторону бородатого мужчины, изучающего ассортимент автомата с газировкой, – он уверяет, что актуатор – копия Вавилонской башни. Спиральный конус, состоящий из множества колец и слоев, внутренних и внешних, вращающихся относительно друг друга, примерно как слои в матрешке.

– Я думаю, это больше вопрос по вашей части, – заметил Мартин. – Каждый видит в актуаторе то, что ему близко. Вакуум-мастер увлекается историей и видит Вавилонскую башню, оператор уровня и философ-любитель видит часы, инженер релейной защиты видит реостаты, рельсотроны и рыбу-крылатку, вы… Даже не представляю, что можете увидеть вы как психолог.

Сандов достал бумажный блокнот и деревянный карандаш. И что-то записал.

Или сделал вид, что записал.

– Необычайно интересно! – сказал Сандов. – Но как он все-таки выглядит на самом деле? Общепринятое мнение, что он похож на раковину кембрийского моллюска. И одновременно на японские ворота Тории или на монограмму Альбрехта Дюрера. Честно говоря, не могу представить, как это может совмещаться.

Сандов заглянул в бутылку с гайками.

– А ведь там не только моллюск и ворота, там еще птица.

– Птица? – удивился Мартин. – Не слышал…

– Ну конечно. Я часто вижу птицу. На схемах, разумеется. Я знаю, это такая особенность – каждый видит в нем разное. Вот я и хочу узнать у вас, что видите вы?

– Я?

– Вы. Вы же дизайнер. Вы создали его, пусть и по разработкам Дель Рея. Вы должны его представлять… наиболее точно.

Мартин почесал лоб, задумался.

– Мне, если честно, не терпится посмотреть своими глазами, – сказал Сандов. – Но говорят, что его видно лишь с технической палубы.

– Приходите ко мне, – предложил Мартин. – У меня вид лучше, чем у Афанасьева, – небольшая привилегия дизайнера. Все равно, думаю, работы сегодня не будет, у психолога тоже.

– Спасибо…

Сандов листал блокнот, поглядывал на Мартина, и тот вдруг подумал, что в блокноте есть и про него. Мартин Форд. Руководитель группы дизайна, проект «Дельфт-2». Стабилен. Устойчив к стрессам. Безопасен.

– Восемь лет назад Совет возобновил эксперимент, – сказал Сандов. – И обеспечил работой психологов на много лет вперед. Профдеформации. Выгорание. Фобии. Фрустрации. Пространственный синдром. Вы не представляете, сколько интереснейшего материала можно найти здесь! Психологи мечтают побывать на станции, это все равно что прикоснуться к истории, к величию…

Сандов потряс бутылку – гайки и болты, звякая, переместились.

– Да, эксперимент Сойера окончился чудовищной катастрофой, – Сандов перемещал бутылку, пытаясь открутить гайку с болта. – Изменилась орбита Меркурия, на полтора часа увеличилась активность Солнца, опять же, это теперь в каждом учебнике… ах ты…

Гайка сорвалась, Сандов с досадой встряхнул бутылку.

– Уже семь часов вожусь, – пояснил он. – И ничего… Вот эта латунная гайка должна накрутиться на этот болт… А она не накручивается!

– А вы уверены, что это вообще возможно? – спросил Мартин.

– Как ни странно, да, – кивнул Сандов. – Но у меня всего пятый уровень, а здесь требуется как минимум восьмой. Да уж… Знаете, ведь за сорок лет опыт Сойера оброс слухами, легендами, литературой…

– И даже кино, – улыбнулся Мартин.

– Вы смотрели «Бездну»?! – восхитился Сандов.

– Ее смотрят все синхронные физики, – ответил Мартин. – Без исключения. Это что-то вроде посвящения.

– Прекрасная вещь! Думаю, этот фильм привел в науку на порядок больше людей, чем деятельность общества «Леонардо».

– Согласен…

Сандов вернулся к бутылке с гайками.

– За сорок лет запрета синхронной физики выросло целое поколение ученых, которые стремились этой физикой заниматься, – сказал Сандов. – И когда запрет сняли, в пространство устремились энтузиасты…

Он оглядел карантинный зал.

– Что, впрочем, неудивительно – синхронной физикой может заниматься только большой энтузиаст. Но при столкновении с первыми трудностями энтузиасты начинают люфтить, впадать в уныние, а некоторые и в депрессию. Поэтому психологи на «Дельфте» востребованы, как нигде…

– Да, вы говорили – профдеформации.

Бородач, выбиравший газировку в автомате, неожиданно съехал по стене, кто-то крикнул:

– Человеку плохо!

Психолог попытался выскочить из кресла, но рядом с упавшим уже появилась медицинская команда, человека подняли и усадили в кресло.

– Ничего страшного, – сказал Мартин. – Такое часто случается после полета, скоро придет в себя. Первые разы я тоже падал, потом привык.

– Удивительная архаика, вам не кажется? – Сандов приложил горлышко бутылки к губам, дунул, звук получился печальный. – Мы обладаем сверхсветовой скоростью и до сих пор вынуждены таскаться внутри системы на этих баржах…

– Техника безопасности, ничего не поделаешь, – вздохнул Мартин. – Сверхсвет все еще запрещен на внутренних рейсах.

– Но это же лишено малейшего смысла! Работы Стентона доказывают полную несостоятельность этого запрета!

«Все-таки слишком осведомлен для психолога».

– Соглашусь, – сказал Мартин. – Но, увы, в Департаменте звездоплавания окопались махровые консерваторы. Впрочем, они везде. Земляне удивительно консервативны, в этом их сила. И слабость. Потому…

Со стороны автоматов послышался хохот, и Мартин отметил, что, пожалуй, слишком нервный. Смеялся и пришедший в себя бородач, и окружающие.

– Ротация каждые полтора года, – печально сказал Сандов. – Полутора лет явно мало, психика не успевает восстановиться, про это докладывали почти все мои предшественники. Но энтузиастов за уши не вытащишь из пространства. Вот вы, Мартин, четыре раза подавали рапорт на отказ от рекреации, вы тоже энтузиаст!

«Осведомленный психолог. Неслучайный. Поинтересоваться об истоках подобной осведомленности?»

Мартин не успел.

– Внимание, – произнес усталый голос. – Члены команды с уровнем допуска «А», немедленно пройдите в центр управления.

* * *

Афанасьев похудел, осунулся так, что Мартин его не сразу узнал – за столом сидел старый и поседевший человек, с морщинами и отяжелевшими руками. Афанасьев смотрел не на входящих, а в пол. На столе рядом с ним возвышалась стопка бумаги.

Центр управления заполнился людьми. Должно быть семнадцать человек, но Мартин неожиданно насчитал двадцать три – видимо, за время его отсутствия число специалистов с высшим допуском увеличилось. Мартин отметил несколько новых лиц, но в основном были знакомые. Все напряженно молчали – за все время строительства Афанасьев впервые собирал экстренное совещание.

Беспокойство.

Если бы серьезные сложности, ему бы сообщили на Земле. Вызвали бы, доставили срочным рейсом, нет, ничего серьезного. Актуатор идеален, в нем нет изъянов, он идеален с первой молекулы, с первой пульсации, с ним не может быть проблем.

Но стопка бумаги на столе Афанасьева настораживала. Мартин никогда не видел таких толстых, зачем столько бумаги…

Сандов появился последним, замер на пороге, быстро оглядел присутствующих и занял место в стороне. Понятно, будет изучать. Психолог с допуском «А». Кажется, в прошлые смены таких не было…

– Все в сборе, начну, пожалуй, без лишних предисловий, – сказал Афанасьев.

И голос. Мартин не узнал его, Афанасьев охрип, голос стал слабее, словно горло руководителя проекта сжимали.

– Пока вы пребывали в стазисе, в нашем положении… разумеется, я имею в виду положение станции «Дельфт-2», произошли значительные изменения, – сказал Афанасьев. – Весьма значительные.

И говорил он странно. Слишком официально. Афанасьев никогда так не говорил. Никогда не сидел за столом, обычно расхаживал туда-сюда, размахивал руками. Шутил. Знаток космофольклора, собиратель анекдотов о синхронных физиках.

Присутствующие молчали.

– Сейчас я изложу суть проблемы, – продолжал Афанасьев мертвым голосом. – А потом мы… мы должны принять определенное решение.

Сандов достал блокнот.

– Итак… Примерно месяц назад геологи, работавшие на Равнине Жары на Меркурии, нашли капсулу с «Дельфта», – сообщил Афанасьев. – С первого «Дельфта», разумеется. Капсула идеально сохранилась.

Мартин замер. Остальные затаили дыхание.

– В капсуле содержалось несколько личных вещей и некоторые документы… Вернее, документ. И вещи, и документ были опознаны как принадлежавшие Винсенту Дель Рею. И этот документ… эти записи…

Афанасьев сбился и замолчал, молчал больше минуты, пытаясь сформулировать. Но, похоже, у него не получалось, пауза продолжала длиться. Выручил энергетик.

– Что в них? – спросил он.

– Я думаю, лучше каждому ознакомиться самому. Я сделал копии.

Афанасьев поднялся из-за стола и раздал листы. Они оказались соединены скобами из тонкой стальной проволоки, названия их Мартин вспомнить не мог. Сами листы оказались копиями листов, на которых писал непосредственно сам Дель Рей.

Пахли пылью.

– Вы должны их прочитать, – сказал Афанасьев. – Это недолго, я подожду.

«Почерк у Дель Рея практически каллиграфический, – отметил Мартин, – забавно. Семнадцать страниц. И к концу семнадцатой почерк не дрогнул и не изменился. Если…»

– Это подлинный документ? – спросил вдруг Сандов.

– Да, – кивнул Афанасьев. – Я проверил. Читайте, пожалуйста. Это последнее, что написал Дель Рей.

Мартин представил. За несколько часов до первой синхронизации Дель Рей сидит в своей студии и пишет. Самописцем. Или бамбуковым стилом. Или настоящим гусиным пером. Перед ним за сапфировой стеной в синем вакууме переливается актуатор, и Дель Рей не знает, что жить ему осталось эти самые несколько часов.

Мартин начал читать.

Суть полета проста. К полету готов каждый, всякое существо во Вселенной имеет своим назначением полет, в этом его назначение.

«Интересно, из чего Дель Рей сделал чернила?»

Глупая мысль. Проникла в голову, и пока читал, Мартин думал – из чего же все-таки?

Лишь тех, кто прозяб из чистого семени, выдержит воздух.

В-принципе, это несложно, достаточно иметь сажу, растворитель, масло… Бред. Мартин представил, как Дель Рей отрезает кусок подошвы от ботинка, жжет каучук, растирает сажу и смешивает ее с гидравлической жидкостью.

Лишь те, кто чист, наследуют небо.

Сандов закончил читать первым, сложил листы и теперь посматривал на остальных. Отмечал. Кто морщится, кто кусает губы, кто недоуменно листает и посматривает на остальных.

Мартин дочитал и теперь тоже наблюдал. Ниже солнечного сплетения образовалась тяжесть, неприятная, тошнотворная, никогда ранее не известная.

– Если вы дочитали, предлагаю высказываться, – сказал Афанасьев.

Молчание.

Молчали все. Мартину показалось, что тишина распространяется из центра управления, проходит сквозь палубы и переборки, через все полтора километра композитной стали, из которой построена станция. Тишина. Интересно, какова скорость тишины?

– Кто-нибудь еще знает? – спросил Мартин.

– Нет, – ответил Афанасьев. – Я решил ознакомить с документом лишь членов команды с высшим допуском.

– Разумно, – заметил Мартин. – Не хватало нам еще… волнений.

Афанасьев промолчал.

Волнения в полутора километрах стали. Бунт синхронных физиков. Еще один анекдот. Нет, куда там один – обойма.

– Разрешите? – Сандов поднялся с кресла.

Все посмотрели на него с непонятным облегчением.

– Психолог смены, – представился Сандов.

– Да, я знаю, – кивнул Афанасьев. – Я как раз хотел обратиться именно к вам… Как вы можете оценить… эти записки?

Сандов снова поглядел листы на просвет.

Тишина…

Несколько человек из собравшихся последовали его примеру.

«Ловкий психолог Сандов», – отметил Мартин, с трудом удержавшись, чтобы не посмотреть на просвет самому.

– Думаю, что я как специалист выскажусь… – Сандов продолжал разглядывать листы. – Да, выскажусь. Из того, что я вижу, складывается вполне определенная… не побоюсь этого слова… клиническая картина…

Сандов усмехнулся своим мыслям и продолжил:

– Впрочем, душевное состояние Дель Рея в последние годы ни для кого секретом не было. Правда, вряд ли кто мог подумать, в чем именно крылась причина этого состояния.

Сандов снова поглядел листы на просвет.

– Судя по некоторым признакам, в частности по почерку, Дель Рей писал это в состоянии крайнего нервного напряжения.

Все дружно уставились в листы, стараясь разглядеть в почерке признаки нервного напряжения.

– То есть вы считаете, что Дель Рей мог написать это… – Афанасьев указал на листы, – в условиях… некоторого искаженного сознания? Такое может быть?

Надежда. У Афанасьева еще оставалась надежда. Так легко все списать на безумие. Тишина поглотила Плутон.

– Такое нельзя исключать, – ответил Сандов. – Но… нельзя исключать и обратного. Дель Рей, Сойер, равно как и остальные… Они проходили ежегодную комиссию, и все были допущены. Так что насчет степени адекватности мы можем только рассуждать. Могу уверенно сказать, что вменяемым он был. И вообще… Надеюсь, вы не станете отрицать, что синхронная физика требует некоторого… некоторой…

Сандов замешкался.

– Особой оптики? – подсказал Афанасьев.

– Совершенно верно! Именно особой оптики! Коей, безусловно, обладал Дель Рей. Равно как и Сойер, и многие другие. Однако теперь у нас есть обоснованные сомнения… игнорировать которые мы права не имеем.

Обоснованные сомнения. Красиво.

– Что мы намерены делать? – спросил Мартин.

– Продолжать работать, – ответил Афанасьев. – До завершения строительства установки примерно пять лет. За это время…

Афанасьев посмотрел листы на просвет.

– Надо все проверить… и перепроверить. Внести коррективы. Поработать с актуатором, с физикой… С теорией. Возможно, усовершенствовать…

Мартин видел, что Афанасьев растерян. Что ему, собственно, нечего сказать.

– Я все-таки хотел бы услышать мнение команды, – снова предложил Афанасьев. – Высказывайтесь, пожалуйста, высказывайтесь, надо обсудить…

Начали высказываться. По традиции энергетики первыми.

Энергетики.

Кибернетики.

Системщики.

Группа дизайна.

Лингвисты.

Выступавшие уверяли, что не сомневаются. Что все идет по плану. Генераторы смонтированы, детекторы настроены, коммуникации проверены. Что они готовы все перепроверить, но не сомневаются ни на минуту. «Дельфт-2» будет готов к сроку. И в этот срок актуатор отправит к Альфе восемь бит. Что станет первым физическим доказательством потока Юнга и первым шагом во Вселенную. «Дельфт-2» – вершина мысли. Полтора километра перекристаллизованной стали, висящие в межзвездном пространстве вне гравитации Солнца. Энергетическая установка, способная сдвинуть Луну. Детекторы, способные уловить взмах крыла земной чайки. Мощь человечества. Будущее. Ничто не должно стоять у нас на пути. Сандов улыбался и что-то чиркал в блокноте. Мартин понимал, почему он улыбается. «Он счастлив. Наверняка счастлив, – думал Мартин. – Это его день. В наше время для психологов не так уж много работы. Собственно, если говорить честно, делать им давно нечего. И вдруг такая удача. Кризис. Излом. Рубикон. Ситуация выбора исчезла из жизни землян, выбора давно нет, есть план. Нет, человек выбирает: какой ховер взять – зеленый или оранжевый, отправиться в отпуск на одомашненный Марс или рвануть на дикий по сию пору ледяной Энцелад, заняться палеологией или палеографией, а может, вовсе криодинамикой? Но настоящего выбора нет. И вот в ситуации выбора оказались тысячи. Афанасьева жалко».

– Что скажет наш дизайнер? – спросил Афанасьев.

Все посмотрели на Мартина.

– Я согласен с остальными – работу надо продолжать, – сказал он. – Разумеется, с поправкой на новые сведения. Честно говоря, не представляю другого решения. Да, документ Дель Рея, безусловно, важен, однако принципиально не меняет ничего.

Руку поднял руководитель группы лингвистов. Афанасьев кивнул.

– Я все-таки хотел бы кое-что уточнить, – лингвист говорил негромко и как бы извиняющимся голосом. – Мы все понимаем напряженность ситуации, в которой неожиданно оказались, и разделяем опасения… И я хотел бы уточнить, насколько ядро актуатра нашей станции отличается от ядра машины Дель Рея?

– На два процента, – ответил Мартин. – Некоторые изменения были внесены, прежде всего, на кэш-уровнях. Но они незначительны и не затрагивают принципиальную схему. Фактически, это и есть машина Дель Рея.

Сандов улыбался.

– Но, насколько я понял из полученного нами документа, ситуация несколько сложнее, – продолжал лингвист. – Ведь Дель Рей сомневается не только в пригодности актуатора, его сомнения…

Лингвист замолчал. Сегодня все не в ладах со словами, лингвисты тоже.

– Его сомнения… гораздо более фундаментальны. Он сомневался в синхронной физике вообще. Равно как и Сойер. Вам не кажется, что пора поставить в известность Совет? – спросил лингвист.

Опять заговорили все разом. Что информировать Совет преждевременно. Что ученые не должны поддаваться панике и разводить истерики. Что надо еще раз проверить само сообщение Дель Рея – и убедиться, что его написал именно он. Что будущее не терпит трусов. Что риск более чем оправдан…

– Думаю, что эксперимент надо остановить, – сказал вдруг Сандов.

Афанасьев побледнел.

– Вы понимаете, что предлагаете?!

Мартин услышал в голосе Афанасьева ужас. Остальные молчали.

– Вполне, – ответил Сандов. – Остановить эксперимент. И в свете вновь открывшихся обстоятельств полагаю это вполне разумным. Цена ошибки… Может быть слишком велика. Если сомнения одолевали самого создателя актуатора, то с нашей стороны неразумно не обращать на это внимание. Более чем неразумно.

Афанасьев дышал тяжело, смотрел перед собой.

– Я тоже хочу сказать… Наша станция… – Афанасьев обвел рукой помещение. – Эта станция построена вокруг машины Дель Рея. Вокруг актуатора синхронизации… По плану через пять лет мы проведем первый опыт. Это будет грандиозный прорыв. То есть это не прорыв, это будущее. Мы творим будущее… Мы не можем его отрицать, не вправе его останавливать…

Сбивчиво.

– Я как действительный член Совета могу остановить любой эксперимент в пределах ойкумены, – негромко сказал Сандов.

Мартин никогда не слышал такой тишины.

– Что это значит? – спросил Афанасьев.

– Юджин Сандов, – сказал психолог, – на всякий случай, Член Всемирного Совета. С этой минуты я приостанавливаю экспериментальную и научную деятельность станции «Дельфт-2».

Тишина начала распространяться.

– Дель Рей разрабатывал топологию ядра своей машины восемь лет, – сказал Сандов. – И еще семнадцать они строили станцию над Меркурием. «Дельфт». Двадцать пять лет. Двадцать пять лет и семь процентов ресурс-часов Терры – это чудовищные средства. Вы знаете, чем это закончилось.

«Знаю, – подумал Мартин. – Как и все».

– Совет не может допустить повторения меркурианского инцидента, – продолжал Сандов. – Я приостанавливаю эксперимент.

Мартин ожидал, что начнут орать. Но присутствующие молчали.

– Я все-таки хочу повторить вопрос… А вам не кажется, что Дель Рей… – Афанасьев вытер лоб платком, – что он… в ходе своей работы… несколько утратил связь с реальностью?

«Афанасьев постарел», – отметил Мартин.

– Это не исключено, – сказал Сандов. – Даже вполне вероятно. Конечно, наверняка судить по этим запискам сложно, он пережил кризис… Практически, кризис веры. Да, сомнения… они свойственны любым крупным ученым. Но, повторюсь, цена ошибки слишком велика.

Все постарели.

– Что же делать? – спросил Афанасьев.

– Остановиться.

Сандов потер лоб.

– Остановиться. Выдохнуть. Определить риски, определить вероятность ошибки. Не исключено, что потребуется новый взгляд.

Тишина достигла Нептуна.

– Фактически, вы предлагаете нам… расписаться в собственной беспомощности, – прошептал Афанасьев. – Вы представляете… чем это закончится? Синхронная физика как наука будет… окончательно дискредитирована… Про нас и сейчас рассказывают анекдоты…

Сколько синхронистов нужно, чтобы закрутить лампочку? Что такое лампочка? А что такое синхронист?

– Мы будем не просто отброшены на десятилетия, – произнес Афанасьев. – Мы будем…

Афанасьев не договорил.

«Раздавлены, – подумал Мартин. – Мы будем раздавлены».

Уран.

Мартин смотрел в зал. Лица потемнели. Воздух стал плотным и… затхлым. Мартин никогда не дышал таким затхлым воздухом. Тишина и затхлость всегда вместе.

– А что предлагаете вы? – спросил Сандов. – Продолжать эксперимент в условиях, когда выяснилось, что один из его руководителей сомневался в принципиальной его возможности? Разве мы как ученые можем игнорировать этот факт?

Мартину показалось, что Афанасьев всхлипнул. Не исключено, что так оно и было.

– На «Дельфт» будет отправлена комиссия, – сказал Сандов. – Она всесторонне изучит результаты проделанной работы и ее перспективы… Это займет некоторое время…

– Это займет годы! – крикнул Афанасьев. – Годы! Вы хоть представляете, сколько понадобится… времени?

– Никита Сергеевич, не надо преувеличивать, – сказал Сандов. – Никто не собирается вставлять вам палки в колеса. Я как член Совета буду рекомендовать продолжать опыт… Разумеется, после того, как мы убедимся в его безопасности.

– Годы… – повторил Афанасьев. – На это понадобятся годы.

Афанасьев поднялся из-за стола и покинул центр управления.

Тишина достигла Земли.

* * *

Мартин вошел в каюту.

Он отсутствовал больше года, но здесь не изменилось ничего: книга, лежащая на краю стола, глиняная лампа, самодельный булатный нож. Стена из модифицированного сапфира, выходящая в рабочий объем машины Дель Рея, светилась бледно-синим. Мартин выдвинул кресло в центр каюты и сел.

Он закрыл глаза и попробовал почувствовать.

В ста метрах за стеной, подвешенный в силовом поле, покачивался актуатор синхронизации в потоке Юнга. Он изменился. За год, что Мартин провел на Земле, актуатор стал больше, он вырос и теперь занимал почти весь Объем, но при этом его границы чувствовались острее. Годы.

Снова годы. Синхронная физика – это годы. Годы, чтобы подступиться. Годы, чтобы понять. Годы, чтобы убедить Землю в том, что опыт Сойера стоит повторить. Годы, чтобы построить станцию и вырастить структуру актуатора. Годы, годы, годы. Сойер потратил на это полжизни. Дель Рей был моложе и потратил большую часть жизни. Афанасьев – двадцать лет. Ресурсы Земли.

В дверь старомодно постучали.

– Входите.

Дверь распахнулась, показался Сандов. Опять с бутылкой-головоломкой. И с листами доклада Дель Рея.

– Можно? – спросил он.

Мартину не хотелось видеть никого, но отказывать пронырливому психологу он не решился.

Сандов кинул доклад на стол и теперь оглядывал помещение.

– Пока вы мой единственный здесь знакомый, – сказал Сандов. – Признаюсь, мне хотелось бы с кем-нибудь поговорить…

Сандов уставился на сапфировую стену.

– Он… Он там? – спросил Сандов. – Актуатор? В этом…

– Объеме. Да, он там.

Сандов подошел к стене и приблизил лицо к сапфиру, старательно вглядываясь в глубину.

– Осторожно, – посоветовал Мартин.

– Он так чудовищен? – усмехнулся Сандов.

– Он другой. Впрочем, можете, если желаете, взглянуть, я сниму защиту.

– Пожалуй, желаю, – сказал Сандов.

Но не очень уверенно.

– Я слышал, это поучительно…

– Фильтры, – приказал Мартин.

Стена стала прозрачной. Сандов прилип к стеклу, Мартину показалось, что сапфир сделался мягким и начал втягивать в себя лицо Сандова. Сандов не мог ни оторваться, ни оттолкнуться, закрыть глаза не мог. Сам Мартин не смотрел – в первые дни после возвращения он никогда не смотрел на актуатор, сразу нельзя, сразу – это отрава…

Бутылка с головоломкой со звоном упала. Сандов уперся ладонями в стекло, словно стараясь оттолкнуться от него, – бесполезно, Объем не отпускал.

– Довольно… – прошептал Сандов. – Хватит…

– Фильтры на пятьдесят, – приказал Мартин. – Весьма поучительно.

Стена наполовину утратила прозрачность. Сандов отступил, отыскал кресло и упал в него.

Мартин достал из холодильника бутылку с водой, подал Сандову, тот открыл, но выпить не смог, захлебнулся и закашлялся.

Мартин ждал.

– Не предполагал… – прохрипел Сандов. – Что настолько… впечатляюще.

– Да, к этому надо привыкнуть.

– Это вы создали?

Мартин улыбнулся.

– Я, разумеется, знаю, что вы… просто… не верится, что на такое способен… Это нечто нечеловеческое… Это правда, в нем что-то есть…

Сандов до сих пор не мог отвести взгляд от стены.

– Он действительно находится одновременно в нескольких измерениях?

– И да, и нет. Это не объяснить в двух словах, особенно постороннему человеку.

– Да, не объяснить…

Психолог все-таки отвернулся от стены.

– А что дальше? – спросил Мартин. – Что будет со станцией?

Сандов молчал.

– Ее невозможно демонтировать, – сказал Мартин. – Станция строилась вокруг актуатора. В чем-то она и есть актуатор. Это его сердце. «Дельфт-2» – это машина Дель Рея. Вырвать сердце нельзя.

Сандов молчал, откинувшись в кресле.

– Боюсь вы, Сандов, как персона все-таки посторонняя, несколько недооцениваете масштабы фиаско. Да, вы член Совета, но вы не представляете, что значил этот опыт…

Сандов слушал. Мартин поднял бутылку. Два болта, две гайки, закрученные внутри бутылки.

– Проект «Дельфт» должен был подтвердить существование потока Юнга, – Мартин вглядывался в бутылку. – В случае удачи осуществить перенос информации, о переброске массы речи пока не идет. В сущности, это даже не первый шаг, это лишь взгляд на тропинку. Для того, чтобы двигаться дальше, нам надо твердо знать. А мы до сих пор не знаем. Экспериментального подтверждения потока Юнга нет. А это…

Мартин потрогал листы.

– Это может поставить на синхронистике крест. Согласитесь, ведь при определенной доле предвзятости это можно прочитать…

Мартин повернулся к стене.

«Как безумие», – думал он.

– Что дальше?

– Алан Сойер, основатель синхронистики, говорил, что чем безумнее идея, тем больше у нее горячих сторонников. Теперь я его понимаю.

– Он выражался несколько иначе, – улыбнулся Мартин. – Сойер утверждал, что подлинные идеи просто уж слишком сильно опережают время. И в этом качество их гениальности.

«Как признание», – думал он.

– Я встречался с его внуком, – сказал Сандов. – С внуком Сойера. Он поспорил бы с этим утверждением. Весьма увлеченный молодой человек.

Сандов пришел в себя.

– Кажется, он тоже физик, – сказал Мартин.

– Да, работает с подпространством. И насколько я знаю, по отношению к синхронистике настроен скептически.

– Неужели?

Объем актуатора ожил, темнота перестала быть непроглядной. Кажется, Августин говорил, что ад – это плоскость, холод и тьма. Но стоит появиться лишь корпускуле света, как возникает объем и свет, немного тепла, и ад отпускает. Мартин любил это состояние.

– Более, чем скептически, – уточнил Сандов. – А Алан Сойер, безусловно, был шизоидный тип с комплексом… Впрочем, самое страшное не это – Сойер-младший утверждает, что вся синхронистика была придумана его дедом как шутка. Розыгрыш. Дикая попытка встряхнуть консерваторов Академии Наук, которая привела к баснословным последствиям. Эти последствия…

Сандов кивнул на сапфировую стену.

– Мы пожинаем до сих пор.

– Шутка удалась, – сказал Мартин, вглядываясь в Объем.

В пространстве Объема вспыхивали и медленно гасли лиловые искры.

Слишком дорого. Слишком большие ресурсы.

– Честно говоря, я не верю в подобную шутку, – Сандов снова не выдержал и тоже стал смотреть в глубину Объема. – Но то, что основатели синхронистики были явно склонны к апофении… это серьезный аргумент для Совета.

– К апофении в той или иной форме склонно большинство ученых, – заметил Мартин. – Вы знаете, как Марло придумал молекулярную репликацию?

Сандов отпил из бутылки.

– Обожаю такие истории, расскажите.

Мартину показалось, что ему действительно интересно.

– У Марло было оригинальное хобби, он собирал механизмы, назначение которых было уже позабыто. Однажды он отыскал устройство, суть которого долго не мог понять. Оно представляло из себя железный ящик, внутри которого автоматически перекладывались пластиковые карточки. Кардхолдер. Машина для библиотечных каталогов, позволяет искать книги по алфавиту. Это устройство завораживало Марло, он восстановил его и иногда часами наблюдал, как карточки падают одна на другую. Сотни тысяч… скорее, миллионы людей за годы, пока кардхолдеры были в ходу, смотрели, как карточки в барабанах исчезают и появляются снова. И только Марло, в мозгу которого был дефект, заставляющий человека искать закономерности там, где их нет, наблюдая бессмысленное мельтешение пожелтевшего пластика, придумал технологию, открывшую человечеству, по сути, новую эру.

– Интересно… Это правда?

– Да. Марло сам рассказывал. Солнце исчезает каждый вечер и появляется каждое утро, и это повторяется и повторяется, пока кто-нибудь не задает себе вопрос – почему это происходит? В основе любой естественной науки лежит наблюдение за повторяемостью и поиск закономерностей. Неудивительно, что и Сойер, и Дель Рей занимались примерно тем же, чем занимался, например, Фалес. Искали закономерности и равенства.

Мартин перевернул бутылку с болтами донышком вверх, встряхнул.

– Какая разница между улиткой и синхронной физикой? – спросил он.

«Теперь не понадобится тратить ресурсы. Экономия. И потом, у нас уже есть гиперпространство, зачем нам эти синхронные физики…»

– Как бы я ни ответил на этот вопрос, это будет или пошло, или глупо, – Сандов улыбнулся. – И потом… думаю, вы прекрасно знаете, что это вопрос из стандартного теста на предрасположенность к шизофрении.

Лиловые искры объединялись в облака, роились, сливались в спирали, чертовы спирали…

– Заподозрить в безумии одновременно двух членов Мирового Совета… – покачал головой Сандов. – Думаю, такая смелая мысль вряд ли приходила кому-либо в голову… К тому же, как вы заметили, апофения свойственна людям творческих профессий. Кстати, вы не знакомы с Сойером-младшим?

– Нет…

– Думаю, скоро познакомитесь. Скорее всего, его включат в комиссию по расследованию.

– Вы же говорили, что он настроен скептически к синхронной физике.

– Более чем. Но, возможно, после этого…

Сандов кивнул в сторону Объема.

– После случившегося Сойер-младший пересмотрит свое отношение.

– Почему?

– Как всякий гений, он склонен к парадоксам. До сегодняшнего дня мы полагали, что Алан Сойер и Винсент Дель Рей погибли в результате несчастного случая, в результате катастрофы. Но теперь мы знаем, что это был вполне осознанный шаг. Это был поступок. Это высоко. Думаю, Сойер-младший это оценит.

– Возможно…

– Синхронистике в обозримом будущем не помешает еще один гений, – сказал Сандов.

Слишком много гениев на квадратный метр палубы, апофению на «Дельфте» можно соскребать со стен.

Мартин встряхнул бутылку.

Концентрация интеллекта в воздухе станции самая высокая во всей ойкумене.

– Я плохо вас понимаю, Сандов, – сказал он. – Плохо понимаю ваши цели. Вы прервали эксперимент. Насколько я представляю, теперь Совет соберется на внеочередную сессию, к нам будет направлена комиссия… Но вы продолжаете… Зачем вам Сойер-младший?

Лиловые искры стали крупнее, вытягивались в гантели и тороиды.

– Его дед ошибался, – сказал Сандов. – Но это не означает, что он был не прав.

– Думаю, сейчас не лучшее время для изящных конструкций, – заметил Мартин. – Нам придется ответить перед планетой… И за что? За ошибку?! За легкомыслие?! За опасный самонадеянный фарс?!

Сандов промолчал. Мартин подкинул бутылку, поймал. Реакция после стазиса восстановилась.

– Я не знаю, что делать, – вздохнул Мартин. – Последние годы я жил только этим, ничего другого не было…

Не было ничего. Только мечта, появившаяся в детстве. К которой он шел. Десятилетия. Жизнь, потраченная…

Может, Сандов изучает провалы? Раздел психосоциологии, специализирующийся на фиаско.

– Чем дальше человек удаляется от колыбели, тем масштабнее встающие перед ним задачи, – произнес Сандов. – И тем сокрушительней ошибки. Дель Рей прав. И да, комиссия прибудет через три месяца. А пока… надо работать.

Сандов вздохнул.

Работать.

– Думаю, в ближайшее время у вас тоже будет много забот, – сказал Мартин. – По прямому профилю.

– Вероятно, да, – согласился Сандов. – Человеку сложно осознать, что жизнь потрачена впустую, это противно самой его природе. Многие не выдержат. Но те, кто останется… Я, впрочем, им совсем не завидую. Но, видимо, именно они дадут нам ответы. Поэтому я и сказал, что гений лишним не будет.

Мартин поворачивал бутылку.

– А что с Афанасьевым? – спросил он.

– Будет отстранен, это однозначно.

Гайки, болты, бутылка. Странное стекло, кажется, настоящее. Ад – это повторение.

– Он ведь мог… – Мартин замолчал.

Сандов сощурился и уставился на Мартина.

– Я не допускаю мысли, что Афанасьев мог хотя бы подумать о подобном варианте. Скрыть этот документ было бы преступлением, вы же согласны?

– Да-да! – быстро проговорил Мартин. – Это нельзя себе даже представить…

– Мне кажется, это… – Сандов указал на листы на столе, – это чрезвычайно важно. В сущности, то, что написал Дель Рей, бесценно. Это – техника безопасности. Каждый, кто планирует посвятить жизнь синхронной физике, должен знать это.

Сандов собрал листы в аккуратную стопку.

Посмотреть «Бездну» и прочитать завещание Дель Рея. Мартин встряхнул бутылку, болты переместились.

– Станция «Дельфт» – урок. Опыт. Одна из сотен тупиковых дорог по направлению к истине. Наша задача – не повторить ошибку.

«Психологам прощается, – подумал Мартин. – Привилегия и роскошь оперировать лозунгами. И, надо признать, это не выглядит нелепо».

– Мы не повторим эту ошибку, но повторим много других, – возразил Мартин. – И с чего вы решили, что путь озарения всегда ошибочен? А что, если это вовсе не тупик?

– Многие поспорят, что увязывать судьбу целого направления физики пространства с откровениями, посетившими Дель Рея во время дождя, разумно, – ответил Сандов.

Мартин почувствовал, что устал. Слишком много за сегодня, по регламенту требуется три дня на адаптацию, а сегодня навалилось…

Он снова вгляделся в бутылку. Болты и гайки. И немного стекла. Если сделать стекло непрозрачным, сложность увеличится.

– Сойер был убежден, что ответы на все вопросы вокруг нас, – сказал Мартин. – В полете птиц. В географических картах. В гармоническом сочетании нот. В старинных чертежах…

– В великих книгах, в улыбке Моны Лизы, в поведении пчел, знаю! Я знаю, я читал про это сотни раз…

Он здесь неслучайно, вдруг понял Мартин. Дежурный психолог смены, внезапно оказавшийся членом Совета. Какое удачное совпадение. Синхронная физика не признает совпадений, только закономерности.

Совет знал про завещание Дель Рея и послал Сандова. А может, они знали об этом завещании с самого начала. Тогда зачем?..

– Вижу, вас все-таки заинтересовала головоломка?

Мартин встряхнул бутылку.

– Нервы, – пояснил Мартин. – Действительно успокаивает.

– Да, успокаивает. Кстати, хочу поинтересоваться… Принято считать, что человек вблизи актуатора испытывает негативные ощущения разной степени яркости.

– Да, это случается довольно часто.

– А бывает наоборот? Кто-нибудь был счастлив рядом с машиной Дель Рея?

Мартин встряхнул бутылку, перевернул ее вверх дном и высыпал на стол содержимое. Два болта. Две гайки.

* * *

Беспокойный арабский мечтатель, оставивший после себя апокрифическую «Книгу грядущей стужи», уверял, что небо состоит из слоистого льда, и приводил этому ряд убедительных доказательств. Лед плотен, пробить его невозможно, но есть таинства, позволяющие перешагнуть холод и мрак.

Пьер Эстрада – создатель каменного параболического зеркала, в фокусе которого непостижимым образом зависали лепестки шиповника, – был обвинен в колдовстве и после четырех дней испытаний умер от остановки сердца. Его работы были признаны еретическими и сожжены; отголоски его открытия можно увидеть в сказках и легендах некоторых стран Восточной Европы.

За несколько дней до смерти ослепший и больной Эйлер сказал своему секретарю, что, возможно, задача о семи мостах все-таки имеет решение. И если Богу будет угодно дать ему время, он сможет закончить то, что не удалось в молодости. Секретарь не обратил внимание на эти слова, расценив их как проявление возрастной деменции.

Грин, один из многих, угадавших суть и назначение человека, прожил последние годы в нищете. Забытый и преданный друзьями, в духоте и влажности жалкой лачуги, некогда служившей курятником. Блистающий мир.

Обнаруженный в начале двадцать первого века «Кодекс Рикардо Рохаса» есть ценнейший источник по средневековой истории Мезоамерики, его подлинность доказана и уже неоспорима, между тем, кодекс содержит и необъяснимое. На некоторых страницах описаны виды людей, отличающиеся от привычного Homo: люди, способные проходить сквозь стены, люди, живущие в огне Солнца, люди, способные летать. Есть страницы, на которых изображен прибор, определяемый исследователями как «ключ»; более всего «ключ» напоминает вывернутую раковину наутилуса.

Полет.

Назначение человека – полет. Лишенный этого, придавленный гравитацией, человек несчастен и тоскует о небе. Дорога будет длинна.

Вероятно, я должен описать то, что происходит, иного выхода у меня нет, поскольку ситуация… близка к пределу. Увы, мои последние записки сумбурны, как в силу того, что я пишу их второпях, так и вследствие моей полной растерянности перед завтрашним днем.

Итак.

Чем ближе час, к которому мы стремились все эти долгие годы, тем больше я вижу знаков грядущего и неизбежного фиаско. Мы на пороге катастрофы, и я с ужасом понимаю, что я один из ее творцов. Сомнения, которые поселились во мне некоторое время назад, в последние месяцы укрепились, а сейчас это уже не сомнения, а уверенность.

Поражение.

Руководство проекта «Дельфт» – включая меня – совершило ошибку, за которую нам придется заплатить самой высокой ценой. Сойер, похоже, смирился. Я подозреваю, что он догадывается, в чем ошибка, но не решается открыто это признать. Я его понимаю, поражение. Чертополох, произросший в недобрый час из негодного семени.

Впрочем, постараюсь излагать относительно по порядку.

Вопрос в том, что есть перемещение к звездам: плавание, падение, полет?

Однажды, еще в самом начале строительства станции «Дельфт», Сойер сказал, что звезд достигнет лишь прекрасный корабль, эфир Вселенной слишком тонок, он не выдержит уродства, отринет его. В начале строительства мы не придали этому значения, ведь «Дельфт» создавался как испытательный полигон, его задача отнюдь не бросок к звездам, а всего лишь экспериментальная проверка гипотезы Юнга, наша цель – увидеть подлинный лик пространства, заглянуть в душу бездны. «Дельфт» не годен для полета, это, по сути, гигантская орбитальная лаборатория, и форма ее не важна. Видимо, в этом крылся главный изъян.

Форма.

И я, и Сойер имели весьма смутные представления, с чего начинать. Сойер считал, что синхроничность напрямую связана с мозгом, что это, в соответствии с гипотезой самого Юнга, есть одно из проявлений ноосферы. У меня такой уверенности не было. Более того, я полагал, что если синхроничность неотделима от человеческого сознания, то построить на этом чрезвычайно ненадежном субстрате машину будет затруднительно. Как воспроизвести и технически закрепить феномен, возможно, не существующий вне человека? Как убедиться в объективном присутствии синхроничности в мире, если воспринять ее может только человек? Каждый вопрос порождал несколько новых, которые, в свою очередь, генерировали следующие и следующие. Мы топтались на месте, однако Сойер не терял надежды, впрочем, тогда он был оптимистом, я бы сказал, неумеренным оптимистом.

К моменту, когда к проекту присоединился я, Сойером был накоплен немалый объем информации и сделаны предварительные, самые общие, выводы, позволявшие утверждать, что у феномена присутствуют определенные закономерности.

Сойер отмечал, что случаи синхроничности чаще отмечались среди мужчин, чем среди женщин. На феномен влиял возраст – в коридоре двадцати-сорока лет синхроничность отмечалась в двенадцать раз чаще, чем в прочих категориях. Люди творческих профессий либо творческого склада ума переживали синхроничность гораздо чаще, и сами инциденты были острее и фантасмагоричнее. Сойеру удалось отыскать несколько случаев навязчивой синхроничности, когда несчастные испытывали атаки буквально каждые несколько минут, словно пребывая в некоем энергетическом поле. Предполагалось также наличие связи синхроничности с городской средой, в малонаселенных областях явление фиксировалось реже.

Сойер оставил мне результаты исследований и отбыл на Меркурий, я остался на Земле.

Мир зачастую подбрасывает ответы даже на еще не поставленные вопросы, надо лишь научиться слышать, и тогда через застывшую коросту сегодняшнего дня проступят сияющие блики грядущего. Вселенная вокруг нас, и мы части этой вселенной, мы здесь, мы везде. Мне повезло.

О том, что случилось дальше, я никогда никому не рассказывал, даже Сойеру. Особенно Сойеру.

У города имелось название, связанное с песком и пальмами, а может, и рыбой, мне нравилось не знать этого названия. Моя студия располагалась на горе, в здании бывшей фуникулерной станции, так высоко, что утренние облака, приходящие со стороны океана и укрывавшие город, переливались почти у меня под ногами. От фуникулера остались только опоры, поросшие вьюном, в город можно было добраться либо пешком, либо на скутере, ховер я предпочитал не использовать.

Я работал с утра. Впрочем, это сложно было назвать работой – проснувшись, я садился у края открытой площадки, смотрел на город и на океан, думал или дремал, иногда и то и другое. Так я обычно сидел до полудня и, ничего не придумав, спускался к морю обедать.

Я шагал с горы к океану по улице имени Сьенфуэгоса. Здесь сохранились еще колониальные постройки – выбеленные солнцем и высоленные ветром особняки, окруженные апельсиновыми деревьями и цветами. Я шел, воображая, как хорошо было бы пожить здесь просто так. Чем ближе океан, тем легче воздух.

Я выходил на набережную и обедал в одном из ресторанчиков, после прогуливался вдоль берега, любуясь простором, открывающимся на сотни миль.

Надышавшись, я поднимался в гору уже по другой улице, относительно новой, застроенной современными виллами, похожими на кубы и пирамиды, имевшими, впрочем, тоже свое очарование.

В тот день я гулял несколько дольше – из-за воздуха. Он вдруг сделался звонок и холоден, ощущался с каждым вдохом, хотелось дышать, так что я прошел набережную два раза. И только когда из-за хребта выставился край тучи и резко стемнело, я понял, что пора домой. Однако скоро стало ясно, что пешком возвращаться поздно, я взял скутер и успел до первых молний.

Погода резко переменилась, полуденная жара не успела отступить, раскаленные улицы потрескивали черепичными крышами, из-за хребта настырно лезла тяжелая синяя туча; перевалив через вершину, она сползла к океану и зависла над городом.

Установилась тишина, было ясно, что грозы не миновать, до нее несколько минут. Я любил грозы; я вытащил на площадку диван и стал ждать начала.

Все произошло быстро. Туча выдохнула. На площади и дома, на стены древней испанской крепости, на горячие камни обрушилась вода и мгновенно испарилась, башни и улицы поднялись в воздух и выстроились над городом в новом, совершенно отличном строе, похожим на косую букву П или, что было точнее, на π.

Туча сбросила воду и теперь сбрасывала электричество. Молнии насытили атмосферу, воздух сиял и был видимым, он словно вспыхивал с каждым раскатом грома, отчего в небе, пропитанном влагой, возникло объемное отражение города.

Все-таки слова предназначены больше для плоскости, я же видел объем. Иначе. Это было больше, чем объем – то ли из-за молний, то ли из-за воды, в нем присутствовало еще нечто. Наверное, если бы я был поэт, я смог бы рассказать про это. Искажение пространства. Или, напротив, проявление его истинной сути, прекрасное настолько, что описать это я был не в состоянии. Но был в состоянии понять.

Форма.

Первым желанием было связаться с Сойером, однако, честно говоря, я испугался, что Сойер может заподозрить меня в определенной подтасовке. Подумает, что я использую его во многом наивную веру в то, что ключ к преодолению космоса и мира есть красота. Красоту может воспринимать лишь человек, и его восприятие красоты есть самое неприродное из присущих ему качеств; сопричастность с красотой абсолютно бесцельна для вида, а значит, именно в этом высшая сверхбиологическая цель человечества – максимальное познание красоты. А для этого нужны крылья, ведь человеку нужна вся красота вселенной, до капли.

История человечества есть история обретения крыльев. Сойер полагал, что идея крыла, полета, конкисты прочно вшита в ткань бытия, а художники, те, кто воспринимают красоту острее прочих, невольно отражают эту идею в своих творениях. Собственно, весь короткий путь синхронной физики – от первого озарения до многочисленных опытов Сойера – был этому подтверждением.

Увиденное не давало мне покоя, в оставшийся вечер я думал только об этом. Разумеется, я слышал истории о подобном и понимал – то, что я наблюдал, было лишь одной из разновидностей необычайно сложной фата-морганы…

Я с трудом дождался следующего утра и снова поспешил к морю.

Гроза оставила в городе следы. Кое-где дождь размыл брусчатку, сточные канавы были забиты, вода затопила нижние этажи, и хозяева выкидывали на улицу испорченную мебель. Я спустился ближе к океану и с удивлением обнаружил, что здесь улицы завалены не только сорванной листвой и сбитыми ветками, но и многочисленными зелеными перьями. За месяц, который я прожил в городе, я не видел ни одной зеленой птицы, теперь оказалось, что в городе их были тысячи.

Перья.

В некоторых местах лежали и сами птицы, скорее всего, погибшие от разрыва сердца при вспышках молнии. Я решил, что это попугаи, хотя никогда их здесь не видел, или козодои, однако местный житель, собиравший птиц в грузовик, сказал, что это совы. Редкая разновидность, обитающая в основном в Амазонии, но облюбовавшая несколько прибрежных поселений. Впрочем, я не уверен, что совы, наверное, все же попугаи.

Набережная была завалена мусором, кафе не работали, да и аппетита я не испытывал. Я бродил по улочкам, пытаясь различить в них то, что я наблюдал вчера. Пытался думать о задаче, но вместо этого размышлял преимущественно о попугаях. К полудню я понял, что увиденный образ тает, ускользая из памяти, размывается, я попытался его зарисовать, но кроме расплывчатой греческой буквы не смог ничего воспроизвести.

Я остался в городе ждать следующего дождя. Я понимал, что, скорее всего, условия, которые вызвали появление над городом фата-морганы, не повторятся – вероятно, такие условия складываются не часто. Однако, должен признаться, мне нравилось находиться в том месте, где передо мной впервые зажглась искра грядущего.

По вечерам я сидел на платформе над городом и рисовал. Латинские кварталы перетекали в греческие, на бумагу ложились улицы полисов, причудливые амфитеатры, сады и храмы, алые и пурпурные орифламмы, каналы и мосты, плоские крыши. Рисовал, рисовал и, глядя на складывающиеся из арок, акведуков, колонн и портиков лабиринты, думал. Если феномен синхроничности действительно тесно связан с городской средой, то представлялось разумным предположить, что в максимально урбанизированном пространстве феномен этот должен проявляться зримее. Я вновь обратился к материалам Сойера и убедился, что чаще всего с синхроничностью сталкивались жители мегагородов, строительство которых началось во второй половине двадцать первого века. Я затребовал материалы по Гонконгу-2.

Сам город был разрушен Великим Землетрясением 2098 года, однако тогда, да и сейчас, являлся самым густонаселенным, самым высотным и самым подземным городом планеты, существовавшим одновременно в нескольких уровнях.

Выяснилось, что жители Гонконга-2 чаще других обитателей Земли сталкивались со случаями необычайных совпадений, удивительного везения и, напротив, поразительной неудачливости. Количество пропавших без вести, многократно выигравших в лотерею, не единожды пораженных молнией и погибших при самых фантастических обстоятельствах превышало средние показатели в десятки раз.

Четверо из пяти признанных пророков двадцать первого века жили в Гонконге-2.

Над городом зафиксировано более семидесяти ретромиражей и четырнадцать предположительно футуромиражей.

За семьдесят лет существования Гонконга-2 в самый известный небоскреб «Речной пик» дважды попадали метеориты.

У местных жителей даже возникло самоназвание этого явления: «лисий смех». Предпринимались попытки, разумеется безуспешные, упорядочить и подчинить феномен как методами относительно научными, так и абсолютно метафизическими. Кстати, именно «лисьему смеху» посвящен знаменитый роман «Гора и туча».

Я изучал историю Гонконга-2 и все больше убеждался – максимально усложненная городская структура, миллионы километров стен, переплетение магистралей и путепроводов, линий подземного, надземного и воздушного транспорта, запутанная статика мегаполиса, поверх которой накладывалась этого же мегаполиса динамика, – здесь, возможно, крылся ответ.

Сохранились подробные трехмерные модели Гонконга-2, в один из дней июля я дождался сумерек и загрузил их в проектор. В темноте возник причудливый объемный чертеж, отчасти напоминавший ромбовидный и вытянутый вниз волчок или первые механические часы, похожие на кокон, – многогранная пирамида, возвышающаяся над землей на полтора километра, и такая же пирамида, уходящая вниз. И чем дольше я вглядывался в модель Гонконга-2, тем явственнее различал, что геометрия мегаполиса устроена вокруг двух прямых линий и линии поперечной. Передо мной сиял многомерный электронный призрак, подобный тому, что я наблюдал совсем недавно в грозу, только этот призрак был неимоверно сложнее и тоньше – он словно отражался в себе, ветвился, снова отражался, но, как и в случае с городом на берегу океана, образовывал π.

Следующий шаг оказался прост. Топология. Невозможные объекты. Реально ли воплотить невозможный объект в пределах нашего пространства? Создать конфигурацию, усложненную настолько, что следующее, самое незначительное усложнение переведет ее в иную пространственную фазу, расслоив тем самым привычный нам континуум? Без сомнения, невообразимость задачи, стоявшей передо мной, определила форму, в которой эта задача была воплощена.

В сущности, актуатор есть прямое физически неразрывное воплощение невозможной фигуры. В статическом положении актуатор находится в исходном измерении, однако при нарастании гравитационного поля его ядро переходит в состояние фигуры четырехмерной, именно в момент завершения перехода происходит разрыв континуума и синхронизация с потоком Юнга.

Геометрия актуатора причудлива, если не сказать фантастична, но при этом вызывающе проста. Практически все, увидев его впервые, испытывают весьма необычные ощущения: головокружение, дезориентацию, тошноту. Некоторые отмечают острое чувство мерцания реальности, страх, желание бежать и укрыться. Да, машина, которую мы построили, действительно пугающа. Да, в изломанном сочетании углов и теряющихся друг в друге спиралей я по-прежнему вижу бесконечность. Однако, к моему ужасу, я больше не вижу в ней крыльев.

Кажется, Сойер тоже понимает это.

Это, вероятно, ощущают и остальные. На станции увеличилось число мелких бытовых и производственных конфликтов, возрос травматизм. Две попытки самоубийства, что, надо признать, абсолютно дико в наши дни, невозможно, чудовищно. Психологи списывают это на усталость и неизбежный пространственный синдром, на влияние радиации Солнца, на гравитационные пульсации, которые создает наша установка, однако, боюсь, что причина в ином. Человеческая психика с трудом выдерживает пребывание в одном объеме с актуатором, ибо он бескрыл. Бескрыл и страшен, невольно в грудь звездного лебедя я вложил сердце монстра.

Месяц назад был явлен знак, жуткий и весьма красноречивый. На борту «Дельфта» находилось около сорока птиц. В основном в зоне рекреации, а также несколько птиц в каютах. Птицы погибли за четыре дня. В этот период не проводилось ни мощностных испытаний, ни калибровки контуров актуатора, ничего, что могло вызвать массовую гибель птиц. Санитарный контроль не обнаружил ни бактерий, ни вирусов, ни каких-либо превышений радиационного и электромагнитного фона. Теоретики предполагают, что актуатор даже в статическом состоянии вносит определенные искажения в матрицу пространства. Отсюда кошмары, на которые жалуются члены экипажа, отсюда гибель птиц, существ, как известно, тонких.

Этот случай перепугал Сойера. Вчера вечером, явившись в мою мастерскую, он заявил, что мир не готов к синхронной физике. Поток Юнга не дастся в руки, пока человечество не изживет в себе родовые болезни, а этих болезней, увы, немало. Крушение проекта «Дельфт» есть великое благо. Провал отбросит синхронную физику назад, более того, на долгое время про нее забудут. И это хорошо – время ее не пришло. Я попытался его успокоить, впрочем, безуспешно. Пожалуй, в этом есть известная ирония – за несколько часов до первой синхронизации отец проекта Алан Сойер уверен в его неудаче и полагает, что синхронная физика с самого своего зарождения шла неверным путем.

Сегодня с утра «Дельфт» покидают челноки. Сойер объявил эвакуацию экипажа, напрямую не задействованного в опыте. Сойер лично провожает каждого. Я не пытаюсь отговорить Алана от эксперимента, знаю, что он не отступит. И я не отступлю. Да, как действительный член Совета я могу наложить вето на любой эксперимент, проводимый в границах ойкумены. Я не сделаю этого. Я остаюсь.

К вечеру станция опустела и перешла в автоматический режим. Я заглянул к Сойеру. Дверь была открыта – это принципиально, двери Сойер не закрывал никогда.

Каюта завалена книгами. В основном репринты, библиотека безумной науки и альбомы репродукций старых художников – Сойер даже в пространстве окружил себя излюбленным. Книги, кофе, пыль, старомодная грифельная доска и крошеный мел. Радиоприемник конца двадцатого века – Сойер любит слушать пространство. На полу рядом с диваном фолиант, переплетенный в шелк и золотой картон, кажется, альбом с репродукциями.

Сам Сойер отсутствовал.

Я хотел выйти, однако что-то остановило, я заметил… Я обернулся и долго пытался понять что.

Подсвечники. Самодельные глиняные кружки. Залитый прозрачной смолой лист бумаги с карандашным наброском. Полированный латунный шар. Модель дирижабля.

Перо.

Из альбома в кожаном переплете выглядывал кончик зеленого пера.

Я вернулся к столу и открыл альбом.

Бог, если он есть, жестокий шутник.

Хотя здесь, пожалуй, несколько иное…

Зеленым пером была заложена репродукция.

Никогда мне не было страшно настолько. Никогда я не был настолько счастлив. Пожалуй, лишь в двадцать лет, когда я решил задачу про семь мостов.

Сойер усомнился в синхронной физике, сегодня я увидел это в его больных глазах. Он предал свое дитя и, исполненный невыносимости осознания этого факта, готов умереть. Я, напротив, обрел веру и не страшусь смерти. Я не сомневаюсь, что Сойер прав – поток реален, как мир, окружающий нас. И не сомневаюсь, что завтрашний эксперимент закончится провалом. Но именно этот день откроет нам путь к звездам. Когда-нибудь. Не скоро. Непременно.

Завтра, в двенадцать часов по cреднеземному времени, Алан Сойер синхронизирует актуатор с потоком Юнга.

Сорока на виселице.

Сорока на виселице.

Дорога будет длинна.

Content

Коллектив авторов
Новое Будущее

От составителя

Владимир Березин. Раскладка

Артем Хлебников. Хотя этого никогда не было

Ольга Брейнингер. Тихий дом

I

II

III

Михаил Гаёхо. Анна

Рагим Джафаров. Освобождение

Константин Куприянов. День Рэндала

Шамиль Идиатуллин. Это наша работа

Последняя

Неизбежная

Прямая

Обратная

Необратимая

Отвальная

Исходная

Алексей Сальников. Субчик

Олег Овчинников. Токс

Белобров-Попов. Мусор на Луне

1. Космонавт Белинский летит на свалку

2. Космонавт Белинский давит кнопку

3. Космонавт Белинский ничего не делает

4. Космонавт Белинский делает первые шаги

5. Космонавт Белинский провалился

6. Космонавт Белинский прыгает

7. Космонавт Белинский в космическом плену

8. Космонавт Белинский слышит звуки мусора

9. Космонавта Белинского ловит Гагарин

10. Космонавт Белинский правильно соображает

11. Космонавт Белинский любит Клару

12. Космонавт Белинский пользуется положительными плодами

Денис Дробышев. Будь ты проклят, Марс!

Сергей Жигарев. На грани

Эдуард Веркин. Крылья