Стейси Шифф

Клеопатра: Жизнь. Больше чем биография

Посвящается Максу, Милли и Джо

Stacy Schiff

CLEOPATRA

A Life

Перевод опубликован с согласия Little, Brown and Company, New York, New York, USA. All rights reserved.

Перевод с английского Марии Леоненко

© Stacy Schiff, 2010

© George W. Ward, maps

© Леоненко М. Е., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022 КоЛибри®

В книге представлен портрет исторической фигуры гораздо более сложной и завораживающей, чем любое вымышленное творение, и панорамная картина ее мира. Все это основано на авторитетных знаниях об эпохе и на понимании характеров главных действующих лиц, необходимом для проницательной оценки вероятных мотивов их действий.

Митико Какутани, литературный критик New York Times

Повествование наполнено убедительными картинами, такими как космополитическое очарование Александрии и кровопролитные распри Рима. Портреты Юлия Цезаря и Марка Антония свежи и провокационны, но самое важное здесь то, что Клеопатра предстает проницательной, хитрой и очень компетентной женщиной у власти, которая знала, как привести страну к процветанию.

Рон Черноу, писатель, журналист, биограф, автор книги «Титан. Жизнь сэра Джона Д. Рокфеллера»

Основанный на тщательном исследовании рассказ об одной из самых известных фигур в истории.

Саймон Винчестер, писатель, кавалер Ордена Британской империи

Жизнь самой соблазнительной женщины в истории человечества описана одним из наиболее одаренных биографов нашего времени.

Джозеф Джон Эллис, лауреат Пулитцеровской премии по истории

В этой биографии Клеопатры утверждается, что образ египетской правительницы, какой мы ее знаем на основании легенд, более поздней литературы и голливудских фильмов, в значительной степени неточен. Автор раскрыл настоящую Клеопатру и показал, почему следует воспринимать ее как хитрого политического стратега и жесткого переговорщика, а не судить царицу по красоте и взаимоотношениям с мужчинами. Благодаря разнообразию деталей, включенных в повествование, читатель приходит к пониманию сложностей мира, в котором жила Клеопатра.

NPR

Что мы на самом деле знаем о Клеопатре? Автор обильно цитирует сочинения древних и более поздних историков, а затем объясняет, почему им нельзя доверять. Одно из несравненных достижений биографа состоит в критике источников, направленной на то, чтобы установить, какие цели преследовали те или иные авторы.

Newsweek

Эта история служит поучительным рассказом об опасностях, которые подстерегают знаменитостей, стремящихся поддерживать имидж. Самая сильная сторона автора заключается в тонком анализе личности. Путем препарирования укоренившихся мифов и устаревшей пропаганды предоставляется контекст и высказываются идеи, которые углубляют наше понимание Клеопатры и того, какой царицей она была.

Los Angeles Times

Провокационное переосмысление неверно понятого образа царицы – научное и одновременно занимательное. Автор приводит убедительные доводы в пользу политического гения Клеопатры. На протяжении одного из самых хаотичных периодов римской истории ей неоднократно удавалось выбрать благоприятный курс для своей страны.

The Boston Globe

1. Эта египтянка

Во всех делах разумное полезно недоверье[1] [1].

Еврипид. «Елена»

Одна из самых известных женщин, когда-либо живших на земле, Клеопатра VII, правила Египтом двадцать два года. Однажды потеряв власть, она ее обрела, потом едва снова не потеряла, затем собрала империю, а в итоге лишилась всего. В детстве богиня, в юности царица, далее – суперзвезда, она еще при жизни стала объектом разговоров и поклонения, сплетен и легенд. На пике могущества она была владычицей почти всего Восточного Средиземноморья. В одно мимолетное мгновение в ее руках была судьба всего западного мира. Она родила ребенка от женатого мужчины и еще троих – от другого, и умерла в тридцать девять лет, относясь к последнему поколению до Рождества Христова. Катастрофа закрепляет репутацию, а финал жизненного пути Клеопатры был внезапен и громок. С тех пор она навсегда завладела нашими умами. Многие говорили и продолжают говорить от ее имени, среди них – величайшие драматурги и поэты. Мы вкладываем собственные слова в ее уста вот уже две тысячи лет. Надо сказать, у Клеопатры выдалась на редкость насыщенная загробная жизнь: ее именем названы астероид, видеоигра, марка сигарет, игровой автомат и стриптиз-клуб, она и навязший в зубах штамп, и «синоним» Элизабет Тейлор. Шекспир убеждал нас в ее бесконечной изменчивости, потому что ничего не знал о ней самой.

Имя известно всем, но образ весьма расплывчат. Да, Клеопатра – одна из самых заметных фигур в истории, но при этом мы слабо представляем себе, как она на самом деле выглядела. Портреты на монетах, отчеканенные при жизни царицы и, судя по всему, ею самой одобренные, – единственное свидетельство, которому можно верить. К тому же мы помним ее вовсе не за то, за что должны бы. Только одаренный и дальновидный правитель способен создать свой флот, подавить восстание, удержать курс валюты, накормить голодных. Выдающийся римский полководец доверял ее хватке в военных делах. Она стояла особняком даже во времена, когда женщин-правительниц было немало: это единственная царица Древнего мира, правившая самостоятельно и игравшая заметную роль в отношениях с Западом. Она была несравнимо богаче, чем кто-либо еще в Средиземноморье, и влиятельнее любой другой женщины своей эпохи [2] – о чем в свое время напомнили одному чересчур горячему царю, который задумал убить гостившую у него владычицу Египта[2]. Клеопатра происходила из рода потомственных убийц и прилежно поддерживала семейную традицию, но вела себя на удивление прилично, если учесть, где и когда она жила. Тем не менее ее до сих пор воспринимают всего лишь как экстравагантную соблазнительницу: это не первый и не последний случай в истории, когда действительно могущественная женщина низводится до бесстыдной блудницы.

Жизнь Клеопатры – как и любого человека, о ком пишут поэмы, – полнилась неурядицами и разочарованиями. Она росла в неслыханной роскоши и унаследовала царство в состоянии упадка. Десять поколений ее предков самозабвенно играли в фараонов. На самом же деле Птолемеи были македонскими греками, так что Клеопатра примерно такая же египтянка, как Элизабет Тейлор. В восемнадцать лет ей досталась страна с тяжким прошлым и шатким будущим. Между ней и Нефертити – тысяча триста лет. Пирамиды, которые царица почти наверняка показывала Юлию Цезарю, тогда уже покрылись граффити. Сфинкса последний раз реставрировали тысячу лет тому назад. Слава некогда великой империи Птолемеев угасла. Взросление Клеопатры пришлось на времена, когда над миром нависла тень Рима, распростершегося до египетских границ. Ей было одиннадцать, когда Цезарь напомнил своим военачальникам: тот, кто не воюет, не богатеет и не покоряет другие народы, – не римлянин. Один восточный монарх, начавший собственную эпическую борьбу с Римом, так высказался о будущих проблемах Клеопатры: римляне схожи с волками. Они ненавидят великих царей. Они расхищают их имущество. Они хотят захватить все и «либо все уничтожить, либо пасть»[3] [3]. Это весьма прозрачный намек на последнюю оставшуюся на Востоке богатую страну, входившую в сферу римских интересов. Египет умел быть гибким, – благодаря чему по большей части смог сохранить свою автономию, – однако уже был крепко повязан с Римом.

Отцу Клеопатры стоило огромных денег получить официальный статус «друг и союзник римского народа». Его дочь вскоре поняла, что мало быть другом народа и сената: необходимо подружиться с самым могущественным римлянином. А попробуй, найди такого в поздней республике, раздираемой гражданскими войнами. Вся жизнь Клеопатры проходила на их фоне. Тщеславные римские военачальники бились в бесконечном поединке амбиций, исход которого дважды – и оба раза крайне неожиданно – решался на египетской земле. После каждого такого катаклизма средиземноморские страны содрогались в попытках скорректировать свою верность тому или иному политику и перенаправить потоки благодарности. Отец Клеопатры поставил все на Помпея Великого, блестящего римского полководца, который пользовался, казалось, неистощимой благосклонностью фортуны. Помпей стал покровителем семьи, а еще вступил в войну с Юлием Цезарем – как раз тогда, когда на другом берегу Средиземного моря восходила на трон Клеопатра. Летом 48 г. до н. э. Цезарь разгромил Помпея в Центральной Греции. Помпей сбежал в Египет, где его радостно встретили и сразу же, не откладывая в долгий ящик, обезглавили. Клеопатре исполнился двадцать один год. У нее не было иного выбора, кроме как начать заигрывать с новым повелителем римского мира. Эта египтянка сильно отличалась от остальных вассальных правителей, имена которых – и не случайно – не дошли до наших дней. Все последующие годы она пыталась направить беспощадное римское цунами в нужное ей русло, меняла покровителей после убийства Цезаря и в итоге закрутила роман с его протеже, Марком Антонием. С высоты сегодняшнего дня ее правление выглядит всего лишь как отсрочка приговора: фактически для нее все было кончено раньше, чем началось. Хотя, конечно, молодой царице так не казалось. После ее смерти Египет превратился в римскую провинцию, а независимым государством снова стал лишь в XX столетии.

Можно ли сказать что-нибудь хорошее о женщине, которая спала с двумя самыми влиятельными мужчинами эпохи? Можно, конечно, но только если вы не римский историк. В Клеопатре сошлись две грозные стихии: она была женщиной и обладала властью. Умные женщины, как за сотни лет до того предупреждал Еврипид, опасны. Известный римский историк с чувством глубокого удовлетворения обзывает одну иудейскую царицу «всего лишь номинальной правительницей»[4] [4], а через шесть страниц обвиняет ее же в непомерных амбициях и ненасытном властолюбии[5]. В ходу были и более обезоруживающие проявления власти. В брачном контракте I века до н. э. невесте предписывалось быть верной и любящей, а также не подмешивать любовное зелье в еду или питье мужа [5]. Мы не знаем, любила ли Клеопатра Антония или Цезаря, но точно известно, что она умела заставить каждого из них играть в ее игру, то есть, с точки зрения римлян, обоих «превратила в рабов». И это была так называемая игра с нулевой суммой: женская авторитарность в любом случае оставляла мужчину в проигрыше. Жена первого римского императора Августа якобы так объясняла секрет своего влияния на мужа: «…будучи самою во всем более целомудренной, делая с удовольствием все то, что радовало его, и не вмешиваясь ни в какие из его дел, особенно делая вид, что не знает и не замечает предпочтения его страсти»[6] [6]. У нас нет оснований принимать эту формулу за чистую монету. Впрочем, Клеопатра была сделана совершенно из другого теста. Она могла на рыбалке, греясь в лучах ленивого александрийского солнца, спокойно напомнить самому знаменитому римскому полководцу, чтобы не расслаблялся и не забывал о своих обязанностях.

Для римлян греки воплощали собой вольнодумие и пренебрежение к законам. Клеопатра же была виновна вдвойне: во‑первых, происходила из культуры, известной своим «врожденным умением лгать»[7] [7], а во‑вторых, жила в Александрии. Типичный римлянин не видел разницы между экзотикой и эротикой: Клеопатра была плоть от плоти своей темной, плодородной земли и капризной, экстравагантной, поражающей воображение реки – этакое олицетворение потустороннего, мистического Востока. Мужчины теряли из-за нее головы или, по крайней мере, меняли планы. Такой она выведена даже в биографии Марка Антония, написанной Плутархом. Историк XIX века называет ее при встрече с Цезарем «распущенной шестнадцатилетней» [8] (на самом деле она скорее была крайне собранной женщиной двадцати одного года). Скандальная репутация Востока была гораздо старше Клеопатры, но это никого не волновало: царица родилась в греховной стране страстей и излишеств. Неудивительно, что Цезарь стал историей, а Клеопатра – легендой.

Еще больше тумана напустили римские летописцы, которые весьма приблизительно ориентировались в собственной древней истории. Все мы порой, как Марк Твен в забитом туристами Ватикане, предпочитаем копии оригиналу. Так же и античные классики создавали труды, просто подновляя старые сказки. Именно они взвалили на Клеопатру чужие пороки. Историю все время требовалось переписывать и придавать ей все больше лоска, не заботясь о точности. В античных текстах злодеи всегда одеваются в особенно вульгарный пурпурный, едят слишком много жареных павлинов, умащивают тела редкими дорогими маслами, растворяют в кислоте жемчуг. Будь ты мятежной царицей или безжалостным пиратом, судить тебя все равно будут за «гнусную роскошь»[8] [9]. Зло и роскошь считались синонимами, мир переливался пурпуром и золотом. История плотно переплелась с мифом, люди – с богами: это тоже не упрощает нам ситуацию. Клеопатра жила в мире, где можно было запросто поклониться остаткам Орфеевой лиры или увидеть скорлупу яйца, из которого вылупилась дочь Зевса (это случилось в Спарте).

История не просто пишется потомками: она пишется еще и для потомков. Авторы самых надежных из наших источников никогда не видели Клеопатру. Плутарх родился через семьдесят шесть лет после ее смерти (он писал в одно время с апостолами Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном). Аппиан Александрийский работал спустя еще одно столетие, Дион Кассий – спустя два с лишним. История Клеопатры отличается от истории других женщин тем, что мужчины, которые ее сочиняли, – по разным причинам – преувеличивали ее роль, а не старались задвинуть подальше. Связь с Марком Антонием была самой продолжительной в ее жизни, но связь с его врагом Октавианом Августом поистине сделала ее бессмертной. Август разгромил Антония и Клеопатру и, чтобы усилить сияние своей славы, познакомил Рим, так скажем, с «таблоидной» версией египетской царицы: ненасытной, вероломной, кровожадной, властолюбивой. Он раздул роль Клеопатры до невероятных размеров, чтобы то же самое сталось и с его победой и чтобы вывести из игры своего настоящего врага, бывшего шурина. В итоге мы имеем что-то типа драмы «Жизнь Наполеона» в изложении британца XIX века или эпический боевик «История Америки» глазами Мао Цзэдуна.

А теперь к творчеству коллектива крайне тенденциозных историков добавьте чрезвычайно обрывочные архивные документы. Ни одного папируса из Александрии не сохранилось. На поверхности земли от этого древнего города не осталось почти ничего. Похоже, самое большее, что у нас есть, – одно-единственное слово, написанное Клеопатрой (в 33 году до н. э. либо она сама, либо ее секретарь подписал царский указ греческим словом «гинесто» – «да будет так»). Античные авторы не опускались до статистики, а иногда и до логики тоже: их записи то и дело противоречат друг другу. Аппиан вольно обращается с деталями, Иосиф Флавий совершенно безнадежен в хронологии. Дион Кассий предпочитал риторику точности фактов. Пробелы настолько часты, что выглядят неслучайными: все это смахивает на заговор молчания. Как иначе объяснить тот факт, что не сохранилось ни одного вызывающего доверие бюста Клеопатры, жившей во времена расцвета изысканной, реалистичной скульптуры? Письма Цицерона начала 44 года до н. э. – когда Цезарь и Клеопатра вместе проводили время в Риме – никогда не публиковались. Самый объемный труд по греческой истории старательно «причесывает» этот бурный период. Трудно сказать, чего нам не хватает больше. Аппиан обещает больше Цезаря и Клеопатры в своих четырех книгах, посвященных истории Египта, – книги не сохранились. Летопись Ливия обрывается за столетие до Клеопатры. О подробных записях ее лечащего врача мы знаем только из упоминаний Плутарха. Испарились хроники Квинта Деллия, а вместе с ними и чувственные письма, которые, по слухам, писала ему царица. Даже Марк Анней Лукан – что особенно раздражает – резко обрывает свою эпическую поэму на том, что Цезарь заперт во дворце Клеопатры в самом начале Александрийской войны. Когда не хватает фактов, в игру вступает миф, вездесущий сорняк истории.

Эти белые пятна представляют собой одну опасность, а то, что мы сами вокруг них сооружаем, – другую. Дела государственные уходят в прошлое, остаются дела сердечные. Властная женщина, разбирающаяся в политике, дипломатии и управлении; свободно изъясняющаяся на девяти языках; умеющая прекрасно говорить и харизматичная, Клеопатра все же выглядит совместным проектом римских пропагандистов и голливудских режиссеров. На нее ставят тавро могучей женской сексуальности. И с эпохой, надо сказать, ей не повезло: мало того что историю Клеопатры писали ее враги, так еще и слава ее пришлась на время расцвета латинской поэзии. Она вошла в литературу на языке, который был к ней враждебен, и опусы сыпались как из рога изобилия. Джордж Бернард Шоу среди источников к «Цезарю и Клеопатре» упоминает свое воображение. Многие историки опираются на Шекспира, что, с одной стороны, можно понять, но с другой – это как принять Джорджа Скотта за генерала Паттона[9].

Восстановить личность Клеопатры – значит, во‑первых, бережно отнестись к немногим дошедшим до нас фактам, а во‑вторых, очистить ее от мифологической плесени и набившего оскомину грубого пиара. Она была гречанкой, история которой оказалась в руках мужчин, чье будущее определялось в Риме, – и большинство из них служило империи. Их исторические методы нам неясны[10]. Они редко называли свои источники. Они слишком полагались на память [10]. По современным меркам все они болтуны, апологеты, моралисты, фантазеры, переработчики, копипастеры, поденщики. Просвещенный Египет времен Клеопатры не смог произвести на свет ни одного настоящего историка. Приходится исходить из данности: источники, возможно, ненадежны, но других у нас нет. На сегодня ученые не имеют общего мнения о большинстве важнейших деталей ее жизни: мы не знаем, кем была ее мать, долго ли Клеопатра жила в Риме, сколько раз была беременна, сочеталась ли браком с Антонием, что произошло во время судьбоносной для нее последней битвы, как она умерла[11]. В процессе написания этой книги я старалась не забывать, кто был хранителем архивов, а кто – обычным сплетником; кто в действительности интересовался Египтом, кто его презирал, кто там родился; у кого были проблемы с женщинами; кто писал с рвением римлянина, недавно приобретшего гражданство; кто мечтал с кем-то поквитаться, ублажить императора, отшлифовать поэтический дар. (Я не очень доверяю Лукану. Он появился на сцене слишком рано, до Плутарха, Аппиана или Диона. Еще он был поэтом и любителем сенсаций.) Даже когда записи не запутаны и не тенденциозны, в них зачастую слишком много напыщенности и преувеличений. Как уже отмечалось, в античные времена не существовало сухой, неприукрашенной истории [11]. Главное было – ошеломить. Я не пыталась заполнить пустоты, хотя периодически использовала возможности. Едва ли вероятное остается в книге все таким же едва ли вероятным, хотя даже в этих случаях мнения расходятся кардинально. Несовместимое остается несовмещенным. По большей части я восстанавливала контекст. Совершенно точно, что Клеопатра убила своих братьев и сестру, но ведь и Ирод, например, уничтожил собственных детей (а потом жаловался, что был «несчастнейшим из отцов»[12] [12]. Как напоминает нам Плутарх, такое поведение в среде царственных особ считалось тогда вполне нормальным. Клеопатра могла не быть красавицей, но своим богатством, своим дворцом способна была ошеломить любого римлянина. Все выглядит иначе с другого берега Средиземного моря. Недавние исследования женщин Античности и эллинистического Египта проливают на их историю совершенно новый свет. Я стремилась снять с последних минут жизни прославленной египетской царицы налет мелодраматической чепухи, излагая которую даже самые здравомыслящие летописцы выглядят сентиментальными сценаристами сомнительных телесериалов. Иногда, однако, драматизация вполне оправданна. В эпоху Клеопатры жили избыточные, неподвластные нашему пониманию персонажи. Под занавес величайшие актеры уходят внезапно. А за ними рушится мир.

Мы, конечно, очень многого не знаем о Клеопатре, но она тоже очень многого о себе не знала. Не знала, что живет в I веке до н. э. или в эпоху эллинизма [13], – эти понятия люди придумают позже. (Эллинизмом принято считать период между смертью Александра Македонского в 323 году до н. э. и смертью Клеопатры в 30 году до н. э. Пожалуй, лучшее ему определение – время греков, в котором греки не играли никакой роли.) Еще она не догадывалась, что была Клеопатрой VII, – хотя бы потому, что на самом деле была шестой Клеопатрой. И понятия не имела, кто такой Октавиан, ведь человека, который ее низверг, заставил покончить с жизнью и по большому счету создал ей образ в будущем, звали Гай Октавий. А тогда, когда соприкоснулся с ее судьбой, этот человек вообще именовал себя Гай Юлий Цезарь – в честь знаменитого двоюродного деда, ее любовника, который в своем завещании усыновил внучатого племянника. Нам он известен как Август, этот титул он присвоил лишь через три года после смерти Клеопатры. Здесь он выступает как Октавиан: все же два Цезаря в одной книге – явный перебор.

Большинство географических названий изменились с античных времен. По примеру Лайонелла Кассона[13] я в своей книге порой жертвую логичным ради хорошо знакомого. У меня Беритус – Бейрут, а Пелузий – его больше нет, но существуй он сегодня, находился бы чуть восточнее Порт-Саида, прямо при входе в Суэцкий канал, – остался Пелузием. Аналогично я сделала выбор в пользу привычных нам написаний, а не транслитерации. Соперник Цезаря здесь – Помпей, а не Гнеус Помпеус Магнус, ставленник Цезаря – Марк Антоний, а не Маркус Антониус. География изменилась во многих аспектах: береговые линии отступили под натиском моря, болота высохли, горы разрушились. Александрия сегодня более плоская, чем во времена Клеопатры. Древний план города канул в прошлое, как и его слепящая глаза белизна. Русло Нила на три километра сместилось к востоку, но пыль, соленый морской воздух и пурпурные, знойные александрийские закаты никуда не делись. Человеческая натура, что характерно, совершенно не изменилась, законы истории тоже. События, описываемые разными очевидцами, все так же сильно отличаются друг от друга[14]. Вот уже более двух тысяч лет в неравной борьбе миф побеждает факт. Если не указано иное, все приведенные в книге даты относятся к периоду до нашей эры.

2. «Мертвец не укусит»

Что за счастье и удача – не иметь большой родни![15] [1]

Менандр. «Привратник»

В то лето в пустыне, под палящим сирийским солнцем, она собрала отряд наемников. Ей двадцать один год, она сирота и в изгнании, уже успевшая узнать и что такое богатство, и что такое падение в бездну. Всю жизнь нежившаяся в небывалой роскоши, теперь она собирает преданных воинов в 320 километрах от родных дверей эбенового дерева и полов прохладного оникса. Палатка в пустынной глуши – самый комфортный ее дом за последний год: все эти месяцы она, рискуя жизнью, тайком пробиралась сюда через Средний Египет, Палестину и Южную Сирию. Все жаркое пыльное лето Клеопатра собирала армию.

Уж в чем в чем, а в этом женщины из ее рода всегда были сильны. И она готова к схватке с выдвинувшимся навстречу врагом. В опасной близости, неподалеку от прибрежной крепости Пелузий на восточной границе Египта, шагают 20 тысяч бывалых солдат – это как половина армии, с которой Александр Македонский вторгся в Азию три столетия назад. Внушительное сборище пиратов, бандитов, ссыльных, разбойников и беглых рабов под командованием ее тринадцатилетнего брата, с которым они вместе недавно унаследовали египетский трон. Вскоре она отодвинула его в сторону, а он в ответ изгнал ее из царства, которым им надлежало править совместно, как мужу и жене. Армия брата контролирует кирпичные стены Пелузия, его массивные шестиметровые полукруглые башни. Молодая женщина со своим войском стоит лагерем восточнее, вдоль безлюдного берега, окруженная раскаленным морем янтарного песка. Скоро бой. Ее положение можно в лучшем случае назвать безнадежным. Последний раз за ближайшие две тысячи лет Клеопатра VII стоит не на сцене, а за кулисами. Через несколько дней она ворвется в историю, на неизбежное отвечая невозможным. Идет 48 год до н. э.

Средиземноморье охвачено каким-то «странным безумием», питаемым всевозможными знамениями, предостережениями и экстравагантными слухами. Царит атмосфера нервного раздражения. За полдня можно пережить тревогу, восторг, вдохновение и страх. Некоторые слухи подтверждаются. В начале июля Клеопатра слышала, что римская гражданская война – поединок, в котором сошлись непобедимый Юлий Цезарь и неукротимый Помпей Великий, – вот-вот перекинется на Египет. Это очень тревожило: она помнила, что римляне выступали защитниками египетских царей. Более того, кое-кто из них сел на трон благодаря этой безжалостной силе, вскоре покорившей все Средиземноморье. Еще она хорошо помнит, что Помпей – близкий друг ее отца. Этот талантливый полководец десятилетиями одерживал победы на суше и на море, покоряя народ за народом в Африке, Азии и Европе. Оба они – и Клеопатра, и ставший ей врагом брат Птолемей XIII – у него в долгу.

Пару дней спустя Клеопатра узнает, что шансы погибнуть от руки того, кто тебе должен, ничуть не меньше шансов погибнуть от руки твоего ближайшего родственника. 28 сентября потерпевший сокрушительное поражение от Цезаря Помпей появился недалеко от побережья Пелузия. Отчаявшись, он искал убежища. Вполне логично, что он рассчитывал на юного царя, семью которого поддерживал и который очень многим был ему обязан. Нельзя отказать такому человеку в просьбе. Однако три регента, фактически правящие при молодом Птолемее, – Феодот, его учитель риторики; Ахилла, начальник царской охраны; и евнух Потин, лихо превратившийся из воспитателя в премьер-министра, – воспротивились. Незваный гость поставил их перед трудным выбором, и они спорили до хрипоты. Мнения разделились. Не принять Помпея означало получить в его лице врага. Принять его означало получить врага в лице Цезаря. Если они избавятся от Помпея, он не сможет помочь Клеопатре, пользовавшейся его благосклонностью, а заодно не сможет сесть на египетский трон. «Мертвец не укусит», – таков был неоспоримый аргумент Феодота, учителя риторики, который с улыбкой предъявил его присутствовавшим: они не могут себе позволить ни порадовать, ни огорчить Помпея. Он отправил римлянину приветственное письмо и послал за ним «невзрачную лодку»[16] [2]. Не успев ступить на берег, прямо на мелководье близ Пелузия, на глазах у армии Птолемея и самогó маленького царя в пурпурных одеждах, Помпей был заколот и обезглавлен[17].

Позже Цезарь пытался извлечь из этой дикости урок. Друзья нередко становятся врагами во времена катаклизмов, решил он. С таким же успехом он мог заметить, что во времена катаклизмов враги перевоплощаются в друзей. Птолемеевы советники обезглавили Помпея главным образом для того, чтобы как следует выслужиться перед Цезарем. Можно ли еще подобострастнее лизнуть руку бесспорному хозяину Средиземноморья? Одновременно эти трое упростили положение Клеопатры. Стало ясно, что в римской гражданской войне – противоборстве такой страшной разрушительной силы, что сравнить его можно даже не с вооруженным конфликтом, а с чумой, наводнением или пожаром [3], – она поставила на проигравшую сторону.

Через три дня преследовавший врага Юлий Цезарь прибыл в столицу Египта – раньше своих войск. В Александрии, огромной метрополии, пышным цветом цвели темные замыслы, двойная мораль и хищения в особо крупных размерах. Здесь говорили быстро, на многих языках и все одновременно. Это был беспокойный город вспыльчивых и стремительных людей. Тут уже шло брожение, и еще один красный императорский плащ его только усугубил. Цезарь всегда осторожно выражал радость от своих побед, и сейчас себе не изменил. Когда Феодот предъявил ему отрубленную три дня назад голову Помпея, он в ужасе отвернулся. И прослезился. Частично слезы, возможно, даже были искренними. Все-таки Помпей когда-то был не просто его союзником, но и зятем[18]. Если опекуны Птолемея решили, что такое приветствие будет воспринято Цезарем с восторгом, то они ошибались. Если Цезарь решил, что убийство Помпея – доказательство поддержки его, Цезаря, александрийцами, то он тоже ошибся. На берегу его встретили беспорядками: в этом городе не хотели видеть римлянина, особенно с атрибутами официальной власти. В лучшем случае Цезарь начнет вмешиваться в их дела, в худшем – решит их завоевать. Римляне не так давно уже вернули к власти в Египте одного изгнанного непопулярного царя, который в довершение всех бед обложил население данью, чтобы расплатиться за это с римлянами[19]. Александрийцам совершенно не улыбалось выплачивать долги правителя, которого они даже не хотели. Плюс они не горели желанием становиться римскими подданными.

Цезарь поселился в безопасности, на территории дворца Птолемеев, соединенной с царскими корабельными верфями, в восточной части города. Снаружи продолжались потасовки, вопли и грохот, подхваченные эхом, разносились по колоннадам улиц, но дворец надежно укрывал его от этих неприятностей. Он спешно послал за подкреплением. И немедленно вызвал к себе враждующих брата и сестру. Цезарь собирался стать арбитром в их противостоянии, так как десять лет назад они с Помпеем поддерживали возвращение на престол их отца. Риму необходим был стабильный Египет, особенно если учесть, что речь шла о больших долгах. Цезарь ранее уже предлагал своему сопернику «наконец отказаться от своего упорства, положить оружие и больше не испытывать военного счастья»[20] [4]. В общем, Клеопатра и ее брат должны проявить милосердие друг к другу и к своей стране.

Этот приказ явиться заставил Клеопатру задуматься об оправдательной речи и произвести кое-какие расчеты. У нее были серьезные основания как можно скорее начать свою игру, пока опекуны братца ее не опередили. Армия Птолемея не пускала ее в Египет. Несмотря на то что Цезарь повелел Птолемею отвести войска, он ничего не предпринял. Продвигаться со своими людьми на запад через пески, к границе и башням Пелузия, означало рисковать столкновением. Есть предположение, что она отправила к Цезарю посредника, но потом, убежденная, что ее предали (не любили девушку царедворцы), пришла к выводу, что защищать себя перед римлянином надо лично. Для чего требовалось решить хитрую головоломку: как пробраться мимо вражеских укреплений, через постоянно патрулируемую границу, а затем и в охраняемый дворец, причем сделать это тайно и остаться в живых. Это потом Клеопатра будет ассоциироваться с помпезными появлениями на публике, а тогда, в ее первой и величайшей политической авантюре, проблемой было как раз стать невидимой. И с сегодняшних позиций ситуация выглядит довольно забавно: чтобы войти в бессмертие, чтобы ее история запечатлелась в веках, этой женщине пришлось «пронести себя контрабандой» в собственный дом.

Наверняка было много сомнений и раздумий. Плутарх пишет, что «она растерялась и не знала, что делать» [5], пока ей самой или кому-то из окружения (у нее тоже были друзья) не пришла в голову гениальная идея. И вряд ли тут обошлось без генеральной репетиции. К тому же потребовалось участие нескольких чрезвычайно умелых помощников, одним из которых был сицилиец Аполлодор. Между Синайским полуостровом, где стоял лагерь Клеопатры, и александрийским дворцом, где она выросла, лежали зловещие топи с зудящими над ними тучами кровососущих насекомых. Эта болотистая местность защищала Египет от нападений с востока. Ее название недвусмысленно намекало на способность тяжелого песка, смешанного с водой, пожирать[21] целые армии «с каким-то злобным коварством»[22] [6]. Войска Птолемея контролировали береговую линию, где в импровизированной могиле гнило тело Помпея. Плыть на запад надежнее и проще всего было не по илистому мелководью близ Пелузия и не вдоль побережья Средиземного моря, где Клеопатра окажется на виду и вынуждена будет двигаться против течения, а уйдя на юг, вверх по течению Нила к Мемфису, и, сделав крюк по реке, затем вернуться на берег. Такое путешествие заняло не менее восьми дней. Речной маршрут тоже таил немало опасностей: водная артерия была забита транспортом и контролировалась таможенниками. Итак, середина осени. Будущая царица, как мы можем предположить, плывет по неспокойному Нилу, гонимая сильным ветром и сонмом кровожадных комаров. Опекуны ее брата тем временем возмущены требованием Цезаря. Как смеет римский военачальник вызывать к себе царя? Нижестоящая сторона должна наносить визит вышестоящей, и Цезарю отлично это известно.

А Аполлодор в закатной тьме тихо причаливает маленькую двухвесельную лодочку в восточной гавани Александрии. Здесь, прямо под стенами дворца, совершенно темно, а дальше побережье залито ярким светом. С моря, с высоты ста пятидесяти метров, бьет луч света от величественного маяка, одного из чудес античного мира. Этот гигантский фонарь находится всего в километре, в конце рукотворной дамбы, соединяющей материк с островом Фарос. Клеопатры не видно: она забралась в большой холщовый мешок и вытянулась там во всю длину, а Аполлодор закинул мешок на плечо – и это единственный в литературе намек на размеры Клеопатры. Под ласковый шепот волн он идет вдоль дворцовых садов, мимо живописных вилл и колоннад галерей, раскинувшихся на целую милю вокруг и занимающих четвертую часть города. Аполлодор – не единственный, с кем она плыла сюда из пустыни, но, надо полагать, основной разработчик плана – хорошо знал местность. На его плечах Клеопатра, успешно миновав дворцовые ворота, въехала прямо в покои Цезаря, вообще-то принадлежавшие ей. Это одно из самых необычных в истории возвращений домой. Многие королевы эффектно восставали из небытия, но только Клеопатра появилась на мировой сцене из грубого мешка, в каких обычно перевозили свитки папируса или небольшие золотые слитки. Хитрые уловки и трюки с переодеваниями были ее стихией. В дальнейшем она в минуту опасности поможет другой женщине совершить побег в гробу.

Нам неизвестно, в каком виде Клеопатра предстала перед Цезарем. В любом случае вряд ли она была величественна, как указывает один источник [7], или вся сверкала золотом и драгоценными камнями, как считает другой. Вряд ли ее волосы были красиво уложены. Что бы там ни напредставляли себе мужчины, каких бы историй ни насочиняли за последние пять столетий бурного расцвета искусства (которому мы обязаны появлением двух величайших пьес в английской литературе), на ней, скорее всего, была всего лишь простая длинная туника. Из аксессуаров – только то, что из всех египетских женщин могла носить она одна: диадема, то есть широкая белая лента, знак эллинской власти. Маловероятно, что она явилась перед Цезарем без повязанной вокруг головы ленты. Свидетельств же того, что Клеопатра обладала умением нравиться всем и каждому [8], у нас более чем достаточно. Все знали, что невозможно говорить с ней и сразу же не попасть под ее огромное обаяние [9]. Для современников такой дерзкий маневр – внезапное появление юной царицы в роскошных залах ее дворца, куда даже Цезарь вряд ли решался входить, – недвусмысленно намекал на вмешательство потусторонних сил. Оглядываясь назад, можно сказать, что эта встреча имела не только серьезные личные последствия для двоих, но и политические – для всего античного мира. Пошла мощная сейсмическая волна, неизбежная при внезапном столкновении двух цивилизаций, движущихся в разных направлениях.

Цезаря, знаменитого быстротой и интуицией, удивить было непросто. Он всегда и всюду появлялся раньше ожидаемого, и даже раньше гонцов, посланных сообщить о его приезде (и этой осенью ему пришлось расплачиваться за то, что прибыл в Египет вперед своих легионов). Большую часть его успехов можно было объяснить скоростью и внезапностью передвижений [10], но и в остальных случаях мало кому удавалось застать врасплох этого собранного, готового к любым непредвиденным обстоятельствам, педантичного и здравомыслящего стратега. Его нетерпение вошло в легенды: что такое Veni, vidi, vici – девиз, который появится через год, – если не ода эффективности? Он настолько хорошо разбирался в человеческой натуре, что во время решающей битвы того лета приказал своим воинам не метать копья, а бить ими прямо в лицо бойцов Помпея. По его мнению, их тщеславие должно было возобладать над храбростью. Он оказался прав: помпейцы бежали с поля боя, закрывая лица. За предыдущие десять лет Цезарь преодолел много самых невозможных препятствий и совершил много самых удивительных подвигов. Он всегда с почтением относился к удаче, но все же чувствовал, что иногда можно слегка «потыкать в нее палочкой», чтобы расшевелить, и приходил в безумный восторг от собственного везения. По крайней мере, в плане изобретательности и принятия смелых решений он нашел в Клеопатре родственную душу.

Впрочем, у молодой египетской царицы было мало общего с пресыщенным любовью мужчиной преклонных лет [11] (Цезарю недавно исполнилось пятьдесят два). О его победах на романтическом фронте ходило не меньше легенд, чем о победах на военном. Злоязыкая молва прозвала этого элегантного человека с худым лицом, горящими черными глазами и выдающимися скулами «мужем всех жен и женою всех мужей»[23] [12]. Преувеличение здесь только во втором пункте. Клеопатру за три года до их встречи выдали замуж за ее брата, совсем мальчика [13], который – даже если бы и достиг к своим тринадцати годам половой зрелости, что по тем временам было маловероятно, – большую часть жизни пытался от сестры избавиться. Более поздние комментаторы будут клеймить Клеопатру «распутной дочерью Птолемея», «коварной сиреной», «размалеванной шлюхой, распущенность которой дорого обошлась Риму». На деле же чего у «царицы-потаскухи» не было, когда она материализовалась перед Цезарем в октябре 48 года, так это сексуального опыта [14].

Если одно вообще можно отделить от другого, то она скорее думала о выживании, чем о соблазнении. Как ясно продемонстрировали опекуны ее брата, на кону стояло расположение Цезаря. Клеопатре жизненно важно было вступить в союз с ним, а не с благодетелем своей семьи, кампанию которого она поддерживала и обезглавленное тело которого теперь разлагалось на берегу Средиземного моря. В данных обстоятельствах Цезарю незачем было к ней благоволить. С его точки зрения ставить нужно было на молодого царя с боеспособной армией и поддержкой жителей Александрии. Однако на руках Птолемея была кровь Помпея, и Цезарь мог посчитать, что за союз с убийцами римлянина ему сложнее будет оправдаться в Риме, чем за помощь изгнанной, беззащитной царице. Он уже давно понял, что «все действуют более усердно против своих врагов, чем помогают своим друзьям»[24] [15]. Скорее всего, Клеопатра, особенно поначалу, оставалась в живых благодаря не столько силе своих чар, сколько неприязни Цезаря к ее брату и его опекунам. Вряд ли они походили на людей, которым можно доверять в финансовых вопросах. К тому же ей повезло. Как предположил один хроникер [16], другой на месте Цезаря мог бы заплатить ее жизнью за жизнь Помпея, просто отрубив ей голову.

Вообще у знаменитого римского полководца был умеренный нрав. Он действительно мог не моргнув глазом убить десятки тысяч человек, но в то же время славился своим милосердием, особенно по отношению к заклятым врагам, порою даже миловал одного и того же дважды. «Прощение молящих о помиловании», – уверял один из его военачальников, – «доставляет ему самое большое удовольствие»[25] [17]. Отважная, красноречивая особа царских кровей, без сомнений, была первой в списке молящих. Однако у Цезаря имелась еще одна причина проявить милость к молодой египтянке: в юности он тоже был изгнанником. Он тоже совершал политические ошибки, которые дорого ему стоили. И хотя решение принять Клеопатру могло тогда показаться логичным, оно привело к одному из опаснейших кризисов в его карьере. Когда они встретились, она билась за жизнь. К концу осени за жизнь бились они оба. Следующие несколько месяцев Цезарь проведет в осажденном дворце, на ходу осваивая азы ведения партизанской войны – в незнакомом городе, с сильно превосходящими силами искусного противника. Птолемей и жители Александрии, безусловно, несут кое-какую ответственность за то, что, просидев шесть тяжких месяцев бок о бок за наскоро сколоченными баррикадами, лысеющий ветеран и молодая царица сделались близкими союзниками. Настолько близкими, что к началу ноября Клеопатра забеременела.

За всяким большим состоянием, как известно, кроется преступление. Птолемеи были сказочно богаты. Они происходили не от египетских фараонов, чье место однажды заняли, а от своенравных, трудно живших македонцев (суровая земля родит суровых людей, предупреждал Геродот) [18]. Незадолго до смерти Александра Македонского Птолемей – самый предприимчивый из его военачальников, официальный дегустатор его блюд, друг детства и, как считают некоторые, дальний родственник – попросил для себя Египет. Уже тогда проявив семейный талант к лицедейству, Птолемей похитил тело Александра, когда его перевозили в Македонию. Не будет ли от него намного больше пользы в Египте, подумал будущий царь, преградив путь похоронной процессии, особенно в Александрии – городе, который великий герой сам же недавно основал? Туда его и переправили, там и выставили в центре города в золотом саркофаге: он стал реликвией, талисманом, вербовщиком в армию, страховым полисом. (В детстве Клеопатры на том же месте стоял другой саркофаг, из алебастра или стекла: ее двоюродный дед, нуждавшийся в средствах, продал оригинал, чтобы собрать войско. За подмену он потом заплатил своей жизнью.)

Право династии Птолемеев на египетский престол будет отныне держаться на этой тоненькой ниточке, связывающей их с самой легендарной личностью античного мира. Александра Македонского боготворили все рвущиеся к власти, в его плащ облачался Помпей, а Цезарь, по слухам, плакал от чувства собственного перед ним ничтожества. Культ был повсеместным. Александру поклонялись и в Египте, и в Риме. Во многих египетских домах стояли его статуи [19]. Овеянный романтикой образ обладал такой притягательной силой, а история I века была так гибка, что некоторые легенды рисовали его потомком египетского колдуна. Довольно скоро начали поговаривать, что он состоял в кровном родстве с царственным семейством: как все уважающие себя выскочки, Птолемеи были наделены даром корректировать историю[26]. Не отрекаясь от своих македонских корней, основатели династии купили себе прошлое, оправдывавшее их притязания на трон, – как сегодня можно заказать в интернете фамильный герб. На самом же деле Птолемей Первый происходил из семьи македонских аристократов, что ассоциировалось с высоким градусом кипения страстей. Никто в Египте не считал Клеопатру египтянкой. Она вышла из долгой череды злобных, пронырливых, хитрых и часто неуравновешенных македонских правительниц, в число которых входила жившая в IV веке Олимпиада, чьим главным даром человечеству был ее сын, Александр Македонский. Об остальных лучше не вспоминать.

Если за пределами Египта Птолемеи придерживались линии родства с Александром, то внутри страны легитимность их власти подтверждалась сфабрикованной связью с фараонами. Именно эта связь оправдывала браки между братьями и сестрами, считавшиеся египетской традицией. В кругах македонской аристократии с избытком хватало случаев брато– и сестроубийства, но ни одного случая брака между сестрой и братом. Не существовало и греческого слова для понятия «инцест». Птолемеи же довели эту практику до абсурда: из порядка пятнадцати межродственных браков по меньшей мере десять были союзами родных брата и сестры. Двое Птолемеев женились на племянницах или кузинах. Возможно, это делалось ради упрощения жизни: родственный брак, с одной стороны, сводил к минимуму количество претендентов на трон, с другой – избавлял от толпы назойливых свойственников. Он ликвидировал проблему поиска подходящей супруги в чужих краях. А еще бережно поддерживал культ царственной фамилии и возводил Птолемеев фактически в ранг небожителей. Обстоятельства вынудили их обратиться к традиции межродственных браков, привлечение же на свою сторону божественных сил – а без пункта о родстве с каким-нибудь богом не обходится ни одна приличная фальшивая родословная – ее легализовало. Как египетские, так и греческие боги брали в супруги своих сестер, хотя тут можно возразить, что Зевс и Гера были не очень удачными примерами для подражания.

Эта практика не привела к физическим уродствам, но породила некрасивый нарост на генеалогическом древе. Если родители Клеопатры были родными братом и сестрой, что похоже на правду, то у нее, соответственно, имелась только одна бабка и один дед, которые по совместительству также оказывались друг другу дядей и племянницей. И если вы вышли замуж за своего родного дядю, как было в случае бабки Клеопатры, то ваш папа будет вам еще и зятем. Инбридинг должен был стабилизировать семью, но привел к неожиданному эффекту. Передача власти превратилась для Птолемеев в нескончаемый кризис, из которого приходилось выбираться при помощи ядов и кинжалов. Близкородственные браки консолидировали богатство и власть в руках семьи, но вывели на новый уровень понятие «соперничество между детьми». Трудно отыскать члена этого царственного семейства, не прикончившего на своем веку родственника-другого, и наша Клеопатра VII здесь не исключение. Птолемей Керавн[27] женился на единокровной сестре Арсиное II, двух сыновей которой от первого брака вскоре убил; она бежала и потом вышла замуж за своего родного брата Птолемея II, вынудив его развестись с законной женой, потому что та якобы вступила против него в заговор. Эта женщина стала провозвестницей золотого века Птолемеевой истории и первой, кого начали обожествлять еще при жизни [20]. Братско-сестринские браки имели еще одно неожиданное следствие: к добру или нет, но они сыграли на руку царевнам рода. Во всех отношениях равные своим братьям и мужьям, предшественницы Клеопатры знали себе цену. И становились все более напористыми. Птолемеи не стремились облегчить жизнь будущим историкам: все царствовавшие женщины звались Берениками, Арсиноями или Клеопатрами. Проще различать их по ужасным деяниям, чем по именам. Хотя традиция оставалась незыблемой: многочисленные Клеопатры, Арсинои и Береники травили мужей, резали братьев и предавали забвению матерей, а потом возводили великолепные памятники в честь погибшей родни.

Из поколения в поколение семья участвовала, как теперь это называют, в «грабежах, убийствах и дикой анархии»[28] [21], что было слишком даже по весьма нескромным македонским меркам. В этом клане нелегко было отличиться, но Птолемею IV удалось, причем на пике могущества империи. В конце III века до н. э. он убил дядю, брата и мать. Царедворцы не дали ему отравить еще и жену и сделали это сами, как только она произвела на свет наследника. Снова и снова матери посылали войска на сыновей. Сестры воевали с братьями. Прабабка Клеопатры вела одну войну против своих родителей и вторую – против своих детей. Больше всех страдали гравировщики, вырезавшие надписи на монументах: как работать, когда сегодня царственное лицо восходит на трон, а уже завтра нисходит в могилу. Да еще эта неразбериха с датами: каждый новый режим обнулял календарь, вместе с ним обновлялся и титул правителя. Работа замирала всякий раз, когда вспыхивал очередной пожар династической вражды. Когда мать Береники II позаимствовала у дочери мужа-чужеземца, дочь организовала убийство изменника (сама она в будущем падет от руки собственного сына). Не менее выдающейся женщиной была двоюродная прабабка Клеопатры, правившая во II веке Клеопатра III, приходившаяся одновременно женой и племянницей Птолемею VIII. Он изнасиловал ее, когда она была подростком, а он был женат на ее матери. Муж с женой после этого поругались, и Птолемей убил их четырнадцатилетнего сына, изрубил тело на куски и отправил посылку с изуродованными конечностями ко дню рождения матери. Она показала подарок мужа народу. Александрийцы рассвирепели. Еще удивительнее то, что произошло дальше: через какое-то время пара воссоединилась. Восемь лет Птолемей VIII правил совместно с двумя царицами – матерью и дочерью[29].

В общем, подобная мясорубка вскоре уже выглядела почти неизбежной. Дядя Клеопатры прикончил свою жену, тем самым расправившись и с мачехой (и с единокровной сестрой). Увы, свежеиспеченный царь не учел, что из них двоих она была более популярна. Так что просидел он на троне всего восемнадцать дней, после чего был растерзан разъяренной толпой. Это положило конец буйному легитимному правлению Птолемеев, длившемуся двести лет. Шел 80 год до н. э. Учитывая, что на горизонте уже маячил грозный призрак Рима, нужно было быстро найти преемника. Отец Клеопатры, Птолемей XII, был срочно вызван из Сирии, куда его двадцать три года назад отправили от греха подальше. Неизвестно, воспитывали ли его с прицелом на престол, но совершенно ясно, что другого варианта попросту не оставалось. Чтобы подтвердить свое божественное происхождение и родство с Александром Македонским, он взял себе титул «Новый Дионис». Александрийцы, для которых легитимность все еще много значила, несмотря на обилие насквозь фальшивых родословных, называли его либо «бастардом», либо «авлетом» («флейтистом») [22], потому что он обожал играть на музыкальном инструменте типа флейты. К флейте молодой человек испытывал не меньше чувств, чем к власти, хотя оценить его музыкальные таланты могли разве что второсортные проститутки. Любовь к искусству не помешала ему продолжать семейную традицию кровавых расправ, правда, нужно отметить, его к этому вынуждали обстоятельства. (Он был избавлен от необходимости убить свою мать, так как в ней не текло царской крови. Возможно, она была из числа македонских царедворцев.) В любом случае Авлету предстояло решать гораздо более серьезные проблемы, чем назойливость родственников.

Молодая женщина, запертая вместе с Юлием Цезарем в осажденном дворце Александрии, не была, таким образом, ни египтянкой, ни с исторической точки зрения фараоном, ни потомком Александра Македонского, ни даже полноправным Птолемеем, хотя и принадлежала, с какой стороны ни взгляни, к македонской аристократии. Она носила гордое, стопроцентно македонское имя. По-гречески «Клеопатра» значит «Слава отечества»[30]. Она даже не была Клеопатрой VII, как ее запомнят в будущем. С учетом жутковатой семейной истории, неудивительно, что кто-то где-то просто ошибся в счете.

История Птолемеев, странная и ужасная, не должна скрыть от нас две вещи. Если Береники и Арсинои и были такими же зловещими персонажами, как их мужья и братья, то во многом благодаря своей безграничной власти. (Традиционно они уступали первое место у государственного руля мужьям и братьям, Клеопатра же пренебрегла этой традицией.) Даже при отсутствии матери-регента у Клеопатры перед глазами была масса прародительниц, которые строили храмы, собирали флот, проводили военные кампании и совместно с мужьями правили Египтом. Вероятно, у нее было больше женских ролевых моделей, чем у какой-либо другой царицы в истории. Было ли это, как утверждается, результатом общего вырождения мужчин в роду, неизвестно. Вообще-то у женщин было не меньше предпосылок вырождаться. Однако выдающиеся личности в поколениях, прямо предшествовавших Клеопатре, – с точки зрения проницательности, амбиций, интеллекта – именно женщины.

Более того, Клеопатра выросла в стране, где своеобразно трактовали роль «слабой половины человечества». Задолго до нее и вообще до Птолемеев египетские женщины имели право заключать браки по своему усмотрению. Со временем их свободы расширились до невиданного в древности уровня. Они наследовали наравне с мужчинами и независимо от мужчин владели собственностью. Замужние дамы не обязаны были подчиняться мужьям. Они могли развестись и претендовать на поддержку после развода. Бывшим женам возвращалось их приданое. Собственность жены оставалась у нее, и транжира-супруг не имел никакой возможности ее промотать. Закон вставал на сторону жены и детей, если муж действовал против их интересов. Римлян изумляло, что в Египте только что появившихся на свет девочек не оставляли умирать: римлянин был обязан воспитать только перворожденную дочь. Египетские женщины выходили замуж позже своих соседок, лишь половина из них – в возрасте Клеопатры. Они занимали деньги и водили баржи, служили в местных храмах, подавали иски и нанимали музыкантов. Будучи женами, вдовами или состоя в разводе, они владели виноградниками, винодельнями, папирусными болотами, кораблями, парфюмерными производствами, мельничным оборудованием, рабами, домами, верблюдами. Есть основания предполагать, что не менее трети птолемеевского Египта находилось в женских руках [23].

Эти реалии так сильно противоречили естественному порядку вещей, что приезжающие иностранцы впадали в ступор. И в то же время, казалось, странные обычаи находились в полной гармонии с землей, где величественная река, дарующая жизнь, текла в обратную сторону, с юга на север, образуя Верхний Египет на юге и Нижний Египет на севере. Нил не только в этом нарушал законы природы: еще он разливался летом и убывал зимой, египтяне собирали урожай в апреле и сеяли в ноябре. Даже порядок посева был обратным. Здесь сначала сеяли, а потом пахали, чтобы прикрыть семена разрыхленным грунтом. Впрочем, для государства, где тесто месили ногами и делали записи справа налево, такое отклонение было как раз нормой. Неудивительно, что Геродот уверял в одном тексте – вероятно, хорошо знакомом Клеопатре, – что египетские женщины ходят на рынок и торгуют, пока мужчины сидят дома и ткут. У нас достаточно свидетельств чувства юмора, имевшегося у Клеопатры, она была остроумной и любила розыгрыши. Нет надобности спрашивать, как она воспринимала следующее наблюдение Геродота: «Мочатся женщины стоя, а мужчины – сидя»[31] [24].

В другом наблюдении Геродот совершенно прав: «в этой стране более диковинного и достопримечательного сравнительно со всеми другими странами». Египет успел очаровать весь мир задолго до Птолемеев. Там имелась древняя цивилизация, неисчислимые странности природы, памятники поражающей воображение масштабности, два из семи чудес света. (Конечно, в те стародавние времена оставалось гораздо больше пространства для чудес, но и пирамиды тогда были выше почти на 10 метров.) В перерывах между кровопролитиями, в основном в III веке до н. э. и до того, как династию из-за собственных пороков начало потряхивать в конце II века, Птолемеи сумели реализовать планы Александра Македонского. В дельте Нила вырос чудо-город, столь же рафинированно изысканный, сколь неотесаны были основавшие его люди. Александрия издали сверкала слепящим светом, вся из роскошного гладкого мрамора, и над этим великолепием горой возвышался ее могучий маяк. Знаменитый пейзаж тиражировался на лампах, мозаиках, керамической плитке. Архитектура города являла собой пеструю, дикую смесь разных культур. В величайшем из средиземноморских портов ионические колонны венчались связками папирусных метелок. Гигантские сфинксы и соколы восседали у входов в греческие храмы. Божества с крокодильими головами в римских одеждах украшали дорические гробницы. Александрия, «будучи величайшим и прекраснейшим городом мира»[32] [25], охраняла землю сказочных богатств и фантастических существ, и римлян туда тянуло как магнитом. Такого человека, как Юлий Цезарь, который, несмотря на все свои приключения, ни разу еще не был в Египте, мало что могло потрясти сильнее, чем сообразительная молодая женщина, явившаяся ему из полотняного мешка.

Она родилась в 69 году до н. э. и была второй из трех дочерей. Потом на свет появились два ее брата, с каждым из которых Клеопатра в дальнейшем пробудет в недолгом браке. И хотя родиться Птолемеем никогда не было безопасным делом, I век до н. э. можно назвать наихудшим для этого временем. Все пятеро наследников трона умрут насильственной смертью. Из них только Клеопатре удастся самой избрать способ своего ухода, серьезное достижение и, по римским меркам, весомый знак отличия. Сам факт того, что она была все еще жива, когда в Египет прибыл Цезарь, говорит о силе ее характера. Она однозначно готовилась к борьбе с царствующим братом в течение как минимум года, особенно энергично в последние несколько месяцев и почти круглосуточно в последние недели лета. Не менее показательно, что она пережила своих братьев и сестер на десятилетия. Ни один из ее братьев не дожил до совершеннолетия.

О ее матери до нас не дошло ни полслова [26]. Она исчезла со сцены в раннем детстве Клеопатры и умерла, когда дочери еще не исполнилось двенадцати. Неясно, знала ли о ней дочь больше, чем знаем сегодня мы. Похоже, то была редкая женщина из рода Птолемеев, уклонившаяся от роли в семейной мелодраме[33]. Клеопатра V Трифена, будучи на несколько десятков лет моложе Авлета, своего родного либо единокровного брата, вышла за него замуж вскоре после его восхождения на трон. Тот факт, что родная тетя оспаривала право Авлета царствовать – она даже поехала в Рим, чтобы завести против него дело, – не особо важен, если учесть динамику семейных отношений[34]. Он может, однако, немало поведать о ее политических инстинктах. Многие считали, что Авлета больше интересовало искусство, нежели управление государством. Несмотря на двадцать два года (с коротким перерывом) у руля, его запомнят как фараона, который играл на флейте, пока египетский корабль шел ко дну.

Нам почти ничего не известно о детстве Цезаря, но Клеопатра шествует и дальше его: о ее детстве мы не знаем ничего вообще. И даже если бы место, где она провела свои ранние годы, не покоилось бы сегодня на дне моря под шестиметровой толщей воды и даже если бы александрийский климат был не так жесток к древним папирусам, вряд ли мы знали бы больше. Детство не очень хорошо продавалось в античном мире, где первую скрипку играли рок и происхождение. Главные герои обычно появлялись на сцене уже полностью сформированными. Можно с большой долей вероятности предположить, что Клеопатра родилась во дворце в Александрии; что ее нянчила кормилица; что специальная служанка разжевывала первые кусочки твердой пищи, прежде чем положить их ей в беззубый ротик; что ничто не могло коснуться ее губ, если не прошло проверку на наличие яда; что в друзьях у нее числилась стайка высокородных детей, звавшихся «сводными братьями и сестрами» и обреченных стать царским окружением. Даже когда она носилась по колоннадам дворца, пролетая мимо фонтанов и прудов, буйных рощ и зоопарка – ранние Птолемеи держали у себя жирафов, носорогов, медведей и 14-метрового питона [27], – ее окружала свита. С младых ногтей она прекрасно себя чувствовала в обществе политиков, послов и ученых, легко общалась с государственными служащими в пурпурных плащах. Играла с терракотовыми куклами, и кукольными домиками, и крошечными мебельными гарнитурами, игральными костями, деревянными лошадками и ручными мышками, но нам никогда не угадать, что именно она делала со своими куклами, например, устраивала ли между ними игрушечные сражения, как Индира Ганди.

Вместе со старшей сестрой Клеопатру готовили к трону: Птолемеи всегда имели в виду любую случайность. Она регулярно совершала поездки вверх по Нилу, в родовой дворец, построенный в гавани Мемфиса, для участия в традиционных египетских религиозных празднествах – тщательно отрепетированных, помпезных процессиях с участием членов семьи, советников и слуг. Расположенный в 120 километрах вверх по реке Мемфис считался священным городом и управлялся жрецами. Принято полагать, что главным его делом была смерть [28]. Под центральной частью города тянулись длинные тоннели, забитые мумиями животных. Сюда стремились пилигримы, чтобы задобрить богов и запастись миниатюрными мумифицированными ястребами и крокодилами, которым они будут поклоняться дома. Для особых случаев Клеопатру наряжали в парадные одежды, хотя пока еще не в традиционную египетскую корону из перьев, солнечного диска и рогов коровы. С раннего возраста она получала самое лучшее образование, какое только было доступно в эллинистическом мире, училась у светлейших ученых голов в не имеющем себе равных, величайшем образовательном учреждении своего времени: Александрийская библиотека с прилегавшим мусейоном удобно располагались прямо у нее во дворе. Известнейшие философы были ее учителями, светила науки – ее врачами. Ей не приходилось далеко ходить за целебным снадобьем, красивой речью, механической игрушкой или географической картой [29].

Она была, скорее всего, образованна гораздо лучше своего отца – воспитанного за границей, в Малой Азии, – но в чисто греческих традициях, почти так же, как Цезарь, наставник которого учился в Александрии. Основной упор делался на литературу. Буквы в греческом мире значили очень много, к тому же они использовались еще и как цифры, и как нотные знаки. Сначала Клеопатра училась читать, распевая греческий алфавит, потом – находя буквы, вырезанные учителем на узкой деревянной дощечке. Прилежный ученик далее практиковался в письме длинными рядами по горизонтали, затем по вертикали, в обратном порядке, по парам с обоих концов алфавита, прописными и снова строчными. Когда Клеопатра «доросла» до слогов, перед ней выстраивались шеренги малопонятных, непроизносимых слов – одно другого нелепее. За ними шли косяки не менее бессмысленных эзотерических рифм: видимо, считалось, что, если ученик сможет расшифровать это, он сможет расшифровать что угодно. Потом наступало время максим и поэзии, взятых из легенд и мифов. Ученик должен был сначала пересказать басню Эзопа своими словами, в простейшей форме, а после – в высокопарном стиле. Далее переходили к более сложным перевоплощениям. Она могла писать от имени Ахилла, находящегося на краю гибели, или переделывать сюжет из Еврипида. Занятия не были легкими. Образование было серьезным делом, включавшим постоянные повторения, бесконечные правила, занимавшим долгие часы. Не было такой штуки, как выходные: учиться надлежало каждый день, кроме праздников, которых, слава богам, в Александрии хватало. Дважды в месяц все замирало благодаря Аполлону. Дисциплина была жестокой. «У ученика уши на спине – во время порки он слушает», – гласит древний папирус [30]. Драматург Менандр добавил этому изречению причинно-следственного звучания: «Кого не били, того не научили». Многие поколения школьников послушно царапали эту фразу костяными стилусами по деревянным табличкам, покрытым темным воском.

Еще до перехода к предложениям у не умевшей пока читать Клеопатры начался роман с Гомером. «Гомер был не человек, но бог», – красовалось на одной из ранних ученических табличек, вместе с первыми песнями Илиады. Ни один другой текст не пропитывал собой так сильно мир, в котором она жила. В век, помешанный на истории и чутко настроенный на славные подвиги, труд Гомера был настольной книгой, настоящей Библией. Гомер считался главой поэтов [31], 15 693 строки его поэм составляли духовный, политический, исторический и религиозный контекст эпохи, служили списком великих деяний и руководящих принципов, интеллектуальным мерилом и моральным компасом. Образованный человек цитировал Гомера, перефразировал его стихи, ссылался на них. Как заметил современник, «с самого раннего возраста младенческое состояние умов только начинающих учиться детей вскармливается наставничеством Гомера, и мы едва ли не с пеленок питаем свои души его словами, как материнским молоком»[35] [32]. Справедливо будет отнести сказанное к детям, подобным Клеопатре. Александр Македонский, как говорили, всегда имел под подушкой свиток Гомера; любой благовоспитанный грек, включая будущую царицу, мог наизусть цитировать из Илиады и Одиссеи. Первая была популярнее у египтян в век Клеопатры – видимо, этот сюжет казался более актуальным в неспокойные времена, – однако уже в раннем детстве она знала теоретически то, что в двадцать один год постигла эмпирически: бывают дни, когда ты готов начать войну, и бывают дни, когда надо просто вернуться домой.

Начальное образование внедрялось с перечнем имен богов, героев, рек. Далее следовали более утонченные задания. Какую песню пели сирены? Была ли Пенелопа безгрешна? Кто мать у Гектора? Запутанные родственные связи небожителей, должно быть, не вызывали затруднений у царевны из рода Птолемеев, рядом с генеалогией которых бледнели даже истории олимпийских богов. К тому же генеалогии пересекались, граница между человеческим и божественным для Клеопатры была размыта. (Школьные уроки тоже смешивались с прошлым ее семьи при изучении жизни Александра, другого неизбежного героя школьной скамьи. Клеопатра наверняка знала его историю вдоль и поперек, как знала о каждом поступке своих предков Птолемеев.) Первые вопросы были шаблонными, юный ум – цепким. Упор делался на зубрежку. Какой бог кому помогал? По какому маршруту двигался Одиссей? Вот примерно чем, скорее всего, была набита головка маленькой Клеопатры, тогда именно это принималось за эрудицию. В царское окружение входили философы, риторы и математики, бывшие одновременно менторами и слугами, интеллектуальными компаньонами и доверенными советниками.

За недосягаемым Гомером шествовала обширная толпа писателей. Естественно, все любили жизнерадостные пьесы Менандра, хотя со временем популярность его упала. Клеопатра знала басни Эзопа, знала Геродота и Фукидида. Поэзии она читала больше, чем прозы, хотя вполне вероятно, что ей были знакомы тексты, которые сегодня мы называем Книга Экклезиаста и Первая книга Маккавейская. Среди трагиков первенство принадлежало Еврипиду, отвечавшему историческому моменту – с его сонмом коварных женщин, неустанно и трудолюбиво ткущих вокруг себя паутину козней. Многие сцены она, несомненно, знала наизусть. Эсхил и Софокл, Гесиод, Пиндар и Сафо – всех их читала Клеопатра и другие благородные девочки из ее окружения. Для нее, как и для Цезаря, мало значения имело все негреческое. Возможно, даже историю Египта она изучала по трем греческим текстам. Немного арифметики, геометрии, музыки, астрологии и астрономии (два последних пункта – совсем по верхам) шло «гарниром» к «главному блюду» – словесности. Клеопатра знала разницу между звездой и созвездием и, может быть, могла сыграть на лире, но все это считалось вторичным. Даже Евклид не смог бы ответить ученику, если бы тот спросил его, зачем в дальнейшем ему может пригодиться геометрия.

Ни с одним из текстов Клеопатра не знакомилась в уединении. Она читала вслух или ей читали учителя либо слуги. Чтение про себя было не очень распространено, ни на публике, ни самостоятельно. (Свиток папируса из двадцати листов был громоздким и хрупким. Читать обычно приходилось с помощью обеих рук, правой держа свиток и левой скатывая прочитанную часть.) Один или несколько грамматиков помогали ей разбирать первые предложения, непростая задача – иметь дело с языком, на котором пишут без пробелов, абзацев и какой-либо пунктуации. Недаром умение читать с листа считалось серьезным достижением, тем более что делать это надлежало с блеском и экспрессией, четкой артикуляцией и впечатляющими жестами. Лет в тринадцать-четырнадцать Клеопатра начала изучать риторику и искусство публичных выступлений – вместе с философией, важнейшим и сильнейшим из искусств, что ярко продемонстрировал наставник ее брата в истории с Помпеем. Феодот, кстати, мог в какое-то время быть и наставником царевны.

Учителя риторики творили настоящие чудеса. Хотя девочек это касалось в меньшей степени, общество, в котором жила наша героиня, возводило мастерство владения словом в культ, умение строить веские аргументы и тонкое искусство убеждения и опровержения ценились очень высоко. Пышные речи произносились с использованием особых слов и жестов и выглядели чем-то средним между поэтическими чтениями и парламентскими дебатами. Клеопатра училась мыслить ясно, говорить артистично, двигаться изящно. Можно предположить, что форма главенствовала над содержанием, ведь «если краса человека – дарование, то цвет самого дарования – красноречие», – считал Цицерон[36] [33]. Высоко подняв голову, сверкая глазами и правильно интонируя, она шлифовала свое мастерство в надгробной речи, в обвинительной речи, в сравнении. Она училась кратко и энергично, призывая в помощники юмор и аллюзии, высказываться на разные щекотливые темы: почему Купидона изображают крылатым мальчиком с луком и стрелами? Где лучше жить – в деревне или в городе? Правит ли миром Провидение? Что бы ты сказала, если бы была Медеей, собирающейся убить собственных детей? Вопросы были одинаковыми, но ответы могли разниться. Некоторые из них – например, «справедливо ли будет убить свою мать, если она убила твоего отца?» – возможно, воспринимались в доме Клеопатры иначе, чем где-нибудь еще. И, несмотря на некоторую шаблонность, история быстро начала втираться в процесс обучения. Вскоре ученики станут спорить, должен ли был Цезарь наказать Феодота, того самого, который стоял за разработкой операции «Мертвец не укусит». Было ли убийство Помпея на самом деле на руку Цезарю? А что там с вопросом чести? Стоило ли Цезарю убить советника Птолемея, чтобы отомстить за Помпея, или это означало бы, что Помпей не заслуживал смерти? Насколько мудрым шагом стало бы начать тогда войну с Египтом? [34]

Аргументы нужно было преподносить совершенно определенным образом. Клеопатру инструктировали, как дышать и работать с голосом, где делать паузу, когда жестикулировать, куда шагать. Ей предписывалось держаться прямо. Не ломать пальцы. Если «исходный человеческий материал» не имел дефектов, такое образование могло гарантированно вылепить из него страстного, убедительного оратора, а заодно выработать у него обыкновение демонстрировать свой быстрый ум и острый язык в обществе и в суде. Как позже писал один ритор: «Великого труда, непрерывного учения, многих опытов, совершенного благоразумия и здравого рассудка требует наука Красноречия». (У того же автора в другом месте читаем, что этот изнурительный труд если бы не использовался в суде, то походил бы «только на выставку театральной ловкости и на неистовый крик» [35].)

В 51 году, когда ее отец скончался от неизлечимой болезни, Клеопатра как раз заканчивала обучение. На торжественной церемонии, под руководством верховного египетского жреца, она вместе с братом взошла на трон, возможно, в конце той же весны. Если церемония проводилась по всем правилам, она должна была состояться в Мемфисе, духовной столице Египта, где охраняемая сфинксами дорога вела сквозь дюны к главному храму с его белокаменными пантерами и львами, с греческими и египетскими часовнями, недавно покрашенными и увешенными великолепными знаменами. Заставляя колыхаться густой от благовоний воздух, жрец в длинном льняном одеянии, с переброшенной через плечо шкурой пантеры, водрузил ей на голову две соединенные короны, символы власти над Верхним и Нижним Египтом. В святилище она по-египетски произнесла клятву, и только после этого ее увенчали диадемой. Свежеиспеченной царице было восемнадцать, Птолемею XIII – на восемь лет меньше. На самом деле в тот век рано взрослели. Александр Македонский в шестнадцать командовал армиями, а в двадцать уже стал властелином мира. И, как сказали позже в отношении Клеопатры: «Иные женщины в семьдесят моложе большинства семнадцатилетних» [36].

Легко понять, как она добилась успеха. В почете было слово изреченное. Клеопатра знала, как и что следует говорить. Даже недруги высоко ценили ее мастерство вербальной коммуникации. Ее «сияющие глаза» всегда упоминаются в связке с красноречием и харизмой [37]. Она по природе своей подходила для публичных выступлений, с этим глубоким бархатным голосом и даром завладевать вниманием публики, безошибочно улавливая ее чаяния. Здесь у нее были преимущества перед Цезарем. Хотя Александрия и принадлежала к греческому миру, но все же находилась в Африке. В то же время, находясь в Египте, Александрия не была Египтом. Человек тогда перемещался между Египтом и Александрией примерно так же, как сегодня перемещается между Манхэттеном и Америкой, хотя в первом случае нужно было еще и переключаться на другой язык. С самого начала Клеопатра привыкла выступать перед двуязычной аудиторией. Ее семья правила страной, даже в те стародавние времена поражавшей своей древностью. В этой стране говорили на самом архаичном из языков. Который был, к слову, слишком официальным и неуклюжим, с невероятно сложным письмом. (Письмо было демотическим. Иероглифы использовались исключительно для церемониальных целей; даже грамотные люди могли понять только часть из них [38]. Вряд ли Клеопатра с легкостью читала древние иероглифические записи.) Выучить этот язык было намного сложнее, чем греческий, на котором в то время велись дела и писались документы и которым легко овладевали египтяне. Носители египетского языка поголовно учили греческий, а обратное происходило крайне редко. Однако Клеопатра не поленилась. Она, судя по всему, единственный Птолемей, который дал себе труд выучить родной язык семимиллионного народа своей собственной страны [39].

Овчинка определенно стоила выделки. Там, где ее предшественники командовали армиями через переводчиков, Клеопатра общалась напрямую. Для того, кто вербовал наемников среди сирийцев, мидян и фракийцев, это было несомненным преимуществом, для того, кто нацелился на царскую корону, – тоже. Это помогало и в вальяжном, этнически неоднородном, космополитичном городе, куда стекались иммигранты со всего Средиземноморья. В Александрии вы могли нанять на работу людей семи разных народностей [40]. На улице встречались буддийские монахи, здесь образовалась крупнейшая за пределами Иудеи еврейская диаспора, возможно, составлявшая почти четверть населения города. Весьма выгодно Египет торговал с Индией: вдоль побережья Красного моря караванными маршрутами двигались дорогие шелка, специи, слоновая кость и сами слоны. У Клеопатры было достаточно оснований учить наречия прибрежных регионов. Если верить Плутарху, она владела девятью языками, в том числе ивритом и языком живших в Эфиопии троглодитов, который, по Геродоту, «не похож ни на какой другой: они издают звуки, подобные писку летучих мышей» [41]. В исполнении Клеопатры он конечно же был гораздо благозвучнее. «Самые звуки ее голоса ласкали и радовали слух, – писал Плутарх, – а язык был точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад, – на любое наречие, так что лишь с очень немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего сама беседовала с чужеземцами [42].

Плутарх молчит о том, знала ли Клеопатра латынь, язык Рима, которым мало пользовались в Александрии. Будучи прекрасными ораторами, Клеопатра и Цезарь наверняка общались на очень похожем греческом [43]. Однако изменения лингвистического ландшафта многое могли сказать об историческом моменте, в котором она теперь находилась, а также о ее греческом прошлом и римском будущем. Всего одно поколение назад добрый римлянин вообще не хотел говорить по-гречески, вплоть до того, что прикидывался дремучим неучем. «Кто лучше всех знает по-гречески, – гласила мудрость, – тот и есть величайший негодяй»[37] [44]. Это был язык высокого искусства и низкой морали, диалект инструкций по плотской любви [45], наречие, которое хватает тебя «как пальцами»[38] [46]. Греки позволяли себе слишком много, заметил позже один ученый, в том числе такие вольности, какие не следует читать детям[39] [47]. Однако поколение Цезаря, шлифовавшее свое образование в Греции или бравшее уроки у греческих наставников, владело обоими языками одинаково превосходно, причем греческий – намного более выразительный, более гибкий, более утонченный, сладкозвучный и учтивый – всегда попадал «в яблочко». Уже ко времени рождения Клеопатры любой образованный римлянин свободно говорил на обоих языках. В какой-то момент даже казалось, что возможны грекоговорящий Восток и грекоговорящий Запад. А всего через двадцать лет Клеопатра будет вести дела с Римом, едва владеющим ее языком. И последнюю свою сцену она сыграет на латыни наверняка с акцентом.

Большой эстет и покровитель искусств, при котором в Александрии начался интеллектуальный подъем, Авлет позаботился, чтобы его дочь получила первоклассное образование. Клеопатра продолжит традицию и тоже наймет для своей дочери выдающегося учителя. И не она одна. Хотя девочки ни в коем случае не получали полного образования, они посещали школы, участвовали в поэтических состязаниях, становились учеными. Немало высокородных девиц I века до н. э. – включая и тех, которых не готовили к трону, – далеко заходили по пути обучения, иногда даже проделывали весь тернистый путь будущих риторов. У дочери Помпея был отличный наставник, и она декламировала отцу Гомера. По мнению Цицерона, его дочь была «чрезвычайно хорошо образованна» [48]. Мать Брута одинаково хорошо знала латинскую и греческую поэзию. В Александрии имелись женщины-математики, врачи, художники и поэты. Это не означало, что они не вызывали подозрений: образованная женщина всегда и везде была опасна. Однако в Египте к этому относились снисходительнее, чем где-либо еще [49]. Корнелия, красавица-жена Помпея, находившаяся от мужа в нескольких ярдах, когда ему снесли голову близ Пелузия, и в ужасе закричавшая, была того же склада, что и Клеопатра. Она «получила прекрасное образование, знала музыку и геометрию и привыкла с пользой для себя слушать рассуждения философов. Эти ее качества соединялись с характером, лишенным несносного тщеcлавия – недостатка, который у молодых женщин вызывается занятием науками»[40] [50]. Довольно скупое, но все же восхищение. О жене одного римского консула, несмотря на все ее опасные дарования, вскоре после встречи Клеопатры с Цезарем той осенью было вынесено такое суждение: «умом она отличалась тонким: умела сочинять стихи, шутить, говорить то скромно, то нежно, то лукаво; словом, в ней было много остроумия и много привлекательности»[41] [51].

Для Цезаря Клеопатра была в каком-то смысле родственной душой. К тому же являла собой живую нить, тянущуюся через века прямо к Александру Македонскому, уникальный продукт невероятно утонченной цивилизации, наследницу потрясающей интеллектуальной традиции. Александрийцы изучали астрономию, когда Рим был всего лишь разросшейся деревней. То, что сейчас возрождалось, во многом было построено ее предками. Несмотря на творившиеся дикости и скромный уровень развития культуры в Македонии, Птолемеи умудрились создать в Александрии крупнейший для своего времени интеллектуальный центр, словно принявший эстафету у угасающих Афин. Птолемей I, основавший знаменитую библиотеку, намеревался собрать там все существующие тексты, и добился в этом немалого успеха [52]. Говорили, что он был настолько жаден до литературы, что прибирал к рукам все прибывающие в город свитки, иногда возвращая вместо подлинников копии. (Еще он предлагал вознаграждение тем, кто пополнял собрание, в результате чего там оказались и фальшивки.) Античные источники утверждают, что в коллекции было 500 000 папирусных свитков, что выглядит безнадежным преувеличением, скорее их насчитывалось 100 000. В любом случае по сравнению с этим хранилищем все остальные существовавшие тогда библиотеки выглядели бледно. Здесь собирались все произведения, когда-либо написанные по-гречески. И нигде они не были так доступны и так грамотно каталогизированы – разложенные по ячейкам по алфавиту и тематике – как в великой Александрийской библиотеке.

К тому же им не угрожала пыль. К библиотеке примыкал, будучи частью дворцового комплекса, мусейон, который можно приравнять к современному, финансируемому государством научно-исследовательскому институту. И хотя в других уголках эллинистического мира учителей ни в грош не ставили, о чем красноречиво свидетельствует фраза из одной пьесы тех лет: «Или он мертв, или стал где-то учителем»[42] [53], а получали они чуть больше чернорабочих, – в Александрии ученость ценилась превыше всего. Как и сами ученые, обласканные властью, жившие в роскошных домах, не платившие налогов и кормившиеся в бесплатной столовой. (Во всяком случае, так обстояли дела за сотню лет до Клеопатры, до того, как ее прадед решил, что сыт по горло этим политически неблагонадежным классом, и хорошенько «проредил грядку», отослав самых ярких и умных подальше, освещать более темные уголки античного мира.) В течение веков до и после Клеопатры лучшим доказательством высокой квалификации врача было его обучение в Александрии. Любой мечтал, чтобы наставником его детей был тот, кто получил образование именно в Александрии.

Легендарная библиотека была гордостью всего цивилизованного мира. Во времена Клеопатры она уже миновала пик расцвета, и вся работа, ранее включавшая оригинальные научные исследования, теперь свелась к маниакальному классифицированию и каталогизации, благодаря которым на свет появилась концепция семи чудес света. (В одном капитальном библиографическом труде создавался каталог «Выдающиеся люди в каждой области знания» с алфавитным указателем их работ, разделенных по темам. Труд разросся до 120 томов.) В любом случае этот храм наук продолжал притягивать лучшие умы Средиземноморья. Его священным покровителем был Аристотель, чьи школа и библиотека служили примером, а кроме того, Аристотель – и не случайно – в свое время учил Александра и его друга детства, Птолемея I. Именно в Александрии впервые была измерена окружность Земли, Солнце стало считаться центром Солнечной системы, появилось понимание функций мозга и сосудов, зародились основы анатомии и физиологии, увидело свет полное собрание сочинений Гомера. Именно в Александрии Евклид создал свою геометрию. Если бы тогда кто-то спросил, где собралась вся мудрость Античности, то ответом было бы – в Александрии. И Клеопатра пользовалась благодеяниями мудрости этого города. Она знала, что Луна влияет на приливы, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца. Она знала о существовании экватора, значение числа пи, на какой широте находится Массалия, как ведет себя линейная перспектива, зачем нужен громоотвод. Знала, что можно приплыть из Испании в Индию – путешествие, которое впервые осуществится не ранее чем через 1500 лет, хотя сама с бóльшим удовольствием поплыла бы в обратную сторону.

Для человека типа Цезаря, человека просвещенного, восхищавшегося Александром Македонским и провозглашавшего себя потомком Венеры, все дороги – мифические, исторические, интеллектуальные – вели в Александрию. Как и Клеопатра, он получил первоклассное образование, а любопытство его не знало границ. Он ценил поэзию. Он поглощал все книги без разбору. И хотя считалось, что римляне презирают роскошь, Цезарь был в этом, как и во многом другом, исключением. Даже во время военных походов он оставался ненасытным коллекционером мозаики и драгоценных камней. Вторжение в Британию часто объясняли его любовью к пресноводному жемчугу [54]. Соблазненный пышностью и польщенный высочайшим статусом хозяев, он в свое время слишком подолгу гостил в восточных дворцах – деталь, которой он будет стесняться всю жизнь. Мало что могло его смутить, как обвинение в том, что он задержался в Вифинии (сегодняшняя Северная Турция) из-за романа с местным царем. Цезарь происходил из древнего патрицианского рода, был одаренным оратором и военным, но все это меркло рядом с женщиной, считавшейся – пусть и напрасно – потомком самого Александра, которого почитали в Египте как бога. Цезарю начали поклоняться в последние годы его жизни. Клеопатра же родилась богиней.

А что же с ее внешностью? Историки-римляне убеждают нас в ее легкомыслии, женском коварстве, безжалостном властолюбии и сексуальной распущенности, но никто из них не говорит о красоте. И дело тут не в нехватке эпитетов. Величественные женщины являются в их хрониках. Одна из них – жена Ирода. Другая – мать Александра. Правительница из VI династии, которой приписывали строительство третьей пирамиды, была – как наверняка знала Клеопатра – «храбрее всех мужчин своего времени и красивее самых красивых женщин, со светлой кожей и алыми щеками»[43] [55]. Арсиноя II – трижды выходившая замуж авантюристка из III века до н. э. – была фантастически красива. Красота и до того сотрясала мир: тут просто напрашивалась аллюзия на Елену Прекрасную, но только один латинский поэт ею воспользовался, в основном чтобы подчеркнуть скверное поведение Клеопатры [56]. Плутарх прямо говорит, что «красота этой женщины была не тою, что зовется несравненною и поражает с первого взгляда». При этом «обращение ее отличалось неотразимою прелестью». Ее личность, ее обаяние, утверждает он, «накрепко врезались в душу»[44] [57]. Время проявило к Клеопатре благосклонность: оно сделало ее привлекательнее. К III веку н. э. ее внешность описывали как «поразительную», «прелестную» [58]. К наступлению Средних веков она уже сделалась знаменита только благодаря своей красоте [59].

Поскольку ни одно ее изображение до сих пор не признано вызывающим доверие, нам остается только соглашаться, по крайней мере отчасти, с остроумным замечанием Андре Мальро: «Нефертити – лицо без царицы, а Клеопатра – царица без лица». Тем не менее пару вопросов можно разрешить. Скорее всего, она была маленькой и гибкой, хотя мужчины в роду были склонны к полноте, чтобы не сказать к полноценному ожирению. Даже если иметь в виду низкий уровень чеканки тех дней, а также тот факт, что ей хотелось выглядеть властной и жесткой, портреты на монетах – доказательство слов Плутарха: ее никак не назовешь канонической красавицей. Уменьшенная копия отцовского носа крючком (это деталь настолько распространенная, что в греческом языке даже отражена специальным словом), полные губы, острый внушительный подбородок, высокий лоб. Глубоко посаженные глаза. И хотя встречались среди Птолемеев белокожие блондины, Клеопатра VII была явно не из их числа. Трудно представить, что весь мир сплетничал бы об «этой египтянке», будь у нее светлые волосы. Словосочетание «медовая кожа» то и дело мелькает в описаниях ее родственников, и с большой долей вероятности его можно отнести и к ней самой, несмотря на туманную пелену, окутывающую ее мать и бабку со стороны отца. В семье точно не обошлось без персидской крови, но даже любовница-египтянка была у Птолемеев редкостью. Кожа у Клеопатры не была темной.

Лицо явно не мешало ее убийственному шарму, хорошему юмору или мягкой силе убеждения. И Цезарь, кстати, был весьма придирчив в вопросах женской внешности. Хотя и кое-что другое имело для него значение. Уже давно было известно, что путь к сердцу Помпея лежал через лесть, к сердцу Цезаря – через деньги. Он тратил щедро, далеко выходя за рамки собственного бюджета. Жемчужина, преподнесенная одной его любовнице, стоила как годовой заработок 1200 профессиональных солдат. После более десятка лет войны он задолжал целой армии. Отец Клеопатры оставил после себя гигантский долг Риму, о возврате которого Цезарь заговорил, как только прибыл в Египет. Он соглашался простить половину, что составляло астрономическую сумму в 3000 талантов. У него были экстравагантные расходы и экстравагантные вкусы, но у этой страны, он знал, имелось достойное его сокровище. Перед ним стояла молодая привлекательная женщина, говорившая так умно, смеявшаяся так легко, принадлежавшая к такой древней высокоразвитой культуре, окруженная такой роскошью, что его соотечественники бы зубами заскрежетали, и сумевшая искусно обдурить целую армию. И эта женщина была одним из двух богатейших людей в мире.

Второй богатейший, вернувшись к себе во дворец, был потрясен, узнав, что его сестра теперь с Цезарем. И бросился вон, выплескивая истерику на улицы Александрии.

3. Клеопатра могла победить старца волшебством

Что похвальна в женщине щедрость денежная, не следует из того, чтобы можно похвалить ее и за щедрость телесных ее прелестей[45] [1].

Квинтилиан. «Наставления оратору», V.11.27

Очень мало было новаторского в I веке до н. э.: в основном он запомнился благодаря навязчивым повторам знакомых тем. По этой причине, когда яркая тонкая девчонка возникла перед искушенным, умудренным опытом мужчиной, намного ее старше, совершенно неудивительно, что лавры соблазнительницы достались именно ей. Уже тогда подобная встреча вызывала осуждающее цоканье языков, так же будет и в пару следующих тысячелетий. На самом деле неясно, кто кого соблазнил, как неясно, насколько быстро Цезарь и Клеопатра оказались в объятиях друг друга. С обеих сторон на карте стояло очень многое. Плутарх представляет нам неукротимого полководца, сделавшегося беспомощным котенком перед двадцатилетней прелестницей. Очень быстро, буквально в два счета его «пленила» ее хитрость и «покорила» ее обходительность[46] [2]: Аполлодор пришел, Цезарь увидел, Клеопатра победила – цепочка событий, которые не обязательно сложились в ее пользу. В изложении Диона – а оно вполне могло вырасти из Плутархова, появившегося на целое столетие раньше, – признается способность Клеопатры покорить мужчину вдвое старше себя. Его Цезарь порабощен сразу и целиком. Дион допускает, однако, намек на некоторую виновность и римлянина, который, как всем известно, был «так падок до противоположного пола, что имел интрижки с огромным количеством других женщин – несомненно, с каждой, попадавшейся ему на пути» [3]. Пусть лучше – видимо, решил историк – Цезарь предстанет соучастником преступления, чем жертвой хитрой, разящей наповал сирены. Дион также описывает нереально тщательно продуманную сцену: пробравшаяся во дворец Клеопатра успевает еще и приодеться. Она является «в самом волшебном и в то же время вызывающем сочувствие наряде» – такое было бы весьма затруднительно воплотить в жизнь. Его Цезарь сдает свои позиции сразу же, «как только видит ее и слышит несколько сказанных ею слов», и эти слова Клеопатра наверняка подбирает с большой осторожностью. Она никогда еще не встречала великого римского полководца и представления не имеет, чего ожидать. Она уверена только в одном: лучше уж попасть в плен к Юлию Цезарю, чем к ее собственному брату [4].

Все источники сходятся в том, что Клеопатра легко вошла в контакт с Цезарем, и он вскоре стал адвокатом женщины, хотя прежде намеревался стать ее судьей. Соблазнение могло занять немало времени, по крайней мере, больше одной ночи: у нас нет доказательств, что отношения сразу стали интимными. При свете дня – это не обязательно было утро после ее нетривиального выхода на сцену – Цезарь предлагает Клеопатре и Птолемею перемирие, «чтобы они царствовали совместно» [5]. Совершенно не этого ждут советники ее брата. Они полагают, что заключили с Цезарем пакт еще на берегу Пелузия [6]. Не готовы они и к непостижимому появлению Клеопатры во дворце. Юный Птолемей изумился трюку своей сестры едва ли не сильнее Цезаря. Взбешенный тем, что его перехитрили, он реагирует совершенно как неразумное дитя, нуждающееся во взрослом опекуне: начинает громко рыдать. В ярости вылетает из дворца к толпящимся на площади людям. Прямо на глазах своих подданных срывает с головы белую ленту, швыряет ее на землю и вопит: «Моя сестра предала меня!» Люди Цезаря возвращают его во дворец и сажают под домашний арест. Значительно больше времени им требуется, чтобы успокоить уличные волнения, активно поощряемые в следующие несколько недель евнухом Потином, который возглавляет кампанию по смещению Клеопатры. Ее карьера закончилась бы прямо тогда, не сумей она вовремя заручиться поддержкой Цезаря. Да и Цезарь, осаждаемый как с моря, так и с суши, мог тут же закончить свою карьеру. Он думает, что просто разбирается с семейной вендеттой, и не понимает, что на самом деле разжег полноценное восстание, притом что в его распоряжении лишь два потрепанных легиона [7]. Похоже, Клеопатра не удосужилась просветить его насчет своей непопулярности у александрийцев.

Встревоженный Цезарь решает обратиться к народу. С безопасного расстояния – скорее всего, с балкона верхнего этажа дворца – он обещает дать им то, чего они пожелают [8]. Здесь очень пригодились его выдающиеся ораторские навыки. Клеопатра, возможно, дала ему пару советов на тему «как понравиться жителям Александрии», но он точно не нуждается ни в чьей помощи, чтобы эффектно выступить перед толпой, умело интонируя и энергично жестикулируя, – признанный гений, виртуозный оратор и специалист по лаконичности, непревзойденный в «способности воспламенять сердца слушающих и направлять их в нужную ему сторону» [9]. Впоследствии он не упоминал о своем изначальном замешательстве, но упирал на переговоры с Птолемеем и подчеркивал, что сам «всячески старался в качестве общего друга и посредника уладить спор между царем и царевной» [10]. Казалось, он добился успеха. Птолемей согласен на примирение, что вообще-то не имеет значения – он знает, что его опекуны в любом случае продолжат борьбу. Они в это время тайно перебрасывают армию из Пелузия обратно в Александрию.

Далее Цезарь созывает формальную ассамблею, на которую является в сопровождении обоих Лагидов. Своим высоким гнусавым голосом он зачитывает завещание Авлета. Их отец, говорит он, недвусмысленно приказывал брату и сестре жить и править вместе, под надзором Рима. Стало быть, Цезарь дарует им обоим царство. В том, что происходит потом, невозможно не увидеть руки Клеопатры. Чтобы продемонстрировать свою добрую волю (или, как это трактует Дион, успокоить взбудораженную толпу), римлянин идет еще дальше. Он дарует остров Кипр двум другим детям Авлета, семнадцатилетней Арсиное и двенадцатилетнему Птолемею XIV. Это важный жест. Жемчужина египетских владений, Кипр – главный торговый партнер Египта на побережье. Он снабжает египетских царей лесом и признает их фактическую монополию на медь. А еще Кипр – болевая точка Птолемеев: дядя Клеопатры правил островом, пока десять лет назад Рим не потребовал от него непомерных выплат. Не пожелав платить, он принял яд. Его имущество переправили в Рим, где торжественно пронесли по улицам. Его старший брат, отец Клеопатры, затаился в Александрии, после чего был с позором изгнан из страны за трусость. Клеопатре тогда было одиннадцать. Вряд ли она забыла то унижение и тот мятеж.

Цезарю удается успокоить народ, но не удается усмирить Потина. Бывший наставник царя, не теряя времени, распаляет воинов Ахиллы. Предложение Рима, уверяет он их, сплошное надувательство. Они что, не видят за ним длинную, изящную ручку Клеопатры? Есть что-то странное в том, что Потин – хорошо ее знавший, даже очень хорошо, если раньше был ее наставником тоже, – боится молодой женщины так же сильно, как немолодого римлянина. Он клянется, что Цезарь «с помпой даровал царство обоим детям, просто чтобы заставить народ замолчать» [11]. Как только станет возможно, он передаст его Клеопатре в единоличное владение. Маячит и другая угроза, свидетельствующая одновременно о твердости характера Клеопатры и об отсутствии оной у ее брата. Что, если запертая вместе с братом во дворце ведьма сможет его соблазнить? Народ никогда не пойдет против царской четы, даже если ее благословил непопулярный римлянин. Тогда все будет потеряно, настаивает Потин. Он разрабатывает план и, видимо, делится деталями со слишком многими союзниками. На банкете по случаю примирения брадобрей Цезаря – есть все-таки смысл в том, что цирюльни служили еще и почтовыми отделениями в Птолемеевом Египте, – делает поразительное открытие. Этот «не пропускавший ничего мимо ушей, все подслушивавший и выведывавший» малый прознает, что Потин и Ахилла сговорились отравить Цезаря [12]. А заодно и Клеопатру. Цезарь не удивлен: он давно уже спит урывками, чтобы убийцы не застали его врасплох. Клеопатра тоже, надо полагать, мучается бессонницей, несмотря на бдительную охрану у ее дверей.

Цезарь приказывает избавиться от евнуха. Ахилла бежит и вскоре начинает то, что, по сдержанному замечанию Плутарха, выльется в «продолжительную и позорную войну». У римского полководца имеется четырехтысячное войско, вряд ли готовое к долгой осаде или дающее чувство защищенности. Приближающиеся к Александрии силы Ахиллы превосходят его войска численностью в пять раз. И не важно, что рассказывает Цезарю Клеопатра: он все равно не может постичь, до какой степени вероломны Птолемеи. От имени молодого царя Цезарь отправляет с предложением о мире в лагерь противника двух эмиссаров – опытных и достойных мужей, верой и правдой служивших Авлету. Ахилла, которого Цезарь признает «человеком чрезвычайно смелым» [13], быстро соображает: это ход игрока, у которого на руках слабая карта. Он велит казнить послов, даже не выслушав их послания.

Когда египетское войско прибывает в город, Ахилла сразу пытается пробиться в убежище Цезаря. Лихорадочно, под покровом ночи, римляне укрепляют дворец, роют рвы, возводят трехметровую стену. Цезарь, хоть и в осаде, не собирается воевать против своей воли. Он знает, что Ахилла собирает дополнительные силы по всей стране. Александрийцы организуют в разных частях города крупные оружейные производства; богачи снаряжают своих взрослых рабов и платят им, чтобы те сражались с римлянами. Столкновения происходят ежедневно. Больше всего римлянина тревожит нехватка воды и отсутствие еды. Потин еще раньше успел позаботиться о том, чтобы во дворец поставлялось гнилое зерно. Успешный полководец обладает хорошей логикой: ему жизненно важно, с одной стороны, не оказаться отрезанным от озера Марьют к югу от города, еще одного важного порта Александрии, а с другой – не стать его жертвой. Лазурное озеро Марьют с помощью системы каналов соединяет столицу с внутренними территориями страны и значит для нее не меньше, чем два средиземноморских порта. Имеются и соображения психологического характера: Цезарь делает все возможное, чтобы расположить к себе молодого царя, понимая, что «царское имя будет иметь большое значение у его подданных» [14]. Всем и каждому он регулярно напоминает, что войну ведет не Птолемей, а его злобные опекуны. Протестов не слушает.

Пока Цезарь думает, как обеспечить оборону, во дворце занимается огонь нового заговора. Атмосфера, должно быть, постепенно накаляется, особенно между потомками Авлета. У Арсинои ведь тоже есть умный наставник-евнух, и он организует ее побег. Успех этого маневра означает, что либо Клеопатра была невнимательна (что вряд ли, учитывая обстоятельства), либо слишком сконцентрирована на брате и собственном выживании, либо умело обманута. Крайне маловероятно, что она недооценивает свою семнадцатилетнюю сестру. Арсиною сжигает честолюбие. Она явно не та девушка, рядом с которой можно позволить себе расслабиться [15]. И совершенно точно не доверяет своей сестре, хотя, вероятно, до момента помалкивает об этом [16]. Выбравшись из дворца, юная дева делается более разговорчивой. Она оказывается тем Птолемеем, который не попал под очарование иностранца, а именно такого правителя и хотят александрийцы. Они объявляют ее царицей – так что каждой из трех сестер довелось хоть сколько-то посидеть на троне – и в восторге объединяются вокруг нее. Арсиноя занимает свое место во главе армии Ахиллы. Запертая же во дворце Клеопатра в очередной раз убеждается, что гораздо мудрее довериться римлянину, чем члену собственной семейки. Хотя это, конечно, и не новость в 48 году до н. э.: «Добывайте друга, люди, недостаточно родных. Верьте: если слит душою с ними чуждый, то его мириады близких кровью не заменят одного», – напоминает нам Еврипид[47] [17].

В год, когда родилась Клеопатра, понтийский царь Митридат Великий предложил союз своему соседу, парфянскому царю[48]. Десятилетиями Митридат забрасывал оскорблениями и ультиматумами Рим, который, он понимал, постепенно подминает под себя весь мир. Эта беда постигнет «и нас», предупреждал он, «ведь им ни человеческие, ни божеские законы не запрещают ни предавать, ни истреблять союзников, друзей, людей, живущих вдали и вблизи, бессильных и могущественных, ни считать враждебным все, ими не порабощенное, а более всего – царства» [18]. Так не лучше ли объединиться? Он не желал идти по пути отца Клеопатры. Авлет – трусливый царь, «за деньги изо дня в день добивающийся отсрочки войны», – невесело усмехается Митридат, – он мог думать, что всех перехитрил, но просто отодвигал неизбежное. Римляне набивали свои карманы его деньгами, но не давали никаких гарантий. Они не знали уважения к царям. Они предавали даже друзей. Они готовы были уничтожить человечество или погибнуть в процессе. За последовавшие два десятка лет они действительно откалывали большие куски от империи Птолемеев, и Клеопатра наверняка внимательно следила за подобными новостями. Киренаика, Крит, Сирия и Кипр давно уплыли. Царство, которое она наследовала, было чуть больше того, что основал Птолемей I почти три века тому назад. Теперь Египет потерял владения, которыми «издалека себя ограждал»[49], и его со всех сторон окружали римские земли [19].

Митридат верно предположил, что Египет был обязан своей продолжающейся автономией не столько золоту Авлета, сколько ревностной борьбе в Риме. Парадокс заключался в том, что богатство страны не давало ее аннексировать – эту проблему впервые поднял в Риме Юлий Цезарь в год, когда Клеопатре исполнилось семь. Конфликт интересов удерживал дискуссию в рамках. Ни одна из фракций не желала, чтобы какая-либо другая завладела таким лакомым куском, идеальной платформой для нападения на республику. Для римлян родина Клеопатры оставалась вечной головной болью, ее, по словам современного историка, было «жалко разрушить, рискованно аннексировать и проблематично контролировать» [20].

С самого начала Авлет ввязался в какой-то унизительный танец с Римом, и это позорное пятно омрачало детские годы его дочери. По всему Средиземноморью правители рассчитывали на Рим в борьбе за свои династические притязания: он был приютом для царей в беде. Век назад Птолемей VI прибрел сюда, изгнанный, и поселился в бедном квартале. Вскоре после этого его младший брат, прадед Клеопатры, расчленивший своего сына, совершил похожее путешествие. Он демонстрировал шрамы, якобы нанесенные Птолемеем VI, и умолял сенат о милости. Римляне устало взирали на бесконечную процессию просителей, посрамленных и нет. Они принимали петиции, но редко выносили по ним решения. Как-то раз сенат дошел до того, что вообще запретил слушание жалоб правителей Востока. Не было нужды вести последовательную внешнюю политику [21]. Что же касается запутанного египетского вопроса, то кое-кто считал, что эта страна отлично подойдет под строительство там жилья для римской бедноты.

Еще раньше и с бóльшими трудностями другой двоюродный дед Клеопатры придумал гениальную стратегию защиты от заговора брата: в случае своей смерти Птолемей Х завещал государство Риму. Завещание сильно беспокоило Авлета, как и его собственная легитимность, как и его непопулярность у александрийских греков. А оттого, что на троне он держался не очень уверенно, ему ничего не оставалось, кроме как плыть с поклоном на противоположный берег Средиземного моря. Это не прибавило ему уважения в Риме, где видели, как его подданным не нравятся заискивания царя перед чужеземцами. Более того, Авлет действовал в соответствии с мудростью, провозглашенной отцом Александра Македонского: любую крепость реально взять, если на ее стены может подняться ослик, груженный золотом. В итоге он уже не мог выбраться из порочного круга. Чтобы было чем нагружать ослика, отцу Клеопатры приходилось облагать жителей своей страны все более чудовищными налогами, что злило людей, лояльность которых он так усердно пытался купить в Риме.

Авлет очень хорошо знал то, что Цезарю открылось в 48 году: население Александрии таило в себе скрытую силу. Пожалуй, самой приятной чертой этих людей было остроумие. Они не лезли за словом в карман и умели смеяться. Они обожали драму – недаром же в городе имелось четыреста театров. Они умели работать локтями. Любовь к развлечениям переросла во вкус к интригам, в склонность к бунту. Одному из гостей столицы александрийская жизнь показалась «одним сплошным кутежом, но не милым и мягким, а диким и буйным, кутежом танцоров, доносчиков и убийц – всех вместе» [22]. Подданные Клеопатры чуть что собирались перед дворцовыми воротами и выкрикивали свои требования. Для взрыва требовалось совсем не много. В течение двух столетий они свободно, не церемонясь, скидывали с трона, изгоняли и убивали Птолемеев. В свое время они заставили прабабку Клеопатры править совместно с одним сыном, хотя она пыталась пропихнуть в цари другого. Они выгнали из страны двоюродного деда Клеопатры. Они вытащили Птолемея XI из дворца и разорвали его на части за то, что он убил свою жену. Однако и египетские воины с точки зрения римлян ничем не лучше. Сидя в осажденном дворце, Цезарь пишет о них в «Гражданской войне»: «Они привыкли – по своего рода старой военной александрийской традиции – требовать выдачи друзей царя на смерть, грабить достояние богатых, осаждать царский дворец, чтобы вынудить повышение жалованья, одних сгонять с престола, других сажать на него». Цезарь и Клеопатра отлично слышат, какие бурные потоки клокочут у дворцовых стен. Она знает, что не особенно нравится местным, примерно так же они настроены и к римлянам. Когда Клеопатре было девять или десять, пришедший с визитом чиновник случайно убил кошку – животное, считавшееся в Египте священным [23]. Тут же образовалась негодующая толпа, которую попытался урезонить представитель Авлета: конечно, для египтянина это преступление, увещевал он собравшихся, но для иностранца же можно сделать исключение? Спасти визитера от кровожадной людской массы ему не удалось.

Авлет оставил своей дочери в наследство опасные «балансирующие качели»: удовлетворить одну сторону автоматически означало рассердить другую. Не смог угодить Риму – жди вторжения. Не смог противостоять Риму – жди восстания. (Похоже, Авлета вообще никто не любил, кроме Клеопатры. Она всегда оставалась верна его памяти, несмотря на политическую цену, которую приходилось за это платить на родине.) Опасностей было множество: тебя мог отлучить от власти Рим, как произошло с дядей Клеопатры, царем Кипра. Тебя могли запросто устранить – зарезать, отравить, изгнать, расчленить – твои же родственники. Или же могла скинуть с трона недовольная толпа, сметающая все на своем пути. (Тут тоже были вариации. Птолемея, бывало, ненавидели подданные, но обожали придворные; любили подданные, но предавала семья; презирали александрийские греки, но обожали коренные египтяне, как в случае Клеопатры.) Авлет двадцать лет окучивал Рим, а в конце концов обнаружил, что нужно было стараться понравиться своим. Когда он решил не вмешиваться в историю с Кипром, подданные окружили его дворец и потребовали, чтобы он либо выступил против римских захватчиков, либо выручал брата. Его охватила паника. Не было ли это предостережением Египту? Авлет бежал в Рим, где следующие три года выторговывал себе возвращение на трон. Именно этим трем годам Клеопатра была обязана нынешним приездом Цезаря. Хотя Авлета и не привечали в Риме, мало кто – включая Цезаря и Помпея – нашел в себе силы отвернуться от его взяток. Многие с удовольствием ссужали изгнанного царя деньгами, чтобы ему было чем эти взятки давать, и он радостно принимал ссуды: ведь чем больше становилось у него кредиторов, тем больше они вкладывались в его возвращение на престол.

На повестке дня почти весь 57 год самым злободневным вопросом был такой: как реагировать (и реагировать ли вообще) на просьбы смещенного с трона правителя. Великий оратор Цицерон втихаря проделал большую работу, чтобы провести своих соратников по этому тернистому пути, хотя «определенные люди уже заранее устроили все это дело с помощью подкупа, не без согласия самого царя и его советников»[50]. На какое-то время вопрос «завис» в сенате из-за равенства голосов. Авлет легко мог уйти в историю как растратчик и марионетка, но в Риме он, к ужасу хозяев поля, отличился упорством и мастерством в ведении переговоров. Он завалил Форум и сенат листовками. Он раздавал своим сторонникам паланкины, в которых можно было с шиком передвигаться по городу. Ситуацию осложняла борьба политиков, которых манила соблазнительная награда за оказанную ему помощь. Его возвращение на престол превратилось в проект «разбогатей быстро». В январе 56 года до н. э. Цицерон жаловался, что дело «открыто раздули и довели до высшей степени озлобления». В сенате во время его обсуждений кричали, дрались и плевались, и чем дальше, тем деликатнее требовалось решение. Чтобы не дать Помпею или какому-нибудь другому частному лицу помочь Авлету, привлекли оракула. Он предупредил, что египетского царя нельзя восстановить на троне с помощью армии, потому что это жестко запрещено богами. Сенат пошел на данную махинацию, печалился Цицерон, «не из соображений религии, а по недоброжелательности и из зависти к известной щедрости царя» [24].

То заграничное турне Авлета преподало взрослеющей Клеопатре еще один урок: не успел папаша покинуть страну, как его трон тут же захватила Береника IV, старшая из его отпрысков. Рейтинг царя у александрийцев был настолько низким, что они радостно предпочли ему девочку-подростка. Беренику поддерживало коренное население, но она столкнулась с проблемой совместного правления – позже Клеопатра, наученная опытом сестры, разберется с этим затруднением иначе. Беренике требовался соправитель в возрасте, позволяющем ему жениться. Это представляло серьезную проблему: подходящие родовитые македонские греки были в дефиците (почему-то было решено не принимать пока в расчет двух ее братьев, вообще-то лучше других годившихся на роль царей). Народ выбрал за нее: Береника вышла за селевкидского царевича, который казался ей отвратительным и был задушен через несколько дней после свадьбы. Следующим кандидатом оказался понтийский жрец, который обладал как раз двумя необходимыми качествами: он ненавидел Рим и мог сойти за аристократа. Его карьера сложилась более успешно. Он был провозглашен соправителем весной 56 года до н. э., а в это время александрийцы снарядили в Рим делегацию из ста послов, протестуя против жестокости Авлета, чтобы не допустить его возвращения на трон. Авлет отравил главу делегации, а остальных послов либо «заказал», либо подкупил, либо заставил бежать еще до того, как они успели исполнить свою миссию. По очень удобному стечению обстоятельств никакого расследования бойни – в которой явно был замешан Помпей – не последовало, что в очередной раз красноречиво свидетельствует о щедрости изгнанного из Египта царя.

Римские легионы вернули Авлета в Египет в 55 году до н. э. Солдаты были не в восторге от этой сомнительной миссии, особенно если учесть, что идти надо было по беспощадной пустыне, а потом пробираться через зыбучие пески и зловонные болота Пелузия. Авл Габиний, римский наместник в Сирии и протеже Помпея, неохотно (обещанная ему награда почти равнялась годовому доходу Египта) согласился возглавить поход – либо из собственных соображений (он боялся правительства нового мужа Береники), либо уступив натиску молодого горячего начальника конницы, который очень хотел сделать что-нибудь полезное для щедрого Авлета. Этим косматым воином был Марк Антоний, и ему еще только предстояло прославиться. Он храбро сражался. А заодно убедил Авлета помиловать предавшую его три года назад армию на египетской границе: в своем обычном стиле бездарного слабака, царь, по Плутарху, «в гневе и злобе хотел было перебить всех египтян». Со своей стороны Габиний тщательно следовал слову оракула. Он следил, чтобы Авлет входил на захваченную территорию уже после боев, чтобы нельзя было сказать, что его буквально вернула на трон армия. Тем не менее восстановившие египетского царя во власти легионы были первым римским войском, когда-либо ступавшим на землю Александрии [25].

У нас есть лишь частично сохранившееся описание его воссоединения с семьей. Первым делом Авлет казнил Беренику. Далее отыгрался на бывших приближенных: хорошенько проредил их, попутно конфискуя крупные состояния. Заменил высших должностных лиц, реорганизовал армию, которая недавно выступила против него. И в то же время раздал угодья и назначил субсидии войскам Габиния, оставшимся в стране. Те быстро «переобулись в прыжке» и стали невероятно лояльны к Египту. Это снова был тот самый неотразимый, нагруженный золотом ослик: за службу царю Птолемею платили лучше, чем за службу римскому военачальнику. Как вскоре заметит Цезарь, эти солдаты «уже освоились с александрийской вольной жизнью и отвыкли от римского имени и военной дисциплины» [26]. Сделали они это в удивительно короткие сроки. Перед смертью Помпей узнал римского ветерана в одном из своих убийц.

Надо полагать, встреча Авлета со второй дочерью после долгой разлуки была совершенно другой. Теперь, после проступка своей сестры, тринадцатилетняя Клеопатра стала первой в очереди на престол. Она уже многое усвоила, помимо декламации, риторики и философии. Можно сказать, ее политическое образование к 56 году до н. э. завершилось: она будет часто обращаться к этой главе своей жизни через десять лет. Быть фараоном хорошо. Быть другом и союзником Рима – еще лучше. Хитрость не в том, чтобы противостоять этой мощи в духе Митридата, который сделал себе имя, презирая, подстрекая и убивая римлян, но чтобы с максимальной эффективностью этой мощью манипулировать. К ее счастью, из-за своих неуемных амбиций римские политики оказались редкостными индивидуалистами. Действуя с умом, не так сложно настроить одного ключевого игрока против другого. К пройденному еще в детстве курсу «Пышность и великолепие» Клеопатра добавляет «Введение в интриги» и сдает его на отлично. Она находилась во дворце семь лет назад, когда его окружили египетские войска, готовясь дать отпор ее возвращавшемуся отцу. Теперь, в 48 году до н. э., она действует по сценарию, переданному ей отцом, и это уже вторая в ее жизни осада. Союз Клеопатры с Цезарем – прямое продолжение союза ее отца с Помпеем, с той лишь разницей, что она за несколько дней проходит путь, который занял у ее отца больше двух десятков лет.

Через пять лет после своего возвращения Авлет умер от болезни. Ему было за сорок, и хватало времени, чтобы подготовить себе преемника. Возможно, старшая из здравствовавших детей, Клеопатра, недолгое время правила с ним совместно в последние месяцы его жизни, уверенная, что – в отличие от множества ее предков, включая и самого Авлета, – ее активно готовят к принятию власти. Авлет отошел от традиции, завещав трон сразу двум отпрыскам, брату и сестре. Это могло означать, что либо Клеопатра подавала большие надежды уже в раннем возрасте, и отец думал таким образом избавить детей от борьбы за власть, либо считал их неразлучными друзьями (это вряд ли) [27]. Скорее всего, отец и дочь действительно были очень близки. Она изо всех сил старалась выразить ему признательность, даже добавила прозвище «отцелюбивая» к своему имени и сохранила его, несмотря на изменение статуса. Одним из первых ее шагов должна была стать подготовка к похоронам отца, мероприятию затяжному, пахнувшему благовониями и бальзамами, сопровождавшемуся подношениями, оглашавшемуся ритуальным плачем. Восемнадцатилетняя Клеопатра быстро и решительно вошла в спектакль на роль царицы.

Почти сразу у нее появился шанс воспользоваться мудростью отца, который по прибытии в Египет первым делом поклонился местным богам, специально проехав для этого по маленьким деревням и крупным религиозным центрам. Этим он завоевал симпатии коренных египтян, почитавших своего фараона, – в отличие от непокорных александрийцев, бесконечно испытывавших его терпение. Любой умный Птолемей строил храмы египетским богам и всецело содействовал культу. Клеопатра нуждалась в поддержке коренного населения, в том числе в виде живой силы. Задолго до ее коронации умер бык Бухис – одно из священных животных, считавшееся воплощением бога войны и родственником бога солнца. Ему поклонялись близ города Фивы в Верхнем Египте. Быка, облаченного в золото с лазурью и сверху покрытого сеткой от мух, в окружении жрецов с почестями перевозили специальной баржей с праздника на праздник. Так он жил двадцать лет, после чего его заменял новый избранник, имевший особые священные метки – белое туловище и черную голову. За несколько недель до смерти Авлета Клеопатра не упустила возможности продемонстрировать народу преемственность власти. Она, видимо стоя в полном церемониальном облачении на носу одного из кораблей царского флота, во главе пышной процессии проплыла 400 километров вверх по реке к Фивам. Все жрецы Египта собрались на берегу ради этого зрелища, проходившего в полнолуние. А рядом с «Царицей, Матерью двух Земель, отцелюбивой богиней» на отдельном плоту плыл к западному берегу Нила новый священный бык – необычный и очень сильный шаг в сторону коренных египтян. Спустя три дня Клеопатра присутствовала на церемонии посвящения быка в святилище храма, окруженная толпой чиновников и служителей культа в белых одеяниях. Этому месту суждено сыграть важную роль в ее жизни: в 49 году до н. э. она найдет здесь убежище.

Несколько раз во время своего правления царица обращалась напрямую к местным культам. Предлагала помощь при похоронах самого главного священного быка из Мемфиса. Брала на себя немалые расходы, связанные с обрядами, щедро одаривала вином, бобами, хлебом и маслом обслуживавший персонал. Без сомнения, вся эта помпа – как и необычный внешний вид юной царицы из рода Птолемеев – произвели впечатление: в 51 году до н. э. восходившую по аллее сфинксов к богато раскрашенному храму Клеопатру «лицезрели все» [28]. У нас сохранилась хроника торжества, записанная иероглифами – на особом «языке церемоний», использовавшемся с конкретной политической целью: пожалуй, лучше всего она определена как «непрекращающееся хвастовство» [29]. В первый же год правления Клеопатры стали видны ее амбиции. Имя брата царицы отсутствует в официальных документах, где он должен фигурировать в качестве первого лица государства. Нет его и на монетах того времени – царственный профиль Клеопатры красуется там в одиночестве. Кстати, эти чеканные портреты – тоже своего рода особый язык, причем единственный, на котором она может разговаривать с нами сама, своим собственным голосом, минуя римских переводчиков. И именно так она хотела выглядеть в глазах своих подданных.

Сложнее у нее шли дела на другом фронте. Потин, Ахилла и Феодот плохо ладили с этой независимо мыслящей выскочкой, рвущейся править в одиночку. И неожиданно у них появился очень серьезный союзник: могучий Нил не желал сотрудничать с новой царицей. Благополучие государства полностью зависело от речных разливов: засуха всегда вела к сокращению продовольствия и ухудшению социальной обстановки. В 51 году до н. э. Нил разлился слабо, следующий год был не лучше. Жрецы жаловались на нехватку продуктов, отчего приходилось отменять ритуалы. Деревни опустели: голодные сельские жители потянулись в Александрию. Расцвело воровство. Цены взлетели, разорение было повсеместным. В октябре 50 года до н. э., когда стало ясно, что необходимы жесткие меры, на сцене появился брат Клеопатры. К концу месяца царская чета выпустила совместный экстренный указ. Изменялись маршруты перевозки пшеницы и сушеных овощей – теперь продукты шли не в деревни, а на север. Голодные александрийцы представляли более серьезную угрозу, чем голодные крестьяне, так что никто не хотел их злить. Указ следовало исполнять старым проверенным способом: нарушителей ждала смертная казнь. Доносы приветствовались, доносчиков щедро поощряли (свободный гражданин получал треть от собственности виновного, раб – шестую часть плюс свободу). В то же время Птолемей XIII и Клеопатра предложили льготы тем, кто оставался обрабатывать землю. Во дворце в эти месяцы тоже не обошлось без кое-какого насилия. Брат и сестра, возможно, работали в тандеме на благо страны. А может быть, Птолемей всячески оттеснял сестру от трона, обрекая на голод ее сторонников и помогая своим. Экстренный указ они выпустили оба, но подпись Клеопатры шла второй.

Она уже шла по тонкому льду, и дважды в следующем году попала в ловушку, погубившую ее отца. В конце июня 50 года до н. э. двое сыновей римского наместника в Сирии приехали в Александрию, чтобы уговорить войска, восстановившие Авлета у власти, вернуться в строй – в них нуждались кое-где еще. Однако солдаты не хотели уезжать из Египта, где Авлет хорошо оплачивал их службу и где многие обзавелись семьями. Они красноречиво отклонили приглашение, убив обоих сыновей наместника. Клеопатра могла бы сама совершить правосудие, но решила порадовать Рим красивым жестом: заковала убийц в цепи и отослала их в Сирию. Такой ход, она не могла не понимать, неминуемо будет стоить ей поддержки армии. И все равно продолжала принимать непопулярные решения. Рим просил Александрию о военной помощи с той же регулярностью, с какой сам получал просьбы о вторжении куда-то во имя восстановления какой-нибудь монархии.

Эта помощь оказывалась далеко не всем, но именно для подобных случаев Авлет в свое время и заручился поддержкой Помпея, предоставив ему войска. В 49 году до н. э. сын Помпея обращается с такой же просьбой к Клеопатре, потому что его отцу необходимо подкрепление в борьбе с Цезарем. И Клеопатра честно выделяет ему зерно, солдат и флот – во время, напомним, жестокого продовольственного кризиса. Это стало ее «Кипром». За пару месяцев ее имя исчезает из всех официальных документов, а сама она спасается бегством, и через какое-то время встает лагерем в Сирийской пустыне с отрядом наемников.

Вскоре после явления Клеопатры в октябре 48 года до н. э. Цезарь переезжает с царской виллы во дворец. Каждое поколение Птолемеев пристраивало к обширному дворцовому комплексу что-то свое, великолепное и в плане дизайна, и в плане отделки. Слово «фараон» на древнеегипетском означало «величайшее домохозяйство», и уж тут Птолемеи развернулись. Одних только гостевых комнат во дворце насчитывается больше сотни. Окна Цезаря выходят на роскошный парк с фонтанами, статуями и домиками для гостей; сводчатая галерея ведет к театру, стоящему на возвышенности. По части великолепия ни один эллинистический монарх не мог соперничать с Птолемеями, постоянными потребителями персидских ковров, слоновой кости и золота, черепахового панциря и меха барса. Как правило, все, что можно было украсить, было украшено – гранатами и топазами, эмалью, прекрасной мозаикой, золотом. Кессонные потолки инкрустировались агатом и ляпис-лазурью, двери из кедра – перламутром, тяжелые ворота сияли золотом и серебром. Коринфские капители колонн покрывала слоновая кость. Дворец Клеопатры изобиловал всеми драгоценными материалами, известными тогда человеку.

В общем, Клеопатра и Цезарь устроились вполне неплохо – насколько вообще возможно неплохо себя чувствовать в осажденном здании. Хотя ни экстравагантная посуда, ни шикарные интерьеры не могут отвлечь их от очевидного: Клеопатра – фактически одинокая в этом городе – жаждет вовлечь римлянина в египетские дела. Крики протеста и улюлюканье, долетающие снаружи, уличные потасовки, свист летящих камней – все это подталкивает его к принятию решения. Самое яростное сражение происходит в гавани, которую александрийцы пытаются взять в окружение. Первым делом они поджигают несколько римских грузовых судов. Флот, одолженный Клеопатрой Помпею, уже вернулся домой. Обе стороны борются, чтобы заполучить эти пятьдесят квадрирем и квинквирем – больших боевых кораблей с четырьмя и пятью рядами весел соответственно. Цезарь не может допустить, чтобы корабли попали в руки врага, пока он ждет подкрепления, просьбы о котором послал во всех направлениях. Однако укомплектовать их людьми тоже не может. Противник серьезно превосходит его в силе и выгоднее расположен географически. В отчаянии Цезарь поджигает стоящие на якоре корабли. Реакцию Клеопатры, наблюдающей за скользящим по тросам и палубам пламенем, трудно себе вообразить. Ей некуда деться от едкого смолистого дыма, наполнившего ее сады. Огонь полыхает почти всю ночь. Возможно, именно в этом огне погибает часть Александрийской библиотеки [30]. Не может она пропустить и ожесточенную битву, предшествующую пожару, на которую сбегается поглазеть весь город: «А в Александрии все без исключения – как наши, так и горожане – перестали думать о шанцевых работах и о боях друг с другом, но бросились на самые высокие крыши, выискивая везде, откуда открывался вид, удобные пункты, чтобы следить за боем; в молитвах и обетах они просили у бессмертных богов победы для своих соотечественников»[51] [31]. Посреди неразберихи и ажиотажа войска Цезаря захватывают знаменитый маяк на Фаросе. Цезарь позволяет им немного помародерствовать, а затем ставит на скалистом острове гарнизон.

Вскоре после встречи с Клеопатрой Цезарь закончил работу, которую мы сегодня знаем под названием «Гражданская война». О нынешних же событиях – о них рассказывается в труде «Александрийская война» – он, должно быть, пишет практически в режиме реального времени. Есть предположение, что он прервался там, где прервался, – на побеге Арсинои и убийстве Потина – по причинам литературным или политическим [32]. Цезарь не мог спокойно писать о делах западной республики, сидя в восточном дворце. К тому же в данной точке повествования он хоть и коротко, но был в выигрышном положении. И, надо полагать, времени писать у него становилось все меньше, а стресса – все больше. Да, это был человек, который диктовал письма прямо со своего места на стадионе, и мог сочинить серьезный текст, длинную поэму, по пути из Галлии в Испанию. Однако убийство евнуха Потина всколыхнуло оппозицию, к которой теперь примкнули женщины и дети города. Им не нужны плетеные заграждения или стенобитные орудия: они отлично выражают свое отношение с помощью рогаток и камней. Град самодельных снарядов стучит по стенам дворца. Бои вспыхивают днем и ночью, в Александрию регулярно прибывает подкрепление, в том числе палатки и разных размеров катапульты. Гигантские баррикады, возводимые по всему городу, превращаются в укрепленный лагерь.

Из осажденного дворца Цезарь имеет возможность воочию наблюдать то, что создало Александрию и из-за чего ею так трудно управлять: безграничную изобретательность и остроумие ее жителей. Его воины в восторге и одновременно в шоке: оригинальное мышление считается прерогативой римлян, а тут александрийцы на глазах возводят десятиэтажные осадные башни на колесах. Тягловые животные перевозят эти гигантские сооружения по прямым мощеным улицам города. Особенно римлян потрясают две вещи: в Александрии все делается быстрее, а горожане, оказывается, – первоклассные подражатели. Они постоянно на шаг позади Цезаря. Как написано в «Александрийской войне», один военачальник позже вспоминал: «[Они] воспроизводили все, что видели у нас, с такой ловкостью, что, казалось, именно наши люди подражали их работе, да многое они и сами изобретали». С обеих сторон на кону стоит национальная гордость. Когда Цезарь переиграл александрийских мореплавателей в сражении, они были ошеломлены, но вскоре опомнились и бросились строить новый флот. На тайных верфях стояло несколько старых кораблей, уже непригодных к плаванию. В дело пошли колоннады и крыши гимназиумов – их бревна превратились в весла. Всего через несколько дней уже полностью укомплектованы и готовы к бою двадцать две квадриремы и пять квинквирем, а заодно и суда поменьше. Как по волшебству у египтян вдруг появились военно-морские силы, вдвое превосходившие римские [33].

Не устают римляне поражаться и способности александрийцев к хитрости и вероломству, что в разгар вооруженного конфликта можно расценивать как высшую похвалу. Словно желая оправдать эту репутацию, бывший наставник Арсинои Ганимед, ныне новый царский командующий, отправляет своих людей рыть глубокие скважины: они осушают подземные хранилища пресной воды и заполняют их морской водой, пить которую невозможно. (Ганимед может знать, а может и не знать, что такой же трюк в свое время Цезарь использовал в борьбе с Помпеем.) Римляне в панике. Не лучше ли немедленно отступить? Цезарь успокаивает своих бойцов: пресная вода должна найтись неподалеку, около океанов всегда есть ключи. Один из них бьет прямо под стенами дворца. Что касается отступления, то это не вариант: легионеры не смогут добраться до своих кораблей живыми. По приказу Цезаря всю ночь роется траншея, и это правильное решение: доступ к питьевой воде быстро восстановлен. Однако верным оказывается и другое. Александрийцы обладают острым умом и неограниченными ресурсами, а главное – самой серьезной мотивацией: они бьются за свою независимость. У жителей города сохранились очень неприятные воспоминания о Габинии, том самом военачальнике, который вернул Авлета на трон. Не сумей они сейчас выгнать Цезаря – и Александрия станет римской провинцией. Цезарю остается лишь убеждать своих людей сражаться с таким же азартом.

Ему приходится уйти в глухую оборону, и это, возможно, еще одно доказательство тому, что «Александрийскую войну» писал не он, а кто-то из высших офицеров уже после событий. Да, римский полководец удерживает дворец и маяк к востоку, но Ахилла, военачальник Птолемея, контролирует весь остальной город вместе с большинством выгодных позиций. Его воины постоянно нападают на римских поставщиков. Однако, к счастью для Цезаря, существует еще одно неотъемлемое свойство александрийцев – склонность к внутренним разборкам. Наставник Арсинои ругается с Ахиллой и обвиняет его в измене. Заговор сменяется контрзаговором, и это очень радует армию, лояльность которой покупает сначала одна сторона, а потом дороже перекупает другая. В конце концов Арсиноя убеждает своего наставника избавиться от опасного Ахиллы. Клеопатра, в свою очередь, хорошо помнит, чего добилась их сестра Береника в отсутствие отца. Было большой ошибкой не предотвратить побег Арсинои.

Арсиноя и Ганимед, однако, не стали любимцами публики, это александрийцы недвусмысленно дают понять, когда к римлянам спешит подкрепление, и Цезарь, несмотря на вынужденный заплыв в гавани и ужасающую потерю людей, начинает ощущать перелом в войне. В середине января, вскоре после двадцать второго дня рождения Клеопатры, во дворец прибывает делегация, желающая освобождения Птолемея XIII. Уже и до этого делались безуспешные попытки освободить юного царя. Теперь люди решили покончить с его сестрой. Они хотят мира. Они хотят Птолемея, чтобы обсудить с ним условия перемирия. Он хорошо себя вел под арестом. В общем и целом не демонстрировал признаков мужества или лидерских качеств, но периодически впадал в раздражительность. В освобождении молодого человека Цезарь видит некоторые преимущества [34]. Если александрийцы собираются сдаться, он в любом случае обойдется без этого ненужного царя: очевидно, что Птолемей никогда больше не будет править вместе с сестрой. Без него Цезарю проще будет передать Клеопатре власть над Александрией. А если Птолемей продолжит воевать – непонятно, проявляет ли Цезарь такую рациональность на месте, или ее припишут ему позже, – то лучше уж вести войну «с царем, чем с шайкой пришлых авантюристов и беглых рабов».

Как и требовалось, Цезарь усаживает тринадцатилетнего брата Клеопатры за стол переговоров. Он советует ему «подумать об отцовском царстве, пощадить свой славный родной город, обезображенный отвратительными пожарами и разрушениями, своих сограждан прежде всего образумить, а затем спасти, доказать свою верность римскому народу и ему, так как сам он, со своей стороны, настолько доверяет царю, что отпускает его к вооруженным врагам римского народа» [35]. С этими словами римлянин отпускает юношу. Птолемей не двигается с места, а снова начинает рыдать. Он умоляет Цезаря не отсылать его. Покровительство такого человека значит для него больше, чем трон. Такое обожание трогает Цезаря, который – тут глаза его тоже увлажняются – обещает ему скорое воссоединение. Отпущенный на свободу Птолемей тут же с новой силой возобновляет против римлян боевые действия, так что «слезы, которые он пролил при прощании, были, очевидно, слезами радости». Кстати, приближенные Цезаря даже рады такому повороту: они надеются, что он излечит их главнокомандующего от излишней сентиментальности. Эта комедия вряд ли удивляет Клеопатру, знающую толк в драматическом искусстве и, может быть, даже срежиссировавшую данную сцену. Вполне вероятно, Цезарь отпустил Птолемея, чтобы усугубить раскол в стане врага. Если так (а это весьма вольное допущение), то Клеопатра могла участвовать в постановке.

К счастью для Цезаря и Клеопатры, к Александрии уже подходит крупное подкрепление. Особенно ощутимой оказывается помощь одного высокого иудейского официального лица, прибывшего с тремя тысячами хорошо вооруженных воинов-иудеев. Птолемей выдвигается им навстречу, чтобы принять бой, когда Цезарь выдвигается туда же, чтобы присоединиться к отряду, и получает небольшую взбучку от кавалерии противника. Кровопролитная битва происходит к западу от Нила, между Александрией и сегодняшним Каиром. Жертв много с обеих сторон, однако, ранним утром неожиданно атаковав и с ходу взяв высоту, где стоит египетский лагерь, Цезарь одерживает быструю победу. Запаниковавшие египтяне бросаются с бастионов крепости в окружающие ее рвы. Некоторые выживают. Птолемей, однако, не уцелел. Похоже, даже его собственные советники не очень активно оплакивают царя-неудачника. Поскольку тела царя не нашли, Цезарь озаботился продемонстрировать миру золотые доспехи Птолемея XIII (их как раз нашли). Всем хорошо известно волшебное воздействие нильских вод: они уже неоднократно приносили на берег цариц в мешках и младенцев в корзинах. Цезарь совершенно не горит желанием столкнуться с чудом восстания врага из мертвых, но даже его титаническим усилиям не под силу сейчас предотвратить появление псевдо-Птолемея в будущем.

Римлянин со своей кавалерией спешит в Александрию и получает наконец тот прием, на который, несомненно, рассчитывал несколько месяцев назад. В «Александрийской войне» читаем: «Все городское население положило оружие и оставило укрепления, надело те одежды, в которых молящие обыкновенно просят своих повелителей о милости, вышло навстречу Цезарю со всеми святынями, святостью которых они обыкновенно замаливали гнев и раздражение своих царей, и сдалось». Он благосклонно принимает сдачу, население успокаивается. Клеопатра наверняка в экстазе: поражение Цезаря автоматически означало бы ее конец. Надо полагать, она слышит оглушительные крики радости, усиливающиеся, когда он медленно приближается верхом к дворцу. Его легионы громко аплодируют. На дворе 27 марта, и все, должно быть, чувствуют колоссальное облегчение. Люди Цезаря отдали службе на него больше десяти лет жизни. Полгода назад прибыв в Александрию, они надеялись, что на этом война закончилась. И совершенно точно не ожидали этой малопонятной африканской авантюры, заставившей их так задержаться. В замешательстве, кстати, не только они: в Риме ничего не слышали от Цезаря с декабря. Что держит его в Египте, когда дома – полный хаос? В чем бы ни была причина, такое молчание очень беспокоит. Стали поговаривать, что Египет забрал Цезаря, как до него – Помпея. И, по мнению некоторых, это в итоге и случилось, хотя и совершенно по-другому.

Почему он остался? Убедительного объяснения этой странной интерлюдии, этому нелогичному приключению в жизни всегда исключительно логично поступавшего человека, нет. Остается загадкой, почему величайший полководец со времен Александра, прежде казавшийся «всем, даже величайшим своим врагам, каким-то чудом деятельности и предусмотрительности»[52] [36], дал Африке ослепить себя и оглушить. Лучшее, что можно сказать об Александрийской войне, – что Цезарь с честью выпутался из ситуации, в которую весьма глупо влип [37]. Сам он потом объяснял это сильными пассатными ветрами, «делавшими отплытие из Александрии очень затруднительным» [38]. Конечно, они мешали, однако предложением раньше Цезарь признает, что послал в Азию за подкреплением, которое в итоге и спасло положение. Эта операция подразумевала долгое плавание, и неделями дул попутный ветер. Цезарь не отступился: даже с истощенными, деморализованными легионами он не намерен был избегать опасности. Он ничего не говорит о гигантском долге Авлета – весомой причине приехать, если не остаться. Как часто случается, все сводится или к любви, или к деньгам. И не так-то просто спорить с первым пунктом.

Итак, у нас имеется выразительное молчание Цезаря. Оставляем за скобками массу всего. Цезарь (и тот, кто писал вместо него) и сам опускает великое множество деталей, не в последнюю очередь тех, что касаются его личности. Он пишет о себе сухо, с редкой отстраненностью, в третьем лице. Слог его настолько ясен и бесстрастен, что кажется бесспорно правдивым. Вполне возможно, так и есть, хотя в своем труде он не переходит Рубикон и не сжигает Александрийскую библиотеку. Очень может быть, что последнее обвинение – серьезное преувеличение. Портовые склады могли сгореть, уничтожив запасы зерна и лишь малую часть текстов [39]. Впрочем, одно из немногих мест, куда Клеопатра так и не смогла пробраться, чтобы театрально вылезти из мешка, – как раз Цезарева «Гражданская война», где во всем виноваты не ее чары, а сезонные ветра. Женатому мужчине, однажды уже осмеянному за долгое пребывание в восточном дворце, гениальному военному, вставшему на сторону царицы и совершившему грубую ошибку чуть ли не от ее имени, явно не очень хотелось педалировать эту тему. Далее в повествовании Цезаря Клеопатра появляется ровно один раз. По окончании войны он дарует ей египетский трон за то, что она «сохранила верность ему и всегда оставалась в его ставке» [40]. По версии Цезаря, Клеопатра одобрена им по одной-единственной причине: она была послушной девочкой и хорошо себя вела.

Конечно, тут же зародилось подозрение, что дело не только в неблагоприятных ветрах и послушных девочках. В Риме Цицерон без устали клеймит Цезаря. Сразу после смерти последнего Марк Антоний – любопытно, что именно он, – будет возражать, что Цезарь оставался в Александрии «не из-за сластолюбия» [41]. Столетие спустя Плутарх не согласится и напишет в «Цезаре»: «Что касается Александрийской войны, то одни писатели не считают ее необходимой и говорят, что единственной причиной этого опасного и бесславного для Цезаря похода была его страсть к Клеопатре». (Неудобное пророчество времен Авлета, запрещавшее восстановление монархии в Египте силами римской армии, похоже, было быстренько позабыто.) Можно спорить, что Цезаря не влекло к Клеопатре, что эти двое просто оказались в одной лодке во время бури, но легче представить, что скорее Клеопатру не очень к нему тянуло. Она ничем не жертвовала. Цезарю же оказали бы немало почестей, если бы он ее сдал, хотя бы с целью заключить перемирие. А после войны он бы спокойно аннексировал Египет, так что Клеопатра, надо полагать, была очень, очень убедительна. Потин отказывался выплачивать египетские долги. Клеопатра, понятно, не отказывалась. Сложно избавиться от ощущения, что Цезарь в какой-то мере попал под ее обаяние. Диону это казалось очевидным: Цезарь передал Египет Клеопатре, «ради которой и затеял этот конфликт». Он признает и некоторую сконфуженность полководца. После войны Цезарь сажает Клеопатру на трон вместе с ее оставшимся в живых братом, чтобы «в Риме не так гневались на их связь». Дион считал это «просто инсценировкой, в которой она участвовала, хотя на самом деле правила единолично и проводила время в компании Цезаря» [42]. Они были неразлучны. Плутарх чувствовал то же, что и Дион, но высказывался более сдержанно. Это читается у него между строк: мол, Цезарь каждый день занят военными делами и каждую ночь проводит в постели Клеопатры [43]. Есть еще второстепенный вопрос даты отъезда. Александрийская война закончилась 27 марта. Цезарь оставался с Клеопатрой до середины июня.

Они имели право праздновать, если учесть, что почти полгода просидели за частоколом баррикад. И, как отмечали все побывавшие в эллинистическом Египте, – выпученные глаза, лопающиеся животы и набитые до отказа дорожные сумки – Птолемеи знали толк в развлечениях [44]. Кроме описания одного поэта, который демонизировал Цезаря и еще меньше жаловал Клеопатру, у нас нет свидетельств ее подлинных послевоенных банкетов. Зато мы представляем себе, как выглядел праздник у Птолемеев. Сдержанность никогда не входила в число александрийских добродетелей, и весной 47 года до н. э. у Клеопатры не было причин изменять традиции. Она выиграла самый главный приз, поскольку под покровительством Цезаря могла делать все, что захочет [45]. Он рисковал ради нее сильнее, чем какой-либо римлянин когда-либо рисковал для египетского правителя. Птолемей XIII, Потин и Ахилла мертвы, Феодот – в изгнании, Арсиноя – в римской тюрьме. Цезарь убрал всех ее соперников на пути к трону. Она теперь правит самостоятельно и чувствует себя в большей безопасности, чем четыре года назад, в большей безопасности, чем несколько поколений Птолемеев. Она гордится своим гостеприимством и знает, что ее гостю тоже это нравится: однажды он приказал заковать в кандалы своего пекаря, потому что к столу подали негодный хлеб. Цезарь, конечно, вносит чувствительную лепту в это увеселительное безумие. У царицы же Египта есть свои политические причины его радовать: помимо личной симпатии, тут еще присутствует забористая смесь гордыни, чувства облегчения и благодарности. И у нее имеются ресурсы, чтобы произвести правильное впечатление. Александрийская война дала Клеопатре все, чего она хотела. И это почти ничего ей не стоило.

Даже в изгнании вокруг нее постоянно вился рой слуг. Весной 47 года до н. э. он раздувается до огромных размеров: к делу возвращаются дегустаторы, писари, зажигальщики ламп, арфисты, массажисты, пажи, привратники, нотариусы, чистильщики серебра, хранители масла, оправщики жемчуга. Рядом с ней еще и новый соправитель. Чтобы исполнить желание народа, предпочитающего видеть у руля правящую чету, а также, вероятно, чтобы замести следы Цезаря, на трон взошел двенадцатилетний Птолемей XIV. Свадьба состоялась вскоре после сдачи города. Мы не знаем точных деталей празднования. С точки зрения Клеопатры, одно ничтожество было просто заменено другим. Птолемею XIV достается титул его мертвого брата, но его профиль так и не появляется на монетах рядом с профилем сестры. Если у него и есть амбиции и собственное мнение, то он предпочитает пока помалкивать. Естественно, права голоса в администрации, которую его сестра-жена сразу же начинает реорганизовывать, у подростка нет. Собирался Цезарь аннексировать Египет или нет, он быстро понял, что Клеопатра во многом под стать своей стране: ее жалко терять, опасно прибирать к рукам, проблематично контролировать. Некоторые из служивших при дворе всегда оставались ей верны: в окружение Клеопатры входят несколько советников ее отца. Те же, кто был в оппозиции, теперь срочно меняют вектор своей лояльности. Судя по всему, так ведет себя греческая аристократия, которая еще недавно активно выступала против царицы.

Во дворце у нее есть помеха, и Цезарю бы неплохо обратить на нее внимание. Как позже отметит один римлянин: «Правителю приходится сталкиваться с такой проблемой: он может защититься от своих врагов, напустив на них своих друзей, но нет у него надежного союзника, который защитил бы его от этих самых друзей» [46]. По большей части Клеопатра знает своих недоброжелателей. С царедворцами же сложнее. В конце концов, она несколько месяцев провела рядом с римлянином и воевала против народа, не желавшего видеть римлян у власти и выгнавшего ее отца именно за заигрывание с Римом. Теперь правила поменялись. При дворе всегда найдется какое-то количество гнили, и война – хороший повод сделать уборку. Бывшие оппозиционеры расплачиваются за свою оппозиционность, те, кто только подозревается в симпатиях к оппозиции, – тоже. Она заменяет одних чиновников и уничтожает других, по ходу конфискуя их состояния. В ход идут яд и кинжалы – все как при возвращении Авлета на трон. Одна армия чего стоит: после всех своих «подвигов» она так и напрашивается на кровавую чистку. Это крайне непростой переходный период.

Вокруг дворца и гавани требуется делать и более прозаическую работу: закапывать ранее вырытые траншеи, сносить ограды, убирать мусор, восстанавливать разрушенное. В итоге вырастает уникальный город, и многие считают его «первым в мире. Он значительно выделяется и красотой, и размерами, возможностями хорошо заработать, а также обилием предметов роскоши»[53] [47], как отмечает путешественник тех времен. Приезжие не могут определиться, что их впечатляет больше: красота Александрии или ее размеры. А потом сталкиваются с гиперреактивными александрийцами. «Я смотрел на огромный город и не верил, что найдется столько людей, чтобы его заполнить; я смотрел на людей и не верил, что может существовать город, который в состоянии вместить их. С такой точностью были уравновешены чаши весов», – воспевал столицу один из ее сынов[54] [48]. Александрия уставлена грандиозными скульптурами, в основном из розового или красного гранита и лилового порфира, бьющими по глазам яркими цветами. Тот, кто бывал в Афинах, узнает их в египетской столице, переполненной птолемеевскими копиями с греческих оригиналов. Не в первый и не в последний раз в истории угасающая мощь трансформировалась в чудовищность символов: влияние Птолемеев шло на убыль, а их статуи раздувались до невероятных размеров. Двенадцатиметровые гранитные Клеопатра II и Клеопатра III встречают приезжающих в александрийской гавани. Как минимум один колоссальный сфинкс с головой ястреба возвышается над дворцом, его отполированные до блеска девятиметровые собратья охраняют входы в храмы.

Главная улица города шириной в двадцать семь с половиной метров обескураживает приехавших, ничего подобного в Древнем мире нет. Чтобы исходить ее из конца в конец, нужен целый день. По Канопской дороге, которую обрамляют резные колонны, шелковые навесы и богато расписанные фасады, могут в ряд проехать восемь колесниц. Основные переулки, шириной по шесть метров, замощены камнями, отлично дренируются и многие освещаются по ночам. От центрального перекрестка, что в десяти минутах ходьбы от дворца, до горизонта простираются сверкающие колоннады из известняка. В западной части города обитает большинство египетского населения города. Среди них – ткачи, их жилища обступают лестницу в сто ступеней, ведущую в Серапеум (храм постройки III века до н. э., возвышающийся над городом и вмещающий в себя часть Александрийской библиотеки). Параллелепипед храма – большей частью украшенный позолотой, серебром и бронзой – стоит на искусственном скалистом холме, окруженном парками и крытыми галереями. Это один из всего трех памятников времен Клеопатры, который мы можем сегодня точно локализовать. Еврейский квартал лежит на северо-востоке, рядом с дворцом. Греки занимают изысканные трехэтажные дома в центре. Также город делится на ремесленные кварталы: в одном живут парфюмеры, по соседству с ними – кустари, делающие из алебастра сосуды для духов, в другом квартале – стеклоделы.

С востока на запад город тянется почти на шесть с половиной километров, их занимают бани, театры, гимназиумы, суды, храмы, гробницы и синагоги. По периметру его окружает известняковая стена с патрульными башнями, с обоих концов Канопской дороги прогуливаются проститутки. Днем Александрия полнится лошадиным ржанием, криками продавцов круп или турецкого гороха, уличных артистов, прорицателей, ростовщиков. Лотки со специями источают экзотические ароматы, их разносит по улицам насыщенный, соленый морской бриз. Стайки длинноногих черно-белых ибисов выискивают в дорожной пыли крошки. Даже поздним вечером, когда пунцовое солнце быстро заваливается в море, Александрия остается вихрем огней, пульсирующим калейдоскопом музыки, хаоса и цвета. В общем, это город, расширяющий сознание, город чрезмерной чувственности и высокого интеллекта, такой Париж античного мира: неповторимый и роскошный. Место, где проматывают состояния, пишут стихи, находят (или забывают) любовь, поправляют здоровье, переделывают себя или перезаряжают батарейки после покорения огромных территорий Италии, Испании и Греции за десять титанических лет.

Александрия с ее непревзойденной красотой и восхитительными развлечениями – не то место, где можно пассивно прозябать. Как писал один приезжий, «иностранцу непросто вынести шум такой огромной силы или натиск десятитысячной толпы, если он не вооружен лютней и песней» [49]. Александрийцы гордились своей репутацией людей легкомысленных. И через массивные ворота дворца после войны повалили толпы желающих засвидетельствовать победителям свое почтение, быстро заполнявшие обшитый слоновой костью вестибюль. Дворцовый комплекс со множеством банкетных залов вмещал огромную массу людей, самый большой зал украшали потрясающие бронзовые диванчики с вставками из стекла и слоновой кости – сами по себе произведения искусства. Египет импортировал серебро, но уже давно контролировал золотой запас античного мира, так что даже балки этого зала, возможно, были покрыты золотом. Легко преувеличить население города, но трудно переоценить его великолепие. Его было невозможно описать даже цветистыми языками Античности. Во многих домах зажиточных александрийцев стояла мебель из ливанского кедра, инкрустированная слоновой костью и перламутром, украшенная сложными картинками-тромплёй и затейливой мозаикой. Плиты карамельного алебастра облицовывали внешние стены. Внутренние стены сверкали эмалью и изумрудами, а если были отданы под живопись, то преобладали там мифологические сюжеты. Качество исполнения поражало воображение.

Мозаичные полы изумляли точностью, геометричностью и трехмерностью рисунка, природа изображалась неправдоподобно реалистично. А во время приемов вся эта красота исчезала под пышными коврами лилий и роз, которых сюда поставлялось с избытком. «В Египте, – расписывал один хроникер, – всегда можно найти и розы, и левкои, и любые другие цветы»[55] [50]. Разбросанные охапками по полу, они напоминали о деревенском луге, правда, под конец пира замусоренном устричными раковинами, клешнями лобстеров и косточками от персиков. Нередко к приему заказывалось триста венков роз или столько же плетеных гирлянд. (Розы особенно ценились, так как считалось, что их запах помогает не пьянеть.) Парфюмерия и различные мази были александрийской «фишкой»; слуги опрыскивали публику коричными, кардамоновыми и бальзамическими ароматами, пока гостей развлекали музыканты или сказители. Благоухали не только столы, но и украшения, курильницы благовоний, подметки обуви. Тяжелые облака эфирных масел были обязательным сопровождением ужина. Также гости могли оценить и другую продукцию самых выдающихся местных ремесленников: серебряные чаши, кувшины, светильники. Выдувку стекла, недавнее эллинистическое изобретение, в Александрии, как всегда, начали совершенствовать и перестарались: местные стеклодувы придумали добавлять в свои изделия золото. Изящные многоцветные сосуды теснили серебряные блюда, плетеные корзинки, вырезанные из слоновой кости, украшенные драгоценными камнями кружки. Еда подавалась на золотой посуде; на одном из птолемеевских пиршеств «как говорили, одна только столовая утварь весила триста тонн» [51]. Все это демонстрировало и гибкость Клеопатры, и ее стремление быть первой. Когда александрийскую роскошь распробовали в Риме, царица египетская нашла новое наименование для своей вычурной посуды: золотые и серебряные столовые приборы тонкой работы отныне назывались «посудой на каждый день» [52].

Одному из гостей ужин во дворце показался не столько угощением, сколько демонстрацией богатства. Он глазел на «позолоченный серебряный поднос (золото покрывало его толстым слоем), такой большой, что на нем поместилась огромная жареная свинья; она лежала навзничь и показывала брюхо, набитое лакомствами: в нем были вместе запечены дрозды, утки, множество жаворонков, яичные желтки, устрицы, морские гребешки» [53]. Обязательно подавали гусей, павлинов, устриц, морских ежей, осетров и кефалей – дары Средиземноморья. (Ложки были редкостью, вилок не было вообще. Ели руками.) Сладкие вина – лучшие привозились из Сирии и Ионии – источали аромат меда или граната. У нас нет свидетельств о том, как была одета Клеопатра на этих пиршествах [54], но мы знаем, что она носила много жемчуга, эквивалента сегодняшних бриллиантов. Длинные жемчужные нитки обвивались вокруг ее шеи и вплетались в ее волосы. Жемчугом были отделаны ее длинные, до лодыжек, туники. Богато окрашенные, сшитые из нежнейшего китайского шелка или тончайшего льна, они традиционно перехватывались поясом, или брошью, или лентой. Поверх туники надевалась прозрачная накидка, через которую просвечивали складки яркой ткани. На ногах Клеопатры красовались расшитые драгоценностями сандалии с узорчатыми подошвами. Гости Птолемеев, слывущих щедрейшими хозяевами в истории, возвращались домой, сгибаясь под тяжестью подарков. Нередко из дворца уходили с дорогой серебряной посудой, рабом, газелью, золотой козеткой или лошадью в серебряной сбруе. Излишества прославили род Птолемеев, и Клеопатра не собиралась дать этой славе померкнуть. Таковы были знаменитые ужины, где Цезарь с Клеопатрой «пировал до рассвета», о чем Светоний поведает миру позже [55].

Послевоенные торжества неизменно включали в себя триумфальную процессию, видимо проходившую по Канопской дороге. Клеопатре требовалось объединить народ, чтобы утвердить свою политическую власть и укрепить превосходство над недругами. Александрия уже долгое время была городом парадов и пышных церемоний – так Птолемеи демонстрировали свое богатство, чрезмерное даже по меркам их подданных, обожавших любые увеселения. Столетиями ранее во время дионисийской процессии [56] по городу плыли позолоченные шестиметровые платформы, каждую несли 180 мужчин. За ними шли выкрашенные в пурпур сатиры и нимфы в золотых гирляндах, а также аллегорически представленные цари, боги, города, времена года. Александрия – центр чудес механики – могла похвастаться своими автоматическими дверями и гидравлическими механизмами, скрытыми приводными колесами и машинами для чеканки монет. Вооруженные незримыми проводами, сифонами, блоками и магнитами, Птолемеи могли творить чудеса. Огонь вспыхивал и угасал; свет струился из глаз статуй; неожиданно начинали гудеть трубы. Для одной из первых процессий гениальные городские умельцы превзошли себя: на платформе сидела на стуле пятиметровая женщина-статуя в желтой, усыпанной блестками тунике. Вдруг она встала в полный рост и начала угощать народ молоком, а потом магическим образом села обратно. Толпа пришла в восторг. Пространство наполнилось радостным предвкушением, восторженным шепотом, музыкой флейт. На зрителей пролился дождь из эфирных масел – в воздухе быстро таяли деньги – и удивительные чудеса продолжились: по городу двигались золотые факелы, ларцы с ладаном и миррой, позолоченные пальмы, виноградные лозы, щиты, статуи, чаши, убранные золотом волы. На одной из платформ в сопровождении трубачей шестьдесят сатиров давили ногами виноград и пели. Ягоды лопались, брызгая в толпу ароматным соком, он смешивался с напоенным эфиром воздухом, и комбинация получалась головокружительная. Слуги периодически выпускали голубей, к лапкам которых были привязаны ленточки. Показ животных был обязательным для подданных, которые приезжали в Александрию и ставили свои палатки в радиусе нескольких километров. В процессии III века до н. э. участвовали богато украшенные ослики, слоны в расшитых золотом сандалиях, ориксы, леопарды, павлины, огромные львы, эфиопские носороги, страусы, медведь-альбинос, 2400 собак. Верблюды несли на своих спинах тюки с шафраном и корицей. За ними шли двести быков с золочеными рогами. Далее следовали музыканты с лирами, 57 000 пехотинцев и 23 000 кавалеристов в полной амуниции. У Клеопатры нет такой мощи, но она все равно способна организовать экстравагантное шоу. Ей требуется пиар, ей нужно показать себя монархом, «наиболее способным добывать средства, наиболее блестящим в их расходовании и наиболее деятельным и великолепным в строительстве»[56]. Изобилие, власть и легитимность сплелись в один могучий узел. Особенно теперь, когда после конвульсий предыдущих десятилетий ей важно утвердиться в своем праве.

Вероятно, это устраивает Цезаря. Стабильный Египет так же необходим для осуществления его планов, как и планов Клеопатры. Эта страна, фактически единственная во всем Средиземноморье, производит больше зерна, чем потребляет. Клеопатра может в одиночку прокормить Рим. Правда, верно и обратное: при желании она может обречь его на голод. Так что Цезарь не горит желанием посадить в Александрии своего соотечественника. Самое лучшее решение – надежный неримлянин во главе Египта. Естественно, Цезарь не смог бы доверять Потину, как доверяет Клеопатре, и понятно, что он уверен в ее способности управлять государством. Строго говоря, при ней Египет в 47 году до н. э. становится протекторатом с элементом «особой близости». Такая форма взаимоотношений вовсе не выглядела чем-то из ряда вон выходящим в век, когда политика считалась делом подчеркнуто личным. Эллинистические альянсы регулярно заключались под звон свадебных колокольчиков. В Риме браки по расчету были обычным делом – к неудовольствию пуристов, которые клеймили эту дешевую, рационалистическую дипломатию. Чем более амбициозен политик, тем менее он щепетилен в выборе второй, третьей и т. д. половинки. Помпей женился пять раз, и каждый раз – по политическим причинам. На развитие бурной карьеры Цезаря влияла каждая из его четырех жен. Несмотря на разницу в возрасте почти как у Цезаря с Клеопатрой, Помпей взял в жены дочь Цезаря, присланную ему в качестве своеобразной благодарности[57]. Отношения между двумя этими мужчинами начали портиться, только когда женщина, связывавшая их, умерла. И история скоро повторится, с гораздо более серьезными последствиями.

Отношения между Цезарем и Клеопатрой необычны не только из-за разных национальностей, но и потому, что Клеопатра вступила в них по собственной воле, без давления со стороны родственников-мужчин. Любого римлянина такое приводило в замешательство. Если бы отец в свое время выдал ее за Цезаря (что в любом случае было невозможно), на нее смотрели бы другими глазами [57]. Что смущало тех, кто сочинял потом историю Клеопатры, так это ее независимость суждений и предприимчивость. Поэт Лукан на этот счет высказался ясно. У него Потин восклицает, что Клеопатра могла победить старца своею отравой [58] – весьма широкое толкование свободной воли. Здесь тоже не обошлось без поучительных параллелей. Эту историю позже будут рассказывать о жившей когда-то индийской царице Клеофиде. Она «отдалась Александру и получила от него благодаря этому свое царство обратно, добившись путем соблазна того, чего она не смогла достигнуть оружием»[58] [59]. С точки зрения как минимум одного римского историка, за неподобающее поведение Клеофиду стали называть «царской блудницей». Вполне вероятно, что это – апокриф, очередная мрачная римская фантазия на тему загадочного Востока. Возможно, даже переиначенная самой Клеопатрой. Однако она кое-что говорит нам о египетской царице. Ее подозревали, как и Клеофиду, хотя больше всего римлян бесила – и вызывала гневные ретроспективные нападки – ее сверхъестественная, таинственная сила.

Нет ничего удивительного в том, что между Клеопатрой и Цезарем возникло взаимопонимание, если не сильная страсть. Ее апломб и его авантюризм могли сыграть свою роль, но главное – их характеры подходили друг другу так же, как совпадали их политические интересы. Оба они были приветливы, харизматичны, с хорошо подвешенным языком, но только одному из них предстояло войти в историю опасным искусителем. Клеопатра отлично знала, как втереться к кому-либо в доверие. В то время как считалось, что лесть можно разделить на четыре части, Клеопатра умудрялась, как возмущался Плутарх, никогда не устававший клеймить эту отвратительную субстанцию, разделять ее «на много частей» [60]. Сохранилось больше похвал ее остроумию, чем остроумию Цезаря: он, если верить источникам, был больше по части амурных похождений. Виртуозный соблазнитель специализировался на аристократических женах. И Клеопатра, и Цезарь демонстрировали пытливый ум, фирменный знак века, а еще – беззаботность и юмор, которые отличали их от товарищей. Если, конечно, у них были товарищи. «Как же угрюма и замкнута всякая власть»[59] [61], – отмечает Плутарх; в общем, Цезарь и Клеопатра могли доверить своему окружению разве что вилять хвостом или плести интриги. Оба понимали, что, как выразился Цезарь, за успех приходится платить, а то, что возвышает человека над другими людьми, порождает зависть [62]. Эти двое создали эксклюзивный бренд социальной изоляции.

Оба они прежде уже переступали черту в борьбе за власть, оба уже ставили все на красное или черное. Оба могли как без устали работать, так и вдохновенно отдыхать, и редко отделяли одно от другого. Цезарь отвечал на письма и петиции, присутствуя на играх. Клеопатра сама вовлекалась в игры из государственных соображений. Оба были прирожденными актерами, не сомневавшимися ни в собственных способностях, ни в собственном совершенстве. Многого ожидали от Клеопатры, которая любила удивлять, делала широкие жесты и знала себе цену. Цезарь высоко ставил хороший вкус и обожал талант во всех видах. И вот в Александрии у него появляется интересный собеседник, лингвист и переговорщик, обладающий, как и он сам, даром общаться с новыми знакомыми так, словно они старинные друзья. В общем, легко понять, почему он стал проявлять к такому человеку особое внимание. Клеопатра показала ему, как ведут себя цари. Цезаря еще год назад провозгласили диктатором, но он только сейчас почувствовал вкус абсолютной власти. К тому же царица Египта управлялась с делами, к которым ни одна из знакомых ему женщин не прикасалась. Нужно было сильно постараться, чтобы найти в Риме женщину, способную собрать армию, одолжить кому-то флот, контролировать курс национальной валюты. Клеопатра, несмотря на пылкость своей натуры, ничуть не меньше Цезаря была хладнокровным, трезвомыслящим прагматиком. Однако в историю его действия вошли как стратегия, а ее – как манипуляция. Оба они закалились в войнах, в которых выигрывали не мощности, а личности. Сталкивались с похожими трудностями, с похожими людьми. Цезаря не любила римская знать, Клеопатру – александрийские греки. Их власть опиралась на простой народ. Амбиции особенно ярко сверкают в присутствии чужих амбиций. Цезарь и Клеопатра сошлись, как двое наследников баснословных состояний, настоящие титаны, которые настолько уверены в собственной значимости, что говорят о себе во множественном числе или пишут о себе в третьем лице.

Во время одного из приемов у Клеопатры Цезарь – из поэмы Лукана – задает вопросы египетскому верховному жрецу. Диктатор предстает перед нами студиозусом, изучающим множество предметов, безгранично любопытным. Его страсть к познанию нового не уступает его амбициозности. Он восхищен историей и культурой Египта, много беседует с александрийскими учеными и философами. И у него остался единственный вопрос. «К истине жаркая страсть, сильней ничего не желает, только бы знать начало реки, сокрытое вечно, этот неведомый край»[60], – умоляет Цезарь. [63]. Если жрец откроет ему, где берет начало Нил, Цезарь прекратит гражданскую войну. Эта горячность понятна: немногие загадки античного мира так интриговали современников, и вопрос «где исток Нила?» был тогда сродни сегодняшнему «есть ли жизнь на Марсе?». Лукан первым упоминает речную прогулку Цезаря и Клеопатры – через сто десять лет после нее. Он не питал симпатии ни к нему, ни к ней, а просто сочинял стихи. И недаром его называют «отцом желтой журналистики» [64]. Тем не менее писатель работал с источниками, которые сегодня потеряны. Вряд ли он придумал эту прогулку. И вряд ли послевоенный круиз был не таким роскошным, не таким буйным и веселым, как другой – увековеченный Шекспиром и состоявшийся только через пять лет. Однако, похоже, римские историки предпочитали помнить о втором путешествии и напрочь забыть о первом. Они не упоминают также, что Цезарь задержался в Египте по окончании войны [65]. Если бы не их единодушное молчание, Шекспир, возможно, написал бы совсем другую пьесу о Клеопатре.

Вообще прогулки по Нилу были широко распространены. Высоких иностранных гостей традиционно приглашали в круиз, во время которого демонстрировали им величие Египта. Два поколения назад один большой чин приложил немало усилий, чтобы римского сенатора «приняли с максимальной пышностью» [66], осыпали подарками, дали ему лучших сопровождающих, угощали пирожными и жареным мясом, которым он будет кормить священных крокодилов. Километры и километры колосящейся пшеницы производили на гостей сильное впечатление, хотя у римлян от этих видов немного сжимались челюсти. Помимо жгучего любопытства, подобные поездки были и в интересах государства. Каждый новый монарх по традиции начинал свое правление с церемониального путешествия на юг. Для Клеопатры оно свелось к объезду ее собственных владений. В Египте все работали на нее. Почти все ресурсы страны – поля, дичь, деревья, Нил с его крокодилами – всё принадлежало ей. С ее точки зрения, круиз был не столько увеселительной прогулкой или научной экспедицией, сколько государственной необходимостью. Она могла продемонстрировать народу военную мощь Рима, а Риму – удивительное изобилие Египта. Египтяне помогали ей в борьбе против брата, поддерживали, когда она была уязвима. Теперь, рядом с Цезарем, она предстала перед ними непобедимой [67].

Уехать из Александрии на юг означало отправиться из греческого мира в мир египетский, из страны вина в страну пива. Здесь господствовала культура, которую александрийцы считали низшей, здесь поклонялись фараонам и правили жрецы. Здесь божественность Клеопатры не подвергалась сомнению. Этот Египет, даже без александрийского блеска, без агата и красного гранита, монументального олицетворения монументального прошлого, поражал воображение. Как позже написал проехавший тем же маршрутом путешественник: «Я объедался красками, подобно ослу, набивающему себе брюхо овсом»[61] [68]. Клеопатра показывала Цезарю величайший и красивейший оазис в мире, мягкую зелень берегов, черную почву канала, страну пурпурных закатов и аметистовых рассветов. Они не могли пренебречь обязательными пунктами программы: пирамиды вздымались над пальмами и таяли в туманной вышине; в святилище Мемфиса их ждал верховный жрец Египта; над и под землей располагались три тысячи комнат лабиринта из гранита и песчаника; в храме бога-крокодила на озере, где животные по команде открывали пасти, Цезарь с интересом изучал систему шлюзов и дамб, с помощью которой орошались сельскохозяйственные угодья; двадцатиметровые колоссы Мемнона, чудесно белые на фоне бледно-абрикосового песка, были видны за много километров. За ними, у подножия горы, прятались высеченные в скальной породе гробницы Долины царей. А еще южнее, вверх по реке, перед путешественниками вдруг представал прекрасный храм Исиды, построенный при участии отца Клеопатры среди рокочущих нильских порогов на острове Филе[62].

Еще больше поражали бытовые удобства, обустроенные также с местным размахом. Требовалось не только произвести впечатление на гостя, но и как следует его увеселить. Клеопатра и Цезарь, скорее всего, начали путешествие от озера Марьют на юге столицы, где размещался развлекательный флот царицы. В порту стояли королевские барки в девяносто метров длиной [69]. Носовая их часть была украшена слоновой костью, палубу обрамляли изысканные резные колонны из кипариса. На носу и корме громоздились позолоченные пятиметровые статуи. Металлические детали сверкали полированной бронзой, деревянные белели слоновой костью и пылали золотом. Яркими красками был расцвечен весь интерьер, в том числе многочисленные скульптуры правителей, расставленные по двум этажам – жилому и развлекательному. Над одним банкетным залом красовался кессонный потолок. Другой украшали египетские колонны, покрытые резьбой в виде листьев аканта и лепестков лотоса, в шахматном порядке выкрашенные черным и белым. Над третьим распростерся пурпурный полог. Нередко на царских барках располагались гимнастический зал, библиотека, храмы Диониса и Афродиты, сад, грот, лектории, винтовая лестница, медная ванна, стойла, аквариум.

Это была не очень скромная процессия. Даже средненький чиновник путешествовал в сопровождении десятка слуг и совершенно растерялся бы, окажись он вдруг без своих секретарей и бухгалтеров, своего пекаря, банщика, доктора, хранителя серебра и оружейника. Клеопатра и Цезарь плыли на юг с целой армией римских легионеров и египетских царедворцев. Принимать их предписывалось народу и было делом весьма хлопотным, особенно если верить Аппиану, утверждавшему, что за этой парой следовало четыре сотни кораблей. Можно не сомневаться, что грандиозный корабль царицы сопровождало множество мелких суденышек. И все они плыли по реке, забитой баржами с вином и камнем, лодками купцов и блюстителей порядка. В обязанности простых людей входило кормить и лелеять своего монарха, задаривать подарками, веселить его свиту, помогать со всеми передвижениями. Тут возникала куча проблем – с размещением, безопасностью, продовольствием. Местное начальство не стеснялось рекомендовать жителям прятать продукты, чтобы их не реквизировали на царственные нужды [70]. И их легко понять, учитывая, какие аппетиты были у гостей: например, один не особо важный сановник как-то затребовал себе 372 молочных поросенка и 200 овец. Крестьяне работали день и ночь, пополняли запасы продовольствия, варили пиво, заготавливали сено, убирали гостевые дома, ухаживали за животными. И сейчас была как раз самая страда. Цицерон, куда более обеспеченный и не испытывавший подобного давления, и тот был счастлив спровадить Цезаря восвояси, когда двумя годами позже тот гостил у него в имении со своей свитой. И он не стал просить гостя заглянуть к нему еще, когда полководец снова будет в этих местах. «Одного раза достаточно» [71], – вздохнул мыслитель, почувствовавший себя не столько хлебосольным хозяином, сколько каким-то интендантом.

«Плавучий дворец» Клеопатры и Цезаря скользил вверх по Нилу [72], ветер дул в паруса. По берегам финиковые пальмы сгибались под тяжестью спелых плодов, колыхалось море золотой пшеницы, зрели бананы. Наливались солнцем абрикосы, виноград, персики, инжир и шелковица. В небесах устраивали брачные танцы голуби. Проплывавшие мимо пейзажи подпитывали мифы о несметных богатствах Египта и волшебных свойствах великой реки. В Древнем мире считали, что Нил истекает золотом, обладает чудесной силой. Верили, что нильская вода закипает при температуре вдвое меньшей, чем обычная. Что животные, обитатели Нила, достигают гигантских размеров. Птолемей II, когда его дочь вышла замуж за сирийского принца, отправлял ей емкости с нильской водой, чтобы она уж точно забеременела (ей было тридцать, и трюк сработал). Египетские женщины славились тем, что в более короткий срок вынашивали детей. Еще говорили, что у них чаще рождались близнецы, нередко и по четыре за раз. Что козы, везде приносившие по паре козлят в помете, в Египте приносили по пять, что голуби давали двенадцать выводков, а не десять. Что череп у египетских мужчин более крепкий, ведь в Египте редко встречались лысые (или, как Цезарь, пытавшиеся прикрыть лысину зачесом). Ходили слухи, что жизнь случайно зародилась именно в водах Нила. Кого Клеопатра с Цезарем точно не повстречали, так это легендарную речную тварь, помесь мыши с речным илом. Скорее всего, не видели они ни змей с растущей из спины травой, ни людей, живущих под панцирями гигантских черепах [73]. Зато приметили в чащах папируса и переплетениях лотоса цапель и аистов, бегемотов и пятиметровых крокодилов, и неисчерпаемые запасы рыбы, почитавшейся в Риме экзотикой. Античные историки ошибались насчет диковинных доисторических животных, но были абсолютно правы в оценке сельскохозяйственных возможностей Египта. Родина Клеопатры была самой плодородной в Средиземноморье землей, где пшеница, казалось, сажала и поливала себя сама.

И так продолжалось с незапамятных времен – а ведь в Египте это были не просто слова. Уже во времена Клеопатры существовало понятие «древняя история». Мир тогда полнился легендами, кутался в суеверия. Стоя рядом с царицей, Цезарь, вероятно, восхищался архитектурой почти с трехтысячелетней историей. Вандалы к тому времени уже разграбили гробницы Долины царей и оставили на них свои граффити [74]. К весне 47 года до н. э. одно из семи чудес света уже лежало в руинах. Родина Клеопатры умела с шиком принимать у себя гостей задолго до того, как остальной мир только начал догадываться о существовании красивой жизни. Впрочем, прошлое казалось им ближе, чем оно кажется нам сегодня. Александр Македонский был дальше от Клеопатры, чем от нас 1776 год, однако его осязаемое, тревожащее присутствие она ощущала постоянно. 1120 лет отделяло Клеопатру от самой знаменитой тогда войны, но падение Трои по-прежнему оставалось опорной точкой. Прошлое находилось где-то неподалеку, к нему обращались почти с религиозным благоговением. Это особенно чувствовалось в Египте, где питали страсть к истории и уже две тысячи лет письменно ее фиксировали. За этот долгий срок закрытая, недосягаемая страна не сильно изменилась, а ее искусство практически не изменилось вовсе. У подданных Клеопатры были основания считать время клубком бесконечных повторений, и недавние события только подтверждали их правоту. Советники Птолемеев убеждали первых мальчиков-царей уничтожать ближайших членов семьи. Царицы бежали из Египта и собирали армии наемников. Многое из того, что можно было сказать о римских завоевателях, относилось и к македонским предкам Клеопатры [75], пришедшим сюда три столетия назад, – и такая параллель не могла от нее ускользнуть.

Одетая в белый лен, с диадемой в волосах, Клеопатра во время путешествия участвовала в религиозных ритуалах, которые проводились до нее тысячелетиями. Ее продуманный до мельчайших деталей образ воплощал живое божество. Неизвестно, как именно народ выражал свое почтение – возможно, поклонами или поднятием руки. Перед зеваками Цезарь и Клеопатра представали не романтической парой, а волшебным явлением из другого мира, двумя прибывшими с официальным визитом на Землю богами. Это было мощное зрелище: светловолосый широкоплечий римлянин в длинном пурпурном плаще и смуглая, изящная царица Египта. Вместе они посещали священные места, монументы древних царей, дворцы крупных сановников. Вместе внимали приветствиям жрецов в белых одеждах и крикам восторженной толпы. Вместе плыли мимо сельскохозяйственных угодий, мимо башен из глинобитного кирпича и красных плоских крыш, роскошных садов, виноградников и золотых полей, мимо наполовину скрытых под песком сфинксов и скальных гробниц. Вместе страдали от гнуса, весеннего дара низовьев реки. Об их приближении сообщал плеск весел и звуки лир, дым благовоний мешался с влажным жарким воздухом.

Без сомнений, эта поездка стала заслуженным отдыхом после предыдущих месяцев. Вертепом же, веселым кутежом, распутным медовым месяцем она стала, видимо, благодаря роскоши на борту. Любой римлянин увидел бы здесь порок: говоривший на латыни ощущал во рту неприятный специфический привкус, когда натыкался на слово «роскошь», которое не одну сотню лет шло рука об руку со «сладострастием»[63]. По выражению Аппиана, в плавании вверх по Нилу Цезарь обозревал страну с Клеопатрой, «предаваясь и другим наслаждениям» [76]. Отсюда недолго и до обвинения в том, что Клеопатра наслала на римского полководца чары и увлекла его в самое сердце экзотической страны, из которой его придется вытаскивать силой. Клеопатра, как и вообще Египет, всегда подобным образом действовали на бедных восприимчивых римлян. Эта страна дразнила и соблазняла. Скорее всего, пара заранее спланировала маршрут плавания, но будущие поколения решили по-другому. Более поздние источники утверждают, что Цезарь не хотел уезжать, а Клеопатра не хотела его отпускать. «Она бы задержала его в Египте еще дольше либо вообще уехала бы с ним в Рим» [77], – пишет Дион. Людям Цезаря пришлось идти на крайние меры, чтобы его вернуть. По версии Светония, римский диктатор до такой степени потерял голову, что отправился бы за египетской царицей до эфиопской границы, не пригрози его легионеры мятежом. Наконец, чуть южнее скалистых берегов сегодняшнего Асуана, процессия неуклюже развернулась в обратную сторону.

У Диона Цезарь медленно приходит в себя и осознает, что задержка в Египте «не принесла ему ни славы, ни выгоды» [78], но ничего не говорится об обстоятельствах, сопутствовавших речной идиллии. У Цезаря не осталось живых детей. К тому же ни один из трех браков не принес ему сына. А Египет в этом смысле обладал прекрасной репутацией. Как бы в подтверждение легендарной плодовитости своей земли, где круглый год цвели цветы и урожаи собирались сами собой, Клеопатра была на последних месяцах беременности. И весьма наглядно иллюстрировала миф о репродуктивной мощи этой удивительной страны. В общей сложности пара пропутешествовала от трех до девяти недель и у первого порога Нила повернула обратно. Река вернула их во дворец. Из Александрии Цезарь отправился в Армению, охваченную смутой. В конце июня Клеопатра родила дважды божественного младенца: во‑первых, он был Птолемеем, во‑вторых – Цезарем. Ничего подобного этот мир еще не видел.

4. Век золотой был никогда не век текущий

Рабыня

– Чем долгую отлучку господам

Я объясню?

Андромаха

– Уловкам ли учить

Тебя? Ты – женщина[64] [1].

Еврипид. «Андромаха»

Цезарь уехал из Египта 10 июня, значительно позже, чем должен был. В Риме, где от него не имели вестей с декабря, бушевали беспорядки, и диктатор не мог об этом не знать [2]. Система донесений работала превосходно. С собой он прихватил сестру Клеопатры Арсиною – ту самую «сестролюбивую богиню», если не по духу, то хотя бы по имени – в качестве военнопленной: это было как в его личных, так и в политических интересах. Защищать возлюбленную он оставил 12 000 легионеров – опять же жест как личной, так и политической воли. Ни ему, ни ей не нужны были народные волнения. Конечно, можно предположить, что Цезарь не желал оставлять Клеопатру, хотя совершенно неправдоподобным выглядит ее намерение ехать с ним тем летом в Рим, о котором пишет Дион. Наверняка они обсуждали новую встречу перед расставанием, которое Цезарь, похоже, все откладывал и откладывал, пока откладывать дальше стало невозможно.

Через две недели у Клеопатры начались роды. О рождении этого ребенка мы знаем примерно столько же, сколько о предшествовавшем ему интиму, – то есть почти ничего [3]. С хитроумными приспособлениями или без них [4], наготове была целая команда повитух. Одна приняла и запеленала ребенка, другая перерезала пуповину обсидиановым ножом. Потом младенца передали царской кормилице. Требования к соискательнице позиции не отличались от сегодняшних: добродушие и чистоплотность. Ей предписывалось «не быть гневливой, болтливой и неразборчивой в еде, но быть собранной и здравомыслящей» [5]. В идеале ей также следовало быть гречанкой, то есть образованной. Обычно это была счастливая жена придворного чиновника, ее работа хорошо оплачивалась, считалась престижной и длилась несколько лет. С собой она приносила мудрость, накопленную веками. У ребенка режутся зубки? Дадим ему жареную мышь. Слишком много плачет? Проблему запросто решит толченое маковое зерно.

Пожелай того Клеопатра, она могла бы воспользоваться томами литературы, посвященной контрацепции и прерыванию беременности (кстати, там много на удивление эффективных советов) [6]. Нигде так резко не проявлялся конфликт между наукой и мифологией, просвещением и невежеством – а это было фоном ее жизни, – как в книгах по контролю рождаемости. Любой стоящей идее того времени противостояло настолько же дикое поверье. По сравнению с уже триста лет пользовавшимся популярностью рецептом прерывания беременности от Гиппократа – подпрыгнуть семь раз подряд, доставая пятками до ягодиц – некоторые советы I века до н. э. выглядят вполне обоснованными. Яйцо паука, перед рассветом примотанное к телу куском оленьей шкуры, могло на год уберечь от зачатия. Это было не более странно (ну или эффективно), чем привязать к левой ступне кошачью печенку, зато чихнуть во время секса – отлично работало. В век Клеопатры крокодилий навоз слыл хорошим контрацептивом, почти как отвар из почек мула и моча евнуха. В общем, советов по избавлению от плода было больше, чем по предотвращению зачатия; проверенное временем средство для приема на следующее утро – соль, мышиные экскременты, мед и смола. В то же время свою эффективность позже доказали некоторые широко применяемые тогда растения. Белый тополь, ягоды можжевельника, смолоносица действительно обладают противозачаточными свойствами. Другие же – уксус, квасцы и оливковое масло – лишь недавно вышли из употребления. Применялись и допотопные тампоны из шерсти, смоченной в меде и масле. Все эти способы были эффективнее, чем календарный метод: в Египте считалось, что женщина наиболее фертильна в дни до и после менструации.

В итоге материнство прекрасно вписалось в список дел двадцатидвухлетней Клеопатры. И что могло бы обезопасить ее будущее, как не ребенок от Юлия Цезаря? Были, конечно, и некоторые неудобства: начать с того, что каждый из родителей состоял в браке с кем-то другим. (Говоря технически, Клеопатра и овдовела, и снова вышла замуж на протяжении одной беременности.) Кроме того, с точки зрения египтян, Цезаря нельзя было считать идеальным отцом царскому отпрыску по двум причинам: в нем не текла ни кровь Птолемеев, ни вообще хоть какая-нибудь царственная кровь. А с точки зрения римлян, его отцовство вообще не стоило афишировать: с ним, скажем мягко, просто произошел конфуз. Клеопатра же считала, что никакая дипломатия не решит возникающие проблемы так, как это красноречивое свидетельство их союза. Раньше царица была слишком озабочена собственным выживанием, чтобы задумываться о потомстве, но теперь, когда оно появилось, она точно избежит судьбы Александра Македонского, не оставившего после себя наследника. Блистательная династия Птолемеев будет продолжаться. К тому же родился мальчик. Египтяне не возражали против женщины-фараона, но, как показала ужасная брачная история Береники IV, женщине все же нужен был рядом мужчина-соправитель, пусть хотя бы и как в па-де-де Баланчина – не столько в качестве поддержки, сколько в качестве украшения. С восседавшим на ее коленях Цезарионом – Цезарёнком, как прозвали Птолемея XV Цезаря александрийцы – Клеопатра без проблем управляла государством. И даже еще не начав лепетать, маленький царевич сделал ловкий ход: он превратил своего незадачливого дядюшку в абсолютное ничто. Просто однажды Птолемей XIV оказался перед фактом: его старшая сестра полностью прибрала к рукам власть в государстве.

А главное, Клеопатра здорово угадывала со временем: были ли у нее в этом вопросе советники, или ей так фантастически везло, но детей она всегда рожала в самое благоприятное для этого время. Появление на свет Цезариона пришлось на летний разлив Нила [7], который психологически, символически и финансово знаменовал собой начало благодатного сезона. Ежедневные треволнения сменялись радостным возбуждением по мере того, как река мутнела и зеленела, а потом неуклонно разбухала, заливая плодородные прибрежные земли с юга на север. Корзины полнились виноградом, фигами и дынями. Текли медовые реки. Клеопатра участвовала в ежегодном праздновании дня Исиды, крайне важной даты в египетском календаре. Здесь верили, что именно слезы всесильной богини приводили к разливу Нила. Подданные присылали в этот день своей царице (обязательные) подарки – практика, отражавшая нешуточную конкуренцию между царедворцами. К дворцовой гавани то и дело причаливали лодки с фруктами и цветами из всех уголков Египта [8]. Появление на свет малыша вновь заставило египтян увидеть в Клеопатре Исиду, хотя за это в большей мере отвечали самые блестящие ее предки по женской линии, вот уже двести пятьдесят лет отождествлявшие себя с богиней, которая в век всеобщей тоски по прекрасному была величайшим из божеств [9].

Ее наделяли почти неограниченными умениями: Исида изобрела алфавит (и египетский, и греческий), отделила землю от неба, задала путь солнцу и луне. Решительно, но мягко оторвала порядок от хаоса. Она была нежной утешительницей, но также и повелительницей войны, грома, моря. Исцеляла больных и поднимала из мертвых. Следила за любовными делами, придумала брак и планирование беременности, внушала детям любовь к родителям, радовалась семейному быту. Миловала, спасала, наказывала. Она – истинная мать-земля, которая, как большинство матерей, еще и немножко хитрая, всемогущая, невидимая глазу волшебница.

Исиду почитали абсолютно все подданные Клеопатры, потому что она обеспечивала комфортное сосуществование двух культур. В стране, где у многих имелось два имени – египетское и греческое, – она сплачивала нации и была иконой. В ней слились Деметра, Афина, Гера и Афродита. Ей строили храмы по всей Александрии, ее терракотовые статуэтки держали в домах. Властная женщина с ярко выраженной чувственностью, за границей она была далеко не так популярна. Однако ее колдовская сила взволновала воинственный римский мир, куда александрийские купцы привнесли культ богини. Сам Цезарь в свое время запретил ее жрицам ступать на римскую землю. Уже в 80 году до н. э. храм Исиды стоял в Риме на Капитолийском холме. Его разрушали и строили заново, и история регулярно повторялась на протяжении всей жизни Клеопатры. Такова была народная любовь к богине, что, когда в 50 году до н. э. вышел приказ разобрать ее храмы, никто из нанятых на работу мужчин не поднял топор. Консулу пришлось скинуть с себя тогу и самому нанести первые удары [10].

Сейчас уже сложно сказать, что произошло раньше: Исида пробудила в женщинах Египта стремление к превосходству или царицы династии Птолемеев наделили ее всесилием [11]. Ясно одно: Исида фактически ввела в стране равноправие полов. В некоторых источниках она дарует женщинам силу, равную мужской. В любом случае богиня отлично подходила Клеопатре. В ознаменование рождения Цезариона молодая мать приказала отчеканить монеты, на которых он изображался в образе Гора, маленького сына Исиды. (Картинка была удобно двуязычной: с той же легкостью с нее считывались и Афродита с Эросом.) Будущие события только укрепят сходство Клеопатры с Исидой, роль, которую она примерит на себя с гораздо большим размахом и серьезностью, чем кто-либо из Птолемеев до нее. На церемониях она облачается в сверкающую, ниспадающую до пола складками накидку с бахромой, туго затянутую вокруг бедер и левого плеча и завязанную на груди. Под накидкой – облегающий греческий хитон. По плечам рассыпаны вьющиеся волосы. На голове – диадема или, когда требует религия, традиционная корона из перьев и солнечного диска между коровьими рогами [12]. Через сорок семь лет изменчивая Исида уступит место совсем другой матери-одиночке, к которой перейдут по наследству многие ее атрибуты.

Материнство не только упрочило власть Клеопатры – в те дни царица Египта больше была матерью всего сущего, чем роковой женщиной, – но и укрепило ее связи с местными жрецами, которым она даровала серьезные привилегии. Здесь Клеопатра следовала по стопам отца. Даже отсиживаясь за границей, Авлет продолжал вкладываться в строительство храмов и поддерживал отношения со служителями культа [13]. Они играли ключевую роль в «работе с населением», а также были глубоко вовлечены в государственные дела. Храмы находились в гуще религиозной и коммерческой жизни, греческая бюрократия давно уже срослась с египетским духовенством. Главный казначей мог одновременно заведовать кормлением священных животных. Жрец, отвечающий за доходы храмов, в особых случаях мог выступать торговцем тростником. Те, кто имел вес в храме Мемфиса, не меньше значили и в бизнесе, к тому же занимали привилегированное положение при дворе Клеопатры. Это было весьма символично: жрецы – с религиозной точки зрения – нуждались в боге на земле, фараоне, ничуть не меньше, чем фараон нуждался в жрецах – политически и экономически. Жрецы работали адвокатами и нотариусами, в храмах размещались производства, культурные учреждения, торговые центры. Туда приходили наняться на работу, обратиться к врачу, занять мешок зерна. Храм мог предоставить убежище, такое право Клеопатра дала в 46 году до н. э. святилищу Исиды, а в конце своего правления – одной синагоге на юге дельты [14]. (Возможно, это была ее часть сделки: иудеи слыли в регионе отличными солдатами, а Клеопатре тогда требовалась армия). В принципе, никто не мог выгнать или выдать властям человека, получившего убежище в храме. Здесь находили приют те, кто осмелился на выходку против властей. Помимо того храмы выдавали кредиты – в том числе бывало, что и самим Птолемеям.

Еще в обязанности жрецов входило отслеживание любых изменений на Ниле – благосостояние Египта буквально росло и убывало вместе с водами реки. Нил мог принести большое богатство или большую беду. Подъем воды на семь метров вызывал панику, а на шесть с половиной – бурную радость. Пять с половиной метров – когда голубовато-серый ил оседал на берегу и отказывался покрывать плодородным слоем землю – не предвещали ничего хорошего. Таким был предыдущий год: Нил, как и весь мир, казалось, сошел с ума. Во время тайного путешествия в Александрию Клеопатра своими глазами видела катастрофически слабый разлив 48 года до н. э. Вода поднялась лишь на два метра, такого низкого уровня никогда раньше не фиксировалось. (Во время засухи экономика Египта замерла – вот еще одна причина осеннего изобилия рекрутов для антиримской кампании.) Река диктовала свои условия и семейным отношениям, и национальной политике. Один сын даже подписал соглашение с собственной матерью: он будет приносить ей указанное количество пшеницы, масла и соли в том случае, если вода не опустится ниже определенного уровня, если же это произойдет, она будет вести его домашнее хозяйство. Во многих храмах стояли так называемые ниломеры, градуированные колонны для измерения уровня воды в реке. Втайне от простых смертных жрецы как одержимые без конца записывали цифры. И каждый день сравнивали нынешние и прошлогодние показатели, а власти потом оценивали урожай и считали налоги [15]. С такой манией к измерениям и сравнению данных неудивительно, что геометрия как наука сформировалась именно в Египте.

Склонностью записывать прошедшие события можно объяснить и любовь египтян к истории, хотя это и не такая точная наука. Прежде всего делом чести для Клеопатры было накормить народ. Недаром ее изображали «Матерью изобилия»: она защищала своих подданных от голодной смерти. При существовавшей системе простой люд не мог себе позволить делать запасы, и в кризисной ситуации у Клеопатры не было другого выхода, кроме как открывать царские закрома. «Во время моего правления не было голода», – эта почетная фраза часто украшала гробницы фараонов [16]. Однако древняя пропаганда мало отличалась от ее сегодняшнего аналога. Красивые заявления редко совпадают с суровой реальностью.

К середине 47 года до н. э. Клеопатра полностью освободилась от придворных заговорщиков и критически настроенных членов семьи. Волнений в народе практически не было. И тем не менее она не могла позволить себе отдыхать. «Любой, кому знакома изматывающая работа правителя со всеми этими письмами, которые нужно читать или писать, никогда не рискнет хотя бы просто дотронуться до диадемы», – стонал до нее один эллинистический монарх. И это он еще не имел дела с бюрократической машиной Птолемеев, порождением раздутой, обложенной папирусами администрации, плановой экономики и необъяснимой тяги к учету всего. Греческий историк Диодор приводит расписание другого правителя I века до н. э., вариант которого вполне мог бы подойти и Клеопатре. Сразу после пробуждения она пробирается сквозь лавину донесений, сыплющихся на нее со всех сторон. Советники докладывают о положении дел в государстве. Она составляет послания высшим жрецам и коллегам-монархам. Если их публичные и личные дела в порядке, у нее – в соответствии с принятыми тогда стандартами – все тоже хорошо [17]. Она раздает распоряжения, диктует меморандумы нескольким писцам, ставит резолюции, иногда состоящие из одного могущественного слова, в переводе с греческого означающего «да будет так». Только после этого царицу купают и одевают, умащивают благовониями и красят, затем она воскуряет фимиам богам. В назначенный час принимает посетителей по государственным, религиозным и юридическим вопросам. Эти встречи отнимают много сил – предыдущих Птолемеев они вообще вгоняли в сон [18]. Обязанности Клеопатры и Исиды практически полностью совпадали: она не только вершила правосудие, командовала армией и флотом, регулировала экономику, вела переговоры с иностранными державами и ведала делами храмов, но также и определяла цены на сырье, следила за графиками посевных работ, распределением зерна, состоянием каналов, поставками продовольствия. Была судьей, верховной жрицей, царицей и богиней в одном лице. А еще – в режиме нон-стоп – главным исполнительным директором. Возглавляла две армии чиновников – светских и религиозных. Занимала позицию «главного по продажам». На решение проблем государственного бизнеса уходила бóльшая часть ее времени [19]. И, как признавал один из первых эллинистических монархов, абсолютная власть поглощает абсолютно.

Клеопатре служил разросшийся, прочно укоренившийся на египетской почве бюрократический аппарат. На местном уровне ее волю исполняли региональные чиновники и их замы, деревенские старейшины, писцы, сборщики податей и охранники порядка. На национальном – глава казначейства и начальник полицейского ведомства, ее диойкеты – с полчищами подчиненных. Всегда под рукой у царицы были личные секретари, писцы, ближний круг советников, иноземных посланников, философов. На этих желанных позициях сидели как греки, так и говорящие по-гречески египтяне, обладавшие громкими, всем в государстве известными именами: сильные мира сего входили в «Братство близких друзей» или в «Братство последователей». Некоторых Клеопатра знала с детства, доверяла им и держала возле себя со времен правления отца. С некоторыми – например с диойкетами – все время была в контакте. Ежедневно она просматривала официальный журнал, где ее секретарь фиксировал все происходящее.

Административный аппарат представлял собой громоздкую машину с огромным количеством рычагов, державшуюся на двух постулатах: Клеопатра собирает с народа налоги, народ наполняет ее сундуки. Для этого ее предки давным-давно внедрили в каждой отрасли хозяйства свою систему контроля: таких масштабов папирусомарания Древний мир до тех пор не знал. (Цезарь наверняка был ошарашен – в Риме тогда вообще отсутствовала бюрократия.) Клеопатра собирала крупнейшие урожаи в Средиземноморье. Именно ими она кормила свой народ, именно они давали ей власть. Многочисленные чиновники регистрировали каждый делавшийся в этом направлении шаг. Распределяли семена и зорко следили, чтобы получить ровно столько же зерна после жатвы. Земледельцы давали монарху клятву надлежащим образом обращаться с посадками. Погрузить зерно на баржу разрешалось, только если вы поклялись доставить товар «в чистом виде и без задержек» [20].

При Клеопатре, после десятилетий нестабильности, грузы перевозили по реке запечатанными, с вооруженной охраной. Приличных размеров судно могло взять на борт триста тонн пшеницы. Как минимум два таких судна курсировали по Нилу дважды в день – перевозили пшеницу, ячмень, чечевицу, – чтобы удовлетворить аппетиты одной только Александрии.

С такой же педантичностью контролировалась каждая сфера экономики. Не важно, кто возделывал землю – египетский крестьянин, греческий поселенец или служитель культа, – почти вся земля принадлежала правителю. Исходя из этого чиновники администрации Клеопатры и относились к использованию земли. Только с высочайшего дозволения вы могли спилить дерево, завести свиней, сделать из своего ячменного поля оливковый сад. Все было заточено под нужды учета и выгоды бюрократа, а не под удобство земледельца или пользу для урожая. Вас могли привлечь к уголовной ответственности (как случилось с одной чересчур предприимчивой женщиной) за то, что вы без разрешения выращиваете пальмы. Пасечник не имел права перевезти свои ульи в другой административный район, потому что это сбивало власти с толку. Ни крестьяне, ни их скот не могли покинуть деревню во время сезона жатвы. Учету подлежал каждый клок земли, каждое рабочее животное – причем учет производился на пике сезона половодья, когда животных никуда не спрячешь. Ткацкие станки обязаны были работать бесперебойно, нитки регулярно пересчитывались. Частное лицо не могло легально владеть маслобойным прессом или чем-то, хотя бы отдаленно его напоминавшим. Чиновники тратили кучу энергии на отлов подпольных предпринимателей. (Только храмы освобождались от действия этого закона – всего на два месяца в год, после чего их коммерческую деятельность тоже останавливали.) Каждому пивовару требовалась лицензия, он получал ячмень только от государства и только поклявшись варить из него исключительно пиво. После продажи своей продукции он предъявлял весь заработок властям, и те вычитали из него стоимость сырья и аренды оборудования. Таким образом, Клеопатра обеспечивала и рынок сбыта своему ячменю, и прибыль с продаж пивовара. Ее чиновники скрупулезно подсчитывали доходы и следили, чтобы можжевельник, и ивы, и акации высаживались вовремя, чтобы каналы работали на полную мощность под сопровождение жизнеутверждающего посыла: «никому не позволено делать то, что он хочет, зато все организовано наилучшим образом» [21].

Система, изощренность которой не имела аналогов, была очень эффективна и приносила Клеопатре хороший доход. Крупнейшие сферы производства в Египте – пшеница, стекло, папирус, лен, масло, разнообразные лечебные и косметические бальзамы – составляли основу государственной монополии. Реализуя эту продукцию, царица удваивала свою прибыль. Продажа масла государству облагалась 50-процентным налогом, а перепродавать его Клеопатре порой удавалось с 300-процентной накруткой. Ее подданные платили налог на соль, на дамбу, на пастбища – в общем, на все, что ни назови. Частные владельцы публичных бань отдавали короне треть своей выручки, рыбаки – 25 процентов улова, виноделы – 16 процентов литража. Клеопатре принадлежало несколько ткацких фабрик, на которых работали девушки-рабыни. Должно быть, она казалась божественной в своем всеведении. Любой Птолемей «каждый день знал, на что годен каждый из его подданных и чем большинство из них занято» [22].

Такая система просто взывала к злоупотреблениям, и на ее призыв охотно откликались. В фискальной политике Птолемеев действовала разветвленная иерархическая структура управления – начиная с диойкетов и заканчивая управляющими, их заместителями, казначеями, секретарями, бухгалтерами. Каждый из них был в равной степени готов разрешать чужие конфликты и набивать свои карманы. Возможностям нарушать правила не было числа. И сегодня еще живы призраки славы Александрии, которую городу принесла пресловутая бюрократическая машина Птолемеев. В конце концов чиновники Клеопатры начали вызывать не меньше недовольства, чем получали взяток. Так как они сами нередко были фермерами или крупными предпринимателями, частный бизнес легко смешивался с государственным. Интересы главных управляющих редко совпадали с интересами короны, а уж потребности таможенников, не упускавших случая наложить штраф на какую-нибудь подушку, кувшин меда или выделанную козлиную шкуру, не совпадали с потребностями государства никогда. Чиновники на разных уровнях постоянно спорили. И в этой мутной воде бесполезных, часто дублировавших друг друга функций отлично ловилась упитанная рыбка. Как отмечает исследователь династии Птолемеев Дороти Томпсон, семья Клеопатры потратила много времени, чтобы вывести формулу «хорошего чиновника». Он должен быть бдительным, честным светочем доброй воли. Должен сторониться плохой компании. Расследовать все жалобы, не допускать вымогательств и во время своих поездок с инспекциями «вдохновлять людей и улучшать их настроение» [23]. А еще он – фикция. «Мы приходим к выводу, что у нашего хорошего чиновника практически не было возможности не быть плохим», – утверждает Томпсон, исследовавшая множество свидетельств [24]. Слишком велико было искушение, слишком ничтожной – заработная плата, слишком закоснелой – система [25].

Список злоупотреблений впечатляет. Царские администраторы изымали земли, дома, деньги, лодки, накладывали аресты, собирали незаконные налоги. Они изобрели изощренные схемы рэкета. Их жертвами становились как греки, так и египтяне, как служители храмов, так и крестьяне [26]. Клеопатра постоянно вставала между своим народом и чересчур рьяными чиновниками: даже самые высокопоставленные из них получали царскую взбучку. Однажды на притеснения пожаловался главный бальзамировщик быков. Весной 41 года до н. э. Клеопатра приняла делегацию земледельцев: они жаловались на двойное налогообложение, и вскоре она их от него освободила. В мощном потоке донесений, петиций, поручений и приказов часто мелькали протесты и выговоры. Особенно много жалоб обрушилось на Клеопатру в первые годы ее правления [27]. Нарушения субординации, некомпетентность и нечестность наверняка терзали ее и дома, во дворце – все время приходилось вмешиваться в отношения между привратниками, псарями, конюшими, виночерпиями, швеями и постельничими.

Даже жалобы, не попадавшие лично к Клеопатре, взывали к ее доброму сердцу, мудрости и справедливости. Ее, подобно Исиде, считали милосердной защитницей всех подданных – и в человеческой, и в божественной ипостаси. Египтяне произносили ее имя вслух всякий раз, когда чувствовали себя униженными или хотели получить компенсацию. И, несмотря на огромное количество представителей власти – петиции просматривал отдельный чиновник, – ничто не мешало оскорбленной стороне обратиться к правительнице напрямую. Они осаждали ее толпами. Мудрая царица объявляла всеобщую амнистию перед каждой поездкой с проверками или на религиозный праздник, в противном случае ее ждала тысяча просителей. Похоже, в народе действовала бытовая мудрость: сомневаешься – пиши петицию (или пусть пишет деревенский писарь). Клеопатре приходилось сталкиваться со всеми возможными проступками и мелодраматическими сюжетами. Повара сбегали. Работники отказывались работать. Таможня пропускала поддельные товары. Охранникам не платили. Проститутки плевали на потенциальных клиентов. Женщины нападали на беременных жен своих бывших мужей. Чиновники крали свиней и присваивали себе чужие голубятни. Сборщики податей подвергались нападениям. Кредиты не возвращались. А еще существовали расхитители гробниц и проблемы с ирригацией, и безответственные пастухи, и фиктивные чеки, и несправедливые аресты. Банщики регулярно оскорбляли посетителей и сбегали с их одеждой. Немощный отец жаловался на свою непочтительную дочь [28]. Продавец чечевицы с лицензией, честный налогоплательщик, плакался, что на его рынок вторглись «тыквенники»: они «приходят рано утром, садятся возле меня и моей чечевицы и продают свои тыквы, и не дают мне возможности продавать чечевицу» [29]. Не могли бы власти дать ему больше времени, чтобы оплатить аренду? Налоговые споры были такими частыми, что Птолемей II столетиями раньше запретил адвокатам в подобных случаях представлять клиентов [30]. Раз храмовые смотрители за священными кошками освобождены от ручного труда, должны ли они на самом деле помогать с урожаем? Петиция готова.

Клеопатра постоянно сталкивалась еще с одним раздражителем. Когда некая женщина выплескивала содержимое ночного горшка на случайного прохожего, а в последовавшем споре раздирала в клочья его плащ и плевала ему в лицо, приходилось признать, что речь идет об этнических разногласиях. То же самое, когда банщик обливал посетителя кипятком и, как уверял посетитель, «он обварил мне живот и левое бедро, и моя жизнь была в опасности» [31]. В стране, где управляли в основном греки, а работали в основном египтяне, тихо зрело неизбежное недовольство. (И плюнувшая, и банщик были египтянами, их жертвы – греками. Вероятно, всего в стране жило менее полумиллиона греков[65], большинство из них в Александрии.) Несмотря на неистовый синкретизм и хваленый столичный космополитизм – александрийцами называли себя эфиопы, скифы, ливийцы, сицилийцы, – все же здесь параллельно существовали две культуры. Особенно ярко это проявлялось в правосудии. Контракт на греческом языке подчинялся греческим законам, на египетском – египетским законам. Права египтянки не распространялись на гречанку, за которую полностью отвечал ее попечитель-мужчина. Правила действовали по-разному. Египтянин, попытавшийся уехать из Александрии без специального разрешения, жертвовал треть своей собственности. Грек же в аналогичной ситуации просто платил штраф. В некоторых областях две культуры оставались разделены – отдельные обычаи словно «отвергали трансплантат»: в этом Клеопатре и Цезарю еще предстояло убедиться. Греческая капуста необъяснимо теряла свой вкус, пересаженная на египетскую почву.

Экономика, которую оставил после себя Авлет, была в плачевном состоянии. «Наше же поколение», – жаловался Цицерон несколькими годами ранее, – получило «государство как превосходную картину, но уже потускневшую от времени»[66] [32]. Это же можно сказать и о доставшемся Клеопатре Египте, славные дни которого остались далеко в прошлом. Авлета ненавидели в основном за непосильные налоги, с помощью которых он пытался выплатить свой долг Риму. Клеопатра выплатила долг, но казна была опустошена. (Когда в Риме узнали о смерти ее отца, зазвучало два вопроса: «Кто теперь правит Египтом?» и «Как мне вернуть мои деньги?».) По утверждению одного источника, Авлет к тому же промотал все накопленное семьей состояние [33]. Как справлялась Клеопатра? Решительной рукой управляла экономикой и первым делом провела 30-процентную девальвацию валюты. Она не выпускала новых золотых монет и снизила цену на серебро, то же сделал и ее отец незадолго до смерти. По большей части это все еще был своего рода «бронзовый век». Она инициировала широкомасштабное производство из бронзы, остановленное некоторое время назад. И ввела в Египте серьезное новшество: деньги разного номинала. Впервые достоинство монет определялось выбитым на них значением. Теперь их обязаны были принимать по номинальной стоимости, невзирая на вес, – это сулило ей большие выгоды [34].

В этой точке критики финансового благополучия Клеопатры расходятся в своих оценках. Через некоторое время Рим попросит у нее помощи, и царица Египта не проявит особой щедрости, что кое-кто считает доказательством скудости ее казны. Однако имелись и другие причины быть не слишком обходительной: она не хотела становиться римской марионеткой. Считается, что у Авлета не было средств на армию наемников в 58 году до н. э., когда из-за своей позиции по Кипру он лишился трона. А Клеопатра как-то умудрилась собрать войско десять лет спустя, когда пробыла у власти всего два года и ее брат попытался устроить переворот. Она стабилизировала экономику и определила для страны путь развития. Количество претендентов на ее руку как бы намекает, что у нее все еще немало личных богатств. Деревни Верхнего Египта благоденствуют. Искусства процветают. Александрийцы при Клеопатре – с вновь пробудившимся культурным голодом – предъявляют миру шедевры, не радовавшие качеством и количеством уже примерно сто лет. От того времени остались великолепные алебастровые изваяния и произведения из украшенного золотым кружевом стекла, что вряд ли возможно при обанкротившемся режиме.

Как измерить богатство Клеопатры? В казну шла примерно половина всего, что производилось в Египте. Ее ежегодный доход, возможно, колебался между 12 000 и 15 000 талантов серебра[67]. Для любого правителя это было астрономически много – по словам современного историка, «как если слепить один большой ком из всех прошлогодних менеджеров всех хедж-фондов» [35]. (Инфляция представляла проблему на протяжении всего столетия, но она меньше затрагивала серебро Клеопатры, чем бронзовые деньги.) Самые пышные похороны стоили один талант – примерно столько же царь отстегивал победителю питейного состязания во дворце [36]. Штраф в полталанта мог уничтожить египетского крестьянина. Во времена Клеопатры жрец (это была крайне желанная должность) получал 15 талантов в год – поистине царские деньги: такую сумму заплатил Птолемей III в качестве залога, когда «брал взаймы» оригиналы сочинений Эсхила, Софокла и Еврипида, и потерял ее, решив не возвращать Афинам бесценные тексты. Пираты объявили безумный выкуп в 20 талантов за голову юного Юлия Цезаря, который – уже и тогда Цезарь! – возмущался, что стоит как минимум пятьдесят. Если у вас был выбор, заплатить штраф в 50 талантов или сесть в тюрьму, вы выбирали тюрьму. Заказать два внушительных памятника возлюбленной можно было за 200 талантов. Клеопатре приходилось расходовать очень много, учитывая, что в первые годы ее правления Нил вел себя весьма недружелюбно. Однако по самым строгим понятиям – а именно таких придерживались состоятельнейшие граждане Рима – она была сказочно богата. По заявлению Красса, тот, кто не может позволить себе содержать армию, недостаточно богат.

С внутренними делами Клеопатра справляется на удивление хорошо. Очевидно, ее не сбил с ног поток петиций. Народ свою царицу поддерживает. Ее правление отличается отсутствием бунтов в Верхнем Египте, который неожиданно притих – впервые за полтора столетия. К лету 46 года до н. э. она имеет все основания полагать, что в государстве все спокойно, плодоносность земель остается на высоком уровне. Нил ведет себя стабильно. И вот наконец царица отдает распоряжения доверенным постельничим, командующим флотом, няням своего сына. Они собрали целую коллекцию полотенец, столовых приборов, кухонной утвари, ламп, постельного белья, ковров и подушек. Клеопатра готовится отправиться в Рим вместе с годовалым Цезарионом и огромной свитой. Она берет с собой секретарей, переписчиков, гонцов, охранников и брата-мужа: мудрый Птолемей никогда не оставит кровного родственника без присмотра. Неизвестно, зачем она ехала. Может, по государственным делам, а может, по зову сердца. Или хотела впервые показать Цезарю его маленького сына. Возможно, она ждала приглашения от Цезаря, которого не было в Риме вот уже почти три года. Кстати, его возвращение из Северной Африки, где он с блеском разгромил остатки войск Помпея, идеально совпадает по времени с приездом Клеопатры [37]. Две вещи не вызывают сомнений. Она бы никогда не уехала из Египта, если бы сомневалась, что полностью контролирует ситуацию в стране. И не посмела бы явиться в Рим, если бы Юлий Цезарь не желал ее там видеть.

Вряд ли Клеопатра легкомысленно отнеслась к первому в своей жизни путешествию через Средиземное море. Такой вояж опасен даже в самое благоприятное время: Ирод, например, при сходных обстоятельствах потерпит кораблекрушение [38]. Иосиф Флавий, иудейско-римский историк, так злобно писавший о Клеопатре, через несколько лет будет вынужден всю ночь барахтаться в волнах. Насколько мы можем сегодня судить, Клеопатра нервничала на борту. И как представитель государства, и как частное лицо, она плыла в сопровождении докторов, философов, евнухов, советников, белошвеек, поваров и целой команды слуг для Цезариона. Тут же были и роскошные подарки: кувшины с нильской водой, переливающиеся ткани, корица, гобелены, алебастровые флаконы с духами, золотые кубки, мозаика, леопарды. Ей требовалось поддержать свой имидж и продемонстрировать богатство Египта [39]. Той осенью в Риме впервые увидели жирафа, и это был фурор. Вполне вероятно, он плыл на север вместе с Клеопатрой. (Не поддающееся описанию существо «по всем параметрам походило на верблюда», – если не брать в расчет пятна, высоту, ноги и шею [40].) Предположительно, Клеопатра пересекала море на галере, скорее всего, то была изящная парусная трирема в тридцать шесть метров длиной, каких много имелось в ее флоте. По бортам быстроходного корабля размещалось 170 гребцов, и оставалось место для небольшой группы пассажиров на корме. Свита и подарки плыли следом.

Для сограждан она могла придумать любое объяснение своей поездки, только бы они не решили, что царица просто хочет развеяться. Эллинистический монарх отправлялся за границу не развлечения ради, а с важной миссией [41]. Нельзя было просто взять и тихо уехать, как в свое время сделал ее отец. Объединенный флот стал центром грандиозного зрелища, подобный размах александрийцы уже успели позабыть. Никто бы не посмел назвать это действо «ненавязчивым» или «экономным». На берегу собрались толпы зевак, всем хотелось посмотреть спектакль и проводить свою царицу – с музыкой и громкими криками, в сладковатых, пряных облаках благовоний. Стоя на палубе, она еще долго слышала возбужденный гомон, а потом лица, тонкие пальмы, скалистый берег, колоссы, золотая крыша Серапеума и, наконец, громада маяка исчезли из вида. Маловероятно, что Клеопатре до того доводилось смотреть на башню с наветренной стороны. Прошло не меньше четырех часов, прежде чем венчавшая маяк гигантская скульптура Посейдона полностью растворилась в серебристой мгле.

Царице предстояло преодолеть 3200 километров. В лучшем случае она проведет в море целый месяц. В худшем – около десяти недель. Рим располагался к северо-западу от Александрии, а значит, приходилось все время сражаться с сильным встречным ветром. Вместо того чтобы по прямой пересечь Средиземное море, галера двигалась на восток и на север, и только потом брала курс на запад. На ночь причаливали к берегу. Место для провизии было ограничено, так что на борту команда не спала и не ела. Прибрежные деревни заранее извещались о прибытии флота: их жители выстраивались в гаванях с водой и едой. Такими непростыми путями Клеопатра продвигалась по Восточному Средиземноморью, вдоль южного берега Малой Азии, севернее Родоса и Крита и дальше через Ионическое море. За Сицилией горизонт вдруг расширился и превратился в италийское побережье. Скорее всего, она обходила его с запада, по мягкому Тирренскому морю, скользя мимо широкой береговой полосы, где тут и там на глаза попадались шикарные новенькие виллы из камня. В следующие десять лет эти имения, террасами спускавшиеся к морю, начнут множиться с такой скоростью, что местные жители станут говорить: «из-за них рыбе стало тесно». После Помпеи ее взору открылись сильно загруженный порт и чудесная гавань Путеолы (сегодняшний Поццуоли), где стояли огромные египетские баржи с зерном. Прямо там она воскурила фимиам богам в благодарность за свое благополучное прибытие; если изваяние Исиды и не украшало нос корабля Клеопатры, то уж точно стояло где-нибудь на палубе. Наконец, пройдя по мосткам, царица Египта ступила на землю Европы. Из Путеол она еще три дня добиралась до Рима, на подушках паланкина или в карете проплывая над песком, гравием и пылью дорог, обжигаемых солнцем. Один римский чиновник ехал в командировку с инспекцией по Малой Азии «двумя колясками, повозкой, запряженной лошадьми, лектикой [паланкином] и многочисленными рабами. Кроме того, в коляске он вез кинокефала [павиана]; в диких ослах также не было недостатка» [42]. И это какой-то безвестный функционер. На Востоке караваны из двухсот повозок и нескольких тысяч придворных никого не удивляли.

В воздухе одного из предместий Рима разлился тонкий аромат черной смородины, мирры и корицы. Скромные гробницы и гигантские мавзолеи выстроились по обе стороны дороги вместе с храмами Меркурия, покровителя путешественников. Люди Цезаря встретили Клеопатру у городских стен и указали ей путь через деревянный мост – в его огромную загородную усадьбу на западном берегу Тибра. Царицу Египта поселили на холме Яникул – отличное место, хотя и далеко не такое престижное, как другие, на противоположном холме[68]. На вилле Цезаря ее окружало много живописи и скульптуры, был тут и внутренний дворик с колоннадой, и простиравшийся на полтора километра пышный сад, роскошный в понимании римлян и довольно невразумительный с точки зрения египетской правительницы. Зато ничто не мешало ей смотреть на раскинувшийся внизу город. На пинии и кипарисы, на желтовато-зеленый Тибр, на холмы и красные черепичные крыши Рима. Метрополия состояла из путаницы петляющих улиц и нагромождения жмущихся друг к другу многоквартирных домов. Недавно Рим обогнал Александрию в пункте «численность населения»: в 46 году до н. э. она достигла миллиона человек. Во всех остальных отношениях он оставался провинциальной глушью. Там до сих пор бродячая собака могла к завтраку принести вам под стол кисть человеческой руки, или в вашу столовую вдруг мог войти вол [43]. Словно из Версаля вы неожиданно перенеслись в Филадельфию XVIII века. В Александрии все напоминало о славном прошлом. Славное же будущее Рима совершенно не просматривалось отсюда, из резиденции Клеопатры. Легко было спутать, где тут Старый Мир и где – Новый.

Есть множество доказательств того, что Клеопатра старалась ничем не обнаружить своего присутствия в Риме – ну, насколько могла, при ее-то обстоятельствах. «Ведь она прибыла в город с мужем и поселилась в доме Цезаря, так что на него тоже пала тень позора», – ворчит Дион. Все знали, что Цезарь жил в самом центре, рядом с Форумом, со своей женой Кальпурнией. Так или иначе, прямо или косвенно, но влияние Клеопатры и ее страны уже ощущалось здесь. Вернувшись в Рим, Цезарь начал реформы, на которые его подвигла поездка по Египту – очевидно, там он внимательно изучал не только традиции, но и инновации. Самое яркое тому подтверждение – работа над римским календарем, который к тому моменту обгонял реальное время года уже на три месяца. Раньше год у римлян состоял из 355 дней, к которым власти иногда добавляли дополнительный месяц – причем исходили исключительно из собственных интересов. Читаем у Плутарха: «Только одни жрецы знали, в какой момент надо произвести исправление, и неожиданно для всех включали вставной месяц, который они называли мерцедонием». В результате творилась полная неразбериха; Цицерон говорил, что как-то однажды вообще не мог понять, в каком году он живет. Цезарь же вводит египетский календарь из двенадцати месяцев по тридцать дней в каждом, с дополнительным пятидневным периодом в конце года, который позже будет признан «единственным умным календарем в истории человечества» [44]. Он также привез из Александрии двенадцатичасовое деление суток на день и ночь. В общем, время в Риме было понятием растяжимым и расплывчатым и становилось предметом постоянных дебатов[69]. Астрономы и математики Клеопатры помогли Цезарю в работе, и в итоге он провел мощную коррекцию в 46 году до н. э. – «последнем году хаотичного летоисчисления», который длился 445 дней, учитывая вставные недели между ноябрем и декабрем.

Египетский эпизод очень повлиял на Цезаря, в ближайшие полтора года оставалось только выяснить, до какой конкретно степени. Его реформы насквозь пропитаны восхищением страной Клеопатры. Он закладывает основы публичной библиотеки, чтобы сделать труды греческих и латинских мыслителей общедоступными. Назначает выдающегося ученого – из числа тех, кого сам не один, а целых два раза пощадил в бою, – отбирать для библиотеки книги. Страсть александрийцев к учету оказалась заразной: проводится официальная перепись населения. (Она покажет, что его вражда с Помпеем дорого стоила городу. Гражданская война значительно сократила количество римлян.) Изощренная система шлюзов и плотин явно произвела на него сильное впечатление: Цезарь предлагает осушить зловонные болота в Центральной Италии и превратить их в чернозем. А почему бы не прорыть канал от Адриатики до Тибра, чтобы облегчить жизнь торговым судам? Еще он планирует перестроить гавань в Остии, прозябающей из-за окружающих ее скал и отмелей. Дамба – как в Александрии – откроет порт для больших кораблей. Он дарует гражданство всем, кто преподает в Риме «благородные искусства»[70] или занимается медициной. Он предлагает убрать кое-что из городской скульптуры, которая после Александрии выглядит особенно нелепо; было сложно познакомиться с птолемеевским Египтом и не подхватить там вирус расточительности. Как и сама Клеопатра, не все нововведения Цезаря радостно принимались, не все казались логичными. Сразу после ее приезда, например, он увлекся культом Диониса, греческого бога еще с более сомнительной родословной и экзотическими привычками, чем сверх всякой меры богатая египетская царица. Почти на всех фронтах Цезарь развил бурную активность, демонстрируя маниакальную работоспособность, которая всегда отличала его от конкурентов.

Нигде влияние Востока не ощущалось так явственно, как на триумфах, устроенных Цезарем в конце сентября. Ни один римский военачальник не мог устоять перед соблазном этих тщательно продуманных, хвастливых мероприятий. И у Цезаря был повод провести свой триумф на особенно высоком уровне. Рим долгое время находился в состоянии неопределенности, страдал от затяжной войны и долгого отсутствия диктатора. В городе было неспокойно. Так что же может лучше успокоить людей, чем невиданные доселе одиннадцать дней всеобщего праздника? Полководец превратился в импресарио: в чествовании собственных подвигов в Галлии, Александрии, Понте, Африке и Испании он превзошел самого себя, сознательно или нет соперничая с виденными в Египте представлениями. После масштабных приготовлений и нескольких досадных переносов празднования наконец начались 21 сентября 46 года до н. э. и длились до начала октября. Рим наводнили шумные толпы зрителей, только малая часть которых могла разместиться в гостиницах. Многие ставили палатки прямо на улицах и по обочинам дорог. Толпы устремлялись к столам с яствами, парадам и многочисленным развлекательным действам; в суматохе людей затаптывали насмерть. В Риме украсили храмы и улицы, соорудили временные стадионы, расширили ипподромы. Слава давно уже стала здесь валютой, но никогда прежде не бывало, чтобы сорок слонов с зажженными факелами в хоботах на исходе праздничного дня с музыкой провожали полководца домой. Никогда прежде Рим не видел банкетов с изысканными кушаньями и хорошими винами на 66 000 человек.

Клеопатра, возможно, уже жила на вилле Цезаря в конце лета, когда проходил его египетский триумф [45]. Трубы возвещали его прибытие этим утром; в пурпурной тунике, с лавровым венком на лысой голове, он ехал через городские ворота на колеснице, запряженной четырьмя белыми лошадями. Толпа приветствовала его розовыми лепестками и аплодисментами. Ликующие легионеры шли рядом в кольчугах поверх туник, горланя хвалебные кричалки вперемежку с непристойными стишками о романтических похождениях за границей. Имя Клеопатры звучало в их куплетах рефреном, Цезарь никогда не отрицал этой своей победы. По традиции в процессии демонстрировались захваченные во время военной кампании ценности и атрибуты покоренных земель. От Марсова поля на севере до Виа Сакра, через Большой цирк и вверх по Капитолийскому холму плыли чучела Ахиллы и Потина, а вместе с ними – огромные картины с изображением Нила и модель Александрийского маяка. Египетская платформа была покрыта черепаховой костью – этот материал был для Рима новинкой и подтверждал кичливые рассказы Цезаря о приобретенных в походе богатствах. Во время каждого триумфа по всему городу устраивались угощения и многочисленные представления: спортивные поединки, театральные постановки, музыкальные состязания, показы диких животных, скачки, цирковые номера и гладиаторские бои. На три недели Рим стал раем для воров, так как почти все дома пустовали. После египетского триумфа зрителей еще ждал постановочный морской бой, для которого специально вырыли целое искусственное озеро. В сражении участвовало 4000 гребцов и несколько поверженных египетских кораблей, которые, настаивает Светоний, Цезарь перетащил через Средиземное море специально по этому случаю.

Конечно, Клеопатре не обязательно было присутствовать, когда Цезарь убеждал свой народ, что заграничные сокровища укрепляют славу Рима – одно из объяснений затянувшегося египетского эпизода. Народ восхищался щедростью, с которой он распоряжался ее добром. Легионеры отлично заработали. Кроме того, каждому гражданину он даровал по 400 сестерциев – это больше трех месячных зарплат – помимо пшеницы и оливкового масла. Еще менее вероятно, что Клеопатре хотелось присутствовать на египетском триумфе, где ей как бы напоминали: ты здесь не единственная из рода Птолемеев. В конце каждой процессии шли пленники. (Это было так важно, что для одного триумфа Помпей присвоил себе чужих невольников – количество пленных считалось мерилом успеха завоевателя.) Чем экзотичнее «добыча», тем лучше: в африканской процессии Цезаря – последней из сорока шести – шел пятилетний африканский принц [46], которому, по странному капризу судьбы, предстояло в будущем жениться на дочери Клеопатры [47]. Еще одной диковинкой – хотя она и не так подействовала на публику, как крошечный чернокожий принц или невиданный «верблюдолеопард», – стала Арсиноя, юная сестра Клеопатры, закованная в золотые кандалы. За ней следовали другие трофеи, захваченные в Египте, но именно этот, призванный впечатлить толпу, ее смутил. Это было уже слишком: Дион пишет, что римляне не привыкли видеть «женщину, к тому же некогда царицу, в цепях – подобного никогда еще не бывало, по крайней мере в Риме» [48]. Ужас сменился состраданием. К глазам подступили слезы. Арсиноя предстала живым напоминанием о человеческих жертвах войны, затронувшей почти каждую семью. Даже если Клеопатра ничуть не жалела сестру, даже если предпочитала считать, что Цезарь просто убрал с ее пути помеху, все равно ей не нужно было это жестокое свидетельство порабощения Египта. В конце концов, сама она еле избежала такого же позора.

Как часто бывает, звездные гости оказались не меньшей проблемой, чем звездные невольники. Сложно сказать, кто из Птолемеев беспокоил римлян больше: венценосная пленница, которую Цезарь унизил на городских улицах, или чужеземная царица, с которой он забавлялся на своей вилле. Вскоре Арсиноя будет переправлена через Эгейское море в храм Артемиды в Эфесе – сверкающее, беломраморное чудо света. Ее старшая сестра проводит зиму на «немодной» стороне Тибра. Она долго не имеет известий из Александрии, потому что навигация закрыта до марта. И Цезаря нет рядом – он в начале ноября уехал в Испанию, добивать остатки армии Помпея. Клеопатра знавала тяжелые времена – например, в пустыне на западе Синайского полуострова, – но нынешнее ее положение, несмотря на всю прелесть виллы на холме Яникул с прекрасным панорамным видом, тоже сложно назвать комфортным. Прием, оказанный ей римлянами, сердечным не назовешь. В Риме холодно и мокро. Латынь неприятна на вкус тому, кто привык говорить по-гречески. К тому же в городе, где женщина имеет не больше прав, чем младенец или курица, ей приходится существенно перестраиваться [49]. Наверное, 46 год до н. э. показался Клеопатре длиннейшим в истории; впрочем, из-за манипуляций с несчастным календарем таким он и был.

В Риме Клеопатра столкнулась с проблемой всех знаменитостей за границей: сама она мало кого знала, зато ее знали все. Ее присутствие приковывало всеобщее внимание, и лишь отчасти это была вина Кальпурнии, давно привыкшей к подобным унижениям. Цезарь женился в третий раз в 59 году до н. э. и все это время с легкостью изменял супруге и дома, и в путешествиях. Он никогда не был вне подозрений. Он спал с женами большинства своих коллег, как-то раз сначала соблазнил одну красавицу, а потом, не мешкая, и ее юную дочь. В промежутке между отъездом из Александрии и возвращением в Рим он даже нашел время на интрижку с женой царя Мавритании (именно этому роману кое-кто – видимо, в романтическом бреду – приписал приезд Клеопатры. Соперничать с чьей-то женой – это одно. Соперничать же с другим восточным монархом, пусть и не таким значительным, совершенно иное. Такое соперничество придает ситуации больше эмоционального накала, чем допускает эпоха или имеющиеся улики). В общем, римлян весьма настораживала нескрываемая привязанность Цезаря к женщине, ушедшей от римских нравов слишком далеко, а по некоторым вопросам – так вообще в оппозицию.

И хотя мало что в Клеопатре вызывало к ней за границей симпатию, абсолютно все в ней возбуждало любопытство. Это накладывало определенные ограничения на ее свободу. Сложно поверить, что она часто появлялась в варварском Риме. Скорее Цезарь навещал ее на своей вилле, чего никак не мог делать незаметно. Птолемеи и раньше гостили у римлян – напомним, Авлет какое-то время жил у Помпея, – но это были отношения другого рода. Цезарь с Клеопатрой просто не умели не привлекать к себе внимания: завешенный шторами паланкин, ехавший на плечах команды дюжих сирийцев, вряд ли способствовал сохранению анонимности. (Авлет передвигался с помощью восьмерых носильщиков в сопровождении сотни меченосцев [50]. Нет оснований полагать, что его дочь как-то иначе понимала значение слова «роскошь». Разумеется, она путешествовала по Риму исключительно со свитой охранников, советников и помощников.) Ни один значимый человек не вышел бы из дома без алой тоги и эскорта, а к концу 45 года до н. э. Цезарь приобрел привычку разгуливать в красных сапогах до середины икры. Все источники сходятся в том, что в Риме даже камни разговаривают. Как говорит Ювенал, состоятельный римлянин обманывал себя, если верил, что может сохранить какой-нибудь секрет [51]. «Пусть даже слуги молчат, – говорят его кони, собаки, двери и мраморы стен». Вы могли принять все возможные меры предосторожности, но «все-таки то, что к вторым петухам будет делать хозяин, до наступления дня уж узнает соседний харчевник: он будет знать, что решил весовщик, повара и разрезчик». К счастью, Клеопатре уже не нужно было заметать следы. Ночных эскапад в полотняных мешках в ближайшее время не предвиделось.

Цезарь как минимум однажды попытался публично сделать царицу Египта частью римской жизни. В сентябре он посвятил роскошный храм на своем форуме Венере – богине, потомком которой себя объявлял и благосклонностью которой объяснял свои победы. По совместительству она также считалась священной прародительницей римлян. Говорили, что Цезарь был «совершенно привержен» богине и очень хотел убедить коллег, «что получил от нее нечто вроде эликсира молодости» [52], тем более что щеки его впали, под глазами образовались мешки, а волосы покинули его голову. В этом знаковом храме, в месте, фактически служившем ему офисом, рядом с Венерой он поставил золотую статую Клеопатры. Наивысшая честь, особенно если иметь в виду, что он еще не воздвиг ни одного памятника самому себе. Такой шаг имел смысл: в глазах любого римлянина Исида и Венера в своих материнских ипостасях были очень близки. Впрочем, это выглядело явным перебором – подобный беспрецедентный акт выходил далеко за рамки требовавшихся от Цезаря проявлений учтивости, если Клеопатра, по словам Диона, просто приехала на официальную церемонию признания «другом и союзником римского народа» [53]. Этот дипломатический статус имел вес и немало золота стоил в свое время Авлету, но все же раньше не подразумевал водружения дорогих статуй иностранных монархов в священных местах в центре Рима. В городе, где смертные обычно не становились объектами поклонения, поступок Цезаря выходил из ряда вон.

Возможно, Клеопатра по достоинству оценила нестандартность жеста Цезаря, возможно – нет: в конце концов, золотые статуи не были для нее чем-то особенным. Она, живя на его вилле, наверняка чувствовала себя странно. Римская жизнь как таковая сильно отличалась от того, к чему она привыкла. Она привыкла смотреть на океан и дышать соленым бризом. Привыкла к сверкающим белым зданиям и безоблачному александрийскому небу. А здесь – ни искрящегося средиземноморского ультрамарина из окна, ни прекрасной архитектуры. По сравнению с привычным разнообразием красок Рим казался ей одноцветным: сплошь дерево да штукатурка. В Александрии все дышало музыкой: флейты и лиры, трещотки и барабаны – музыка была везде. Рим же крайне неохотно принимал подобную фривольность. За умение танцевать или прилично играть на флейте приходилось извиняться. «Никто, пожалуй, не станет плясать в трезвом виде, – размышляет Цицерон, величайший из римских зануд [54], – разве только если человек не в своем уме»[71] [55].

Доведись ей побывать в центре города, она оказалась бы в мрачном хаосе тесных, кривых улочек, существующих самостоятельно, без главной магистрали и какого-либо плана, среди свиней, купающихся в грязи, продавцов супа и ремесленников, вываливших свой товар прямо под ноги прохожим. Рим, во всех отношениях проигрывавший Александрии, представлял собой тогда нечто нездоровое и бесформенное: нескончаемая толчея, постоянное громыхание телег и узкие, плохо продуваемые ветром улицы, вечно темные и адски душные летом. Хоть Клеопатра и чувствовала себя в изоляции на лесистом холме, все же у этой локации имелись свои преимущества. Она была далеко от непрерывного гула торжища, грохота кузнечных молотов и скрежета кирок каменщиков, лязганья цепей и скрипа подъемных механизмов – от всего, что творилось внизу. В городе беспрестанно что-то строилось, потому что дома периодически рушились или сносились. Чтобы снизить уровень шума, Цезарь ограничил время движения транспорта днем, что привело к неизбежному. «Ведь спится у нас лишь за крупные деньги» – уверял Ювенал, проклинавший вечерние «пробки» и считавший, что каждый раз, выходя из дому, рискует своей жизнью. Попасть под паланкин или оказаться заляпанным грязью было еще не самым неприятным. Пешеходы регулярно проваливались в невидимые ямы. Каждое окно представляло потенциальную угрозу. Учитывая частоту падения ваз из окон, предусмотрительному человеку, предупреждал Ювенал, следовало выходить пообедать только после того, как он напишет завещание. У Клеопатры были причины тосковать по своей стране [56].

Рим только-только начал открывать для себя азы градостроительного проектирования, очередного веяния с Востока. Не пытайтесь пока обнаружить там известные пейзажи: Колизей, «последнее слово в сооружении амфитеатров» [57], еще не построен. Еще нет ни Пантеона, ни терм Каракаллы. Единственное, что до недавнего времени заслуживало в городе внимания, – театр Помпея, вдохновивший Цезаря на возведение своего форума. Теперь форум Цезаря затмил театр Помпея. Рим оставался провинциальным, но все больше осознавал свою провинциальность. Культура, красота, искусство – все это шло из Греции. Если вам нужен секретарь, врач, дрессировщик животных, искусный ремесленник, ищите грека. А если хотите в книжную лавку – тогда вам в Александрию. В Риме найти приличную книгу было сложно, и в итоге у его жителей развился комплекс неполноценности. Выражался он в старой доброй формуле: римлянин выше этого всего. Его цивилизация вряд ли первой начала задорно скидывать с пьедестала культуру, на которую всеми силами стремилась походить. Так что пирамиды – чудо инженерной мысли и древней науки, сооруженное примитивными инструментами с помощью не менее примитивной арифметики, – низводились до «праздного и глупого выставления напоказ царями своего богатства»[72] [57]. Заливая зависть ядреным презрением, римлянин в Египте не столько трепетал, сколько чувствовал себя оскорбленным. Избыточную роскошь он считал вредной для ума и тела, чем напоминал того же Марка Твена, сопротивлявшегося зову сирен Европы. Глядя прямо в лицо развитой цивилизации, наш римлянин умалял ее до «варварской» или «угасающей». Он спасался за твердыми гранями и прямыми углами собственного языка, хотя и признавал – сопя и хмыкая – превосходство богатого, податливого, подо все подходящего греческого [59]. Говоривший на латыни как бы шел прямым и узким коридором. К сожалению, в этом языке не было слова «неимение» [60]. К счастью, не было и латинского слова «кухонная утварь с золотой инкрустацией» или «резные бокалы с берегов теплого Нила» [61].

Благодаря заморским походам Цезаря, все возрастающей мощи и все прибывающему богатству Рима великолепие греческого мира стало проникать на Италийский полуостров. Трудно переоценить последствия такого импорта для Клеопатры. Помпей только недавно познакомил Рим с эбеновым деревом. Мирра и корица, имбирь и перец пока оставались здесь новичками. Впервые входы в частные дома стали украшать декоративными колоннами. Всего один дом в Риме сейчас мог похвастаться мраморными стенами, хотя через несколько лет таких было уже около сотни. Начало расцветать кулинарное искусство – на столах появлялись камбала, аисты и павлины. Во время визита Клеопатры в обществе активно обсуждались преимущества раков-богомолов над африканскими улитками [62]. Рим находился в некоем переходном периоде: здесь кто-то давал роскошные пиры, а кто-то еще крал дорогие льняные салфетки [63]. Латинская литература только нарождалась, а греческой суждено было низвергнуться с пьедестала – как «прекрасной вазе, полной ядовитых змей» [64]. Прелесть тоги – простой одежды из шерсти, неудобной и непрактичной, – была в том, что она ограничивала свободу, совсем как латынь. Для своих триумфов Цезарь установил вдоль Виа Сакра и вверх по Капитолийскому холму шелковые навесы, чтобы укрыть зрителей от палящего солнца. Закупленные в Александрии, они автоматически сделались «варварским роскошеством».

Ветер нуворишей Востока разбудил умников, скрупулезно анализировавших все, что этим ветром надувало, и во всем видевших знаки конца цивилизации, путь к деградации. Тогда Цезарь восстановил давно никем не исполнявшиеся законы о расходах, призванные ограничить личные траты горожан. В этом он проявил твердость, на какую способен лишь тонкий ценитель излишеств, впервые в истории предложивший гостям выбор из четырех дорогих вин. Его агенты конфисковывали деликатесы на рынках и слишком вычурную посуду в частных домах, прямо во время застолий. Он запретил – за редким исключением – паланкины, красную одежду, жемчуга. Тому, кто жил в Александрии, мировой столице моды, смешно было слышать, что захолустному Риму требуется законодательно контролировать расходы своих граждан. Однако от женщины, знавшей, что пора переходить на посуду попроще, ожидалось, что она будет и одеваться соответственно: Клеопатре наверняка пришлось приглушить яркость своего гардероба. Римские матроны носили белое, а жительницы Александрии обожали яркие цвета. И женщина, умевшая подстраивать свое чувство юмора под аудиторию, не стала бы пренебрегать ужином, в подметки не годившимся изыскам, к которым она привыкла дома. Как показывает история человечества, роскошь легче осуждать, чем отвергать; в общем, эдикт Цезаря имел и сторонников, и противников. От Цицерона, например, он не получил поддержки: оратор был вынужден этой зимой отказаться от павлинов, гигантских устриц и морского угря (кстати, мясо павлина «славилось» своей жесткостью, но сейчас не об этом). Устрицы и угорь, жаловался Цицерон, никогда не вредили его пищеварению, в отличие от репы.

Что Клеопатра думала о моралистах – истинных и мнимых, среди которых вдруг оказалась, – нам неизвестно. Зато нам известно, что они думали о ней. К браку и женскому вопросу в Риме, где понятие «женские права» было нонсенсом, подходили совершенно иначе (а для мужчины определение «женственный» звучало самым жутким ругательством). Здесь «хорошая женщина» означало «незаметная женщина», что шло вразрез с воспитанием Клеопатры. В Александрии ей полагалось постоянно выставлять себя напоказ, здесь же все было наоборот. Римская женщина не имела не только гражданских или политических прав, но даже и собственного имени: только производное от имени отца. Обе сестры Цезаря звались Юлиями. Дамы в Риме опускали глаза на публике, молчаливые и покорные. Не могли никого позвать на ужин. Не фигурировали в интеллектуальной жизни, редко появлялись в произведениях искусства – в отличие от Египта, где женщин-тружениц и женщин-фараонов изображали в живописи и скульптуре, рисовали на стенах гробниц и святилищ: ловящими птиц, продающими продукты или делающими подношения богам [65].

Не то чтобы римские законы распространялись на иностранных монархов, однако Клеопатра просто не могла не чувствовать дискомфорта [66]. Как всегда, женщина могла называться «непорочной», только когда вела жизнь служанки (традицию облек в формулу Ювенал: «труд, недолгий сон и грубые руки от пряжи этрусской жестки»). Разрушительница браков, непонятно как сумевшая примазаться к изысканному обществу Венеры, Клеопатра взбаламутила Рим сразу по нескольким направлениям: женщина, иностранка, восточный монарх в сердце города, до сих пор мнившего себя победившей монархию республикой, да еще и воплощение Исиды, чей культ считался подозрительным и извращенным, а храмы пользовались дурной славой мест для свиданий. Клеопатра путала карты и издевалась над канонами. Даже сегодня она представляла бы проблему для любой службы протокола. Должна ли владычица сердца римского диктатора быть еще и владычицей Римской империи? Как бы она себя ни вела – а похоже, Клеопатра умела так же быстро адаптировать к ситуации свою внешность, как и свою личность, – эта женщина нарушала все мыслимые правила. У себя в стране царица, куртизанка – за границей. Даже еще хуже – куртизанка со средствами. Клеопатра была не просто экономически независимой: она была богаче любого римского мужчины.

Само ее богатство, за счет которого Рим наслаждался триумфами, ставило под сомнение ее нравственность. Вообще красноречиво описать чье-нибудь тисненое серебро, изумительные ковры или мраморные статуи значило вынести человеку обвинение. Слабому полу доставалось сильнее. «Женщина все позволяет себе, ничего не считает стыдным, лишь стоит на шею надеть изумрудные бусы или же ухо себе оттянуть жемчужной сережкой» [67] – вот так работала логика. В этом смысле оттянутые уши влияли на ее судьбу больше, чем длинный нос. Даже если предположить, что Клеопатра оставила лучшие свои драгоценности в Александрии, все равно в Риме ее имя звучало синонимом «безумной роскоши». Эта роскошь принадлежала ей по праву рождения (в то время как для порядочной римлянки истинными драгоценностями были ее дети). По римским меркам, даже евнухи Клеопатры считались богачами [68].

Так или иначе, она оказалась в ответе за всякое зло, творимое кем-либо в ее порочном, развращенном богатством семействе. Задолго до того, как превратиться в легендарную колдунью, в беспощадную, отчаянную пожирательницу мужчин, она представлялась римлянам экстравагантной женщиной Востока – беспощадной, отчаянной пожирательницей богатств. Безнравственность начиналась с моллюсков, разрасталась до пурпурных и алых одеяний и, наконец, достигала апогея пафоса – жемчугов, возглавлявших римский хит-парад непростительно дорогих безделушек. Светоний, например, приводит их в качестве иллюстрации слабости Цезаря к роскошеству. Назидательная притча о распутнике, пожертвовавшем жемчужиной, чтобы доказать свою правоту, часто рассказывалась и до, и после 46 года до н. э. И идеально подходила к дерзкой египетской царице. (Похоже, тут смешались вымысел и путаница. Говорили, что Клеопатра носила «две крупнейшие жемчужины в истории». Плиний оценил каждую в 420 талантов, то есть на каждом ухе у нее висело по средиземноморской вилле. Такую же сумму она выделила на похороны быка Аписа в Мемфисе) [69]. Какая другая женщина могла бы дойти до такой степени бесстыдства, что вынула из уха жемчужину, растворила ее в уксусе и выпила – ради того, чтобы с помощью колдовства и своего фантастического богатства приворожить мужчину? [70]

Ни волшебство, ни богатство зимой 46 года до н. э. особо не демонстрировались. Клеопатра явно посещала некоторые модные адреса, хотя и слабо верится, что она мало времени проводила дома, на вилле Цезаря, в окружении лишь своих приближенных и слуг. Некоторые из них хорошо ориентировались в Риме, так как участвовали в скандальном восстановлении на троне ее отца. В эти месяцы ей приходилось много изъясняться на латыни – и вне зависимости от своих успехов в языке она убедилась, что кое-какие понятия не поддаются переводу. Даже юмор здесь был другим – плоским и соленым, в Александрии же она привыкла к тонкой иронии и аллюзиям. Прямолинейные римляне относились к себе серьезно, александрийские непочтительность и непосредственность встречались у них крайне редко.

Когда пришла весна и открылась навигация, Клеопатра, очень может быть, поплыла домой, а снова приехала в Рим уже ближе к концу года. Два последовательных визита кажутся более реалистичными, чем один длинный: вряд ли царица смогла бы объяснить подданным полуторагодичное отсутствие, как бы ни была уверена в незыблемости своего трона. Значит, ей пришлось мучительно много времени провести в дороге, хотя плыть на юг было несколько легче. Предположим, Клеопатра вернулась в Александрию в 45 году до н. э. – тогда выехать она должна была в конце марта или начале апреля, когда шквалистые северо-восточные ветры уже утихли и унесли грозы от берегов Египта. Никто не отваживался пуститься в путешествие зимой. Кое-кто решался на это весной: «Только что первые листья на кончиках веток смоковниц станут равны по длине отпечатку вороньего следа, станет тогда же и море для плаванья снова доступным»[73] [71]. Если Клеопатра действительно поплыла домой в начале 45 года до н. э., то вернулась в Рим она к осени. Только в случае ее недолгого пребывания в Александрии можно верить свидетельству Светония, согласно которому Цезарь провожал ее из Рима. Другой возможности у него уже не будет.

Светоний, работавший с большим количеством источников, пусть и полтора столетия спустя, не сомневается, что прощаться им не хотелось – как и в нильском круизе, когда пришлось разворачивать корабли. Римский полководец отпустил Клеопатру с почестями и дарами [72]. Он признал Цезариона, позволив назвать новорожденного его именем. Да и с чего бы ему было колебаться? Во всяком случае, тогда только маленький восточный наследник, восходивший к Александру Македонскому, продолжал его род. К тому же сложно спорить с очевидным: к двум годам Цезарион походил на отца и внешностью, и манерами. Возможно, за этим она и ехала – ради такого признания можно было сколько угодно переплывать Средиземное море. Как написал один историк – и еще много кто отмечал в подобных обстоятельствах как до, так и после, – ребенок «был главным козырем, с помощью которого она могла заставить Цезаря выполнять обещания» [73]. Мы не знаем, что это были за обещания, за исключением дарованного ей титула «друга Рима», стоившего в свое время ее отцу ошеломительной суммы в шесть тысяч талантов.

Как еще объяснить эти затянувшиеся «римские каникулы»? Слишком многое стояло на кону, чтобы ставить чувства выше политики. Цезарь уже и до того однажды вызывал к себе Клеопатру, и его личные мотивы в отношении этих полутора лет остаются сегодня в числе самых исследуемых и при этом самых непонятных в истории. Можно допустить, что эти двое планировали какое-то совместное будущее, что, как считали многие, не послужило бы на пользу Цезарю. До конца жизни Клеопатра хранила страстные, восторженные письма Цезаря [74], и по крайней мере некоторые из них он, вероятно, писал ей между 48 и 46 годами до н. э. Здесь самое время вспомнить об исторической версии прекрасной вазы с ядовитыми змеями. Клеопатра понимала, что ей самой, лично, нужно убедить коллег Цезаря в том, что, пока она у власти, Египет остается верным другом и союзником Рима [75]. Сенат далеко не был сплоченным коллективом, там каждый преследовал свои интересы, и уж точно не все они совпадали с интересами Цезаря. Она хорошо знала о плетущихся интригах. Чтобы обезопасить свою власть дома, требовалось увеличить количество сторонников за границей (Цицерон еще менее лестно отзывался об официальном Риме: «более постыдного сборища не было никогда даже при игре в кости» [76].) Второй приезд Клеопатры, видимо, совпал с возвращением Цезаря из Испании осенью 45 года до н. э. – к этому времени он собирался заняться реорганизацией Востока [77]. Она не могла допустить, чтобы этот вопрос решался без нее: хотя бы из-за Кипра, который формально принадлежал ее брату и все время норовил выйти из-под ее контроля. Если у царицы Египта и имелись более грандиозные планы, то до нас они не дошли. Конечно, проще простого было приписать ей некие коварные, далеко идущие замыслы: в Риме привыкли к Птолемеям-интриганам. Однако нам очевидна цена их с Цезарем воссоединения. Оно привело к катастрофе. И не важно, что она, похоже, сидела в Риме тихо, как ожидавшая Одиссея на Итаке Пенелопа, – кончила Клеопатра скорее как навлекшая на Трою беду Елена. Это приключение шло против всякой логики.

5. «Человек по природе своей есть существо политическое»

Право, жен

Хоть не было бы вовсе… Мне бы разве…[74] [1]

Еврипид. «Киклоп»

«Впрочем, кто, будучи сколько-нибудь разумен, теперь может быть счастлив?» – ворчал Цицерон в письме М. Курию незадолго до того, как Клеопатра впервые появилась в Риме. После десяти лет ужасной войны настроение в Риме было подавленным, и в особенности таковым было настроение Цицерона, самого выдающего жителя города и самого безжалостного его критика. Несколько месяцев город находился в состоянии «расстройства и беспорядка», как сообщал в письме Руфу [2]. Клеопатра об этом знала и тщательно продумывала каждый шаг. Она общалась с самыми сливками общества. Она не могла позволить себе пренебречь малейшей деталью окружающего политического ландшафта. Весь Рим замер в тревожном ожидании завтрашнего дня. Гражданские реформы Цезаря выглядели многообещающе, однако как и когда он вернет республику к привычной жизни? Годы войны перевернули ее вверх дном: конституция в небрежении, должности раздаются неизвестно кому, закон не исполняется. Цезарь мало что делал для восстановления правовых традиций. Зато его полномочия расширялись: он решал судьбу выборов и большинства судебных дел, тратил уйму времени на сведение счетов, поощрение сторонников, распродажу собственности противников. Значение сената стремительно падало. Кое-кто жаловался, что живет в монархии, которая прикидывается республикой. Раздраженный Цицерон предрекал три возможности развития событий в письме А. Торквату: «либо чтобы государство вечно страдало от оружия, либо, после того как последнее будет сложено, чтобы оно когда-нибудь возродилось, либо чтобы оно окончательно погибло» [3].

Осенью Цезарь вернулся из Испании, где разгромил приверженцев Помпея. И объявил, что гражданская война закончена. Он обосновался в Риме и долго жил там безвылазно, чего не случалось в предыдущие четырнадцать лет. Неизвестно, планировали ли они это заранее, но роман с Клеопатрой продолжался. У многих, кстати, ее пребывание в городе вызывало не меньше вопросов, чем у нас сегодня. Однако она хорошо знала, что такое непопулярность, – и сейчас это было очень кстати. Она жила не в самом престижном месте, и это само по себе говорило о неоднозначном положении. Впрочем, невозможно представить, что ее персона не вызывала острого любопытства, а может – и мистического обожания. Думается, она продолжала отцовскую традицию щедрых подарков: как мы помним, отец давал большие взятки и делал большие долги – одно это наверняка привлекало внимание к его дочери. Плюс она обладала гибким и живым умом, что всегда впечатляло римлян.

И мода признала царицу: теперь в Риме носили прическу «а-ля Клеопатра», косы укладывались сзади в пучок [4]. Общество здесь было крайне расслоено, статус ценился превыше всего. Значение имели служебное положение, образование, деньги. Клеопатра принадлежала к элите и хорошо ориентировалась в социальных взаимоотношениях. Изысканный римский ужин, сдобренный интеллектуальным общением, мало отличался от изысканного александрийского. Будучи чутким и умным гостем, Клеопатра быстро освоилась с политическими сплетнями и ученой неспешной беседой, которую весьма уважали в Риме – говорили даже, что она улучшает вкус вина. Один эрудированный современник так определял идеального сотрапезника: «Не нужно приглашать ни слишком говорливых гостей, ни молчунов»[75] [5]. В течение нескольких послеполуденных часов такой собеседник мог свободно рассуждать на множество политических, научных и культурных тем, затрагивавших вечные вопросы бытия: что было в начале – курица или яйцо? Почему человек с годами лучше видит вдаль? Почему свинина для евреев запретна? [6] Клеопатра пользовалась расположением Цезаря – так что просто не могла остаться без общества (Цезарь, со своей стороны, не обращал внимания на злословивших по поводу ее присутствия. «Его, однако, это совершенно не беспокоило», – утверждает Дион [7]). На вилле Цезаря ее окружали выдающиеся интеллектуалы и тщательно отобранные дипломаты. Она была утонченной, щедрой и харизматичной женщиной и наверняка завоевала расположение многих. У нас, однако, имеется единственное свидетельство – причем самого злого на язык (хотя одновременно и самого сладкоречивого) из римлян, который всегда «очень громко лаял» [8]. «Царица мне отвратительна», – шипел Цицерон. Историю пишут красноречивые.

Великий оратор, седой, шестидесятилетний, ко времени визита Клеопатры уже стал памятником самому себе. Выглядел он все еще прилично, хотя черты лица оплыли. В разгар вспыхнувшей писательской лихорадки Цицерон посвятил себя большому, многие темы затрагивавшему философскому труду. Год назад он расторг брак, в котором пребывал на протяжении тридцати лет, и женился на своей юной богатой воспитаннице, причем объяснял этот размен в письме Гнею Планцию примерно так же, как Клеопатра – свой приезд в Рим: «От тех же, кому, ввиду моих бессмертных благодеяний, мое спасение и мое имущество должны были быть дороже всего, я, видя, что из-за их подлости для меня в моих стенах нет ничего безопасного, ничего свободного от коварства, счел нужным оградить себя верностью новых дружеских связей от вероломства старых». Цицерон – самородок из провинциального семейства, пробившийся наверх исключительно за счет собственного интеллекта и остававшийся там благодаря непрерывным политическим интригам, – женился на деньгах.

Что он вообще нанес Клеопатре визит, не более удивительно, чем то, что вскоре он начал клеймить ее в своих опусах, причем очень грубо. У великого Цицерона имелось два режима: «виляй хвостом» и «ату его». Причем применять их он мог одновременно к одной и той же персоне: скажем, сегодня оклеветал человека, а завтра уже клянется ему в вечной преданности. Типичный великий писатель, иначе говоря – влюбленный в себя мужчина с раздутым эго и болезненной чувствительностью к обидам, реальным и вымышленным. Римский Джон Адамс, живший с постоянной мыслью: что скажут обо мне потомки? Он не сомневался, что мы будем читать его через две тысячи лет. Не менее талантливый сплетник, чем мастер красноречия, Цицерон старательно собирал информацию на каждого популярного римлянина – где живет, чем владеет, с кем общается. Продержавшись три десятилетия на римской политической сцене, он не собирался с нее уходить. Его неудержимо влекли власть и слава. Ни одной знаменитости не суждено было избежать его ядовитых укусов, особенно если человек обладал интеллектом, мировой известностью, возможностью содержать армию и умением развлекаться так, что в словаре римлян даже не находилось для этого слов. Цицерона тошнило от «репы» в любых проявлениях: он был убежденным поклонником роскоши.

Будущее царицы в римской историографии решилось благодаря недоразумению: Клеопатра пообещала Цицерону некую книгу, возможно из Александрийской библиотеки. И почему-то не выполнила обещания. Совершенно ясно, что она нисколько не заботилась о его чувствах. И еще глубже их ранила чуть позже, когда к вилле оратора подъехал вельможа из свиты царицы, посланный – как выяснилось – не за Цицероном, а за его лучшим другом. Здесь много неясного – уже две тысячи лет мы пытаемся прочитать, о чем умолчал философ, – но за глубокомысленными недомолвками и туманными намеками прячется скорее кто-то оконфуженный, а не оскорбленный. Он внезапно приготовился к нападению – либо устыдившись собственного обращения за услугой к царице, либо раздраженный самим фактом своего с ней общения. Похоже, все-таки попал под ее чары. Даже потрудился объяснить в письме к Аттику, что их контакты «имели отношение к науке и соответствовали моему достоинству, так что я осмелился бы сказать о них даже на публичном выступлении» [9]. Ничего предосудительного – посланник Клеопатры может это подтвердить. Однако достоинство Цицерона пострадало. Результатом стала стремительно накатившая ненависть. Что она и ее приближенные о себе возомнили? Мало кому в истории приходилось так дорого платить за забытую книжку: из-за своей оплошности она приобрела в Цицероне заклятого врага – хотя надо отметить, что он обрушил на царицу Египта свой благородный гнев только после ее отъезда из Рима, скорее всего окончательного. И, несмотря на неприязнь, частенько с ней общался – в обществе, если не на вилле Цезаря, – что, конечно, многое о нем говорит.

Впрочем, у Цицерона и помимо «книжного инцидента» имелось множество причин не любить Клеопатру. Оставаясь непримиримым сторонником Помпея, он весьма прохладно относился к Цезарю, который вел себя с великим оратором покровительственно и не воздавал должного его мудрости. Цицерон в свое время уже высказывался критически об отце Клеопатры. Он лично знал Авлета и считал его плохой пародией на царя: говорил, что «его александрийское высочество» вообще не царь – «ни по своему происхождению, ни по духу»[76] [10]. Республиканец до мозга костей, Цицерон гораздо больше времени посвятил египетским делам, чем ему хотелось бы: от них вечно попахивало бесчестным [11]. Когда Клеопатра была еще ребенком, он хотел поехать послом ко двору ее отца, но беспокоился, как это назначение воспримут грядущие поколения и римская знать. К тому же у оратора были странные отношения с женщинами. Он долго жаловался, что первая жена слишком увлекалась общественными делами и не слишком – домашними. Избавившись от одной самостоятельной, мыслящей, волевой женщины, он не испытывал симпатии к другой. А вот дочь свою обожал беззаветно, дал ей самое лучшее образование. Она умерла внезапно, родами, в феврале 45 года до н. э., не дожив до тридцати лет. Горе раздавило Цицерона, он долгие месяцы страдал от боли. Периодически на него нападали приступы рыдания, и друзья мягко пытались убедить его держать себя в руках[77]. Однако эта потеря не сблизила его с другой женщиной, здравомыслящей и молодой, тоже принадлежавшей к поколению его дочери. Когда он увидел, что новая жена, совсем еще подросток, недостаточно сильно потрясена его утратой, Цицерон избавился и от нее. Они развелись через несколько месяцев после свадьбы.

«О гордости же самой царицы, когда она находилась в садах за Тибром, не могу вспомнить без сильной скорби» [12], – писал Цицерон в середине 44 года до н. э. В этом смысле они друг друга стоили: оратор признавался, что ему свойственны «некоторое тщеславие и даже славолюбие» [13]. Позже Плутарх высказался более развернуто [14]. Каким бы он ни был умницей, как бы ни был разобран на цитаты, но бесконечные дифирамбы Цицерона самому себе очень утомляли. Его труды полны беззастенчивого самопиара. Дион тоже не особенно церемонился, описывая первого римского оратора: «Это был величайший хвастун на свете» [15]. Особенно гордыню Цицерона тешила личная библиотека – наверное, главная любовь его жизни. Сложно сказать, что могло доставить ему больше радости – ну разве что уклонение от закона о расходах. Ему нравилось считать себя состоятельным человеком. Он гордился своими книгами. Этого было вполне достаточно, чтобы не любить Клеопатру: умные женщины с более крутыми библиотеками, чем у него, заставляли Цицерона чувствовать себя трижды оскорбленным.

Он ругал Клеопатру за высокомерие, но вообще «высокомерный» – едва ли не любимое его слово. Цезарь у него высокомерный. И Помпей. И верный соратник Цезаря Марк Антоний, для которого у оратора нашлись и гораздо менее лестные определения. Александрийцы тоже высокомерны. И даже победа в гражданской войне названа им высокомерной. Цицерон привык к лаврам неподражаемого мастера красноречия. Клеопатра, обладавшая не менее острым языком, раздражала. И неужели ей правда необходимо все время строить из себя царицу? Он был уязвлен в своих лучших республиканских чувствах, несомненно, обострявшихся на фоне собственного скромного происхождения. Тут оратор не одинок: многие отмечали надменность Клеопатры. Стратегические игры давались ей лучше дипломатических. Вполне вероятно, что она бывала бестактна – в роду многие страдали манией величия. И при случае напоминала окружающим, что вообще-то несколько лет самостоятельно правила «обширным царством» [16]. Надменность часто усугубляется вдали от дома. В конце концов, у Клеопатры имелись основания уверовать, что она спустилась сюда из горних сфер: никто в Риме не мог похвастаться такой, как у нее, родословной. Цицерона раздражало, что она прекрасно это знает [17].

Тем временем тучи над царицей-гордячкой и безутешным философом сгущались. Цезарь слишком глубоко погрузился в военные дела, совершенно выпустив из виду старые проблемы, на которые многие из окружения ему указывали. Сделать надо было немало: реформировать судебную систему, сократить расходы, восстановить доверие к власти, возродить трудовую дисциплину, привлечь в город новых граждан, поднять общественную нравственность, добиться торжества свободы над славой – в общем, спасти город от падения [18]. Вместе со всеми остальными Цицерон начал анализировать мотивы Цезаря – дело такое же неблагодарное в 45 году до н. э., как и теперь. В конце года на полководца посыпались многочисленные почести – вплоть до обожествления, словно он был эллинистическим монархом. В течение нескольких месяцев в храмах установили его статуи. Его образ, вырезанный из слоновой кости, соседствовал на торжественных церемониях с изображениями богов. Его власть раздулась до совершенно нелепых размеров (Цицерон будет позже радостно перечислять все эти прегрешения. А пока он страшно гордится своими встречами с Цезарем). Его поведение, однако, вызывало ропот. Цезарь держался как человек, одержавший победу в 302 битвах, выступавший против галлов не менее тридцати раз, как человек, который «был неустрашим и непобедим до конца всей войны» [19]. В то же время он неохотно шел на компромисс. Игнорировал традиции. Военачальник в нем полностью вытеснил политика. Очаги недовольства регулярно возникали то тут, то там, а тлеющие в них угли искусно раздувались Цицероном и другими бывшими сторонниками Помпея.

В феврале 44 года до н. э. Цезарь провозглашается пожизненным диктатором. Снова на него льется дождь привилегий. Теперь он постоянно носит триумфальное платье и восседает на высоком кресле из слоновой кости и золота, подозрительно похожем на трон. Его профиль появляется на монетах – впервые такой чести удостоен ныне живущий римлянин. Все это вызывает противодействие: хотя сенат сам «поощрял и нахваливал его», сенат же потом «это самое и вменил ему в вину и стал распространять клевету о том, с какой готовностью он принимал поощрения и похвалу и как начал еще более из-за них кичиться» [20]. Цезарь, возможно, совершил ошибку, приняв все эти почести, но он наверняка чувствовал себя обязанным и не хотел никого обижать отказом. Неизвестно, что возобладало – сверхчеловеческое эго или сверхчеловеческое преклонение, которое в итоге погребло его под собой. Великий полководец лишь осложнил ситуацию, начав зимой подготовку к новой, крайне амбициозной военной кампании, которая грозила римскому кораблю очередным штормом. Он хочет завоевать Парфию, государство на восточной границе Рима, уже давно противящееся его господству. Эта перспектива совершенно не вдохновляет Клеопатру. Несмотря на ухудшающееся здоровье и фаталистический настрой, Цезарь собирается проложить для Рима путь в Индию. Ему пятьдесят пять, и он готовится к миссии, которая займет не меньше трех лет. К той самой миссии, в которой когда-то почти преуспел Александр Македонский. Цицерон сомневается, что Цезарь вернется, – даже и в том, что ему вообще удастся выехать.

Весной 44 года до н. э. римский диктатор отправляет в Парфию шестнадцать легионов и кавалерию и объявляет дату отплытия – 18 марта. Он, конечно, отдает распоряжения на время своего отсутствия – надо полагать, Клеопатра тоже начинает паковать вещи, – но город полнится страхами и сомнениями. Когда же будут решаться домашние проблемы? Как будет Рим без Цезаря? Это вполне резонная тревога, учитывая, что Марк Антоний проявил себя совсем не блестяще, пока Цезарь был в Египте. Антоний в роли заместителя был ненадежен, неэффективен и даже приобрел репутацию растратчика. К тем, кого интересовало, когда начнется восстановление республики, оракул той зимой оказался особенно жесток. Пророчество гласило – по крайней мере, так говорили, – что Парфию сможет завоевать только царь. Говорили, что Цезаря ждало неизбежное коронование. Это, возможно, был не более чем слух – об оракулах вспоминали, только когда это было удобно, – но он предлагал ответ на щекотливый вопрос: почему Клеопатра вообще живет на вилле Цезаря? Цезарь вполне мог иметь монархические амбиции. А мог и не иметь. Ясно одно: он совершенно перестал интересоваться проблемами Рима – проявлять подобную беспечность было не очень умно, равно как и действовать авторитарно там, где стоило проявить мягкость. Если вы не хотите, чтобы вас принимали за царя, не надо проводить время с царицей.

До 44 года до н. э. Мартовские иды были известны как день весеннего веселья и повод хорошенько выпить, как и многие другие даты римского календаря. Чествование древней богини конца и начала свелось к своеобразному, шумному празднованию Нового года. Толпы гуляющих ночью устраивали пикники на берегах Тибра, ставили времянки под луной. Этот праздник потом вспоминали весь год. Утро 15 марта 44 года до н. э. выдалось хмурым. Ближе к полудню Цезарь направился в паланкине к сенату, чтобы раздать последние распоряжения перед отъездом. Молодой и знатный Публий Корнелий Долабелла надеялся, что его назначат консулом, как и Марк Антоний, его соперник в борьбе за любовь Цезаря. Сенат заседал в этот день в больших палатах, прилегающих к театру Помпея. Когда Цезарь вошел в своем лавровом венке, все встали. Около 11 часов он сел в свое новое золотое кресло. Диктатора сразу окружили коллеги, многие из них – его верные друзья. Один из них протянул к нему руку с петицией, что вызвало лавину униженных просьб и целований руки. Цезарь встал и начал говорить, и в этот момент подавший петицию, прервав его на полуслове, вдруг резко сдернул с его плеча плащ. Это был сигнал. Мужчины окружили диктатора и обнажили мечи. Цезарь увернулся от первого удара, который его только поверхностно задел, но ничего не мог поделать против последовавшего града ударов. Заговорщики заранее договорились, что каждый из них должен участвовать в убийстве. Никто не отступил: они беспорядочно били Цезаря мечами в лицо, бедра, грудь, иногда в суматохе раня друг друга. Он попытался вырваться, «с гневом и криком, как дикий зверь, поворачивался в сторону каждого из них» [21]. А потом испустил последний стон, закрылся плащом – как Помпей на египетском побережье – и упал на пол.

Нападавшие побежали к дверям, а Цезарь, получивший двадцать три удара, лежал безжизненной алой глыбой в «окровавленной и разодранной одежде» [22]. Убийцы в заляпанных кровью тогах и сапогах бегали по городу и кричали, что они убили царя и тирана. Рим охватили ужас и паника. В этой сумятице никто не знал, весь ли сенат замешан в заговоре. Толпа, внимание которой в момент атаки было приковано к проходящему тут же рядом, в театре Помпея, состязанию гладиаторов, выплеснулась на улицы. Прошел слух, что гладиаторы начали убивать сенаторов. Что войска вот-вот начнут грабить город. «Бегите! Запирайте двери! Запирайте двери!» [23] – раздавались вопли. Ставни захлопывались, Рим затаился за замками и засовами жилых домов и ремесленных мастерских. Извечная столичная круговерть вдруг замерла: сначала «все улицы заполнились бегущими и кричащими людьми», а уже через пару минут «Рим стал похож на город, захваченный неприятелем»[78] [24]. В здании же тело Цезаря так и пролежало несколько часов в луже крови, и никто не решался к нему подойти. Только ближе к вечеру три раба положили его на носилки и понесли к дому, под истеричные рыдания и причитания до смерти перепуганных жителей.

Вряд ли эта новость потрясла кого-нибудь сильнее, чем Клеопатру, – за исключением, пожалуй, лишь Кальпурнии, к порогу которой доставили изувеченный труп. Не важно даже, что царица Египта переживала лично, – в политическом смысле смерть Цезаря была для нее катастрофой. Она потеряла своего покровителя. Ее положение становилось в лучшем случае непрочным. Тревога сгущалась, как сумерки. А его друзей и родственников тоже убьют? Без сомнений, Марк Антоний – ближайший сподвижник диктатора – допускал такое развитие событий. Он переоделся слугой и ударился в бега. Когда же появился в городе снова, везде ходил с металлическим нагрудником под туникой. Нападавшие сменили испачканную одежду и исчезли, как и сочувствовавшие им (Цицерон одобрял это убийство, но не участвовал в нем. Он тоже скрылся). Ожидавшая скорого отъезда Цезаря Клеопатра наверняка собиралась отплыть домой в середине марта. Однако такого финала, естественно, не предвидела. О заговорах против Цезаря в Риме шептались годами, задолго до ее визита. Что же касается многочисленных пророчеств, то они выглядят точными только теперь, в ретроспективе. А тогда их с одинаковым успехом можно было толковать в пользу любого будущего: в древней истории вообще на редкость мало ложных знамений. Уже позже безошибочные знаки судьбы разглядят люди, желавшие оправдать убийство Цезаря и верившие в его предопределенность.

Дальше толкования только множились: люди мастерски клепают предсказания задним числом. И вот уже на Клеопатру наползает тень вины в смерти диктатора. Ее пребывание в Риме требовало объяснений – и получило их. Она была разгадкой тайн, обоснованием сумасшедших поступков и сомнительных эпизодов жизни Цезаря. Во-первых, всех по-прежнему очень беспокоила его затянувшаяся командировка в Александрию. Учитывая влияние Клеопатры и ее амбиции, это наверняка имело значение. Во-вторых, зачем ее золоченая статуя стоит на Форуме, рядом с Венерой? После 15 марта болтунов и кляузников в Риме развелось немало – когда пришлось подводить итоги, когда стало ясно, что убийцы Цезаря не имели никакого конкретного плана на будущее, а Рим понес ужасную утрату. Важное замечание: тот, кто, казалось бы, в первых рядах должен был обвинить Клеопатру, этого не делает. Ее имя отсутствует в цицероновском длинном перечне промахов и преступлений Цезаря. В своей речи к скорбящему Риму Цицерон припомнил несчастье, случившееся когда-то из-за Елены Троянской, но он говорил скорее об Антонии, чем о Клеопатре [25].

Цезарь за последние несколько месяцев продемонстрировал слабость к умопомрачительным, беспрецедентным почестям. Даже устроил провокационное представление с диадемой – аксессуаром, от которого любой хороший римлянин должен был с отвращением отвернуться. Неясно, сам ли он это придумывал или слушал совета. Однако есть ощущение, что те, кто подсовывал ему все эти атрибуты, сами же и обвинили его потом; что этими атрибутами они заманивали его в засаду, «потому что хотели, чтобы все поскорее стали ему завидовать и возненавидели его, чтобы он поскорее погиб» [26]. Цезарь сиял на пьедестале. Во всяком случае, кажется вполне логичным, что он хотел быть богом в своей стране, – Клеопатра же была богиней в своей. Вскоре пошел слух, что в свое время якобы готовился законопроект, «позволявший ему вступать в связь со столькими женщинами, со сколькими он пожелает» [27] (Светоний потом прояснил, что на самом деле Цезарю дозволялось иметь много жен «для рождения наследников» [28]). Причем не просто иметь нескольких жен, но и жениться на иноземке – тогда закон признавал только браки между римлянами. Говорили, что он намеревался перенести столицу империи в Александрию. Хотел, как цитирует Светоний некий анонимный источник, «перевести туда все государственные средства, обескровив Италию воинскими наборами, а управление Римом поручив друзьям». Подобные обвинения относились не только к Клеопатре, но и к архитектурным амбициям ее любовника, его маниакальному желанию перестроить Рим. Цезарь до Египта и Цезарь после Испании – это были два несовместимых друг с другом человека. Как такое объяснить? И на Клеопатру навесили знак разделительной черты: очень удобно было именно влиянием египетской царицы объяснять страсть Цезаря к власти и титулам в последние полгода его жизни, царские наряды и желание быть богом, неправильные короны и странные аристократические замашки. А к нашему времени она вообще превратилась в ловкую «раздатчицу диадем». Она занесла бациллу абсолютизма в его мозг и собиралась стать императрицей Рима. Она ужасно на него влияла, и Цезарь переродился в Египте, и саму Клеопатру уже следовало величать основательницей Римской империи [29].

Безусловно, она сыграла роль в падении Цезаря, хотя у нас нет свидетельств ни ее, ни его имперских амбиций. Или измены. Или, если уж на то пошло, какой-то безумной, фатальной страсти. Насколько велика была ее роль – вопрос спорный. При своем несомненном даре убеждения вряд ли она активно вмешивалась в римскую внутреннюю политику. Думали ли они с Цезарем о совместном монархическом правлении? Не исключено, но доказательств нет. Иногда командировка – это просто командировка. Светоний понимал, что сухая историческая хроника обречена на «улучшение» «глупцами, которым захочется разукрасить чужой рассказ своими завитушками» [30]. Разносторонне образованный Николай Дамасский, учивший детей Клеопатры, первым притянул к делу царицу. Столетия спустя Лукан с удовольствием подхватил, удачно сведя ее двойное преступление против Цезаря в одно короткое предложение: «Она разжигала в нем жадность». Подобные утверждения серьезно оживляли тот скучный факт, что у Цезаря была масса врагов по массе причин, не связанных с царицами или римской конституцией. Даже реформа календаря привела к появлению недругов, потому что непреднамеренно сократила количество теплых мест у кормушки. Те, у кого имелись основания благодарить Цезаря, не могли простить ему собственных долгов. Другие не могли пережить военных потерь. Некоторые мечтали только о разрушении системы [31]. «Таким образом, – пишет Николай Дамасский, – против него объединилась большая группа различных людей: влиятельных и незначительных, бывших друзей и прежних врагов, военных и гражданских чинов. Из них каждый руководился каким-нибудь своим соображением и под влиянием своих личных невзгод присоединялся к обвинениям, предъявленным другими».

17 марта завещание Цезаря было вскрыто и зачитано в огромном поместье Марка Антония, раньше принадлежавшем Помпею. Хотя Клеопатра и находилась в Риме в середине сентября, когда он составлял документ, она в нем не упоминалась вообще. Царица оказалась не одинока в своем разочаровании (а оно наверняка ее постигло): не подтвердилась ни одна сплетня о нечистоплотности Цезаря. Напротив, завещание выглядело одной длинной отповедью его убийцам. Он оставлял виллу и все примыкающие земли, где гостила Клеопатра, народу Рима. Выделял по 75 драхм каждому гражданину-мужчине. Он не мог по закону завещать деньги иноземцу и не сделал этого; вряд ли диктатор был так оторван от реальности, как казалось в последние его месяцы. Он ничего не оставил Цезариону и не признал его. Более того – и это шокировало всех – он ничего не оставил и Марку Антонию, который явно ожидал другого. Вместо него Цезарь называл наследником Гая Октавия, своего восемнадцатилетнего внучатого племянника. Формально усыновив молодого человека, он завещал ему три четверти своего состояния и – что более ценно – свое имя. Антоний назначался опекуном Октавия, вместе с несколькими другими близкими сподвижниками Цезаря, по совместительству оказавшимися его палачами.

Многие думали, что жизнь в Риме после ид будет продолжаться как обычно. Они не учли дара Антония устраивать зрелищные мероприятия. Через три дня город сотрясался от беспорядков: похороны Цезаря вылились в дикую охоту на его убийц. Над телом, лежащим на ложе из слоновой кости и зияющим жуткими ранами, Антоний произнес волнующую речь. Он был небрит в знак траура. Стоя на сенаторской платформе, он подпоясал свою тогу, чтобы освободить обе руки. С «торжественным и грустным лицом», как писал Аппиан, Антоний возносил Цезарю хвалы и перечислял его победы. Тут же он отверг обвинения в адрес диктатора, что тот задержался в Египте якобы из сластолюбия. Умело «смешивая плач с негодованием», Антоний предложил публике сильнодействующий коктейль из печали и гнева [32]. Никогда не упускавший возможности создать драматический эффект, он решил продемонстрировать всем растерзанное тело Цезаря и стал размахивать копьем с надетой на него его искромсанной, жесткой от крови одеждой. Толпа впала в безумие. В этом разрушительном порыве она сожгла зал сената, где погиб Цезарь. Последовала волна погромов, во время которых, как пишет Цицерон, «почти весь город был сожжен и снова убиты многие» [33]. Рим стал крайне небезопасным местом для Клеопатры, да и для кого угодно. То, что римляне говорили об александрийцах, – «эти фанатичные, бешеные, кровожадные варвары» [34], – теперь проявилось в них самих во всей красе. На рынке мужчину, ошибочно принятого за заговорщика, разорвали на части.

Клеопатре повезло в одном. Убийцы Цезаря долго медлили, «потому что они трепетали перед ним, несмотря на всю свою ненависть, и все время откладывали задуманное» [35]. Если бы они действовали по изначальному плану, то правительнице Египта, возможно, пришлось бы остаться в растревоженном Риме. В итоге она пережила мощный ураган, последовавший за похоронами, и целую неделю наблюдала вспыхивавшую в ночном небе комету. Она смотрела со своей виллы на город, в котором до утра теперь горели костры – чтобы поддерживать общественный порядок. А потом ее багаж погрузили на повозки, и процессия стала спускаться по петляющей вокруг холма Яникул дороге к реке, и дальше, дальше, к берегу моря. Навигация уже открылась, и Клеопатра, видимо воспользовавшись услугами верных Цезарю людей, поспешно отплыла. Это произошло примерно через месяц после ид, ее перемещения тщательно фиксировались Цицероном, ее судьба живо обсуждалась в Риме. Разговоры стихли лишь к середине мая. Цицерон ждет еще несколько недель – чтобы Клеопатра уж точно вернулась в Александрию, – и тогда только извергает на нее свое презрение. «Царицу я ненавижу», – пишет он в новом приступе бешенства, не снисходя до ее имени: такого удостаивались лишь его враги и бывшие жены. До сих пор душу великого оратора свербит, что он обращался к Клеопатре за услугой, что был унижен, что выставил себя на посмешище. Учитывая весь ход событий, ославить ее сейчас ему удобно, как никогда раньше. Даже приближенные Клеопатры, обвиненные в подлости и наглости, прочувствовали силу его гнева. Как он только мог иметь дело с этими людьми? «Они полагают, что у меня нет не то что присутствия духа, но даже гнева», – возмущается оратор в письме к Аттику.

Для Клеопатры отъезд, наверное, был очень тягостен. Она прекрасно исполнила роль Венеры – Исиды: снова ждала ребенка, и, судя по всему, это было заметно – в Риме уже знали. Цицерон имел основания пристально за ней следить: беременная Клеопатра могла в период нестабильности сильно осложнить будущее Рима. В отличие от Цезариона это дитя было зачато на римской земле. Весь Рим знал, кто отец. А вдруг она родит мальчика и решит идти до конца? Вероятно, Цицерон опасался, что наследник создаст угрозу преемственности власти в империи. Клеопатре ничего не стоило воспользоваться ситуацией. Однако весна продолжала приносить ей разочарования – ребенка она потеряла. Цицерон выдохнул с облегчением.

Зато царица была щедро вознаграждена на другом фронте. Все политические силы Рима согласились, что все решения Цезаря останутся в силе. Кипру ничто не угрожало. Клеопатра уехала, но оставалась другом и союзником Рима, который в это время захлестнула волна «грабежей, поджогов, убийств» [36], – похоже, город стоял на пороге новой гражданской войны. После ид словно открылась оживленная площадка для желающих оклеветать других и оправдать себя. Свержение царей было вполне в духе римских традиций, и заговорщики верили, что они – доблестные продолжатели славных дел предков – тем хмурым весенним утром совершили благо. Даже нейтральные партии с готовностью вносили свою лепту во всеобщую грызню. Дион пишет: «Очень большой слой людей с нетерпением ждет, когда все, кто во власти, начнут ругаться друг с другом, и этот слой в итоге радуется их вражде и начинает строить свои козни».

С младых ногтей ощущавшая страх, что Рим может в любой момент уничтожить ее страну, Клеопатра теперь наблюдала, как Рим вместо этого уничтожает сам себя. С трудом, на ощупь пробирался Рим сквозь этот безрадостный, мутный, темный год, когда даже солнце отказывалось появляться: «весь тот год солнечный свет был бледным, солнце восходило тусклым и давало мало тепла» [37]. (Виной тому стало, вероятно, извержение Этны на Сицилии, однако – снова работа современников с их украшающими завитушками – в Риме предпочли политическое, более соответствовавшее обстановке объяснение.) Она наверняка была только рада, что весь этот хаос остался далеко позади. Должно быть, она плыла из Путеол, вдоль италийского берега, через бурный и неприветливый Мессинский пролив и вышла в открытое Средиземное море в апреле. Ветер дул в паруса. Двигаться на юг было нетрудно, хороший капитан мог пройти этот путь меньше чем за две недели. Меньше чем за две недели Клеопатра сменила мрак и холод Европы на жару Египта. В солнечной Александрии ее ждала рутина – появления на публике и личные встречи, бесконечные ритуалы и пышные церемонии. Никогда больше она не поедет в Рим. И никогда больше не выпустит его из поля зрения. Она вела свою игру умно и тонко, да и, кстати, более эффективно, чем любой из Птолемеев до нее. И что же? В итоге снова оказалась, где была, оглушенная обстоятельствами, отброшенная назад вдруг изменившимися правилами игры. Близкий современник восклицал: «Кого не удивит переменчивость судьбы и превратность дел человеческих?»[79] [38] Клеопатре было двадцать шесть лет.

Из биографии, где хватает чудом сохранившихся, эмоционально перегруженных эпизодов, возвращение в Александрию в 44 году до н. э. просто испарилось, хотя было словно нарочно создано для оперной постановки. Ни один либреттист никогда за него не брался – видимо, потому что текст отсутствует. Историю женщины, мастерски манипулировавшей Римом, доверили писать римлянам – в результате Клеопатра практически исчезает со сцены, если там нет какого-нибудь римлянина. Увы, никого из них не оказалось рядом с ней в том весеннем путешествии – так что мы можем только представлять себе, как она смотрит с палубы на крытые красной черепицей крыши Александрии, как огибает пылающий маяк и гигантские статуи предыдущих Клеопатр, как проплывает мимо каменных молов и входит наконец в свою тихую, чудесно оснащенную гавань. Навстречу иноземным правителям всегда выдвигается египетский флот [39] – надо полагать, и сейчас он не подведет, встретит царицу как подобает. Не важно, чем она объясняла свою поездку дома, не важно, что она в действительности делала за границей: предвидеть такого ужасного исхода не мог никто. У нее было несколько недель, чтобы осмыслить произошедшее и подумать о будущем. Мы не знаем, переживает ли она теперь личную трагедию, но причины для опасений у нее точно имеются. Во-первых, у нее больше нет союзников в Риме. А во‑вторых, она дала втянуть себя в опасный кровавый спорт – римскую политику. Цезарион, единственный сын Цезаря, – ее главный козырь. Однако одновременно и потенциальная проблема. На самом деле сейчас она в большей опасности, чем была в 48 году до н. э., когда впервые оказалась между двумя амбициозными иностранцами, бьющимися насмерть за власть.

Если царице Египта и были знакомы тошнотворные приступы неверия в себя, то свидетельств этому не сохранилось. Наоборот, благодаря Плутарху в истории остались ее невероятная самоуверенность и сила убеждения. В дальнейшем она представит одну полностью проваленную миссию как блестяще выполненную. Сложно поверить, что Клеопатра, воскурив на палубе благовония богам, сойдя на землю Александрии, – снова единовластная правительница, вернувшаяся в добром здравии к обожающим ее подданным, – не превратила свое возвращение в триумф [40]. Она освобождена из варварского Рима и перенесена волнами от заморских бурь в страну, где ее признают живой богиней, во всем равной Венере, в город, где монархии отдают должное, где царица может жить с высоко поднятой головой и никто не будет поносить ее за высокомерие, где не станут тявкать на золотые кресла и вздрагивать при виде диадем. Короче говоря, она вернулась в цивилизацию. Это особенно бросалось в глаза египетским летом, в сезон празднеств. Во время них царство Клеопатры тоже вело себя не по-римски. Когда поля скрывались под водой, Египет начинал петь, танцевать, праздновать. «Дома лучше», – гласила греческая пословица, и Клеопатра, должно быть, хорошо это сейчас чувствовала: она только-только приехала из страны, где считали иначе. «Александрия, – жаловался ранее Цицерон, – рассадник лжи и вероломства» [41].

Неясно, кто управлял Египтом, пока Клеопатра гостила за морем, – обычно государство в таких случаях оставлялось на главного казначея, – но кто бы это ни был, справился он отменно. Она возвратилась в мирное преуспевающее царство, не утратившее позиций в отсутствие монарха. До нас не дошло сообщений о бунтах или восстаниях, которыми Александрия не так давно встречала ее отца, вернувшегося из Рима. Храмы процветали. Клеопатра легко вошла в свою старую главную роль. А вот новости из-за границы приходили тревожные. Арсиноя, ее младшая сестра в изгнании, снова нацелилась на престол. Повторив свой трюк четырехлетней давности, она сумела заручиться в Эфесе солидной поддержкой и провозгласила себя царицей Египта. Этот ее успех говорит не только о воле Арсинои, но и о непрочности позиций Клеопатры за рубежом. Храм Артемиды со всеми его бесценными сокровищами был к услугам младшей сестренки – и, похоже, у нее появились как римские покровители, так и сообщники среди членов семьи, или псевдосемьи. Примерно в это же время материализовался еще один претендент, заявлявший, что он – Птолемей XIII, чудесно воскресший после гибели в Ниле три года назад. Естественно, сестры друг друга ненавидели. Арсиноя, вероятно, даже подкупила наместника Клеопатры на Кипре. Путь от Кипра до Эфеса был недолог, а наместник был высокопоставленным официальным лицом. Усложняло ситуацию то, что при Клеопатре находился и ее брат, обременительный и, возможно, нелояльный Птолемей XIV. «Та вина – дважды споткнуться об один и тот же камень – осуждена народной пословицей», – заметил однажды Цицерон в письме к Планку, а Клеопатру – снова уязвимую – никто не мог обвинить в неловкости. Тем летом она организовала убийство своего младшего брата: видимо, его отравили [42].

Был ли пятнадцатилетний юноша в сговоре с изгнанной сестрой – неизвестно, но можно точно сказать, что он тяготил Клеопатру и мешал ей чувствовать свою независимость. Избавившись от него, царица тем же летом провозгласила Цезариона своим соправителем. По прошествии июля – новое название у месяца появилось совсем недавно и заставило Цицерона скрежетать зубами – Цезариона объявляют фараоном. Начинается третье совместное правление Клеопатры. Она придумала идеальное решение проблемы. Ее сын стал величаться «Царь Птолемей, прозванный Цезарем, Любящий Отца и Любящий Мать Бог». У Клеопатры появился обязательный мужчина-соправитель. Дважды божественный римлянин сел на египетский трон. Трехлетка вряд ли мог вмешиваться в политику своей матери.

Это был не только блестящий стратегический расчет – Клеопатра символически укутала Египет в плащ Цезаря, за который, она предвидела, скоро разыграется жестокая битва, – но и умный с точки зрения иконографии шаг. Если Цезарь набрался в Александрии царственности, то Клеопатра набралась в Риме божественности. Она вдохновенно играла роль Исиды, особенно акцентируя внимание на материнской грани образа – весьма необычный способ получения дивидендов от рождения ребенка. На празднествах она появлялась в великолепном облачении Исиды [43]. Недавние события оказали ей изрядную услугу: убийство Цезаря разрушило годами разрабатываемые Клеопатрой планы, но оказалось невероятно ценно для ее имиджа. По легенде враги Осириса, земного мужа Исиды и верховного мужского божества, зверски искромсали его тело. Однако Осирис оставил после себя юного наследника, верного и сообразительного будущего правителя. Горюющая Исида собрала возлюбленного буквально по кусочкам, чтобы провести обряд воскрешения. Мартовские иды удачно поддержали миф: потеря сделала Клеопатру еще сильнее – теперь она была скорбящей женой замученного бога. Весьма кстати пришлось и то, что в Риме в первый день 42 года до н. э. Цезаря торжественно объявили богом.

На публике Клеопатра играла роль Исиды – дарительницы мудрости, материальной и духовной пищи, демонстрировала сына, превозносила семейную троицу и духовное перерождение [44]. Она затеяла грандиозное строительство, в котором по полной программе эксплуатировала миф. Цезариона и сегодня можно увидеть на барельефах храма Дендеры, в основании которого участвовал еще его дед по материнской линии. Вероятно, царица желала увековечить восхождение сына на трон и для этого повелела изобразить его в коронах Верхнего и Нижнего Египта, ступающим перед ней и воскуряющим фимиам Исиде, Гору и Осирису. Два сюжета красиво переплетаются: она следует за ним в образе фараона и богини, с систром[80] Исиды в руке, с двойной короной Исиды на голове. Ее имя идет первым в выбитой внизу подписи: скорее всего, она торжественно открывала новый комплекс [45]. Кроме того, царица завершила работу, начатую ее отцом в Эдфу, в Верхнем Египте, к которой, возможно, привлекла дендерских рабочих. Основала храм-лодку в Коптосе на севере и построила маленькое святилище в честь рождения божественных чад за главным храмом в Гермонтисе, рядом с сегодняшним Луксором. Цезарион стал ассоциироваться с Гором, который – вряд ли случайно – должен отомстить за смерть отца. Должно быть, Клеопатра уже тогда начинает также строить массивное сооружение, посвященное Цезарю и позже известное как Цезариум, над Александрийской гаванью. В итоге это будет целый город в городе, со своими портиками, библиотеками, апартаментами, рощами, дорогами, проездами и дворами, набитый изысканными предметами искусства [46]. А самым крупным из ее проектов стал храм Исиды в Александрии, сегодня полностью утраченный.

На других фронтах тоже велась кипучая «воскресительная» деятельность. При Клеопатре Александрия переживала мощное интеллектуальное возрождение [47]. Собрав вокруг себя когорту мыслителей, царица возродила сообщество греков-интеллектуалов в городе, куда без труда заманивала ученых. Среди своих приближенных она числила Филострата, оратора, почитаемого за увлекательные импровизации. Может статься, он даже был ее личным наставником. Единственная национальная философская школа возникла при Клеопатре; скептик Энесидем из Кносса спорил с догматиками об относительности человеческого восприятия и непостижимости причинности. Историческая и лингвистическая наука переживала ренессанс, хотя тут и не случилось каких-то ошеломительных прорывов. Единственным исключением стали медицина и фармакология. Врачи всегда занимали особое положение при дворе Птолемеев, будучи влиятельными государственными мужами, пекущимися об общественных интересах, и при Клеопатре наиболее выдающиеся из них написали массу теоретических и практических трудов о врачевании и различных болезнях. Особенно много смелых шагов эти люди сделали в хирургии, предложив целый набор новых специальных навыков: до этого их работа не была оригинальной, сводилась к классификации и практически исключала творчество. Начали появляться первые исконно александрийские ученые. Один из них, сын местного торговца соленой рыбой, был на четыре года младше Клеопатры, звался Дидимом и выделялся при дворе живым умом и феноменальной работоспособностью. Он свободно рассуждал о языке, о Гомере, о Демосфене, об истории, драме, поэзии. И даже иногда пускал сатирические стрелы в Цицерона. Удивительно, что у него находилось время и для монарха: бешено продуктивный Дидим выпустил больше 3500 научных трактатов и комментариев. Видимо, поэтому он вечно не мог вспомнить, что уже написал, и за это его постоянно обвиняли в противоречии самому себе [48]. Вот с такими людьми Клеопатра жила бок о бок, ужинала, обсуждала государственные дела. Придворный мыслитель был «интеллектуальным стимулом, исповедником и совестью» [49] – одновременно ментором и слугой.

Ситуация, сложившаяся в Египте в начале сороковых годов, доказывает, что Клеопатра представляла собой нечто большее, чем просто приписываемое ей искусство соблазнять. Она делала конкретные шаги к восстановлению славы Птолемеев, идя и в этом по стопам отца, однако с более ощутимыми результатами. Она живо интересовалась смелым развитием мысли и поддерживала ученых, как того требовало ее происхождение. Эллинистические монархи по определению были покровителями культуры и науки; среди предков Клеопатры, помимо множества убийц, встречаются также историк, зоолог и драматург. Птолемей I, например, написал полюбившийся всем трактат об Александре Македонском. Сегодня, раскручивая нить истории, мы вынуждены судить о репутации Клеопатры, пробираясь через тонны написанной о ней лжи. Она продолжает получать дополнительные очки за то, что оставила свой след в литературе. За границей она могла слыть безнравственной эстеткой, однако дома ее считали настоящей интеллектуалкой – цитировали как серьезного специалиста по магии и медицине (это все еще было одно и то же), прическам, косметике, мерам и весам. К этим предметам Клеопатра, должно быть, проявляла интерес, по крайней мере в беседах за обеденным столом. Что касается медицины, то она опекала храм Хатхор, богини женского здоровья. Тем не менее в историях о том, что она писала о ваннах с ослиным молоком, не больше правды, чем в тех, где она придумывает аспирин.

Клеопатре приписывают изобретение любопытного средства от облысения: якобы она рекомендовала пасту, для которой надо смешать в равных долях жженую мышь, жженый лоскут, жженые лошадиные зубы, медвежий жир, олений мозг и стебель камыша. Добавить меда и втирать в кожу головы, «пока волосы не начнут отрастать» [50]. Средневековая Gynaecia Cleopatrae – несомненный апокриф. В нем есть, например, инструкции к вагинальным суппозиториям, которыми якобы пользовалась сама Клеопатра и ее сестра Арсиноя [51]. Даже если не затрагивать вопрос, делилась ли Клеопатра со своей младшей сестрой-узурпаторшей секретами контрацепции в годы, когда они с большей вероятностью планировали друг друга убить, вряд ли этот текст мог быть написан на латыни. По слухам, Клеопатра особенно преуспела в оккультизме, однако единственной ее алхимической удачей было превращение полей Египта в золото.

Многие легенды об учености Клеопатры родом из арабского мира, куда не просочилась римская пропаганда. Там египтянка укрепилась в роли философа, врача, естествоиспытателя, гуманитария. Ее имя звучало мощно, во многом благодаря связи с умеющей врачевать, творящей чудеса Исидой. Хотя некоторые приписываемые Клеопатре деяния и похожи на правду, сложно определить, сколько из них имело место в реальности. А сколько лестных оценок женщины с пытливым умом, уверенно себя чувствовавшей в обществе философов и врачей, испарилось из записей Плутарха? А сколько этих деяний использовано для привычной атаки на одаренную женщину, которая так хороша на своем месте, что это можно объяснить только «магией и чарами»? [52] И где покоятся все эти бесчисленные трупы, над которыми она ставила опыты, котлы для зелий и книги заклинаний? Способности Клеопатры были велики, но они меркнут в сравнении с богатым мужским воображением.

Проверку на прочность она будет проходить несколько лет подряд после возвращения, когда беды последуют одна за другой. В 43 году до н. э. Нил не разлился и посевы погибли. То же повторилось и на следующий год. Неурожай побил все исторические рекорды. Египет стремительно нищал. Клеопатра благополучно провела свой корабль сквозь затяжной кризис, несомненно помня пословицу про повторное спотыкание о камень: прошлый голод оказался для нее фатальным. Возможно, она опять объявила чрезвычайное положение. Ее народ голодал, и ей оставалось только одно – открыть царские закрома и раздавать зерно бесплатно[81]. Инфляция разгонялась – пришлось девальвировать валюту. Два региона страны прислали к ней просителей, чтобы добиться освобождения от посягательств коррумпированных сборщиков податей. Несмотря на свою «общую неудовлетворенность» и «вдохновленную злобой ненависть» [53], она даровала им освобождение. Она объявила всеобщую амнистию. Тут, посреди сельскохозяйственного кризиса, стали поступать сообщения о странных опухолях лимфатических узлов и нехороших черных пустулах: в Египте или на его границах свирепствовала эпидемия. Диоскорид, специалист по лекарственным растениям, собрал богатый материал и начал разрабатывать средство от бубонной чумы.

Момент был крайне неблагоприятный: римская гражданская война снова бушевала около берегов Египта. Италийский полуостров уже с трудом мог вместить этот конфликт, грубую демонстрацию того, что, по словам Плутарха, «нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть»[82] [54]. Для Клеопатры междоусобица приняла форму абсурда: она понимала, что все конфликтующие стороны будут требовать от нее содействия (количество обращений свидетельствует о том, что ее благосостояние никуда не делось). Она также понимала, что поддержать не ту сторону означало настежь открыть ворота беде. Сложно держать ответ перед Римом, не зная, перед кем конкретно будешь отвечать. И не важно, на чью сторону она встанет, – в любом случае платить придется запредельно много. Ей была прекрасно знакома премудрость, которой в свое время научили ее отца, прямо предупредив, «каким мучениям он себя обрекает, отдаваясь во власть римских властителей, чье мздоимство и алчность едва ли насытишь, даже если весь Египет превратишь в деньги»[83] [55].

Лучшей стратегией для Клеопатры было не делать ничего – этим она и занялась, но быстро утомилась и снова начала действовать, доверившись своей интуиции (и дорого заплатив за нее). Долабелла, молодой да ранний командующий римской эскадрой, входил в число любимчиков Цезаря и был его первой кандидатурой на пост консула в 44 году до н. э. Любвеобильный и горячий, грубоватый и красноречивый, он очень нравился публике. Ему еще не исполнилось тридцати, и Клеопатра могла счесть его естественным политическим наследником Цезаря. Когда Долабелла обратился за помощью, она отправила ему четыре легиона, оставленные ей Цезарем, и эскадру. Взамен же получила обещание, крайне для нее важное, что Цезарион будет признан царем Египта. Увы, корабли были перехвачены в открытом море. Они без борьбы перешли на сторону Кассия, соперника Долабеллы и лидера убийц Гая Юлия. Кассий, в свою очередь, тоже попросил помощи Клеопатры. Она извинилась, что не может: в стране голод и чума, ресурсы истощены. И в то же время снарядила вторую экспедицию для Долабеллы. Однако встречные ветра не позволили эскадре выйти из гавани. Да еще и подданные начали бунтовать. Кипрский наместник не повиновался ее приказу и предоставил Кассию египетские корабли. За это Клеопатре в будущем предстояло ответить.

Игра, в которую она играла, становилась все опаснее. В июле 43 года до н. э. армия Кассия окружила и разбила войско Долабеллы, сам он покончил с собой. К Клеопатре теперь обратились другие враги Кассия, Октавиан и Антоний. Эти двое в конце 43 года до н. э. объединились, жаждая отомстить убийцам Цезаря, возглавляемым Брутом и Кассием. Для Октавиана, приемного сына Цезаря, она снарядила могучую эскадру, снабженную по последнему слову военной техники. Клеопатра собиралась лично доставить ее в Грецию. А в это время убийца Кассий начинает ей угрожать. Она не поддается. Он угрожает снова. Он ведь обращался к ней только за содействием, а она вместо этого помогла его врагу. Как-то это совсем не похоже на покорную деву, разрекламированную Цезарем. Разъяренный Кассий готовится к полномасштабному вторжению в Египет. Момент выбран идеальный: страна голодает, а царица уязвима без своих римских легионов. Позже Клеопатра будет настаивать, что отправилась в Ионийское море, не испытывая страха перед Кассием [56], но она ведь не настолько глупа, чтобы действительно его не бояться. Это крайне неприятный тип, на одну половину состоящий из жестокости и на другую – из жадности. Будучи довольно воинственным по натуре [57], именно он стоял во главе заговора. Сейчас под его командованием двенадцать первоклассных легионов и отборные силы конных лучников. К завоеванным городам он не проявляет ни капли жалости. Кассий – опытный военачальник, служивший у Помпея адмиралом и ранее уже воевавший на Востоке. Он только что захватил Сирию и находится теперь совсем рядом, у египетской границы.

И снова в последний момент Клеопатру спасает конфликт римских интересов. Едва начав поход на Египет, Кассий вынужден остановиться: Антоний и Октавиан уже пересекли Адриатику и двигаются на восток, чтобы дать ему бой. Он колеблется. Египет – желанный приз, руку протяни – и он твой. Однако Брут резко напоминает ему, что не для себя должен он взять власть, а для своей страны [58]. Разочарованный Кассий поворачивает в сторону Греции, где собирается объединиться с Брутом. Для Клеопатры же эта передышка оборачивается несчастьем. Она на флагманском судне ведет свой флот на помощь к Антонию и Октавиану, но опять вмешивается погода, против которой царица бессильна: дикий шторм в клочья рвет прекрасные паруса, легко переворачивает мощные корабли. Она возвращается в Александрию с жалкими остатками военно-морских сил Египта. Потом Клеопатра скажет, что пыталась пробиться к союзникам, «пока зима не принесла вообще много вреда, а ей причинила болезнь, из-за которой она и позднее не могла выступить» [59]. Кое-кто усомнился в ее искренности, подозревая, что правительница просто не хотела замочить своих ножек (интересно, что если Клеопатру не обвиняют в излишней дерзости и маскулинности, то ругают за ненужную хрупкость и женственность). Однако, похоже, царица не лгала. Она прекрасно знала, что не может отказать в помощи тем, кто рьяно мстит за смерть ее возлюбленного. К тому же один союзник Кассия, поджидавший царский флот в засаде с шестью десятками палубных судов, легионом Кассия и запасом горящих стрел, слышал отголоски бури и проплывал мимо обломков египетских кораблей, дрейфующих вдоль южного побережья Греции. Клеопатра приползла домой разбитая и больная. За все свои дорогостоящие усилия она не получила ничего.

Не сумев предложить победителям действенной помощи, Клеопатра понимала, что достаточно скоро ее призовут к ответу. И точно – римский эмиссар прибыл в Александрию, вероятно, в начале 41 года до н. э. Квинт Деллий, вкрадчивый и злой на язык переговорщик, трижды за время этой войны менял свои симпатии: из лагеря Долабеллы он ускакал к Кассию и сейчас, временно, осел у Марка Антония [60]. В Александрии он желал получить ответы на некоторые вопросы от почему-то отсутствовавшей на войне царицы Египта. Отчего она сотрудничала с Кассием? Как объяснить недостаток рвения помогать цезарианцам? Кого она все-таки поддерживает? Наверняка Деллия просветили насчет чудес Александрии и сияющего драгоценными каменьями дворца. Однако ничто не смогло подготовить его к встрече с Клеопатрой. Увидев Клеопатру и осознав, какой хитростью она обладает [61], он понял, что придется менять подход. Все источники единогласно, даже активно, сходятся в одном: Клеопатра действовала на людей обезоруживающе. Плутарх, например, настолько попал под влияние ее посмертных чар, что с приезда Деллия в Египет биография Марка Антония фактически превращается у него в биографию Клеопатры.

Деллий быстро сообразил, что доставит на суд к победителям вовсе не плачущую, подавленную горе-правительницу. От женщины, стоявшей перед ним, нельзя требовать объяснения своего поведения. Будучи оппортунистом, он наверняка увидел, что из сложившейся ситуации можно кое-что для себя извлечь. Он хорошо изучил вкусы своего главнокомандующего за время их совместных романтических похождений. Квинт Деллий либо растаял в объятиях Клеопатры, либо догадался, что Антоний в них растает, либо и то и другое. По счастью, обратной стороной его непостоянства была феноменальная гибкость: он без всяких усилий умел выгнуться в любую сторону. Он так льстил и заискивал, что непонятно, в чьих интересах в итоге действовал. Он посоветовал – и получает сразу много дополнительных очков за режиссуру – устроить небольшой спектакль, напоминавший эпизод из Илиады. Вот Гера легонько массирует кожу, умащивает себя прельстительными маслами, заплетает свои чудесные волосы, облекается в напитанное амброзией платье, перехватывает его на талии узорчатым поясом и – золото на груди да драгоценные камни в ушах – выплывает навстречу Зевсу [62]. Царице Египта следовало взять с собой самые роскошные одеяния и скорее отправиться с Деллием в путь. Ей нечего бояться, уверял он. По Плутарху, Марк Антоний – «среди всех военачальников самый любезный и снисходительный».

Тремя годами ранее Клеопатра, спеша домой из Рима под тусклым апрельским небом, повстречала другого настороженного путника. Октавиан направлялся в Рим как частное лицо, но при этом «вместе с ним шла и значительная толпа, с каждым днем как горный поток все выраставшая», и его несла волна доброй воли [63]. Может, на самом деле, а может, рассказчики в будущем выдумали, – в Риме его встречало что-то вроде античных спецэффектов. Когда он приблизился к Аппиевой дороге, туман растаял и «огромное гало, игравшее всеми цветами радуги, образовалось вокруг солнца» [64], которое не показывалось уже несколько недель. Люди в толпе вокруг Цезарева наследника не знали его, а он не знал их – но они шли вместе, потому что хотели, чтобы этот восемнадцатилетний юноша отомстил за убийство в сенате [65]. Он колебался, следуя совету своей матери «действовать хитростью и сносить обиды», во всяком случае, пока не придет в дом Антония. Бледный провинциальный подросток с вьющимися светлыми волосами и сходящимися на переносице бровями еще не успел отличиться. Он слишком мало времени провел в Риме. Не имел ни военного опыта, ни политического веса. Щуплый и неказистый молодой человек приехал заявить права на самое желанное наследство в тот век – имя своего двоюродного деда.

Ранним утром следующего дня Октавиан появился на Форуме, где принял усыновление покойного Цезаря. Далее он отправился к Марку Антонию, в сады его прекрасного поместья, куда юношу пригласили лишь после долгого, унизительного ожидания. Не важно, как он представился – а поклонники уже называли его Цезарем, – этот визит только усилил напряжение. Если у Клеопатры появление Октавиана в Риме вызвало некоторую тревогу, то Марку Антонию оно и вовсе показалось оскорблением. Последовал напряженный разговор двух мужчин (с точки зрения сорокалетнего Антония – мужчины и мальчишки), считавших, что каждый из них имеет равные права на наследие Цезаря. Октавиан был щепетилен и вдумчив, а позже и вовсе превратился, можно сказать, в маньяка или «контрол фрика»: он наверняка заранее отрепетировал свои реплики (даже разговаривая с женой, наследник Цезаря предпочитал записывать свои мысли и потом их зачитывать). Так что молодой человек тогда, в 44 году до н. э., произносил заученное хладнокровно, с уверенностью и прямотой. Почему Антоний не предал убийц суду? (Чтобы сохранить мир, все партии согласились на амнистию. Однако именно Антоний председательствовал тогда в сенате.) Главные зачинщики не только остались живы, но еще и получили должности провинциальных правителей и военачальников. Октавиан попросил: «Обещай мне помощь и содействие, когда я буду мстить убийцам» [66]. Если же тот не может – то пусть с почтением отойдет в сторону и не мешает. В конце концов, Антоний мог бы точно так же политически наследовать Цезарю, действуй он более предусмотрительно. Да, и что касается наследия, не будет ли Антоний так любезен и не передаст ли золото, оставленное Цезарем, для обещанных народу раздач? И добавил, что Антоний может оставить себе «все ценности и убранства», перенесенные к нему в дом из дома Цезаря, – больше обвинение, чем позволение.

Марк Антоний был более чем вдвое старше Октавиана. За последние два года он заполучил огромную, хотя местами и скандальную известность. Более того, он уже расправился с наследством Октавиана, как раньше опустошил бывший дом Помпея – просто раздав друзьям чудесные шпалеры и мебель. Он не нуждался в напоминании о том, что едва не стал преемником человека, которого обожал и ставил выше всех. Он также не желал выслушивать нравоучения от тщедушного, самодовольного выскочки. В общем, Антоний был шокирован. Своим богатым, хрипловатым голосом он высказался в том духе, что управление государством в Риме не передается по наследству. Именно из-за того, что Цезарь начал пренебрегать подобными законами, его и убили. Он, Антоний, сильно рисковал, чтобы диктатора похоронили со всеми почестями, и еще больше рисковал ради его завещания. Только благодаря ему, сообщил он Октавиану с раздражением, досталось имя, положение и состояние [67]. Антоний не обязан отчитываться перед сопляком. Он заслуживает благодарности, а не обвинений. Как нередко с ним случалось, Антоний не смог противостоять искушению и добавил в свое послание каплю яда, желая наказать парня за неуважение, «проявленное тобой, молодым человеком, ко мне, человеку значительно старше». Октавиан сильно ошибается, если полагает, что Антоний мечтает о власти или отказывается признавать наследника. Антоний молвил, что ему достаточно происхождения от рода Геракла. Широкоплечий, с бычьей шеей, копной кудрей и орлиными чертами возмутительно красивого лица, он полностью соответствовал образу. А насчет денег, так у него их нет. Гениальный приемный отец Октавиана оставил государственную казну пустой.

Несмотря на взрывоопасность, этот обмен мнениями принес некоторое успокоение сенату, которому лишь одна проблема виделась более серьезной, чем борьба между двумя цезарианцами. Антоний обладал политической властью. Октавиан завоевал уважение и удивительную популярность. Везде, куда он приезжал, его приветствовали толпы сторонников. Будет намного лучше, решили все, если два соперника начнут бороться друг с другом, чем если они объединятся. Антоний тоже кое-что понял этим весенним утром. Октавиан только что закончил обучение, в ходе которого наверняка узнал: народ сам поощряет разногласия и сам превозносит болтунов лишь затем, чтобы потом иметь удовольствие сбросить их с пьедестала, чтобы они сами друг с другом грызлись [68]. Разумеется, он не ошибался. И никто не умел раздуть вражду лучше Цицерона, на которого, как высказался один из современников, всегда можно было рассчитывать, если требовалось «оклеветать известных, шантажировать могущественных, оскорбить отличившихся» [69]. Это сейчас пришлось очень кстати.

Перед Цицероном стоял нелегкий выбор между слабостью и подлостью. На самом деле вариантов перед ним разворачивалось ошеломительно много. Среди убийц Цезаря ярко высвечивались фигуры Брута и Кассия. Кроме того, в Испании бил копытом храбрый юноша, неплохо умевший собирать армии, – сын Помпея вместе с большей частью римского флота. Секст Помпей унаследовал еще не померкшую славу отца и тоже жаждал отомстить за родителя, а заодно и забрать то, что после него осталось (у него, возможно, имелось больше оснований для мести: юношей он своими глазами видел убийство отца у берегов Египта). Да и консул Марк Эмилий Лепид, шедший вторым после Антония в списке потенциальных преемников Цезаря и ужинавший с Цезарем накануне убийства, мечтал занять его место. Он командовал частью армии диктатора. Другим консулам подчинялись другие легионы. Неожиданно собственную армию в очень короткий срок собрал Брут[84]. Казалось, без войска остался лишь Октавиан.

Цицерон, после ид самый влиятельный человек в Риме, оказался почти в такой же ситуации, как Клеопатра. К какой из сторон примкнуть? Он понимал, что отсидеться за удобной вывеской «нейтралитет» в данном случае – а это была уже пятая гражданская война в его жизни – не удастся. В то же время он лично знал каждую из сторон, и ни одна не приводила его в восторг. В 44 году до н. э. Октавиан представлялся ему школьником, скорее головной болью, чем будущим правителем. «Не доверяю возрасту; не знаю, с какими намерениями», – сетует в переписке с Аттиком Цицерон. Трудно было представить главнокомандующим Октавиана, бледного отрока, в городе, где предпочитали взрослых мужчин типа «кровь с молоком». Он претендовал на лидерство, и при этом был так наивен, что верил: в Риме что-то от кого-то можно утаить! (Интересно, что мало кто серьезно воспринимал этого парня в его восемнадцать лет, хотя в таком же возрасте Клеопатра уже правила Египтом.)

К маю 44 года до н. э. Цицерон, уехавший из ставшего небезопасным для него Рима, остановил свой выбор на Долабелле, хотя и с оговорками. Этот лихой командир четыре года был его зятем. Он развелся с дочерью Цицерона во время ее беременности и не спешил, как надлежало, возвращать приданое. Когда-то пылкий цезарианец, Долабелла после ид пошел против бывшего благодетеля, и даже делал вид, что участвовал в заговоре, который публично одобрял. Цицерон громко аплодировал ему из своего поместья. Первого мая бывший зять стал уже его «превосходным Долабеллой» [70]. Коренастый, длинноволосый Долабелла произнес просто-таки звездную речь. Цицерон поплыл от удовольствия. Долабелла так красноречиво защищал убийц, что на Брута тотчас же захотелось надеть корону. Конечно же, писал Цицерон, Долабелла уже знает о его глубоком к нему почтении? (Скорее Долабелла знал как раз обратное.) Долабелла разрушил временную колонну, поставленную в память о Цезаре. Подавил процезарианские выступления. Обожание Цицерона росло. «В любви никогда не было ничего более пылкого», – изливает он душу в письме Долабелле. Судьба республики лежала на плечах Долабеллы.

Через неделю Цицерон отвернулся от бывшего зятя. Он объявил себя злейшим врагом Долабеллы. Что же случилось в столь короткий срок? Несмотря на залпы комплиментов, Долабелла так и не соизволил выплатить долг. Это была всего-навсего передышка – Цицерон не сдержался и начал бурно поздравлять Долабеллу с гениальной тирадой против Антония, которая размягчила сердце философа. Здесь тоже личная вражда взяла верх над политикой. Публий Корнелий Долабелла и Марк Антоний, оба бывшие доверенными лицами у Цезаря, на протяжении нескольких лет конфликтовали из-за некоторой нескромности тогдашней жены Антония (собственно, вследствие этого она очень скоро стала его бывшей женой). Иногда действительно кажется, что в Риме в то время имелось всего десять женщин. И, по мнению Цицерона, Марк Антоний спал с каждой из них.

Политику давно уже назвали «систематически организуемой ненавистью»[85] [71]. Нельзя лучше описать Рим в последовавшие за памятными Мартовскими идами годы, когда именно личная вражда, а не важные политические вопросы, разделяла убийц Цезаря, наследников Цезаря и последних помпейцев, каждый из которых, казалось, имел свою армию, свою программу и свои амбиции. В этом клубке вендетт самой непримиримой была война Цицерона с Антонием. Неприязнь уходила корнями глубоко в прошлое. Отец Антония умер, когда мальчику было десять, и оставил столько долгов, что тому пришлось отказаться от наследства. Его отчима, знаменитого оратора, приговорили к смерти по приказу Цицерона. От отца Антонию достался жизнерадостный, непредсказуемый характер; дурное настроение вдруг сменялось бурным весельем и наоборот. Его мать – по общему мнению, не женщина, а стихия – похоже, привила беспокойному сыну вкус к здравомыслящим, волевым подругам. Без них Антоний вряд ли дотянул бы до марта 44 года до н. э. – и, скорее всего, гораздо раньше разрушил бы свою жизнь, которая и так выглядела не очень удачной. Он, еще будучи подростком, подкрепил репутацию своей семьи как некредитоспособной. С его безупречной военной славой могла спорить только его же слава кутилы. Он оставлял позади самых закаленных, они едва выживали после его пирушек [72]. Он любил жизнь на широкую ногу, веселые загулы, порочных женщин. Он был до неприличия щедрым (несложно быть щедрым, когда даришь кому-то чужой дом). У гениального кавалерийского офицера Антония была харизма Цезаря, но не было ни капли его самообладания. Недаром в 44 году до н. э. заговорщики посчитали его слишком непоследовательным, чтобы представлять какую-то угрозу.

После ид на Марка Антония обрушивается слава, он популярен, как настоящая звезда, – по крайней мере, до приезда Октавиана. Не успевает Клеопатра распаковать вещи в Александрии, как в Риме уже ощущаются первые судороги грядущих конфликтов. Все это происходит на глазах у публики. «Взбираясь всюду в городе на возвышенные места, он [Октавиан] обвинял Антония» – рассказывает Аппиан. Пусть Антоний как угодно оскорбляет его, пусть он приговорит его к жизни в нищете, кричал Октавиан, главное – чтобы повременил с грабежом его имущества, пока граждане не получат причитающегося. После же пусть забирает все остальное. В ответ Антоний не стесняется в выражениях. Он ругается и глумится. Сенат никак не пытается приструнить соперников, а, наоборот, как напишет Дион и как предсказывал Антоний, «сталкивает их лбами» [73]. Соратники Антония призывают к примирению, тем более что убийцы в это время консолидируют силы. Антоний извиняется и обещает держать себя в узде, если Октавиан будет вести себя аналогично [74]. Одно непростое перемирие, потом другое – тут Антоний не выдерживает и выдвигает сенсационное обвинение: якобы Октавиан подкупил его охранников, потому что вознамерился убить Антония (на самом деле молодой человек всего лишь пытался их подкупить, чтобы переманить на свою сторону – такие действия скоро войдут у него в привычку. Что же касается безопасности Антония, то Октавиан предлагал лично охранять его сон). Большинство людей сочли обвинение абсурдным. Однако некоторые поверили, что едва не довело Октавиана до нервного расстройства. Однажды он дошел до того, что начал стучать в дверь дома своего противника в попытке обелить свое имя, выкрикивал клятвы, бранил слуг и мешавшийся ему на пути кусок дерева [75].

Цицерон, ежедневно бомбардируемый письмами Октавиана, тянул время. Тут был тонкий момент. Если к власти придет Октавиан, убийцы проиграют. К тому же молодой человек как-то сразу продемонстрировал пугающую впечатлительность и одновременно странное нежелание прислушиваться к советам старших. Особенно почтенного старца коробили его напыщенные славословия Цезарю. Впрочем, рассуждал Цицерон в письме Аттику, «если его победят, то ты предвидишь, что Антоний будет невыносим, так что ты не знаешь, кого тебе желать». Антоний движим жаждой наживы, Октавиан ослеплен жаждой мщения. Цицерон долго колебался и в итоге сформулировал для себя одну мысль, которую отныне повторял как мантру: «Кто уничтожит Антония, тот завершит эту отвратительнейшую и опаснейшую войну» [76]. К осени 44 года до н. э. «защищать содружество» – или то, что от него осталось, – означало для Цицерона «разгромить Антония», в которого он следующие полгода без устали метал громы и молнии. Именно в эти томительные недели Клеопатра оказалась в стане настоящих врагов Антония и Октавиана, пойдя на сотрудничество – намеренно или нет – с Долабеллой и Кассием.

Бешеными атаками, которые мы сегодня знаем как филиппики, Цицерон стремится уничтожить бывшего подручного Цезаря. В лучшем случае Антоний именуется «дерзким мошенником», в худшем – «капризным и бесстыдным извращенцем», «распутником», «свихнувшимся мародером». «По правде говоря, – утверждает Цицерон, – нам следует считать его не человеком, но самым диким из зверей» [77]. И надо признать, Антоний давал ему немало поводов. Он плохо управлял фондами. Был замешан в скандальных делах. Присваивал чужую собственность. Привлекал к себе внимание, а однажды якобы пронесся по Риму в колеснице, запряженной львами. Обожал пирушки и эксцентричные выходки, которые очень способствовали его популярности. Имели место и обильные возлияния, даже если винные пары и не окутывали его так плотно, как настаивал оратор, без конца пересказывавший и преувеличивавший сплетни о бесчинствах Антония. То утро, когда Антоний в сенате открыл рот, чтобы высказаться, а вместо этого его стошнило остатками свадебного торжества, Цицерон точно никогда не даст ему забыть. С тех пор Антоний становится «рыгающим дикарем», который может лишь «блевать, а не говорить» [78]. И которому не нужно ничего, кроме как наводнить Рим актерами, игроками, сутенерами. Об этом Цицерон может рассуждать не уставая. Как сам же он признавал задолго до того: «Обвинять в распущенности легко. Дня не хватило бы мне, если бы я попытался изложить все то, что можно сказать по этому поводу; о совращениях, о блудодеяниях, о наглости, о расточительности можно говорить без конца»[86] [79]. Теперь он доказывает это на примере Марка Антония.

В продолжающейся перебранке возникли две новые темы. Октавиан прошел неизбежный путь: из «мальчишки» он превратился в «моего юного друга», потом стал «этим феноменальным юношей» и, наконец, дорос до «посланного нам небесами молодого человека», последней надежды Рима. Кроме того, как мерещилось Цицерону, у Антония появился соучастник. По крупицам собирая самые малые улики, слухи и недомолвки, Цицерон начал так же яростно нападать на Фульвию, три года как состоявшую в браке с его врагом. Она на равных участвовала в раздаче должностей, продаже провинций с аукциона и присвоении государственных средств, не сомневался Цицерон. Он клеймил ее за жадность, амбиции, жестокость и вероломство. Он обвинял Антония в самом тяжком грехе, который только мог совершить друг и соратник Цезаря: по словам Цицерона, Марк Антоний «легче бы подчинился какой-нибудь бабе с кнутом, чем сенату и народу Рима» [80]. Своими нападками в духе «осталась ли у тебя хоть капля благопристойности?» Цицерон оказал неоценимую услугу Октавиану, который в будущем воспользуется каждой его строчкой, причем без всяких ссылок на лучшего «писателя-невидимку» в истории.

К ноябрю 43 года до н. э. Октавиану и Антонию ничего не оставалось, кроме как объединиться. Зимой (после того как Кассий решил не нападать на Клеопатру) Брут и Кассий соединили свои армии на восточном побережье Эгейского моря. Заговорщики были хорошо вооружены и хорошо финансировались. Приняв неизбежное, Антоний и Октавиан перешагнули через взаимную антипатию и заключили формальный союз, в который включили также Лепида, командовавшего весьма решительной армией. В конце месяца они встретились на маленьком островке в центре сегодняшней Болоньи «с целью сменить вражду на дружбу» [81]. Они обыскали друг друга на предмет спрятанного оружия и сели за стол переговоров на виду у своих войск. Два дня с утра до ночи шли обсуждения. В конце второго дня три вождя заключили договор, в котором сами себя назначили диктаторами на пятилетний срок и поделили между собой империю. Все трое поклялись соблюдать условия и пожали руки, солдаты их армий радостно приветствовали друг друга. Договор – потом его назовут вторым триумвиратом – вступал в силу в январе 42 года до н. э. Клеопатра могла выдохнуть с облегчением. Теперь у Октавиана с Антонием появлялся шанс. А ей было не одолеть объединенные силы Брута и Кассия, которые вряд ли проявили бы милосердие к союзнице Цезаря, да еще и правившей вместе с его сыном.

На повестке у новых триумвиров стоял и животрепещущий денежный вопрос. Все деньги крутились в Азии – и оттуда свободно текли в карманы заговорщиков. Казна в Риме оставалась пустой. Тут неизбежно возникала скользкая тема личных врагов. Троица удалилась, чтобы без свидетелей составить список. Конечно, не обошлось без торга – предлагалось обменять «самых верных их друзей на самых заклятых их врагов» [82]. Так, например, Антоний пожертвовал любимым дядюшкой ради «лицензии на убийство» Цицерона. Лепид сдал брата. Особенно мало было шансов на выживание у обладателей приличных состояний. «Одни за другими вносились в список кто по вражде, кто из-за простой обиды, кто из-за дружбы с врагами или вражды к друзьям, а кто по причине выдающегося богатства», – рассказывает Аппиан. Триумвиры поодиночке ринулись со своими войсками в Рим и открыли сезон «охоты на ведьм». «Весь город, – сообщает Дион, – наполнился трупами» [83], которые часто оставляли на улицах, где их оскверняли собаки и птицы, или бросали в реку. Некоторые люди из проскрипционных списков прятались в скважинах или канализационных люках, некоторые – в каминах[87].

Отбросив разнообразные планы побега, Цицерон 7 декабря 43 года до н. э. остался на своей загородной вилле, к югу от Рима. Когда он прилег отдохнуть, в окно влетела ворона и начала клевать покрывало. Рабы сочли это знамением грядущей беды и стали умолять хозяина разрешить им отнести его к морю, а там – спрятать в густом лесу. Он неохотно залез в паланкин с книжкой Еврипида в руках. Через несколько минут в дом вломился центурион, получил необходимую информацию и бросился вслед за беглецами. Цицерон велел рабам опустить паланкин: он хотел посмотреть в глаза палачу. Великий человек был не ухожен и изнурен, «с иссушенным мучительной заботою лицом» [84]. Он вытянул шею и склонил голову, чтобы ее легче было отрубить, особенно если за дело возьмется новичок. В итоге палач справился с работой. По приказу Антония от тела также отсекли и руки, написавшие филиппики [85]. Их отправили в Рим и выставили на Форуме, на обозрение публики. Говорили, что Фульвия – давний личный враг Цицерона – сначала плюнула на его голову, а потом колола булавкой его язык. В конце концов жизни лишились две тысячи известных римлян, в том числе третья часть сената. Триумвиры остались в Риме с сорока тремя легионами, без оппозиции и без средств: проскрипции не принесли ожидаемых доходов.

Через десять месяцев армии Кассия и Брута сошлись с армиями Антония и Октавиана около Филиппы, на широкой равнине в Восточной Македонии. Последовали две битвы невиданного ранее масштаба и невероятного значения. Одна сторона хотела привести Рим к автократии, другая все еще боролась за республику. Положение осложнялось тем, что обе они были хорошо оснащены и одинаково подготовлены. Нелегко победить врага, который говорит на одном с тобой языке, владеет той же тактикой боя и тренировался ровно так же, как ты. Больше 100 000 мужчин столкнулись в жестокой рукопашной в удушливых облаках пыли, бились мечами и голыми руками, сталкивались щитами, издавали страшные предсмертные хрипы – жертв с обеих сторон было ужасающее количество. После второго боя Октавиан и Антоний получили преимущество над республиканцами, хотя их бойцы едва не умирали от голода. Кассий покончил с собой, заколов себя кинжалом, обагренным кровью Цезаря. Брут бросился на свой меч. Победители отнеслись к его телу по-разному. Антоний снял дорогой пурпурный плащ и осторожно накрыл им своего бывшего блестящего товарища, чтобы его так и похоронили. Вскоре на месте трагедии появился Октавиан. Он приказал отрубить голову Брута и выставить ее на всеобщее обозрение в Риме[88] [86].

При Филиппах произошла битва идеологий – в результате пали демократия и свобода. Цезарь был отомщен. Антоний сбрил бороду, которую отрастил за время траура. У него не было формального повода для вражды с Октавианом, так что его обязательно следовало придумать: эти двое не могли не конфликтовать. На другом берегу Средиземного моря Клеопатра, пытавшаяся справиться сразу с несколькими бедствиями в Египте, имела все основания удивляться, почему римляне не хотят вернуться к гораздо более спокойной монархической модели, несмотря на реки крови, пролитые за последние годы из-за чьих-то неуемных личных амбиций. Как позже заметил Дион, демократия имеет красивое название, «но плоды ее не соответствуют ему. Монархия же, наоборот, звучит нехорошо, но зато она есть самая практичная форма государственного правления. Потому что легче найти одного выдающегося человека, чем много таких» [87].

В 42 году до н. э. Антоний и Октавиан снова поделили между собой Средиземноморье, на этот раз исторгнув из триумвирата Лепида. И разъехались, каждый с экземпляром подписанного договора. Антоний явился в сиянии славы, как старший из партнеров. Это была его военная победа: он привез с собой из Филипп ореол непобедимости [88], который будет внушать людям ужас в течение нескольких следующих лет. Он направился на восток, чтобы восстановить порядок и собрать средства. Октавиан почти месяц болел, и по полю боя его носили в паланкине. Он поехал на запад – восстанавливать здоровье. Ему предстояло демобилизовать армию и распределить земли между ветеранами, которым платили только в конце кампаний. Мир теперь принадлежал двум мужчинам, ладившим между собой примерно так же, как ладят кандидаты от двух противоположных партий: один безжалостный, расчетливый, терпеливый, а другой – сентиментальный, простой, импульсивный. Это означало, что при жизни Клеопатры гражданская война, вероятней всего, не закончится. Закончись она раньше – и мы бы, наверное, никогда не узнали о последней царице Египта, взявшейся играть роль, которая (не без помощи Цицерона), кажется, была написана для нее заранее.

6. Нужно часто менять паруса, чтобы прибыть, куда хочешь

И действительно, в чем разница: правят ли женщины или должностные лица управляются женщинами? Результат получается один и тот же [1].

Аристотель. «Политика»

Даже после визита Деллия, даже после проведенного «инструктажа» Клеопатра не спешит. И у нее есть для этого основания: ситуация крайне нестабильна, а ставки – чрезвычайно высоки. После нескольких лет лавирования среди бесконечных римских распрей и подлых убийств она не хочет сделать теперь неверный шаг. Деллий не давит на нее, требуя объяснений, но перед двумя триумвирами все равно придется оправдываться. Она отсиживалась в сторонке, когда цезарианцы просили о помощи. Не заявляла о нейтралитете. Поддержала – вольно или невольно – убийцу своего возлюбленного. Клеопатра – глава зависимого государства, да к тому же друг и союзник Рима, так что ей ничего не остается, как пытаться умилостивить Марка Антония, даже если она и предпочла бы держаться от него подальше: Антоний контролирует Восток, и Египет в том числе. Более того, он – славный герой, победивший при Филиппах, где, похоже, непостижимым образом умудрялся быть сразу везде и делать сразу все [2]. По возвращении из Азии его вместе с войском встречают толпы обожателей в Афинах, его как бога чествуют в Эфесе. Этот сорокадвухлетний мужчина с волнистыми волосами, квадратной челюстью и рельефным торсом пышет здоровой, грубой силой. Он обосновывается в Тарсе – цветущей столице Киликии, неподалеку от юго-восточного побережья современной Турции. Сюда, на живописную равнину, окруженную островерхими горами, он и вызывает Клеопатру. Вызовы приходят к ней один за другим. Она не спешит.

Тянет время, чтобы усилить эффект? Занята приготовлениями? Никто никогда не обвинял Клеопатру в нерешительности, хотя в нескольких случаях она намеренно выжидала, пока пыль не уляжется и картина не прояснится. Надо полагать, сейчас как раз такой момент. Плутарх уверяет нас, что она не ведала страха, хотя было действительно страшно: многие поплатились за отказ сотрудничать. Однако он объясняет эту задержку стратегией. Царица верит успокаивающим рассказам Деллия, но еще больше верит в собственные силы, которые, надо сказать, как раз на пике. Цезарь «знал ее совсем юной и неискушенной в жизни», как говорит Плутарх, «а перед Антонием она предстанет в том возрасте, когда и красота женщины в полном расцвете, и разум ее всего острей и сильнее». Клеопатре еще не было тридцати лет. «Главные надежды возлагая на себя самоё, на свою прелесть и свои чары» [3], она отправляется в путь – не потому, что наконец готова к встрече или устала колебаться, но по сути движимая одним лишь презрением. У нее накопилось много писем от Антония и его друзей, и в итоге она все-таки поплыла, хоть и «относилась к этим приглашениям с высокомерием и насмешкой», – заключает Плутарх. Это было в конце лета.

Как ни уверена в себе Клеопатра, какой ни кажется высокомерной, она все продумала до мелочей – словно это представление рассчитано далеко не только на Антония. Конечно, она слышала истории о том, как встречали возвращавшегося с войны Антония. Волны благовоний и радостные вопли следовали за ним по всему континенту. В Эфесе женщины оделись вакханками, мужчины – фавнами и сатирами. Распевая хвалебные дионисийские песни, они сопровождали его в город, украшенный увитыми плющом жезлами, гудящий от труб, флейт, арф и приветственных криков. Приглашения сыпались на него как из рога изобилия – вся Азия признавала нового правителя и жаждала его благосклонности. Клеопатра знает от Деллия и других, что ей предстоит включиться в своеобразную гонку за внимание Марка Антония. И решает устроить такой спектакль, который позже вознесет прозу Плутарха до красноречия Шекспира, а Шекспира заставит написать удивительные стихи. В историю вошло немало триумфальных появлений: деревянного коня в Трое; Христа в Иерусалиме; Бенджамина Франклина в Филадельфии; Генриха IV, Чарльза Линдберга, Шарля де Голля в Париже; Говарда Картера в гробнице Тутанхамона; группы Beatles на шоу Эда Салливана. Однако ни одно из них не сравнится с явлением Клеопатры Антонию по колориту. Неповторимые цвета, невообразимые ароматы, небесные звуки – была произведена мощная атака на все чувства сразу. Видимо, царица проплыла на корабле по Средиземному морю свыше тысячи километров, останавливаясь на ночевки (как уже делала когда-то) на побережье Леванта [4]. В устье реки Кидн, в лагуне, она, скорее всего, превратила местную речную лодку в настоящий шедевр египетско-эллинистического искусства. Оставалось подняться вверх по реке порядка 15 километров. На полностью укомплектованной галере находилось обычно 170 гребцов, здесь же она, скорее всего, оставила не больше двух третей. За ладьей следовали несколько кораблей с грузом – она тщательно продумала реквизит для этого путешествия. С Клеопатрой часто не знаешь, как отделить жизнь от легенды. В Тарсе легенда совершенно слилась с жизнью.

Присутствие царицы Египта всегда вызывало ажиотаж. Сейчас же она сделала все, чтобы фурор был полным. В эпоху дремучих представлений людей об окружающем мире спецэффекты значили очень много. Она двигалась по красивой реке между цветущих равнин – и это походило на бесчисленные вспышки цвета, звуков и запахов. Ей не нужно было прибегать к помощи магии и колдовства – хватало просто увидеть ее лодку с золоченой кормой и пурпурными парусами: римляне так не путешествовали. Посеребренные весла сверкали на солнце, выныривая из воды, и задавали ритм оркестру из флейт, труб и лир, игравшему на палубе. Если у кого-то и были сомнения в том, что Клеопатра – талантливый театральный режиссер, то сейчас они должны были разбиться вдребезги. У Плутарха читаем: «Царица покоилась под расшитою золотом сенью в уборе Афродиты, какою изображают ее живописцы, а по обе стороны ложа стояли мальчики с опахалами – будто эроты на картинах. Подобным же образом и самые красивые рабыни были переодеты нереидами и харитами и стояли кто у кормовых весел, кто у канатов. Дивные благовония восходили из бесчисленных курильниц и растекались по берегам». Она превысила меру вдохновения самого Гомера.

Молва летела вперед куда быстрее, чем передвигалось это неземное виденье – на что наверняка и было рассчитано. Огромные толпы собирались по берегам, наблюдая за диковинной процессией. Когда Клеопатра достигла Тарса, весь город высыпал на пристань. В итоге Тарс опустел совершенно, и Антоний, улаживающий тогда дела на жаркой рыночной площади, вдруг оказался практически в одиночестве. Клеопатра отправила ему весточку – которую можно считать как образцом дипломатического искусства, так и чудом постановочного мастерства, – где сообщалось, что «Афродита шествует к Дионису на благо Азии» [5].

Это представление очень отличалось от того, что когда-то устроила девочка, выползшая из конопляного мешка, хотя результаты вполне сопоставимы. Египетская царица еще раз доказала, что имеет способности к языкам и легко их применяет. Плутарх замечает, что особенно хорошо она владела языком лести, и в разновидностях последней была настоящим экспертом. Клеопатра не смогла бы подстроиться к своей «аудитории», даже знай она ее лучше. Вероятней всего, она уже встречалась с Антонием, когда он прибыл в Александрию, чтобы восстановить на престоле ее отца (ей тогда было тринадцать). А когда Цезарь был в Египте, Антоний присылал из Рима в Александрию агента по личному делу – он покупал у диктатора поместье, и об этой сделке она тоже могла слышать. Вполне вероятно, что они встречались в Риме (когда она гостила у Цезаря), и у обоих могли быть схожие интересы. В любом случае она была наслышана о его похождениях, о его бурной молодости и запутанной взрослой жизни, о склонности Антония к театральным эффектам, даже к мелодраматизму. О некаждодневной политической прозорливости, о его гениальности и безрассудстве, о дерзости и легкомыслии. Безусловно, это ее помпезное прибытие говорит о том, что она хорошо изучила вкусы жертвы. И входила в узкий круг людей, способных этим вкусам угодить. Потому что, несмотря на все мучения последних лет, оставалась самым богатым человеком в Средиземноморье.

Антоний отвечает Клеопатре приглашением на ужин. То, что произойдет дальше, красноречиво говорит об особенностях их характеров, так расстраивавших в свое время Цицерона. Антоний чересчур уступчив, Клеопатра – слишком высокомерна. Дать первый ужин – вопрос статуса. Она настаивает, что он должен прийти к ней, и пусть приводит каких угодно друзей. Вот такая у нее прерогатива. С самого начала она намерена показать ему, кто здесь кто. Царица не отвечает на приказы явиться – царица сама приказывает явиться. «Желая сразу же показать ей свою обходительность и доброжелательство, Антоний исполнил ее волю», – успевает сообщить нам Плутарх, прежде чем лишается дара речи, пораженный этой сценой. Даже в греческом языке он не находит нужных слов. Клеопатра изрядно поработала с пространством, и у всех пришедших захватывает дух от восхищения. Антония особенно изумляют гирлянды светильников, развешанные на ветвях деревьев. Они «так затейливо соединялись и сплетались в прямоугольники и круги, что трудно было оторвать взгляд или представить себе зрелище прекраснее». Великолепие обстановки вынудит Шекспира фактически уступить свое перо Плутарху, который уже повыдергивал из словаря все возможные эпитеты. Воистину не каждый день величайший поэт Елизаветинской эпохи списывает у древнего бесхитростного биографа.

А еще у Клеопатры приготовлены двенадцать банкетных зал. Тридцать шесть диванов покрыты дорогими покрывалами. На стенах – роскошные гобелены, вытканные блестящим шелком. На столах – золотая посуда искусной работы, инкрустированная камнями. Можно предположить, что и сама царица не упустила возможности украсить себя драгоценностями [6]. Помимо жемчуга, в Египте ценят и полудрагоценные камни – агат, ляпис-лазурь, аметист, сердолик, гранат, малахит, топаз – они мерцают в золотых кулонах, тончайше сработанных браслетах, длинных изысканных сережках. Антоний глазеет на фантастическое убранство. Клеопатра скромно улыбается. Она очень спешила, но в следующий раз сделает все как надо. По Афинею, «она сказала, что это ее подарок, и пригласила прийти еще раз завтра, с друзьями и военачальниками» [7]. После трапезы гостей одаривают всем, что им приглянулось: покрывалами, инкрустированными столовыми принадлежностями, а заодно и диванами.

А дальше она спокойно поднимает планку – и по сравнению со следующим предыдущий пир выглядит убого. На четвертый вечер Антоний по колено тонет в ковре из роз. Одному только флористу заплатили целый талант – такую сумму шесть врачей получали в год. В удушающей киликийской жаре ароматы кружат голову. В конце вечера из обстановки остаются лишь растоптанные лепестки на полу. Клеопатра снова разделяет все убранство, всю мебель между гостями. К концу недели покои друзей Антония пополняются диванами, шкафами, гобеленами. И что особенно уместно в жаркую летнюю ночь: людям высших чинов предоставляют носилки и слуг, а другим гостям – коней [8]. Чтобы облегчить им путь домой, она выделяет каждому по эфиопскому рабу с факелом. И пусть великолепие ее лагеря «не поддается описанию» [9], современники не скупятся на собственные отзывы, однако мало кому удается по достоинству оценить масштаб происходящего. Клеопатра, кстати, была далеко не одинока в желании произвести впечатление на нового властителя Азии. Плутарх пишет, что «двери [Антония] стали осаждать цари, а царицы наперебой старались снискать его благосклонность богатыми дарами и собственной красотою». Царица Египта превзошла всех пышностью и изобретательностью. Шестилетнего Цезариона она оставила дома.

Плутарх отдает должное прелести Клеопатры и убедительности речей царицы [10], но Аппиан единственный пытается реконструировать разговоры во время тех первых встреч в Тарсе. Итак, что же царица скажет в свое оправдание? Она ничего не сделала, чтобы отомстить за смерть Цезаря. Помогала Долабелле, несостоявшемуся убийце и человеку, из-за которого Антоний развелся с женой. Полностью уклонилась от сотрудничества. В ответ Клеопатра не обнаруживает ни грана раскаяния, не приносит ни одного извинения – лишь четко излагает факты. Гордо, с вызовом перечисляет все свои действия в пользу Антония и Октавиана [11]. Да, она помогла Долабелле. И помогла бы больше, не вмешайся погода – даже лично пыталась доставить корабли и припасы. Несмотря на повторявшиеся угрозы, отклонила все требования Кассия. Не дрогнула перед ждущим в засаде врагом, но попала в бурю, основательно потрепавшую ее флот. Лишь болезнь не дала ей выдвинуться снова. А к тому времени, когда она выздоровела, Марк Антоний уже стал героем битвы при Филиппах. Она невозмутима, остроумна и – насколько Антоний может толковать все эти переодевания в Афродиту – совершенно невиновна.

В какой-то момент встает вопрос денег – главным образом ради этого и затеяно представление: можно ли эффектнее продемонстрировать свои возможности человеку, отчаянно нуждающемуся в средствах? Римская казна пуста. Триумвиры пообещали каждому солдату по пятьсот драхм, или двенадцатую часть таланта, – а у них больше тридцати легионов. Долг преемника Цезаря – а может, и победителя при Филиппах – начать подготовку к походу на Парфию. Парфяне сочувствуют заговорщикам, жаждут отобрать у Рима земли и никак не успокаиваются. В послужном списке Антония – позорное поражение 53 года до н. э., требующее реванша; последний римский военачальник, отправившийся за Тигр, не вернулся. Его отрубленная голова стала реквизитом в одной парфянской постановке Еврипида, а одиннадцать легионов были уничтожены. Ослепительная военная победа обеспечит Антонию превосходство в Риме. А когда какой-нибудь римлянин начинал мечтать о Парфянском царстве, его мысли неизбежно обращались к Клеопатре: только она могла финансировать такую масштабную операцию.

В итоге Марк Антоний делает ответный жест и приглашает Клеопатру к себе на пир. Естественно, он приложил усилия, чтобы превзойти ее по части изысканности и роскоши [12]. Естественно, он терпит поражение на обоих фронтах. Позже скажут, что она мастерски запудрила ему мозги и в каком-то смысле это, наверное, так: все-таки большинству римлян было хорошо известно, что не стоит и пытаться побить кого-то из Птолемеев их излюбленным оружием – роскошью. Клеопатра снова проявляет удивительную гибкость и переигрывает простодушного Антония на его же поле: он хохочет над отсутствием вкуса в зале для пира [13], – она начинает хохотать вместе с ним. И никакого почтения к властелину Азии – ну просто идеальная партнерша для мужчины, на все готового ради хорошей шутки и умеющего смеяться над собой так же искренне, как над другими. Она молниеносно подстраивается под его простецкую повадку: «Угадавши в Антонии по его шуткам грубого и пошлого солдафона, Клеопатра и сама заговорила в подобном же тоне – смело и без всяких стеснений» [14]. Показав себя гордым и независимым монархом, наглядно продемонстрировав свое богатство, теперь она легко и непринужденно входит в роль развеселого дружка-приятеля. Крайне маловероятно, что кто-либо из ее окружения когда-либо видел такую Клеопатру.

Умение быть хамелеоном, мгновенно переодеваться по ходу пьесы, без всяких усилий переключаться с языка на язык, с ходу очаровывать самых разных людей – эти навыки давно и хорошо отработаны. А плюс ко всему ей еще и фантастически везет. Есть ли между Антонием и Клеопатрой нечто большее, чем обычное дружеское общение, нет ли, – совершенно очевидно, что у этих двоих много общего. Никто так не раздосадован завещанием Цезаря и появлением усыновленного наследника, как они. Каждый крепко держится за обрывок Цезарева плаща. Антоний подтвердил божественность Цезариона в сенате и сам начал подпадать под магию этих слов; Клеопатра была не единственным участником космической костюмной драмы. В отличие от большинства римлян Антоний уже имел дело с умными, одаренными женщинами. Собственная мать не так давно проверяла его на прочность, предлагая ее убить, когда они оказались по разные стороны баррикад. Он спокойно может ухаживать за дамой во время политической встречи или финансовых переговоров, а встреча в Тарсе – именно и есть такие переговоры, как бы Клеопатра ни старалась превратить их в религиозное действо. Фульвия богата, имеет обширные связи, умна, смела и хороша собой. Ради нее Антоний бросил свою давнюю возлюбленную, самую популярную в Риме актрису. Фульвия не из тех, кто будет сидеть дома с прялкой. Нет, она желает «властвовать над властителем и начальствовать над начальником» [15]. Этой зимой она не только представляла интересы Антония в Риме, но и яростно вмешивалась в политику, «так что ни сенат, ни народное собрание не могли провести никакого решения вопреки ее воле»[89] [16]. Она стучалась в дома сенаторов и просила за мужа, решала вопросы с его долгами, собрала для него восемь легионов. В прошлом году, в отсутствие мужа, замещала его в политических и военных делах и однажды даже примерила воинские доспехи.

Игры Клеопатры в богиню совершенно не смущают Антония. По дороге в Тарс, и она это знает, его приветствовали как нового Диониса. Этот бог тоже когда-то с триумфом ездил по Азии. Здесь Антоний не только подыгрывает Клеопатре, но и невольно исполняет роль типичного Птолемея: они считали себя потомками бога вина, дарителя наслаждений, и были последователями его культа. Отец Клеопатры добавил к своему титулу слова «Новый Дионис». Ее брат сделал то же самое. К дворцу в Александрии примыкал Дионисийский театр – в 48 году до н. э. там разместился командный пункт Цезаря. И все же Марку Антонию стоило серьезнее подойти к выбору божественного альтер эго. Хотя культ Диониса был бешено популярен, хотя ни одного греческого бога не любили в то время так страстно, тем не менее он, новобранец среди маститых олимпийцев, так и не стал для них своим. Умный, шаловливый и веселый – но, в своих пышных золотых кудрях, с клеймом «женоподобный». Явственно чужой. И самый мягкий из богов. Один предок Клеопатры как-то раз вспомнил о своем дионисийском происхождении, чтобы оправдаться за неучастие в битве. Хуже того, Дионис туманит мозги мужчинам и дает силы женщинам. Если бы после Филиппского сражения Восток пошел за Октавианом, а не за Антонием, то Клеопатра, конечно, не сумела бы так легко адаптироваться. Все-таки не на всех языках она говорила одинаково хорошо.

Более подходящего сценического антуража, чем Тарс, нельзя и желать. Он со всех сторон окружен скалистыми горами, поросшими густым лесом и яркими цветами. Это административный и учебный центр, славящийся своими философскими школами и ораторским искусством, «небезызвестный киликийский город»[90] [17], как скажет о нем местный уроженец апостол Павел через несколько десятилетий. Здесь красивые фонтаны, комфортные бани и прекрасная библиотека. Через город бежит быстрая холодная речка, сине-изумрудная и прозрачная, – а уж если сравнить с мутным Нилом, просто кристально чистая. Прибыв сюда триста лет назад, Александр Македонский, желая побыстрее смыть с себя пыль и пот после дороги, бросился в ледяную воду (оттуда полководца вытащили в полубессознательном состоянии, и потом он три дня восстанавливал силы). Тарс, со своими благодатными почвами и знаменитыми виноградниками, охотно поклоняется богам плодородия. Чем не идеальное место для двух божеств, двух звезд – уже застолбившей себе место на небосклоне и только восходящей? В Тарсе обожают масштабные зрелища и умеют их устраивать: например, на целый талант легко могут заказать цветов. Иначе говоря, недавно формально став римлянами, горожане остались откровенными греками. Во время войны тарсяне столкнулись с той же дилеммой, что и Клеопатра, но не стали выбирать сторону, а радостно приветствовали сначала Кассия, потом и Долабеллу. С ними жестоко обошлись за непостоянство. Кассий наложил на город гигантский штраф; чтобы откупиться, жителям пришлось переплавлять утварь из храмов в монеты и продавать в рабство не только женщин и детей, но даже стариков. Забыв о зрелищах на широкую ногу и безумных тратах на цветы, теперь они сердечно принимают у себя врагов Кассия [18]. Антоний освобождает город от податей и возвращает домой проданных в рабство.

Клеопатра проводит в Тарсе всего несколько недель – больше и не требуется: крепость под названием «Антоний» пала быстро и без борьбы [19]. Плутарх, которому довелось первым вести «репортаж с места событий», расписывает ее киликийский успех и даже немного «повышает» царицу. Если раньше, в 48 году до н. э., она была перед Цезарем «отважной вертихвосткой» [20], то к 41 году до н. э. становится опытной соблазнительницей. Ее речи пленяют, присутствие озаряет, а голос ласкает. Она в два счета расправляется с Антонием. Более хладнокровный Аппиан тоже признает мгновенное поражение. «Антоний тотчас влюбился в нее как юноша, хотя ему в это время исполнилось уже сорок [sic] лет», – недоумевает он [21]. Неудивительно, что драма берет верх над историей: трудно оставаться невозмутимым, пробираясь через этот миллион алых роз; трудно разглядеть крупинки правды за пышным нагромождением эпитетов, особенно когда в деле замешана политика. О победе Клеопатры над Антонием написано гораздо больше, чем над Цезарем, и этому есть простое объяснение. Летописцам нравится рассуждать о первом и не нравится – о втором. Так как Антоний должен выглядеть менее значимым из двух мужчин, роль Клеопатры автоматически становится более значимой. В 41 году до н. э. она выступает не только для другой аудитории, но и с другим хором.

Добавляет ли общность интересов огня их роману? Во всяком случае, она точно добавляет им взаимопонимания. Как писал Плутарх о другой исторически важной связи, это был брак по любви, который «вполне соответствовал его [Александра Македонского] замыслу» [22]. Из всех римлян всех городов всей империи именно этого конкретного мужчину Клеопатре имеет смысл пленять. А Антонию имеет смысл всячески поддерживать ее. Если Клеопатре выгодно влюбиться в (или подстроиться под) мужчину, фактически бывшего ее боссом, то почему бы Антонию не увлечься женщиной, способной в одиночку спонсировать его военную кампанию? Эта его одержимость Парфией – большая ее удача.

Мы знаем, что он продолжает по ней вздыхать и несколько месяцев спустя, хотя царицу и сделают потом единственным автором этого «проекта», продумавшим роман от и до. Как выразился один из самых заклятых ее врагов, она не влюбилась в Антония, а «очаровала его своими прелестями» и влюбила в себя [23]. В античном мире, как и в наше время, женщины строят козни, в то время как мужчины непременно разрабатывают стратегии. Между искателем приключений и авантюристкой всегда зияет огромная пропасть. Такая же, как между мужественностью и сексуальной распущенностью: например, Цезарь уехал от Клеопатры и сразу же взял в любовницы жену царя Мавритании. Антоний приехал в Тарс сразу же после романа с царицей Каппадокии. Однако именно Клеопатра, несмотря на то что эти двое мужчин обладали неуемными сексуальными аппетитами, войдет в историю как ловкая охотница и наводящая морок искусительница. Смаковать ее порочность гораздо приятнее, чем признать за ней наличие интеллекта. Гораздо легче приписать ее власть над мужчинами магии, чем любви. У нас нет доказательств ни того ни другого, но, когда в дело вступает магия, мужчина скорее терпит «техническое поражение», чем проигрывает по игре. Так что Антоний болтается на крючке у Клеопатры, готовый подчиниться любому ее капризу, «однако расположение и страстная любовь к ней не допустили его до готовности во всем слушаться ее» [24], – пишет Флавий. И добавляет, что тут к тому же не обошлось без воздействия неких изменяющих сознание снадобий. Таким образом, писатель признает власть Клеопатры, при этом отказывая ей в интеллекте.

Вне зависимости от того, потерял ли кто-то из них голову, сложно представить, что между ними не было физического влечения, особенно в начале романа. Оба они наслаждались властью, оба могли расслабиться жаркими летними ночами, вглядываясь в причудливую игру мерцающих огней, слушая сладостную музыку, вдыхая кружащие голову ароматы, вкушая лучшую в Азии пищу и вино. Антоний вряд ли был рабом своей любви к Клеопатре, как утверждают многие хроникеры [25]. На самом деле, где бы он ни появлялся, вокруг всегда искрило от сексуального напряжения. В походе по Азии полководец-победитель явно не сдерживал своих порывов. У него только что закончилась связь с другой зависимой царицей. Плутарх говорит, что он «пользовался позорной славой прелюбодея» [26]. Сам Антоний будет вспоминать, что отношения с Клеопатрой начались именно тем знойным тарсийским летом.

Итак, встреча быстро приносит полезные плоды: Клеопатра за несколько недель заключает очень крупную сделку и отплывает домой. У Антония остается список ее требований. Учитывая выгоду, которую сулит ему их исполнение, эти требования нельзя назвать слишком экстравагантными. Благодаря им становится ясно, что царица лишь делает вид, что чувствует себя в безопасности. Она отлично осведомлена: другой претендентке не терпится сесть на египетский престол. Антоний, не теряя времени, начинает упрощать ей жизнь. По его приказу Арсиною выводят из храма Артемиды. Там, на мраморных ступенях, перед резными дверьми из слоновой кости, которые недавно пожаловал священному месту их отец [27], сестра Клеопатры и встречает свою смерть. Больше родных у правительницы нет, на этом фронте все теперь будет спокойно. «Клеопатра покончила с собственным своим семейством, – возмущается римский летописец, – и никого больше не осталось из ее кровных родственников» [28]. Это так, однако следует признать, что Арсиноя фактически не оставила сестре выбора. Цезарь пощадил ее после публичного позора в Риме. С тех пор Арсиноя не переставая плела против Клеопатры заговор за заговором [29]. (Исида тоже милосердна, но справедлива: она отдает нечестивцев в руки тех, против кого они злоумышляют.) И Клеопатра может быть сострадательной. Антоний вызывает на ковер главного храмового жреца, который как раз и провозгласил Арсиною царицей. Жители Эфеса бросаются в ноги Клеопатре, умоляют ее простить жреца. Она убеждает Антония отпустить пленника – отныне он не должен признавать царями сосланных Птолемеев. Он больше не опасен. Однако Антоний не так снисходителен к самозванцу, который ходит по Азии и выдает себя за Птолемея XIII (в конце концов, тело Клеопатриного брата после Александрийской войны так и не нашли). Его казнят. Неверный командующий кипрским флотом, поддержавший Кассия вопреки приказу Клеопатры – возможно, он был заодно с Арсиноей, – сбежал в Сирию и теперь скрывается в одном из храмов. Его оттуда выволакивают и убивают.

Такое поведение римского полководца наводит на мысль, что тут не обошлось без магии. «Теперь сразу у Антония, – заключает Аппиан, – ослабел прежний его интерес ко всему происходящему: чего бы ни требовала Клеопатра, все выполнялось без всякого внимания к священному или справедливому»[91] [30]. А еще такое поведение наводит на мысль, что Клеопатра надавала ему в перерывах между пирами весомых материальных обещаний. Да и нельзя сказать, что Антоний делает что-то из ряда вон выходящее. Цезарь, уехав от Клеопатры в 47 году до н. э., тоже занялся наведением порядка в провинциях, «определил людям, оказавшим ему услуги, награды от имени государства и от себя лично, произвел расследования и вынес приговоры по прежним местным тяжбам»[92] [31]. Антоний берет под свою защиту правителей, поддержавших его, и заручается их дружбой. Устанавливает иерархические цепочки и поднимает налоги. А вот дальнейшие его действия сильно отличаются от Цезаревых: поздней осенью Антоний распределяет свою армию по зимовкам. И хотя порядка в провинциях так и нет, а парфянское войско нагло осваивает берега Евфрата, плотоядно поглядывая на Сирию, он отправляется на юг – в Египет, к Клеопатре [32].

Женщина двадцати восьми лет, встретившая его в Александрии, может быть, пребывает на пике своей красоты – хотя каждая женщина уверена, что такой момент всегда где-то в прошлом, – а может быть, и нет. Однако в любом случае эта Клеопатра мало похожа на ту, что встретилась с Юлием Цезарем семь лет назад. С тех пор она побывала за границей и родила ребенка. Она правит, не встречая сопротивления, и не моргнув глазом усмиряет страшные политические и экономические бури. У нее, живой богини, есть маленький непорочный соправитель, избавивший ее от необходимости снова вступать в брак. Ее поддерживает и искренне обожает народ: недаром она, как никто из Птолемеев, посвящала столько времени и сил исконной египетской религии. И сейчас в Александрии другая Клеопатра принимает своего могущественного партнера – самоуверенная, властная, роскошная.

Принято считать, что это она придумала и организовала визит Антония в Египет. Завлекла хитростью, соблазнила, околдовала. «Антоний… позволил ей увезти себя в Александрию» [33], – уверяет Плутарх. Правда, с таким же успехом он и сам мог принять это решение. В конце концов, он делает, что должно: реформирует Восток и собирает деньги. Как ему воплощать свои военные планы без египетского кошелька? Это, быть может, великолепный шанс получить обещанное, но пока не отданное хитрой царицей. Азия оказалась беднее, чем все предполагали. А Египет богат. У римского триумвира имеется законное основание исследовать вассальные царства, и Египет подходит идеально: для парфянской кампании Антонию очень пригодится флот Клеопатры. Иначе ему придется вечно распутывать провинциальные дела, что совершенно неинтересно. Даже Цицерону было скучно заниматься административной рутиной. Бесконечным потоком к нему идут просители – в таких условиях Антоний может только мечтать оказаться в одном из немногих средиземноморских «чужих государств» [34]. Он в свое время считался одаренным школьником и до сих пор во многом школьником остался. А еще он талантливый, здравомыслящий стратег. Если Клеопатра не ищет с ним встречи, то у него и самого найдется немало поводов с ней пообщаться – или хотя бы аккуратно и дипломатично дать ей почувствовать себя хозяйкой положения, что он элегантно проделал не так давно в Тарсе. Он уже бывал раньше в Александрии, этот город вряд ли легко забудешь – город, где можно испить всю греческую культуру одним глотком. Никто в здравом рассудке не захочет зимовать где-нибудь еще, когда есть возможность понежиться под ласковым александрийским солнышком (пусть в январе и случаются мощные наводнения), особенно в I веке до н. э., особенно будучи гостем кого-то из Птолемеев.

Либо из почтения к Клеопатре, либо желая избежать ошибки Цезаря, Антоний гостит в Египте без военного эскорта и без каких бы то ни было отличительных знаков власти, «держа себя и ведя образ жизни частного человека» [35]. Хотя живет совсем не как простой частный человек. Клеопатра устраивает ему пышный прием и прилагает много усилий, чтобы он «вел жизнь мальчишки-бездельника» [36] и чтобы поддержать репутацию стиля жизни «по-александрийски». Есть города, где можно потратить состояние, есть города, где можно сколотить состояние; и только в редком великом городе можно умудриться сделать и то и другое. Именно такова Александрия Клеопатры – рай для ученых, деловой центр и место для томного отдыха, где типично греческая коммерческая жилка соединяется с египетским гостеприимством. Город малиновых зорь и жемчужных вечеров, город, склонный к мошенничеству и дающий возможности.

Антоний и Клеопатра развлекаются на полную катушку, не давая себе отдыха. Они утверждают что-то вроде закрытого общества для избранных и называют его «Союзом неподражаемых». «Что ни день, они задавали друг другу пиры, проматывая совершенно баснословные деньги», – рассказывает Плутарх [37]. У нас есть удивительное свидетельство, взгляд «изнутри» на кухню в доме Клеопатры. Царский повар однажды позвал своего друга Филота посмотреть на приготовление обеда. Филот потрясен увиденным. На кухне ожидаемо кричат и ругаются, снуют туда-сюда повара, официанты и виночерпии, а посреди всеобщего хаоса возвышаются горы провизии [38]. На вертелах жарятся сразу восемь кабанов. Филот, молодой врач, удивляется многочисленности предстоящего сборища. Друг-повар смеется над его наивностью: совсем наоборот, объясняет он. Это целая операция, с одной стороны – высокоточная, с другой – крайне неточная. «Гостей будет немного, человек двенадцать, но каждое блюдо надо подавать в тот миг, когда оно вкуснее всего, а пропустить этот миг проще простого. Ведь Антоний может потребовать обед и сразу, а случается, и отложит ненадолго – прикажет принести сперва кубок или увлечется разговором и не захочет его прервать. Выходит, – заключает повар, – готовится не один, а много обедов, потому что время никак не угадаешь». Преодолев первое изумление и закончив обучение, юный Филот станет известным врачом и расскажет эту историю своему другу, который, в свою очередь, потом перескажет ее своему внуку, который, в свою очередь, окажется Плутархом.

Все комментаторы сходятся на том, что Марк Антоний – гость весьма утомительный и в буквальном смысле очень дорогой. В молодости он отправлялся на войны с целым шлейфом музыкантов, любовниц и актеров. Он превратил – во всяком случае, так утверждает Цицерон – дом Помпея в дворец наслаждений, набив его акробатами, танцорами, шутами и пьяницами. Вкусы его не изменились: Клеопатре определенно есть чем заняться. Различий между Клеопатрой и Антонием много. Она неустанно работает, несмотря на массу отвлекающих факторов. Антоний посещает александрийские храмы, гимнасии, диспуты ученых, однако мало интересуется египетским наследием, архитектурой, культурой и наукой великой цивилизации. Он, конечно, не может не пойти к гробнице Александра Македонского – туда тянет всех римлян. Он едет в пустыню поохотиться. Возможно, кстати, Клеопатра едет вместе с ним, верхом на собственных или нанятых лошадях [39]. Кроме этого нет никаких сведений о том, что Антоний вообще выезжал из Нижнего Египта или осматривал достопримечательности. Да, он не Юлий Цезарь. Зато среди гулких колоннад и аллей сфинксов, на улицах, названных в честь колоритных предков его любовницы, между белыми домами из известняка он поднимает искусство подросткового розыгрыша на новый уровень. Клеопатра во всем ему потакает. Она добавляет «все новую сладость и прелесть любому делу или развлечению, за какое ни берется Антоний» [40]. У нее много дел днем, а ночью – еще больше, хотя такого гостя и не нужно особо развлекать. Он сам поднаторел в ночных эскападах, обильных пикниках, вечеринках с переодеваниями. Он знает, как расстроить свадьбу. Царица ни на минуту не теряет его из виду. Это тоже своего рода политика: ее царству не помешает хороший розыгрыш. «Вместе с ним она играла в кости, вместе пила, вместе охотилась, бывала в числе зрителей, когда он упражнялся с оружием, – рассказывает Плутарх. – А по ночам, когда, в платье раба, он бродил и слонялся по городу, останавливаясь у дверей и окон домов и осыпая обычными своими шутками хозяев – людей простого звания, Клеопатра и тут была рядом с Антонием, одетая ему под стать» [41]. Переодетый Антоний приставал к горожанам, часто получал словесный или даже физический отпор и возвращался во дворец, чрезвычайно довольный собой.

Его выходки вызывают восторг в Александрии, этот город прекрасно подходит буйному нраву Антония и совершенно им очарован. Город легкомыслен и обожает роскошь; Антоний играет мускулами и веселится от души. Больше всего на свете ему нравится смешить женщин. С юности, когда он изучал военное мастерство и ораторское искусство за границей, он восхищается всем греческим. Он изъясняется цветистым азиатским слогом, в котором больше поэзии, чем пафоса. Один римский писатель позже будет бранить александрийцев за шутовство. Один перелив арфы – и вот на них уже сыплется: «Вы вечно легкомысленны и небрежны и почти никогда не перестаете дурачиться, радоваться и смеяться» [42]. Однако это не проблема для Антония, он прекрасно чувствует себя среди низкопробных развлечений и бродячих музыкантов, на улице или на скачках.

К тому же в его прошлом немало славных дел, которые сейчас как нельзя кстати. Будучи еще совсем молодым, он принес милосердие на границу Египта, когда вернувшийся из Рима отец Клеопатры приговорил изменившие ему войска к смерти. Антоний вмешался в ситуацию – и благодаря ему военных пощадили. Он организовал похороны мужа Береники, также против воли Авлета. Его добросердечие не забыли: александрийцы радостно принимают Антония, увлеченно играют в его игры с переодеванием, хотя вряд ли ему удается их одурачить. Подобно своей царице, они включаются в его «злые насмешки» и веселятся вместе с ним. Они признательны ему за то, что «для римлян он надевает трагическую маску, для них же – комическую» [43]. Антоний успешно приручает людей, которые всего семь лет назад встречали Цезаря копьями и пращами: это заслуга и твердости Клеопатры, и обаяния Антония. Естественно, легче было проникнуться симпатией к тому из римлян, который – в отличие от остальных людей Запада до и после него – не выказывал ни капли превосходства. Более того, Антоний везде появляется в греческом хитоне, а не в римской тоге. Носит белые кожаные сандалии, как самый обычный египетский жрец. И производит совершенно другое впечатление, чем его командир в красном плаще, чье незримое присутствие до сих пор ощущается в воздухе. Это только прибавляет очков Клеопатре. Если Цезарь чувствовал через Клеопатру связь с Александром Македонским – а любой римлянин, собирающийся походом на Восток, обязательно имел в виду Александра, – то и Антоний может чувствовать через нее связь с Цезарем.

У Аппиана Антоний всегда рядом с Клеопатрой, «которой, несомненно, он главным образом и посвящал все свое время» [44]. Он уверен, что царица плохо влияла на Антония, который, «обезоруженный и околдованный Клеопатрой, не раз оставлял важнейшие дела и откладывал неотложные походы, чтобы разгуливать и развлекаться с нею на морском берегу близ Канопа или Тафосириды». На самом деле скорее верно обратное. Клеопатра, полностью сосредоточившаяся на своем госте, не утратила духа соперничества и чувства юмора, не забыла о своих интересах. Вот они плывут на лодке по Нилу или озеру Марьют жарким александрийским днем. Марк Антоний весьма удручен: он, бравый полководец, не может ничего поймать в кишащих рыбой египетских водах. Что подумает Клеопатра? Любовь там или нет, но выглядеть таким беспомощным в ее присутствии невыносимо. Антоний поступает как любой уважающий себя рыболов: тихонько приказывает слугам нырять и насаживать на крючок заранее пойманную рыбу. Так он начинает вытаскивать рыбок из воды одну за другой – немного чересчур победоносно, немного чересчур регулярно. Этот импульсивный человек, когда хочет что-то доказать, не умеет держаться в рамках. Клеопатру же не так просто обдурить. Она притворяется восхищенной – ах, ее мужчина такой молодец! Вечером она нахваливает его своим друзьям и приглашает их на завтра самих в этом убедиться.

На следующий день большая компания выезжает рыбачить. Клеопатра уже успела дать распоряжения слугам. Антоний забрасывает удочку, у него тут же начинает клевать. Почуяв крупный улов, он вытаскивает лесу – и все начинают хохотать: на крючке болтается понтийская вяленая рыба. Царица снова продемонстрировала свою смекалку и остроумие – Антоний далеко не единственный, кто старается произвести на нее впечатление, – а заодно уверенно и мило напомнила любимому о его назначении. У нее нет привычки ворчать и гневаться – зато есть формула успеха, ради которой многое бы отдал любой родитель, коуч или руководитель высшего звена: она очень амбициозна и умеет заражать своей амбициозностью других. «Удочки, император, оставь нам, государям фаросским и канопским», – взывает к нему Клеопатра перед всей компанией. «Твой улов – города, цари и материки».

Похоже, Клеопатра относилась к Антонию как бабушка к приехавшему на каникулы внуку-школьнику, и теперь этот же школьник приходит в Рим, который он откровенно игнорировал все эти праздные месяцы. Он отметил сорок третий день рождения в Александрии, при этом запомнился горожанам в основном своими шалостями и выходками, что смешно – ведь изначально основным обвинением Марка Антония в адрес Октавиана было «сопливый мальчишка» (для римлянина не было оскорбления хуже: оно так бесило Октавиана, что он потом проведет в сенате закон, официально запрещающий кому-либо так его называть). Если Клеопатре не удалось сподвигнуть Антония на великие дела, то это оказалось под силу шокирующим новостям, пришедшим под конец зимы с востока: парфяне заняли Сирию и убили недавно поставленного Антонием наместника. Известия с запада были не лучше. Фульвия, объединившись с братом Антония, начала войну против Октавиана – в том числе чтобы оторвать мужа от Клеопатры. После поражения она бежала в Грецию.

Где-то в апреле Антоний начинает сухопутный поход на парфян. Однако, не продвинувшись дальше Северной Сирии, получает жалостливое письмо от Фульвии. Теперь у него нет особого выбора, кроме как свернуть наступление и выдвинуться в сторону Греции – с двумя сотнями новеньких кораблей. Полководец неплохо осведомлен о действиях своей супруги – о них ему регулярно сообщают обе стороны, особенно – зимой. Антоний почти не проявляет к ним интереса: осуждать жену ему хочется не больше, чем ссориться с Октавианом. Действия Фульвии скорее удерживают его в Александрии, совсем как маневры Клеопатры. Конечно, римлянин долго раскачивается, за что вскоре поплатится. Просматривая множество сохранившихся депеш и приходивших одно за другим срочных посланий, Аппиан зло отмечает: «Что в точности было написано Антонием в ответ, я не мог установить, хотя и старался это выяснить» [45]. Фульвия чувствует опасность. Даже боится за детей, и не без оснований. Столетие спустя о ней почти забудут: проще обвинить кутящего в Александрии Антония в том, что он был опьянен страстью и не помышлял ни о союзниках, ни о противниках [46].

Воссоединение семьи в Греции проходит бурно. Антоний суров с женой: она явно перегнула палку. Плутарх считает, что Клеопатра в неоплатном долгу у Фульвии, которая «замечательно выучила Антония повиноваться женской воле», и что владычица Египта «получила из ее рук Антония уже совсем смирным и привыкшим слушаться женщин» [47]. Возможно, Фульвия и научила мужа подчиняться женщинам, однако она не может заставить его ни пойти против Октавиана, ни возжелать стать правителем половины империи. Он не внемлет ее бесчисленным уговорам объединиться с сыном Помпея Секстом: вместе они могли бы легко разделаться с Октавианом. Нет, Антоний не хочет этого слышать. Он подписал договор. Он никогда не нарушает соглашений. (Пройдет несколько недель, и Антоний в море выступит против одного из убийц Цезаря, осужденного проскрипциями на казнь и воевавшего против Антония у Филипп. Враг будет быстро приближаться с целым флотом, и перепуганный помощник предложит властителю Азии уйти от столкновения. Тот на это скажет, что, «будучи связан договором, он предпочитает умереть, чем, спасаясь, оказаться трусом». И продолжит плавание)[93] [48]. Чтобы как-то восстановить нормальные отношения с Октавианом, Антоний уезжает, не попрощавшись. Фульвия серьезно больна. Многие из обвинений в ее адрес, кстати, вполне могут быть придуманы, римские историки недолюбливают независимо мыслящих женщин. И у Фульвии ведь было немало сообщников. Ее подначивал управляющий делами Антония, все время твердивший, что «при спокойном состоянии Италии Антоний останется у Клеопатры, если же начнется война – поспешно возвратится» [49].

Антоний во главе новенького флота движется в сторону Адриатики. В его отсутствие Фульвия впадает в тяжелую депрессию и умирает. Причина неясна. Аппиан предполагает, что она могла лишить себя жизни мужу назло – ведь «он покинул ее больную и, уходя, не пожелал даже ее видеть» [50]. На самом деле она, возможно, просто очень устала от непрерывных интриг. Вряд ли о ней сильно плакали в Александрии. Однако Антоний принял эту смерть близко к сердцу и винил в ней себя – трудно, что ли, было попрощался с больной женой? Остальные тоже считали его виновным и причиной такого небрежения, как сообщает Дион, считали страсть к Клеопатре [51]. Фульвия была красива, серьезна и верна. Она вступала в брак, обладая деньгами, влиятельными друзьями и великолепным политическим чутьем. Родила Антонию двух сыновей. Если ее и называли мегерой, то уж, «во всяком случае, бесконечно преданной мегерой» [52]. Антоний рядом с ней благоденствовал.

Смерть Фульвии, пожалуй, стала самым миролюбивым ее поступком. Она открыла путь к примирению Октавиану и Антонию, освободившимся «от беспокойной женщины, из одной только ревности к Клеопатре вызвавшей такую войну» [53]. Нетрудно свалить абсурдную, дорогостоящую войну на женские манипуляции, а перемирие – на ее кончину, особенно в случае, когда никто изначально и не хотел воевать. Секст Помпей продолжал действовать на море, энергично блокируя продовольственные пути в Рим. Непрекращающаяся война уничтожила итальянское земледелие. Рим превратился в неуправляемый голодный город, стоящий на грани выживания. Сельская местность бунтовала. Военные требовали денег, которые Антоний должен собрать в заграничных походах и распределить между ними. Друзья сделались посредниками, снова пытавшимися примирить двоих мужчин, опять поделивших мир между собой. Причем Октавиан на этот раз справился лучше, чем два года назад.

В начале октября 40 года до н. э. они заключают Брундизийский мир. По его условиям Антонию предстоит биться с Парфией, а Октавиан обязан сдерживать Секста Помпея или заключить с ним соглашение. (Примерно через восемь месяцев трое мужчин подпишут новый договор в Мизене, рядом с Неаполем, на фоне грозного Везувия.) И вот, лишь только все документы были подписаны, лишь только мужчины обнялись, как, по словам Диона, на земле и на кораблях раздался оглушительный крик [54]. Даже горы, казалось, ликовали. В возникшем хаосе многие погибли в давке на берегу или утонули в море. Снова удалось избежать вооруженного конфликта, и Брундизий праздновал, забыв про сон. Оба лагеря в палатках у моря принимали гостей день и ночь (Октавиан в военном и римском стиле, Антоний – в азиатском и египетском, что не вызвало никаких комментариев.) А позже, когда они договаривались в Мизене, «вокруг стояли суда на якорях, расставлена была стража, и сидевшие за столом скрывали под одеждой короткие мечи» [55]. Прямо во время душевного пира бродили дрожжи заговоров и тлели угли козней.

Желая после Брундизия породниться с только что обретенными союзниками, Октавиан сватает за Антония свою любимую единокровную сестру. Тот редкий момент, когда римская женщина стремительно дорожает: она становится бесценным оберегом, особенно если речь идет о крупной политической сделке. Октавия, предусмотрительная и трезвомыслящая, в свои двадцать девять лет обладает всеми задатками многострадальной жены политика. Она умна, но не независима, посредник, но не манипулятор. Интересуется философией, но равнодушна к власти. «Настоящее чудо среди женщин» [56], признанная красавица, грациозная, с тонкими чертами лица и потрясающими волосами, она очень кстати недавно овдовела. Это именно то, что нужно в сложившейся ситуации: идеальный противовес Клеопатре, от которой, все надеются, она сможет оторвать Антония. Он и сам признает, что все еще находится в плену чар далекой возлюбленной. «Разум его еще боролся с любовью к египтянке», – говорит Плутарх. Это отлично осознают люди Антония и безжалостно подначивают его насчет египетского романа. По закону вдова обязана ждать десять месяцев перед новым браком, чтобы не было сомнений в отцовстве нового супруга. Однако все вокруг так истово надеются, что Октавия «принесет государству благоденствие и сплочение», что сенат спешно сокращает для нее этот срок. В конце декабря 40 года до н. э. начатые в Брундизии торжества перемещаются в Рим, где состоится свадьба Антония и Октавии.

В Риме тем временем не очень весело: город голодает, страдает от мародеров и крайне истощен. Однако особенно тяжело новость, должно быть, воспринимается в Александрии. Договоры 40 и 39 годов до н. э. не удивляют, но наверняка настораживают Клеопатру. Женитьбу Антония можно принять, а вот его союз с шурином – совершенно другое дело. Это идет вразрез с интересами царицы. Октавиан – ее заклятый враг, ходячее смертельное оскорбление, нанесенное ее сыну. Впрочем, она знает своего возлюбленного. Антоний вернется. И ей даже не нужно ничего предпринимать – за нее все сделают парфяне. Наверное, она испытывает странную, несколько противоестественную благодарность к этому народу, отвлекшему римлян от Египта. С помощью парфян ее значимость резко возросла: вряд ли Антоний справится со своей частью брундизийской сделки без нее. У Клеопатры имеются веские основания считать этот вновь обретенный мир шатким, если не сказать несерьезным. Антоний и Октавиан могут мириться сколько угодно, все равно вражда – как яростно доказывала Фульвия – никуда не денется. Египтянка может догадываться о точащихся топорах, хотя ей это и не нужно. У нее есть информаторы в окружении Антония, сообщающие в Александрию в мельчайших подробностях о заговорах и контрзаговорах, о схватках и пирах.

Она общается с Марком Антонием, по крайней мере, опосредованно – например, зимой отправляла к нему гонца. Парфяне прошли по Финикии, Палестине, Сирии и собираются в конце года напасть на Иерусалим. Ирод, тридцатидвухлетний иудейский тетрарх (или принц – Рим в следующем году сделает его царем), с трудом умудряется оттуда бежать. Он приводит семью в крепость Масада, а сам просит убежища у соседей. Однако те не хотят вызвать недовольство нападавших. Ирод добирается до Александрии, где Клеопатра устраивает ему грандиозный прием. Она знает его как азартного друга Антония и вассала Рима, но у нее имеется еще один повод к нему благоволить: отец Ирода дважды помогал восстанавливать власть Птолемеев – ее самой и ее отца. В 47 году до н. э. он лично возглавил стремительное нападение на восточной границе и привел египетских евреев на выручку Цезарю. Как и их отцы, Клеопатра и Ирод сначала были в стане Помпея, а потом переметнулись к Цезарю. Парфия – их общий враг.

К тому же Ирод – интересный собеседник, живой и легкий в общении, фанатичный в верности и чрезвычайно изощренный в искусстве преклонения. Очевидно, Клеопатра уговаривает бравого принца участвовать в военном походе – либо с ней в Эфиопию, либо с Антонием в Парфию. Нет ничего странного в том, что она предложила ему место в командном составе. Иудейские офицеры давно уже состоят на службе у Птолемеев, а Ирод – уникальный воин: превосходный наездник, умеющий с невероятной точностью метать копье. Он отказывается. В конце концов царица Египта выделяет принцу Иудеи галеру – кажется, она только и делает, что раздает направо-налево свои корабли, – на которой он отправляется в очень опасное зимой путешествие в Рим. Необычное проявление гостеприимства, особенно если учесть, что Ирод терпит кораблекрушение у берегов Кипра. (В Риме он появляется лишь несколько недель спустя, там его тепло принимают Октавиан и Антоний.) С самой критической точки зрения ее жест выглядит как диверсия. Как бы ни была она благодарна семье Ирода, ей не очень хотелось поощрять дружбу своего соседа с Антонием.

Мы не знаем, каким образом Клеопатра передала другую новость (и передала ли), которая, скорее всего, перебралась через Средиземное море раньше Ирода. В конце года у нее родилась двойня. Счастливый отец в это время либо уже женился на Октавии, либо собирался жениться на Октавии, однако детям не было дела до его славного прошлого. Давая им имена, царица не стала обращаться к отцовскому наследию: сына Антония она назвала Александр Гелиос, а дочь – Клеопатра Селена. Так наша героиня почтила одновременно солнце, луну, свою двоюродную бабку (выдающуюся царицу II века до н. э.) и величайшего в истории полководца, усмирившего в свое время всех, даже парфян: только она, единственная из правящих монархов, связана с ним через века. Активно запасаясь наследниками, Клеопатра, наверное, сделала для объединения Востока и Запада больше кого-либо после Александра Македонского. Кроме того, слова «солнце» и «луна» использовались при титуловании парфянского царя – возможно, Клеопатра и ему передавала послание. Что могло быть лучше, чем ознаменовать наступление золотого века рождением бога солнца? Нам ничего не известно о реакции на это известие Антония, но еще интереснее было бы узнать реакцию Октавиана. Вот таким кружным путем Клеопатра снова связала этих двоих мужчин – на этот раз через своих детей.

Ей не требовалось как-то специально афишировать рождение близнецов. Новость о том, что предприимчивая царица Египта родила сына Александра, отцом которого был Марк Антоний, а единоутробным братом – сын Цезаря, возглавила «горячую десятку сенсаций» 39 года до н. э. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы превратить Клеопатру, если воспользоваться более поздним оборотом речи, в «предмет сплетен всего античного мира» [57].

С 40 по 37 год до н. э. Клеопатра живет словно в греческой трагедии: все насилие творится за сценой. Она внимательно анализирует каждое приходящее из-за моря донесение. Благодаря Брундизийскому миру народ региона может облегченно выдохнуть, но от этого дыхания в Египте чувствуется холодок. Женитьба Антония – отличное решение для смертельно уставших жителей Рима. По всей Италии «все ликовали, как это бывает при заключении мира: ведь избавились и от местной войны, и от привлечения к военной службе сыновей, и от наглости гарнизонных войск, и от бегства рабов, и от опустошения полей, и от перерыва земледельческих работ, главным же образом – от голода, доходившего до крайности» [58]. Когда Антоний и Октавиан проезжают по стране, люди приносят им жертвы «как спасителям», как божествам – такая роль обоим по душе. В ознаменование мира возводятся статуи и чеканятся монеты. В эйфории долгожданного праздника туманятся грезами глаза и звучат удивительные пророчества. Внезапно занимается заря века всеобщего благоденствия и братства. Вергилий пишет свою «Эклогу IV», вероятно, по случаю свадьбы Антония и Октавии и точно – с надеждой на начало золотого века. Скоро должен родиться ребенок, который станет спасителем, возвестит новую эру и будет править миром добра, справедливости и изобилия.

Однако миру придется подождать исполнения этих замечательных предсказаний. Весной 38 года до н. э. у Октавии рождается дитя – увы, дочь, а не вожделенный сын. Парфяне тем временем продолжают продвигаться на запад, очень довольные, что могут пользоваться внутренними римскими раздорами. Клеопатра тоже внимательно наблюдает за приближающимися к ее границам захватчиками, которые явно не намерены останавливаться: империя их персидских предков включала в себя Египет. Антоний отправляет своего верного военачальника бить парфян, и тот настолько быстро и ловко расправляется с врагом, что в Антонии вскипает зависть к его славе. А в Риме снова начинаются голодные бунты. В предыдущих беспорядках Октавиана на Форуме окружила агрессивная толпа, поносящая его за разбазаривание народных средств. Он пытался что-то объяснить – в ответ в него полетели вывороченные из мостовой булыжники, и этот обстрел не прекратился, даже когда Октавиан был ранен. На помощь пришел Антоний и еле вырвал его из вопящей, изрыгающей проклятия людской массы. Он привел молодого Цезаря к себе домой: этот второй визит, надо полагать, сильно отличался от первого [59].

Однако брат жены Антония проявляет себя вовсе не сговорчивым партнером – об этом его предупреждала Фульвия и продолжает предупреждать Клеопатра, находящаяся в тысячах километров от любовника. Отношения у мужчин дружеские, как и положено родственникам. Однако Марк Антоний – герой войны, высшее лицо в государстве, любимец публики – постоянно проигрывает своему болезненному, но упрямому шурину. Вообще удивительно, что Октавиан все еще жив. Молодой человек уже несколько раз стоял у смертной черты. Беспрерывно кашляющий и чихающий, падающий в обмороки, не любящий воевать – казалось бы, ну какой из него соперник мощному, пышущему здоровьем, мускулистому Антонию? Октавиан – угрюмый, педантичный параноик. Он носит подкладки в обуви, чтобы казаться выше. И все-таки умудряется на каждом шагу удивлять Антония, который, лопаясь от самоуверенности и глядя на шурина свысока, регулярно поддается на его манипуляции. Он вовлечен в соревнование, которое даже не считает соревнованием, с «дерзким мальчишкой» [60], неизвестно откуда взявшимся. Антоний бесхитростен, о чем сам не подозревает. Октавиан напрочь лишен обаяния и тоже этого не осознает. Он потом будет хвастаться количеством триумфов, которые ему предлагались, но были им отвергнуты, – хвастаться своей скромностью. Антоний бы никогда не отказался от подобных почестей и охотно это признавал.

Каким-то образом Октавиан умудряется брать над старшим товарищем верх даже в безобидных играх на мастерство и удачу. Ставят ли они на боевых петухов, играют ли в карты, мечут ли жребий, решая политические вопросы, или бросают мяч, Антоний неизменно, непостижимо всегда оказывается в проигрыше. (Можно догадаться почему: Октавиан умеет любой исход трактовать в свою пользу. Если он слишком много проигрывает, то это лишь потому, что играет не осторожничая.) Клеопатра в свое время ввела в свиту Антония египетского прорицателя: в Риме многие верили, что астролог может предсказать карьеру человека так же легко, как солнечное затмение. Антоний делится с египтянином, составляющим его гороскоп, своим отчаяньем. Тот – либо искренне, либо желая услужить своей нанимательнице – честно говорит, что у Антония радужные перспективы, но его блистательное будущее затмевается молодым Цезарем. Проблема, объясняет он Антонию, в том, что «твой гений боится его гения, сам по себе он высокомерен и кичлив, но вблизи от него впадает в смирение и уныние» [61]. Ему следует держаться от партнера подальше. Такое объяснение кажется вполне резонным полководцу, который по-новому прислушивается к астрологу и по-новому смотрит на шурина. Прорицатель «советовал держаться как можно дальше от этого юноши» [62] – это похоже на завуалированное приглашение в Александрию.

Он добирается только до Афин, там зимует и обустраивает свой штаб на ближайшие два года. Зиму 39 года до н. э. Антоний проводит в основном как и предыдущую – в комфортном, культурном городе с чудесной архитектурой и изысканной скульптурой. Его военачальники воюют, а он лишь просматривает донесения. Он снова отказывается от своего образа. Посещает лекции и празднества в компании друзей и помощников либо проводит время в обществе Октавии, с которой, по-видимому, очень счастлив. Снова меняет пурпурный командирский плащ на восточные одежды. Снова восторженно играет в Диониса, своего любимого персонажа, а Октавию, которая быстренько родила ему вторую дочку, позволяет чествовать как Афину. Мы знаем, что все это доходит до Александрии – Клеопатра фиксирует каждую мелочь. И все эти игры должны казаться ей особенно обидными, потому что проходят по границе религиозной и имперской власти. И как же меняет человека место (или человек, находящийся рядом)! В 39 году до н. э. не будет никаких заламываний рук по поводу очередной разгульной зимы Антония. В Афинах он одевается как греки и кутит как греки, но под неусыпным контролем добродетельной Октавии. Тем более сложно критиковать его претензии на божественность, когда Октавиан ведет себя так же: закатывает костюмированный бал и сам наряжается Аполлоном. Однако только Антоний позволил себе построить хижину из веток, украсить ее барабанами, тамбуринами, зеленью, шкурами животных и другими атрибутами Диониса, и «лежа там с раннего утра, пьянствовал с друзьями» [63]. Он выписал музыкантов из Италии, чтобы они развлекали его в этой горной берлоге. А иногда перемещался вместе с декорациями на Акрополь, и «все Афины освещались тогда с крыш факелами» [64].

Шурин продолжает удивлять его своей способностью контролировать любой разговор. К тому же Октавиан, слывя человеком флегматичным и безупречно честным, умудрился в 38 году до н. э. выпорхнуть из своего брака в тот самый день, когда его жена рожала, и жениться на Ливии, которая уже шесть месяцев носила ребенка от предыдущего мужа. Эта женитьба возносит его на высшую ступень римской социальной лестницы и уравнивает на ней с Антонием (несмотря на родство с Цезарем, Октавиан не может похвастаться знатным происхождением). Он все время исподволь вредит родственнику и сбивает его с толка: обещает одно, делает другое. Если Антоний направляется на восток, Октавиан срочно вызывает его для совещания на западе – а сам не появляется. Он позволяет Антонию набирать войско в Италии, что неслыханно, так как это территория Октавиана. Весьма неустойчивое равновесие, но Антоний готов его поддерживать, глотая обиду и скрывая раздражение, хотя терпение его уже на пределе.

Нарыв прорывается в конце весны 37 года до н. э., когда двое родственников встречаются на юге Италийского полуострова, чтобы высказать напрямую накопившиеся за все эти годы взаимные претензии. Октавия в роли посредника произносит страстный монолог Елены Троянской. Ей совершенно не хочется наблюдать, как ее муж и брат истребляют друг друга. В итоге заключается Тарентское соглашение вместо истекшего договора о триумвирате. Антоний признается диктатором Востока на срок до декабря 33 года до н. э. Похоже, он удовлетворен. Во всяком случае, он наконец готов к парфянской кампании и едет теперь на восток, в Сирию. Октавия с дочерями сопровождает его до Западной Греции. Она снова беременна, и Антоний настаивает, чтобы жена сошла на берег – дальнейшее путешествие может ей повредить. А ведь под ее опекой шестеро детей, включая тех, что родились в их предыдущих браках. Он хочет, чтобы она не находилась в опасности из-за войны против парфян [65]. Все это так.

Если Октавиан – мастер ходить окольными путями, умеющий прикидываться союзником, не будучи таковым, то Антоний – гений перевоплощений, актер-трансформатор, способный молниеносно развернуться на сто восемьдесят градусов. Так было в Афинах: сегодня он бездельник, расслабленный посетитель какого-то празднества в компании супруги, игнорирующий любые общественные дела. Зато завтра, полностью переосмыслив свой образ и вытянувшись в струнку, он станет смекалистым бравым военным, человеком-вихрем, деятельным дипломатом, все время вращающимся в самом центре событий. Что-то с ним произошло в последние месяцы 37 года до н. э. Может быть, слишком много было оскорблений, разочарований и всяческих уловок, которые теперь переполнили чашу. Возможно, долго подавляемое отчаяние наконец выплеснулось наружу. Он солдат, славный поход которого все откладывается и откладывается. Один из его командиров одерживает на Востоке громкие победы, которые должны были по праву принадлежать ему. Возможно, он осознает, что его жена и шурин, сговорившись между собой, держат его под контролем, держат за дурака, и вероятность нормального союза стремится к нулю. Естественно, самый очевидный способ переиграть всех дома – великолепная победа за границей. Разбить парфян – значит уничтожить Октавиана, такая вот странная асимметричная бухгалтерия, чем-то напоминающая римские расчеты Авлета двумя десятилетиями ранее.

Плутарх иначе объясняет этот «разворот» в 37 году до н. э. Он признает зацикленность Антония на Парфии, однако у него в игру вступает и «страшная напасть, так долго дремавшая» [66]. Друзья Антония полагают, что за три с половиной года эта жажда отпустила его, уступив прелести Октавии, или хотя бы «окончательно успокоилась, усыпленная здравыми рассуждениями». В повествовании Плутарха страсть вдруг начинает тлеть, по мере продвижения Антония на восток разгорается и в конце концов вспыхивает яркими языками пламени. Не стоит забывать, однако, что Плутарх делал из жизни реального человека поучительную историю. Его Антоний – одаренный мужчина, разрушенный собственной страстью, и мораль здесь, пожалуй, важнее правдивых деталей. Как бы там ни было, прибыв в Сирию, Антоний игнорирует сигналы инстинкта самосохранения и здравые советы. Он отправляет гонца в Александрию. Он хочет, чтобы Клеопатра встречала его в Антиохии, третьем великом городе Средиземноморья. На этот раз она очень быстро откликается на его зов. А вскоре после прибытия пары в сирийскую столицу там выпускают монеты: на одной стороне изображен Антоний, на другой – Клеопатра. Неясно только, кто на аверсе, а кто на реверсе. И это будет главной загадкой семи грядущих смутных лет. Антоний никогда больше не увидит Октавию [67].

7. Объект сплетен для всего мира

Если я должен упомянуть и о доблести женщин, которые останутся теперь вдовами, то я выскажу все в кратком увещевании: быть не слабее присущей женщинам природы – великая для вас слава, особенно если возможно менее громко говорят о ней в среде мужчин в похвалу или порицание[94] [1].

Фукидид. «История Пелопоннесской войны», II.xlv

Ей не нужно на сей раз устраивать костюмированное представление. Клеопатра еще до своего отплытия этой осенью знала, что Марк Антоний держит путь на восток, чтобы Рим наконец мог свести счеты с Парфией – эту войну он откладывал уже четыре года. Об этой его навязчивой идее она помнит с их безумной александрийской зимы. Еще от Цезаря царица Египта могла слышать некоторые детали первоначального плана экспедиции. По пути к Антиохии Антоний перекраивает Малую Азию, отрезая царства от полуострова и раздаривая их тем, кому доверяет, и тем, кто его поддерживает. Устанавливает постоянную границу – двигаясь на восток, ему важно прикрыть тылы. С той же целью Антоний и Октавиан ранее организовали вотчину для Ирода, когда зимой он появился у них в Риме. Ирод, наполовину идумейских, наполовину арабских кровей, был далеко не самым очевидным кандидатом на иудейский трон: короны он добился благодаря упорству, а не происхождению. Ни один правитель не смог так красноречиво оправдать свою «неправильную» верность Кассию – недаром говорили, что Ирод «пролез» во власть [2]. Антоний знал его отца, еще одного друга Рима, и помнил Ирода подростком. Личные отношения сослужили добрую службу.

Оппортунист до мозга костей, Ирод – очаровательно безрассудный везунчик. Все свидетельствует о том, что в Риме попали под его обаяние, причем как Антоний, так и Октавиан. Это немудрено: дань из подданных он выбивает так же азартно и успешно, как мечет копье. У Ирода несомненный талант делать золото из воздуха (подданным хорошо знакомы его методы). Сенат единогласно «утвердил» его на роль царя Иудеи, после чего Октавиан с Антонием торжественно сопроводили на Капитолий. Антоний утверждает, что это назначение поможет ему в восточной кампании, и закатывает в честь новоиспеченного монарха большой пир. По мнению некоторых историков, своим троном Ирод не в меньшей степени обязан и Клеопатре: сенатом двигало не только его обаяние, но и страх перед ней. Лучше уж иметь двух монархов в том регионе, чем одного. Вполне резонно опасаться вассальной царицы богатого государства, единолично контролирующей поставки зерна в Рим [3].

Эта логика работает и на Клеопатру. В Египте Антоний может не опасаться восстаний. Только она способна силой своего авторитета править страной – вряд ли кто-либо другой справился бы лучше. В очередной раз царица уезжает из Александрии в уверенности, что ни один римлянин не разобьет Парфию – мощную, богатую, хорошо охраняемую империю – без финансовой поддержки Египта. Иначе говоря, она плывет на север мимо скалистых берегов Восточного Средиземноморья, вполне осознавая, что баланс сил изменился. Несмотря на браваду Антония и сильную армию, преимущество сейчас на ее стороне. Человеческое тщеславие мало изменилось за две тысячи лет, так что мы легко можем предположить, что помощники Клеопатры очень долго колдовали над ее внешним видом. Она не виделась с Антонием три с половиной года – любая женщина предпочла бы считать, что этих лет вовсе не было. Она наслышана об Октавии, круглолицей красавице с копной прекрасных блестящих волос. На этот раз царица обходится без роскошной одежды, инкрустированных драгоценными камнями подарков и тонн роз. У Клеопатры имеется кое-что получше. В эту поездку она берет с собой детей.

В Антиохии, уменьшенной и не такой помпезной версии Александрии, Александр Гелиос и Клеопатра Селена впервые встречаются с отцом. Он признает малышей своими. Должно быть, встреча эта трогательна и радостна. Антоний видит себя эллинистическим богом, он пробрался в династию Птолемеев, а дети его теперь стоят в очереди на египетский престол. Более того, один из них – сын, и это единственное, чего не смогла ему дать Октавия, идеал женщины во всех остальных отношениях (у Антония есть еще двое старших сыновей от Фульвии). Кое-кто впадает в крайность и считает, что во всем виновата исключительно Октавия: не могла, мол, произвести на свет наследника-мальчика и исполнить пророчество Вергилия о наступлении долгожданного золотого века – вот и толкнула мужа в объятия Клеопатры. Антоний любит детей и полагает, что их не может быть слишком много. Ему нравится говорить, что «многочисленное потомство и появление на свет будущих царей умножает знать» [4]. Вряд ли он из тех, кто может устоять перед лопочущим по-гречески трехлеткой, маленьким пухлым кудрявым богом в царских одеждах, который говорит ему «папа» и (если верить скульптуре) очень на него похож. Заявка на божественность – едва ли не главный его проект вот уже несколько лет. Он идет этим путем вслед за своим прославленным учителем с победы при Филиппах. Антоний обзавелся незаконными детьми и вполне законно надел, как выразился один современный историк, «домашние тапочки своего предшественника» [5]. Особенно подходят для этого декорации в Антиохии, красивом, хорошо снабжаемом городе на реке, раскинувшемся у подножия величественной горы, с белыми колоннадами улиц, множеством стадионов и садов, впечатляющими фонтанами и холодными родниками. Антиохия с мая по октябрь дышит свежим морским бризом, здесь солнечные безветренные зимы, чудесные термы и оживленный рынок. Столица Сирии всегда была расположена к Цезарю, который пожаловал ей статую самого себя в 47 году до н. э., когда приехал сюда, расставшись с Клеопатрой. И теперь город тепло принимает его знаменитого протеже.

Клеопатра наслаждается так долго откладывавшимся воссоединением семьи, но вкус политической победы еще слаще. Антоний внял совету, который она дала ему на той памятной рыбалке. Он наконец-то делает то, что, как она считает (и убеждает его так считать), у него получается лучше всего. Полностью отдавшись подобающему ему «рыболовному спорту», он способен вылавливать «города, провинции и царства». Действительно, «из его кармана острова и царства, как монета, высыпались»[95] [6], скажет позже поэт, – однако в этих манипуляциях с территориями просматривается железная логика. Он начинает приводить в порядок беспокойный Восток – задача давно назревшая и мало кому покорявшаяся. В краю разных культур и этносов, где альянсы зыбки – и где уже тридцать лет сопротивляются любым римским преобразованиям, – Антоний признает талант, ценит профессионализм и верность. И любит повторять, что «величие римской державы обнаруживает себя не в стяжаниях, но в дарениях» [7]. Объединяя разрозненные царства, он ловко сращивает территории и распределяет земли. Антоний «исправляет» географию.

Тут Антоний как рыба в воде и фактически непобедим. Никто не сомневается, что он вскоре одолеет ужасных парфян. Редко кому удавалось собрать войско «крепче, выносливее и моложе» [8]. Войско, «повергнувшее в трепет всю Азию» [9], никогда еще он не командовал такой великой армией, воинами, так беззаветно преданными своему великодушному, бесшабашному полководцу. Каждый из них готов жизнь отдать за его похвалу. Плутарх предполагает, что такую преданность порождают «знатное происхождение, сила слова, простота, широкая и щедрая натура, остроумие, легкость в обхождении» [10]. Антоний словно заражает всех своим энтузиазмом: вокруг него царит радостное возбуждение. Все любят получать подарки, а в щедрости он особенно силен. Это естественный побочный эффект его любви к большим семьям. В солнечной Антиохии – скорее всего, парочка поселилась во дворце на острове, укрывшемся в излучине тихой реки, – Клеопатра может себя поздравить. Теперь, после пяти лет хаоса и нестабильности, ясно: она поставила на правильную лошадку.

К сентябрьскому приезду царицы Антоний делает ей весьма экстравагантный подарок. Он не только признает трехлетних близнецов, но и обрушивает на их мать целый дождь из римских территорий. Он подтверждает ее власть над Кипром, который даже Цезарь так ей официально и не подарил. Наверняка и сейчас, спустя двадцать лет, воспоминания о потере Кипра и ее последствиях жгут гордую египтянку. Кроме того, к ней переходит богатая лесом Келесирия (часть сегодняшнего Ливана); плодородная Киренаика (в сегодняшней Ливии); щедрый кусок Киликии с ее кедрами (юго-восточное побережье Турции); частично Крита и все процветающее финикийское побережье, кроме двух городов. В некоторых случаях Антоний просто ликвидировал монархов (если нет нарушений закона, их всегда можно сфабриковать), чтобы передать их земли Клеопатре. К 37 году до н. э. она правит прибрежными территориями практически всего Восточного Средиземноморья: от современной Ливии в Северной Африки, далее вдоль Израиля, Ливана и Сирии – до Южной Турции. Исключение составляют лишь фрагменты Иудеи.

Военные нужды Антония и желание Рима поквитаться с Парфией – вот объяснение такому размеру дара. Кроме того, играет роль личность Клеопатры: она умна, надежна и обладает ресурсами. Это именно то, чего Рим хочет от своих вассальных правителей, у которых есть преимущество перед римскими ставленниками: им не надо платить. Что важнее, Антонию необходим флот. По условиям Тарентского договора он передал Октавиану сотню сияющих бронзой галер и десяток трирем. А Клеопатра умеет строить корабли. Неспроста он передал богатые лесом провинции монарху, имеющему возможность закупать древесину и превращать ее в отличные суда. В этом отношении никто на Средиземноморье не представляет для римского полководца такой ценности, как царица Египта [11]. Как признает Плутарх, эти дары – лишь часть того, что роздано разным восточным царям. Однако Клеопатра, в отличие от большинства правителей, продолжает сидеть на своем месте, в то время как Антоний регулярно опрокидывает троны прочих правящих династий. И дар она получает гораздо более щедрый, чем любой другой монарх [12]. В сентябре 37 года до н. э. она фактически восстанавливает могучую империю Птолемеев образца III века до н. э.

Недаром она провозгласила начало новой эры для Египта. Шестнадцатый год правления Клеопатры[96] теперь считается годом номер один, и эту двойную датировку она будет вести до конца дней своих. А заодно, в возрасте тридцати двух лет, Клеопатра изменяет свой титул. Среди множества нетривиальных привилегий египетской царицы право давать самой себе имена выглядит одним из самых важных, примерно как выбор соправителя или возможность распоряжаться собственным доходом. С этого времени она «Царица Клеопатра, Богиня, Младшая, Любящая Отца и Отечество». Клеопатра манипулирует терминами не менее ловко, чем всем остальным, и за этим титулом скрывается много смыслов. Так она возвещает не только начало новой эры, но и полноценную смену политического курса. Вероятно, последнее слово она добавила к титулу, чтобы развеять слухи из разряда «продалась римлянам» и показать подданным, что она в первую очередь их фараон[97]. Портреты на ее монетах продолжают линию предыдущих Птолемеев, и это успокаивает. Как ни назови, она остается самым могущественным персонажем на неримской сцене. Когда Антоний разгромит парфян, Клеопатра станет императрицей Востока. Многие прибрежные города это понимают и уже чеканят монеты с профилями их пары. Она может себе позволить торжествовать. На горизонте сейчас ни облачка.

Клеопатра не может дождаться возвращения в Александрию, чтобы отпраздновать там зарю новой жизни. Пожертвовав всем после Мартовских ид, она не просто восстановилась, но и стала еще сильнее. А что же ее подданные? Если не брать в расчет их национальную гордость, которую тешит причастность к новой зарождающейся империи, как они относятся к такому близкому сотрудничеству царицы с очередным римлянином? Недовольства нет и в помине. Ее народ сосредоточен на практических последствиях этой дипломатии. «Мне кажется, – считает один видный ученый, – что сердечные привязанности и дети женщины-фараона воспринимались людьми как дела божественные, а вопросы к царице у них возникали, только когда сборщики податей перегибали палку» [13]. Она красиво решила извечную политическую головоломку: помогла Риму без ущерба для Египта. Да, она согласилась содержать его легионы, но царица может это себе позволить, не обкладывая свой народ слишком тяжким бременем. И не нужно беспокоиться, что щедрые подарки Антония с тревогой воспримут в Риме: это же часть внешней политики. Это обогащает казну и защищает границы. В Египте популярность Клеопатры достигает пика.

Из-за этого подарка многие думают, что Марк Антоний и Клеопатра поженились той же осенью в Антиохии, – нелепое предположение, ведь Антоний женат. Многие также думают, мол, она точно указала, что хотела бы получить по такому случаю, и он повиновался. Ни то ни другое не подтверждается Плутархом, а он единственный источник сведений об их воссоединении – и к тому же такой, кто не пропустил бы подобного события. Он же только допускает, что Антоний признал детей, но это ни в коем случае не равносильно браку. Антоний, бесспорно, приобретает не меньше, если не больше, чем Клеопатра: даже Плутарх не может назвать альянс римского триумвира с богатейшей женщиной на свете ошибкой [14]. Его сиюминутные потребности идут рука об руку с ее далеко идущими имперскими амбициями. У нас гораздо меньше свидетельств ее мечтаний о свадьбе, нежели о землях. В 37 или 38 году до н. э. она, говорят, давит на Антония, уговаривая подарить ей всю Иудею целиком. Судя по всему, он отказывается. (Эту твердость часто приводят в подтверждение того, что она не могла делать с ним все, что хотела. Он не согласился, а значит, не потерял голову от любви. Однако так же вероятно, что она осознавала границы своих возможностей и никогда не просила отдать ей Иудею. Так что вопрос об эмоциональном состоянии полководца остается открытым.) Вряд ли царица станет торговаться о землях, хотя ситуация вполне этому благоприятствует: Антонию нужно финансировать кампанию, платить войску, поддерживать боеготовность флота. Клеопатре ничего такого не нужно. Она может диктовать условия.

Что бы между ними ни происходило на самом деле, остальные зависимые монархи в регионе уверены, что Антоний очень крепко привязан к Клеопатре [15]. Сложнее понять, что чувствует она, по крайней мере в 37 году до н. э. Однако пара намеков у нас есть. Неясно, случилось это до или после того, как Египет разросся до своих размеров двухсотлетней давности, до или после «обнуления» календаря, но известно одно: их снова влечет друг к другу так, словно они только-только встретились в Тарсе. Очевидно, присутствие Антония около нее значит для Клеопатры не меньше, чем его покровительство. В марте или апреле 36 года до н. э. они вместе едут по широкой дороге из Антиохии к границе Римской империи. Необязательные для нее сотни километров, да и попросту сейчас нежелательные: царица снова беременна. Они прощаются на берегу Евфрата, там, где река сужается, на территории современной Восточной Турции. По деревянному мосту он идет на землю парфян, чтобы вести свою великолепную армию в трудный поход на север, через широкие степи и скалистые горы. Клеопатра направляется на юг.

Она долго едет домой – своего рода триумфальный сухопутный тур по новым владениям. Многие приветствуют ее с радостью: некоторые деспоты, ликвидированные Антонием, чтобы освободить для царицы их троны, были в самом деле невыносимы. Например, одна из доставшихся ей территорий в районе Дамаска ранее контролировалась племенем безжалостных бандитов-лучников. Процессия ползет по пологим холмам и крутым скалам сегодняшних Сирии и Ливана, петляет по горным тропам, протискивается сквозь глубокие ущелья, карабкается вверх по отрогам Иудейских гор и оказывается наконец в Иерусалиме. Город, окруженный крепостной стеной с квадратными пятнадцатиметровыми башнями, – оживленный центр торговли и искусств. У Клеопатры есть дело к Ироду, который (хоть и весьма искушен в переговорах) не особенно спешит его обсуждать.

При их последней встрече Ирод был беженцем-просителем. Теперь он монарх, не вполне уверенно сидящий на иудейском троне: ведь чтобы править этим народом, ему пришлось сначала его завоевать[98]. Скорее всего, Клеопатра со свитой гостит в Верхнем городе, в резиденции новоявленного правителя, коллекционера недвижимости и человека, живущего поистине с птолемейским размахом, хотя его легендарный помпезный дворец на юге Иерусалима еще не построен. Сама царица говорит, что это больше похоже на крепость, чем на дворец. Клеопатра знакомится с обширной и шумной царской родней и вскоре вступает с ней в провокационную переписку. Ироду не повезло: он делит жилище с заклятыми врагами, в первую очередь – с надменной знатной тещей Александрой. Теща – лишь один из раздражающих факторов в этом преимущественно женском обществе: также тут проживают вкрадчивая мать Ирода, вечно недовольная, но верная сестра и красавица-жена Мариамма, вышедшая за него замуж еще подростком и почему-то никак не желающая примириться с тем, что Ирод умертвил половину ее семьи. И хотя Клеопатра помогла ему три года назад, хотя у них один покровитель, хотя они оказались в одной лодке, отважно блуждающей в бурных римских водах (и каждый делает все от него зависящее, чтобы сохранить свою уникальную страну, уберечь ее от хищных когтей разрастающейся супердержавы), ему не нужна еще одна властная женщина. К тому же она, в отличие от других, претендует на весомую часть его доходов.

У нас имеется всего один источник информации о визите Клеопатры, крайне враждебный к своей родной Азии, сильно увлеченный Римом и работавший в основном с трудами Геродота. Еврейский историк Иосиф Флавий напускает туману, но не может полностью скрыть факт: Ирод и Клеопатра провели некоторое время в компании друг друга, и часть этого времени пошла на согласование его обязательств. Антоний даровал Клеопатре исключительное право добычи на Мертвом море битума (того самого, из которого делают асфальт). Это пахучее черное вещество используется как строительный раствор, парфюмерное средство, инсектицид, а еще при бальзамировании и заделке швов. Плетеная корзинка или лодка, обмазанная битумом, не пропускает воду. Концессия весьма заманчивая. Также к Клеопатре отошли доходы от эксплуатации Иерихона, популярного зимнего курорта, утопающего в пальмовых рощах. Вполне вероятно, царица пересекла раскаленную пустыню, чтобы лично увидеть эти восемьдесят гектаров долины реки Иордан, где расположился еще один дворец Ирода. Все остальные запахи затмевает сладкий аромат бальзамических деревьев, растущих только в Иудее. Их масло, семена и кора бесценны. Это самый доходный экспорт региона. Иерихонские финики – лучшие в мире, из них делают самое дорогое из местных вин [16]. По сегодняшним меркам это все равно, как если бы Клеопатре не досталось ни клочка земли Кувейта, только доходы от его нефтяных скважин.

Для Ирода такая сделка крайне болезненна: Иудея – бедная страна, иссушенная солнцем и каменистая, здесь мало плодородных земель, нет порта, а население все разрастается. Их с Клеопатрой доходы даже сравнивать смешно. В то же время амбиций ему не занимать, он не желает быть «Царем пустыни» [17]. В споре об условиях Клеопатра не прибегает к своему испытанному методу ведения переговоров – женским чарам. Она безжалостна и беспощадна, и результат впечатляет. Иудейский царь согласен сдавать ей в аренду Иерихон за 200 талантов в год. Также он будет собирать монопольную ренту со своего соседа, набатейского царя. Таким образом Ирод освобождается от присутствия на его земле египетских сборщиков податей или военных. Больше никаких преимуществ у этих правителей-соседей нет: более того, оба они очень недовольны. Ирод должен выбивать деньги из монарха, который, во‑первых, не дал ему убежища во время нападения парфян, а во‑вторых, платить будет только под большим нажимом. Клеопатра сознательно и умело настроила двух ненавидящих ее мужчин, еврея и араба, друг против друга (Малих, набатейский царь, вскоре отомстит). Тем не менее Ирод соблюдает соглашение: понимает, что опасно «возбуждать и без того недовольную им Клеопатру» [18].

По всем же остальным меркам этот визит оказался неудачным. Двое прирожденных искусителей не смогли искусить друг друга. Возможно, Клеопатра держалась покровительственно с коллегой-царем. Как неустанно напоминает ему высокородная теща, Ирод – простолюдин. Да к тому же не совсем еврей, учитывая религию его матери. Для евреев он язычник, для всех остальных – еврей. Так что он находится в постоянном беспокойстве за свою власть, и это ощущение знакомо Клеопатре, и она на нем играет. Ее арамейский, наверное, лучше, чем его греческий; он младше ее на несколько лет и малообразован, слабо разбирается в истории и культуре и ясно это осознает (когда царь Иудеи через несколько лет решит исправить ситуацию, то наймет лучшего учителя с лучшей рекомендацией: тот учил детей Клеопатры). К тому же на фоне умеющей безупречно себя держать Клеопатры он выглядит неуклюжим, что вряд ли добавляет ему уверенности в себе.

Когда страсти бьют через край, может обнажиться обратная сторона великой аксиомы, известной каждому, кто занимается внешней политикой: друг моего друга – мой враг. Ирод должен испытывать к Клеопатре то, что неизбежно испытываешь к человеку, дворец которого намного круче твоего. Она, наверное, еще слишком разгорячена недавним успехом и не готова быть великодушной. Может быть, даже намекает, что положила глаз на землю Ирода. Трудно признавать долги, а тут каждый должен другому. Клеопатра спонсировала его переброску в Рим. До этого его отец примчался на помощь к Цезарю в Александрию. Так или иначе, известный затейник Ирод очень резко реагирует на свою гостью. Он организует в честь Клеопатры несколько пиров, и, уверяя советников, что сослужит службу обществу, предлагает им организовать ее убийство. Это легко сделать, пока она здесь, в Иерусалиме, полностью в их власти. Он избавится от ненасытного, коварного соседа, да и всем окажет услугу, и прежде всего Антонию: «Таким образом он полагал освободить из затруднения всех тех, кто уже испытал на себе гнет Клеопатры, равно как и будущие ее жертвы. Этим самым он думал оказать услугу самому Антонию, так как Клеопатра изменит ему, если только он очутится в каком-нибудь затруднении и обратится к ее помощи» [19].

Ирод в очередной раз подтверждает свой диагноз: как всегда у него, демоническая женщина наиболее сексуальна. Помимо всего прочего, жалуется он своим приближенным, египетская потаскуха «пыталась интимнее сблизиться с царем»! [20] Признаваясь, что влюбилась в него до безумия, она набросилась на него, потому что была «природою своею побуждаема к чувственным удовольствиям» [21]. Вообще-то Ирод имел возможность убедиться, что Клеопатра – жесткий переговорщик. А если тебя переигрывает женщина, очень удобно превратить ее в сексуального хищника, способного на несусветные бесстыдства, «рабыню сладострастия» [22] (кстати, у английских слов «алчность» (cupidity) и «похоть» (concupiscence) один латинский корень). Устояв перед ее непристойными предложениями, оскорбленный в лучших чувствах царь рассказывает обо всем друзьям. Распутство этой женщины доводит его до гнева.

Друзья его отговаривают. Это слишком рискованно – что Клеопатра, дальновидная и хорошо охраняемая, конечно же прекрасно понимает. Ему напоминают об изменчивой природе привязанности, подобная изменчивость может сыграть на руку позже. Во-первых, Антоний не оценит убийства Клеопатры, даже если ему прямо указать на его несомненную пользу. А во‑вторых, «его страсть к Клеопатре лишь еще более возгорится от сознания, что его лишили ее насильственным или коварным образом» [23]. Он сделается невменяемым и проклянет Ирода. Ирод не может тягаться с этой женщиной, самой влиятельной на сегодня. Так зачем опускаться до убийства?

Нет сомнений, Клеопатра слишком умна, чтобы пытаться соблазнить захолустного царька. Это ничего ей не даст. Вряд ли она польстится на вассала своего покровителя, еще менее вероятно, что бросится в его объятия сейчас, когда так очевидно беременна от Антония (уже почти настало лето). В Иерусалиме размещен римский легион – он охраняет трон Ирода. Сложно представить, что легионеры будут держать рот на замке. При всей своей артистичности, как покажет время, иудейский правитель плохо разбирается в человеческих отношениях. Приближенным с трудом удалось убедить его отказаться от планов убийства. Он не сможет защититься, если поднимет руку «на женщину, обладавшую величайшим значением своей эпохи» [24]. Ирод не может себе позволить ни навредить этой женщине, ни дать ей повод для ненависти к нему. Наверное, он смог бы как-нибудь пережить оскорбление, которое нанесли ему ее наглые домогательства?[99]

Если допустить, что об этих дискуссиях стало известно Клеопатре, легко представить себе, как они ее развеселили. Она знает, как предан ей Антоний. И вполне может сама задуматься об устранении Ирода, ведь только он мешает ей безраздельно властвовать на восточном побережье. Тем более его земля когда-то принадлежала Птолемеям. В конце концов друзьям удается его успокоить. Царь с подобающим почтением провожает царицу до египетской границы. Если она знает о его дружеских беседах (а наверняка знает), то, должно быть, путешествие в горячих песках протекает весьма напряженно. По крайней мере, таково оно для царя Иудеи. В Пелузии он прощается с Клеопатрой, глубоко беременной и обвешанной подарками. Как не похож предстоящий ей вояж в Александрию на тот, в который она пустилась с этой же точки в 48 году до н. э.

Ранней осенью, благословленной мощным разливом Нила, у нее рождается четвертый ребенок. В античном мире, наверное, как нигде больше, имя значит очень много. Она называет маленького сына Птолемей Филадельф – смелая отсылка к тем славным денькам III века до н. э., когда ее предки правили огромной империей. Такой же огромной империей правит она, Клеопатра, Богиня, Младшая, Любящая Отца и Отечество, сейчас, в 36 году до н. э.

К большому сожалению Ирода, ему не удалось легко избавиться от этой хваткой деловой женщины. Гостя при иудейском дворе, она обзавелась парочкой друзей, которым собиралась стать чертовски полезной. Вскоре после возвращения в Египет она получает послание от Александры, тещи Ирода. Хасмонейская[100] царевна встретила в египетской царице сочувствие – одного этого было достаточно, чтобы он возненавидел свою царственную гостью. Он позже заклеймит Клеопатру за хладнокровное уничтожение почти всей ее родни – сильное обвинение из уст человека, который взобрался на трон по трупам и еще будет проливать кровь десятилетиями – и при этом не может не завидовать египтянке. По большей части взаимная антипатия между ним и его тещей вызвана классовыми и религиозными различиями. Ирод не только «неправильный» еврей, но еще и наполовину идумей. Идумеи лишь недавно обратились в иудаизм, и евреи относятся к ним с пренебрежением. Напротив, семья жены Ирода происходит из старинной династии иудейского первосвященства – пост, по преданию передававшийся лишь потомкам Аарона, брата Моисея. В 37 году до н. э. Ирод назначил нового первосвященника «со стороны», хотя под рукой у него был очевидный и очень привлекательный кандидат: шестнадцатилетний брат Мариаммы, высокий, обезоруживающе прекрасный Аристобул. Ирод же предпочел отдать ничем не примечательному чиновнику эту высочайшую, желанную должность – любой ее занявший, едва облачался в положенные по сану одежды, сразу приобретал какое-то нездешнее могущество. Увенчанный диадемой с золотым шитьем, первосвященник служил своему народу в длинном гиацинтово-голубом хитоне, усеянном драгоценными камнями и обшитом кистями, к которым были подвешены маленькие золотые колокольчики. Две золотые застежки с большими камнями скрепляли на плечах разноцветную накидку с золотыми и виссонными нитями. Этих аксессуаров было достаточно, чтобы вызвать «страх и трепет, так что казалось, будто приходишь в иное место, вне этого мира»[101] [25].

Проигнорировав юного шурина, Ирод вызвал в доме настоящую бурю. Для Александры, дочери священника и вдовы царского сына, это назначение – «смертельное оскорбление». Через бродячего музыканта она уведомляет о своей обиде Клеопатру, чувствуя, что может рассчитывать на ее женскую солидарность, более того – на царскую женскую солидарность. Она знает, что Клеопатра еле терпит Ирода и что Антоний к ней прислушивается. Не могла бы царица Египта посодействовать, умоляет Александра, чтобы ее сын получил сан? Если Клеопатра и обратилась к Антонию, то у него, похоже, нашлись более важные дела, чем домашние дрязги дома Ирода. Он не пытается вмешаться, хотя позже в том же 36 году до н. э. шустрый Деллий приедет в Иерусалим совершенно по другому поводу. А Деллий, как мы помним, был человеком, убедившим Клеопатру ехать в Тарс. Мечтающая разделаться с зятем теща встретилась с неугомонным выдумщиком, другом императора. Дети Александры были на редкость красивы, по словам Деллия, «эти дети не человеческие, но от какого-нибудь бога» [26]. Эта необычная красота тут же запустила некие процессы в кипучем уме римлянина, как всегда бывало в подобных обстоятельствах. Он убеждает Александру заказать портреты Мариаммы и Аристобула и отправить их Антонию. Мол, увидев их, римский триумвир «не откажет ей ни в чем» [27].

Мать сделала, как он просил, что говорит либо о ее наивности, либо о чем-то более зловещем. Она могла почуять начинавшиеся козни за сто шагов и построить парочку самостоятельно, если в данный момент никто ничего не злоумышлял. Если верить Флавию, Деллий собирался порадовать Антония сексуальными партнерами обоих полов. Получив портреты, Антоний заколебался, во всяком случае в отношении Мариаммы. Он знал, что Клеопатра разъярится. Историк не уточняет, что должно было ее раздосадовать – моральные принципы или ревность. В любом случае простила бы она такое не скоро. Зато насчет Аристобула римлянин раздумывал недолго: судя по всему, он послал за ним сразу же. И тут вмешался Ирод. Он полагал, что не очень мудро отправлять самому могущественному из римлян поразительно красивого шестнадцатилетнего парня ради «эротических целей» [28]. Ирод собрал советников и семью и начал жаловаться на бесконечные интриги Александры. Она вместе с Клеопатрой хочет захватить его трон и посадить на него своего сына. Что ж, он готов поступить правильно и передать сан первосвященника Аристобулу. Деллий добился прямо противоположного своему плану: пост Аристобула не даст юноше покинуть Иудею и попасть в лапы алчного Антония или хитрой Клеопатры. В ответ Александра разрыдалась и стала умолять зятя ее простить. Она сожалеет, если совершила «что-то непристойное», что, безусловно, было следствием ее самонадеянности. Она преисполнена благодарности. Теперь она будет во всем ему повиноваться.

Однако не успел Аристобул щелкнуть застежками на своем первосвященническом одеянии, как его мать обнаружила, что находится под домашним арестом и круглосуточным надзором. Ирод по-прежнему подозревает тещу в измене. Александра взрывается негодованием. Она не собирается жить «в рабстве и [постоянном]» опасении [29] – и обращается к очевидному адресату. Клеопатра получает письмо «с горькими сетованиями на свою судьбу и с просьбой оказать ей посильную помощь». Снова вооружившись Еврипидом – «Не жене ль c женой делить ее труды и муки?» [30], – Клеопатра придумывает блестящий план побега и посылает корабль, чтобы доставить Александру с Аристобулом в безопасное место. Она готова предоставить им убежище. Александра велит приготовить ей два гроба (неизвестно, следует ли она тут совету Клеопатры или додумалась до этого сама). Они с сыном забираются внутрь, а рабы должны перенести их из Иерусалима к побережью, где уже ждет египетский корабль. Увы, один из рабов предает Александру, и Ирод возвращает обоих во дворец. И хотя очень хочет, он не смеет наказать тещу: боится разгневать Клеопатру. Так что царь просто устраивает громкий скандал с прощением в финале, а сам тихо клянется отомстить.

К октябрю 35 года до н. э. Ирод едва не лезет в петлю от семейных проблем. Теща выступает заодно с его главной соперницей. Шурин, имеющий гораздо больше законных прав на престол, пользуется опасной любовью у народа. Царю Иудеи невыносимо видеть, как юноша с поистине царственной статью и безупречно прекрасным лицом в своем величественном облачении служит у алтаря во время праздника Кущей (Суккот). Его подданные обожают первосвященника – в этом Ирод видит угрозу своей власти. Дома, с женой, у него тоже все ужасно: «ибо как велика была его любовь к ней, так же велика была ее ненависть к нему» [31]. В отличие от страшно порицаемой им за сластолюбие Клеопатры жена не проявляет никаких признаков распутства и даже берет привычку громко и горестно вздыхать, когда он пытается ее обнять. Он не может отомстить ее матери – она под защитой египетской царицы. Зато может отыграться на подающем слишком большие надежды брате жены. Одним не по сезону жарким осенним днем Ирод приглашает Аристобула в Иерихон, поплавать в дворцовых прудах, расположенных в тенистом парке. На закате они с приятелями Ирода дурачатся и предаются играм в прохладной воде, а в наступившей темноте, посреди веселья, приятели помогают юноше не всплыть. Семнадцатилетний первосвященник мертв [32].

Далее с обеих сторон наблюдается грандиозный парад фальшивых эмоций. Ирод организует пышные похороны, не переставая льет слезы и громко причитает. Александра же храбрится и молчит, обдумывая план мести за убийство сына. (Только Мариамма ведет себя естественно: прямо говорит о вине мужа, его матери и сестры.) Александра ни секунды не верит в несчастный случай – и снова пишет Клеопатре, которая снова ей очень сочувствует: какая трагическая и ненужная смерть! По возвращении своего возлюбленного из Парфии царица призывает его поквитаться с убийцей Аристобула. Несправедливо, горячо убеждает его она, «что Ирод, получивший от Антония без всякого со своей стороны права царскую власть, теперь совершает такие беззакония по отношению к настоящим царям» [33]. Это своего рода требование принять закон, который устанавливал бы карьерный «потолок» для каждого социального слоя и защищал монархов от посягательств самозванцев. Антоний во многом с ней согласен.

Правитель Иудеи не зря боится влияния Клеопатры: вскоре триумвир требует его к себе, на сирийское побережье. Ирод привык действовать подкупом да нахрапом и не тушуется перед авторитетами. Он больше склонен к веселой наглости. И хотя говорили, что он поехал к боссу, трясясь от страха, на самом деле ему удалось разрядить взрывоопасную ситуацию не хуже, чем Клеопатре в Тарсе шесть лет назад. Что, в свою очередь, может свидетельствовать об одном из двух: либо Антоний не умеет устраивать нагоняи вассальным монархам, либо он бессилен против тонкого подхалимажа. Эта встреча показала, что римлянин уж точно не марионетка в руках египетской царицы. Ирод приезжает с многочисленными дарами и объяснениями и ловко нейтрализует аргументы Клеопатры. Конечно, соглашается Антоний, «нехорошо привлекать царя к ответственности за то, что происходит у него в царстве (в таком случае он сам не желал бы быть царем), ибо те, кто предоставил царю его власть, должны предоставить ему и полное право пользоваться ею» [34]. Предположительно, он и Клеопатре говорит, чтобы она занималась своими делами и меньше лезла в дела Ирода – во всяком случае, так утверждает сам Ирод, хвастаясь немыслимыми почестями, которые оказывает ему Антоний. Они каждый день ужинают вдвоем. Римлянин приглашает его на важные совещания. И все это – несмотря на «прежние наветы» Клеопатры. Теперь они друзья. Царь Иудеи сообщает в письме домой, что отныне он будет защищен от «этой женщины» [35] и ее ненасытной жадности.

Насчет «этой женщины» Ирод несколько ошибается, а вот дома ему действительно удается более или менее утихомирить своих дам. Вскоре после того, как он вернулся домой, его маниакально мстительная сестра говорит, что ее муж и Мариамма в отсутствие царя завели интрижку. Для нее это верный способ разом избавиться от недружелюбной золовки и надоевшего мужа. Обвинение, идеально заточенное на то, чтобы выбить из колеи нелюбимого и до безумия влюбленного мужчину, срабатывает. Даже не удосужившись устроить хоть какое-то слушание, Ирод отправляет деверя на казнь. А заодно сажает в тюрьму Александру – на том основании, что она-то уж точно имеет отношение к его бедам. Царь Иудеи из тех людей, чью преданность можно купить, того же он ожидает от окружающих и бесконечно переписывает свое завещание.

Даже в отсутствие Александры Клеопатра продолжала вредить – или пытаться вредить – Ироду еще несколько лет. Считалось, что именно из страха перед ней он укреплял Масаду [36], запасал в крепости зерно, масло, финики и вино. Не мог спать спокойно, имея в соседках египетскую царицу[102]. А родственницы по-прежнему пылают ненавистью к его жене. Они докладывают ему, что она втайне отправила свой портрет Антонию. Ирод «легко доверял наушничаньям» [37] и всегда склонялся на сторону шептунов: ему нравилось убеждаться в собственных зловещих заблуждениях. Эта весть «как громом поразила царя» [38] и обострила ужас перед Клеопатрой[103]. Нет сомнений, это ее рук дело: «Ему казалось, что не только обладание женой, но собственная жизнь его подвержена опасности» [39]. Царь приговаривает жену к смерти. Когда молодую женщину ведут на казнь, к ней бросается ее мать, кричит, вцепляется в волосы. Ты, визжит она на дочь, порочная и дерзкая, недостаточно была благодарна мужу и полностью заслуживаешь такой судьбы. Мариамма спокойно проходит мимо. Ей двадцать восемь лет. Потом следует сюжетный поворот в духе раннего Шекспира – Ирод совершенно раздавлен ее смертью. Его страсть к Мариамме только усиливается. Он разговаривает с ней как с живой. Ему физически больно. Он испытывает страдания, которые его друзья предсказывали Антонию, если тот лишится Клеопатры. В конце концов он надолго уезжает из Иерусалима – забыться на охоте. В его отсутствие Александра вынашивает еще несколько заговоров. По возвращении он отправляет ее на казнь.

Весь 36 год до н. э. Марк Антоний докладывает в Рим о своих ошеломительных успехах в Парфии. В Риме в его честь устраивают празднества и приносят жертвы богам. У Клеопатры же, по идее, должна хорошо работать разведка[104]. Сама царица почти в двух тысячах километров от заснеженного театра военных действий, но все же ближе, чем Апеннинский полуостров. Она поставила все на победу Антония и вполне в силах наладить бесперебойную доставку донесений. Тем не менее ее, похоже, сильно удивил приезд под конец года в Александрию посланника от возлюбленного.

Привезенное им срочное требование явиться к триумвиру (а добиралось до Александрии послание почти месяц) не походило на все предыдущие: оно сразу положило конец веселью. Антоний и его войско вернулись, дойдя почти до Каспийского моря, сегодняшнего Северного Ирана. Конечно, в сравнении с подвигами Александра Македонского это лишь легкая прогулка, однако как-никак они проделали около 30 000 километров. Теперь лагерь стоит в маленькой деревушке к югу от сегодняшнего Бейрута, там прекрасная гавань, где Клеопатра без труда сможет пристать. Антоний умоляет ее приехать как можно скорее вместе с внушительным запасом денег, еды и одежды для воинов. Она никак не ожидала увидеться с ним так скоро: Парфию невозможно завоевать за несколько месяцев. Цезарь в свое время отводил на подобную кампанию минимум три года.

Плутарх говорит, что Клеопатра не спешила, но на самом деле неясно, действительно ли она тянула, или так только казалось Антонию, изнемогавшему от ожидания. Была зима. Холодные дожди и штормовые ветра терзали Средиземноморье. Ей предстояло собрать припасы и снарядить флот. Где-то достать или отчеканить достаточное количество серебряных динариев [40]. Плюс она только недавно родила. И подозревала теперь, что хороших новостей ждать не стоит. Антоний же не находил себе места от нетерпения и страшно нервничал, хотя Плутарх, возможно, путает причину и следствие, виня во всем нерасторопность Клеопатры: не она в действительности сводила его с ума. Триумвир пытался найти утешение в пьянстве, но вылежать целую пирушку ему не хватало терпения. Он то и дело вскакивал и бежал на берег, и все высматривал на горизонте египетские корабли – а так не ведут себя в дисциплинированном римском лагере, где принято трапезничать вместе. Плутарх порицает медлительность Клеопатры, но суть в том, что в сезон коротких дней и длинных ночей все требуемое было доставлено в лагерь. Она приехала, видимо, вскоре после 48-го дня рождения Антония и привезла с собой «много денег и одежды для воинов» [41]. И Платон, и Дион пересказывают слух: кое-кто утверждал, что она привезла одежду и провизию, а деньги Антоний раздавал солдатам из своих средств, говоря, что это подарок от Клеопатры – мол, она начала терять терпение из-за его одержимости Парфией. Как бы там ни было, он пытался купить их расположение к Египту, что явно считал делом первостепенной важности и совершенно не мог сейчас себе позволить.

У Антония хватает поводов для отчаяния и помимо медлительных египетских цариц. Не было никаких фантастических побед в Парфии. Была изматывающая война, а потом – катастрофическое отступление. Он с самого начала наделал стратегических ошибок. Учитывая размер своей армии и длину перехода, он не стал брать с собой осадные орудия. Обнаружить врага ему удавалось не всегда, зато врагу всегда удавалось обнаружить его: тучи умелых лучников и копейщиков беспрестанно нападали из засады на регулярные римские части. Антоний полагался на военную помощь армян, западных соседей парфян, и зря. Уже не в первый раз они заманили римлян в глубь пустыни и бросили их там [42]. Однако ни одна битва не стоила войску так дорого, как отступление. Пройдя в темноте без малого 50 километров, изможденные люди бросились к пруду с соленой водой. Изголодавшиеся, они стали есть ядовитые растения, это приводило к головокружению и рвоте. Начались конвульсии, дизентерия и бред. А что не удалось стоячей воде и ядовитым растениям, доделали жара Армении и беспрерывные снегопады Каппадокии. Бороды обрастали сосульками. Пальцы коченели.

Когда Антоний добрался до побережья Сирии и начал жадно высматривать на горизонте Клеопатру, он уже потерял почти треть своей блестящей пехоты и половину кавалерии. В 18 малозначащих битвах он одержал победу; в этом страшном бегстве потерял около 24 000 бойцов. Клеопатра в будущем будет удостоена сомнительного комплимента из-за его парфянских промахов. «И, верно думая лишь об одном – как бы провести зиму с нею вместе, Антоний начал поход раньше срока и далее действовал, ни в чем не соблюдая должного порядка, ибо уже не владел своим рассудком, но, во власти какого-то колдовства или же приворотного зелья, постоянно устремлял взоры к Египту и в мыслях держал не победу над врагами, но скорейшее возвращение» [43], – объясняет Плутарх. В который раз говорится, что Клеопатра спутала планы Антония. А может быть, в который раз Антоний напортачил, а виновата снова оказалась Клеопатра.

Кампания не только провальна, но и весьма показательна. Прославленного римского полководца многократно перехитрил враг и предал друг. Месяцы, проведенные в Парфии, гораздо больше говорят о его склонности доверять не тем мужчинам, чем любить не тех женщин. Антоний – человечный военачальник: «сочувствием к страдающим и отзывчивой готовностью помочь каждому в его нужде он вдохнул в больных и раненых столько бодрости», что еще неизвестно, кто был более готов биться за него насмерть – больные или здоровые [44]. Кажется, ему страшно не хватало мстительности. Армянский царь Артабаз когда-то подбил римлянина на поход против соседней Мидии (современный Азербайджан, земля неустрашимых племен и горных громад), после чего дважды его предал. Друзья советовали ему расправиться с царем, он отказался. И «ни словом не упрекнул Артабаза в предательстве, по-прежнему был любезен и оказывал царю подобающие почести» [45]. Он умел играть на струнах души. Однажды, когда требовалось выступать, а шансов выиграть бой было немного, он «потребовал темный плащ, чтобы видом своим вызвать больше жалости» [46]. (Друзья этого не допустили. Антоний в итоге явился перед войском в пурпурном плаще римского полководца.) Самой же большой жертвой кампании, пожалуй, пало его душевное спокойствие. По меньшей мере однажды он был на грани самоубийства. Только командующий армиями, в прошлом регулярно проявлявший изобретательность, доблесть и быстроту реакций, мог бы понять всю глубину его безысходности. Хуже того, провалив экспедицию, потеряв десятки тысяч человек, раздав остатки своего состояния и едва добровольно не лишившись жизни, в Сирии Антоний безрассудно [47] убедил себя, что, раз он спасся, значит, победил.

Таким его находит Клеопатра на сирийском берегу. Несмотря на хор голосов, кричащих, что она его обделила, благодаря ее приезду воины получили самое необходимое и приободрились. Она вновь играет в милосердную Исиду. Мы не представляем, как царица ведет себя с оторвавшимся от реальности Антонием. Наверняка ее потрясает, что стало за девять месяцев с боеспособной, прекрасно снабжавшейся армией. В лагере много споров и недовольства друг другом. Именно сейчас Клеопатра настаивает, чтобы Антоний наказал Ирода за его обращение с Александрой, а тот велит ей не вмешиваться – слышать такое царица Египта не привыкла. В сложившихся обстоятельствах ей должно казаться, что такого она не заслужила. Клеопатра несколько недель проводит рядом с возлюбленным среди установленных на равном расстоянии друг от друга палаток, в импровизированном римском городе, пока он обдумывает свои дальнейшие шаги. Он слышал, что после его отступления мидийский и парфянский цари повздорили, и мидийский царь (чьи земли граничат с Парфией) теперь предлагает Антонию объединиться против парфян. Новости его окрыляют, и он начинает готовиться к новому походу.

Клеопатра – не единственная женщина, пришедшая к нему на помощь. Еще у него есть очень преданная жена. Она просит брата разрешить ей помочь Антонию, тот охотно разрешает. Октавиан вполне может позволить себе отправить материальную поддержку зятю: его кампании прошли благополучно. А поездка Октавии – на самом деле ловушка. В 37 году до н. э. преемник Цезаря пообещал выделить зятю 20 000 человек для парфянского похода, в который тот тогда так и не собрался. Теперь вместе с сестрой он отправляет 2000 отборных, отлично вооруженных бойцов. Принять их – значит для Антония отказаться от 18 000 солдат, когда ему отчаянно необходимо пополнить ряды. Не принять их – значит оскорбить сестру своего конкурента. Октавиан, ищущий благовидный предлог для ссоры с зятем, не может упустить такой возможности: любое решение Антония будет неверным. По пути в Афины Октавия извещает мужа о своем приезде. У Диона Антоний и Клеопатра в это время уже в Александрии, у Плутарха – еще в Сирии. С уверенностью можно говорить лишь о двух вещах: во‑первых, эти двое вместе, а во-вторых, Антоний не разрешает жене приехать. Он настроен снова идти на Парфию. Понимая, что это только отговорка, Октавия отправляет к мужу его близкого друга, чтобы разведать обстановку и напомнить ему о собственных добродетелях. Что, спрашивает посланник, верный им обоим, должна она делать со всем добром, которое привезла? Она сейчас недалека от того, чтобы утереть Клеопатре нос – возможно, это и есть цель. У законной жены при себе не только хорошо вооруженная преторианская гвардия, но и огромное количество одежды, лошадей, вьючных животных, собственных денег и подарков для мужа и его командиров. Куда ей все это девать?

Она бросила перчатку, и Клеопатра ответила на вызов, хотя и не симметрично. В Октавии царица признает серьезную соперницу, причем подошедшую опасно близко. Ее доверенное лицо сейчас находится на территории Клеопатры. Она знает, что Октавия очень красива. Некоторые коварные римские мужчины, видевшие Клеопатру, вслух удивлялись выбору Антония. Они говорили, что «она и не красивее и не моложе Октавии» [48]. (Обе женщины и правда были одного возраста.) Царица опасается, что Октавия, «с достойною скромностью собственного нрава и могуществом Цезаря соединившая теперь твердое намерение во всем угождать мужу» [49], сделается совершенно неодолимой. Правительница, всегда добивавшаяся своего смелыми маневрами и холодным расчетом, здесь пробует – по крайней мере, так рассказывают – нечто совершенно другое. Она обращается к слезам – первому или последнему оружию в арсенале женщины, в зависимости от ситуации. Плутарх полагает, что Клеопатра просто симулирует безумную любовь к Антонию: римский историк отказывает ей даже в капле эмоциональной привязанности к своему мужчине. Если верить его версии событий (немного похожей на мультик), Клеопатра так же эффективна в роли женщины, как и в роли правителя. Фульвии она могла бы преподнести бесценный урок. Царица Египта не просит, не торгуется, не повышает голос. Она просто отказывается от еды. Выглядит угасающей от любви, совершенно измученной своей страстью к Антонию. (Голодовка – старый добрый трюк, к нему прибегала еще Медея у Еврипида, желая вернуть сбившегося с пути мужа.) «Когда Антоний входит, глаза ее загораются, он выходит – и взор царицы темнеет, затуманивается» [50]. Она все время плачет, но утирает слезы при появлении Антония. Конечно же не хочет его расстраивать.

Клеопатра редко действует в одиночку, и для этого «спектакля скорби» ей необходимы актеры второго плана. Ее приближенные трудятся день и ночь, в основном обрабатывая римлянина. Как он может быть таким жестоким, зачем «губит женщину, которая лишь им одним и живет»? Неужели не видит, в чем между двумя этими дамами разница? [51] «Октавия, говорили они, сочеталась с ним браком из государственных надобностей, подчиняясь воле брата, – и наслаждается своим званием законной супруги». Вряд ли она выдержит сравнение с Клеопатрой, которая, хоть и правит огромным царством, «зовется любовницей Антония и не стыдится, не отвергает этого имени». Она приносит благороднейшую из жертв. Забыв о своем царстве и многочисленных обязанностях, она погубила свою жизнь, последовав за ним как любовница. Как он может оставаться таким холодным? Между двумя женщинами нет соревнования. Клеопатра отдала бы все, «лишь бы только видеть Антония и быть с ним рядом, но, если отнять у нее и это, последнее, она умрет» [52], – это заключение поддерживается судорожными вздохами и истощением царицы. Даже ближайшие друзья Антония присоединяются к этому хору, очарованные Клеопатрой и, безусловно, хорошо изучившие его натуру.

На этой локальной «войне» случаются пусть не настоящие бои, но стычки, атмосфера вокруг римлянина и египтянки чрезвычайно накалена. Тактика срабатывает: Антоний тает. Ему льстят страдания Клеопатры и упреки друзей. Будучи человеком неукротимых страстей, он живо откликается на осуждение. Он отлично подчиняется – пожалуй, это самая подходящая для него роль [53]. Антоний верит, что она убьет себя, если он ее покинет. Сложно гневаться в таких обстоятельствах: у него на совести уже есть одна смерть верной и умной женщины. Что бы ни говорили об Антонии, никто не отнимет у него умения сострадать – это может подтвердить любой из его воинов. Он категорично отказывает Октавии. Она возвращается в Рим, где все, кроме нее самой, считают ее отвергнутой женой. Октавия не желает вдаваться в подробности оскорбительного поступка мужа, а когда брат велит ей освободить дом Антония, не покоряется. И снова в духе Елены Троянской она произносит пламенную речь: «Даже слышать ужасно, что два величайших императора ввергают римлян в бедствия междоусобной войны, один – из любви к женщине, другой – из оскорбленного самолюбия» [54].

Клеопатра далека от подобного самоотречения. К любви Антония прилагается египетская корона. Отдать римлянина Октавии – значит потерять все. Она все время виртуозно играет роль, и это стабильно приносит плоды. Отныне пара неразлучна, что Дион приписывает черной магии Клеопатры, а Плутарх – «власти какого-то колдовства или же приворотного зелья» [55]. Напротив, друзья Антония – и сама Октавия – признают вполне реальную привязанность. На их стороне и география. Антоний проводит с Клеопатрой зиму в Александрии, что при желании можно объяснить практической необходимостью – весной он снова собирается в поход на восток. Сейчас, в конце зимы 35 года до н. э., невозможно отрицать полнокровный роман, если под романом подразумевать похожее прошлое, одну на двоих семью, одну на двоих постель и одно на двоих видение будущего.

Великолепно исполненная Клеопатрой роль снедаемой любовью женщины отвлекает Антония от второй парфянской кампании, которую он откладывает, чтобы побыть рядом с ней. Она худа и бледна. Ее настроение тревожит его. В 35 году до н. э. она действительно нарочно срывает его планы. Успех в Азии для него, как всегда, крайне важен, если не сказать больше: пока он зализывал парфянские раны, Октавиан добивался одного успеха за другим. Он разбил Секста Помпея и отодвинул в сторону Лепида, подкупив и переманив к себе 18 его легионов. Теперь остались лишь Антоний и Октавиан. И только азиатская победа раз и навсегда докажет, что один из них достоин носить прославленный плащ Цезаря. У Антония есть еще и незаконченное дело к армянскому царю, которого он запоздало решил покарать за катастрофический исход военной операции. Принято считать, что Клеопатра посмеивалась над полководческими амбициями Антония и, уж конечно, предпочла бы направить его внимание куда-нибудь еще. Спору нет, Парфия не так ее волнует, как политика Рима: по большей части Египет огражден от вторжения с востока, но совершенно беззащитен перед Римом. Военная слава – никак не ее конек; в общем, вся эта парфянская затея, скорее всего, казалась ей бесполезной по множеству причин. Легко представить, как мог развиваться их спор (не забывая, что это лишь догадка). Самым правильным шагом стало бы для Антония возвращение в Рим, он не был там уже пять лет. Однако от этого шага Клеопатра, надо полагать, отговаривала его со всей пылкостью своей артистической натуры. Азиатская экспедиция будет стоить дорого, но, с ее точки зрения, поездка в Рим – к Октавии и Октавиану – обойдется бесконечно дороже.

Победа нужна Антонию как воздух. И еще ему очень хочется поквитаться. Стремясь отомстить с наименьшими (для себя) потерями [56], он отправляет своего неугомонного друга Деллия на восток, в Армению. Как обычно, у Деллия есть деловое предложение. На этот раз оно сводится к традиционному «дипломатическому компрессу». Не пожелает ли Артавазд, властитель Армении, сосватать свою дочь за шестилетнего сына Клеопатры и Антония, Александра Гелиоса? [57] Надо думать, Клеопатра одобрила сделку, благодаря которой один из Птолемеев мог сесть на армянский трон. Также это позволило бы заключить мирное соглашение с горной страной, ключевым соседом Парфии, к тому же имеющим здесь конфликт интересов. Хоть Армения и побывала в нескольких кампаниях союзником Рима, но все же исторически и культурно Парфия ей ближе. Однако предложение явно не кажется таким уж интересным Артавазду, гибкому и непоколебимому государственному мужу. Ни льстивые речи Деллия, ни взятки не производят на него впечатления. В ответ Антоний дожидается весны и нападает на Армению, которую очень быстро покоряет и объявляет римской провинцией. Это больше месть, чем победа; Армения – стратегически важное буферное государство, но никак (в отличие от Парфии) не грозная сила. Антоний знает, как нужен успех его парням, которые все эти месяцы стонали – мол, это из-за Артавазда они не взяли Парфию. В преддверии более масштабной кампании Антоний оставил основные силы своей армии зимовать в Азии. Сам же вернулся в Александрию с триумфом, привезя с собой не только набранное в Армении добро, но и царя, его жену с детьми и губернаторов провинций. Из почтения царскую семью он велит заковывать в золотые цепи.

На этот раз Клеопатра получает от любимого ликующее послание. К его возвращению она готовит экстравагантную церемонию. Похоже, берет пример с Антония: ее ближние родственники не были захватчиками, зато процессии всегда были «фишкой» Птолемеев. Охраняемые сфинксами улицы Александрии планировались специально для них, именно к ним восходит традиция римских триумфов. Триумф 34 года до н. э. – настоящая сенсация. Антоний отправляет пленников в город вперед себя, а сам въезжает следом в пурпурном плаще на колеснице. Они шествуют мимо мраморных колоннад и магазинов с навесами, по Канопской дороге, обочины которой заполнены ликующими зрителями. На подобных зрелищах как раз специализируются Птолемеи. Хотя к этому Антоний и Клеопатра добавили нечто новое. Добравшись с трофеями и пленниками до центра города, римский триумвир преподносит их в дар египетской царице, восседающей в церемониальном облачении на высоком золотом троне, стоящем на посеребренной платформе, в окружении боготворящих ее подданных.

Антоний всегда умел отдавать должное своим любовницам. Клеопатра получает не только всю его добычу, царскую казну и официальных лиц, но еще и гордого армянского царя с семьей в золотых веригах. Диссонирующая нотка звучит, когда перед царицей предстает моложавый Артавазд. Армянский царь не глуп и не прост: он автор исторических трудов и затейливых речей. Он годами ловко сталкивал лбами Парфию и Рим. Как и положено, пленный подходит к трону, но не встает перед Клеопатрой на колени и не признает ее главенства, а обращается к царице по имени как к равной. Физическая сила не помогает: несмотря на жесткое обращение, ни один представитель армянского царского семейства не падает ниц перед царицей Египта. (Интересно, что, несмотря на подобное поведение, Артавазду оставляют жизнь. В Риме пленному царю редко так везет, вне зависимости от его поведения.) Клеопатра впервые видит унижение венценосной особы и гордое сопротивление монарха. Немудрено, что это производит на нее впечатление. Дальше следует богатый пир для александрийцев с празднованием во дворце и множеством публичных увеселений. Царица раздает деньги и еду.

Военный парад для жителей города в новинку, хотя он имеет древние, как минимум раннептолемеевские корни. Такой роскошной церемонии еще не случалось. Через несколько дней александрийский гимнасий, находящийся в западной части города всего в паре минут ходу от дворца, до отказа заполняется людьми. Его величественные здания – городской центр интеллектуальной жизни и отдыха. Именно наличие гимнасия превращает городок в город. Этой осенью во дворе комплекса александрийцы видят еще одну серебряную платформу, на ней стоят два массивных золотых трона. На одном из них восседает Марк Антоний. Он обращается к Клеопатре «Новая Исида» и приглашает занять второй трон. Она является в полном обмундировании богини: ниспадающий складками до щиколоток бахромчатый хитон, на голове – традиционная египетская тройная корона или корона с кобрами и грифом [58]. В одном из источников Антоний предстает в образе Диониса, в золотой короне и с тирсом в руках [59]. Все это похоже на второй акт грандиозного спектакля, начатого в Тарсе, когда Клеопатру, двигавшуюся вверх по реке, всюду опережала весть: Афродита явилась, чтобы веселиться вместе с Дионисом на благо Азии.

Отпрыски Клеопатры занимают четыре маленьких трона у ног пары. Своим хрипловатым голосом Антоний обращается к огромной толпе. Его повелением Клеопатра отныне именуется «Царицей Царей» (на монетах она зовется «Царица Царей, чьи сыны Цари». С годами формулировки будут меняться, и на стеле в Верхнем Египте через четыре года появятся слова «Мать Царей, Царица Царей, Самая Младшая из Богинь»). Ее соправителя, тринадцатилетнего Цезариона, римский триумвир провозглашает Царем Царей, откровенный намек на титул армян и парфян. Все это Антоний делает от имени Юлия Цезаря, мужа Клеопатры и отца Цезариона – необычный случай хвастовства сексуальным багажом любовницы, имевшим место до тебя. Также от имени Цезаря он называет собственных с Клеопатрой сыновей Царями Царей, причем каждому дарует обширные территории: здесь весьма кстати приходятся их восточные имена. Когда подходит его очередь, вперед выступает маленький Александр Гелиос в свободных штанах и кафтане персидского монарха. На голове у него остроконечный тюрбан с павлиньим пером. Его владения простираются до Индии, он будет править Арменией, Мидией и – когда папочка наконец ее завоюет – Парфией. (Теперь он помолвлен с дочерью мидийского царя, давнего врага Артавазда.) Двухлетний Птолемей Филадельф, плод воссоединения Антония и Клеопатры в Антиохии, являет собой Александра Македонского в миниатюре. На нем высокие сапоги, короткий пурпурный плащ и македонская широкополая войлочная шляпа. К нему отходят Финикия, Сирия и Сицилия, земли к западу от Евфрата. Клеопатра Селена приобретает Киренаику, греческие территории в сегодняшней Восточной Ливии, тянущиеся на сотни километров вдоль пустыни. После раздачи каждый из младших мальчиков подходит поцеловать родителей. Далее Александра окружает фаланга армянских, а Птолемея – македонских телохранителей.

Так Антоний распоряжается восточными землями – в том числе теми, которые ему еще даже не принадлежат. Для молодой египтянки, четырнадцать лет назад контрабандой прорвавшейся в Александрию, чтобы вступиться за свою уменьшающуюся на глазах страну, это сенсационный поворот событий. Клеопатра стоит, божественная и непобедимая, не царица – императрица! А рядом – верховный римский главнокомандующий. Ее владычество простирается над обширными не воюющими тогда территориями Азии с установленными границами. Она под защитой римских легионов. Благодаря детям у нее теперь – по крайней мере, номинально – столько земли, сколько веками не принадлежало Птолемеям. На монетах, отчеканенных по случаю (кстати, Клеопатра – первое иностранное лицо, появившееся на римских монетах), она выглядит величественно и внушительно [60]. А еще она выглядит старше. Губы более объемные, лицо, а особенно шея – более полные.

Мы не знаем, кому из них, Антонию или Клеопатре, принадлежит идея амбициозной церемонии, которая войдет в историю как «александрийские дарения». Особенно сложно обнаружить отпечатки пальцев Клеопатры, их стерли неосторожные римляне. По крайней мере, основная идея действа понятна. На золотых тронах сидят те, кого даже самый уравновешенный современный историк называет «двумя самыми могущественными людьми в мире» [61]. Кажется, что вместе они возрождают, если не развивают дальше, мечту Александра Македонского о всемирной империи, разрушающей границы государств и объединяющей все народы Европы и Азии. Они провозглашают новый порядок. Клеопатра появляется на церемонии и на торжествах по всему городу не только как правительница, но и как богиня, с сыном божественного Цезаря по одну руку и Антонием-Дионисом – по другую. Тут же всплывают старые пророчества. Евреи соотносят правление Клеопатры с золотым веком и скорым приходом Мессии [62]. Царица Египта вполне соответствует указанным в пророчествах параметрам. Она возвысится над Римом ради лучшего мира. Да, в умении крепко спаять политику с религией ей точно нет равных.

Марк Антоний привык делать поспешные выводы, и дарения во многом – попытка выдать желаемое за действительное. Этот красивый жест, конечно, никак не отразится на «подаренных» землях, многие из которых управляются римскими проконсулами. Армянский царь все еще жив. Распоряжаться незавоеванной Парфией Антоний вообще не может. Двухлетний ребенок не способен управлять страной. При всем своем великолепии, при всем истинно птолемеевском размахе, церемония, скорее всего, была направлена не только на жителей Александрии. Они никогда не пройдут мимо пышного торжества, но к 34 году до н. э. подданным Клеопатры уже не нужны подтверждения ее умению править, или ее божественности, или ее превосходству, или даже роли Антония при ней. Для них он скорее Дионис, а не римский начальник. Возможно, любовники действовали в расчете на присмиревший, но все еще беспокойный Восток; возможно, Антоний хотел только проучить монархов, не повиновавшихся ему в Парфии. Или он вместе с Клеопатрой посылал весьма прямолинейное послание Октавиану, власть которого исходила целиком и полностью от Юлия Цезаря. Может, он и приемный сын Цезаря, но настоящий сын Цезаря, подчеркивали они, очень даже жив, почти уже взрослый и к тому же вдруг стал правителем огромных территорий. Это послание особенно важно, так как Октавиан, по слухам, весьма активно трудился за кулисами, чтобы подорвать усилия Антония в Армении [63].

Даже если они не транслировали ничего в Рим, все наши источники – римские. Невозможно сегодня распутать клубок их намерений. Невозможно услышать слухи, докатившиеся до Рима. Невозможно отличить правду от пропагандистских выдумок. Тем более что весь этот спектакль шел на языке Востока, а в 34 году до н. э. в Риме его не очень хорошо переводили. Антоний должен был понимать, к чему приведет педалирование вопроса об отце Цезариона. (И наверняка отлично понимал. Плутарх даже не упоминает об этих взрывоопасных деталях.) У Октавиана имеются причины демонстрировать оскорбленное достоинство, а также разыгрывать карту этой чуждой Риму помпезности. Может ли он не воспользоваться возможностью и не осмеять весь этот могучий символизм, не превратить военный триумф и царственную церемонию в пьяную пирушку и показушную, глупую костюмную драму? В конце концов, нельзя чествовать Юлия Цезаря в Александрии. Нельзя устраивать триумф вне Рима, вдали от римских богов. И вообще, с какой стати праздновать победу над Арменией, когда Парфию-то никто так и не завоевал?

Что бы Антоний ни хотел донести, дарения он задумал как официальную акцию. В Рим отправлены отчеты о триумфе и церемонии – на ратификацию. Тут вмешиваются его преданные друзья, понимающие, какая будет реакция. Антоний предстает «полным показного блеска и гордыни» [64], а именно за эти преступления и поплатился жизнью Цезарь. Похоже, он намеревался ослепить своих соотечественников великолепием представления, забыв, как работают законы оптики. Из-за блеска золотых тронов Риму пришлось прикрыть глаза. Привыкший к четким формулировкам римский мозг не мог постичь его странной двойной роли: на западе Антоний главнокомандующий, а на востоке – монарх? Он опасно смешивает метафоры. Если Клеопатра – царица этих территорий, то какая же роль у римского главнокомандующего? В конце концов, Антоний ничего не оставил себе. Титул же Клеопатры нелепо, непомерно велик, это оскорбляет не только Рим, но и других монархов. Она давно уже занимает особое положение среди вассальных монархов Рима. Она превосходит их и богатством, и влиянием. Да и отношения между Антонием и Клеопатрой представляют проблему. Что иностранка делает на римской монете? Не очень красиво, что Антоний делит динарий не с женой, а с какой-то сомнительной женщиной. Похоже, он отдает римские земли иностранке.

Только один человек желает, чтобы о проделках Антония стало известно широкой публике. Октавиану не удалось предать отчет огласке, хотя он и сумел пресечь слухи об армянской победе соперника. Он не собирается разрешать Антонию триумф в Риме, где это очень много значит. Возможно, дарения были всего лишь александрийским пусканием пыли в глаза, птолемеевским хвастовством, провокационным размахиванием символами, Антониевой версией установки золотой статуи Клеопатры на Форуме. В лучшем случае празднование было неуместным. В худшем – пощечиной Октавиану, дерзкой демонстрацией силы. И вряд ли вообще играло роль, что конкретно Антоний имел в виду, когда устраивал этот спектакль, – важно, как это все выглядело в Риме. А в Риме оно выглядело именно так, как того хотел Октавиан: глупым жестом, комичной чрезмерностью двух немного помешанных, опьяненных властью распутников – очередной «дионисийский кутеж, заправляемый восточной шлюхой» [65]. Вместе с александрийскими дарениями великодушный Антоний много чего отдал – и особенно Октавиану.

8. «Недозволенный блуд и потомство помимо супруги»

Слава худая мгновенно приходит, поднять ее людям

Очень легко, но нести тяжеленько и сбросить непросто.

И никогда не исчезнет бесследно молва, что в народе

Ходит о ком-нибудь: как там никак, и Молва ведь

богиня[105] [1].

Гесиод. «Труды и дни», 760

35-й день рождения не сильно изменил жизнь Клеопатры, продолжающую складываться невероятно удачно: наступающий год обещает стать одним из самых успешных за все время ее правления. При помощи своей необычной интернациональной семьи она искусно уладила проблему с Римом, закрыла вопрос совместного правления и развернула в обратную сторону нехорошую тенденцию к сокращению владений империи. Ей больше не нужна поддержка иностранных войск. Никто в Александрии уже не смеет осуждать ее за слишком близкое общение с римлянином – царица приручила этого могущественного человека и расширила территорию Египта за счет его щедрых дарений. Что, конечно, прибавило ей народной любви. Ее судоверфи работают на полную мощность, и флот Антония увеличился вдвое. Государственные доходы растут. От Дамаска и Бейрута на востоке до Триполи на западе монетные дворы неустанно чеканят ее царственный профиль. Она воплощает собой предсказание поэта III века до н. э., согласно которому явится один из рода Птолемеев – защитник и собиратель земель египетских – и обставит всех: «Прочих владык он своим превосходит несчетным богатством, столько сокровищ отовсюду к нему притекает»[106] [2].

Антоний исполнил ее заветное желание: после торжеств не вернулся в Рим, где мог бы пополнить армию новыми рекрутами и поколебать позиции Октавиана. И даже не поехал в Антиохию, откуда было бы удобно выдвинуться на восток. Вместо этого он решил провести еще одну зажигательную зиму в Александрии, активно примерявшей статус столицы новой империи. Вот яркая тому иллюстрация: в это время Клеопатра как раз въезжает в только что возведенный Цезариум, ее громадную прибрежную резиденцию – вольную интерпретацию Римского форума. Эта александрийская помесь египетского и греческого стилей звенит от золота и серебра, лопается от картин и статуй, к тому же здесь «портики, библиотеки, священные рощи, ворота, просторные дворы – все, чем создается роскошь и красота»[107] [3]. Клеопатра стоит во главе могучей державы – именно такое будущее еще сто лет назад предрекал Египту один нервный римлянин, если бы были достойные правители [4].

Клеопатра окружена опытными советниками и преданными римлянами, ее семья разрастается: теперь в нее влился еще и юный Марк Антоний Антилл, старший из двух сыновей Антония и Фульвии. К образованию детей царица подходит серьезно: накануне Дарений она частично поручила их воспитание Николаю Дамасскому, сыну богатого дипломата. Он на несколько лет младше ее, краснощек, вежлив и почитает Аристотеля. Бойкий рассказчик, Николай – еще и хороший логик и тот, кто способен красиво и убедительно закончить вашу речь, если вы вдруг разрыдались на полуслове и не можете продолжать [5]. Он переезжает во дворец. Под его присмотром дети Клеопатры изучают философию и риторику, но более всего – историю, которую их новый наставник почитает «истинным учением королей». Однако при всем своем веселом нраве Николай остер на язык и не дает молодежи расслабляться. В его понимании «отдыхать» – это добавить еще 25 к 140 томам уже написанной им «Полной истории Древнего мира» (сам автор сравнивал этот труд с подвигами Геркулеса). А вокруг – бесшабашный праздник и безостановочное веселье. Новые при дворе люди с головой бросаются в этот водоворот. Луций Мунаций Планк, один из ближайших советников Антония и бывший легат, приходит на званые ужины в чем мать родила, но с ног до головы покрытый синей краской. И развлекает гостей, изображая морского демона – прыгает на коленях, облаченный лишь в рыбий хвост да корону из тростника [6].

Тяга сорить деньгами как заразная – или скорее наследственная – болезнь. На одном из ужинов юноша из свиты Антилла начал вдруг упражняться в софистике, причем вел себя грубо и никак не умолкал. Другой юноша (недавний ученик медика, тот самый, кому довелось побывать на кухне у Клеопатры) остроумно поставил его на место, чем привел Антилла в неописуемый восторг. Он царственным жестом указал на украшавшие зал золотые кубки тонкой работы и воскликнул: «Все это я дарую тебе, Филот!» Так самый находчивый из гостей стал счастливым обладателем коллекции дорогой старинной посуды. И напрасно он не воспринял всерьез слова молодого «мажора»: ее полную стоимость ему выплатили сразу после пира [7]. По всему городу гремела музыка и не прекращались театральные представления. Неведомый остряк-каменщик оставил нам собственную интерпретацию искрометного союза Антония и Клеопатры: сохранилась надпись на базальтовом пьедестале – предположительно от памятника Марку Антонию, – датированная 28 декабря 34 года до н. э. Похоже, жители Александрии отлично чувствовали свою царицу: кутила Антоний воспет в камне не как «неподражаемый прожигатель жизни», а как «неподражаемый любовник» [8].

Однако, несмотря на буйное веселье, и о делах не забыто. Клеопатра по-прежнему принимает петиции и посланников, участвует в религиозных обрядах, вершит правосудие. Она присутствует на экономических диспутах, внимает советникам и украшает своим присутствием многочисленные александрийские праздники. Государственные дела постепенно становятся египетско-римскими делами. Римские легионеры уже давно квартируют в Египте, а на щитах римской охраны царицы, как утверждает один источник, красуется ее имя [9]. Теперь по взаимовыгодному договору судьбы Рима решаются в Александрии, а не наоборот. В 33 году до н. э. Клеопатра своим указом предоставляет существенную налоговую льготу одному из военачальников Антония [10]. Публий Канидий воевал в Парфии и отличился в Армении. За выдающиеся заслуги Клеопатра освобождает его от уплаты экспортной пошлины на десять тысяч мешков муки и импортной – на пять тысяч амфор вина. Отныне ему пожизненно не нужно платить земельный налог, такой же привилегии царица удостаивает и арендаторов его земель. Даже скот Канидия не подлежит налогообложению, реквизиции, конфискации [11]: так проще всего укрепить лояльность людей Антония и держать их рядом на тот фантастический случай, если колдовского очарования Александрии окажется недостаточно. И это намного более эффективный способ умасливать строптивых римлян, чем привычные взятки. Царица Египта и римский триумвир неразлучны. Клеопатра регулярно посещает вместе с ним рыночную площадь, «присутствует с ним на празднествах и судебных слушаниях» [12]. По совету правительницы он становится во главе гимнасия, как прежде в Афинах. Будучи неформальным лидером греческой диаспоры, участвует в управлении ее финансами, школами, спортивными состязаниями. Позирует с Клеопатрой художникам и скульпторам: он Осирис-Дионис, она – Исида-Афродита. В середине 33 года до н. э. Антоний снова идет на Армению и заключает мир с царем Малой Мидии: теперь они союзники в борьбе с парфянами и, если понадобится, с Октавианом. Азия притихла. В Александрию триумвир возвращается с мидийской царевной Иотапой, которой предстоит стать женой Александра Гелиоса.

По крайней мере одну мысль Антонию и Клеопатре удалось донести до Октавиана абсолютно четко. Что бы они ни задумывали на Востоке, он в их планы не входит. Мужчины все еще общаются, и довольно близко. Между ними постоянно снуют гонцы. Они продолжают переписываться с общими друзьями. Их триумвират держится до конца 33 года до н. э. (они отделались от Лепида и неуправляемого Секста Помпея: последний разгромлен Октавианом и казнен, скорее всего по приказу Антония). Антоний считает себя неуязвимым и отправляет коллеге-сопернику еще одно послание. Он готов отказаться от власти и восстановить республику, если Октавиан сделает то же самое. Возможно, Антоний блефует. Возможно, растрачивает остатки политического капитала. Его мало волнуют римские титулы и состав римского правительства: он прекрасно себя чувствует на Востоке, где, похоже, собирается остаться. Ответ приходит незамедлительно, чего он, возможно, и ожидает. Уже давно понятно, куда ведут все его последние действия: долгий александрийский отпуск, унижение Октавии, признание Цезариона. Наверняка друзья подробно информируют их с царицей о настроениях в Риме. В начале года Октавиан прямо и очень жестко нападает на Антония в сенате. С этого времени становится невозможно понять, что больше соответствует истине: дикая экстравагантность Александрии или ее римская версия; непомерные амбиции Клеопатры или их римская версия; любовь Антония к Клеопатре или римская версия этой любви. Нет сомнений, дворец Клеопатры – самое роскошное здание в Средиземноморье 33 года до н. э., но никогда еще он не казался таким величественным, как этой зимой из Рима.

У Антония и Октавиана за годы скопились тонны претензий друг к другу, и теперь, когда открылись шлюзы, на волю вырвался пенистый бурный поток. Один обвиняет другого в незаконном присвоении земель. Октавиан требует своей доли армянской добычи. Антоний огрызается, что его ветераны не получили ничего от распределенных Октавианом земель в Италии (тот отвечает, что, если его зятю нужна земля, он всегда может распотрошить Парфию – очень жестокое обвинение). Октавиан осуждает Антония за убийство Секста Помпея, которое сам же недавно праздновал в Риме после своей победы над ним[108]. Антоний ругает шурина за незаконное отстранение от дел Лепида. И что случилось с его, Антония, правом набирать рекрутов в Италии? Октавиан давно уже фактически это право отобрал вопреки мирному договору, и Антонию приходилось комплектовать армию в Греции и Азии. И коли уж на то пошло, где остатки флота, который Антоний ему передал четыре года назад? И 18 000 бойцов, обещанных взамен? Вот он, Антоний, свято придерживался договора. Октавиан же – нет, он постоянно вызывал зятя на встречи, а сам не являлся. Как всегда, ничто не работает так безотказно, как переход на личности, – и чем хлеще оскорбления, тем лучше. Антоний начинает смеяться над скромным происхождением своего конкурента. Мол, предки Октавиана со стороны отца плели веревки и давали деньги в рост, а в роду у матери были пекари и владельцы парфюмерных лавок. Для полноты картины он приплел сюда еще и африканского деда. Хуже того, выскочка Октавиан имеет претензии на божественность. Когда в Риме начались перебои с зерном, он и его жена Ливия закатили богатый пир. Гости съезжались в костюмах богов и богинь. Еда была неприлично изысканна, а Октавиан лежал во главе стола в образе Аполлона. К тому же он трус! В битве при Филиппах он исчезал и не показывался целыми днями! За него бился талантливый Марк Агриппа. Видимо, чтобы отвлечь внимание публики от Клеопатры и забыв про собственные планы на мидийскую царевну, Антоний высмеивает попытку Октавиана выдать дочь за варвара ради политического альянса. Не все обвинения лживы или новы. Некоторые бережно извлечены из архивов 44 года до н. э., когда счет Антониевых грехов, ведшийся Цицероном, был так велик, что все признавали: ни один человек никогда не сможет понести за них адекватное наказание [13].

Где Антоний предполагает у Октавиана страх, Октавиан подозревает у Антония алкогольное безумие. Здесь Октавиан в более выигрышном положении: он мало пьет или, во всяком случае, так сам себя подает. Да и веселиться в Александрии умеют намного лучше, чем в Риме. К тому же история на стороне Октавиана. Легко заявлять, что Антоний ушел в запой, когда Октавиан сидит в Риме, а Антония в Риме нет. В свою защиту Антоний пишет сатирический памфлет «О его пьянстве». В общем, 33 год до н. э. можно назвать звездным для поэтов, памфлетистов, апологетов, граффитистов и всех любителей праздной болтовни и бредовых небылиц. Интриговать лучше получается у Октавиана, но оба они демонстрируют не знающий жалости талант унижать ближнего. Октавиан прибегает к неприличным виршам. Антоний распространяет клеветнические листовки. И каждый использует пропагандистов. Многие вещи, ранее считавшиеся приемлемыми, вдруг оказываются возмутительными. Антоний возглавил гимнасий в Александрии – это неслыханно! Хотя, когда пять лет назад он сделал то же самое в Афинах, при Октавии, это было нормально. Также и роман Антония с Клеопатрой еще недавно считался неисчерпаемым источником скабрезных застольных шуток – например, летом 39 года до н. э., на празднестве близ Неаполя, остроты о египетской царице становились особенно рискованными «в самый разгар угощения» [14]. Больше никто по ее поводу не смеется.

Удары сыплются и выше, и ниже пояса. Антоний с Октавианом задействуют обычный набор «непростительных грехов» из арсенала школьника: женоподобие, содомия, трусость, слишком усердное (или, наоборот, не слишком усердное) соблюдение правил личной гигиены. Октавиан – «хлюпик» [15]. Антоний – «старикашка». Он уже не может победить нигде, кроме конкурса экзотических танцев или эротической живописи. Антоний на это: а Октавиан зато спал со своим знаменитым двоюродным дедом! Как иначе объяснить это неожиданное усыновление? Октавиан парирует сенсацией еще более жесткой и актуальной, пусть и совершенно ложной: Клеопатра никогда не спала с его двоюродным дедом, так что Цезарион не сын божественного Цезаря! Он даже нанял отдельного сочинителя пасквилей, чтобы распространять эту новость. Антоний критикует спешную женитьбу Октавиана на Ливии, глубоко беременной от другого мужчины, и обрушивается на шурина за манеру уводить чужих жен прямо из-за банкетного стола. Клеймит широко известное (и, скорее всего, выдуманное) пристрастие Октавиана бесчестить специально поставляемых ему девственниц. (По словам Светония, Октавиан соблазнял с умом. Он охотился на жен своих врагов, чтобы выяснять, что говорят и делают их мужья) [16]. В отношении порочности конкурента Октавиану даже не нужно прибегать к выдумкам. У него в руках серьезное оружие. Поправ римские обычаи и безупречную римскую жену, его коллега-триумвир развлекается в чужой стране с царицей-хищницей, из-за которой потерял голову, покинул свою прекрасную родину и растратил остатки благородства, присущего настоящему римлянину. Какой уважающий себя гражданин Рима, сказал когда-то Цицерон, будет так глуп, что предпочтет «презренное богатство и страсть к деспотизму неколебимой и бессмертной славе?» [17] Во многом их состязание сводится к противостоянию величия и мачизма.

В какой-то момент Антоний отвечает Октавиану лично, от этого письма остался лишь клочок. Он вовсе не похож на человека, рвущегося в бой. Или на человека, свихнувшегося от любви. Сохранившиеся семь строчек, посвященные Клеопатре, на сегодня переведены самыми разными словами, от туманных и рискованных до скабрезных. Последние – самые точные. Тон Антония обычен для Рима, где высшие сословия вступают в брак, исходя из политических и финансовых соображений, а секс может случиться где угодно. Что, спрашивает Антоний в 33 году до н. э., такое нашло на Октавиана? С чего он так разнервничался? Из-за того, что шурин его «живет с царицей»? [18] Октавиан и сам не образцовый муж, как оба они знают[109]. И не невинный агнец. Он от души развлекался во время их, как Антоний это называет, «любовных приключений» [19]. В конце концов, это только секс, ничего нового. Октавиан отлично знает, что Антоний в отношениях с Клеопатрой уже девять лет (он считает с Тарса). Не совсем ясно, хочет ли он придать им законный вид или, наоборот, преуменьшить их серьезность. После строки про сожительство с царицей следуют слова, которые можно трактовать и как «она моя жена», и как «она моя жена?». Учитывая бойкий темп письма, можно предположить, что Антоний старается умалить значение этой связи. В конце концов, он все-таки пишет своему шурину. Возможно, вот что подразумевается: «она же не жена мне, так?» В любом случае это риторический вопрос. «Да и какая, в сущности, разница, с кем ты и где путаешься?» [20] – заключает Антоний. Можно как угодно камуфлировать перевод последних слов, но выбранный им глагол употребляют по отношению к царству животных. Непонятно только, много ли общего семь этих вульгарных строчек имеют с реальностью; то, что дошло до нас, вполне может быть парафразом, более сальным, чем оригинал. Даже если не брать во внимание Октавию, Антоний и Клеопатра не женаты по римским стандартам, и Клеопатре прекрасно это известно. В любом случае здесь она входит в лучшую свою роль (или ей эту роль навязывают). Октавиану не требуется больше ничего, чтобы нанести удар своему конкуренту. Судя по дошедшим до нас фрагментам, именно он превращает александрийскую идиллию в банальную интрижку.

Покуда время течет, приближая окончательный крах триумвирата, Антоний и Клеопатра срываются с места и едут в Эфес. Эфес был первым городом, признавшим Антония как земное воплощение Диониса, встретившим его радостными криками и громкой музыкой. После битвы при Филиппах полководец щедро жертвовал и амнистировал – народ там сильно пострадал от убийц Цезаря. И город с населением 250 000 человек до сих пор дружелюбно к нему расположен. Антоний заранее попросил жителей приветствовать Клеопатру как его царственную возлюбленную. Эфес – богатый финансовый центр с узкими улицами и широкими тенистыми колоннадами – находится в потрясающем месте. Построенный в долине, он одной стороной выходит на морщинистые горы, другой – на море [21]. Здесь несколько великолепных храмов, самый известный – храм Артемиды, где отец Клеопатры в свое время нашел убежище, а сестра – смерть.

Стратегически расположенный прямо – через Эгейское море – напротив Афин, обладающий удобной гаванью, Эфес – идеальное место для военной базы. С малоазийского побережья Антоний начинает формировать флот и отправляет гонцов всем зависимым царям в регионе. В ответ они присылают свои корабли и заверяют его в преданности. Клеопатра – крупнейший единоличный поставщик судов, ей принадлежат 200 из 500 полностью укомплектованных кораблей Антония. Плюс она выделяет 2000 талантов и все необходимое для поддержания армии из 75 000 легионеров, 25 000 пехотинцев, 12 000 кавалеристов на все время войны. Без колебаний. Вопреки всему над Римом светит звезда Октавиана. В то время как Антоний завяз в Азии, Октавиан одерживает одну победу за другой. Поддерживать мир между двумя триумвирами крайне тяжело. Поддерживать мир между неуступчивым Октавианом и юным Цезарионом в принципе невозможно. В отличие от парфянской эта кампания так же необходима Клеопатре, как Антонию. У нее миллион причин поставить ради войны на карту и себя, и Египет. Последний день 33 года до н. э. официально становится последним днем триумвирата.

В начале января 32 года до н. э. новый консул выступает в сенате с речью в поддержку Антония и клеймит Октавиана. Октавиан немедленно является в сенат вместе с телохранителями, причем никто из них даже не пытается прятать мечи под тогами. В 44 году до н. э. Цицерон задавался вопросом, собирается ли приемный сын Цезаря устроить переворот. Вот теперь он собрался. Октавиан обрушивает на присутствующих лавину ответных обвинений и до смерти пугает оппозицию. Октавиан обещает [22] наглядно доказать, что Антоний представляет собой угрозу Риму, и назначает день для предъявления доказательств. Оппозиционные консулы разглядели мечи. Они хорошо понимают, что лучше не ждать этого дня, и тайно покидают город. Почти 400 сенаторов направляются в Эфес, чтобы доложить об обстановке в Риме. Разумеется, Антоний недооценивает силу и положение Октавиана. Вдобавок объединяться с Клеопатрой очень рискованно. Она серьезно осложняет дело.

Многие из друзей Антония – а по меньшей мере треть сената на его стороне – настаивают на ее отъезде. И снова он прислушивается и соглашается и велит ей «плыть в Египет и там дожидаться исхода войны» [23]. Она отказывается: возможно, как думает Плутарх, из опасений, что снова вмешается Октавия и попытается предотвратить войну, которая ей очень нужна. Возможно, потому что не доверяет суждениям Антония. А еще, возможно, считает такой шаг безответственным. Да, она не воительница. Никто из последних Птолемеев не проявлял особого интереса к военному делу, не умирал на поле боя, как другие восточные монархи. Они придерживались мнения, что лучше обрести империю с помощью денег, чем деньги с помощью империи [24]. При этом она главнокомандующий своими войсками, отвечающий за их подготовку и действия. И она спонсирует кампанию Антония. Следует суровый «поединок своеволий». На этот раз Клеопатра воздерживается от голодовки. Теперь ей помогает Канидий, талантливый полководец Антония, которого она якобы подкупила (на самом деле он просто мог находиться под сильным влиянием царицы). Несправедливо, протестует Канидий, выгонять ключевого союзника! Она кормит армию. Предоставляет флот. Она не глупее любого мужчины! Антоний что, не понимает, что египтяне будут деморализованы ее отъездом? А эти люди – опора его флота. Они готовы сражаться за свою царицу, но не обязательно пойдут за римским военачальником. Антоний не только отрекается от своих египетских привязанностей, но и обижает восточных союзников. Клеопатра требует, чтобы Антоний назвал ей хоть одного «из царей, участвующих в походе, которому она уступала бы разумом, – ведь она долгое время самостоятельно правила таким обширным царством, а потом – тут нужен конечно же комплимент – долгое время жила бок о бок с ним, Антонием, и училась вершить делами большой важности» [25]. Либо ее аргументы показались римлянину убедительными, либо ее платежеспособность. В общем, она добивается своего.

В апреле 32 года до н. э. они плывут с приближенными Антония на остров Самос, рядом с побережьем современной Турции. Самос – удобный плацдарм для продвижения в Грецию, скорее всего, именно здесь развернется битва за контроль над римским миром. Пока пара обустраивается на гористом острове, их войска перебрасываются на запад, через Эгейское море – эта операция должна продлиться целый месяц. Бойцы Антония вернулись из Армении; вместе с восточными рекрутами у него в наличии примерно 19 легионов. Увы, мы не знаем, какие тем летом велись военные или политические дела: осталось лишь описание веселья на Самосе у Плутарха. Цветущий остров – идеальное место для пирушки, и Антоний вполне может это себе позволить. У него есть время. Позже Октавиан воспользуется этим экстравагантным празднеством, дошедшим до нас как очередное дионисийское буйство. Каждый царь и царевич должен прислать войско, каждый драматический артист должен явиться на остров. Они прибывали толпами. Целыми днями флейтисты и лютнисты, актеры и танцоры, акробаты и мимы, арфисты и певцы – «целая свора разных азиатских музыкантов» [26] – давали фантастическое многоязычное представление. «Чуть ли не целая вселенная гудела от стонов и рыданий, – сокрушается Плутарх, – а в это самое время один-единственный остров много дней подряд оглашался звуками флейт и кифар, театры были полны зрителей, и хоры усердно боролись за первенство». «Каждый город посылал быка для торжественных жертвоприношений», а вассальные монархи «старались превзойти друг друга пышностью приемов и даров» [27]. И всех занимал вопрос: если Антоний и Клеопатра так празднуют готовящуюся войну, то что же будет после победы?

В мае Антоний и Клеопатра ненадолго едут на запад, в холмистые Афины. Веселье продолжается в театрах и на огромном стадионе с мраморными сиденьями. Этот город девять лет назад приветствовал Антония как Диониса [28], здесь римский полководец будет снова примерять на себя эту роль. Похоже, никто из толстосумов не мог проехать мимо Афин, не подарив городу скульптуры, театра или гимнасия из белого мрамора; если же кто-то все-таки мог, то жители сами возводили за него статую [30]. (От предков Клеопатры Афинам достался гимнасий, к востоку от рынка.) Пока Антоний увлеченно отдается спортивным состязаниям и театру, одна за другой становятся очевидны две вещи. Клеопатра проводит лето в «городе с историей», где Антоний несколько лет жил с Октавией. Жена ходила с ним на лекции. Здесь они зачали второго ребенка. И Октавия никуда не делась: посвященные ей статуи и хвалебные надписи украшают почтенный город. Афины обращались с ней как с богиней, даже чествовали на религиозных праздниках. Клеопатра никак не может с этим смириться, слишком многое изменилось за те четырнадцать лет, что прошли со времен ее скромного проживания через несколько кварталов от жены Цезаря. Она достаточно наслушалась о «недозволенном блуде и потомстве помимо супруги», как это называет Лукан. Более того, у афинян есть причины приветливо распахнуть ей свои объятия: с начала III века до н. э. ее семья не раз их выручала – давала зерно и политическое убежище, помогала военной силой. Здесь уже имеются статуи Птолемеев, например двоюродной бабки Клеопатры [30]. Однако Клеопатра сосредоточена сейчас на другой женщине: она ревнует город к Октавии. И сразу переходит в наступление, пытаясь «щедрыми подарками приобрести благосклонность народа» [31], другими словами, уничтожить следы своей предшественницы. Афиняне, будучи людьми понятливыми, начинают поклоняться и ей, к вящей радости Антония. Они ставят статуи Клеопатры и Антония на Акрополе, в центре города. Один раз Антоний является к ней в составе делегации почитающих царицу-богиню горожан и произносит речь от имени города.

Летом 32 года до н. э. он делает Клеопатре еще один грандиозный подарок: библиотеку Пергама, единственное собрание, которое может сравниться с Александрийским. Четыре зала здания, красующегося на вершине холма, содержат 200 000 свитков – уже несколько веков их охраняют бюсты Гомера и Геродота. В историю это войдет как свадебный подарок или компенсация за библиотеку, случайно уничтоженную Цезарем в Александрийской войне. В контексте же происходящего подобная щедрость не нуждается в особом поводе. Пергам недалеко от Эфеса, всего в паре дней верхом, наверное, Антоний и Клеопатра иногда туда наведываются. К тому же собрать свою библиотеку в описываемые времена – значит разграбить чью-то чужую библиотеку. Такая традиция уже появилась и в Риме, где библиотеки пока еще редкость [32].

По большей части сведения о безумной, разрушительной страсти к Клеопатре начинают поступать, начиная как раз с этого афинского лета. Если в Александрии Антоний отвлекал ее от государственных дел, то теперь ситуация противоположная. И он в основном занимается ею. «Неоднократно, разбирая дела тетрархов и царей, он принимал ониксовые и хрустальные таблички с ее любовными посланиями и тут же, на судейском возвышении, их прочитывал» [33], – рассказывает Плутарх. (Антоний, кстати, далеко не первый, кто получал любовные послания прямо на государственной службе. Цезарю тоже приходили «бесстыдные записки» [34] во время заседаний сената. Только его пассия не писала на ониксовых табличках.) Однажды рабы несли Клеопатру мимо здания суда, когда бывший триумвир председательствовал на слушании. Уважаемый римский оратор произносил речь, и тут Антоний увидел Клеопатру, «вскочил, не дослушав дела, и отправился провожать царицу, буквально прилипнув к носилкам» [35]. Крайне неблагородно; римлянин может предаваться самым разнообразным, самым непостижимым сексуальным увлечениям, но должен оставаться скромным и сдержанным в выражении чувств. Над Помпеем в свое время смеялись за то, что он имел неподобающую привычку любить собственную жену. Во II веке до н. э. одного сенатора изгнали из сената за то, что он средь бела дня поцеловал жену на публике, прямо при их дочери [36]. Антония и раньше укоряли – он позволял себе открыто обниматься с женой. Теперь же он встает во время пира и на глазах у множества гостей начинает массировать Клеопатре ноги, «исполняя условия какого-то проигранного им спора» [37]. (В их отношениях полно пактов, пари и соревнований – видимо, все это затеи Клеопатры: Антонию мало дела до формальностей.) Само по себе это оскорбительно: обычно у человека для подобных вещей есть рабы. И такие истории – о том, что в другие времена будут называть галантностью или привязанностью, на востоке считают истинным почтением, а в Риме – непристойностью и неуважением, – такие истории множатся. Антоний лебезит перед Клеопатрой, а это – удел евнухов [38]. Он вместе с рабами таскает на плечах ее носилки. И это притом, фыркают римляне, что она даже не красива!

Для Октавиана сообщения из Афин слишком хороши, чтобы быть правдой, – и вполне возможно, они и есть неправда. При всех военных приготовлениях и процессуальных нарушениях, несмотря на растущее ощущение его неизбежности, реальных оснований для разрыва нет. Антоний и Октавиан просто ищут повод подраться. И в 32 году до н. э. его находят. Видимо, Антоний все же чувствует некую привязанность к Клеопатре, или в ее присутствии кажется сам себе непобедимым: в мае он разводится с Октавией. Прямо из Афин распоряжается, чтобы она покинула их комфортный дом. Нам неизвестно, в какой степени этот жест направлен против Октавии, а в какой – против ее брата. Последовавший за годами неискренних воссоединений и шатких соглашений, за сезоном злословия и клеветы, он лишь опережает взрыв с противоположной стороны. Октавия в любой момент могла и сама разорвать этот брак. Развод прост – неофициальная процедура без всякой бумажной волокиты [39]. Чего не скажешь о последствиях. Как замечает Плутарх по поводу смерти жены Помпея, дочери Цезаря, родственный союз, «который прежде скорее скрывал, чем сдерживал, властолюбие этих двух людей, был теперь разорван» [40]. Клеопатра воодушевлена; она уже наняла друга Антония, чтобы он отвлекал его от любых мыслей о жене. Октавиан доволен. Октавия в смятении. Она горестно собирает вещи, берет с собой их с Антонием детей, младшего сына Антония от Фульвии и покидает дом. И никаких упреков. Она беспокоится лишь о том, что станут говорить, будто она тоже виновата в грядущей войне.

Насколько можно восстановить реальную, не подправленную пиарщиками хронологию событий, в лагере Антония обстановка накалилась задолго до развода. Несмотря на все утверждения о том, что римлянин благородных кровей ползает у ее ног, в это время вообще не слышно нежных перезвонов серебристого голоса Клеопатры. Мнений насчет смутно вырисовывающегося на горизонте конфликта не меньше, чем советчиков у Антония. По множеству причин, большая часть которых связана с юридической стороной вопроса, некоторые друзья продолжают видеть в Клеопатре обузу. Военный лагерь – не место для женщины. Она отвлекает полководца. Она не должна участвовать в военном совете, так как не командует войсками. Антоний не может войти в Рим вместе с иностранкой, и не нужно ему было столько времени ждать. Он растратил свое преимущество из-за египтянки. Критика подействовала на нее не лучшим образом. Соратники Антония в Риме отправили в Афины его друга Геминия, чтобы умолять его вернуться и защищаться от Октавиана дома. Как можно позволить противнику беспрепятственно отстранить себя от власти и признать врагом отечества, покоренным иностранкой? Геминия неспроста выбрали для подобной деликатной миссии – у него был опыт такой безрассудной и ненужной любви. Клеопатра подозревает, что это все дело рук Октавии, и обращается с Геминием соответственно. Не дает ему приближаться к Антонию. За столом сажает среди самых незначительных гостей. Обрушивает на него потоки сарказма. Геминий все сносит молча, терпеливо ожидая встречи с Марком Антонием. Клеопатра в разгар шумного пира требует объяснить, зачем он приехал. Он отвечает, что об этом «следует говорить на трезвую голову, но одно он знает наверное, пьяный не хуже, чем трезвый: все пойдет на лад, если Клеопатра вернется в Египет» [41]. Антоний свирепеет. Клеопатра реагирует более жестко. Спасибо, говорит она, что ответил честно и даже без пытки. Через несколько дней он бежит в Рим, к Октавиану.

Приближенным Клеопатры тоже не удается наладить контакт с римлянами, которые уже сверх меры пресытились «шутовством и пьяным разгулом» египтян [42]. По непонятным причинам Планк, танцующая рыбка бурных александрийских застолий, тоже бежит в Рим. Возможно, его дезертирство не имеет ничего общего ни с Клеопатрой, ни с ее обществом. Прирожденный лакей, Планк всегда идет по пути наименьшего сопротивления. Он предает так же умело, как кланяется и шаркает ножкой. «Словно по болезненному влечению к предательству» [43], – позже скажет о нем историк. Это, однако, человек с безошибочным политическим чутьем. Что-то несомненно его насторожило, заставило сомневаться, что Антоний, несмотря на превосходство в силе, влиянии и опыте, сможет одолеть Октавиана. А ведь Планк числится среди ближайших советников Антония, одно время он заведовал всей его перепиской и знает его секреты. Он бежит к Октавиану с подробными отчетами о массажах ног, роскошных пирах и заносчивых царицах, а также с информацией о завещании Антония, которое он видел своими глазами [44]. Октавиан тут же добывает документ у весталок, где он вообще-то должен быть в полной неприкосновенности. Там он находит (или заявляет, что нашел) кое-что скандальное и зачитывает особенно интересные места в сенате. Большинство сенаторов не хотят участвовать в подобном правонарушении. Завещание человека должно оглашаться после смерти, незаконно вскрывать его до того. Ропот умолкает, когда Октавиан доходит до самого чудовищного распоряжения. Даже в случае его смерти в Риме Антоний завещает, чтобы тело «пронесли в погребальном шествии через Форум, а затем отправили в Александрию, к Клеопатре»[110] [45].

Оригинал или фальшивка, но этот пункт вызывает взрыв, так усердно и любовно подготавливаемый Октавианом. Во время январского переворота он пообещал представить в сенате документальное свидетельство против Антония. Вот оно. Внезапно рассказы об афинских чрезмерностях, о раболепии Антония перед Клеопатрой, все невозможные, непристойные слухи, которым никто особо не верил, стали казаться заслуживающими доверия. В мире, помешанном на риторике, подобие реальности побивает реальность. У Октавиана в распоряжении множество золотых жил. Одни только бесчинства Востока – этой дурманной, неумеренной, нелогичной стихии – чего стоят. Как и его царица, Египет обольстителен и сластолюбив: сегодняшние ассоциации между Востоком и сексом уже в I веке до н. э. имеют «длинную бороду» [46]. А Африка – образец морального упадка. Отсюда недалеко и до превращения Антония с его дарениями в тронувшегося рассудком от чрезмерной власти, распутного восточного деспота: снова эти диадемы и золотые статуи – атрибуты царской власти – нервируют римлян даже больше, чем нервировало само самовластие, более мягкую версию которого они терпели как минимум десять лет. На взгляд Октавиана, Антоний безнадежно испорчен восточным бездельем и неримской роскошью – как, пожалуй, и Цезарь с Александром до него. Октавиан скоро обнаружит, что Египет сокровищами приносит своему покорителю одновременно и блаженство, и смущение. Словно громадный трастовый фонд, он вынуждает человека верить в собственную божественность.

Октавиан выжимает максимум из романа Антония и Клеопатры. Царица дает ему возможность вдохнуть новую жизнь в старую метафору: аллергия на могущественную женщину в Риме сильнее, чем даже на монархию или на порочный Восток. И не важно, действительно ли Клеопатра контролирует Антония – но она однозначно позволяет Октавиану контролировать «информационное пространство». У него в руках целый арсенал гневных тирад Цицерона в адрес Фульвии, этой алчной, безнравственной ведьмы. Усердный, как всегда, Октавиан совершенствует их. После его мастерской обработки египетский роман разрастается до слепой, ничего на своем пути не щадящей страсти. Антоний был словно околдован этой женщиной [47]. Веллей Патеркул, писавший ближе всего по времени к событиям, дает нам официальную версию, очищенную до причины и следствия. «Между тем продолжал разгораться пожар любви к Клеопатре, – говорит историк, упоминая пороки, которым поддался римлянин на Востоке, – и он принял решение начать войну с родиной» [48]. Из-за Клеопатры Антоний не столько развратился, сколько «разжалобился и по-бабьи растрогался» [49]. В редакции Октавиана она деспот, а он раб – эта картинка радикально отличается от той, которую Антоний транслировал еще несколько месяцев назад. И даже признавая некоторую сомнительность разоблачений, все хроникеры поддерживают генеральную линию. В плену любви к Клеопатре Антоний забыл о чести и отдался во власть женщины, не будучи хозяином своему рассудку [50]. Идея настолько стара, что уже почти превратилась в миф, и Октавиан охотно его использует. Антоний провозглашает себя потомком Геркулеса. Октавиан напоминает всем, что Геркулес три года, безоружный и безвольный, был рабом у богатой азиатской царицы Омфалы. Это известный в искусстве сюжет: она отобрала у него львиную шкуру и палицу и стоит, накинув шкуру себе на плечи, а он сидит около нее с прялкой.

К своим разоблачениям Октавиан добавляет креатива. В конце концов, ему нужно объединить голодную страну, обескровленную почти двадцатью годами гражданских войн. К горячим ваннам и москитным сеткам, к золотым аксессуарам и усыпанным драгоценными камнями скипетрам, к «недозволенному блуду и потомству помимо супруги» он добавляет одну зажигательную деталь. Флор пишет, что в качестве платы за наслаждение Клеопатра потребовала Римскую империю [51]. Дион приходит к такому же заключению более извилистым путем: «Она так пленила, так околдовала и его, и всех остальных, кто влиял на него, что задумала править даже над римлянами» [52]. У Клеопатры уже есть Пергамская библиотека. Есть бальзамические сады Ирода. Ходят слухи, что Антоний тащит лучшие произведения искусства из азиатских храмов – в том числе знаменитые колоссы, гигантские статуи Геракла, Афины и Зевса, веками стоявшие на Самосе, – и кладет к ногам египетской царицы [53]. Если он завещал ей свое тело, то есть ли вообще что-то, в чем он может ей – гипотетически – отказать? И чего она не решится попросить?

Похоже, именно Октавиан решил, что Клеопатра задумала сделать Рим провинцией Египта – вряд ли эта идея могла прийти в ее светлую голову. На его стороне играет стереотип жены – интриганки и транжиры, для которой ни один бриллиант не достаточно велик, ни один дом не достаточно просторен. Как выразится спустя несколько столетий Евтропий, Антоний начал войну по наущению царицы Египта, которая «по алчности своей женской возжелала царствовать в Риме»[111][112] [54]. Уже давно известно, «каким страшным войнам причиною были женщины» [55]. Из-за них рушились династии. Более того – и тому виной, как всегда, сладострастный, хитрый, пагубный Восток – египтянки уже принесли немало бед. Они кроют в себе неутолимый жар и феноменальную сексуальную энергию. Одного мужа им мало. Египтянки привлекают сломленных мужчин – Октавиан лишь представил доказательства.

Он придумал, как ловко закамуфлировать гражданскую войну, которую всего четыре года назад официально объявил законченной и на которую обещал больше никогда не посылать своих солдат. Насколько приятнее, насколько правдоподобнее звучит довод, что Антония погубит недозволенная любовь, а не собственные соотечественники! Совсем не трудно поднять легионы – или налоги, или брата на брата, – когда Клеопатра грозит завоевать их всех, как уже завоевала Антония. Лукан через сотню лет сформулирует девиз: «Как бы весь мир не взяла нам чуждая женщина в руки!» [56] Логика проста. Египетская царица подчинила себе Антония. Рим, предупреждает Октавиан, будет следующим. В конце октября он объявляет войну – Клеопатре.

Объявления войны ждали. Возможно, оно даже принесло облегчение. Тем не менее Клеопатру наверняка удивила формулировка. Она никогда не предпринимала враждебных действий против Рима. Показала себя идеальным вассалом – пусть даже и вассалом с привилегиями. Она поддерживала порядок в своем царстве, снабжала Рим по первому требованию, являлась, когда вызывали, не нападала на соседей. Делала все возможное, чтобы поддерживать, и ничего, чтобы подрывать величие Рима. По традиции, объявлению войны предшествуют три шага: сенат вносит запрос на возмещение ущерба, после чего через месяц следует напоминание о том, что удовлетворения все еще нет. Через три дня на вражескую территорию прибывает посланник, чтобы формально объявить начало боевых действий. Октавиан не вызывает Клеопатру в Рим ни для отчета, ни для предъявления обвинений. Не задействует дипломатические каналы. Как всегда скорый в действиях, он отметает всю церемониальную шелуху. Облачившись в военный плащ, он собственноручно метает копье, окропленное свиной кровью, в сторону Востока с ритуальной полоски «вражьей земли» в Риме. (Есть мнение, что он сам придумал эффектный «древний» ритуал специально для этого случая – попутно творил историю. Октавиан прекрасно умел восстанавливать традиции, особенно те, которых никогда не существовало) [57]. Официальных обвинений не предъявлено, потому что их попросту не могут сформулировать. Клеопатра так страшно погрязла во враждебных намерениях, что царицу проклинают за «ее действия», без уточнений. Октавиан рассчитывает, что Антоний останется ей верен, и эта преданность – в сложившихся обстоятельствах – позволит Октавиану объявить, что его соотечественник «добровольно принял сторону египтянки в войне против своей родины» [58]. В конце 32 года до н. э. сенат лишает Антония консульства и всех полномочий[113].

Антоний и Клеопатра как могут стараются разоблачить эту закулисную аферу. Они теперь союзники поневоле. Как в такой ситуации, кричат они, кто-то в Риме вообще может верить подлецу Октавиану? «Что, о боги, имеет он в виду, угрожая оружием нам обоим, но в своем указе объявляя, что воюет с ней, но не со мной?» – вопрошает Антоний [59]. Его двуличный коллега интригует, только чтобы внести разлад и потом править всеми как царь. (В этом он, безусловно, прав. Октавиан нашел бы повод начать с ним войну, даже если бы Антоний бросил Клеопатру.) Как можно иметь что-то общее с человеком, который бесцеремонно лишил гражданских прав своего коллегу, незаконно завладел завещанием друга, соратника, родственника? Да он боится идти в открытую, грохочет Антоний, хотя «и находится со мной в состоянии войны и ведет себя так, словно уже не только победил, но и лишил меня жизни» [60]. Опыт, популярность, цифры – все на стороне Антония; он бывалый командир, за которым стоит самая могущественная царская династия в Азии. В его подчинении 500 кораблей, 19 легионов, более 10 000 всадников. Не важно, что в Риме у него нет полномочий. На его стороне треть сената.

Все последние двенадцать лет Антоний настаивал, что Октавиан хочет его уничтожить. Это было похоже на правду и совпадало с интересами Клеопатры. Они оба всё понимали. Еще Антоний понимает, что не может соперничать с бывшим шурином в лицемерии. (Клеопатра может, но не должна вмешиваться.) Какое несчастье, что Антоний оказался предателем, причитает Октавиан. Он так всем этим подавлен. Он так восхищался Антонием, что разделил с ним власть и доверил ему любимую сестру. И не объявил войну даже тогда, когда шурин унизил ее, бросил их детей и отдал детям другой женщины земли, принадлежавшие народу Рима. Конечно, Антоний когда-нибудь прозреет (Клеопатре, по мнению Октавиана, это не грозит. «Ибо я приговорил ее, – презрительно кривит он губы, – пусть и только оттого, что она иноземка, быть врагом нам по природе своей» [61]). Он утверждает, что Антоний, «быть может, не по собственной воле, быть может, и с неохотой, но поменяет свои устремления посредством моих указов против нее». И прекрасно знает, что его противник этого не сделает. Для них с Клеопатрой уже нет пути назад. Даже если не брать в расчет дела сердечные, Антоний по натуре очень верный. В общем, ситуация в 32 году до н. э. сложилась сюрреалистическая: сложно сказать, кому Клеопатра была тогда в большей степени необходима – мужчине, для которого она партнер, или мужчине, для которого она предлог. Антоний не мог бы без нее выиграть войну. Октавиан без нее не мог бы войну развязать.

Филиппы принесли Антонию десять лет благодати. Теперь все это в прошлом. Осенью он и Клеопатра едут в Патры, ничем не примечательный городишко при входе в Коринфский залив. Отсюда они строят линию обороны по западному побережью Греции, распределяя войско от Акция на севере до Метони на юге. Видимо, планируется таким образом защищать каналы поставок в Александрию, да и весь Египет – в конце концов, именно ему Октавиан объявил войну. Клеопатра воспользовалась паузой, чтобы отчеканить новые монеты – на них она в образе Исиды. Антоний мешками отправляет золото в Рим, направо и налево раздает взятки. У него перевес в силе, но все равно не помешает подорвать лояльность людей Октавиана. Основная часть этих денег, надо полагать, от Клеопатры. Тем временем из-за повышения Октавианом военных налогов в Риме начинаются беспорядки. Всю зиму между враждующими лагерями снуют люди с постоянно меняющимися симпатиями, в том числе шпионы и сенаторы. Многие из них уже как минимум однажды стояли перед подобным нелегким выбором: от кого бежать, к кому примкнуть? Скорее тут выбирают между двумя личностями, чем руководствуются какими-то принципами. Может показаться, что над Средиземноморьем пронесся гигантский магнит и стянул разбросанные повсюду осколки в одно целое, и это целое «сильно превосходило размерами все, что было раньше» [62]. Монархи, которым Антоний в 36 году до н. э. дал власть, явились сейчас на его зов и привели свои корабли. Среди прочих здесь цари Ливии, Фракии, Понта и Каппадокии.

Зима проходит до крайности инертно. Уже второй раз обычно стремительный Антоний медлит с началом кампании, которой так ждала Клеопатра. С каждым месяцем ее расходы растут (обычная практика того времени – от 40 до 50 талантов на легион в год, так что ее издержки только на пехоту за лето составляют около 210 талантов). Сложно отделаться от ощущения, что Антоний, самый прославленный воин из всех ныне живущих, не хочет эпической битвы. О Цезаре после одной из операций скажут: «Ему нужна была не провинция, а почетное имя» [63], – пожалуй, это больше подходит его протеже. Октавиан приглашает Антония на абсурдное постановочное мероприятие: бывшим триумвирам предлагается биться в поединке. Однако не срослось. Стороны обменялись оскорблениями и ленивыми угрозами в «шпионаже и надоедании друг другу» [64]. Воздух звенит от слухов, в основном генерируемых Октавианом. В 33 году до н. э. он выслал из Рима множество астрологов и прорицателей, якобы чтобы очистить город от растущего восточного влияния, на самом же деле – чтобы самостоятельно контролировать «информационное поле». Это позволяло циркулировать только нужным Октавиану пророчествам – он желал быть на этом рынке монополистом. Вскоре стало известно, что в статуи Антония и Клеопатры на Акрополе попала молния, и теперь они лежат там жалкими руинами [65]. Стали вдруг появляться двадцатипятиметровые двухголовые змеи. Мраморная статуя Антония начала истекать кровью. В жестокой двухдневной уличной битве между антонианцами и октавианцами, устроенной римскими детьми, победил мини-Октавиан. К истине ближе всех удалось подобраться двум говорящим воронам. Беспристрастный дрессировщик научил первого говорить «Да здравствует Цезарь, наш победоносный полководец!», а второго – «Да здравствует Антоний, наш победоносный полководец!» [66]. Этот мудрый римлянин понял, во‑первых, что следует застраховать свои ставки и, во‑вторых, что оба кандидата в императоры с их горячечной риторикой и личными счетами абсолютно взаимозаменяемы. Даже близкие друзья обоих соглашались, что «каждый из них стремился первенствовать не только в Риме, но и во всем мире»[114] [67].

Пока средства и опыт по большей части на стороне Антония и Клеопатры, на их же стороне остается и множество двусмысленностей, и первая из них (причем не обязательно в 32 году до н. э. с этим было больше ясности, чем сегодня) – их брак. По римским законам иностранка не может стать женой Антония даже после его развода. В более же гибком и покладистом греческом мире это возможно. Для египтян подобный вопрос вообще не имеет смысла: зачем Клеопатре выходить за Антония, не имеющего никакого официального статуса в Египте? [68] У нее уже есть Цезарион, вместе с которым она прекрасно управляет страной. Антоний – супруг и покровитель царицы, но не царь. В Египте с этим нет проблем, для Рима подобная неразбериха – настоящая головная боль. Какую роль Клеопатра должна играть на Западе? Опять же она не подпадает ни под одну категорию, вернее, под одну подпадает: если она не жена, то любовница. В таком случае что она делает на римских монетах? Общие намерения этих двоих тоже неясны. Они хотят исполнить мечту Александра Македонского и объединить людей по разные стороны национальных границ под властью одного божественного закона, как говорилось в пророчестве? Или Антоний собирается стать восточным монархом, а Клеопатра – императрицей? (Он сам облегчил жизнь Октавиану: римлянин автоматически отказывался от гражданства, если формально становился жителем другого государства.) Возможно, все более или менее понятно: они имеют в виду создание империи с двумя столицами. Однако, в общем, для любящего четкость римского мозга это слишком. К тому же эти двое с ног на голову перевернули положение о вассальных монархах. Чужеземец должен быть в зависимом положении, он не ровня римлянину. В общем, Октавиану несложно создать образ вероломной, ненасытной завоевательницы, и результата он добивается весьма убедительного. У одного из величайших классицистов XX века Клеопатра действует через Антония, как паразит, реализовывая какие-то совершенно немыслимые амбиции [69]. Их военные планы также туманны. За что конкретно борется Антоний? Он, конечно, вполне может хотеть восстановить республику, как заявляет, но какова тогда роль матери троих его детей, наполовину римлян?

И наоборот – с Октавианом все кристально ясно, все укладывается в привычные рамки. По крайней мере, начинает укладываться, когда он так лихо превращает личную вендетту в войну с иноземным захватчиком. Его аргументы четче и зримее. Он фантастически умело играет на самых темных чувствах сограждан. Конечно же его люди – «мы, римляне, хозяева величайшей части мира» – не испугаются этих примитивных существ? [70] Это не последний раз, когда мир делится на мужественный рациональный Запад и женственный туманный Восток – вот на него-то Октавиан и идет войной. Он борется за римскую правду, веру и самостоятельность – как раз за то, от чего его бывший шурин отказался, прильнув к Клеопатре. Антоний больше не римлянин, он – египтянин, обычный уличный музыкант, женоподобный, непоследовательный и бессильный, «ведь нельзя мужчине, кто живет в царской роскоши и нежит себя как женщина, думать, как думает мужчина, и делать, что делает мужчина» [71, 72]. Октавиан яростно нападает даже на литературный стиль Антония. И кстати, никто, случайно, не замечал, сколько Антоний пьет? О своей роли наследника Октавиан вспоминает все реже. Зато охотно распространяет сказки о своей божественности. Мало кто в Риме не слышал о его родстве с Аполлоном, которому он посвятил красивый новенький храм.

Низведя Антония до уличного музыканта, Октавиан справился с особенно сложной задачей. Он публично признает то, что чувствует большинство мужчин в теннисном матче против женщины: в таком состязании унижение от поражения превосходит славу от победы [73]. По римским стандартам, женщину вряд ли можно считать достойным противником. Сумев превратить одиноко дребезжащее обвинение в серию громких аккордов, которых в итоге хватит на целый оркестр, Октавиан сочиняет о Клеопатре целую рапсодию. Он наделяет ее всеми земными силами и в конце концов создает весьма жизнестойкий гротеск. Эта жестокая, кровожадная египетская царица вовсе не вторая Фульвия. Она опасный враг, жаждущий прибрать к рукам все римские владения. Однако ведь великий и славный народ, усмиривший германцев, растоптавший галлов и завоевавший бриттов, народ, одолевший Ганнибала и разрушивший Карфаген, не станет дрожать перед «этой чумой в образе женщины»? [74] Что бы сказали их славные предки, узнай они, что народ, свершивший столько выдающихся деяний и покоривший столько земель, народ, перед которым склонил голову весь мир, этот народ попираем теперь ногами египетской шлюхи, ее евнухов и парикмахеров? Да, вы грозная сила, уверяет бойцов Октавиан, но большие призы выигрываются в больших состязаниях. В том, которое им предстоит, на кон поставлена честь Рима. Они, кому выпало «завоевать все человечество и править им», обязаны сохранить свою великую историю, отомстить обидчикам и «не позволить женщине стать равной мужчине» [75, 76].

В начале 31 года до н. э. великолепный флотоводец Агриппа совершает быстрый неожиданный бросок в Грецию. Давний друг и наставник Октавиана, он делится со своим командиром военной мудростью, которой тому недостает. Агриппа перерезает пути снабжения армии Антония и захватывает его южную базу. После этого Октавиан переправляет 80 000 человек с Адриатического побережья через Ионическое море, вынудив противника отодвинуться на север. Пехота Антония еще не подоспела; он захвачен врасплох. Пытаясь его успокоить, Клеопатра всячески преуменьшает опасность внезапного появления врага в удобном естественном порту (возможно, это происходит в сегодняшней Парге) на ложкообразном мысе. «Ничего страшного! Пусть себе сидит на мешалке! [77] – смеется она. Октавиан тут же предлагает битву, к которой Антоний еще не готов. Его воины опаздывают. Сделав ранним утром ложный выпад, он вынуждает Октавиана отступить. Следуют недели мелких стычек, Октавиан свободно перемещается между бухтами Западной Греции, а Антоний расставляет свои легионы на песчаных берегах у южного входа в Амвракийский залив. Мыс Акций располагает прекрасной гаванью, пусть даже местность здесь влажная и пустынная. Антоний с Клеопатрой не могут вскоре не осознать, что болотистая низменность, вся в травах и колючем кустарнике, гораздо больше подходит для поля битвы, чем для лагеря [78]. Еще несколько недель проходят в попытках взаимодействия и сомнительных решениях. Октавиану не удается выманить Антония в море. Антоний никак не может завлечь Октавиана на сушу – тот, в свою очередь, сконцентрирован на разрушении египетских каналов снабжения, и к началу лета в этом преуспевает. Клеопатра, возможно, и демонстрировала полнейшее безразличие к занятию врагом порта, но на самом деле после серии необъяснимых, каких-то заторможенных решений – в которых вряд ли был смысл даже до того, как они попали под прицел придворных пропагандистов Октавиана, – Антоний и Клеопатра начинают терять преимущество. Над Антонием навис главный вопрос: дать Октавиану бой на суше или на море? Большую часть времени две армии взирают друг на друга через узкий пролив, с одного зеленого мыса на другой.

Со стороны лагерь Антония, должно быть, выглядит весьма впечатляюще: колыханье гигантской многоцветной армии, вспышки пурпура с золотом там и тут. Огромного роста фракийцы в черных туниках и сверкающих доспехах вперемежку с македонянами в новеньких алых плащах, мидяне в пестрых халатах. Военный плащ Птолемеев, вытканный золотыми нитями, можно смело помещать на картину, изображающую какое-нибудь мифологическое сражение. Заросшая, неухоженная греческая низина так и сияет дорогой амуницией – начищенными шлемами и позолоченными панцирями, инкрустированной драгоценными камнями сбруей, крашеными перьями, богато украшенным оружием[115]. Основной костяк солдат – с востока, как и растущее количество гребцов, среди них очень много новобранцев. Оружие здесь собрано самое разное: фракийские плетеные щиты и колчаны, и легкие римские копья, и тяжелые критские луки, и длинные македонские пики [79]. Клеопатра закрывает большую часть расходов, но делает кое-что еще: в отличие от Антония, она может общаться с высокопоставленными лицами разных азиатских государств. Она говорит на языках армянской конницы, эфиопской пехоты и мидийских подразделений так же, как и на языках царственных особ. У эллинистических монархов существует свой кодекс поведения. Большинство из них имеет опыт общения с могущественными царицами. И Канидий не ошибся. Своим присутствием Клеопатра напоминает коллегам-правителям, что они сражаются вовсе не за Римскую республику, зачем им это? Также мало им дела до Антония или Октавиана, они могли бы объединиться против любого из них, как объединились против Рима в 89 году до н. э. с Митридатом. Не окажись она в центре римской политики благодаря визиту к Цезарю в 48 году до н. э., сейчас была бы точно в таком же положении, как эти уважаемые люди. В итоге царица с возлюбленным отправили восвояси только одного из монархов, самого большого из них энтузиаста. Ирод прибыл с деньгами, хорошо подготовленной армией, снаряжением и зерном. А также со знакомым уже советом: если только Антоний избавится от Клеопатры и захватит Египет, все его проблемы будут решены [80]. Армия Ирода остается, а сам он очень скоро покидает лагерь. В отместку за бесценный совет его шлют драться с набатейским царем Малихом, по слухам уклоняющимся от обязанности платить пошлину за битум. Одновременно Клеопатра приказывает своим войскам в регионе мешать обоим царям. Ее больше всего устроит, если они уничтожат друг друга.

При ближайшем рассмотрении все не так радужно. Ожидание, тем более в многонациональном военном лагере, в не очень полезных для здоровья условиях, начинает сказываться на войске. Температура повышается, условия ухудшаются. Присутствие Клеопатры не способствует поддержанию боевого духа. Ирод счел виновной в своей отправке с фронта Клеопатру (без сомнений, так и было). Всем ясно: она заняла одну из ключевых позиций в лагере и думает, что так и должно быть. Будучи египетским верховным главнокомандующим, она считает, что подготовка к войне и военные операции – ее ответственность. Она, похоже, уверена, что ей достаточно одного друга – Антония. И не желает, чтобы ей приказывали замолчать (смешно, если учесть, как мало до нас дошло ее слов). Здесь не будет почтительного «Да простит меня ваша светлость за то, что говорю о вещах, которых не понимаю» а-ля королева Изабелла Кастильская [81]. Невозможно сказать, что было раньше: неловкость римлян в присутствии Клеопатры или ее надменность с ними. Рассказывали, что офицеры Антония стеснялись ее и ее статуса равного партнера. Его ближайшие товарищи не хотели ей подчиняться [82]. Она загнала себя в угол: ослабить самозащиту – значит дать отправить себя домой. Продолжать защищаться – значит нападать. Вполне вероятно, она напугана. Они страшно скандалят с Антонием.

В частности, Клеопатре не удается подружиться с Гнеем Домицием Агенобарбом, наверное самым выдающимся соратником Антония. Именно этот гордый республиканец собрал прошлой весной несогласных консулов, и они бежали из Рима в Эфес. Он решителен и неподкупен. Тут с самого начала нашла коса на камень. Он отказывается обращаться к ней сообразно титулу – зовет ее просто «Клеопатра». Она пытается его купить, но обнаруживает в Агенобарбе такую же несгибаемость, какую в Планке видела бесхребетность. Кроме того, все знают, что Агенобарб за словом в карман не лезет. Он не скрывает, что считает Клеопатру обузой. И верит, что войны можно избежать. В прошлом Агенобарб был обвинен в причастности к убийству Цезаря, попал в проскрипции, сражался при Филиппах против Антония. Впоследствии они помирились, и с тех пор Агенобарб занимает при Антонии самые высокие посты и считается одним из самых преданных его друзей. Перед войной он играл важную роль в оппозиции Октавиану. Делал все, чтобы унять волну, поднятую новостью о «дарениях». Его сын был помолвлен с одной из дочерей Антония. Бок о бок двое мужчин пережили множество невзгод. Прошли всю парфянскую кампанию, где Агенобарб показал себя отважным лидером [83]. Он обращался к войскам от имени их командира, когда Антоний был слишком подавлен. Здесь, на мысе Акций, когда общий настрой начинает падать, высокий государственный чин выбирает другой путь. Он садится в маленькую лодочку и бежит к Октавиану. Антоний опустошен. И все же, как положено, отправляет вслед за перебежчиком его багаж, друзей и рабов. Клеопатра против такого великодушия.

Она, конечно, не может не понимать, сколько неудобств от нее в этом душном, звенящем от комаров лагере, где весьма странно смотрятся ее свита и роскошные шатры и где ее огромный корабль «Антония» с десятью рядами весел и искусной резьбой на носу, как можно догадаться, никому не поднимает настроения. Пайки урезаются. Люди голодны и подавлены. А Клеопатра сидит на куче хорошо охраняемых богатств. Римский солдат хочет видеть своего командира жующим черствый хлеб и спящим на простом соломенном тюфяке [84]. Пока Клеопатра была в лагере, Антоний явно не спал на тюфяке. Клеопатра нарушает это равновесие. Антоний со всех сторон – его палатка находится в самом центре огромного лагеря – слышит, что его женщину нужно отправить домой, и остается к этим просьбам глух. Даже верный Канидий, который до того отстаивал ее точку зрения, теперь хочет ее отъезда. Она знает, какие насмешки сыпались в свое время на Фульвию. Даже в Египте женщины-командиры не были популярны, насколько Клеопатра могла судить по короткой карьере сестры во время Александрийской войны. У нее нет опыта участия в военных конфликтах такого масштаба. По версии Ирода, Антоний никогда не отпустит ее от себя, потому что «его уши, казалось, заткнуты любовью» [85]. Почему в таком случае она не отойдет в сторону, как во времена Цезаря?

Но ведь Октавиан объявил войну именно ей. У нее есть причины желать возмездия. Ее и раньше отстраняли от дел военные советники, после чего она оказалась в Синайской пустыне, бездомная и лишенная всех прав. Ее уже подводили посредники – так что, возможно, теперь она не хочет доверять судьбу Египта одному Антонию. На карту поставлено все: будущее династии Птолемеев висит на волоске. Если Октавиан сейчас договорится с Антонием о мире, ценой этого мира станет она. Настоящая загадка 31 года до н. э. даже не в том, почему Клеопатра осталась, а в том, почему она – так мастерски разбиравшаяся с разницей культур в Египте, так искусно усмирявшая римские эго – не позаботилась о том, чтобы очаровать полководцев Антония. Судя по всему, в лагере она всех только злит и утомляет. Многим приходится терпеть подобное тому, что совсем недавно терпел несчастный Геминий. От нее стонут и друзья Антония, и римские консулы – как пишут все источники, «жестоко оскорбленные Клеопатрой» [86]. Она мстительна, категорична и нервна. Опыт не научил ее быть сговорчивее, чем она была в юности, с опекунами брата. В конце концов, она привыкла раздавать приказы, а не подчиняться им. Тем временем Октавиан усиливает блокаду вокруг залива, тучи москитов продолжают атаковать, а моральное состояние бойцов в лагере Антония продолжает ухудшаться. Начинается эпидемия – вполне возможно, малярии. Условия просто плачевные. Облегчение наступает лишь к полудню, когда поднимается западный ветер. Несколько часов дует свежий бриз, который усиливается, когда меняет направление на северное. К вечеру он стихает.

Так, в постоянной готовности и вынужденном бездействии, проходят месяцы. Постепенно изменяется и расстановка сил. Изначально был план поймать Октавиана в ловушку в Амвракийском заливе, однако теперь Антоний и Клеопатра сами оказались заблокированы в ярко-голубой лагуне и никак не могут приспособиться к этой рокировке. Плутарх сформулировал важное правило: чтобы быть хорошим полководцем, нужно вынуждать противника сражаться, когда ты силен, а когда слаб, следует уклоняться от сражения [87]. Антоний уже давно уступил это преимущество. К августу выбора не остается: он облагает целые города обязанностью снабжать лагерь по суше. Прадед Плутарха как раз попал в число тех, кому пришлось карабкаться по горным тропам к заливу, сгибаясь под тяжестью мешков пшеницы на плечах и ударами плети на спине.

Как будто мало блокады, болезни, одуряющего безделья и жары, приходит еще одна напасть: дезертирство. Бегут и рабы, и вассальные монархи. Для острастки остальных Антоний устроил показательную пытку и казнь двух неудавшихся дезертиров, сенатора и сирийского царя. Сам Антоний пребывает далеко не в лучшем состоянии, нервы его на пределе. Однажды он в одиночку бредет вдоль укреплений в сторону моря и едва не становится добычей врага. Предательство Агенобарба сильно на него повлияло – он становится настоящим параноиком. В одном источнике рассказывается, что он перестает доверять даже Клеопатре: подозревает, что она хочет его отравить. Чтобы доказать свою невиновность, Клеопатра якобы готовит отравленный напиток и отбирает его у Антония, только когда тот подносит кубок к губам. Если бы она хотела его убить, наверное, не отобрала бы у него отраву? После чего приводят пленного, она протягивает ему кубок, эффект очевиден [88]. (Сомнительный эпизод, все же вряд ли Клеопатра рассчитывала обойтись без Антония. А он вряд ли когда-нибудь об этом забывал, даже в сильном стрессе.) Ссорится Клеопатра и с Деллием, который все лето набирает наемников. Они схлестываются на одном ужине, когда Деллий жалуется на вино. Кислятина, кривится он, а вот в Риме даже рабы пьют самое лучшее. После стычки Деллий уверен, что Клеопатра хочет его убить, и один из ее лекарей, мол, готов это подтвердить. Отличный повод, чтобы совершить свое третье, последнее, предательство. Перебежав к Октавиану, он лишает Антония того, что Цезарь называл самым могущественным оружием: внезапности. Вместе с Деллием к врагу утекают разработанные в лагере Антония схемы атаки [89].

В конце августа Антоний созывает военный совет. Шестнадцать недель блокады сделали свое дело. Ситуация аховая. Продовольствия не хватает, ночью становится холодно. Зима не за горами. Антонию нужно наконец принять решение, с которым он тянул все это жаркое лето. В тактике он явно сильнее, чем в стратегии. Если Клеопатра еще не успела разругаться с Канидием, то теперь она это делает. Он предлагает двигаться на север и сражаться на суше. В конце концов, они римляне: устраивать бой, качаясь в волнах, – безумие. Антоний никогда не командовал флотом. Он спокойно может отдать море Октавиану. Более того, в Македонии и Фракии можно нанять еще воинов. Естественно, Канидий прекрасно понимает: драться на земле – значит пожертвовать флотом Клеопатры, тогда сама она станет не нужна. Клеопатра прекрасно понимает: пожертвовать флотом – значит подвергнуть опасности Египет. Ее сундуки с серебряными динариями нельзя переправить через горы. Она яростно бьется за морское сражение. Ее доводы ясны: на суше противник серьезно превосходит Антония в силе. Антоний не сможет добраться до Рима без флота. И вести армию через горы нелегкая задача: пусть вспомнит Парфию. Есть еще одно обстоятельство, которое никто из них не может игнорировать. Для своей финальной битвы с Цезарем Помпей тоже собрал громадную, шумную, многоязычную рать из азиатских царей и царевичей в Греции. Клеопатра тогда выдала ему 60 кораблей. Был там и Агенобарб, и его отец, сложивший в той битве голову. Антоний с успехом командовал на противоположной стороне. В августе 48 года до н. э. Помпей решил обойтись без флота, значительно превосходившего флот Цезаря. День еще не успел заняться, а он уже понял, что крупно просчитался, поставив на наземную битву. Результатом стал полнейший разгром, а военачальник лишился дара речи, чувств, армии, разума, гордости и – спустя несколько дней – головы у берегов Египта [90].

Антоний выбирает сражение на море. По Плутарху, его захлестывают эмоции. Однако кажется более вероятным, что самый опытный военачальник своего времени в действительности не хотел ни оставлять при себе Клеопатру, ни выставлять ее флот, но в итоге просто принял неизбежное. У Октавиана не только лучше работают пиарщики, у него еще и более спаянная армия говорящих на одном языке, отлично подготовленных римских легионеров. На суше преимущество будет за ним. На море же силы сторон более или менее равны. Это он и пытается объяснить своим взволнованным воинам, из которых мало кто даже умеет плавать. Он не боится начать кампанию с поражения. «Я выбрал начать с кораблей, здесь мы сильнее и обладаем большим превосходством над противником, чтобы после победы мы с их помощью посмеялись бы и над вражеской пехотой» [91]. (Октавиан, размышляя на ту же тему, проявил себя более тонким психологом: «Такова общая характерная черта человеческой натуры: если человек проигрывает первые состязания, он заранее разочаровывается и в грядущих» [92].) Один израненный в битвах ветеран бросается к Антонию с эмоциональной речью. Показывая ему свои многочисленные шрамы, он спрашивает, как может командир оскорблять эти ранения и возлагать все надежды «на коварные бревна и доски»? Он умоляет Антония: «Пусть на море бьются египтяне и финикийцы, а нам дай землю, на которой мы привыкли стоять твердо, обeими ногами, и либо умирать, либо побеждать врага!» [93] Антоний – «хотя он умел и убедительно говорить с народом, и увлекать войско зажигательной речью, как мало кто из его современников» [94] – смотрит на него с теплотой, но ничего не отвечает.

В последние дни августа Клеопатра вдруг чувствует знакомый аромат. Полуденный бриз разносит по лагерю едкий запах горящего кедра и смолы. Так же пахло в Александрийской гавани семнадцать лет назад. Антоний пригнал около 80 кораблей к берегу и поджег их. У него больше нет для них экипажей, а допустить, чтобы они попали в руки Октавиана, нельзя. Он не таится: пожар хорошо видно и слышно по окрестностям. Вскоре буря развеет оставшиеся клочья дыма; четыре дня бушует ветер и хлещет дождь. Когда проясняется, у берега плавают лишь покореженные обгоревшие обломки. Под покровом темноты вечером 1 сентября египетские офицеры тайно грузят сундуки с серебром на массивную «Антонию» Клеопатры. Несколько транспортных судов берут на борт оставшиеся деньги и царские столовые принадлежности. На кораблях Клеопатры и Антония к мачтам крепят объемные паруса. К рассвету 20 000 солдат, тысячи лучников и пращников размещаются на узких полосках пространства. Небо чистое, море гладкое как зеркало – по этой глади они плывут под стук весел к входу в залив. Там в полукруг выстраиваются три эскадры. Клеопатра с оставшимися 60 кораблями встает за ними – чтобы отрезать путь назад дезертирам и быть под защитой. Она не должна участвовать в сражении.

В море, примерно в полутора километрах от входа в залив, против них таким же порядком выстроился флот Октавиана. Звучат зычные трубы; офицеры поднимают солдат. 240 кораблей Антония, весла замерли, носы вверх, и 400 кораблей Октавиана, борт к борту, поскрипывающие и неподвижные, готовы к бою, а с берега за ними внимательно наблюдают сухопутные армии. Наконец в середине дня Октавиан оттягивает эскадру назад, выманивая Антония дальше в море. И тут же воздух тяжелеет от криков, они разносятся и над землей, и над водой. С высоких квинквирем Антония на врага градом обрушиваются камни, стрелы, металлические осколки. У либурнов Октавиана ломаются весла и выходят из строя рули. Даже несмотря на кипящее перед ней море, Клеопатре все это кажется странной битвой на ходящей ходуном земле, в которой войска Октавиана нападают, а войска Антония отражают атаки со своих плавучих крепостей, самая большая из которых на три метра возвышается над водой. Не очень успешные тараны и абордажи продолжаются полдня. В три часа левое крыло флота Октавиана смещается, чтобы зайти во фланг противнику; корабли Антония вынуждены двигаться к северу. В середине строй распадается. Внезапно эскадра Клеопатры поднимает паруса и, мастерски поймав ветер, мчится прямо через центр сражения, мимо свистящих снарядов и вражеских копий, под удивленными взглядами с обеих сторон. Воины Октавиана в изумлении наблюдают, как она удаляется в сторону юга на своем восхитительном флагманском корабле с пурпурными парусами. Их флоту сейчас не под силу ее догнать. Изумление доходит до высшей точки, когда Антоний перепрыгивает со своего флагмана в легкую пентеру и следует за царицей в сопровождении личной эскадры из 40 квинквирем.

Похоже, войска Октавиана не столько озадачены, сколько впечатлены, пишет Плутарх. Антоний и Клеопатра ускользнули от них с третью оставшегося флота и всеми ценностями. Нет сомнений, этот прорыв был заранее подготовлен: иначе на кораблях царицы не имелось бы ценностей и парусов. Время было рассчитано идеально – чтобы воспользоваться благоприятной переменой ветра. К тому же Октавиан знает от Деллия, что планировался прорыв блокады. Римлянин и египтянка не собирались затягивать сражение. Некоторое время назад они уже пытались пробиться через оцепление. И если бы смогли отодвинуть Октавиана подальше в море, то бежали бы в Египет, только за этим они могли предпринять подобную вылазку. В своей речи перед боем (которую вкладывает ему в уста Дион) Октавиан предупреждает своих бойцов именно о таком развитии событий: «Покуда они признают, что мы сильнее, покуда возят победные трофеи на своих кораблях, не дадим им уплыть, но захватим их на месте и заберем все себе» [95]. Второго сентября несколько быстрых либурнов Октавиана – легких и маневренных – несомненно, бросились в погоню.

Уже в открытом море Клеопатра дает Антонию сигнал. Он с двумя друзьями взбирается над пенистыми гребнями волн на «Антонию». Воссоединение это, однако, безрадостное. Антоний не видится и не разговаривает с Клеопатрой, возможно, не столько от злости, сколько от стыда. Что-то пошло совершенно не так. Может быть, по плану люди Антония должны были вместе с ними прорываться и вернуться в Египет, как до этого настаивала Клеопатра – и либо не смогли, либо не захотели. Может быть, они предпочли сражаться с римлянином, чем следовать за иностранкой: в лагере, несомненно, давно уже слышался мятежный шепоток. Может быть, Антоний и Клеопатра планировали этот маневр только на случай необходимости. А может быть, Клеопатра пошла на прорыв преждевременно: наверняка она давно уже мечтала уплыть в Александрию, которую ей, она прекрасно понимала, не суждено было увидеть в случае поражения у берегов Греции. Дион полагает, что Антоний бежал, так как счел (ошибочно) ее рывок капитуляцией [96]. Или все шло как раз по плану, а недочеты этого плана проявились уже постфактум – нам остается лишь гадать, вглядываясь сквозь века в странные решения и туманные описания. В любом случае Антоний не мог просто склонить голову и признать поражение, ведь этот невразумительный бой – не столько схватка, сколько потасовка – продолжался еще какое-то время. Даже Октавиан к концу дня толком не знал, кто победил. Провалился ли план в процессе осуществления или был обречен с самого начала, но упреки из серии «я же говорил(а)» так и висят в соленом морском воздухе. Если верить Плутарху, Антоний задыхался от собственной беспомощности. Не обращая внимания на Клеопатру, «в полном одиночестве он сел на носу и молчал, обхватив голову руками» [97]. И пришел в себя, лишь когда сгустились сумерки и на горизонте показались две галеры Октавиана. Полководец командует развернуть флагман, чтобы встретиться с врагом лицом к лицу. Следует столкновение, из которого «Антония» выходит невредимой, но Клеопатре оно стоит другого флагмана и транспортного судна, нагруженного драгоценной столовой посудой.

Антоний возвращается на нос корабля. Опустив голову, он безучастно смотрит в море, герой битвы при Филиппах, новый Дионис, сброшенный с Олимпа и превратившийся в мрачного здоровенного мужика с поникшими плечами. Путешествие на юг получается невеселым – мешают взаимные обиды и личные потери каждого. На корабле очень тихо. Антоний три дня проводит в одиночестве, «то ли гневаясь на Клеопатру, то ли стыдясь ее». Возможно, этот план – плод отчаяния, однако в какой-то момент он казался разумным. А сейчас Антоний не может отделаться от ощущения, что он предал своих солдат. Они оставались верны ему, когда бежали цари, сенаторы и офицеры. А он бросил их в беде, и сам теперь пребывает в незавидном положении. Пока неизвестно, как закончилась битва при Акции, но он уже понимает, какими будут последствия его шага. Римский военачальник должен смотреть смерти в глаза, сражаться до конца, невзирая ни на что. И он ведь мог пощупать историю руками – в его римском доме на видном месте красуются девяносто бронзовых корабельных таранов, захваченных на море (это трофеи Помпея). Антоний вдруг осознает, от какой славы он отказался навсегда.

Через три дня Клеопатра делает остановку для пополнения запасов в Тенаре, самой южной точке Пелопоннесского полуострова. (Кстати, именно здесь Геракл, как считается, искал вход в подземный мир.) Ее рабыни, парикмахерша Ирада и придворная дама Хармион, подталкивают римлянина и египтянку к примирению. Сначала убеждают их поговорить, а затем – «разделить стол и постель». Сюда же приезжают несколько транспортных судов, прибывшие на них рассказывают, что известно о происходившем после отплытия пары от мыса Акций. Сражение ужесточилось и длилось много часов. Флот Антония храбро сражался, но в итоге был уничтожен. Какое-то время море выносило на берег тела и доспехи, покрытые – если верить одному особенно красочному описанию – пурпуром и золотом Востока [98]. Сухопутная армия еще держится. Выслушав новости, Антоний начинает раздавать своим людям подарки: золото и серебро из дворца Клеопатры. Друзья отказываются и плачут, он ласково утешает и обещает организовать для них безопасное прибежище, пока они не договорятся о помиловании с Октавианом. Потом Антоний и Клеопатра пересекают Средиземное море, добираются до отдаленного аванпоста на северо-западе Египта и прощаются.

Антоний направляется в Ливию, он послал туда четыре легиона и хочет перегруппировать войска. Клеопатра, потерявшая свой флот, утратившая добрую часть ценностей и вместо всего этого приобретшая совершенно упавшего духом союзника, спешит в Александрию. Она раньше всех покинула Акций, причем на мощном, современном корабле, и, если будет двигаться быстро, сможет опередить новости об их фиаско. Она понимала, каково будет возвращаться домой в таких обстоятельствах, и подготовилась. На следующий день корабли спокойно и величественно проходят мимо Александрийского маяка, увешанные цветочными венками [99]. На палубе играют флейты, певцы распевают победные гимны. Встречающим царица сообщает о своей удивительной победе, надо полагать, недрогнувшим голосом. Примерно тогда же 19 легионов и 12 000 всадников Антония, в конце концов потеряв надежду дождаться своего командира, после недели упорных переговоров, переходят на сторону Октавиана, который только-только начинает осознавать масштаб своей победы [100].

9. Порочнейшая женщина в истории

Между дев

Сияла я, как бог – не вечный только[116] [1].

Еврипид. «Гекуба», 350

У неудачников, гласит пословица, нет друзей – и Клеопатра решает не выяснять, так ли это на самом деле [2]. Если правда до ее приезда еще не всплыла наружу, то начинает всплывать сейчас: ее несут реки крови. Александрийская элита уже бывала недовольна царицей. Можно представить, как элита отреагирует на известие о разгроме у Акция: теперь они смогут обвинить ее в том, что она отдала Египет Риму. Клеопатра не собирается наблюдать, как они радуются ее поражению [3]. И не собирается никому отдавать свой трон. Не успев вернуться, она устраивает дикую резню. Самых выдающихся ее оппонентов арестовывают и казнят. У них она конфискует огромные состояния. Помимо того, экспроприирует все, до чего может дотянуться, даже собственность храмов. Что бы ни ждало впереди, для этого понадобятся громадные деньги. Откупиться стоит недешево, Октавиан обязательно явится сюда, так или иначе. Она собирает новые силы и приглашает к себе союзников, причем приглашает довольно своеобразно. Артавазд, непокорный армянский царь, уже три года находится в плену в Александрии. Клеопатра отправляет его голову за две тысячи километров на восток, его сопернику, мидийскому царю. Она полагает, этого достаточно, чтобы он пришел ей на помощь. Он, однако, колеблется.

Как и в прошлом, царица Египта обращается за поддержкой к Востоку, где у нее немало торговых контактов и давних сторонников, а у Октавиана нет никаких связей и где царская кровь кое-что значит. Когда Антоний возвращается в Александрию, он застает ее занятой «большим и отчаянно смелым начинанием» [4]. На восточной границе Египта расположен узкий перешеек, отделяющий Средиземное море от Египетского[117] (Суэцкого) залива. Клеопатра привлекла большие силы и пытается волоком перетащить свои корабли через 64 километра суши из Средиземного моря в Красное. Она хочет построить себе новый дом вдали от границ Египта, может быть, даже в Индии, «чтобы спастись от рабства и войны» [5]. Видимо, ее натура без устали ищет выход из тупика, пытаясь расширить горизонты. Грандиозность замысла и дерзость царицы ошеломляют и, в общем, вполне позволяют поверить, что она действительно рассматривала возможность атаки на Римскую империю.

Эту «красноморскую» идею Клеопатры нельзя считать невыполнимой – в конце концов, в ее стране веками перемещали гигантские каменные глыбы на большие расстояния. А чудовищная громада тессароконтеры – «сорокорядной» галеры с двумя носами и двумя кормами, построенной Птолемеями в III веке до н. э., – как говорили, была почти 120 метров в длину и почти 20 метров в высоту от ватерлинии. Ее спускали на воду по деревянным каткам, поставленным с равными промежутками в специально вырытый ров [6]. С этой же целью иногда использовались смазанные жиром кожи. Кроме того, корабли можно было разобрать на секции. Успех предприятия, однако, ставится под вопрос, если задумавший его монарх враждует с народом, живущим по другую сторону перешейка. А это – не кто иные, как набатеи [7], племя практичных, хорошо организованных торговцев, которые целый год – спасибо в том числе саботажу Клеопатры – сражались с Иродом. Они и без Ирода, который в итоге победил, знают, что Клеопатра – их общий враг. Набатеи сжигают первые же египетские корабли, перетащенные на их берег. Для царицы у этой неудачи особенно горький привкус: именно отсюда в 48 году до н. э. она так успешно перезапустила бренд «Клеопатра».

Ирод, конечно, – очевидный союзник: в пустыне Октавиану не справиться с их объединенными силами. Никто, однако, не будет так бурно радоваться ее неудачам, как он. Клеопатра сама выдала царю Иудеи билет на выход из тюрьмы, прогнав его с мыса Акций. Он, не теряя времени, заключил мир с Октавианом. Этой осенью – возможно, на Родосе – Ирод устроил большое шоу-покаяние. Он ступил на берег и снял диадему. Перед новым повелителем Римской империи он откровенен и прямолинеен. Да, он был лоялен к Антонию – увы, такова его натура. Верность принципам – его второе имя. Для меня, объяснял царь, друг должен «всеми силами души и тела, насколько это в его власти, поддерживать друга» [8]. Не будь он сейчас занят войной с набатеями, то стоял бы плечом к плечу с Антонием. Он покидает доброго товарища, с которым был дружен больше двадцати лет, только из-за этой египтянки, признается царь и переходит к официальной версии войны Октавиана с Клеопатрой. Он говорил Антонию, что с ней надо разделаться. Жаль, у нас нет описания того, с каким лицом Ирод произносил свою речь. Со своей стороны, Октавиан признал себя благодарным египетской царице. Она, уверил он собеседника, подарила ему такого замечательного союзника. (У Ирода же была причина дважды благодарить Клеопатру: он и царем-то стал только из-за настороженности к ней Рима.) Октавиан милостиво возвратил диадему на его голову и дал ему войско. Клеопатра в это время продолжала не покладая рук обхаживать соседние племена и дружественные царства. В итоге ей удалось собрать лишь отряд гладиаторов, очень опытных бойцов, которых тренировали для предполагаемых торжеств по поводу победы Антония и Клеопатры. Они отправились на юг из сегодняшней Северо-Восточной Турции. Ирод поспособствовал тому, чтобы отряд не продвинулся дальше Сирии.

Потерпев неудачу на Востоке, Клеопатра могла обратить взор в противоположном направлении. Рим не до конца покорил Испанию, своенравную, невероятно плодородную и богатую серебром страну. Даже если Средиземноморье для Клеопатры закрыто, даже если она не может больше бороться с Октавианом, они с Антонием все еще могут отправиться на запад через Индийский океан и, обогнув Африку, добраться до Испании. И поднять на восстание испанские племена, и основать там новое царство. Это не такая уж безумная идея. У Клеопатры есть пример другого харизматичного и лингвистически одаренного лидера. В 83 году до н. э. один неуправляемый римский проконсул, к ужасу своих соотечественников, захватил контроль над Испанией. Провозглашенный своими воинами, набранными из местных, «новым Ганнибалом», Серторий устроил мятеж [9]. И был очень близок к созданию независимого римского государства[118]. Клеопатра серьезно обдумывает перспективы; Октавиан беспокоится, как бы она не повторила мятеж в духе Сертория. Провести военную операцию дома крайне маловероятно; после дезертирства Ирода и киренских отрядов Антония единственное, что у них остается, – Египет. Страна горой стоит за Клеопатру – в Верхнем Египте ее сторонники предложили восстать от ее имени, она отказалась, – но вряд ли долго продержится в схватке с Октавианом. В лучшем случае у нее 400 беспредельно верных галльских телохранителей, небольшое количество войск и остатки флота.

Накал битвы при Акции не может даже близко сравниться с жарким обличительным огнем, который извергался до нее; основная драма разыгрывается после, большая часть жертв тоже появляется после этого невразумительного события. Битва была донельзя скучной, чего нельзя сказать о последовавших месяцах в Александрии. Планы Клеопатры снова дали осечку. Снова она роет землю в поисках выигрышного решения для проигранной партии. Во дворце наблюдается нервное оживление. Плутарх пишет, что она не только смотрела в сторону Испании и Индии, но и экспериментировала со смертельными ядами. Неизвестно точно для чего, но она собирает целую коллекцию, испытывает их на пленниках и ядовитых животных, чтобы выяснить, какой токсин дает самые быстрые, самые безболезненные результаты. Она не смирилась и не паникует, а все так же изобретательна, как тогда, когда жизнь впервые сделала кульбит и унесла ее в пустыню. К Клеопатре рано или поздно цепляется определение «опасная», и смотрите: она опасна – воодушевлена, организованна, предприимчива – даже в поражении. Никаких признаков отчаяния. Две тысячи лет прошло, а все равно можно услышать, как в этой изворотливой голове без передышки пощелкивают идеи.

А вот про Антония такого не скажешь. Не находя покоя, он бродит и бродит по Северной Африке с двумя друзьями – греческим оратором и непоколебимо верным римским легионером. Все остальное окружение бывший триумвир распустил. Утешает его только относительное одиночество. Он собирался привезти в Египет подкрепление, но в Кирене узнал, что четыре его легиона дезертировали. Совершенно раздавленный, он пытается покончить с собой, но вмешиваются друзья и увозят его в Александрию. Антоний приезжает во дворец без обещанного военного подкрепления и, заключает Дион, «ничего не добившись» [10]. Скорее всего, это происходит поздней осенью, в сезон посевной. Клеопатра погружена в свою неудачную авантюру на Красном море и намерена укрепить подходы к Египту. Не исключено, что одновременно она обдумывает возможность убийства Октавиана [11]. Антоний же оставляет город и общество, приказывает выстроить себе длинную дамбу в гавани да скромную хижину на самом краю, у подножия маяка [12]. И объявляет себя изгоем, новым Тимоном Афинским[119], «ведь и ему, Антонию, друзья отплатили несправедливостью и неблагодарностью, и ни единому человеку он больше не верит, но ко всем испытывает отвращение и ненависть» [13]. Дион здесь явно сочувствует нашим героям: его поражает, какое огромное количество людей, облагодетельствованных Антонием и Клеопатрой, бросили их в беде [14]. Однако царицу Египта, похоже, не угнетает подобная несправедливость. У нее более приземленное, чем у Антония, отношение к людской благодарности, и жестокую правду она принимает легче, чем он.

Антонию, впрочем, довольно скоро наскучивает роль отшельника, и он возвращается во дворец: якобы Клеопатра выманивает его в цветущие рощи и прелестные царские виллы. В таком случае это одна из самых несложных задач в ее жизни. Новости по-прежнему не радуют: в Александрию приезжает Канидий и сообщает, что сухопутные войска Антония сдались Октавиану, многие перешли к нему на службу – теперь у Октавиана армия больше, чем ему надо. Оставшиеся захваченные корабли он сжег. Дальше Антонию и Клеопатре докладывают о дезертирстве Ирода, что особенно обидно, ведь они отправили самого лучшего своего посла, чтобы он уговорил царя Иудеи оставаться верным (это тот самый друг, которого Клеопатра наняла, чтобы тот помог Антонию забыть Октавию). Он не только не убедил Ирода, но еще и воспользовался этой командировкой, чтобы сбежать. Римский губернатор Сирии тоже перешел на сторону Октавиана, как и Николай Дамасский.

Теперь взаимные упреки свелись к минимуму. Клеопатра, судя по всему, смотрит в будущее, а не в прошлое и заключает, что Антонию сейчас меньше всего нужны дружеские замечания и прочие любовные покусывания. Она следует совету Плутарха: в тяжелые времена лучше не винить, а сочувствовать [15]. Антоний, однако, теперь уже не тот: Акций словно выкачал из него всю легендарную храбрость [16]. У Клеопатры на данный момент две задачи: ухаживать за страдающим любовником и планировать их побег. Ей как-то удается успокоить Антония или притупить его боль, и ужасные новости перестают так страшно его нервировать. Она осушает его слезы и рассеивает его подозрения. Она думает за них обоих.

Распрощавшись с надеждой, понимает вдруг Антоний, можно заодно распрощаться и с тревогой. Вернувшись во дворец, он принимается «увеселять город нескончаeмыми пирами, попойками и денежными раздачами» – в конце концов, для этого ему никогда не нужно было особого повода [17]. Вместе с Клеопатрой они устраивают тщательно продуманное представление на празднике, посвященном взрослению их сыновей от предыдущих браков, пятнадцатилетнего Антилла и шестнадцатилетнего Цезариона. По греческим законам, Цезарион достиг призывного возраста[120]. Антилл, в свою очередь, готов снять с себя римскую детскую тогу с пурпурной каймой. В таком смешении культур мальчики вступают в совершеннолетие. Оба завербовались в армию, чтобы поднять боевой дух египтян. Несколько дней пиры и гулянья отвлекают город от мрачных мыслей. Дион считает, что Антоний и Клеопатра затевают торжества для поддержки зарождающегося духа сопротивления: царица внушает своим подданным, что они должны «продолжать борьбу и идти вперед за этими мальчиками, если с их родителями что-нибудь случится» [18]. Что бы ни случилось, династия Птолемеев будет жить – ей не даст пропасть наследник мужского пола. Естественно, Цезариона провозглашают фараоном, сохранились записи, датированные этой осенью [19]. Очень может быть, бывший римский триумвир и египетская царица отчаянно бросают в лицо Октавиану: смотри, у нас есть сыновья, которыми поверяют будущее, а у тебя – нет.

Всю осень туда-сюда бегают послы: с одной стороны летят взятки и предложения, с другой – угрозы и обещания. Сначала Клеопатра молит о единственном, что для нее имеет значение: может ли она передать царство своим детям? Потерять жизнь – одно; пожертвовать своими детьми (а с ними и своей страной) – что-то совершенно другое, немыслимое. Сейчас им от семи до семнадцати, и надежды она возлагает на Цезариона, на которого уже оставляла управление государством, когда отсутствовала. Позже она отправит Октавиану золотой скипетр, корону и трон. Она готова отречься в обмен на помилование, предполагает Дион, «так как надеется, что, даже если Октавиан и ненавидит Антония, он по крайней мере сжалится над ней» [20]. Антоний надеется, что ему разрешат жить в качестве частного гражданина в Египте или (если это уже чересчур) в Афинах. Октавиан не удостаивает вниманием Антония, но отвечает Клеопатре. Публично он ей угрожает. В письме же говорит, что обойдется с ней снисходительно при одном условии: она организует казнь Антония, или хотя бы его изгнание (подарки новый римский император оставил себе). Антоний пробует снова, защищает свои отношения с Клеопатрой, напоминает Октавиану об их родстве, их совместных «любовных похождениях» [21] и розыгрышах. В доказательство своей искренности он высылает в Рим одного из выживших убийц Цезаря, до сих пор находящегося у него в Александрии. И предлагает кое-что еще. Он готов убить себя, «если это сможет спасти Клеопатру» [22]. И снова в ответ – тишина. Убийцу Цезаря казнят.

Грустная правда заключается в том, что Антонию совершенно нечего предложить. У Клеопатры более сильная позиция: огромные богатства до сих пор при ней, вне досягаемости Рима. Октавиан не добьется успеха без ее знаменитых сокровищ, золота, жемчугов, слоновой кости. Именно они все это время мотивировали его солдат. Более того, держали их в узде. А Клеопатра и Антоний сейчас настолько в вакууме, настолько регулярно от них кто-то бежит, что им уже некому доверить ценности. Они вынуждены задействовать одного из наставников детей. Антоний предпринимает третью попытку – отправляет в Рим пятнадцатилетнего Антилла с внушительным количеством золота. Октавиан оставляет себе золото и отпускает мальчишку. Неясно, насколько эти предложения искренни: Дион полагает, что римлянин и египтянка просто тянут время, а сами разрабатывают план мести [23]. Во всяком случае, послания не менее искренни, чем ответы. Октавиан не может всерьез ожидать, что Клеопатра казнит Антония. Ее брат ничего не выиграл, уничтожив побежденного и раздавленного Помпея семнадцать лет назад. К тому же у нее нет никаких гарантий, что Октавиан выполнит условия сделки. Простит ли он женщину, которой так театрально объявил войну? Клеопатра вполне может порвать с Антонием, но вряд ли пойдет дальше. Она всегда видит, когда ее заманивают в засаду. Октавиану придется самому придумать, как разделаться с бывшим зятем.

Октавиан отправляет в Александрию чрезвычайно умного эмиссара (об этом обычно забывают, но стоит отметить, что он применил здесь коварную уловку). Фирс красив, толков и более чем хорошо подготовлен к переговорам с «надменною и непомерно гордившейся своей красотою женщиной» [24], по словам Плутарха, или с той, кто «думает, что она непременно должна нравиться всему миру», по убеждению Диона [25]. Дион считает Клеопатру тщеславной до безумия, настолько уверенной в силе своих чар, что она верит римскому эмиссару: мол, Октавиан, молодой военачальник, ни разу в жизни не видевший царицы, вдруг влюбился в нее лишь потому, что она так пожелала. Ну и еще потому, что в прошлом она подобным образом действовала на римских военачальников. Клеопатра проводит с невероятно умным Фирсом наедине весьма много времени и оказывает ему особые почести. Конечно, ей хочется произвести на него хорошее впечатление. Мы не знаем, как он отреагировал. Зато знаем, как отреагировал Антоний: его чуть не разорвало от ревности. Он приказывает схватить и высечь Фирса, после чего отправляет его обратно с письмом. Твой человек, пишет он Октавиану, вывел меня из себя, а я сейчас и так раздражителен, у меня слишком много забот. Однако если Октавиан желает поквитаться, то это легко уладить. Там рядом с ним сейчас перебежчик Антония: «ты высеки его как следует, – предлагает бывший родственник, – и мы будем квиты» [26].

У Клеопатры тоже немало забот, но первым делом она бросается утешать Антония. Сложно сказать, насколько он сейчас ценен для их тандема, и это придает особенную трогательность ее заботе. Она успокаивает его со всей возможной нежностью. В конце года царица крайне скромно, «сообразно обстоятельствам», справляет свой тридцать восьмой день рождения [27]. Однако на его праздник в январе она не скупится. Антоний по-прежнему рассчитывает, что в будущем сможет жить как частное лицо в Афинах или Александрии, хотя это весьма маловероятно в создавшейся ситуации. Клеопатра очень постаралась, чтобы он встретил свой пятьдесят третий день рождения с блеском и величием, среди друзей, в лояльности которых можно не сомневаться, «многие из приглашенных, явившись на пир бедняками, ушли богатыми» [28].

Вообще же александрийская жизнь принимает меланхолический характер. Октавиан все так же угрожает Клеопатре публично, а частным порядком все так же уверяет, что помилует ее, если она убьет Антония. Невзирая на сладкоголосых эмиссаров, она не планирует принять предложение. Она по-прежнему экспериментирует с ядами, хотя, скорее всего, не с коброй, как настаивает Плутарх. Царица ищет токсин, который неощутимо, безболезненно гасит чувства. Жертва должна как бы уйти в глубокий сон. Эллинистическому монарху хорошо известно многое из этой области, он просто обязан знать, что яд кобры не подходит под такие требования. Личный врач Клеопатры Олимп, находящийся в эти дни рядом с ней, также в высшей степени компетентен: все в курсе, что, если вам нужен качественный яд, отправляйтесь в Египет, к александрийскому доктору. Ужины и попойки продолжаются с прежним размахом, но под новым именем. Клеопатра с Антонием распускают свой Союз неподражаемых и создают другой, абсолютный идентичный ему, «ничуть не уступавший первому в роскоши и расточительности» [29]. В названии – черный юмор или полное отчаяние: новое тайное общество зовется Союзом смертников. Гости, что расслабляются сейчас на бархатных лежанках во дворце, клянутся умереть вместе с хозяевами. Клеопатра наблюдает за очень быстрым возведением изящного двухэтажного здания, примыкающего к храму Исиды, с потрясающим видом на море, вероятно строящегося на песчаной полосе территории дворца, – ее «возвышенной, великолепной» усыпальницы [30].

Зима приносит передышку: становится понятно, что Октавиан откладывает свою кампанию до прихода тепла. Его зовут более срочные дела. С Самоса он возвращается в Рим, где крайне неспокойно. Распускать армию всегда проблематично, и сейчас у Октавиана, стесненного в средствах, тысячи очень недовольных ветеранов. Только ранней весной император совершает молниеносный бросок на восток. Еще не открылась навигация: он двигается так быстро, что «Антоний и Клеопатра узнают одновременно и о его отплытии, и о его возвращении» [31]. В Сирии Октавиана сердечно встречает его новый друг; не успевает он с войском высадиться на финикийское побережье, а Ирод уже тут как тут, с подарками и продовольствием. Он селит уставших путников в прекрасно подготовленные апартаменты. И следит, чтобы у них имелось все, что необходимо для предстоящего перехода через пустыню. И провожает Октавиана точно так же, как шесть лет назад провожал Клеопатру, хотя в эту сделку вкладывает душу и средства. Он выделяет Октавиану сумму, равную четырехлетнему доходу Клеопатры от Иерихона (логика понятна: иудейский царь хочет, чтобы римляне увидели, «что доставшиеся Ироду владения ничтожны в сравнении с оказанными им услугами» [32]). В начале лета Октавиан отправляется прямо в Пелузий, не отвлекаясь на осмотр достопримечательностей. Здесь Ирод с ним прощается. Римский император хочет напасть на Египет одновременно с двух сторон – из Сирии и Ливии, для чего собирается мобилизовать бывшие легионы Антония на Западе.

А в Александрии Клеопатра все живет «странной, дикой жизнью» [33] с Антонием, без которого ей не возродить империю Птолемеев и из-за которого она попала в такое отчаянное положение. Возможно, зимой прошел очередной тайный раунд переговоров. Хотя рассказы Плутарха и Диона в других местах очень сильно разнятся, здесь оба историка сходятся в том, что Октавиан пересек восточную границу Египта без малейших затруднений, потому что Клеопатра тайно этому способствовала. Да, оба они, видимо, опираются на один недружелюбный к царице источник; измена Клеопатры – весьма продуктивная тема, на которой любой римский писатель может спокойно паразитировать веками. Вполне вероятно, что она ведет двойную игру, приняв неизбежное и выторговывая себе снисхождение. Она и раньше бывала прагматичной до безжалостности. Сейчас ее интересы существенно расходятся с интересами Антония. Максимум, на что он может надеяться, – красивый последний бой. Она же борется за сохранение династии, если не страны. (По версии Плутарха, царица, с одной стороны, подкупила полководца в Пелузии, чтобы он сдался без боя, а с другой – позволила Антонию перебить всю семью этого полководца за его трусость [34]. И естественно, обвинения в ее измене не помешают потом Октавиану утверждать, что он взял Пелузий приступом) [35]. Клеопатра знает, что не может ничего противопоставить военной мощи Октавиана. Сложно тут не задуматься об уступках, если не об измене. Как недавно она не дала своим сторонникам в Верхнем Египте подняться на ее защиту (объясняя это тем, что не хотела ненужных смертей; на самом деле она могла все еще надеяться на переговоры), так и теперь она отговаривает александрийцев от сопротивления. Дион приписывает ей еще один мотив, менее вероятный. Он утверждает, что царица поверила словам Фирса о безумной страсти к ней Октавиана. Чем Октавиан, в конце концов, отличается от Цезаря и Антония? Дион настолько одержим тщеславием Клеопатры, что забывает: вообще-то она еще и опытный политик. Она сдала Пелузий, пишет он, потому что «надеялась получить не только прощение и власть над египтянами, но и Римскую империю в придачу» [36]. От Клеопатры, казалось бы, можно ждать умного поступка, Дион же приписывает ей явную глупость. Она борется за свою жизнь, свой трон, жизнь своих детей. Она правила два десятилетия и успела избавиться от иллюзий. Она понимает, Октавиан влюблен не в нее, а в ее богатство. В свою усыпальницу Клеопатра приказывает перенести драгоценные камни, украшения, предметы искусства, деньги, одежду, корицу и благовония – жизненная необходимость для нее, роскошь для всего остального мира. Также сюда приносят и массу горючих материалов. Если ей суждено погибнуть, сокровища Египта погибнут вместе с ней. Октавиану даже думать об этом невыносимо.

Когда Октавиан подошел к Александрии, Антоний вдруг почувствовал яростный прилив энергии. Во главе очень скромных сил он встретил вражеский авангард на окраине города, в нескольких километрах от Канопских ворот. Армия Октавиана истощена долгим походом. Конница Антония одерживает победу и гонит противника до самого его лагеря. Победитель на бешеной скорости мчится в Александрию с прекрасными новостями: «Гордый победою, он возвратился во дворец, поцеловал, не снимая доспехов, Клеопатру и представил ей воина, отличившегося больше всех» [37]. За смелость Клеопатра награждает молодого человека в запыленных доспехах золотым панцирем и шлемом. Тот с почтением и благодарностью принимает дары, а ночью перебегает к Октавиану. Невозмутимый Антоний снова пытается подкупить людей Октавиана, тем более что некоторые из них – бывшие его люди. Также он посылает бывшему шурину приглашение на поединок. На этот раз ответ приходит: Октавиан скупо замечает, что Антонию открыто много дорог к смерти.

Тогда Антоний решает атаковать одновременно на суше и на море. Этому предшествует мрачный ужин вечером 31 июля. Октавиан стоит лагерем у восточных ворот Александрии, недалеко от ипподрома. Его флот бросил якоря прямо за гаванью. Гиперактивный город как-то пугающе спокоен. Во дворце Антоний, окруженный друзьями, предлагает слугам вволю пить вино. Завтра, говорит он, у них уже не будет такой возможности, ведь явится новый хозяин, а он, Антоний, «ляжет трупом и обратится в ничто» [38]. Снова друзья его плачут. Он утешает их. Он не поведет их в бессмысленный бой. Единственное, чего он хочет, – славной смерти. На рассвете 1 августа Антоний выводит остатки своей пехоты за городские ворота и размещает их на холмах, с которых удобно будет наблюдать за морским сражением. За ними – притихшая Александрия. Полководец неподвижно стоит в лучах встающего солнца. Его корабли подплывают прямо к кораблям Октавиана – и приветствуют их, подняв весла. Флот противника делает то же. Антоний с берега наблюдает за мирно идущими в гавань галерами, теперь они все – одно целое. Не успевают корабли выстроиться в линию, как дезертирует и его конница. Пехота вступает в беспорядочный бой. Он в ярости мчится назад, в город, врывается во дворец и кричит, «что Клеопатра предала его в руки тех, с кем он воевал ради нее» [39]. Обвинение сродни его состоянию в данный момент. Дион же понимает эти слова буквально и снова ставит под сомнение честность Клеопатры. Конечно же она его подставила, вынудив корабли перейти на сторону врага. Она заодно с Октавианом. На самом деле исключить этого нельзя. Царица вполне могла использовать свой последний ресурс, которого не было у Антония, – она все еще была в неплохой позиции для переговоров, – чем думать о нем. Надо сказать, что наши летописцы эмоциональнее реагируют на этот эпизод, чем он здесь описан: Дион в восторге от измены, Плутарх – в отчаянии. Только сейчас запаниковав, город переходит в руки Октавиана [40].

Предавала Клеопатра Антония или нет, но она явно не ждала его возвращения. Она уже достаточно слышала его стенаний. С нее довольно. Ясно, что ее любовник окончательно, бесповоротно, безутешно разбит. Она бежит от него в усыпальницу вместе с рабынями. Они закрывают за собой тяжелые двери и, видимо, подъемную решетку, опущенные прутья которой уже нельзя сдвинуть с места. Они закрывают двери на засовы и замки. Дион считает бегство в усыпальницу всего лишь актерской игрой: Октавиан непрерывно слал ей успокаивающие послания, и Клеопатра, конечно, давно уже согласилась пожертвовать любовником в обмен на Египет. Этот театральный жест она делает только для того, чтобы подвигнуть Антония на самоубийство. Антоний подозревает подвох, «однако, ослепленный страстью, не верит в это, а начинает жалеть ее больше, чем себя самого» [41]. Вообще поводов для жалости здесь хватает. Дион допускает в Клеопатре по крайней мере крупицу сострадания к Антонию – она, может быть, и двуличная, но не бессердечная – хотя опять искажает ее мотивы. Если Антоний поверит в ее смерть, он не захочет дальше жить. Забаррикадировавшись в усыпальнице, Клеопатра посылает сообщить ему, что она мертва.

Ради чего она его обманула? Клеопатру обвиняют в таком количестве предательств, что сложно решить, как квалифицировать это, последнее и, наверное, самое человечное и самое объяснимое. В конце концов, они возглавляли Союз смертников. Антоний и раньше предлагал лишить себя жизни, чтобы спасти ее. Октавиану он больше не нужен, для Клеопатры тоже стал препятствием. Кто-то должен вытащить его из этого кошмара – хотя с подобной задачей побежденные римские полководцы традиционно всегда справлялись самостоятельно. Возможно, этот эпизод оброс домыслами задолго до того, как за дело взялись историки. В любом случае Антоний не теряет времени. Без Клеопатры ему не для чего жить. К тому же не очень хочется, чтобы его обошла женщина. Новость о ее смерти он выслушивает в своей спальне, при челяди. Как пишет Плутарх, Антоний сразу же сбрасывает с себя панцирь и восклицает: «Ах, Клеопатра, не разлука с тобою меня сокрушает, ибо скоро я буду в том же месте, где ты, но как мог я, великий полководец, позволить женщине превзойти меня решимостью?!» [42] Раб Антония Эрот, как заранее договорено, должен убить его в случае необходимости. Случай настал. Эрот поднимает меч – и наносит смертельный удар себе. И падает к ногам хозяина. Тому остается лишь похвалить раба за преподанный ему урок мужества и вытащить из ножен собственный полуметровый меч с удлиненным острием. Антоний вонзает его себе под ребра, но не попадает в сердце, а лишь протыкает живот. Истекая кровью, теряя сознание, он падает на кровать. Умереть ему, однако, не удается – и это очень типично для Антония: дело сделано только наполовину. Он умоляет окружающих закончить его страдания, но его предают в очередной и теперь уже точно в последний раз. Все до одного выбегают из спальни.

Клеопатра слышит ужасный крик отчаяния и бежит на верхний этаж своей усыпальницы. Она смотрит вниз либо из окна второго этажа, либо с недостроенной крыши (здание возводили быстро, но недостаточно быстро). Вид ее вызывает внизу смятение – так она жива! – и, если Дион прав, никто не потрясен больше, чем Антоний. Здесь рассказы Плутарха и Диона снова расходятся. Непонятно, что происходит раньше: Антоний понимает, что Клеопатра жива, или Клеопатра понимает, что Антоний умирает. Далее либо он велит рабам доставить его к ней (Дион), либо она посылает рабов за ним (Плутарх). Антоний уже потерял очень много крови. Писец Клеопатры находит его на полу в крови, корчащегося в муках.

Рабы несут агонизирующего Антония к усыпальнице. Клеопатра сбрасывает из окна веревки, с помощью которых наверх поднимали каменные блоки. Рабы обвязывают ими обмякшее тело. Клеопатра сама, вместе с Ирадой и Хармион, начинает поднимать его к себе. Никому не удалось описать происходящее лучше Плутарха – даже Шекспиру. «Невозможно, – пишет историк, работавший с записями очевидца, – представить себе зрелище жалостнее и горестнее. Залитого кровью, упорно борющегося со смертью, поднимали его на веревках, а он простирал руки к царице, беспомощно вися в воздухе, ибо нелегкое то было дело для женщин, и Клеопатра, с исказившимся от напряжения лицом, едва перехватывала снасть, вцепляясь в нее что было сил, под ободряющие крики тех, кто стоял внизу и разделял с нею ее мучительную тревогу» [43]. Едва втащив его наверх и уложив на постель, она начинает рвать на себе одежду. Это один из двух запечатленных в истории эпизодов, когда Клеопатра теряет свое неимоверное самообладание, дав волю эмоциям: «Проникшись состраданием к его бедам, она почти что забыла о своих собcтвенных» [44]. Они провели большую часть последнего десятилетия бок о бок. Теперь Клеопатра собственным лицом вытирает его кровь. Бьет себя в грудь и расцарапывает ее ногтями. Называет Антония своим господином, супругом, императором. Она всегда знала, как разговаривать с мужчинами. Антоний просит вина, «то ли потому, что действительно хочет пить, то ли надеясь, что это ускорит его конец» [45]. Напившись, он призывает Клеопатру подумать о своей безопасности и сотрудничать с Октавианом, если при этом удастся избежать позора (эти слова показывают, что он не очень уверен в ее намерениях). Из людей Октавиана он советует ей доверять Гаю Прокулею – его бывшему другу [46]. Ей следует не оплакивать его из-за выпавших ему несчастий, но радоваться выпавшему ему счастью и славе. Он был самым могущественным человеком в мире, а теперь умирает доблестной смертью, как римлянин, побежденный римлянином. За окнами шумят волны. Антоний умирает на руках Клеопатры.

Пока Антоний мучительно преодолевал путь в усыпальницу, один из его телохранителей спешил к Октавиану, спрятав под плащом меч Антония. Там он предъявил оружие, запятнанное кровью, и доложил о не очень хорошо исполненном самоубийстве. Октавиан немедленно удаляется в свою палатку и плачет крокодиловыми слезами, как когда-то Цезарь о Помпее, «о человеке, который был его свойственником, соправителем и товарищем во многих делах и битвах» [47]. Должно быть, он чувствует огромное облегчение: отделаться от Антония было непросто. Антоний умирает на руках Клеопатры, а в это время Октавиан проводит небольшую церемонию самооправдания – извлекает на свет переписку с бывшим зятем за последние годы и зачитывает письма вслух избранным друзьям. Разве не удивительно, «как дружелюбно и справедливо писал он и с какою грубостью, с каким высокомерием всегда отвечал Антоний»? [48] (Позже он не поленится и сожжет все письма, полученные от Антония [49].) После этой захватывающей прокламации Прокулей удаляется. Через несколько минут после смерти Антония он стоит перед дверями Клеопатры.

Антоний до последнего вздоха оставался слишком доверчивым человеком. У Прокулея две задачи: выманить Клеопатру из усыпальницы и не допустить, чтобы она сожгла сокровища, так остро необходимые Октавиану для решения его многочисленных проблем. От Ирода Октавиан получил представление о том, что такое Восток. Он не может бросить в погребальный костер сказочные богатства Египта, о которых грезили, судачили и слагали легенды со времен Гомера. Долги – единственное, что отделяет его от власти. И еще ему нужна египетская царица, которая, он считает, «намного увеличит блеск и славу его триумфа» [50]. Дион уделяет очень много внимания уловкам и инсценировкам, к которым прибегает Клеопатра в следующие дни, – но он же знает, о ком пишет: это два скользких персонажа, оба в совершенстве овладевшие искусством двуличия. Дион допускает, что Октавиан хочет взять Клеопатру живой, но «не хочет, чтобы она догадалась, что он заманивает ее в ловушку» [51]. Кроткий тихий Прокулей должен пестовать в ней надежду и удерживать ее от желания все спалить.

Несмотря на заверения Антония, Клеопатра отказывается от личной встречи с Прокулеем. Если он хочет говорить с ней, придется делать это через закрытую дверь. Октавиан дал ей определенные обещания. Ей нужны гарантии, иначе она сожжет сокровища. Она постоянно просит дать детям – трое из них сейчас во дворце, под охраной, со своими воспитателями – возможность наследовать царство. Прокулей утверждает, что ей не о чем волноваться. Что она может полностью доверять Октавиану. Клеопатра всегда в этом сомневалась и приняла меры: носит на бедре, за поясом, маленький кинжал – наверняка не впервые ей приходится так снаряжаться. А еще она давно отправила Цезариона вверх по Нилу, прекрасно понимая, что ни на какое снисхождение к старшему сыну ей рассчитывать не приходится. Вместе со своим наставником Родоном и небольшим состоянием он должен сушей добраться до побережья и плыть в Индию, веками поставлявшую Птолемеям слоновую кость и красители, специи и черепаховый панцирь. Прокулей ничего не добивается, зато у него есть возможность внимательно исследовать усыпальницу. Прибывший с запада во главе легионов Антония Гай Корнелий Галл тоже приходит сюда. Рангом Галл выше Прокулея. Еще он поэт и интеллектуал, один из родоначальников любовной элегии, по иронии судьбы посвящающий свои стихи актрисе, которая в свое время была любовницей Антония. И снова ему предстоит обращаться к одной из женщин Антония – кому же еще пытаться уговорить ее сдаться? Галл начинает долгую беседу через дверь, скорее всего мало отличающуюся от предыдущей. На компромисс Клеопатра не идет.

А тем временем Прокулей приставляет лестницу к окну верхнего этажа, через которое поднимали Антония. За ним лезут два раба. Оказавшись внутри, они спускаются на первый этаж и крадутся к двери, где стоит Клеопатра, разговаривающая с Галлом. Одна из ее рабынь первой замечает пришельцев и вскрикивает: «Клеопатра, несчастная, ты попалась!» [52] Клеопатра выхватывает свой кинжал, чтобы убить себя, но Прокулей успевает подбежать и крепко обхватить ее руками. Он отбрасывает кинжал и проверяет, не припрятаны ли яды в складках платья царицы, уверяя ее при этом – как ему и было велено, – что все в порядке. Не стоит ей действовать опрометчиво. Она несправедлива и к себе, и к Октавиану. Зачем лишать его возможности проявить доброту и благородство? Ведь он – и это она уже слышала от другого эмиссара, тоже ставшего перебежчиком, но только о мужчине, чье тело лежит сейчас наверху в луже крови[121], – «милосерднейший из полководцев» [53].

Октавиан приставляет к ней вольноотпущенника по имени Эпафродит. У него четкие инструкции: не дать пленнице умереть, «зорко и неотступно караулить Клеопатру, в остальном же обходиться с нею самым любезным образом и исполнять все ее желания» [54]. Все, что может использоваться для самоубийства, у нее отбирают. Рискнем предположить, что гору ценностей к этому времени тоже убирают из усыпальницы. Однако царице приносят все, о чем она просит, – ладан, масла и пряности – для погребения Антония. Два дня она готовит тело, и нет сомнений, что Октавиан с радостью даровал ей эту милость. Так он может набрать очки и за соблюдение неписаного кодекса воинской чести, и за устройство скандальных похорон, о которых, по его утверждению, просил в завещании Антоний. Клеопатре оставили всю ее свиту, всех приближенных – «чтобы она как никогда раньше надеялась, что у нее будет все, что ей нужно, и не причинила себе вреда» [55]. С тремя ее детьми обращаются соответственно их званиям, и за это она должна быть благодарна новым хозяевам. Люди Октавиана обнаруживают Антилла: его выдает наставник, нацелившийся на огромный драгоценный камень, висевший у шестнадцатилетнего юноши на шее. Сын Антония скрывался в храме, видимо, за массивными стенами Цезариума [56]. Он просит о милости. Солдаты вытаскивают его из храма и обезглавливают. Наставник, не теряя времени, крадет с тела камень, за что после будет распят.

Клеопатра просит и получает разрешение своими руками похоронить Антония. Она, Ирада и Хармион проводят церемонию «с царским великолепием». Женщина того времени горюет, не щадя себя: здесь и ритуальный плач, и биение себя в грудь, и раздирание кожи [57]. Царица так отдается этому действу, что к концу погребения (состоявшегося, видимо, 3 августа) ее грудь воспаляется и покрывается язвами. В ранки попадает инфекция, начинается лихорадка. Клеопатра рада: если она теперь откажется от еды, то сможет умереть тихо, укрытая от римских глаз. Она советуется с Олимпом, врачом, он обещает ей помочь. Однако Октавиан скоро узнает, в каком она состоянии. У него в руках козырь не хуже того, каким еще недавно были сокровища в руках Клеопатры. Он начинает «угрожать ей расправою с детьми» – это еще один вид оружия, признает Плутарх, причем самого эффективного [58]. Клеопатра сдается и больше не отказывается от пищи и лечения.

А Октавиан уже успел купить себе расположение александрийцев, что едва ли могло ободрить Клеопатру. Ближе к вечеру 1 августа, в день смерти Антония, полководец въехал в город с заранее приготовленным свитком. Он всегда записывал по-латыни, что собирался сказать; эта его речь была потом переведена на греческий. В гимнасиуме, где не так давно Антоний и Клеопатра короновали своих детей, Октавиан взошел на специально сооруженную платформу. Горожане в ужасе распростерлись у его ног. Он велел им встать. Он не причинит им вреда. Он решил пощадить их город по трем причинам: из уважения к Александру Македонскому; из собственного восхищения Александрией, «богатейшим и величайшим из всех городов» [59]; и из-за Ария, греческого философа, стоящего рядом с ним. Суть в том, рассуждает Дион, что Октавиан не решился «наносить непоправимый вред такому огромному количеству людей, которые могут оказаться весьма полезными Риму» [60].

События, как наверняка заметила Клеопатра, развиваются стремительно. Она срочно требует встречи с Октавианом, и 8 августа он приходит. И хотя в общих чертах описания этой встречи у Плутарха и Диона схожи, мизансцены различаются кардинально. Плутарх словно пишет для Пуччини, Дион – для Вагнера. Пускай в обеих вариациях больше художественного вымысла, чем реальности, – все равно эпизод получился очень сильным (и очень живым, по сравнению с описанием встречи Ирода с Октавианом). Итак, поднимается занавес. В режиссерской версии Плутарха на сцене стоит простая кровать, на ней – слабая, растрепанная Клеопатра в одной тунике, без покрывала. Октавиан появляется без предупреждения. Она тут же вскакивает и бросается ему в ноги. Эта страшная неделя явно далась ей нелегко: «Ее давно не прибранные волосы висели клочьями, лицо одичало, голос дрожал, глаза потухли, всю грудь покрывали еще струпья и кровоподтеки, – одним словом, телесное ее состояние, казалось, было ничуть не лучше душевного» [61]. Дион, напротив, показывает нам Клеопатру в царственном великолепии, во всем блеске ее лживой, двуличной натуры. Она богато убрала комнату и роскошную постель к приходу посетителя. Она при полнейшем параде, причесана, одета в красивое траурное платье, «которое очень ей шло» [62]. Входит Октавиан. Она по-девчоночьи вскакивает и оказывается лицом к лицу со своим смертельным врагом, почти наверняка это их первая в жизни встреча. Октавиан уже давно приобрел весьма мужественный вид – во всяком случае, его пиарщики стараются вовсю: невероятно обольстительный, «он привлекал к себе взоры всех», позже напишет Николай Дамасский [63]. Клеопатра должна почувствовать некоторое облегчение. Перед ней стоит всего лишь мужчина, ростом чуть выше 170 сантиметров, с взъерошенными светлыми волосами, добродушным лицом, лучше изъясняющийся по-латыни, чем по-гречески, младше ее на шесть лет, бледный, нескладный и смущенный.

Кто-то здорово разукрасил текст источника, и сложно поверить, что это был не Дион. Его рассказ так кинематографичен, что выглядит слишком вычурным даже для эпохи эллинистических цариц. Впрочем, не будь Клеопатра склонна к драматическим эффектам, никогда бы не продвинулась так далеко. Итак, вернемся к постановке. На постели рядом с ней разложены бюсты и портреты Цезаря. У сердца она держит его любовные письма. Она обращается к Октавиану «мой господин», но в то же время хочет, чтобы он помнил, кто она такая. Он должен знать, как высоко божественный Цезарь, его отец, ее любовник, ценил ее. Она начинает зачитывать куски его писем, выбирая самые пылкие, – Октавиан не единственный умеет правильно преподнести документ. Она – сама скромность, мягкость, кротость. Они же связаны друг с другом! Ведь правда, Октавиан слышал о множестве почестей, оказанных ей Цезарем? Она друг и союзник Рима, в конце концов, сам Цезарь ее короновал! Во время этого представления она беспрестанно «плачет и целует письма, и снова падает ниц перед его изображениями» [64]. И при этом не забывает бросать нежные взгляды на Октавиана, ненавязчиво пытаясь заменить одного Цезаря другим. Теперь она делается соблазнительной, красноречивой и дерзкой – но, естественно, не производит никакого впечатления на Октавиана с его истинно римской высоконравственностью, это для Диона особенно важно. Он не выражает ни тени эмоций. Его не купить призывными взмахами ресниц. Он всегда гордился умением прожигать собеседника взглядом, но сейчас отказывается от своего оружия, предпочитая смотреть в пол. И не дает никаких обещаний. И не говорит – вообще-то он был до абсурдного лаконичен и сейчас, возможно, не решается отклоняться от написанного заранее – о любви, о будущем Египта и о детях Клеопатры. Дион сфокусирован на отсутствии у Октавиана эмоций, однако здесь явно отсутствует кое-что еще: Клеопатра не требует вознаграждения за сдачу Пелузия и флота Антония или за подталкивание своего любовника к самоубийству. Может быть, потому что ничего этого не было? Ведь если уж она выполнила свою часть сделки, почему бы не потребовать выполнения его части? А она лишь разражается рыданиями и бросается в ноги к Октавиану. Она больше не хочет и не может жить. Он же окажет ей последнюю услугу в память об отце? Нельзя ли ей присоединиться к Антонию в смерти? «Не откажи похоронить меня вместе с ним, – умоляет царица, – ведь раз я умираю из-за него, да пребуду с ним вовеки и в Аиде» [65]. И снова ей не удается разжалобить Октавиана или хотя бы добиться от него намека на обещание. Он только призывает несчастную женщину не падать духом и не терять надежд. Царица нужна ему живой. Она будет превосходным украшением его триумфа.

У Плутарха Клеопатра слабее физически, но сильнее духом. Эта версия тоже не может считаться эталоном правдивости только оттого, что основана на словах доктора царицы: тогда все вдруг стали рассказывать свои истории. В этом прочтении Октавиан вежливо просит ее вернуться обратно на ложе и садится рядом. Она начинает разматывать клубок оправданий примерно так же, как делала в Тарсе, оправдывая свои поступки «страхом перед Антонием или принуждениями с его стороны» [66]. Когда Октавиан один за другим опровергает ее аргументы, царица меняет тактику и обращается к жалобам и молитвам. В итоге она просит сохранить ей жизнь. У Плутарха мы видим в ней отчаяние и величие, в то время как у Диона – только отчаяние. Здесь нет соблазнительных ноток, которые наверняка были добавлены позже: самые разные хроникеры будут потом писать, что она не раздумывая кидалась к самым разным ногам [67]. Разумеется, у литературной Клеопатры намного больше метаний, чем у настоящей. Если отбросить явные домыслы и удобные искажения, Дион и Плутарх сходятся в главном. Растрепанная или нет, царица все равно прекрасна: «ее прелесть, ее чарующее обаяние обнаруживались в игре лица» [68]. Она остается гибкой и практичной, меняя «музыкальные ударения», «тембр голоса» [69] и доводы по ходу развития событий. Она недоедает и не здорова, но отважна, как всегда. В обоих сценариях она приводит Октавиана в крайнее замешательство.

Поняв, что ее мольбы не работают, Клеопатра вытаскивает свой последний козырь. Она заранее составила опись своих драгоценностей и теперь отдает ее Октавиану – как бы сдается на милость победителя. Октавиан читает, а один из ее управляющих, Селевк, делает шаг вперед. Следует эпизод, который не льстит никому из присутствующих. Селевк не может молчать: Клеопатра опустила несколько особенно дорогих позиций. Он обвиняет свою царицу перед Октавианом в том, что «какие-то вещи она похитила и утаила» [70]. Тогда Клеопатра вскочила с ложа, «набросилась на него, вцепилась ему в волосы, била по лицу». Не в силах подавить улыбку, Октавиан встал, чтобы остановить ее. В ее быстром ответе была прежняя Клеопатра, дьявольская хитрость в чистом виде: «Но ведь это просто неслыханно, Цезарь! Ты, в моих жалких обстоятельствах, удостоил меня посещения и беседы, а мои же рабы меня обвиняют, и за что? За то, что я отложила какие-то женские безделушки – не для себя, несчастной, нет, но чтобы поднести Октавии и твоей Ливии и через них смягчить тебя и умилостивить!» [71] У Диона Клеопатра тоже упоминает жену и сестру Октавиана, только не в опереточном стиле: проявляя женскую солидарность, обещает отложить несколько особенно изысканных украшений для Ливии, на которую у нее большие надежды. В общем, оба сценария построены на притворстве и фарсе, фальшивых восклицаниях и искусственных эмоциях. Если отбросить разнящиеся детали, оба они – блеф и пантомима. Октавиан намерен провести пленницу по улицам Рима, но всячески это отрицает. Клеопатра все понимает, но притворяется, что настроена жить. На самом же деле она не собирается возвращаться, закованная в кандалы, в город, где когда-то жила в качестве почетного гостя Цезаря. Такое унижение для нее «хуже тысячи смертей» [72]. Она хорошо знает, как Рим обходится с пленными монархами: если они и выживают, то в казематах, где сходят с ума и кончают самоубийством. Очень довольный этим жестом в сторону Ливии, Октавиан обещает Клеопатре, «что все вообще обернется для нее гораздо лучше, чем она ожидает». И уходит, вполне удовлетворенный, «с мыслью, что обманул египтянку, но в действительности – обманутый ею» [73].

Под занавес Клеопатра успевает покорить еще одного мужчину, но это не Октавиан. Плутарх говорит, что друг Октавиана, юный аристократ по имени Корнелий Долабелла, «не остался нечувствителен к чарам Клеопатры» [74]. Возможно, это чувство больше похоже на жалость. Они договорились, что он будет держать ее в курсе происходящего. 9 августа Долабелла отправляет ей послание. Октавиан планирует отплывать в Рим через три дня и хочет взять с собой Клеопатру с детьми. Царица сразу же посылает гонца к Октавиану. Не разрешат ли ей совершить возлияние в честь умершего? Ей разрешают. На следующее утро царицу на носилках приносят к гробнице Антония, ее сопровождают Ирада и Хармион. Здесь Плутарх предлагает нашему вниманию душераздирающую сцену плача Клеопатры, риторический экзерсис, почерпнутый скорее из греческой трагедии, чем из эллинистической традиции. Антоний, главный его герой, погиб десять глав назад, и автор слишком увлекся героем второстепенным. У Плутарха Клеопатра, упав на могилу и обняв ее руками, рассказывает своему погибшему любовнику, что она теперь пленница. Ее «зорко стерегут, чтобы плачем и ударами в грудь она не причинила вреда этому телу рабы, сберегаемой для триумфа над тобою!». Ничто в жизни не смогло их разлучить, но в смерти такое возможно. Антоний испустил последний вздох в ее стране, а она, «злосчастная», ляжет в италийскую землю. Здешние боги отвернулись от них, но, если тамошние боги обладают какой-нибудь властью, она заклинает Антония молить их. Могут ли они избавить ее от участия в праздновании победы над ним? Пусть они спрячут и погребут меня в Египте вместе с тобой, умоляет она, «ведь изо всех неисчислимых бедствий, выпавших на мою долю, не было горше и тяжелее, чем этот короткий срок, что я живу без тебя» [75]. В этой сцене мало мотивов мщения, но очень много нежности: Клеопатра скорее умрет от любви, чем погибнет от руки врага. Покрывая могилу цветами и поцелуями, в облаке мирры, она нежно говорит Антонию, что это последние возлияния, которые она ему приносит.

Вернувшись в усыпальницу, царица велит готовить себе ванну. Потом ложится у стола и наслаждается отличной едой. К вечеру у ее дверей появляется крестьянин с корзиной свежих смокв. Римские стражники внимательно осматривают корзину. И дивятся, до чего же хороши египетские смоквы. Крестьянин улыбается и угощает солдат, они пропускают его внутрь. Чуть позже Клеопатра ставит свою печать на заранее написанное письмо и зовет Эпафродита. Не мог бы он ненадолго оставить свой пост, чтобы отнести послание Октавиану? Ничего срочного, можно не торопиться. Эпафродит выходит. Клеопатра отпускает всю свою свиту, кроме Ирады и Хармион. Втроем женщины закрывают за собой двери усыпальницы – надо полагать, притворяют: все замки и засовы наверняка были удалены вместе с сокровищами. Рабыни помогают царице облачиться в торжественную одежду, к ней добавляют знаки власти фараона – посох и плеть. Вокруг головы повязывают диадему, кончики которой спускаются ей на шею.

Октавиан открывает письмо – скорее всего, он где-то во дворце – и читает мольбы Клеопатры похоронить ее рядом с Антонием. В то же мгновение он понимает, что произошло. Он шокирован. Бросается бежать, передумывает и посылает помощников узнать, что с царицей. Они бегут к усыпальнице, у дверей стоят в карауле ни о чем не подозревающие стражники. Вся толпа врывается внутрь. Слишком поздно. «Все, однако, совершилось очень скоро», – рассказывает Плутарх [76]. Клеопатра лежит на золотом ложе – возможно, это египетская кровать с ножками в форме львиных лап и львиными головами по углам. Царственная, облаченная с великим тщанием в «самые прекрасные одежды» [77], с посохом и плетью в руках. Очень спокойная и мертвая. У ее ног умирает Ирада. Хармион, шатаясь, еле живая, поправляет диадему в волосах Клеопатры. Кто-то из вбежавших яростно восклицает: «Прекрасно, Хармион!» Она собирает все оставшиеся силы и с резкостью, которая наверняка понравилась бы ее хозяйке, отвечает: «Да, поистине прекрасно и достойно преемницы стольких царей» [78], – после чего падает около ложа своей царицы.

С этой эпитафией от Хармион не может поспорить никто (и никто не может сказать лучше: Шекспир, например, цитирует ее дословно). «Доблесть потерпевшего неудачу доставляет ему истинное уважение даже у неприятеля»[122] [79], – замечает Плутарх, и в окружении Октавиана все полны сочувствия и восхищения. Клеопатра проявила недюжинное мужество. Остается неясным только, как ей удалось совершить свой последний подвиг. Октавиан полагает – либо говорит, что полагает, – что ее укусил аспид (египетская кобра). Прибыв на место происшествия вслед за своими помощниками и желая оживить царицу, он обращается к псиллам – народу, который, как верят ливийцы, нечувствителен к змеиному яду [80]. Говорят, они могут на вкус определить, какая змея укусила человека, а пробормотав заклинания и отсосав яд из ранки, способны вытянуть смерть из окоченевшего трупа. Псиллам не удается воскресить Клеопатру. И это неудивительно: ни Дион, ни Плутарх не уверены насчет пресмыкающегося – оно наверняка пробралось в историю позже. Даже Страбон, приехавший в Египет вскоре после ее смерти, не был убежден в его существовании [81].

Есть тысячи причин сомневаться, что Клеопатра использовала аспида. Женщина, известная блестящими решениями и тщательной проработкой любого плана, вряд ли стала бы доверять свою судьбу дикому животному. Существует масса более быстрых и менее болезненных способов. К тому же это кажется слишком уж удобным – царица Египта убита символом царской власти Египта: в змее гораздо больше мифологического, чем практического смысла. Даже самые благонадежные кобры не способны быстро убить трех женщин подряд, а аспид особенно выделяется своей медлительностью. Двухметровую египетскую кобру, шипящую и раздувающуюся, вряд ли удалось бы спрятать в корзинке со смоквой или прятать там долго. Гораздо проще воспользоваться готовым зельем, на что, похоже, и намекал Плутарх, рассказывая об экспериментах Клеопатры. Скорее всего, она выпила отравленный напиток – например, снадобье на основе болиголова с опиумом, как когда-то Сократ, – или натерлась токсичной мазью. Загнанный в угол Ганнибал принял яд за 150 лет до нее, то же пытался сделать Митридат. Дядя Клеопатры, царь Кипра, отлично знал, как поступить в 58 году до н. э., когда пришли римляне. Если принять как данность, что она умерла по той же причине, что и Хармион, и в том же положении, в котором ее нашли, можно сделать вывод, что Клеопатра почти не мучилась. Не было судорог, непременно вызываемых ядом кобры. Эффект от этого токсина был больше всего похож на наркотический, смерть наступила тихо, быстро и практически безболезненно. «Впрочем, – объявляет Плутарх, но его столетиями не слышат, – истины не знает никто» [82].

Отстраненная от дел почти на два века змея мертвой хваткой вцепилась в повествование. Кобра Клеопатры – золотая жила античной истории, удобное приспособление, подпорка, отличный подарок художникам и скульпторам, сюжет для поэтов и писателей, эксплуатируемый вот уже 2000 лет. Обнаженная грудь, кстати, тоже немало послужила искусству, хотя ее и не было в оригинальной легенде. Очень быстро змея размножилась: Гораций вставляет в свою оду «разъяренных змей» [83]. Вергилий, Проперций и Марциал следуют его примеру. Пресмыкающееся – в единственном или множественном числе – появляется в каждой ранней хронике. Начало этому положил Октавиан: скульптуру «Клеопатра со змеей» несли по улицам Рима во время его триумфа. Змея была не только узнаваемым символом Египта, где свернувшиеся кобры тысячелетиями украшали головы фараонов. Она, высеченная в камне, вилась вокруг Исиды на многочисленных статуях богини. Она проползла и в культ Диониса. Даже если не трогать иконографию, несложно догадаться, что именно пытается сообщить человек, соединяя женщину со змеей. Мать Александра Македонского – самая кровожадная психопатка из всех македонских цариц – держала змей в качестве домашних питомцев, пугая с их помощью мужчин. А до нее были Ева, Медуза, Электра и эринии: когда женщина заключает союз со змеей, хорошего не жди. Октавиан, смеем предположить, навсегда спутал нам карты, позвав тогда псиллов. Он держал исторические хроники в узде так же крепко, как в юности (по рассказам) держал в узде свои сексуальные желания. Очень похоже, что он пустил нас по ложному следу, и мы так и бредем по нему уже два тысячелетия.

И мог сделать это нарочно. Есть альтернативная версия смерти Клеопатры: уже давно понятно, что чего-то здесь не хватает, что один фарс 10 августа вполне может скрывать другой, что величайшая в истории сцена у кровати умирающей могла быть вовсе не тем, чем она нам сегодня кажется. В самой первой хронике, написанной прозой, «ей удалось обмануть стражей» [84], раздобыть аспида и «поставить» сцену своей смерти. А Октавиан нервничал и злился оттого, что она ускользнула у него прямо из-под носа. Однако на самом деле у него был гигантский штат преданных служащих. К августу почти вся Александрия уже сотрудничала с ним, и это красноречиво продемонстрировал тот самый управляющий Клеопатры. Октавиана можно назвать таким же беспечным, как Клеопатру – наивной: человек, проставляющий в письме не только дату, но и время [85], явно не будет в восторге, если ценный приз ускользнет у него из-под носа. Когда он пришел к царице 8 августа, вполне мог обмануть ее, уверив в том, что поверил в ее обман, и фактически подтолкнуть к самоубийству. Пленник из Клеопатры был не менее проблемный, чем враг. Октавиан видел триумфы 46 года до н. э., в одном из них даже участвовал. И прекрасно знал, какую волну сочувствия подняла тогда в присутствовавших сестра Клеопатры. Он публично критиковал Антония за то, что у него на параде Артавазд шел в цепях. Такое поведение, морщился Октавиан, позорит Рим. Имелась и еще одна загвоздка в деле Клеопатры: эта конкретная узница была любовницей божественного Цезаря. Матерью его сына. В глазах некоторых она была богиней по праву. Так почему бы не отправить царицу тихо доживать свои дни в каком-нибудь азиатском захолустье, как в свое время поступили с ее младшей сестрой? Клеопатра дважды пыталась себя убить. Было понятно, что, если не следить в оба, она рано или поздно доведет дело до конца.

Октавиану пришлось выбирать меньшее из двух унижений: быть обманутым женщиной или вернуться в Рим без главного злодея. Трудно было постичь чувствительную натуру его сограждан, порою проявлявших невероятную добросердечность. То они приветствовали маленьких детей побежденных царей насмешками и улюлюканьем. А то вдруг эти безвинные жертвы портили все шоу, вызывая у зрителей слезы и чувство неловкости. Он не так давно объявил Клеопатру врагом народа, но чем повредит триумфу изображение врага, как уже нередко делалось в прошлом? И хотя ее смерть немного омрачала его славу, она одновременно избавляла триумфатора от кучи осложнений. Возможно, решил он, лучше сместить царицу со сцены в Александрии, чем совершить ошибку в Риме. Октавиан действительно очень боялся, что она уничтожит сокровища, но точно не переживал, что нанесет вред сама себе, – и в этом акте вполне мог ей посодействовать. Юный Долабелла, таким образом, стал всего лишь пешкой в игре Октавиана. В конце концов, крайне маловероятно, что один из его высших чинов рискнул бы подружиться с Клеопатрой. И вообще Октавиан не уехал из Александрии 12 августа, как предупреждал Долабелла. Возможно, он лишь передал послание – возможно, даже более зловещее, – чтобы ускорить развитие событий. И Дион, и Плутарх отмечают: Октавиан постоянно давал указания о том, что Клеопатре во что бы то ни стало надо сохранить жизнь, а не о том, что стоило бы помочь ей из жизни уйти. Однако это не значит, что подобных указаний не было. Не исключено, что четвертой жертвой 10 августа 30 года до н. э. пала правда.

Могут найтись и контраргументы, например, такие: Клеопатра пыталась заморить себя голодом и заколоть себя кинжалом. Зачем Октавиан пресекал эти попытки и мучил ее, шантажируя детьми? Между смертями Антония и Клеопатры прошло девять дней. Не проще ли было избавиться от нее сразу же? В конце концов, она уже поклялась умереть вместе с любимым. И наверняка догадывалась о дилемме Октавиана, так как не хуже его знала, какую бурю эмоций вызвало в свое время у римлян появление на шествии ее сестры. Могла предположить, что он не станет рисковать, прогоняя ее вместе с детьми, наполовину римлянами, по улицам Рима. Кажется, Октавиан был действительно выбит из колеи – что вообще-то ему не свойственно – известием о смерти Клеопатры. Он не стал привлекать внимание к милости, которую к ней проявлял, как можно было от него ожидать и как он обычно поступал. А вместо этого хвастался в мемуарах, что разные цари – и девять царских детей – прошли в трех триумфах за его колесницей [86]. Ни один из будущих историков, даже настроенных к нему враждебно, не обвинял его в соучастии. Хотя, конечно, концы были быстро спрятаны в воду, а правду знали лишь немногие. Так что нам остается только гоняться за гипотезами. Лучшее, что можно сказать, – Клеопатра сыграла героическую роль в масштабной постановке, которая по ряду причин, видимо, не имеет ничего общего с реальной историей и совершенно точно в некоторых эпизодах придумана ее врагом. Единственное утешение звучит странно: смерть Александра Македонского подробно задокументирована и при этом не менее загадочна.

У Плутарха Октавиан вечером 10 августа разрывается между двумя чувствами. С одной стороны, он «был раздосадован смертью Клеопатры», но с другой – «не мог не подивиться ее благородству» [87]. Дион тоже рисует Октавиана восхищенным и сочувствующим, хотя и «безмерно огорченным» на собственный счет [88]. Его триумф теперь будет не так велик. Неясно, кому приписать авторство, но кто-то сотворил героиню. Смерть Клеопатры была почетной, достойной, образцовой. Она сама ею руководила и до конца не дрогнула. По римским понятиям она наконец сделала правильный ход. В итоге ей зачлось и то, что она всю жизнь нарушала законы, предписываемые ее полу. Женщины в римской истории неизбежно набирают очки, когда глотают раскаленные угли, или подвешивают себя за волосы, или бросаются с крыш, или протягивают мужьям окровавленные кинжалы со словами «это не больно». (Греческая сцена тоже усеяна множеством женских трупов, разница в том, что греки позволяют женщине сказать последнее слово.) В панегириках недостатка не было. Гораций вскоре после ее смерти пишет оду, в которой осуждает Клеопатру за безрассудство и амбиции, но в конце поет ей дифирамбы. «Вдвойне отважна» [89], – заключает он, восхищаясь ее ясным умом, хладнокровием и храбростью. Последний акт драмы «Жизнь Клеопатры» стал, пожалуй, лучшим из всех. Такова оказалась цена, которую Октавиан с удовольствием заплатил. Ее слава была его славой. Великий противник – подходящий противник.

Он приказал похоронить Клеопатру «с надлежащей пышностью» [90], иначе рисковал взбудоражить александрийцев, которые открыто оплакивали свою царицу, несмотря на присутствие римлян. По словам Плутарха, Октавиан выполнил ее просьбу быть погребенной рядом с Антонием. Ирада и красноречивая Хармион тоже удостоились пышных похорон и погребения рядом с царицей. Неясно, были ли тела женщин мумифицированы. Их великолепная гробница была богато украшена, как все гробницы предков Клеопатры, но с вплетением римских мотивов. Один из источников сообщает, что вход охраняли статуи Ирады и Хармион [91]. Плутарх дает понять, что все они были погребены в центре Александрии, подле предыдущих Птолемеев. По приказу Октавиана усыпальницу достроили, и можно представить себе, в каком подавленном, оцепеневшем от неопределенности городе велась эта работа; Александрия перешла под власть Рима. Тот факт, что памятник Клеопатре прилегал к храму Исиды, фактически означает, что он мог стоять где угодно. По самой недавней теории, последнее захоронение Антония и Клеопатры находится в тридцати пяти километрах от города, на выбеленном солнцем холме поселения Тапосирис Магна на Средиземноморском побережье Египта. Ни гробница, ни усыпальница (почти наверняка это были два отдельных сооружения) до сих пор не найдены.

Клеопатре было тридцать девять лет, из них почти двадцать два года она управляла государством, на десятилетие дольше, чем Александр Македонский, от которого царица приняла эстафету и, хотя и не хотела этого, передала ее Римской империи. Со смертью царицы династия Птолемеев закончилась. Официально Октавиан аннексировал Египет 31 августа. Первый год правления Октавиана был последним годом Клеопатры: он обнулил календарь и повел новый отсчет времени с 1 августа – дня, когда он вошел в Александрию. Говорят, Клеопатра опустила занавес эпохи, хотя, если смотреть с египетской точки зрения, это же можно сказать об Антонии. Как-то очень легко забывается, что он стал причиной ее гибели точно так же, как и она стала причиной его гибели.

Наставники юных Птолемеев до конца драмы выдержали свое амплуа: все оказались предателями. Цезарион добрался до порта на Красном море, а там Родон убедил его вернуться в Александрию, видимо, для переговоров с Октавианом о наследовании титула матери. Античный мир порой давал крайне мало возможности для маневра: Октавиан не мог сохранить сыну божественного Цезаря жизнь и не мог использовать его в качестве трофея в своем триумфе. Прозвище Цезарион само по себе представляло проблему. Не помогла и широко разрекламированная церемония, посвященная совершеннолетию. Люди Октавиана вернули семнадцатилетнего юношу в Александрию и там его убили, возможно подвергнув сначала пыткам. Поскольку Александр Гелиос, Клеопатра Селена и Птолемей Филадельф не представляли угрозы, Октавиан привез их с собой в Рим, где их взяла на воспитание его смиренная сестра. Они росли в ее просторном богатом доме вместе с дочерями Антония и Октавии и с оставшимися детьми Антония от предыдущих браков. (Иотапа, помолвленная с Александром Гелиосом, вернулась к семье в Мидию.) Через год после смерти матери дети Клеопатры шли в триумфальной процессии Октавиана, что, должно быть, крайне удручало трех подростков, которых, как говорили, он воспитывал как своих собственных детей. Позже он выдал Клеопатру Селену за Юбу II, того самого пятилетнего мальчика, что был одним из трофеев в африканском триумфе Цезаря. Юба получил образование в Риме и страстно увлекался историей. Судьбы у них с Селеной были очень похожими, римские гражданские войны сделали обоих сиротами. Культурный и образованный человек, поэт и приближенный Октавиана, Юба с невестой поехал править Мавританией (современный Алжир). Дочке Клеопатры тогда было около пятнадцати лет, Юбе – двадцать два. В качестве подарка молодым Октавиан отпустил братьев девушки, они, возможно, тоже поехали в Западную Африку. Однако после триумфа следы юношей теряются.

Сидя на мавританском троне, Клеопатра Селена продолжала дело матери. Если судить по изображениям на монетах, они были похожи (надписи на монетах с Селеной сделаны на греческом, а с Юбой – на латыни). Муж с женой превратили свою столицу в центр культуры и искусств, построили там прекрасную библиотеку. В регионе обнаружилось множество египетских скульптур, в том числе вывезенных до прихода Октавиана в Александрию, и Клеопатра Селена собрала коллекцию бюстов Птолемеев. Она тоже ассоциировала себя с Исидой, а сына назвала Птолемеем. И держала священных крокодилов [92]. Ее единственный (по крайней мере, известный нам) внук, Птолемей Мавританский, сменил на троне Юбу в 23 году н. э. Через семнадцать лет его пригласил в Рим Калигула. Оба они были потомками Марка Антония и приходились друг другу троюродными братьями. Римский император с почестями принял африканского царя, но однажды Птолемей пришел на гладиаторские бои в особенно роскошном пурпурном плаще. Это произвело на окружающих впечатление и сильно не понравилось Калигуле. Он приказал убить Птолемея [93] – так символично закончилась династия, которая с самого начала полыхала невыносимо ярким багрянцем [94].

Октавиан уничтожил все следы Антония и в Риме, и в Александрии. 14 января, дата рождения врага, была объявлена несчастливым днем, когда нельзя заниматься общественными делами. Сенат издал указ, запрещавший сочетание имен Марк и Антоний. Иначе говоря, он оказался действительно сброшен с пьедестала как некое историческое недоразумение. Октавиан не упоминал Антония и Клеопатру по имени в своих воспоминаниях об Акции. Он приговорил нескольких близких соратников Антония к смерти, в том числе Канидия и римского сенатора, курировавшего текстильное производство Египта [95]. Те, кто поклялся умереть вместе с Антонием и Клеопатрой, были освобождены от необходимости самостоятельно исполнять свою клятву. Другие сторонники пары исчезли. Влиятельный верховный жрец в Мемфисе, родившийся в один год с Цезарионом и остававшийся очень привязанным к Клеопатре, умер по непонятной причине за несколько дней до нее. Задача была искоренить всех, кто имел влияние, мог поднять народ, желал восстановить царство. Римляне, помимо того что вывезли все сокровища Птолемеев из дворца, вводили в городе разнообразные штрафы, по ходу придумывая правонарушения. Если не могли ничего придумать, просто конфисковывали две трети собственности жертв – это «вежливое мародерство» здорово улучшило благосостояние победителей. Шедевры античного искусства, которые Антоний с Клеопатрой награбили в Азии, Октавиан по большей части вернул в города, которым они принадлежали. Однако кое-что оказалось в Риме, куда во II веке до н. э., после разорения Коринфа, уже перекочевало все самое ценное. Через семнадцать лет после смерти Клеопатры Октавиан закончил строительство Цезариума, египетско-греческого чуда. В честь самого себя.

У Клеопатры было множество сторонников, не менее преданных, чем две ее погибшие рабыни, о которых в Александрии ходили легенды: рабы нечасто умирали за своих хозяев. Те, кто раньше предлагал подняться на защиту своей царицы, остались ей верны [96]. Клеопатру в Египте любили. При ней не произошло ни одного мятежа. Александрия наверняка скорбела. Были процессии, гимны, подношения, плач, вопли женщин, рвущих на себе одежды и расцарапывающих себе грудь. Египетские жрецы предложили Октавиану 2000 талантов, чтобы он не трогал статуи Клеопатры. Она оставалась значительной фигурой, но была мертва. Так что он не смог отказаться от соблазнительного предложения. Это также избавляло римского императора от опасного сражения с Исидой, изображения которой часто невозможно было отличить от изображений Клеопатры: римскому императору совершенно не хотелось громить в неспокойной Александрии религиозные святыни. Культ Клеопатры продержался несколько веков, без сомнений, этому очень способствовало ее последнее противостояние с Римом.

Октавиан не стал задерживаться в Египте, сделавшимся теперь римской провинцией, куда высокопоставленные римляне не могли приехать без официального разрешения. Один из немногих в истории империалистов, не мечтавших о лаврах Александра Македонского, – иначе для Клеопатры все сложилось бы по-другому, – он больше интересовался неограниченной властью, чем ее славными атрибутами. Его не привлекала история Египта, что очень расстраивало бывших подданных Клеопатры, желавших продемонстрировать ему мумии ее предков. Октавиан дал понять, что ему нет дела до давно ушедших Птолемеев. Он воздал почести только Александру Македонскому, извлеченному по такому случаю из саркофага. Рассказывают, что живой император случайно задел мертвого императора – наверное, когда клал цветы, – и отколол кусочек его мумифицированного носа [97].

С такой страшной солнцебоязнью – а Октавиан никуда не ходил без своей широкополой шляпы – он не мог, конечно, наслаждаться адской жарой александрийского августа. Осенью он уехал в Азию. Никто не выиграл от смерти Клеопатры больше, чем Ирод, который снова принимал римлян, теперь уже двигавшихся на север. Октавиан вернул ему драгоценные рощи с пальмами и бальзамическими деревьями, а также прибрежные города, которые Антоний недавно передал Клеопатре, и добавил еще несколько территорий от себя. В итоге царство Ирода разрослось до размеров, сопоставимых с оказанными им услугами. Новый неримский фаворит Рима к тому же унаследовал 400 дюжих галлов, тех самых, которые служили телохранителями у Клеопатры. Николай Дамасский стал его учителем, ближайшим другом и советником. Он написал для Ирода труды по истории, на которые в своей работе будет потом опираться Иосиф Флавий, один из главных источников сведений о жизни Клеопатры, тоже в середине жизни перешедший в римский лагерь. Октавиан сделал Гая Корнелия Галла префектом Египта. Галл тоже вскоре обнаружит, что этой землей трудно управлять – в 29 году до н. э. он подавит мятежи в Фиваиде, «устрашавшей всех царей»[123] [98], – и что ее богатства ударяют в голову. Он начнет превышать свои полномочия, ставить слишком много своих статуй, оставлять надписи о своих великих деяниях на пирамидах, и, привлеченный сенатом к ответственности, покончит жизнь самоубийством.

Почти ровно через год после смерти Клеопатры ее изображение пронесли по улицам Рима, в последний, третий, самый пышный день триумфа Октавиана. По Виа Сакра, через Форум разлилась настоящая река золота, серебра и слоновой кости. Дион рассказывает, что египетская процессия превзошла все остальные «дороговизной и великолепием» [99]. За сундуками с золотом и серебром, за повозками с драгоценностями, оружием и предметами искусства, за разноцветными фресками и знаменами, за побежденными солдатами шли особо ценные пленники – десятилетние близнецы Александр Гелиос и Клеопатра Селена и шестилетний Птолемей Филадельф. В цепях. Клеопатра была изображена на смертном ложе, либо вылепленная из гипса, либо нарисованная красками, вместе со змеей, с которой, возможно, все это и началось. Окруженный своими офицерами, ехал Октавиан в пурпурном плаще. В одном Клеопатра ошиблась: Антоний был со всей очевидностью удален из общей картины. Зато не ошиблась в другом: единственный монарх, союзник Антония, шедший среди пленников, вскоре был казнен. Город сиял отраженным блеском египетских трофеев: тонны золота и серебра Птолемеев, доспехи и утварь, картины и статуи – все приплыло сюда вместе с Октавианом, который прихватил с собой еще и парочку крокодилов. В триумфе также участвовали носорог и гиппопотам [100]. Октавиан мог позволить себе быть щедрым, и подарки там и тут раздавались существенные. Однако египетская победа праздновалась с особым размахом не только из-за щедрости победителя. Ему было необходимо замаскировать гражданскую войну.

Статуя Клеопатры осталась на Форуме. Это было самое малое, что Октавиан мог сделать для женщины, чьи золоченые ложа и инкрустированные камнями кувшины финансировали его карьеру. Клеопатра дала ему возможность расплатиться со всеми долгами. Она гарантировала Риму процветание. Средства, которые молодой римский император вкачал в экономику, были так велики, что цены взлетели. Процентные ставки утроились. Как прокомментировал Дион это перемещение богатства, Клеопатра позаботилась о том, чтобы «Римская империя разбогатела и храмы ее расцвели» [101]. Ее произведения искусства и обелиски украшали римские улицы. Царица, безусловно побежденная, теперь была воспета в великолепии чужого ей города. Вкусив богатств ее загадочной страны, Рим заболел египтоманией. Множились сфинксы, раздувавшие капюшон кобры, солнечные диски, листья аканта и иероглифы. Цветки лотоса и грифоны украшали даже личный кабинет Октавия [102]. Клеопатра, хотя и опосредованно, сделала еще кое-что важное: после нее для римских женщин наступил золотой век [103]. Высокородные жены и сестры начали вдруг участвовать в общественной жизни. Они обращались с прошениями к послам, давали советы мужьям, путешествовали за границу, инициировали строительство храмов и заказывали себе скульптуры. Они перестали быть невидимками в обществе и искусстве. Их статуи стали появляться рядом с Клеопатрой на Форуме. И что уж говорить о высочайшем статусе и беспрецедентных привилегиях, которые благодаря чужестранке получили Ливия и Октавия, – она служила им как бы противовесом. Ливия стала крупной землевладелицей, ей в том числе принадлежали участки в Египте и пальмовые рощи в Иудее [104]. Октавия, безмерно скромная, сдержанная и добродетельная, вошла в историю как антипод Клеопатры.

Кроме того, Клеопатра получила своего рода повышение: от «предлога» ее подняли до «точки отсчета». Если вы хотите понять, когда начался современный мир, то дата ее смерти подойдет в самый раз. Вместе с ней ушли и старая Римская республика, и эпоха эллинизма. Октавиан же попадет в одну из самых больших ловушек в истории. Он восстановит во всей красе республику и – как станет понятно примерно через десять лет – монархию. Усвоив уроки Цезаря, он будет действовать тонко. Никогда не будет называть себя «царем», а только «принцепсом», то есть «первым гражданином». Чтобы придумать себе титул достаточно величественный, но при этом лишенный монархического душка, он обратится к бывшему другу Клеопатры Планку, все тому же синему царю нимф. Планк произведет на свет имя Август, подчеркивающее, что человек, раньше известный как Гай Юлий Цезарь, – больше чем человек: его следует ценить и боготворить.

Запад вскоре начал напоминать Восток при Клеопатре – и это смешно, особенно если вспомнить страшилки Октавиана о том, какую угрозу представляла для Рима египетская царица. Вокруг него образовалось подобие двора. Он поссорился почти со всей своей семьей. Римские императоры превратились в богов. Их теперь рисовали в образе Сераписа, по примеру игр Антония в Диониса. Несмотря на заверения Октавиана в аскетизме, бациллы роскоши распространялись легко и быстро. Несмотря на рассказы о том, что он отдал на переплавку всю прекрасную золотую посуду Клеопатры, новая власть погружалась в эллинистическую пышность [105]. «Ведь должны же мы, раз правим столькими людьми, – рассуждал один из советников Октавиана, – превосходить всех людей во всех вещах, и это великолепие к тому же внушает нашим друзьям уважение, а нашим врагам – ужас» [106]. Он рекомендовал Октавиану не скупиться. Рим превратился в новый рынок предметов роскоши, ремесленники и разные отрасли промышленности стали на него ориентироваться. В штате Ливии было больше 1000 человек. Октавиана так впечатлила величавая усыпальница Клеопатры, что он построил такую же в Риме. В том, что Рим перешел с кирпича на мрамор, была заслуга Александрии. Октавиан умер в возрасте семидесяти шести лет, дома, в своей постели, – один из немногих римских императоров, кого, еще по одной эллинистической традиции, не прикончил его ближний. Он правил империей сорок четыре года, в два раза дольше, чем Клеопатра, и имел массу времени, чтобы «подправить» события, которые привели его к власти [107]. К тому же у него имелись причины заметить, что «ни один высокий пост никогда не обходится без зависти или измены, и особенно – пост монарха» [108]. Враги были проблемой, но друзья – еще большей проблемой. Эта работа, решил он, просто ужасна.

Переписывание истории началось почти сразу же. Не только Марк Антоний исчез из записей, но и битва при Акции чудесным образом превратилась в огромное достижение, важнейшую победу, поворотный пункт истории. Все перевернулось. Август спас страну от страшной беды. Он положил конец гражданской войне и восстановил в мире мир после столетия нестабильности. Начался отсчет нового времени. Почитать официальных историков – так с его возвращением Италийский полуостров после разрушительного, пепельно-серого века насилия ворвался прямо в цветное кино, а давно поникшие поля заколосились вдруг спелой золотой пшеницей. «Законам возвращена сила, судам – их авторитет, сенату – величие» [109], – радуется Патеркул, перечисляя практически слово в слово проблемы, решения которых ждали от Цезаря в 46 году до н. э. Август впечатал свое эго в календарь (оно до сих пор там), увековечив падение Александрии и спасение Рима от иностранной агрессии [110]. В календарях того времени известная дата помечена как день, когда он освободил Рим «от ужасной опасности» [111].

Клеопатре особенно досталось: историю писали перебежчики – в первых рядах Деллий, Планк и Николай Дамасский. Несколько лет после Акция – время бесстыдных славословий и активного мифотворчества. Ее жизнь к тому же совпала с рождением латинской литературы, и это стало настоящим проклятием Клеопатры. Она вдохновляла великих поэтов с воодушевлением эксплуатировать ее позор, причем на враждебном к ней (и всему, что она символизировала) языке. Гораций восторженно писал об Акции. Он был первым, кто начал праздновать великую победу Октавиана, причем еще до самой победы: в это время Клеопатра еще лихорадочно укрепляла Александрию. Вергилий и Проперций присутствовали на египетском триумфе, а к этому времени сказания о змее и тлетворном влиянии Клеопатры уже прочно зафиксировались в римском сознании. У всех авторов Антоний бежит с Акция из-за нее. Она удачно подсветила одно из любимых утверждений Проперция: влюбленный мужчина – беспомощный мужчина, позорно раболепствующий перед своей любовницей. Октавиану, судя по всему, удалось избавить Рим и от этой напасти тоже. Он восстановил естественный порядок вещей: мужчины управляют женщинами, а Рим правит миром. В обоих случаях у Клеопатры ключевая роль. Вергилий писал «Энеиду» в десятилетие, последовавшее после смерти царицы, и пустил за ней змей уже у мыса Акций. У нее не было шанса выглядеть достойно в произведении, которое зачитывалось вслух перед Августом и Октавией. В остальном же история ее жизни формировалась римлянином, которого она видела один-единственный раз, в последнюю неделю своей жизни. Этот римлянин возвысил Клеопатру до ранга опасного врага, и на этой высоте ее плотно заволокло облаками мифа. Она входит в число проигравших, о которых помнит история, но помнит по неправильным причинам[124]. Все создатели мифа были на одной стороне. В следующем столетии влияние Востока и эмансипация женщин станут любимыми темами сатириков.

После смерти Клеопатра продолжает вызывать такие же противоречивые эмоции, как и при жизни. Все успехи приписывают исключительно ее сексуальности. Всегда удобнее было объяснять успех женщины красотой, а не мозгами, низводить ее до умения выбирать сексуальных партнеров – конечно, мужчин. Невозможно соревноваться с могущественной обольстительницей. Против женщины же, обвивающей мужчину кольцами своего змеиного ума, стреноживающей его своими нитками жемчуга, по крайней мере, должен иметься какой-то антидот. Клеопатра нервирует мужчин больше как мыслящий человек, а не как соблазнительница: гораздо безопаснее верить, что она была фатально привлекательна, а не фатально умна. (Написанное в IV веке до н. э. изречение Менандра: «Мужчина, учащий женщину писать, снабжает змею ядом» [112], школьники заучивали и через сотни лет после ее смерти.) К тому же таким образом любое произведение становится интереснее. Задает тон Проперций. Для него Клеопатра была распутной соблазнительницей, «царицей-шлюхой», позже сделалась «женщиной ненасытной похоти и ненасытной алчности» (Дион), грешной блудницей (Данте), «шлюхой восточных царей» (Боккаччо), олицетворением незаконной любви (Драйден)[125]. У Проперция она блудит с рабами. Один римлянин в I веке н. э. утверждал (это ложь), что «античные авторы постоянно говорят о ненасытной сексуальности Клеопатры» [113]. В одном источнике она настолько ненасытна, что часто притворяется проституткой [114]. И она настолько прекрасна и токсична, что «многие мужчины платили за ночь с ней своими жизнями» [115]. По оценке одной женщины, жившей в XIX веке, она была «умопомрачительной ведьмочкой» [116]. Флоренс Найтингейл называла ее «этой гадкой Клеопатрой» [117]. Предлагая роль в кино актрисе Клодетт Кольбер, Сесил Де Милль спросил: «Как вам идея стать порочнейшей женщиной в истории?» [118] Клеопатра появляется даже в книге 1928 года «Грешники сквозь столетия». В общем, у женщины нет ни одного шанса в сражении против легенды.

Личная жизнь неизбежно побеждает политику, а эротика побеждает всех: мы не забудем, что Клеопатра спала с Юлием Цезарем и Марком Антонием, еще долго после того, как забудем, чего она этим достигла. Забудем, что она должна была сохранить огромную, богатую, густонаселенную империю в сумеречные для империи времена, сохранить династию, легендарную и великую. О ней помнят, потому что она сумела соблазнить двух величайших мужчин того времени, а на самом деле ее преступление в том, что она позволила себе те же отношения (они были «всего лишь обманными залогами, выданными с корыстной целью» [119]), в которые спокойно вступали все мужчины у власти. Она сделала это же – и сразу стала извращенкой и подрывательницей устоев. Ну и совершала другие оскорбительные деяния. Например, заставляла Рим чувствовать себя грубым и неотесанным, а еще неуверенным в себе и бедным – уже достаточный повод для тревоги, и без элемента сексуальности. Какое-то время ее призрак витал над римлянами, как предостережение. При Августе институт брака приобрел новый лоск, и это не прибавило популярности памяти Клеопатры, демонической разрушительницы семейных гнезд.

Она вызывала презрение и зависть в равной мере и с равными искажениями; в придуманной про нее легенде мужских страхов не меньше, чем мужских фантазий. От Плутарха пошла величайшая в истории легенда о любви, хотя жизнь Клеопатры не была ни такой трагичной, ни такой романтичной, какой ее до сих пор представляют. Причем она даже дважды роковая женщина. Чтобы Акций стал битвой битв, требовалась «царица-дикарка», замышляющая разрушить Рим. Чтобы Антоний не устоял перед чарами чего-то неримского, требовалась коварная соблазнительница, «что уже погибла сама и вместе с собой готовилась сгубить и его» [120]. Сложно сказать, где заканчивается месть и начинается преклонение. Ее могущество вдруг усилилось: чтобы удовлетворить исторические амбиции одного мужчины, требовалось превратить другого в жалкого раба. Да, она была послушной отцелюбивой дочерью, патриоткой и защитницей, ранней националисткой, символом отваги, мудрой правительницей со стальными нервами, мастером самопиара. Нет, она не строила Александрийский маяк, не умела делать золото, не была идеальной женщиной (Готье), мучеником любви (Чосер), глупенькой маленькой девочкой (Шоу), матерью Христа [121]. Один коптский епископ VII века назвал ее «самой великолепной и мудрой из женщин», более славной, чем бывшие до нее цари [122]. В хороший день говорят, что Клеопатра умерла за любовь, и это тоже не совсем так. В конце концов все, от Микеланджело до Жерома, от Корнеля до Брехта, пытались ее разгадать. Ренессанс на ней помешался, романтизм – еще больше. Она даже Шекспира вывела из равновесия, выжав из поэта его лучшую женскую роль, его лучшую поэзию и последний акт пьесы, посвященный больше Клеопатре, чем Антонию, который один критик назвал «веселой данью безвинному адюльтеру среднего возраста» [123]. Шекспира с таким же успехом можно обвинять в том, что мы потеряли настоящую Клеопатру VII, как можно обвинять в этом александрийскую влажность, римскую пропаганду и ясные лиловые глаза Элизабет Тейлор [124].

Александрия не сразу утратила значение центра интеллектуальных состязаний и философских марафонов – и оставалась им еще где-то сотню лет. А потом стала исчезать. Вместе с ней исчезла юридическая независимость женщин: закончились дни, когда можно было подать в суд на свекра, чтобы вынудить его вернуть твое приданое, если твой (неплатежеспособный) муж сбежал и растил ребенка с другой женщиной. После землетрясения V века н. э. дворец Клеопатры сполз в Средиземное море. Маяк, библиотека, мусейон – все исчезло. Сегодняшняя Александрийская гавань ничем не напоминает о своем эллинистическом прошлом. Нил поменял русло. Город просел больше чем на шесть метров. Даже побережье мыса Акций – которое Клеопатра фактически изучила наизусть – изменилось. Ее Александрия уже давно стала почти невидимкой: либо покоится на дне морском, либо погребена под многолюдным городом, который по большей части забыл эллинистическую главу своей жизни. Культура Птолемеев испарилась. Многое из того, что знала Клеопатра, забылось на полторы тысячи лет. Совсем другая женщина, Дева Мария, заняла место Исиды, как Элизабет Тейлор заняла место Клеопатры.

В итоге наше пристальное внимание к египтянке только растет: исчезнув, она стала еще легендарнее. Белые пятна в ее истории не дают рассеяться магии. Она продолжает нас тревожить. И сегодня мы слышим отголоски ее судьбы. Через две тысячи лет после того, как она угрожала Октавиану весьма дорогим пожаром, ничто не захватывает человечество так сильно, как огромная удача и ужасная катастрофа. Мы сегодня все так же сражаемся в битве Востока с Западом, все так же мечемся между потаканием своим желаниям и сдержанностью, как когда-то Цицерон. Секс и власть пылают все так же ярко. Амбиции, достижения и власть женщин беспокоят нас так же, как в свое время римлян, для которых Клеопатра была больше чудовищем, чем красавицей, но совершенно точно – немного и тем и другим.

Две тысячи лет черного пиара и шедевров литературы, кинематографа и оперы не могут скрыть факта: Клеопатра была чрезвычайно сильной царицей, в экстренных ситуациях осторожной и хитрой, иногда приспособленкой, стратегом высшего уровня. Ее карьера началась с одного дерзкого акта неповиновения и закончилась другим. «Кто из женщин, кто из всех древних мужчин был так же велик?» – вопрошает неизвестный автор сохранившейся лишь фрагментами латинской поэмы, отводящей ей главную роль на античной сцене [125]. Смело, грубо, зримо она явилась в мировой политике и повлияла на ход истории. Она убедила народ Египта, что сумерки – это рассвет, и всеми силами этот рассвет приближала. В отчаянной ситуации неистово импровизировала, потом снова импровизировала – кое-кто так определяет гения. Блеск и величие были в ее истории задолго до того, как к ней прикоснулись Октавиан и Шекспир. Ее присутствие возбуждало. Прежде чем вдохновить Плутарха на длинные лирические отступления, она проделала то же самое с его соотечественниками. С первого и до последнего ее появления нас поражает ее умение продумывать сцену и расставлять декорации. До самого конца она оставалась режиссером своей жизни, проницательная, горячая, непостижимо богатая, избалованная и при этом амбициозная.

Взрослая Клеопатра почти не встречала людей, которых считала себе ровней. Римлянам она казалась упрямым, свирепым исключением из каждого правила. До сих пор ее практически не с кем сравнить: предшественников много, преемников – единицы. Вместе с ней, можно сказать, закончилась эпоха императриц. За две тысячи лет можно найти всего пару женщин, обладавших неограниченной властью над таким огромным царством. Клеопатра остается едва ли не единственной за мужским покерным столом, у кого на руках одновременно очень хорошие и очень плохие карты. То отличный кон, то отвратительный. Невозможно вообразить, что она чувствовала летом 30 года до н. э., когда к ее стране приближался Октавиан и становилось все отчетливее понятно, что больше не будет резких поворотов колеса Фортуны, не будет фантастических спасений, что и она, и Египет на этот раз очевидно проиграли. Страх и гнев, должно быть, обуяли Клеопатру, понявшую, что ей суждено стать «погубительницей Египта», как выразился хроникер III века н. э. [126]. И ничто не могло облегчить боль от такой масштабной потери, даже маячившая впереди чудесная загробная жизнь. Если допустить, что она в нее верила.

Благодарности

«Я постарался максимально объективно свести воедино все свидетельства по делу, и результат, похоже, таков: мир должен постоянно колебаться в состоянии неопределенности, потому что непонятно, что считать правдой», – заключает Босуэлл в разговоре о Ричарде Сэвидже, чем очень обнадеживает поколения биографов. Некоторые ученые существенно уменьшили амплитуду эллинистических колебаний и ответили на массу вопросов – от элементарных до абсурдных и до безответных. Я благодарна за время, мудрость и терпеливое благодушие Роджеру С. Багналлу, Мэри Бирд, Лариссе Бонфанте, покойному Лайонелу Кассону, Мостафе Эль-Аббади, Брюсу У. Фрайеру, Норме Голдман, Моне Хаггаг, Олафу Каперу, Эндрю Мэдоузу, Уильяму М. Марри, Дэвиду О’Коннору, Саре Б. Померой, Джону Свонсону, Дороти Дж. Томпсон и Бранко ван Оппену. Отдельное спасибо Роджеру Багналлу за внимательное чтение рукописи: любые оставшиеся неточности – на моей совести.

За помощь с Александрией и в Александрии я обязана: Терри Гарсии, Жан-Клоду Голвину, Нимету Хабачи, Уалле Хафез, Моне Хаггаг, Захи Хавасс, Кейт Хьюз, Хишаму Хусейну, Уильяму Ла Рише, Мохамеду Абдель Максуду, Магде Салех и Мэрион Вуд. Джек А. Джозефсон, Шелби Уайт и Рик Уитшонке из Американского нумизматического общества любезно помогали мне определить местоположение или опознать изображения.

С удовольствием, наконец, выражаю восхищение неподражаемому издателю Майклу Пиетшу и его коллегам в Little, Brown and Company. Они устанавливали золотой стандарт на каждом этапе работы. В частности, благодарю Марио Пулиса, Ванессу Керен, Лиз Гарригу, Трейси Уильямс, Хизер Фэйн, Хизер Риццо и Бетси Уриг. Джейн Яффе Кемп читала эти страницы бдительно и редактировала безжалостно. Для меня было честью работать с Эриком Симоноффом, увлеченность которого этим проектом иногда превосходила мою собственную. В William Morris благодарю также Джессику Элмон – за то, что присматривала и за книгой, и за автором.

За помощь в исследованиях и переводах выражаю признательность Карине Аттар, Мэтью Дж. Бойлану, Раффаэлле Крибиоре, Кейт Далоз, Себастьяну Хиту, Ингер Куин, неутомимому Тому Пучняку и Клаудии Радер. Брэнди Тамбаско из Библиотеки Нью-Йоркского общества творила свои обычные чудеса межбиблиотечного обмена. Еще я очень благодарна служащим Библиотеки Резерфорда в Университете Альберты и Нью-Йоркской публичной библиотеке – это такой же памятник цивилизации, каким когда-то была Александрийская библиотека.

За ценным советом, добрым словом и кофеином я обращалась ко множеству снисходительных друзей, особенно активно – к Венди Белцберг, Лис Бенсли, Алекс Майес Бирнбаум, Джуди Кассон, Байрону Добеллу, Анне Айзенберг, Бените и Колину Айслер, Эллен Фелдман, Патти Фостер, Гарри Франкфурту, Аззе Карарах, Митчу Кацу, Суаду Криске, Кармен Марино, Мамеве и Говарду Медведам, Хелен Розенталь, Андрее Версени, Мег Уолицер и Штраусу Зелнику. Элинор Липман остается моим самым взыскательным, щедрым и внятно излагающим первым читателем. Она придала глубину и этим страницам, и жизни автора. Без нее я бы потерялась.

За настоящие чудеса – в числе которых умение извлечь карандаш из воздуха, сравнить валюты двухтысячелетней давности, нырнуть в александрийскую гавань и равноправно делить одну жилплощадь с автором – я в неоплатном долгу у Марка де Ла Брюйера. С ним последняя строчка делается самой легкой, а без него ни одной строчки вообще не было бы написано.

Примечания

Тупики и отсутствующие кусочки мозаики жизни Клеопатры действуют парадоксально: заставляют нас беспрестанно к ним возвращаться. К накопившейся за тысячелетия литературе о последней царице Египта добавляется возникший в последнее время резкий всплеск интереса к эллинизму: каталог вторичных источников мог легко превратиться в отдельный увесистый том. Я решила его не составлять. В местах, где обширный материал ужат до капли, основные источники указаны в кратких вступлениях к главам. Книги, которые сформировали это повествование – которые я чаще прочих снимала с полок, – перечислены в избранной библиографии. Данные тексты цитируются с указанием имени автора и даты публикации. Основные источники и периодические издания перечислены ниже. В сносках предлагается дополнительная информация по теме.

Appian

Аппиан, «Гражданские войны»

Athenaeus

Афиней, «Пир мудрецов»

AA

Октавиан Август, «Деяния божественного Августа»

AW

Гай Юлий Цезарь, «Александрийская война»

CW

Гай Юлий Цезарь, «Гражданская война»

Cicero

Цицерон, «Письма Марка Туллия Цицерона»

Dio

Дион Кассий, «Римская история»

Diodorus

Диодор Сицилийский, «Историческая библиотека»

Florus

Луций Анней Флор, «Эпитомы Римской истории обо всех войнах за семьсот лет»

JA

Иосиф Флавий, «Иудейские древности»

JW

Иосиф Флавий, «Иудейская война»

Lucan

Лукан, «Фарсалия» («Поэма о гражданской войне»)

ND

Николай Дамасский, «О жизни Цезаря Августа и о его воспитании»

Pausanias

Павсаний, «Описание Эллады»

NH

Плиний Старший, «Естественная история»

Flatterer

Плутарх, «Как отличить друга от льстеца»

MA

Плутарх, «Сравнительные жизнеописания. Антоний»

JC

Плутарх, «Сравнительные жизнеописания. Цезарь»

Pompey

Плутарх, «Сравнительные жизнеописания. Помпей»

Quintilian

Квинтилиан, «Наставления оратору»

Strabo

Страбон, «География»

DA

Гай Светоний Транквилл, «Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Август»

DJ

Гай Светоний Транквилл, «Жизнь двенадцати цезарей. Божественный Юлий»

Valerius

Валерий Максим, «Достопамятные деяния и изречения»

VP

Веллей Патеркул, «История римлян»

1. ЭТА ЕГИПТЯНКА

1. Название главы – Florus, II. xxi. 11. Цит. по: Ashton, 2008, 2. Эпиграф – Euripides. Helen // Euripides II: The Cyclops, Heracles, Iphigenia // Tauris Helen, David Grene and Richmond Lattimore (eds). Richmond Lattimore, tr. Chicago: University of Chicago Press, 1959, 1615.

2. JA, XV.l0l.

3. Sallust, Letter of Mithradates, 21.

4. JA, XIII. 408 vs. XIII. 430.

5. Rowlandson, 1998, 322.

6. Dio, LVIII. ii. 5.

7. Cicero to Quintus, 2 (I.2), c. November 59.

8. James Anthony Froude. Caesar: A Sketch. New York: Scribner’s, 1879, 446.

9. Pompey, 24.

10. K. R. Bradley. Introduction to Suetonius, Lives of the Caesars I, 14.

11. Andrew Wallace-Hadrill. Suetonius. London: Bristol Classical Press, 2004, 19. См. также: Fergus Millar. A Study of Cassius Dio. Oxford: Oxford University Press, 1999, 28. Про выжимание отличной истории «практически из ничего» см.: T. Wiseman. Clio’s Cosmetics: Three Studies in Greco-Roman Literature. Bristol: Bristol Phoenix Press, 1979, 23–53. См. также: Иосиф Флавий. Против Апиона, I. 24, 25. Везде – вариации на тему высказывания римского ритора I в. н. э. Квинтилиана: «Историк похож на Стихотворца, и История есть род вольной и строгими правилами не стесненной поэзии» (Квинтилиан. Риторические наставления. Книга Х. Пер. А. Никольского).

12. JW, I. 556.

13. Определение эллинизма: «Греческий мир с изъятыми из него греками». См.: Daniel Ogden. The Hellenistic World: New Perspectives. London: Duckworth, 2002, x.

2. МЕРТВЕЦ НЕ УКУСИТ

О «странном сумасшествии» (письмо Цицерона к Тиро, 146 (XVI.12) от 27 января 49 г.) римских гражданских войн: Аппиан, Плутарх. «Цезарь», Дион, Флор, Плутарх. Светоний представляет портрет Цезаря. Другой взгляд на отстранение Клеопатры от власти – Cecilia M. Peek. The Expulsion of Cleopatra VII // Ancient Society 38 (2008): 103–135. Пик настаивает, что Клеопатру отстранили только весной 48 г. до н. э.

Среди классических текстов об Александрии я большей частью опиралась на Ахилла Тация, Аммиана Марцеллина, Арриана, Диодора, Плиния, Плутарха, Полибия, Страбона, Феокрита и Филона, особенно на его «О созерцательной жизни», «О снах», книга 2, «О посольстве к Гаю». Флавий дает описания храма и дворца Ирода в «Иудейской войне», V.173–225; дворцы Клеопатры могли быть лишь более шикарными. У Афинея (V.195–197) есть детали оснащения. Рассказы о дворце Лукана и Аристея я использовала с долей скептицизма. Среди современных реконструкций: Nielsen I. Hellenistic Palaces: Tradition and Renewal. Aarhus, Denmark: Aarhus University Press, 1999 и Nowicka M. La maison privée dans l’Egypte ptolémaïque. Wroclaw, Poland: Wydawnictwo Polskiej Akademii Nauk, 1969.

Современные источники об Александрии: отличная книга Ballet: La vie quotidienne à Alexandrie. Paris: Hachette, 1999; Delia D. The Population of Roman Alexandria // Transactions of the American Philological Association 118 (1988): 275–292; Empereur J.-Y. Alexandria: Jewel of Egypt. New York: Abrams, 2002; Forster E. M. Alexandria: A History and a Guide. London: André Deutsch, 2004; Goddio F. Alexandria: The Submerged Royal Quarters. London: Periplus, 1998; LaRiche W. Alexandria: The Sunken City. London: Weidenfeld, 1996; изысканная работа Marlowe J. The Golden Age of Alexandria. London: Gollancz, 1971; Alexandria and Alexandrianism, документы, представленные в Getty J.: April 22–25, 1993, Symposium. Malibu: The J. Paul Getty Museum, 1996; Pollard J., Reid H. The Rise and Fall of Alexandria: Birthplace of the Modern Mind. New York: Viking, 2006; Pollitt J. Art in the Hellenistic Age. Cambridge: Cambridge University Press, 1986; Stanwick: E. Portraits of the Ptolemies: Greek Kings as Egyptian Pharaohs. Austin: University of Texas Press, 2002; Vrettos T. Alexandria: City of the Western Mind. New York: Free Press, 2001. По поводу плана города: Daszweski W. A. Notes on Topography of Ptolemaic Alexandria, Rodziewicz M. Ptolemaic Street Directions in Basilea (Alexandria) и Tomlinson R. The Town Plan of Hellenistic Alexandria в книге Alessandria e il Mondo Ellenistico-Romano. Rome: L’Erma di Bretschneider, 1995; Tkaczow B. The Topography of Ancient Alexandria. Warsaw: Travaux du Centre d’Archéologie Méditerranéenne, 1993.

Об образовании: Aristotle “an ornament in prosperity and a refuge in adversity”: Cicero, в частности Brutus и On the Orator; Seneca. Epistulae Morales, II; Suetonius. On Grammarians и On Rhetoricians; Quintilian. Exercises; Lucian. Salaried Posts in Great Houses. По поводу композиции: Quintilian. III.8.48–70 и Seneca. Epistulae Morales, LXXXVIII. 6–9. Из современных источников: Bonner S. Education in Ancient Rome. Berkeley: University of California Press, 1977; Literacy and Power in the Ancient World / Ed. Bowman A. K., Woolf G. Cambridge: Cambridge University Press, 1994; книга, где прекрасно освещены занятия риторикой, Clarke M. L. Higher Education in the Ancient World. London: Routledge, 1971; превосходная работа Cribiore R. Gymnastics of the Mind. Princeton: Princeton University Press, 2001; Legras B. L’enseignement de l’histoire dans les écoles grecques d’Egypte // Akten des 21. Internationalen Papyrologenkongresses, Berlin 1995. Stuttgart: Teubner, 1997: 586–600; Marrou H. I. A History of Education in Antiquity. Madison: University of Wisconsin Press, 1956; Morgan T. Literate Education in the Hellenistic and Roman Worlds. Cambridge: Cambridge University Press, 1998; Rawson, 1985.

О браках Птолемеев и родственных браках: Bennett C. Cleopatra V Tryphaena and the Genealogy of the Later Ptolemies // Ancient Society 28 (1997): 39–66; Carney E. The Reappearance of Royal Sibling Marriage in Ptolemaic Egypt // La Parola del Passato XLII (1987): 420–439; Hopkins K. Brother-Sister Marriage in Roman Egypt // Comparative Studies in Society and History 22, no. 3 (1980): 303–354; Ogden D. Polygamy, Prostitutes and Death: The Hellenistic Dynasties. London: Duckworth, 1999; Shaw B. D. Explaining Incest: Brother-Sister Marriage in Graeco-Roman Egypt // Man 27, no. 2 (1992): 267–299. Касательно женщин в Египте Птолемеев: Bagnall R. S. Women’s Petitions in Late Antique Egypt // Hellenistic and Roman Egypt: Sources and Approaches. Burlington, VT: Ashgate Publishing, 2006; Bagnall, Cribiore, 2006; Balsdon J.: V. D. Roman Women: Their History and Habits. (London: Bodley Head, 1962; Burton J. B. Theocritus’s Urban Mimes: Mobility, Gender, and Patronage. Berkeley: University of California Press, 1995: 147–155. Fantham E. etc. Women in the Classical World. New York: Oxford University Press, 1994; Lefkowitz M. R., Fant M. B. Women’s Life in Greece and Rome. London: Duckworth, 1992; Moffat N.-L. E. The Institutionalization of Power for Royal Ptolemaic Women. MA thesis, Clemson University, 2005; Nourse K. L. Women and the Early Development of Royal Power in the Hellenistic East. PhD dissertation, University of Pennsylvania, 2002; Pomeroy, 1990; Préaux C. Le statut de la femme à l’époque hellénistique, principalement en Egypte // Receuils de la Société Jean Bodin III (1959): 127–175; Rowlandson, 1998. О позднем замужестве: Herring D. The Age of Egyptian Women at Marriage in the Ptolemaic Period // American Philological Association Abstracts (1988): 85.

1. Заголовок главы – Pompey, LXXVII; Plutarch, Brutus, XXXIII. Arthur Hugh Clough. New York: Modern Library, 1992. Эпиграф – Menander, The Doorkeeper // Menander: The Plays and Fragments. New York: Oxford University Press, 2001, 264.

2. Appian, II.84. On Pompey’s end, Appian, II.83–86; Dio, LXII.iii – iv; CW, 103; Plutarch, Pompey, LXXVII.

3. Florus, II. xiii. 5; Appian, II.89; Dio, XLII.vi – viii; CW, 106; AW, 1; JC, XLVIII; Plutarch, Pompey, LXXX.5, 6.

4. CW, III.10.

5. JC, XLIX (ML translation); Plutarch, JC, XLIX. Лучше всего о появлении Клеопатры: Whitehorne J. Cleopatra’s Carpet // Atti del XXII Congresso Internazionale di Papirologia II (1998): 1287–1293. О географии ее пути по побережью: Gardiner A. H. The Ancient Military Road between Egypt and Palestine // Journal of Egyptian Archeology 6, no. 2. April 1920: 99–116. Ахилл Таций описывает путешествие из Пелузия в Александрию по Нилу: III.9. См. также: Polybius, V.80.3. Interviews with Lionel Casson, April 18, 2009; John Swanson, September 10, 2008; Dorothy Thompson, April 22, 2008. Роджер Багналл указывает, что Клеопатра также могла проехать через дельту Нила по побережью, ведь там была дорога (из письма Р. Багналла автору, 8 июня, 2010).

6. Diodorus, I.30.7. Similarly MA, III.

7. Dio, XLII.xxxiv.6.

8. Dio, XLII.xxxiv.5.

9. A, XXVII; Dio, XLII.xxxiv.5.

10. Dio, XLII.lvi.1.

11. Dio. XLII.xxxiv.5.

12. Suetonius, citing Curio, DJ, LII.3.

13. Dio, XLII.iii.3.

14. Цезарь далеко не единственный, кто отрастил себе с годами «ретроспективную гиперсексуальность». Писательница Маргарет Этвуд говорит о библейской Иезавели: «Размер сексуального багажа, постепенно скопившегося у этой женщины, поражает – особенно если учесть, что в первоисточнике она вообще не делает ничего даже отдаленно сексуального, разве что пользуется косметикой»: Margaret Atwood. Spotty-Handed Villainesses: Problems of Female Bad Behavior in the Creation of Literature, http://gos.sbc.edu/a/atwood.html.

15. Dio, XXXVII.lv.2.

16. Лукан вкладывает в уста Цезаря слова: «И если б властитель Фаросский / Не ненавидел сестру, воздать ему по заслугам / Я бы сумел: за дар бы такой я твою, Клеопатра, / Голову брату послал!» (Марк Анней Лукан. Фарсалия, или Поэма о гражданской войне, IX.1069–1071, пер. Л. Е. Остроумова.)

17. AW, 70.

18. Chugg A. The Tomb of Alexander the Great in Alexandria // American Journal of Ancient History 1.2 (2002): 75–108.

19. Wyman Hartle R. The Search for Alexander’s Portrait // Philip II, Alexander the Great and the Macedonian Heritage / Ed. W. Lindsay Adams, Eugene N. Borza. Washington, DC: University Press of America, 1982, 164.

20. О проблемной генеалогии Птолемеев: Bennett, 1997. Страбон тоже красноречиво высказывался по этому поводу. О шатком аргументе в пользу того, что Клеопатра происходила из семьи египетских жрецов: Huss W. Die Herkunft der Kleopatra Philopater // Aegyptus 70 (1990): 191–203. О нетвердости власти Птолемеев: Brian C. McGin. Revolt Egyptian Style: Internal Opposition to Ptolemaic Rule // Archiv für Papyrusforschung 43.2 (1997): 273–314; Mooren L. The Ptolemaic Court System, Chronique d’Egypte LX (1985): 214–222. Анна Свидерек предлагает посмотреть на насилие в благородном семействе через призму, можно сказать, юмора: Swiderek A. Le rôle politique d’Alexandrie au temps des Ptolémées // Prace Historyczne 63 (1980): 105–115.

21. François Chamoux. Hellenistic Civilization. Oxford: Blackwell, 2003, 135.

22. Прозвище Флейтист Птолемею XII могли также дать за его поклонение Дионису, см.: Bianchi, 1988, 156.

23. О женщинах в бизнесе см. главным образом: Pomeroy, 1990, 125–173. Вывод об одной трети: Bowman, 1986, 98, плюс включение в расчеты наследств и приданых.

24. Herodotus, The Histories, George Rawlinson, tr. New York: Knopf, 1997, II.xxxv. См. также: Diodorus, I.27.1–2; Strabo, 1.2.22, 17.2.5; Phiroze Vasunia. The Gift of the Nile: Hellenizing Egypt from Aeschylus to Alexander. Berkeley: University of California Press, 2001.

25. Philo, On the Embassy to Gaius, XLIII.338. C. D. Yonge translation, The Works of Philo. Peabody, MA: Hendrickson Publishers, 1993.

26. В реконструкции Криса Беннетта Клеопатра VI Трифена была скорее двоюродной, а не родной сестрой Авлета. (Chris Bennett, 1997, 39–66.)

27. Афиней цит. по: Tarn and Griffith, 1959, 307.

28. Thompson, 1988, 78.

29. Forster E. M., 2004, 34.

30. Cribiore R. Gymnastics of the Mind: Greek Education in Hellenistic and Roman Egypt. 2001, 69.

31. NH, II.iv.13.

32. Heraclitus, Homeric Problems, 1.5.

33. Cicero, Brutus, XV.59. Как писала Элизабет Роусон: «Концовка речи стремилась быть скорее убедительной, чем правдивой, а экстравагантные предметы, предлагаемые начинающему оратору, чтобы он мог блеснуть своим мастерством, часто побуждали его к оригинальности, а не к серьезным размышлениям о важных вопросах»: Rawson E. Cicero: A Portrait. London: Bristol Classical Press, 2001, 9.

34. Quintilian, 7.2.6; 3.8.55–58.

35. Ibid., 2.13.16; 2.10.8.

36. George Bernard Shaw. Notes to Caesar and Cleopatra // Three Plays for Puritans. New York: Penguin, 2000, 249.

37. Boccaccio. Famous Women. Cambridge: Harvard University Press, 200, 363. Боккаччо отдает Клеопатре победу на обоих фронтах: ведь она «могла заворожить почти любого, кого желала, своими сияющими глазами и убедительными речами», так что «легко заманила сластолюбивого властелина мира в свою постель».

38. Baines J. Literacy and Ancient Egyptian Society // Man 18, no. 3 (1983): 572–599.

39. Оценки численности населения разнятся от 3 миллионов (Thompson, 1988) до 6 миллионов (Schiedel W. Death on the Nile. Leiden: Brill, 2001) и до 10 миллионов (Grant, 2004). Редакторы библиотеки классики (Loeb. Diodorus, I; Fraser. 1972, II, 171, 172) предпочитают цифру 7 миллионов. В I в. н. э. Иосиф Флавий оценивал население Египта без Александрии в 7,5 миллиона. Диодор насчитал в Александрии примерно 500 000, что выглядит правдоподобным; Фразер говорит об 1 миллионе жителей. См.: Bagnall R. S., Frier B. W. The Demography of Roman Egypt. New York: Cambridge University Press, 1994.

40. El-Abbadi M. The Life and Fate of the Ancient Library of Alexandria. Paris: Unesco, 1990, 45.

41. Herodotus, 1997, IV. clxxxii.

42. MA, XXVII (ML translation).

43. О койне Клеопатры и Цезаря: интервью – Dorothy Thompson, April 22, 2008; Horrocks G. C. Greek: A History of the Language and Its Speakers. New York: Longman, 1997: 33–108.

44. Цицерон цитирует своего деда. Cicero. On the Orator, 2:17, 18, translation from Gruen, 1984, I, 262.

45. Dalby A. Empire of Pleasures: Luxury and Indulgence in the Roman World. London: Routledge, 2000: 123.

46. Juvenal, Satire 6, 200.

47. Quintilian, 1.8.6.

18. Casson L. Libraries in the Ancient World. New Haven: Yale University Press, 2001: 78.

49. Эллинистический вариант знаменитого «босая, беременная и на кухне» – римская эпитафия: «Она любила мужа, родила двух сыновей, следила за домом и вязала» (цит. по: M. I. Finley. Aspects of Antiquity London: Chatto, 1968, 142).

50. Pompey, LV.1, 2 (ML translation).

51. Sallust, War with Catiline, XXV. Цицерон с одобрением отзывался о хорошей римской матроне: «Не было ни одного предмета, о котором она думала, что знает его достаточно хорошо». Климент Александрийский перечисляет интеллектуалок в «Строматах», 4.19, особенно выделяя среди них кулинарок.

52. О библиотеке и мусейоне: Bagnall R. S. Alexandria: Library of Dreams // Proceedings of the American Philosophical Society 146, no. 4 (December 2002): 348–362; Casson, 2001; El-Abbadi, 1990; Erskine A. Culture and Power in Ptolemaic Egypt: The Museum and Library of Alexandria // Greece & Rome 42, no. 1 (April 1995): 38–48. Fraser I, 1972, 452; MacLeod R. The Library of Alexandria. London: Tauris, 2000. Фредерик Кеньон выпустил отличный гид по папирусам: Kenyon F. Books and Readers in Ancient Greece and Rome. Oxford: Clarendon Press, 1932. Свиток платоновского «Симпозиума», как отмечает Кеньон, мог достигать в длину 7 метров.

53. Marrou, 1956, 145.

54. DJ, XLVII.

55. Manetho, The History of Egypt, Fr. 21b (Armenian version of Eusebius).

56. Lucan, X.60, 61.

57. MA, XXVII.2, 3 (ML translation).

58. Dio, XLII.xxxiv.4. Византийский автор VI в. н. э. Иоанн Малала тоже превозносит ее красоту.

59. Boccaccio, цит. по: Walker and Higgs, 2001, 147.

3. КЛЕОПАТРА МОГЛА ПОБЕДИТЬ СТАРЦА ВОЛШЕБСТВОМ

Об Александрийской войне: Аппиан, Дион, Цезарь, Лукан и Плутарх – с осторожностью. Лучший современный источник – по-прежнему: Graindor. La guerre d’Alexandrie. Le Caire: Société Anonyme Egyptienne, 1931. Следует отметить, что единственный рассказ очевидцев о данной войне – от Цезаря (или того, кто писал за него книгу).

Нигде лучше не описан Авлет и его проблемы, чем в Siani-Davies M. Ptolemy XII Auletes and the Romans // Historia 46. 1997: 306–340; то же, репринт с изменениями, в Cicero’s Speech: Pro Rabirio Postumo. Oxford: Clarendon Press, 2001: 1–38. См. также: Dio, XXXIX.xiii – xv и liv – lix; Maehler H. Egypt under the Last Ptolemies // Bulletin of the Institute of Classical Studies 30. 1983: 1–19. О восстановлении Авлета у власти: Дион, Плутарх и особенно колко – Цицерон; Shatzman I. The Egyptian Question in Roman Politics // Latomus 30.1971: 363–369; Williams R. S. Rei Publicae Causa: Gabinius’s Defense of His Restoration of Auletes // Classical Journal 81, no. 1. 1985: 25–38.

О пребывании Цезаря в Египте и о нильском круизе: Аппиан, Дион, Диодор, Плиний, Страбон, Светоний, Тацит. Я очень во многом полагалась на Викторию Энн Фортмайер, особенно Foertmeyer V. A. Tourism in Graeco-Roman Egypt. Ph. D. dissertation, Princeton University, 1989. А также: Aly A. A. Cleopatra and Caesar at Alexandria and Rome // Roma e l’Egitto nell’antichita classica, Atti del I Congresso Internazionale Italo-Egiziano. 1989: 47–61; Casson L. 1974: 256–291; Casson L. Ships and Seamanship in the Ancient World. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1971; Hillard T. W. The Nile Cruise of Cleopatra and Caesar // Classical Quarterly 52, no. 2. 2002: 549–554; Lord L. E. The Date of Julius Caesar’s Departure from Alexandria // Journal of Roman Studies 28. 1930: 19–40; Milne Grafton J. Greek and Roman Tourists in Egypt // Journal of Egyptian Archeology 3, 2/3. 1916: 76–80; Neal, 1975, 19–33; Thompson. Hellenistic Royal Barges. Unpublished talk, Athens, 2009. Цель поездки: Clarysse W. The Ptolemies Visiting the Egyptian Chora // Politics, Administration and Society in the Hellenistic and Roman World / Ed. L. Mooren. Bertinoro Colloquium. Leuven, Belgium: Peeters, 2000: 33–40. О дождях, погоде, живности: Poole S. The Englishwoman in Egypt.Cairo: The American University in Cairo Press, 2003. Об описании визита Луция Меммия II в.: Selections from the Greek Papyri / Ed. G. Milligan. Cambridge: Cambridge University Press, 1910: 29–31.

1. Заголовок главы – Lucan, 360. Эпиграф – Quintilian, V.11.27.

2. Plutarch, XLIX (ML translation).

3. Dio, XLII.xxxiv.ii – xxv – ii.

4. Ни один из источников не был написан очевидцем. Единственный документ, в котором делается шокирующее предположение, что Цезарь соблазнил Клеопатру, – неловкая попытка хроники, предпринятая в VI в. н. э. Chronicle of John Malalas, Books VIII–XVIII. Chicago: University of Chicago Press, 1940: 25.

5. JC, XLIX (ML translation).

6. Florus, II.xiii.55, 56.

7. А. Б. Босворт объясняет, почему легионы были крайне изнурены: Bosworth A. B. Alexander the Great and the Decline of Macedon // The Journal of Hellenic Studies 106.1986: 1–12.

8. Dio, XLII, xxxv.4.

9. Cicero, Brutus, LXXX.279.

10. CW, III.109.

11. Dio, XLII.xxxvi.3.

12. JC, XLIX (ML translation).

13. CW, III.104.

14. CW, III.109.

15. Один источник говорит, что две сестры вместе бежали в Сирию в начале восстания (Strabo, 17.1.11).

16. Мы ничего не знаем о мотивах Арсинои, что не помешало лучшему современному комментатору Александрийской войны предположить: если бы она не завидовала тому, как мастерски ее старшей сестре удалось влюбить в себя Цезаря, «она не была бы женщиной». (Graindor, 1931, 79).

17. Euripides. Orestes // Euripides IV: Rhesus, The Suppliant Women, Orestes, Iphigenia // Aulis, David Grene and Richmond Lattimore, eds.; William Arrowsmith, tr. Chicago: University of Chicago Press, 1958, 805.

18. Об эпической борьбе Митридата против Рима: Matyszak. Mithridates the Great: Rome’s Indomitable Enemy. Barnsley: Pen & Sword Military, 2008; Mayor A. The Poison King: The Life and Legend of Mithradates. Princeton: Princeton University Press, 2010.

19. Polybius, V.34.

20. Syme R. The Roman Revolution. New York: Oxford University Press, 2002: 260.

21. О Риме и вассальных правителях – см.: Sullivan R. D. Near Eastern Royalty and Rome. Toronto: University of Toronto Press, 1990. См. также: Braund D. Rome and the Friendly King. New York: St. Martin’s, 1984.; Lampela A. Rome and the Ptolemies of Egypt: The Development of Their Political Relations, 273–80 BC. Helsinki: Societas Scientiarum Fennica, 1998; Mayor, 2010 – о параллельной борьбе Митридата; Peremans W., Van’t Dack E. Sur les rapports de Rome avec les Lagides // Aufstieg und Niedergang der römischen Welt. 1972: 660–667; Shatzman, 1971. The housing project, Holbl, 2001: 224, 225.

22. Dio Chrysostom. The 32nd Discourse: 69.

23. Римляне считали египетскую традицию поклоняться животным невыразимым варварством и извращением. Один христианин во II веке не разделял этого мнения: ведь в сравнении с греческими богами египетские вели себя не так уж плохо. «Боги египтян пусть звери, – заключал Климент Александрийский, – но не развратны, не похотливы. Ни один из них не стремится к наслаждениям, противным природе» (Климент Александрийский. Увещевание к язычникам, XXXIX). Об инциденте с кошкой – Diodorus I.83. Видимо, кошки тогда были редкостью в северной части Средиземноморья. Над культом животных смеялись все. См. среди прочих: Juvenal, Satire 15.1; Philo, On the Decalogue, XVI.78–80, On the Contemplative Life, 8; Josephus, Against Apion, II.81.

24. Cicero to Lentulus, 13 (I.2), January 15, 56.

25. О наследовании: Justin, Epitome of the Philippic History of Pompeius Trogus.. 16.iiff; Bingen J. La politique dynastique de Cléopâtre VII // Comptes Rendus: Académie des Inscriptions et Belles-Lettres 1. 1999: 49–66; Criscuolo L. La successione a Tolemeo Aulete ed i pretesi matrimoni di Cléopâtre VII con i fratelli // Egitto e storia antica dall’ellenismo all’età araba. 1989: 325–339. Работая над несколькими папирусами с двойной датой, Линда М. Рикеттс (Ricketts L. A Chronological Problem in the Reign of Cleopatra VIII // Bulletin of the American Society of Papyrologists 16:3. 1979: 213–217) предложила такую версию: Цезарь пытался избавиться от Птолемея XIII, сделав весной 50 г. до н. э. соправителем Клеопатры их младшего брата. Конечно, отношения с их старшим братом ухудшились. См. также: Ricketts L. A Dual Queenship in the Reign of Berenice IV // Bulletin of the American Society of Papyrologists 27. 1990: 49–60; Skeat T. C. не поддерживает версию о совместном правлении Авлета и Клеопатры в статье Notes on Ptolemaic Chronology // Journal of Egyptian Archeology 46. Dec. 1960: 91–94 и (о мутных временах правления Береники) Whitehorne J. The Supposed Co-Regency of Cleopatra Tryphaeana and Berenice IV // Akten des 21. Internationalen Papyrologenkongresses. Stuttgart: B. G. Teubner, 1997, II, 1009–1013.

26. CW, III.110.

27. Есть еще одно возможное объяснение выбора Авлетом двух отпрысков. Хайнен в 2009 г. предположил, что отец рано разглядел сильную личность и опасные амбиции своей второй дочери и хотел, чтобы Рим несколько их умерил. Heinen, 2009, 35–36, 32.

28. О Мемфисе – особенно у El-Abbadi, 1990, 58; Lewis, 1986, 69ff; Thompson, 1988.

29. Ray J. D. The Emergence of Writing in Egypt // World Archaeology 17, no. 3. 1986.

30. Сенека первым заговорил о сгоревших книгах и привел цифру в 40 000 томов. Эта цифра раздувается в последующих документах, и к IV в. н. э. доходит до 700 000. И Дион, и Плутарх считали, что библиотека сгорела. Столетиями ученые спорят на эту тему. См.: Fraser, 1972, I, 334, 335, 476; Parsons E. A. The Alexandrian Library: Glory of the Hellenic World. New York: Elsevier, 1967. Уилл (Will, 2003, 533) считает, что ущерб был меньше того, о котором гласит легенда. См. также: http://www.bede.org.uk/library.htm. Исходя из этих расчетов, чтобы вместить 500 000 свитков, потребовалось бы 40 км стеллажей или двухэтажное здание площадью 30 кв. м.

31. AW, 15.

32. Carter J. introduction to CW. New York: Oxford University Press, 2008, xxix. См. также: Collins J. H. On the Date and Interpretation of the Bellum Civile // American Journal of Philology 80, no. 2. 1959: 113–132.

33. Их рвение не было оценено поздними римлянами. Как написал Дион Кассий столетия спустя, александрийцы «всегда готовы храбриться и говорить что вздумается, но в войне с ее ужасами они совершенно бесполезны». Dio, XXXIX.lviii.1–2.

34. AW, XXIV. Хайнен (Heinen, 2009, 106–113) считает освобождение Цезарем юного Птолемея жестом отчаяния. Не зная, что подкрепление уже на подходе, Цезарь еще не понял, что ситуация разворачивается в его сторону, и судорожно пытался выиграть время. О состоянии египетской армии: Polybius, V.35.13 и V.36.3; Griffith G. T. The Mercenaries of the Hellenistic World. Cambridge: Cambridge University Press, 1935; Launey M. Recherches sur les armées hellénistiques, 2 vols. Paris: Boccard, 1949; Marrinan R. The Ptolemaic Army: Its Organisation, Development and Settlement. PhD dissertation, University College, London, 1998. У Марринана казармы элитной охраны находятся на территории дворца или рядом.

35. AW, 24.

36. Gaston Boissier. Cicero and His Friends. New York: Cooper Square Publishers, 1970, 185.

37. Volkmann, 1958, 75.

38. CW, III.107.

39. В то же время стоит отметить, что военный, который продолжает записи Цезаря, всячески подчеркивает, что город был огнестойким. Это его заявление противоречит другим ранним источникам, утверждающим, что огонь перекинулся с кораблей на доки и далее – на библиотеку. К тому же оно не учитывает мастерски переделанных крыш и портиков, или деревянных баррикад, о которых писал Цезарь. Нам досталось немотивированное извинение за ненанесенную обиду. Это точка зрения Эль-Аббади: он твердо убежден, что библиотека пала жертвой войны: El-Abbadi, 1990, 151.

40. AW, 33.

41. Dio, XLIV.46.2. См. также письма Цицерона к Аттику, 226 (XI.15), от 14 мая 47 г. до н. э., и 230 (XI.18), от 19 июня 47 г. до н. э. В IV в. н. э. Евсевий Кесарийский снова коснулся этой темы: он утверждал, что Цезарь вернул Клеопатру на трон «в благодарность за сексуальные услуги» (Eusebius, 183.2).

42. Dio, XLII. 44.

43. Pelling, 1999, 140.

44. Как отмечает Бронд: «Мудрый царь был гостеприимным хозяином, когда в гости приходили римляне» (Braund, 1984, 79).

45. Dio, XLII.xxxiv.3.

46. Dio, LV.xv.5, 6.

47. Diodorus, XVII.52.4. Даже Цицерон это допускал в сочинении «Вторая речь об аграрном законе» (Cicero. De Lege Agrariа. II.XVI.44).

48. Achilles Tatius, V.i.6.

49. Dio Chrysostom. The 32nd Discourse, To the People of Alexandria, 20 // Alexandria: The Site and the History. Cited in Gareth L. Steen, ed. New York: New York University Press, 1993: 58.

50. Athenaeus, V.196d.

51. Ibid., 453.

52. Thompson. Athenaeus’s Egyptian Background; Athenaeus and His World / Ed.D. Braund, J. Wilkins. Chicago: University of Chicago Press, 2000: 83, 84. См.: Athenaeus, VI.229d.

53. Athenaeus, IV.129b.

54. Интервью – Larissa Bonfante, February 2, 2009; интервью – Norma Goldman, October 19, 2009; Casson, 2001, 24–25; Rowlandson, 1998, 313–334; Stanwick, 2002, 36, 37, Burr Thompson D. Ptolemaic Oinochoai and Portraits in Faience. Oxford: Clarendon Press, 1973: 29, 30; Walker S., Bierbrier M. Ancient Faces: Mummy Portraits from Roman Egypt. London: British Museum Press, 1997: 177–180; Walker, Higgs, 2001: 65.

55. DJ, LII. Также см.: Frontinus, Stratagems, I.i.5. У Плутарха Цезарь пьет до зари, чтобы предотвращать покушения заговорщиков на свою жизнь (JC, XLVIII).

56. Лучший разбор Афинея (V.197–203): Rice E. E. The Grand Procession of Ptolemy Philadelphus. New York: Oxford University Press, 1983. Thompson. Philadelphus’s Procession: Dynastic Power in a Mediterranean Context // Mooren, 2000: 365–388. Томпсон подчеркивает, что такая процессия была призвана объединить людей и развить у них чувство гражданской идентичности. У Арриана (Arrian. XXVIII) рассказывается о дионисийских корнях празднества.

57. Птолемей VIII безуспешно сватался к (богатой) римской матроне Корнелии, матери Гракхов, см.: Plutarch, Tiberius Gracchus, I.

58. Lucan, X, 359, 360.

59. Justin: Epitome of the Philippic History of Pompeius Trogus, J. C. Yardley, tr.

60. Plutarch, MA, XXIX (ML translation).

61. Plutarch, Demetrius, III. Империя по определению превращает в насмешку внутрисемейные отношения, порождая «недоверие и зложелательство».

62. Dio, XXXVIII.xxxix.2.

63. Египет ничуть не меньше волновал греков – и до, и после Цезаря. Это была земля величайших тайн. См.: Marion Smith E. The Egypt of the Greek Romances // Classical Journal 23, no. 7. April 1928: 531–537.

64. Graves R. Introduction to Lucan, Pharsalia: Dramatic Episodes of the Civil Wars. New York: Penguin, 1956: 13.

65. Один современный историк заходит настолько далеко, что подозревает их в явном сокрытии фактов: Heinen, 2009, 127. «Кажется, автор [ «Александрийской войны»] намеренно обманывает читателей и пытается не только скрыть нильский круиз, но и так представить хронику событий, словно этот эпизод вообще никогда не мог произойти».

66. Letter of 112 BC, Select Papyri, II, 416 (George Milligan translation).

67. Даты нильского круиза остаются предметом споров. Лорд вообще сомневается, что круиз был: Lord, 1930.

68. Gustave Flaubert to his mother, November 17, 1849.

69. Athenaeus, V.204e‑206d. См. также: Nowicka, 1969.

70. Foertmeyer, 1989, 235.

71. Cicero to Atticus, 353 (XIII.52), December 19, 45.

72. Nielsen, 1999, 136.

73. Заблуждения древних: у Геродота – череп; у Диодора – первобытные полумыши; Страбон говорил о близнецах, черепашьих панцирях и поразительной плодовитости (XV.I.22–3). Также и Плиний, у которого в «Естественной истории» описаны мыши, ходящие на двух ногах, и укороченные беременности (VII.iiiff). Многое из этого восходит к Аристотелю («История животных», vii.4). Тему продолжил Авл Геллий («Аттические ночи», X.ii). У Диона Хризостома в пустыне живут поедающие людей русалки – наполовину змеи, наполовину сирены (Discourse, 5.24–27). Аммиан Марцеллин («Римская история», XXII.15.14ff) восхищался дельфиноподобными животными Нила и бегемотами, которые, как он полагал, «самые смышленые из бессловесных животных», и египетским ибисом – птицей, кладущей яйца через клюв.

74. Самое популярное граффити – «Я видел и был потрясен». Casson. Everyday Life in Ancient Egypt. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2001: 142.

75. Nepos, Eumenes, III.4.

76. Appian, II.89.

77. Dio, XLII.45.1.

78. Dio, XLII.47.2.

4. ВЕК ЗОЛОТОЙ БЫЛ НИКОГДА НЕ ВЕК ТЕКУЩИЙ

Цицерон, Плиний и Плутарх – бесценные проводники по Риму и римлянам. Отправляясь туда, я полагалась на мудрость Лайонела Кассона, в особенности на «Путешествие в Древний мир»; см. также отлично иллюстрированную книгу Reddé M., Golvin J.-C. Voyages sur la méditerranée romaine. Paris: Actes Sud, 2005. Про Клеопатру в Риме – разоблачительная книга Gruen E. Cleopatra in Rome: Facts and Fantasies; Myth, History and Culture in Republican Rome / Ed. D. Braund, C. Gill. Exeter: University of Exeter Press, 2003; Van’t Dack E. La Date de C. Ord. Ptol. 80–83 = BGU VI 1212 et le séjour de Cléopâtre VII à Rome // Ancient Society 1. 1970: 53–67. Евсевий ожидаемо верен своему императору (Eusebius. 183.30), Гораций тоже, хотя и по-другому: он сожалеет об истинных намерениях посетителей богатой женщины (Horace. Satires. I.ii.95–100).

Об администрации Египта Птолемеев: Bagnall, Derow, 1981, 253–255; Bingen, 2007, 156–255; Bowman, 1986; Hazzard R. A. Imagination of a Monarchy: Studies in Ptolemaic Propaganda. Toronto: University of Toronto Press, 2000; Maehler, 1983; Mooren L. La hiérarchie de cour ptolémaïque. Leuven, Belgium: Studia Hellenistica 23, 1977; Mooren, 2000; Rathbone D. Ptolemaic to Roman Egypt: The Death of the Dirigiste State? // Production and Public Powers in Classical Antiquity. Cambridge Philological Society, 26. 2000: 4–54; Rickman G. The Corn Supply of Ancient Rome. Oxford: Clarendon Press, 1980; Rostovtzeff M. A Large Estate in Egypt in the Third Century BC. Madison: University of Wisconsin Studies, 1922; Select Papyri: Public Documents, II. Cambridge: Harvard University Press, 1995; Taubenschlag R. The Law of Graeco-Roman Egypt in the Light of the Papyri. Warsaw: Panstwowe Wydawnictwo Naukowe, 1955; Thompson D. J. Nile Grain Transport under the Ptolemies // Trade in the Ancient Economy / Ed.: Garnsey and others. London: Chatto & Windus, 1983: 64–75. Точное, яркое резюме папирусов, глиняных черепков и других надписей времен правления Клеопатры – Ricketts, 1980, 114–136.

О Риме и его обычаях: Цицерон, Гораций, Ювенал, Маршал, Плиний, Страбон. Из современных источников: Balsdon. Life and Leisure in Ancient Rome. London: Bodley Head, 1969; Casson. Everyday Life in Ancient Rome. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998; красочная книга Dupont F. Daily Life in Ancient Rome. Oxford: Blackwell, 1993; Duret L., Neraudau J.: Urbanisme et metamorphoses de la Rome antique. Paris: Belles Lettres, 2001; Kiefer O. Sexual Life in Ancient Rome. New York: Dorset Press, 1993; Wiedemann T. Adults and Children in the Roman Empire. London: Routledge, 1989; Wiseman T.: Catullus and His World: A Reappraisal. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

О Цезаре: Gelzer M. Caesar: Politician and Statesman. Oxford: Blackwell, 1968; Goldsworthy A. Caesar: Life of a Colossus. New Haven: Yale University Press, 2006; Meier C. Caesar: A Biography. New York: MJF Books, 1982; Weinstock S. Divus Julius. London: Oxford University Press, 1971; Wyke M. Caesar: A Life in Western Culture. Chicago: University of Chicago Press, 2008; Yavetz Z. Julius Caesar and His Public Image. Ithaca: Cornell University Press, 1983.

1. Заголовок главы – Benjamin Franklin. Poor Richard’s Almanack (1750). Эпиграф – Euripides, Andromache // The Trojan Women and Other Plays, James Morwood, tr. Oxford: Oxford University Press, 2001: 85–87.

2. Dio, XLII.iii.3. В Риме все считали, что Цезарь погиб от рук египтян, «ведь они, конечно, постоянно слышали подобные рассказы». В частности, Цицерон знал, что Цезарю было сложно выбраться из Африки.

3. Как и очень многое другое в ее жизни – нильский круиз, пребывание Цезаря в Египте, чистота ее помыслов у мыса Акций – вопрос об отце ребенка и времени его рождения продолжает подниматься до сих пор. Его появление выглядит слишком уж своевременным, чтобы быть правдой. Некоторая часть скептиков кивает в сторону предполагаемого бесплодия Цезаря. Мол, ведя такую насыщенную сексуальную жизнь, надо было умудриться за тридцать шесть лет не оставить потомства. Вопрос отцовства возник еще во времена Светония: тут в его записях любопытная тишина вместо ожидаемых гневных обличений и вместе с тем – полное отсутствие доказательств. Эту тишину можно объяснить и так: рождение малыша настолько раздражало, а увлечение Цезаря Клеопатрой было настолько очевидным, что решили вообще об этом деле умолчать. Цезарь однозначно считал ребенка своим, как и Антоний, и Август. Хорошее краткое изложение выступления против Цезариона: Balsdon. Cleopatra: A Study in Politics and Propaganda by Hans Volkmann. Classical Review 10, no. 1. March 1960: 68–71. Также см. ответ Хайнена на отказ Жерома Каркопино признавать Цезариона (Heinen 1969 to J. Carcopino 1937, Heinen, 2009, 154–175). Здесь и не только древние источники не помогают: Светоний, с одной стороны, сомневается в отцовстве, а с другой – отмечает, что Цезарь разрешил Клеопатре назвать сына в его честь (Suetonius. DJ. LII).

4. О родах: Soranos, cited in Rowlandson, 1998, 286–289; Tyldesley J. Daughters of Isis: Women of Ancient Egypt. New York: Viking, 1994: 70–75.

5. Письмо III в. до н. э.: Women Writers of Ancient Greece and Rome / Ed. I. M. Plant Norman: University of Oklahoma Press, 2004: 79–80. Учитывая уровень детской смертности, найти кормилицу не было проблемой.

6. Hopkins K. Contraception in the Roman Empire // Comparative Studies in Society and History 8, no. 1. 1965: 124–151; McLaren A. A History of Contraception. London: Basil Blackwell, 1990); Pomeroy S. B. Goddesses, Whores, Wives, and Slaves. New York: Schocken, 1975: 167–169; Riddle J. M. Contraception and Abortion from the Ancient World to the Renaissance. Cambridge: Harvard University Press, 1992. См. также: Juvenal, Satire, 6.595–596; NH, VI.42; Soranus, I.60–65.

7. О разливах Нила – Diodorus, I.36.7. За информацией о флоре и фауне я обращалась к Пулу (Poole, 2003). Об условиях на реке: W. M. Flinders Petrie. Social Life in Ancient Egypt. Boston: Houghton Mifflin, 1923, 129–168; Amelia B. Edwards. A Thousand Miles up the Nile. London: Century, 1982, 319ff.

8. О подарках ко дню рождения: Préaux, 1939, 394. Как полагает Нил (Neal, 1975), настолько удачное время может объясняться тем, что Клеопатра сама выбрала день объявления о рождении сына. В тот год она выпустила золотые монеты, один из всего двух подобных случаев.

9. Pelling, 1999, 251–252; Ashton, 2008, 138. См.: Préaux C. Le monde hellénistique. Paris: Presses Universitaires de France, 1978, II, 650–655; Sarolta A. Takacs, Isis and Serapis in the Roman World. Leiden: E. J. Brill, 1995; Witt R. E. Isis in the Graeco-Roman World. Ithaca: Cornell University Press, 1971. О судьбе Исиды в северной части Средиземноморья: Heyob S. K. The Cult of Isis among Women in the Graeco-Roman World. Leiden, Holland: E. J. Brill, 1975.

10. Valerius, 1.3.41.

11. Озвучивая где-то услышанные и неточные сведения, один историк времен Клеопатры наделил Исиду некоторыми чертами извращенной египетской традиции. Из почтения к ее великой мудрости, говорит Диодор, египтяне полагали, что «царица должна иметь больше власти и славы, чем сам царь, а среди частных лиц жена должна наслаждаться властью над мужем, мужья соглашаются при женитьбе, что они будут послушны во всем своим женам». (Диодор, I.27, пер. Г. П. Власова). Фортмейер отмечает, что однажды, не позже XVI в., французский кардинал вдребезги расколотил старинную статую, разглядев в ней скорее Исиду, чем Богоматерь: Foertmeyer, 1989, 279.

12. Письмо О. Капера автору от 16 марта 2010.

13. Об отношениях государства и священнослужителей: Thompson, 1988. Weill Goudchaux G. Cleopatra’s Subtle Religious Strategy // Walker and Higgs, 2001: 128–141. См. также: Reymond E. A. E., Barns J. W. B. Alexandria and Memphis: Some Historical Observations // Orientalia 46. 1977: 1–33. О предоставления убежища см.: Kent J. Rigs. Asylia: Territorial Inviolability in the Hellenistic World. Berkeley: University of California Press, 1996. О жреческой иерархии см.: Gorré G. Les relations du clergé égyptien et des Lagides // Royaumes et cités hellénistiques des années 323–55 av. JC / Ed. O. Picard and others. Paris: SEDES, 2003: 44–55.

14. Rigsby, 1996, 571, 572.

15. NH, X.li.60 – о Ниле, V.x.58 – об уровнях воды. О поведении Нила см.: Lewis, 1983, 105–115; Achilles Tatius, IV.11–15. Во всех других отношениях лучший гид по реке – Страбон.

16. Vandier Jacques. La famine dans l’Egypte ancienne. New York: Arno Press, 1979. 35ff. См. также: Thompson D. Nile Grain Transport under the Ptolemies // Trade in the Ancient Economy / Ed. Peter Garnsey et al. London: Chatto & Windus, 1983: 64–75. Хайнен отмечает, что правящий класс также набирал очки за свое добросердечие и что масштабы кризисов часто преувеличивались. Подчеркивать страдания народа означало в дальнейшем превозносить необыкновенную щедрость властей: Heinen. Hunger, Misery, Power. reprinted in 2009, 258–287.

17. AJ, XII.148, XII.166, XIV.306.

18. Flatterer, 71d.

19. О бумажной волоките: Minnen: van. Further Thoughts on the Cleopatra Papyrus // Archiv für Papyrusforschung 47. 2001: 74–80; Minnen: van. An Official Act of Cleopatra // Ancient Society 30. 2000: 29–34.

20. Thompson, 1983, 71; Haas C. Alexandria in Late Antiquity: Topography and Social Conflict. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2006: 40–44. Общие сведения об экономике Египта: Rostovtzeff, 1998; Préaux, 1939; Tarn, Griffin, 1959; Thompson, 1988; Rathbone D. Ptolemaic to Roman Egypt: The Death of the Dirigiste State? Cambridge Philological Society 26. 2000: 44–54.

21. Цит. по: The Hellenistic World from Alexander to the Roman Conquest: A Selection of Source Materials in Translation. Cambridge: Cambridge University Press, 1981: 561.

22. Tarn W. Hellenistic Civilization. London: Edward Arnold, 1959: 195.

23. Select Papyri, 1995, II.204.

24. Crawford D. The Good Official of Ptolemaic Egypt // Das Ptolemäische Agypten: Akten des internationalen Symposions 1976. Mainz, Germany: von Zabern, 1978: 202.

25. Единственным исключением, судя по всему, была полиция. Несмотря на жесткое разделение (греки – наверху, египтяне – внизу), в Египте удалось создать равноправную структуру, которая работала на удивление эффективно и ответственно и иногда даже критиковала чиновников. Там серьезно относились к закону. К тому же действовали более или менее самостоятельно, в значительной мере освобождая Птолемеев от возни с «украденными ослами и покушениями на бабушек». Bauschatz J. Policing the Chora: Law Enforcement in Ptolemaic Egypt. Ph.D. dissertation. Duke University, 2005: 68.

26. Bingen. Les tensions structurelles de la société ptolémaïque // Atti del XVII Conresso Internazionale di Papirologia III. Naples, 1984: 921–937; Rathbone, 2000.

27. О жалобах: Bagnall, Derow, 2004; Bevan, 1968; Maehler, 1983; Rostovtzeff, 1998. О милостях: Linn Westermann W. The Ptolemies and the Welfare of Their Subjects // American Historical Review 43, no. 2. 1938: 270–287.

28. Select Papyri, II, 233. Девчонка убежала со своим дружком-бездельником, заявлял ее отец, и перестала снабжать его всем жизненно необходимым, несмотря на подписанный договор.

29. Select Papyri, II.266. Перевод см.: Rostovtzeff M. A Large Estate in Egypt in the Third Century BC: A Study in Economic History // University of Wisconsin Studies 6, 1922: 120.

30. Rostovtzeff, 1998, II, 1094.

31. Цит. по: Bagnall and Derow, 1981, 195.

32. Cicero, The Republic, V.I.2 // Everitt, 2003, 180.

33. Об Авлете и накоплениях династии: Broughton R. S. Cleopatra and The Treasure of the Ptolemies // American Journal of Philology 63, no. 3. 1942: 328–332. Здесь расходятся два мнения: Мэлер (Maehler, 1983) высказывается за «непотревоженное благосостояние», с ним согласны Бауман, Кассон, Рикетс и Тарн (Bowman, Casson, Ricketts, Tarn). Ростовцев (Rostovtzeff, 1998) уверен в личном богатстве Клеопатры, но сомневается в экономике при ее правлении (III, 1548). Томпсон, Бротон и Уилл (Thompson, Broughton, Will) говорят об экономическом спаде, если не полном беспорядке. Афиней обвиняет отца Клеопатры в растрате богатств Египта (V.206d). В 63 г. до н. э. Цицерон застал Египет все еще процветающим царством (Об аграрном законе, II.XVI.44).

34. О девальвации и монетах при Клеопатре: Weill Goudchaux G. Was Cleopatra Beautiful? The Conflicting Answers of Numismatics // Walker and Higgs, 2001, 210–214. Шовё коротко и ясно определяет девальвацию: «древний эквивалент печатанья денег» (Chauveau, 2000, 86).

35. Интервью с Роджером Багналлом от 21 ноября 2008.

36. Athenaeus, X.415. У Афинея (XII.522) также упоминается, что философ зарабатывал двенадцать талантов в год, это очень много. О залоге: Casson, 2001, 35. Кассон приравнивает пятнадцать талантов к миллионам сегодняшних долларов. О внушительных монументах: Green: Alexander of Macedon. Berkeley: University of California Press, 1991: 414. Марринан (Marrinan, 1998) предполагает, что за 1000 талантов можно было на год нанять армию из 10 тысяч человек. Диодор пишет, что для обычного римского ремесленника талант равнялся заработной плате за 17 лет, Иосиф Флавий (JW, I.483) – что царевич с личным доходом в 100 талантов представлял собой персону, с которой считались. Как сообщал Плутарх в «Лукулле», во время медового месяца Египта и Рима один высокий римский гость удостоился подношений на сумму 80 талантов – такой нескромный дар он принять не смог (Plutarch, Lucullus, 2). С более прозаической точки зрения один талант мог кормить человека пшеницей 75 лет. См. также: Tarn, Griffin, 1959, 112–116.

37. О путешествии в Рим – лучшее из предположений, сделанных методом «научного тыка»: Casson Interviews, January 26, 2009, June 18, 2009. См. также: Casson, 1971; Casson. The Ancient Mariners. Princeton: Princeton University Press, 1991; Casson, 1994. Он описывает всю сложную систему в ст.: The Feeding of the Trireme Crews and an Entry in IG ii2 1631 // Transactions of the American Philological Association 125. 1995: 261–269; The Isis and Her Voyage // Transactions of the American Philological Association 81. 1950: 43–56. Письмо Кассона автору от 9 декабря 2008. Для сравнения см.: Philo, Against Flaccus, V.25ff, On the Embassy to Gaius, 250–253; JW, 1.280; Horace, Satires, I.5; приключения Германика: Tacitus, Annals II.50; Кассон пишет о Цицероне и Плинии: Casson, 1994, 149–153. Клеопатра вполне могла причалить в Остии, Багналл и Томпсон считают это более вероятным; Кассон же предпочитает Поццуоли, так как в Остии тогда вообще не было никаких портовых сооружений (Casson, 1991, 199). Не исключено, что она высадилась в Бриндизи, как Гораций (направляясь на запад) и Цицерон (направляясь на восток). Оттуда должна была проделать долгий путь по суше через горную местность и дальше по Аппиевой дороге. Все путешествие занимало около недели (Casson, 1994, 194–196).

38. О рисках на море: Achilles Tatius, III.2–6, отличное (придуманное) описание кораблекрушения (III.2–6).

39. О прибытии в Рим: Eusebius, 183.3.

40. Dio, XLIII. 23.2–3. См. также: Strabo, 16.4.16.

41. Хорошему царю советовали оставаться дома. Бедным не нравилось его отсутствие, а богатые, вынужденные сопровождать монарха, чувствовали себя словно в ссылке. Совет касательно царского путешествия: письмо Аристея, 249, процитированное в кн.: Sinclair T. A. A History of Greek Political Thought. London: Routledge, 1959: 292.

42. Letter of Aristeas, 249 // T. A. Sinclair, A History of Greek Political Thought. London: Routledge, 1959: 292.

43. О Риме с плохим воздухом и антисанитарией и об идиллическом Яникуле: Homo L. Rome impériale et l’urbanisme dans l’antiquité. Paris: Albin Michel, 1951; Dionysius of Halicarnassus. Roman Antiquities, III.xlv; Horace, Odes, II.29, 9–12; Martial, Epigrams IV.64. В остальном лучшим гидом по Риму остается Цицерон. О собаке и воле: Suetonius, Vespasian, 5.4.

44. Neugebauer O. The Exact Sciences in Antiquity. Princeton: Princeton University Press, 1952: 71. О египетском календаре (12 месяцев по 30 дней плюс 5 дней, а в конце каждого четвертого года – 6 дней): Strabo, 17.1.29.

45. О триумфе в Риме писали: Аппиан, Дион, Флор и Светоний. См. отличную книгу: Beard M. The Roman Triumph. Cambridge: Harvard University Press, 2007.

46. JC, LV.2.

47. По мнению Плутарха, сын царя Юбы попал в плен, который был для него счастьем, потому что он из варвара превратился в известного ученого, писавшего на самые разные темы – от истории и мифологии Рима до поведения слонов (JC, LV.2).

48. Dio, XLIII.xix.3, 4.

49. О политических и гражданских правах женщин: Beard M., Crawford M. Rome in the Late Republic. London: Duckworth, 2005: 41.

50. Cicero to Quintus, 12.2 (II.9), June 56.

51. Juvenal, Satire 9, 100ff.

52. Dio, XLIII.xliii.4.

53. Dio, XLIII.xxviii.1. Грюн сомневается в дате установки статуи. Он переносит ее на 15 лет вперед и считает, что статую установили не для почитания, а в знак победы над ней: Gruen, 1984, 259.

54. Многие шли дальше Цицерона. Если кто-то, например, прекрасно играл на флейте, это означало, что он никчемный человек. «Иначе не был бы он таким хорошим флейтистом», – рассуждает Плутарх (Плутарх. Перикл, I.5, пер. С. И. Соболевского). Эта аксиома очень повредила отцу Клеопатры. Несмотря на многочисленные свидетельства обратного, его быстро списали как показавшего себя «не мужем, но флейтистом и фокусником» (Athenaeus, V.206.d).

55. Cicero, Pro Murena, 13; Otto Kiefer. Sexual Life in Ancient Rome. New York: Dorset Press, 1993: 166. Афиней, напротив, отмечает: «Не бывало в истории людей более музыкальных, чем александрийцы» (Athenaeus, IV.176e.).

56. Lucan // F. Widdows’s translation. Bloomington: Indiana University Press, 1988: 544.

57. Casson, 1998, 104.

58. NH, XXXVI.xvi.75.

59. О греческом и латыни: Квинтилиан (Quintilian, 12.10) признает, что на латыни мир звучит суровее, лишенный сладчайших греческих букв, с которыми «каким-то образом речь наша становится веселее».

60. Seneca, Epistle LXXXVII.40.

61. Dalby, 2000, 123. Долби замечает, что сам по себе греческий акцент нес на себе налет роскоши (122). См. также: Dio, LVII.xv.3; Valerius, Book IX, 1, Of Luxury and Lust. Считалось невозможным описать чрезмерность без помощи греческого языка. Именно Долби обратил внимание, что «классическая практическая инструкция по сексуальному поведению» была написана по-гречески (123).

62. О растущей роскоши: Livy, 39.6; NH, XXXVI; Plutarch, Caius Marius, 34; Athenaeus, XII; Horace, Odes II, xv; Dalby, 2000; Wiseman, 1985, 102ff.

63. Catullus, Poems, 12, 25; NH, 19.2.

64. Св. Иероним цит. по: Griffin J. Virgil Lives! New York Review of Books. June 26, 2008: 24.

65. О женщинах в Риме: Bauman R. A. Women and Politics in Ancient Rome. London: Routledge, 1992; I Claudia: Women in Ancient Rome / Ed. D. E. E. Kleiner, S. B. Matheson. New Haven: Yale University Art Gallery, 1996; Lesko B. S. Women’s Monumental Mark on Ancient Egypt // Biblical Archeologist 54, no. 1.1991: 4–15; Rawson, 1985; Skinner M. B. Sexuality in Greek and Roman Culture. Malden, MA: Blackwell, 2005; Wyke. The Roman Mistress. Oxford: Oxford University Press, 2002. Интервью – Larissa Bonfante, February 2, 2009.

66. В литературе сохранились образцы господствовавшей тогда тенденции. В Илиаде женщины – совершеннейшие существа на свете. При этом, как отмечают исследователи, они в большинстве своем без конца «дразнят, бранятся, мешают, противоречат и обманывают». Butler S. The Humour of Homer, and Other Essays. London: A. C. Fifield, 1913: 60. Эдит Хэмилтон указывает на отсутствие обманутых мужей: Hamilton E. The Roman Way. New York: Norton, 1993: 35. В греческих пьесах у женщин бывают главные роли. В римской же литературе крайне мало масштабных женских героинь, и в ней всего два типа жен: деспотичные богачки и щедрые нищенки. Также мало там обманутых мужей, этой «фишки» комедиографов – от Аристофана до Мольера.

67. Блез Паскаль в XVII в. утверждал: «Будь нос Клеопатры чуть покороче, весь облик мира был бы иным».

68. Seneca, Epistle LXXXVII.16.

69. О пресловутых жемчугах: Suetonius, Caligula, XXXVII; Horace, Satire 2.iii.239; Pausanias, 8.18.6; NH IX.lviii. О двух жемчужинах Клеопатры: Pliny, IX.119–121. Лукан тоже вешает целое состояние в виде жемчуга на шею и волосы Клеопатры: Lucan, X.139–140. См. также: Macrobius, The Saturnalia, 3.17.14. В этом сочинении Макробия «Сатурналии», написанном гораздо позже, Клеопатра и Марк Антоний заключают пари на жемчужину во время одного экстравагантного пира. Причем они друг друга стоят: «Антоний хотел получить Египетское царство – он подносил своей глотке и зубам все, что рождалось в море, или на земле, или даже в воздухе, считая рожденным для насыщения его пасти». Мунаций Планк добродушно соглашается быть судьей состязания. Веками имя Клеопатры оставалось синонимом расточительности. В V в. н. э. Сидоний (Sidonius, VIII.xii.8) сравнивал самый щедрый ужин с «пиром Клеопатры».

70. Многих волновала эта байка, но только один человек пожертвовал жемчугом от Тиффани для лабораторного опыта. Действительно ли жемчуг растворяется в уксусе? Да, хотя и очень медленно, сообщает в 1956 г. Б. Л. Ульман, которому в конце концов пришлось прибегнуть к нагреванию: «Покипев 33 минуты, весь уксус выкипел, я даже не успел дочитать детектив. До сих пор чувствую этот запах. Жемчужине, похоже, ничего не сделалось, мне только показалось, она чуть заострилась». См.: Ullman B. L. Cleopatra’s Pearls // Classical Journal 52, no. 5. 1957: 196. См. также: Jones: J. The Cleopatra Cocktail. 1999. Она все-таки нашла растворимый жемчуг. Китс (Keats) упоминает растворение жемчуга в «Современной любви». Более приличного результата ученый добился с более концентрированным уксусом, а самого лучшего – с жемчужным порошком: он растворился после 3 часов и 20 минут непрерывного кипения. Но вот что не дает покоя ученым: как Клеопатре (или кому-либо еще) могло прийти в голову сотворить такое? Прежде всего – зачем? Не эффектнее ли было проглотить жемчужину целиком? Ульман напоминает, что жемчуг в основном состоит из карбоната кальция, или попросту соды. Из него получается эффективный, хотя и дороговатый антацид.

71. Hesiod, Works and Days, 680–681.

72. DJ, LII.2.

73. Aly, 1989, 51.

74. Dio, LI.xii.3.

75. Интервью с Роджером Багналлом, 11 ноября 2008.

76. Cicero to Atticus, 16 (I.16.), early July 61.

77. Gruen, 2003, 271.

5. «ЧЕЛОВЕК ПО ПРИРОДЕ СВОЕЙ ЕСТЬ СУЩЕСТВО ПОЛИТИЧЕСКОЕ»

В общем о политическом климате в Риме: Аппиан, Дион, Анней Флор, Николай Дамасский, Плутарх, Светоний и, как всегда наиболее красноречиво, Цицерон. О Цицероне, Плутархе и Светонии: современный взгляд – Everitt, 2003; Rawson E. Cicero: A Portrait. London: Bristol Classical Press, 2001. О почестях: Аппиан, Цицерон, Дион. О географии неосвещенного Рима, холма Яникул и пр.: Homo, 1951; Aly, 1989. О Клеопатре и науке: Green M. The Transmission of Ancient Theories of Female Physiology and Disease through the Early Middle Ages. Ph.D. dissertation, Princeton University, 1985, 156–161, 185–189; Neuberger A. The Technical Arts and Sciences of the Ancients. London: Kegan Paul, 2003; Ott M. Cleopatra VII: Stateswoman or Strumpet? MA thesis, University of Wisconsin, Eau Claire, 1976; El Daly O. ‘The Virtuous Scholar’: Queen Cleopatra in Medieval Muslim Arab Writings // Walker and Ashton, 2003:51–56.

О традиционных идах: Ovid, Fasti, iii, 523; Martial, Epigrams IV.64. Об идах 44 г. до н. э.: Appian, II.111–119; Dio, XLIV; Florus, II.xiii.95; ND, 25.92, Fr. 130.19ff; JC, LXVI–LXVII; Plutarch, Brutus, XIV–XVIII; MA, XIII–XIV; DJ, LXXXII; VP, LVI. Самые ранние сведения находим у Цицерона: Cicero, De Divinatione, II.ix.23. См. также: Balsdon. The Ides of March // Historia 7. 1958:80–94; Horsfall N. The Ides of March: Some New Problems // Greece & Rome 21, no. 2. 1974: 191–199.

1. Заголовок главы – Aristotle, Politics, I.1253a. Эпиграф – Euripides, Cyclops // Euripides: Cyclops, Alcestis, Medea, David Kovacs, ed., tr. Cambridge: Harvard University Press, 1994, 185.

2. Cicero to Rufus, 203 (IV.4), c. October 46.

3. Cicero to A. Torquatus, 245 (VI.2), April 45.

4. О прическе Клеопатры: Higgs. Searching for Cleopatra’s Image: Classical Portraits in Stone // Walker and Higgs, 2001: 203. О современной египтомании: Alfano C. Egyptian Influences in Italy// Walker and Higgs, 2001: 276–291. См. также: Kleiner, 2005, 277, 278.

5. Aulus Gellius, citing Varro // The Attic Nights, XIII.xi.2–5. Цит. по: Balsdon, 1969, 46.

6. Plutarch, Table Talk (Quaestiones Convivales), II.3 (635) – V.9 (684).

7. Dio, XLIII.xxviii.1.

8. Ibid., XLVI.xxvi.2.

9. Cicero to Atticus, 393.2 (XV.15), c. June 44.

10. Cicero, De Lege Agraria, II.42.xvii (traslation modified).

11. Cicero to Atticus, 25 (II.5), c. April 59.

12. Cicero to Atticus, 393 (XV.15), c. June 13, 44.

13. Ibid., 38 (II.17), c. June 59.

14. Plutarch, Demosthenes and Cicero, II.1.

15. Dio, XXXVIII.xii.7.

16. MA, LVI.

17. Например, летом 50 г. Цицерон в письме Аттику, 117 (VI.3), писал, что «никогда не переносил заносчивости могущественнейших людей».

18. Приписывается: Sallust, Letter to Caesar, XIII.5.

19. Appian, II.150.

20. Dio, XLIV.iii.1, 2.

21. Appian, II.117.

22. Ibid., III.35.

23. Dio, XLIV.xx.3.

24. ND, 25.

25. Cicero, Philippic 2.XII.55. Нет Клеопатры и в списке прегрешений Цезаря у Флора (CR’s misdeeds, Book II).

26. Dio, XLIV.vii.3, 4.

27. Dio, XLIV.vii.3, 4.

28. Светоний цитирует анонимный источник (DJ, LII).

29. Collins, 1959, 132.

30. DJ, LVI.

31. ND, 19.

32. Appian, II.144–146.

33. Dio, XLV.xxiii.4, 5.

34. Римский взгляд на «легкомысленных, ненадежных» (Dio, LI.xvii.1) александрийцев: Reinhold, 1988, 227, 228. См. также: Dio Chrysostom. The 32nd Discourse; Polybius, The Histories, XV.33; Philo, Flaccus, V.32–35. Филон, будучи александрийцем, считал, что никто не сравнится с его соотечественниками в вопросах неповиновения правилам, «ибо никто быстрее их не может раздуть из искры пламя бунта», как писал он в «Против Флакка» (Philo, Flaccus, IV.16). Император Адриан уничижительно отзывался об александрийцах как о «мятежных, ни на что не годных, злоязыких людях», думающих только о барышах. Флоренс Найтингейл, приехавшей в Египет в 1849 г., александрийцы показались «самыми суетливыми и самыми шумными людьми в мире»: 19 ноября, 1849. Цит. по: Florence Nightingale on Mysticism and Eastern Religions // Ed. G. Valleé. Waterloo: Wilfrid Laurier University Press, 2003: 144. О столкновении Рима с Александрией см. также: Charlesworth M.: The Fear of the Orient in the Roman Empire // Cambridge Historical Journal 2, no. 1. 1926: 9–16; Griffin J. Latin Poets and Roman Life. London: Duckworth, 1985.

35. Dio, XLIV.xv.2.

36. Cicero to Atticus, 393 (XV.15), c. June 13, 44 (translation modified).

37. JC, LXIX (ML translation).

38. VP, II.lxxv.

39. Plutarch, Lucullus, II.5. Ирода тоже сопровождали александрийские официальные лица (JW, I.279).

40. «Приблизительностей» такого рода было много (например, см.: Arrian, 6.28.3). Александр Македонский устроил праздник в честь своего покорения Индии, что наверняка удивило его оборванных, голодных солдат, которые едва пережили ту миссию и не достигли никакого результата.

41. Цит. по: Siani-Davies, 2001, 105 (Pro Rabirio Postumo, 13.35). Далее Цицерон говорит, имея в виду Александрию: «Комедиографы пишут свои комедии с ее жителей».

42. Такое случалось даже с лучшими из семей, заверяет нас Плутарх, потому что всякая власть «угрюма и замкнута». См.: Plutarch, Demetrius, III.3. Правила обхождения с коллегами по королевской крови были, по его утверждению, негибкими, как в геометрии.

43. Интервью – Norma Goldman, October 19, 2009. Sebesta J. L., Bonfante L. The World of Roman Costume. Madison: University of Wisconsin Press, 2001; Burr Thompson D. 1973, 30; Walters E. J. Attic Grave Reliefs that Represent Women in the Dress of Isis. Princeton: American School of Classical Studies at Athens, 1988; Apuleius. Metamorphoses, XI.iii – iv.

44. Флоренс Найтингейл была среди тех, кого восхищали параллели между историями Осириса и Иисуса. Однажды в Верхнем Египте она как завороженная просидела все воскресное утро в храме Исиды, построенном отцом Клеопатры. Мало где еще она ощущала такую святость места: «Не могу объяснить, что я чувствую в Филах», – писала она семье в 1850 г. «Мифы об Осирисе настолько созвучны с историями о нашем Спасителе, что мне казалось, я пришла в место, где Он жил: это как посетить Иерусалим. А когда в лунном свете мелькнула тень, я подумала: «наверное, я узрю Его, ибо Он здесь». Цит. по: Florence Nightingale in Egypt and Greece/ Ed. Michael D. Calabria. Albany: SUNY Press, 1997: 31.

45. О Дендере: Goudchaux. Cleopatra’s Subtle Religious Strategy. 2001: 138, 139; Bingen, 2007, 73; Kleiner, 2005, 85–88; Quaegebeur J. Cléopâtre VII et le temple de Dendara // Göttinger Miszellen 120. 1991: 49–73. Почти через 1900 лет Флоренс Найтингейл посетила Дендеру. Птолемеям она не сочувствовала: ее не впечатлили «акры барельефов» и мили скульптур. Комплекс показался ей вульгарным. «Самое раннее из встречающихся тут имен – имя этой гадкой Клеопатры», – сердилась она (Vallée, 2003, 397). Естественно, встречи избежать не удавалось: Клеопатра изображена на стенах храма не менее семидесяти трех раз.

46. О Цезариуме писал Филон Александрийский в «О посольстве к Гаю». См. также: Castagnoli F. Influenze alessandrine nell’urbanistica della Roma augustea // Rivista di filologia e di istruzione classica 109. 1981: 414–423; Ammianus Marcellinus, XXII.16.12.

47. Об интеллектуальном возрождении: Marasco G. Cléopâtre et les sciences de son temps // Sciences exactes et sciences appliquées à Alexandrie/Ed.Gilbert Argoud and others. 1998: 39–53; Fraser, 1972, I, 87, 311–322, 363, 490.

48. Seneca, Epistle LXXXVIII.37. См. также: Athenaeus, IV.139. Quintilian, 1.8.20–1; Ammianus Marcellinus, XXII.16.16; H. A. Russell. Old Brass-Guts // Classical Journal 43:7, 1948: 431, 432.

49. Rawson, 1985, 81.

50. Galen // Ott, 1976, Appendix A, 33.

51. Green M., 1985,186. Об увлечении Клеопатры алхимией: Sherwood Taylor F. A Survey of Greek Alchemy // Journal of Hellenic Studies 50, I. 1930: 109–139. Слово «алхимия» – арабского происхождения, появилось уже после Клеопатры. Кроме того, многие алхимики публиковались под псевдонимом Клеопатра. См.: Plant, 2004, 145.

52. Plutarch, MA, XXV.4 (ML translation).

53. April 12, 41, цит. по: Lenger M.-T. Corpus des ordonnances des Ptolémées. Brussels: Palais des Académies, 1964: 210–215.

54. Plutarch, Cicero, XLVI.

55. Plutarch, Cato the Younger, XXXV.4 (ML translation).

56. Appian, V.8.

57. Ibid., II.88. О неукротимом нраве Кассия ходили легенды. Аппиан (IV.59) утверждает, что парфянские конные лучники примкнули к нему, так как он пользовался у них непререкаемым авторитетом.

58. Plutarch, Brutus, XXVIII.

59. Appian, V.8.

60. О Квинте Деллии: Seneca the Elder. Suasoriae, 1.8; JA, 14.394, 15.25; JW, 1.290; Seneca the Younger, De Clementia, I.x.1.

61. MA, XXV (ML translation).

62. Ibid. Неясно, Плутарх или Деллий приводит сравнение с Илиадой.

63. Appian, III.12.

64. Dio, XLV.iv.4.

65. Appian, III.13, 14.

66. Ibid., III.15–17.

67. Appian, III.18, 19.

68. О поощрении вражды: Appian, III.21, 85; Dio, XLV.xi.3, 4, XLVI.xl.4, XLVI.xli.1.

69. Quintus Fufius Calenus // Dio, XLVI.viii.3, 4.

70. Cicero to Atticus, 369 (XIV.15), May 1, 44.

71. Henry Adams. The Education of Henry Adams. New York: Library of America, 1990, 13. Адамс говорил о политике Массачусетса.

72. Suetonius, On Rhetoricians, V (29).

73. Dio, XLVI.xli.

74. Ibid., 29.

75. Appian, III.39; Сенека о темпераменте Октавиана: De Clementia, I.xi.1.

76. Cicero to Atticus, 425.1 (XVI.14), c. November 44.

77. Cicero, Philippic, VI.III.7.

78. Cicero, Philippic, II.xii.30; Cicero to Cornificius, 373 (XII.25), c. March 20, 43; Cicero to Cassius, 344 (XII.2), c. late September 44.

79. Cicero, Pro Caelio, xii.29. Настоящий мастер красноречия может оспаривать аргументы обеих сторон дела с одинаковой легкостью. «Если вы случайно найдете человека, с презрением смотрящего на великолепие всего того, что нас окружает», – замечает Цицерон в той же речи, – «которого не привлекают ни запах, ни прикосновение, ни вкус и который закрывает свои уши для всего приятного, то, быть может, я и еще немногие будем считать, что боги к нему милостивы, но большинство признáет, что они на него разгневаны» (Цицерон. В защиту Марка Целия Руфа, xii.42. Пер. В. О. Горенштейна). Так уж получилось, что Цицерон жил в одном из самых грандиозных поместий самого грандиозного района Рима, за которое заплатил астрономическую сумму, но все же он не мог не признать, что поместье было чертовски милым.

80. Cicero, Philippic, VI.ii.4. Почему же? Потому что, отвечает за Антония Цицерон, «он слишком любит разврат в доме и убийства на форуме».

81. Appian, IV.2.

82. Dio, XLVII.vi.1.

83. Dio, XLVII.iii.1. За головы выплачивали определенную сумму, поэтому все остальное гнило на улицах. Легко было определить, кого убили по ошибке – такие тела оставались не обезглавленными. Appian, IV.15. О гениальной жене: Appian, IV.40.

84. Plutarch, Cicero, XLVII.3.

85. Appian, IV.19–20; Plutarch, Cicero, XLVII; Dio, XLVII.viii; Eusebius, Chronicles, 184–183; Livy, Fragments, CXX.

86. Florus, II.xvii.14–15; VP, II.lxx; Appian, IV.135; DA, XIII; Plutarch, Brutus, LII–LIII.

87. Dio, XLIV.ii.1.

88. Appian, V.58.

6. НУЖНО ЧАСТО МЕНЯТЬ ПАРУСА, ЧТОБЫ ПРИБЫТЬ, КУДА ХОЧЕШЬ

Об Антонии, его женщинах и браках: прекрасная статья Mark Antony: Marriages vs. Careers // Classical Journal 81, no. 2. 1985/6: 97–111; обязательно к прочтению: Pelling C. 1999 и Plutarch and History: Eighteen Studies. London: Duckworth, 2002. О прибытии Клеопатры в Тарс: Плутарх и немного Афиней. Дополняет картину Аппиан, но без подробностей; Страбон и Ксенофонт (Анабасис, I.2.23) описывают город. Живой рассказ о развлечениях в Египте: Perpillou-Thomas F. Fêtes d’Egypte ptolémaique et romaine d’après la documentation papyrologique grecque // Studia Hellenistica 31. 1993. Для этой и следующей главы – портрет Ирода взят из Иосифа Флавия («Иудейские древности» и «Иудейские войны»). Современные биографии: Grant M. Herod the Great. London: Weidenfeld, 1971; Jones A. H. M. The Herods of Judaea. Oxford: Clarendon Press, 1967; Sandmel S. Herod: Profile of a Tyrant. Philadelphia: Lippincott, 1967.

1. Заголовок главы – Cicero to Lentulus Spinther, 20 (I.9), December 54. Вольный пере. вод Буасье (1970, 223). «При изменившихся обстоятельствах и настроениях честных людей нужно не упорствовать в прежних взглядах, но приспособляться к обстоятельствам», – объяснял Цицерон, оправдывая свое «переобувание». Эпиграф – Aristotle, The Politics, II.vi.4–7.

2. Appian, IV.129.

3. MA, XXV.4–XXVI.1. Клеопатра не была ни запугана, ни поражена Антонием. Есть еще менее стратегическое объяснение задержки: 14 июля умер верховный жрец Египта – это тоже могло задержать царицу.

4. Реконструкция сделана с помощью Лионеля Кассона (интервью от 26 января 2009 г.). Кассон пишет: «Единственное возможное заключение – Клеопатра принарядила местную речную лодку» (из письма автору от 22 марта 2009 г.).

5. MA, XXVI (translation modified).

6. О драгоценностях: Thompson, 1973, 29; О. Капер в письме автору от 6 мая 2010 г.

7. Athenaeus, IV.147f.

8. Athenaeus, 148b.

9. Plutarch, MA, XXVI.4.

10. Ibid., XXIV.

11. Appian, V.8: «Скорее объясняя, чем оправдываясь, она указывала, что она для них сделала».

12. MA, XXVII.

13. Ibid.

14. Ibid., XXVII (ML translation).

15. Ibid., X.

16. Dio, XLVIII.iv.1.

17. Paul the Apostle, in Acts of the Apostles, 21:39.

18. О том, что сделали с Тарсом: Cassius Parmensis to Cicero, 419 (XII.13), June 13, 43; Appian, IV.1xiv; V.vii. По утверждению Диона, тарсяне так чтили Цезаря, что переименовали свой город в Юлиополис: Dio, XLVII.xxvi.2. См. также: Dio Chrysostom, The 33rd Discourse.

19. Нужно быть бессердечным человеком, чтобы утверждать, что Антоний устоял перед египетской царицей, перед которой никто не мог устоять. Однако такие люди находятся. Например, великий Рональд Сайм низводит Клеопатру до всего лишь одной из его постельных побед в длинном списке более или менее взаимозаменяемых вассальных цариц. По его мнению, никакой безумной страсти там не было: Антоний «добровольно поддался искушению, но не сдался». Сайм также считает, что после александрийской зимы 41 г. до н. э. Антоний вообще ничего к ней не чувствовал. Syme, 2002, 214. О сомнениях Сайма: 274, 275. Это тоже лишь догадка, хотя противоположные утверждения звучат с одинаковой убежденностью и в отношении Антония, и в отношении Цезаря. См.: Анатоль Франс. Суждения господина Жерома Куаньяра, X. Перевод С. Боброва и М. Богословской: «Он [Цезарь]любил Клеопатру с… геометрической четкостью» против Джеймса Энтони Фруда (Froude, 1879): «Вряд ли, оказавшись в такой опасной и тяжелой ситуации, он [Цезарь] стал бы усугублять свое и без того неловкое положение интрижкой» (456). Фруд тоже сомневается, что Клеопатра приезжала в Рим к Цезарю. Грюн (Gruen) убирает из этого визита всю романтику.

20. Plutarch, JC, XLIX.2.

21. Appian, V.8.

22. Plutarch, Alexander the Great, XLVII. Речь идет о выгодном браке с бактрийской княжной.

23. JA, XIV.324 (William Whiston’s translation). Nashville, TN: Thomas Nelson, 1998.

24. JA, XV.93.

25. См., например: Florus, II.XXI.11.

26. MA, VI.5 (ML translation).

27. О храме Артемиды: NH, XXXVI.xxi; Livy, History of Rome, I.XLIV. У Плиния хорошо описано строительство храма. Дверная притолока была такой массивной, что никак не ложилась на ложе, и архитектор даже подумывал из-за этого о самоубийстве.

28. JW, I.360 (Whiston translation). См. также: JA, XV.89. Флавий добавляет, что, разделавшись с собственной родней, «она обратила свою кровожадность на чужие страны».

29. См.: Bicknell. J. Caesar, Antony, Cleopatra and Cyprus // Latomus 36. 1977: 325–342. О том, что Арсиноя была реабилитирована и узаконена в качестве «второстепенного Птолемея», в противовес сестре, после триумфа 46 г. до н. э. Грин (Green, 1990) соглашается с этой теорией: 669. У Страбона, конечно, Антоний отдает Кипр обеим сестрам: Strabo, 14.6.6.

30. Appian, V.9.

31. AW, 65.

32. О забывшем все дела Антонии: Appian, V.10.

33. MA, XXVIII.

34. Appian, V.11.

35. Ibid.

36. MA, XXVIII.

37. Ibid., XXVIII (ML translation).

38. Athenaeus, X.420e.

39. О Клеопатре-наезднице: Pomeroy, 1990, 20–23; интервью – Branko van Oppen, February 27, 2010. Арсиноя III участвовала в командовании армией Птолемеев, предположительно верхом: Polybius. V.79, 80.

40. MA, XXIX. Есть альтернативное объяснение этому маскараду. Известно, что Ирод ходил по ночам переодетым по городу, общался с народом, исследовал умонастроения. И не он один.

41. Ibid.

42. Dio Chrysostom, Discourse 32, I.

43. MA, XXIX.

44. Appian, V.I.11.

45. Appian, V.21.

46. Dio, XLVIII.xxvii.1.

47. MA, X.

48. Appian, V.55.

49. Ibid., V.19.

50. Ibid., V.59.

51. Dio, XLVIII.xxviii.3.

52. Balsdon, 1962, 49.

53. Appian, V.59. См также: Dio, XLVIII.xxviii.3, 4.

54. Dio, XLVIII.xxxvii.2.

55. Appian, V.73.

56. MA, XXXI. Тацит считает, что брак Антония и Октавии с самого начала был ловушкой (Tacitus, Annals, I.X).

57. Boccaccio. Concerning Famous Women. New Brunswick: Rutgers University Press, 1963: 192.

58. Appian, V.74.

59. Appian, V.67, 68.

60. Ibid., III.43 (Loeb translation).

61. MA, XXXIII. Также: Flatterer, The Fortune of the Romans, 319, 320 (Льстец и Об удаче римлян, 319, 320, пер. Э. Г. Юнца, Г. П. Чистякова). О роли в этом Клеопатры в «Моралиях» не говорится, там Плутарх превращает прорицателя в друга Антония, который «часто говаривал с ним откровенно и увещевал его». Перечисляя все, в чем Антоний превосходит Октавиана, – возраст, опыт, слава, военное искусство, – начинающий астролог дает ему тот же самый совет: «Беги от него». Историку Нилу (Neal, 1975) в этом видится завуалированное предостережение не рвать с Октавианом открыто. Клеопатра бы предпочла, чтобы имя Антония начало греметь на Востоке – это избавило бы его от необходимости устраивать кровопролитие (102).

62. Ibid.

63. Athenaeus, IV.148c.

64. Ibid.

65. Dio, XLVIII.liv.7.

66. MA, XXXVI. Сочиняя нравоучительную историю, Плутарх в сочинении «Деметрий» стремился показать, что «великие натуры могут таить в себе и великие пороки, и великие доблести» (Plutarch, Demetrius, I).

67. О монетах: Walker and Higgs, 2001, 237; Jonathan Williams. Imperial Style and the Coins of Cleopatra and Mark Antony // Walker and Ashton, 2003, 88; Agnes Baldwin Brett. A New Cleopatra Tetradrachm of Ascalon // American Journal of Archaeology 41, no. 3 (1937): 461. Как поясняет Теодор В. Батри (Theodore V. Buttrey. Thea Neotera: On Coins of Antony and Cleopatra // American Numismatic Society Notes 6, [1954], 95–109), ни одна из супружеских пар Птолемеев никогда не появлялась на двух сторонах одной монеты.

7. ОБЪЕКТ СПЛЕТЕН ДЛЯ ВСЕГО МИРА

Лучший путеводитель по причудливому Востоку с его красочными наследными правителями: Sullivan, 1990. О восточной политике Антония: Zwaenepoel A. La politique orientale d’Antoine // Etudes Classiques 18:1. 1950: 3–15; Craven L. Antony’s Oriental Policy Until the Defeat of the Parthian Expedition. Columbia: University of Missouri, 1920; Neal, 1975; Sherwin-White A. N. Roman Foreign Policy in the East. London: Duckworth, 1984. Как и в предыдущей главе, портрет Ирода взят из выразительного описания Флавия. Об Антиохии: Antioch as a Centre of Hellenic Culture as Observed by Libanius / Ed. A. F. Norman. Liverpool: Liverpool University Press, 2000; Либаний и Цицерон. О титулах и наследстве Клеопатры: Cléopâtre VII Philopatris // Chronique d’Egypte 74.1999: 118–123. О дарениях: Meiklejohn K. W. Alexander Helios and Caesarion // Journal of Roman Studies 24. 1934: 191–195. Об Октавиане: Bowersock G. W. Augustus and the Greek World. Oxford: Clarendon Press, 1965; Everitt, 2006; Raaflaub K. A. Between Republic and Empire / Ed. Mark Toher. Berkeley: University of California Press, 1990.

1. Thucydides, History of the Peloponnesian War, II.xlv. Дэвид Марксон (Markson D. The Last Novel. Berkeley: Shoemaker and Hoard, 2007, 107) считает, что Фукидид, не говоря о женщинах, оказывает им услугу.

2. Strabo, 16.2.46.

3. О неутомимости Ирода: JW, I.238–240, 429, 430; о чудесном спасении: JW, I.282–284, 331–334, 340, 341; о несомненном таланте: JA, XV.5; об утверждении в сенате: JW, I.282–285; AJ, XIV.386, 387.

4. MA, XXXVI.

5. Everitt, 2006, 148.

6. Shakespeare, Antony and Cleopatra, V.2.111–113.

7. MA, XXXVI.

8. Ibid., XLIII.

9. Ibid., XXXVII.

10. Ibid., XLIII (ML translation).

11. Интервью с Лионелем Кассоном от 11 июня 2009. Страбон объясняет дар кедром: Strabo, 14.5.3.

12. MA, XXXVI.

13. Bingen, 1999, 120.

14. Plutarch, Demetrius and Antony, I.2. Историку отвратителен брак Антония и Клеопатры, хоть он и называет ее «женщиною, которая могуществом и блеском превосходила всех царей своего времени», кроме, считает Плутарх, парфянского царя.

15. О привязанности Антония к женщинам: Appian, V.76. У Диона (Dio, XLVIII.xxiv.2, 3) Антоний по уши влюблен в Клеопатру.

16. О Иерихоне: Strabo, 16.1.15; Justin, 36.iii.1–7; Florus, I.xl.29, 30; JW, I.138, 139; JW, IV.451–475; HN, XII.111–124; Diodorus, II.xlviii; JW, I.138, 139; Об использовании битума: Lucas A. Ancient Egyptian Materials and Industries. London: Edward Arnold, 1962.

17. JA, XIV.484; JW, I.355.

18. JA, XV.107.

19. Ibid., XV.99, 100.

20. Ibid., XV.98 (Whiston translation).

21. Ibid., XV.97.

22. Ibid.

23. Ibid., XV.101.

24. Ibid., XV.101 (Whiston translation).

25. Aristeas, The Letter of Aristeas, 99. См. также об облачении первосвященника: JW, V.231; Philo, On the Migration of Abraham, 102–105.

26. JA, XV.26, 27.

27. Ibid.

28. Ibid., XV.29.

29. Ibid., XV.45, 46.

30. Helen // Euripides II, 1969, 325.

31. JW, I.437.

32. О прудах и дворцах: Nielsen, 1999; JA, XV.54, 55.

33. JA, XV.63.

34. Ibid., XV.76, 77.

35. Ibid., XV.91.

36. JW, VII.300, 301.

37. Ibid., I.534.

38. Ibid., I.440.

39. Ibid.

40. Andrew Meadows to author, May 24, 2010.

41. MA, LI. См. также: Dio, XLIX.xxxi.1.

42. Plutarch, Crassus, XXII.4. См. также: Florus, II.xx.

43. MA, XXXVII; Livy, Summaries, 130.

44. MA, XLIII.

45. Ibid., L.

46. Ibid., XLIV.

47. Florus, II.xx. См. также: VP, II. lxxxii, and Dio, XLIX.32.

48. MA, LVII.

49. Ibid., LII

50. Ibid.

51. Flatterer, 61b.

52. MA, LIII. См. также: Dio, L.v.3.

53. Dio, XLVIII.xxvii.2.

54. MA, LIV.

55. Dio, XLIX.xxxiv.1; MA, XXXVII.

56. Dio, XLIX.xxxix.2.

57. Dio, XLIX.xxxx.1–3; VP, II.82.4; MA, L.6; Plutarch, Crassus, XXXIII; Livy, Summaries, 131. О триумфе, который не был триумфом, см.: Beard, 2007, 266–269.

58. Ashton, 2008, 138, 139; Baudoin Van de Walle. La Cléopâtre de Mariemont // Chronique d’Egypte, 24, 1949: 28, 29; интервью – Branko van Oppen, February 28, 2010.

59. VP, II.lxxxii.4.

60. Buttrey, 1954, 95–109.

61. Macurdy, 1932, 205. Беван (Bevan, 1968) лучше всего описывает золотой век Клеопатры: второй раз за десять лет она «видит себя в достижимом будущем Императрицей мира» (377).

62. О пророчествах: Tarn W. W. Alexander Helios and the Golden Age // Journal of Roman Studies 22, II. 1932: 142. О положении евреев во времена Клеопатры: Чериковер В. Эллинистическая цивилизация и евреи (Victor Tcherikover. Hellenistic Civilization and the Jews. Peabody, MA: Hendrickson, 1999).

63. Dio, XLIX.xli.6.

64. MA, LIV.3.

65. Huzar, 1985/6, 108.

8. «НЕДОЗВОЛЕННЫЙ БЛУД И ПОТОМСТВО ПОМИМО СУПРУГИ»

О войне пропаганд: Дион, Плутарх, Светоний. Среди современных исследований дошедших до нас свидетельств: Charlesworth M.: Some Fragments of the Propaganda of Mark Antony // Classical Quarterly 27, no. 3/4.1933: 172–177; Geiger J. An Overlooked Item of the War of Propaganda between Octavian and Antony // Historia 29. 1980: 112–114; Scott K. The Political Propaganda of 44–30 BC // Memoirs of the American Academy in Rome XI. 1933: 7–49. Никто не может разобраться в битве при Акции, но лучше всех получилось у Джона Картера и Уильяма Мюррея (John Carter, William Murray). У Мюррея – доскональная, искусная реконструкция событий: Octavian’s Campsite Memorial for the Actium War // Murray W. M., Petsas M. Transactions of the American Philosophical Society 79, no. 4. 1989: 1–172; Carter, 1970. См. также размышления Картера: Carter. Cassius Dio. The Roman History. New York: Penguin, 1987: 266. О битве, ветрах, месте сражения: интервью с Уильямом Мюрреем от 14 октября 2009 и 3 марта 2010. См. также: Tarn W. W. The Battle of Actium // Journal of Roman Studies 21. 1931: 173–199; Casson, 1991. О Николае Дамасском: Plutarch, Table Talk, VIII.iv.723; Bowersock, 1965, 124, 125, 134–138; Toher M. The Terminal Date of Nicolaus’s Universal History // Ancient History Bulletin 1.6. 1987: 135–138. Очень хорошо о женщинах и методах ведения войны: Chaniotis A. War in the Hellenistic World. Oxford: Blackwell, 2005. 110ff.

О пребывании в Греции: работы Кристиана Хабихта (Christian Habicht), особенно – Athens and the Ptolemies // Classical Antiquity 11, no. 1. April 1992: 68–90. Сенека (Seneca, Suasoriae, 1.7) упоминает о пасквилях против Антония в Афинах.

1. Заголовок главы – Lucan, X.76 // Jones, 2006, 66. Эпиграф – Hesiod, Works and Days, 760. См. также: Achilles Tatius, VI.10: Virgil’s Aeneid, IV.240–265, «Молва и Клевета – это два бедствия, которые состоят в кровном родстве между собой. Молва – дочь Клеветы. Клевета острее, чем меч, неистовее, чем огонь, убедительнее, чем Сирена. Молва же быстротечнее волны, стремительнее ветра, быстрее птиц» (пер. В. Н. Чемберджи).

2. Theocritus, Idyll 17.

3. Philo, On the Embassy to Gaius, 151. The translation is from Forster, 2004, 133.

4. Diodorus, XXXIII.28b.3.

5. JA, XVII.99, 100. См. также: ND, Plutarch, Table Talk, VIII.iv.723.

6. VP, II.lxxxiii.

7. MA, XXVIII.

8. Fraser: M. Mark Antony in Alexandria – A Note // Journal of Roman Studies 47:1, 2. 1957: 71–73.

9. Dio, L.v.1.

10. Peter van Minnen: An Official Act of Cleopatra // Ancient Society 30. 2000: 29–34; van Minnen. Further Thoughts on the Cleopatra Papyrus // Archiv für Papyrusforschung 47. 2001: 74–80; van Minnen. A Royal Ordinance of Cleopatra and Related Documents // Walker and Ashton, 2003: 35–42.

11. Есть некая ирония в таком везении Канидия. В молодости ему предъявили обвинение в том, что он вывез в Рим ценности отстраненного от власти дяди Клеопатры, кипрского царя. Кое-кто беспокоился, сможет ли он очиститься от обвинений (Plutarch, Brutus III).

12. Dio, L.v.1, 2.

13. Dio, XLVI.x.3.

14. MA, XXXII.

15. Dio, L.xviii.3.

16. DA, LXIX. То же самое много позже делал Сеян, «поддерживая недозволенные отношения с женами почти всех выдающихся мужчин, он узнавал, что на уме у их мужей» (Dio, LVIII.3).

17. Cicero, Philippic, V, xviii.50.

18. DA, LXIX.

19. Dio, LI.viii.2.

20. Ibid.

21. Hopkins. A World Full of Gods. New York: Plume, 2001: 200–205. См. также: Strabo, 14.1.24; NH, V.xxxi.15. Крейвен (Craven, 1920, 22) указывает, что в Эфесе находился римский проконсул в Азии; здесь же размещались архивы и казна. Логично, что Антоний выбрал это место для деловых нужд.

22. Dio, L.ii.6.

23. MA, LVI.

24. Plutarch, Aemilius Paulus, XII.9.

25. MA, LVI.

26. Ibid, XXIV.

27. Ibid., LVI.

28. О силе мифов: Jeanmarie H. La politique religieuse d’Antoine et de Cléopâtre // Revue Archéologique 19. 1924: 241–261.

29. Nepos, XXV Atticus, III.2.

30. Pausanias, 1.8.9; Habicht, 1992, 85. См. также: NH, 34, 37.

31. MA, LVII.

32. См.: Casson, 2001, 48–50. Кассон предполагает, что это был хитрый способ скинуть с плеч финансовое бремя. Пергамская библиотека уже сотню лет как принадлежала Риму.

33. MA, LVIII.

34. Plutarch, Brutus, V; Cato the Younger, XXIV.

35. MA, LVIII.

36. Plutarch, Marcus Cato, XVII.7.

37. MA, LVIII.

38. Dio, L.xxv.2; Horace, Epodes, IX.

39. Особенно здраво рассуждает на тему развода Нил: Neal, 1975, 110.

40. Plutarch, Pompey, LIII.

41. MA, LIX. См. также: Plutarch, Pompey, II.

42. Ibid.

43. VP, II.lxxxiii. См. также о дезертирстве: Dio, L.iii.2, 3; о сердечной слабости Деллия: Appian, V.50, 55, 144.

44. Либо Дион ошибается в хронологии, либо все мы: историк намекает (Dio, L.хх.7), что Октавиан похитил завещание еще год назад, до дарений, что должно было полностью поменять характер церемонии.

45. MA, LVIII.

46. О «почти единодушном отождествлении Востока с сексом», его «обещании (и угрозе) секса, неистощимой чувственности, беспредельном желании и глубинных репродуктивных энергиях»: Edward W. Said, Orientalism. New York: Vintage, 1994: 188; Flatterer, 56e. У Флобера в середине XIX в. древняя куртизанка ассоциировалась с «душащей в своих объятиях нильской гадиной».

47. Dio, L.xxvi.5.

48. VP, II.lxxxii.

49. MA, LIII (ML translation).

50. Florus, II.xxi.11; Dio, XLVIII.xxiii.2; MA, LX. Plutarch, Demetrius and Antony, III.3.

51. Florus, II.xxi.11.

52. Dio, L.v.4.

53. Страбон обвиняет Антония в расхищении храмов – римлянин желает подарить самые лучшие предметы искусства Клеопатре – на Самосе, и не только: Strabo, 13.1.30, 14.1.14. Также NH, XXXIV 8.19.58.

54. Eutropius, VII.7.

55. Athenaeus, XIII.560b. Дальше автор добавляет: всем известно, что «египтянки в постели искуснее всех женщин».

56. Lucan, X.67.

57. О правильном объявлении войны: Livy, 1.32.5–14. О традиционной процедуре: Meyer Reinhold. The Declaration of War against Cleopatra // Classical Journal 77, no. 2 (1981–1982): 97–103; R. M. Ogilvie. A Commentary on Livy, Books 1–5 (Oxford: Clarendon Press, 1978), 127–128; Thomas Wiedemann. The Fetiales: A Reconsideration, Classical Quarterly 36, no. 2 (1986): 478–490.

58. Dio, L.vi.1.

59. Ibid., L.xxi.3.

60. Ibid., L.xxi.1.

61. Ibid., L.xxvi.3.

62. Ibid., L.vi.2, 3.

63. Florus, I.xlv.19.

64. Dio, L.xi.1.

65. Ibid., L.viii.1–5, L.xv.3.

66. Macrobius, Saturnalia, 2.4.29.

67. Nepos, Atticus, XX.4.

68. Вообще категории статуса в Египте были гораздо более размытыми – Александр Македонский мог стать фараоном, женщина могла править как царь, а божества могли работать в паре. В Риме предпочитали четкое разделение. Неудивительно, что латынь «гораздо менее, чем греческий, гостеприимна к сложным словам и неологизмам» (Rawson, 2001, 232).

69. Tarn (Charlesworth), 1965, 96, 97.

70. Dio, L.xxiv.3.

71. Ibid., L.xxvii.4. Возможно, он цитирует Цицерона, который ругал мужчину «распущенного, нескромного, изнеженного, никогда не трезвого, даже в час страха» (Cicero, Philippic, III.v.12).

72. Николай Дамасский утверждал, что, даже будучи совсем юным, даже в том возрасте, когда молодость бывает пылкой (ND, Fr. 129. On the costly furniture, DA, LXX.), Октавиан воздерживался от плотской любви в течение целого года. И, несмотря на многочисленные свидетельства обратного, неизменно признавалось, что он жил просто и строго. В реальности Октавиан так же любил богатое убранство в доме и коринфскую бронзу, как любой другой, но гораздо больше увлекался азартными играми.

73. Dio, L.xxviii.6.

74. Ibid, L.xxiv.5.

75. Ibid., L.xxviii.3, 4.

76. Позже поэт Проперций воскликнет: «Что было толку свергать секиры Тарквиния… если терпеть от жены?» Проперций. Элегии, 3.11.47–68. О ничтожности триумфа Клеопатры: Элегии, 4.6.64–66. Как замечает Нурс (Nourse, 2002, 128), греки считали, что «женщина, получившая в руки власть, становится опасно эмоциональным и разрушительным несмышленышем». У Аристофана советник, противостоящий Лисистрате, выражается иначе: «И все же так мы не уступим женщинам!» – кричит он и передает дубинку Лукану и Проперцию (пер. А. Пиотровского).

77. MA, LXII.

78. Dio, L.xii.8.

79. О доспехах: Plutarch, Paulus, XVIII, XXX–XXXII; Athenaeus, V.196f. См. также: Mayor, 2010, 11, 12, 206; Walker and Higgs, 2001, 264. Плутарх пишет о лагере в «Бруте»; Флавий в «Иудейской войне», III.77–102. Есть разногласия насчет реальности пурпурных парусов «Антонии», несмотря на убежденность Плиния (NH, XIX.V) и Кассона (интервью от 26 января 2009). Мюррей полагает, что они могли стать просто частью литературных украшательств (интервью от 3 марта 2010). В любом случае корабль наверняка был покрыт фантастической резьбой.

80. JW, I.389, 390.

81. Цит. по: Fraser A. The Warrior Queens. New York: Knopf, 1989: 190.

82. Suetonius, Nero, III; Appian, IV.38.

83. MA, XL.

84. Plutarch, Caius Marius, VII.

85. JW, I.390.

86. MA, LVIII.

87. Plutarch, Agesilaus and Pompey, IV.

88. NH, 21.12.

89. VP, II.lxxxiv; Dio, L.xiii.8.

90. Plutarch, Pompey, LXXVI; Appian, II.71. См. также: JC, XLV.

91. Dio, L.xix.5.

92. Ibid., L.iii.2, 3.

93. MA, LXIV.

94. Ibid., XL.

95. Dio, L.xxx.3, 4.

96. Ibid., L.xxxiii.3, 4.

97. MA, LXVII. Вполне возможно, Плутарх придумал эту хандру или ввел ее в повествование преждевременно. С такой же вероятностью она могла появиться в рассказе и позже, вместе с изменой Клеопатры. См. также: VP, II.lxxxv.

98. Florus, II.xxi.

99. Dio, LI.v.4.

100. Мюррей убедительно доказывает, что до и после Акция Октавиан захватил около 350 кораблей, из которых некоторые были таких же размеров, как флагман Клеопатры (Murray, 1989, 142).

9. ПОРОЧНЕЙШАЯ ЖЕНЩИНА В ИСТОРИИ

Информацией о последних днях Клеопатры мы обязаны почти исключительно Диону и Плутарху; Евсевий, Евтропий, Гораций, Светоний и Веллей вносят второстепенный вклад. Об отношении Плутарха к ее смерти лучше всего здесь: Pelling, 2002. См. также: Gwyn Griffiths J. The Death of Cleopatra VII // Journal of Egyptian Archeology 47. Dec. 1961: 113–118; Grisé Y. Le suicide dans la Rome antique. Montreal: Bellarmin, 1982; Jarcho S. The Correspondence of Morgagni and Lancisi on the Death of Cleopatra // Bulletin of the History of Medicine 43, no. 4. 1969: 299–325; Johnson W. R. A Quean, A Great Queen? Cleopatra and the Politics of Misrepresentation // Arion VI, no. 3. 1967: 387–402; Marasco G. Cleopatra e gli esperimenti su cavie umane // Historia 44. 1995: 317–325. Sbordone F. La morte di Cleopatra nei medici greci // Rivista Indo-Greco-Italica 14. 1930: 1–20; Skeat T. C. The Last Days of Cleopatra // Journal of Roman Studies 13. 1953: 98–100; Tarn, 1931. О судьбах детей Клеопатры: Meiklejohn, 1934.

Детальное описание триумфа и побега с мыса Акций: Gurval R. A. Actium and Augustus: The Politics and Emotions of Civil War. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1998.

О бессмертном, все время меняющемся образе Клеопатры и о том, как она вошла в современную мифологию: Hamer M. Signs of Cleopatra. London: Routledge, 1993; Hughes-Hallett L. Cleopatra: Histories, Dreams and Distortions. New York: Harper & Row, 1990; Woodall R. G. Not Know Me Yet? The Metamorphosis of Cleopatra. PhD dissertation, York University, 2004; Wyke, 2002, 195–320.

1. Заголовок главы – Cecil B. DeMille, цит. по: Lovric M. Cleopatra’s Face. London: British Museum Press, 2001: 83. Эпиграф – Euripides, Hekabe // Grief Lessons: Four Plays by Euripides, Anne Carson, tr. New York: New York Review of Books, 2006: 371–372.

2. Euripides, Heracles // Euripides II, 560.

3. Dio, LI.v.5.

4. Plutarch, LXIX (ML translation). Об интригующем взгляде на Антония и о планах Клеопатры после Акция: Nicole C. Où Antoine et Cléopâtre voulaient-ils aller? // Semitica 39. 1990: 63–66.

5. Plutarch, LXIX.

6. Athenaeus, V.203e‑204d.

7. Strabo, 16.4.21–26. Историк увеличивает их территорию от Южной Иордании до северной оконечности залива Акаба.

8. JA, XV.190. То же, но менее драматично: JW, I.388–394. Это обхаживание Иродом Октавиана со временем стало выглядеть благороднее. «И когда все цари были повсеместно римлянами побеждены, одни только наши единоплеменники за свою преданность оставались их неизменными друзьями и союзниками», – объясняет позже Флавий (Josephus, Against Apion, II, 134).

9. О Сертории: Plutarch, Pompey, XVII–XIX; Plutarch, Cato the Younger, LIX; Dio, LI.viii.6.

10. Dio, LI.v.6.

11. Ibid., LI.viii.2, 3.

12. Strabo, 17.1.9.

13. MA, LXIX.

14. Dio, LI.vii.2, 3.

15. Flatterer, 69a.

16. Appian, IV.112.

17. MA, LXXI (ML translation).

18. Dio, LI.vi.1.

19. Walker, Higgs, 2001: 175.

20. Dio, LI.vi.6.

21. Ibid., LI.viii.2, 3.

22. Ibid.

23. Ibid., LI.iii.4.

24. MA, LXXIII.

25. Dio, LI.viii.7. К списку покоренных Клеопатрой римлян Плутарх беспечно и нелогично добавляет Гнея Помпея: MA, XXV.4.

26. MA, LXXII.

27. Ibid., LXXIII (ML translation).

28. Ibid.

29. Ibid., LXXI (ML translation).

30. Ibid., LXXIV.

31. Dio, LI.v.2.

32. JW, I.394–396. См. также: JA, XV.199–202.

33. Macurdy, 1932, 221.

34. MA, LXXIV.

35. Dio, LI.ix.5.

36. Ibid., LI.ix.6.

37. MA, LXXIV.

38. Ibid., LXXV.

39. Ibid., LXXVI (translation modified).

40. Orosius. The Seven Books of History Against the Pagans. Washington, DC: Catholic University of America Press, 1964: 274.

41. Dio, LI.x.5–6; Livy, 133.30; MA, LXXVI.

42. MA, LXXVI (translation modified).

43. Ibid., LXXVII.

44. Ibid.

45. Ibid.

46. Возможно, Антоний не так уж и ошибался насчет Прокулея: тот, например, был удивительно щедр с братьями (Horace, Ode 2.2.). Тацит больше рассказывает о его характере (Annals, IV.40). Ювенал говорит о нем как о покровителе искусств (Satire VII.94).

47. MA, LXXVIII.

48. Ibid., LXXVIII.

49. Dio, LII.xlii.8.

50. MA, LXXVIII.

51. Dio, LI.xi.3.

52. LXXIX (translation reworked).

53. Ibid.

54. Ibid.

55. Dio, LI.xi.5.

56. По расчетам Гудшо, стены были толщиной от 2,5 до 3,5 метра: Goudchaux. Cleopatra’s Subtle Religious Strategy // Walker and Higgs, 2001: 136.

57. Больше о ритуальном плаче: Branko Fredde van Oppen de Ruiter. The Religious Identification of Ptolemaic Queens with Aphrodite, Demeter, Hathor and Isis. PhD dissertation, The City University of New York, 2007: 274–370.

58. MA, LXXXII.

59. Orosius, 1964, 274.

60. Dio, LI.xvi.3, 4.

61. MA, LXXXIII.

62. Dio, LI.xii.1.

63. ND, 5.

64. Dio, LI.xii.3–7.

65. Ibid.

66. MA, LXXXIII.

67. У Диона она прыгает к Октавиану на колени, а потом у Флора проделывает то же самое, в 48 г. до н. э. с Цезарем (II.13.56), и потом опять с Октавианом (II.21.9).

68. MA, LXXXIII.

69. Dio, LI.xii.4.

70. MA, LXXXIII (translation reworked).

71. Ibid.

72. Dio, LI.xiii.2.

73. MA, LXXXIII.

74. Ibid., LXXXIV (translation reworked). Корнелий Долабелла, возможно, был сыном Публия Корнелия Долабеллы, почти союзника Цезаря в 44–43 гг. до н. э.: Prosopographia Imperii Romani, 2nd edition.

75. MA, LXXXIV.

76. MA, LXXXV. Больше о змее: Nicander. Poems and Poetical Fragments // London: Cambridge University Press, 1953.

77. Dio, LI.xiii.5. Описание кровати и царских символов: письмо О. Капера автору от 18 марта 2010. О посохе и плети: интервью с Роджером Багналлом от 3 мая 2010.

78. MA, LXXXV.

79. Plutarch, Aemilius Paulus, XXVI.12. Как говорили о матери Александра Македонского, тоже совершившей самоубийство: величие сына просматривается в смерти его матери.

80. О псиллах: Lucan, IX.920–938; NH, VII.ii.13–5. См. также: Plutarch, Cato the Younger, LVI.3, 4; Dio, LI.xiv.4.

81. Strabo, 17.1.10.

82. MA, LXXXVI.

83. Horace, Ode I.37.

84. VP, II.lxxxvii (translation reworked).

85. DA, L.

86. AA, 4.

87. MA, LXXXVI.

88. Dio, LI.xiv.6.

89. Horace, Ode I.37 (Louis E. Lord translation).

90. MA, LXXXVI (Modern Library translation).

91. Lindsay, 1998, 337.

92. NH, 5.51.

93. Suetonius, Caligula, XXXV; Dio, LIX.25. Нетривиальный, спорный взгляд на эту смерть: Faur J. C. Caligula et la Maurétanie: La fin de Ptolémée // Klio 55. 1973: 249–271.

94. Прадед Калигулы по отцовской линии – Марк Антоний, а по материнской – Октавиан. В зависимости от обстоятельств Калигула выступал в роли потомка то одного, то другого. В дни его правления очень легко было промахнуться: сегодня не в чести, например, празднование падения Антония, а завтра – нежелание приносить жертву в честь победы Августа. См.: Dion, LIX.xx.1, 2; Suetonius, Caligula, XXIII.1.

95. Orosius, 1964, 274.

96. Hölbl, 2001, 249.

97. DA, XVIII; Dio, LI.xvi.5.

98. Gallus dedication of April 15, 29, цит. по: Robert K. Sherk, Rome and the Greek East to the Death of Augustus. Cambridge: Cambridge University Press, 1993: 94.

99. Dio, LI.xxi.7–8; Eusebius, 187–194.

100. Gurval, 1998, 29.

101. Dio, LI.xvii.8. Об обелисках: NH, XXXVI.xiv.70, 71.

102. Alfano C. Egyptian Influences in Italy/Walker and Higgs, 2001, 286–288. Еще раньше в «О законах» Цицерон высмеивал римскую моду на псевдоегипетские пейзажи (Cicero, De Legibus, II.2). Будущие римские императоры увлекутся египетской культурой, чего не случилось с Октавианом, см.: Preys R. Les empereurs romains vus de l’Egypte // Les Empereurs du Nil. Leuven, Belgium: Editions Peeters, 2000: 30–33.

103. См.: Reinhold, 1988, 72; Kleiner, Matheson, 1996, 36–39.

104. О статусе Ливии: Dion LVII.12. Хорошие современные источники: Barrett A. A. Livia: First Lady of Imperial Rome. New Haven: Yale University Press, 2002; Hoffsten R. B. Roman Women of Rank of the Early Empire in Public Life as Portrayed by Dio, Paterculus, Suetonius, and Tacitus. PhD dissertation, University of Pennsylvania, 1939. О персонале Ливии: Balsdon, 1962, 93, 276. У Кляйнера (Kleiner, 2005, 251–257) Ливия добивается повышения своего статуса, ориентируясь на Клеопатру.

105. DA, LXXI. Как заявляет Дион, Октавиан ничего себе не оставил из предметов обихода Клеопатры, кроме «одного-единственного агатового кубка».

106. Dio, LII.xxx.1, 2. Клеопатру как крупнейшего потребителя жемчуга вскоре даже превзошли: Лоллия Паулина, третья жена Калигулы, по рассказам, появлялась на обычном обеде, усыпанная «изумрудами и жемчугом… так что вся голова ее была увита переливающимися нитями этих камней, которые сверкали на ней в волосах, придерживаемых драгоценными заколками, на ушах, на шее, увешанной ожерельями, на пальцах, всего на сумму сорок миллионов сестерциев». Это в четыре раза превосходило стоимость жемчужины Клеопатры, и Лоллия всегда была готова показать подтверждающие данный факт документы. См.: NН, IX.lviii.

107. Как обычно, подозревали неординарную женщину. Шептались, что его убила Ливия. Причем, что любопытно, – отравленными смоквами. См.: Tacitus, Annals, I.10.

108. Dio, LV.xv.1, 2.

109. Dio, LV.xv.1, 2.

110. Практика переименования месяцев закончилась при Тиберии (Dio, LVII.xviii.2): когда его начали просить «присвоить себе» ноябрь, он саркастически заметил, что будет весьма проблематично, если в календаре в итоге окажется тринадцать Цезарей.

111. Williams J. H. C. ‘Spoiling the Egyptians’: Octavian and Cleopatra // Walker and Higgs, 2001, 197.

112. Цит. по: Lefkowitz and Fant, 1992, 31.

113. Автор порнографического отрывка неизвестен: Hughes-Hallett, 1991, 68.

114. Propertius, Elegies, 3.11.30. Скиннер (Skinner, 2005, 167) указывает, что известная проститутка, порицаемая за жадность и восхваляемая за ум, уже тогда считалась избитой метафорой.

115. Aurelius Victor, De Viris Illistribus, 86.2. А. С. Пушкин в «Египетских ночах» с энтузиазмом продолжает эту тему.

116. Jameson A. Memoirs of Celebrated Female Sovereigns. New York: Harper, 1836, 55.

117. Письмо Ф. Найтингейл от января 1850, процитированное в Vallée, 2003, 244. Преступление Клеопатры заключалось в том, что она увековечила себя и Цезариона в изображениях, высеченных на стенах Гермонтиса. В романе Э. Троллопа «Как мы теперь живем» неукротимая Матильда Кербери мимоходом подытоживает карьеру Клеопатры: «Что это за безнравственная была женщина!» По сюжету леди Кербери энергично продвигает свое новое сочинение, «Криминальные королевы» (цит. по: Троллоп Э. Как мы теперь живем. Москва: Унив. тип. (Катков и К°), 1875).

118. Cecil B. DeMille, цит. по: Lovric M. Cleopatra’s Face. London: British Museum Press, 2001: 83.

119. Plutarch, Pompey, LXX.4 (translation reworked). Как обнаружил неоднократно женившийся отец Александра Македонского, брак гораздо дешевле войны.

120. MA, LXVI. Она подвергается жесточайшей критике от Флавия, который задыхается от злобы, перечисляя ее грехи: Клеопатра, говорит он, готова «на всякие несправедливости и злодеяния по отношению к своим родственникам, к своим мужьям, которые ее любили [sic], по отношению ко всему римскому народу, и к императорам, которые были ее благодетелями. Она не остановилась даже перед тем, чтобы убить в храме свою сестру Арсиною, хотя та не причинила ей никакого вреда. Также и брат был погублен ее коварством; к тому же она ограбила святилища отеческих богов и гробницы своих предков. И возведенная на престол первым Цезарем, она самонадеянно воспротивилась воле его сына и преемника и, изводя Антония своей любовью, сделала его врагом собственного отечества и заставила изменить своим друзьям, одних лишая царского достоинства, других в своем безумии толкая на злодеяния» (Against Apion, II, 57–59).

121. См.: Lindsay J. Mark Antony: His World and His Contemporaries. London: Routledge, 1936: 231.

122. Chronicle of John, Bishop of Nikiu, 67.5–10. Цит. по: Lindsay, 1998, 333. Он называет Клеопатру величайшим из Птолемеев, однако приписывает ей в том числе чужие достижения.

123. Weis R. Decoding a Hidden Life: Shakespeare Unbound. New York: Holt, 2007: 355–358. Вайс отмечает, что Шекспиру, когда он работал над пьесой, было сорок три – как и Антонию в момент, когда поднимается занавес.

124. Пьеса «Антоний и Клеопатра» сама исчезла из литературы за непристойность на бÓльшую часть XIX в. Хотя в ней, по мнению многих, и прописан лучший из женских персонажей Шекспира, пьесу не балуют постановками и почитателей у нее не очень много. В 1938 г. Сомерсет Моэм так объяснял эту непопулярность: «Публика чувствует, что это постыдно – отказаться от империи ради женщины. Конечно, если бы пьеса не была основана на известной легенде, публика бы единогласно утверждала, что это невероятно» (The Summing Up [Garden City: Doubleday, 1938], 138, 139). Великая и безнадежная страсть Антония и Клеопатры была непонятна британцам, которые не считались «любвеобильной нацией» и, в общем, по мнению Моэма, испытывали к сексу отвращение. Они не разрушали себя ради женщины. Это может или не может объяснить, почему пьеса была любимой у Эмили Дикинсон, см.: Farr J. Emily Dickinson’s ‘Engulfing’ Play: Antony and Cleopatra // Tulsa Studies in Women’s Literature 9, no. 2. 1990: 231–250. Сэмюэл Джонсон и Уильям Хэзлитт тоже испытывали к пьесе противоречивые чувства: Джонсон считал ее претенциозной и небрежно выстроенной. У Бернарда Шоу она вызывала несварение желудка. И только Кольридж включал ее в число величайших пьес Шекспира.

125. Цит. по: Benario H. W. The ‘Carmen de Bello Actiaco’ and Early Imperial Epic // Aufsteig und Niedergang der römischen Welt II, 30.3. 1983: 1661. Больше об этом фрагменте см.: Pestel B. Le ‘De Bello Actiaco’, ou l’épopée de Cléopâtre. MA thesis, Université de Laval, 2005.

126. Athenaeus, VI.229c (translation reworked). Спустя полтора поколения после смерти Клеопатры Филон рассуждал в сочинении «Об Иосифе» о непостоянстве богатства и власти. И его страна давала к этому повод: «У Египта была когда-то высшая власть над многими народами, но теперь он порабощен… Где род Птолемеев, где слава отдельных наследников Александра, которая когда-то сияла над всеми пределами земли и моря?» (Philo, On Joseph, 135, 136) Клеопатра была последней из них.

Библиография

Ashton S.-A. Cleopatra and Egypt. Malden, MA: Blackwell, 2008.

Bagnall R. S., Cribiore R. Women’s Letters from Ancient Egypt: 300 B – AD 800. Ann Arbor: University of Michigan, 2006.

Greek Historical Documents: The Hellenistic Period / Ed. R. S. Bagnall. Derow. Chico, CA: Scholars Press, 1981.

The Hellenistic Period: Historical Sources in Translation. Malden, MA: Blackwell, 2004.

Beard M., Crawford M. Rome in the Late Republic. London: Duckworth, 1999.

Bevan E. The House of Ptolemy. Chicago: Argonaut, 1968.

Bianchi R. S., and others. Cleopatra’s Egypt: Age of the Ptolemies. New York: The Brooklyn Museum, 1988.

Bingen J. Hellenistic Egypt: Monarchy, Society, Economy, Culture. Berkeley: University of California Press, 2007.

Bouché-Leclercq A. Histoire des Lagides. 4 vols. Aalen, Germany: Scientia Verlag, 1978.

Bowman A. K. Egypt After the Pharaohs. Berkeley: University of California Press, 1986.

Braund D. Rome and the Friendly King. London: Croom Helm, 1984.

Athenaeus and His World: Reading Greek Culture in the Roman Empire / Ed. D. Braund, J. Wilkins. Exeter, UK: University of Exeter Press, 2003.

Burstein S. The Reign of Cleopatra. Norman: University of Oklahoma Press, 2004.

Carter J. M. The Battle of Actium. New York: Weybright and Talley, 1970.

Casson L. Ships and Seamanship in the Ancient World. Princeton: Princeton University Press, 1971.

Travel in the Ancient World. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1994.

Chamoux F. Hellenistic Civilization. Oxford: Blackwell, 2003.

Chauveau M. Cleopatra: Beyond the Myth. Ithaca: Cornell University Press, 2002.

Egypt in the Age of Cleopatra. Ithaca: Cornell University Press, 2000.

Everitt A. Augustus: The Life of Rome’s First Emperor. New York: Random House, 2006.

Cicero: The Life and Times of Rome’s Greatest Politician. New York: Random House, 2003.

Foertmeyer V. A. Tourism in Graeco-Roman Egypt. PhD thesis, Princeton University, 1989.

Fraser M. Ptolemaic Alexandria. 3 vols. Oxford: Oxford University Press, 1972.

Grant M. Cleopatra. Edison, NJ: Castle Books, 2004.

Green. Alexander to Actium: The Historical Evolution of the Hellenistic Age. Berkeley: University of California Press, 1990.

The Hellenistic Age: A Short History. New York: Modern Library, 2007.

Hellenistic History and Culture / Ed.: Green. Berkeley: University of California Press, 1993.

Gruen E. S. The Hellenistic World and the Coming of Rome. 2 vols. Berkeley: University of California Press, 1984.

Heinen H. Kleopatra-Studien: Gesammelte Schriften zur ausgehenden Ptolemäerzeit. Konstanzer Althistorische Vorträge und Forschungen. Vol. 49. Konstanz, Germany: UKV, Univ. – Verlag Konstanz, 2009.

Hölbl G. A History of the Ptolemaic Empire. New York: Routledge, 2001.

Huzar E. G. Mark Antony: A Biography. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1978.

Jones A. H. M. The Greek City: From Alexander to Justinian. Oxford: Clarendon Press, 1984.

Jones J. Cleopatra: A Sourcebook. Norman: University of Oklahoma Press, 2006.

Kleiner D. E. E. Cleopatra and Rome. Cambridge, MA: Belknap Press, 2005.

Lewis N. Greeks in Ptolemaic Egypt. Oxford: Clarendon Press, 1986.

Life in Egypt under Roman Rule. Oxford: Clarendon Press, 1983.

Lindsay J. Cleopatra. London: Folio Society, 1998.

Macurdy G. H. Hellenistic Queens. Baltimore: The Johns Hopkins Press, 1932.

Neal L. R. Cleopatra’s Influence on the Eastern Policy of Julius Caesar and Mark Antony. MA thesis, Iowa State University, 1975.

Plutarch: Life of Antony / Ed. C. B. R. Pelling. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Pomeroy S. B. Women in Hellenistic Egypt. Detroit: Wayne State University Press, 1990.

Préaux C. L’Economie royale des Lagides. Brussels: Édition de la Fondation Egyptologique Reine Elisabeth, 1939.

Les grecs en Égypte, d’après les archives de Zénon. Brussels: J. Lebegue & Co., 1947.

Rawson E. Intellectual Life in the Late Roman Republic. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1985.

Reinhold M. A Historical Commentary on Cassius Dio’s Roman History. Atlanta: Scholars Press, 1988.

Ricketts L. M. The Administration of Ptolemaic Egypt Under Cleopatra VII. PhD thesis, University of Minnesota, 1980.

Rostovtzeff M. The Social and Economic History of the Hellenistic World. 3 vols. Oxford: Clarendon Press, 1998.

Women and Society in Greek and Roman Egypt: A Sourcebook / Ed. J. Rowlandson. Cambridge: Cambridge University Press, 1998.

Sacks K. S. Diodorus Siculus and the First Century. Princeton: Princeton University Press, 1990.

Shipley G. The Greek World After Alexander. London: Routledge, 2000.

Sullivan R. D. Near Eastern Royalty and Rome: 100–130 BC. Toronto: University of Toronto Press, 1990.

Syme R. The Roman Revolution. New York: Oxford University Press, 2002.

Tarn W. W., Charlesworth M. P. Octavian, Antony and Cleopatra. Cambridge: Cambridge

University Press, 1965.

Tarn W. W., Griffith G. T. Hellenistic Civilization. London: Edward Arnold, 1959.

Thompson D. Memphis under the Ptolemies. Princeton: Princeton University Press, 1988.

Tyldesley J. Cleopatra: Last Queen of Egypt. London: Profile Books, 2008.

Egypt and the Hellenistic World // Proceedings of the International Colloquium, Leuven, 24–26 May 1982 / Ed. E. Van ’t Dack. Studia Hellenistica 27. Leuven: Studia Hellenistica, 1983.

Volkmann H. Cleopatra: A Study in Politics and Propaganda. New York: Sagamore Press, 1958.

Walbank F. W. The Hellenistic World. Cambridge; MA: Harvard University Press, 1981.

Walker Susan, Ashton S.-A. Cleopatra Reassessed. London: British Museum, 2003.

Cleopatra of Egypt: From History to Myth / Ed. S. Walker, Higgs. Princeton: Princeton University Press, 2001.

Whitehorne J. Cleopatras. London: Routledge, 1994.

Will E. Histoire politique du monde hellénistique. Paris: Seuil, 2003.

Иллюстрации

Александрия, реконструкция. Вид на Канопскую дорогу, пересекавшую весь город с востока на запад (гавань и маяк – справа). Вдоль всей этой улицы тянулись бесконечные колоннады, предоставляя жителям защиту от солнца и отличную площадку для обмена слухами. Александрия времен Клеопатры, расположившаяся прямо на берегу ослепительно лазурного моря, считалась «первым в мире» городом, мировой модной столицей и центром просвещения

Вид на Александрию с высоты птичьего полета. На переднем плане – гавань, слева раскинулись царские кварталы, настоящий город в городе. На заднем плане – внутреннее озеро Марьют с большим портом, откуда Цезарь и Клеопатра отправились в путешествие по Нилу. В конце дамбы, на островке, высится знаменитый маяк, «как гора, задевающая облака». Таким маяк, должно быть, показался и Юлию Цезарю, никогда прежде не видевшему столь высоких зданий

Обитаемый мир, каким его знала Клеопатра. Уже существовало понимание того, что такое широта и долгота и что Земля – круглая

Существует четыре самых известных бюста Клеопатры или женщины, очень на нее похожей. Этот, выполненный из дорогого паросского мрамора, более других напоминает Клеопатру с изображений на монетах. Учитывая изречение Паскаля – «Будь нос Клеопатры чуть покороче, весь облик мира был бы иным», – видится некая ирония в отсутствующем здесь фрагменте

Самый лестный из четырех бюстов. Клеопатра была единственной из цариц династии Птолемеев, которую изображали с волосами, собранными в шиньон, с локонами на лбу. Крючковатый нос и выдающийся подбородок имеют сходство с портретами на монетах. Впрочем, высказывается предположение, что эта скульптура не только не изображает Клеопатру, но и вообще не принадлежит к эпохе Античности

Менее лестный портрет, Клеопатра без диадемы. Возможно, это женщина из окружения царицы в Риме или сама царица в образе римлянки. В любом случае сходство – крючковатый нос, решительный подбородок и завитушки на шее и около ушей – просто поразительное

Более жесткая Клеопатра, с уже знакомыми уголками рта, опущенными вниз, острыми скулами и общим выражением строгости в лице. Снова нет диадемы – возможно, это женщина, подражающая стилю египетской царицы

Эллинистические художники считали жизнь простых женщин привлекательной темой для творчества. Здесь две женщины III в. до н. э. играют в кости (фигуры были ярко раскрашены)

Девочка с деревянной «тетрадью», состоящей из скрепленных вощеных дощечек. Александрийские девочки часто были достаточно грамотны, чтобы, став взрослыми, самостоятельно покупать дома, давать деньги в рост, управлять предприятиями. Клеопатру, получившую прекрасное образование, один летописец позже назвал «женщиной, которая даже к написанию писем подходила как к чувственному удовольствию»

Птолемей Авлет, отец Клеопатры. Запечатлен в образе бога Диониса в диадеме, увитой плющом. Авлет запомнился своими буйными пирушками, однако в Риме он зарекомендовал себя умелым переговорщиком: забрасывал сенат листовками и весьма эффективно одаривал горожан

Игровая фишка из слоновой кости с портретом одного из младших братьев-мужей Клеопатры, вероятно, Птолемея XIV. Египетский профиль, греческая одежда. Они поженились в 48 г. до н. э., ему тогда было около одиннадцати лет. Через четыре года она велит его убить

Вероятно, изображение Цезариона, выполненное из гранита и найденное на востоке Александрии. У юноши копна густых волос; фрагмент мог раньше соседствовать с Клеопатрой, изображенной ниже. В конце жизни Клеопатра надеялась передать Египет Цезариону и особенно боялась за его жизнь. Как сказал Сенека, матери никогда не опасаются за себя, а только за своих детей

Клеопатра в образе богини Исиды, фрагмент из одного александрийского храма. На ней головной убор, украшенный изображениями кобр и грифа. Царица надевала его на особо торжественные церемонии, которые возглавляла вместе с Антонием. Фрагмент весьма внушительный и по размеру (одни уши 30 см в длину), и по глубине эмоций

Птолемей Филадельф, младший сын Клеопатры и Марка Антония. Изображен в македонской шляпе, поверх нее – египетская кобра. Предположительно скульптура сделана к «Александрийским дарениям», состоявшимся между 34 и 30 гг. до н. э., когда Птолемею было от двух до шести лет

Базальтовая Клеопатра в традиционном египетском парике и диадеме, одетая в прозрачное облегающее платье. В руке – короткий жезл. На других похожих скульптурах она держит рог изобилия. Царица династии Птолемеев должна была публично проявлять щедрость: она серьезно подходила к заботе о подданных

Александрийская статуя ребенка в царственной позе, очень возможно, что это Александр Гелиос, старший сын Клеопатры и Марка Антония. Восточное одеяние, армянская тиара, ребенок пяти-шести лет – все вместе указывает на Александра Гелиоса времен дарений, когда он получил во владение Армению, Мидию и Парфию. Клеопатра могла заказать статую для празднования знаменательного события. У этого похожего на херувима мальчика кудри совсем как у Марка Антония

На этой стеле Клеопатра – изображена в мужском платье, справа – делает подношение Исиде, кормящей младенца. Стела, созданная в первые месяцы правления царицы, – самое раннее свидетельство ее пребывания у власти. Она тогда правила вместе с братом, чье имя здесь красноречиво отсутствует, в то время как имя царицы написано на второй строке. Очень может быть, что эта известняковая стела первоначально посвящалась ее отцу, а потом Клеопатра приказала перебить надпись. В те беспокойные времена перебивание надписей было главной работой резчиков по камню. Обратите внимание на двух свисающих сверху кобр

Эта стела на смерть священного быка Бухиса – земной инкарнации бога войны – создана в 180 г. до н. э. Прапрадед Клеопатры стоит с подношением перед быком. Жена царя, Клеопатра I, упомянута иероглифами, но не изображена на стеле. Бык жил около пятнадцати лет, однако резчик посчитал неправильно и случайно сократил его жизнь. Стела, вероятно, уже была воздвигнута, когда Клеопатра отправилась на юг страны, чтобы выбрать нового быка Бухиса в 51 г. до н. э.

Изображение Цезаря в «александрийском стиле» – в цветочном венке: такие венки сотнями заказывались в столице Египта к большим приемам. На Цезаре также греческий хитон, скрепленный на плече, и лавровый венок. Все в этом портрете, включая впалые щеки, говорит в пользу датировки его временем празднования победы в Александрийской войне и поездки к истокам Нила

Исключительно выразительный скульптурный портрет Цезаря, сделанный после его смерти и возвративший диктатору утраченные волосы (к моменту знакомства с Клеопатрой их у него уже не было). Морщины перерезают широкий лоб, щеки впали и образовали заломы около рта. Светоний хвалил мемуары Цезаря за то, что «в них есть нагая простота и прелесть, свободные от пышного ораторского облачения». А еще эти мемуары весьма эгоистичны: там Цезарь упоминает Клеопатру – царицу Египта, мать его единственного сына – ровно один раз

Марк Антоний, мужественные черты лица которого подтверждали его претензии на происхождение от Геракла. Дерзкий и отчаянный, веселый и простой, он был неотразим в роли главнокомандующего. Воины были преданы ему, по словам Плутарха, за «знатное происхождение, силу слова, простоту, широкую и щедрую натуру, остроумие, легкость в обхождении»

Особенно изящный портрет Антония из красной яшмы, относящийся ко времени его связи с Клеопатрой. Могучая шея, грива волос и боксерский нос убедительно удостоверяют его личность. Сохранился такой же портрет из аметиста

Самые достоверные сведения о том, как выглядела Клеопатра, предоставляют нам деньги тех времен. Всеми обожаемые, хорошо изученные, они были важной частью пропаганды. Именно такой царица Египта хотела выглядеть перед своими подданными. Эта бронзовая монета была отчеканена на принадлежавшем Клеопатре монетном дворе на Кипре в 47 или 46 г. до н. э. Образ одинаково хорошо подходит как Клеопатре, так и Афродите или Исиде. В волосах у нее широкая диадема, в руках – Цезарион. Ощущение, что скипетр торчит прямо из спины

Бронзовые 80 драхм александрийской чеканки. Клеопатра заново пустила в обращение этот металл, давно уже не производившийся, и впервые ввела деноминацию. Теперь стоимость монеты определялась не ее весом, а цифрой, указанной на ней: это было весьма выгодно для царицы

Серебряная тетрадрахма, отчеканенная в 36 г. до н. э., сообщает о политическом союзе Антония и Клеопатры. Снова отсылка к Исиде: здесь написано «Царица Клеопатра, Новая Богиня». На шее у нее великолепное жемчужное ожерелье, в волосах – тоже жемчуг (бедный гравировщик!). На этом портрете она невероятно похожа на Марка Антония – или, как считают некоторые, он был похож на нее

Серебряная монета из Ашкелона в Иудее, города, никогда не подчинявшегося Клеопатре. Возможно, она была отчеканена в поддержку восстановления египетской царицы на троне в 50 или 49 г. до н. э., когда юная Клеопатра была в изгнании. Также монета может служить доказательством ее влияния: многие города вне зоны владычества царицы выпускали монеты в ее честь. На этом портрете Клеопатра словно слегка улыбается

Царица династии Птолемеев в традиционном египетском головном уборе – с кобрами и солнечным диском между коровьих рогов. На ней также несколько ожерелий и простое одеяние. Предположительно, это Клеопатра в костюме Исиды, чем можно объяснить фронтальную проекцию правой груди. Черты Клеопатры, постоянно воспроизводившиеся в статуях и украшениях, были хорошо известны в народе

Женщина в греческих одеждах, широкой, завязанной узлом диадеме и короне с египетскими кобрами. Даже когда нет узнаваемых черт, трудно представить, что это может быть не Клеопатра. Портрет вырезан на голубом стекле, кобры несут солнечные диски

Клеопатра и идущий впереди нее Цезарион с подношениями богам на южной стене храма Хатхор в Дендере. Принято считать, что Цезариону здесь от восьми до одиннадцати лет. Клеопатра мудро следует за сыном Цезаря. Пара воздает дары богине Хатхор – и не случайно: Хатхор тоже замужем за нездешним богом, царство которого где-то далеко. Весьма доходчивый пропагандистский «плакат» огромен: он занимает всю нижнюю часть задней стены храма

Великий оратор Цицерон в возрасте, когда его знала Клеопатра. «Я ненавижу царицу», – прошипел он, едва она покинула Рим. Он не мог хорошо относиться к женщине, которая умела «заставить других смеяться против их воли» не хуже его. Особенно его возмущало ее высокомерие, однако про самого Цицерона говорили, что это был «величайший хвастун на свете»

Бронзовая статуя молодого Октавиана, хладнокровного, несгибаемого врага Клеопатры. Он был на шесть лет младше ее. После смерти царицы Октавиан позаботится о том, чтобы ее статуи по всему Египту заменили на его статуи

Октавия, единокровная сестра Октавиана и четвертая жена Антония, «настоящее чудо среди женщин». После самоубийства Клеопатры она взяла на себя воспитание троих ее детей

Мозаика II или начала I века до н. э., найденная во время раскопок недалеко от дворца Клеопатры. Виноватый пес (судя по ошейнику, домашний), уронивший бронзовый кувшин, выглядит совершенно так же, как сегодня выглядит его провинившийся собрат

Серьги-подвески III или II века до н. э. в форме египетских корон: из солнечных дисков растут черно-белые перья. Роскошные украшения Клеопатры делались лучшими ювелирами из золота с кораллом, сердоликом, ляписом, аметистом и жемчугом. Любой Птолемей стремился богатством перещеголять всех остальных правителей, и это было нетрудно, учитывая «изобилие, которое неиссякаемым потоком льется на великолепный его дворец»

Монета, выпущенная в ознаменование римского завоевания Египта. На аверсе – профиль Октавиана. Надпись гласит: «Египет захвачен»

Фотоматериалы

1. Александрия, реконструкция. Акварель. © Jean-Claude Golvin

2. Вид на Александрию с высоты птичьего полета. Акварель. © Jean-Claude Golvin

3. Обитаемый мир, каким его знала Клеопатра. © Cram’s 1895 Universal Atlas

4. Бюст из паросского мрамора. © Sandro Vannini / Corbis

5. Бюст женщины с волосами, собранными в шиньон. © Bildarchiv Preussischer Kulturbesitz / Art Resource, NY

6. Бюст женщины без диадемы. © The Trustees of the British Museum

7. Бюст с острыми скулами. © Griechische Republik / Kulturministerium / Delos-Museum

8. Две женщины III в. до н. э. играют в кости. © The Trustees of the British Museum

9. Девочка с деревянной «тетрадью». © Erich Lessing / Art Resource, NY

10. Птолемей Авлет, отец Клеопатры. © Brooklyn Museum

11. Игровая фишка из слоновой кости. © Bibliothèque nationale de France

12. Изображение Цезариона. © Araldo de Luca

13. Клеопатра в образе богини Исиды. © Musée royal de Mariemont

14. Птолемей Филадельф, младший сын Клеопатры и Марка Антония. © Jack A. Josephson

15. Клеопатра в традиционном египетском парике и диадеме. © Rosicrucian Egyptian Museum, San Jose, California

16. Александрийская статуя ребенка в царственной позе. Фотогафия: © The Walters Art Museum, Baltimore

17. Стела с изображением Клеопатры, делающей подношение Исиде. © Louvre, Paris / Lauros / Giraudon / The Bridgeman Art Library

18. Стела на смерть священного быка Бухиса. © Scala / Art Resource, NY

19. Изображение Цезаря в «александрийском стиле». © Сairo, Egyptian Museum

20. Портрет Цезаря, сделанный после его смерти. © Bibliothèque nationale de France

21. Марк Антоний. © akg-images

22. Портрет Антония из красной яшмы. © The Trustees of the British Museum

23. Бронзовая монета, отчеканенная на ее монетном дворе на Кипре в 47 или 46 г. до н. э. © The Trustees of the British Museum

24. Бронзовые 80 драхм александрийской чеканки. © Hunterian Museum, University of Glasgow

25. Серебряная тетрадрахма, отчеканенная в 36 г. до н. э. © American Numismatic Society

26. Серебряная монета из Ашкелона в Иудее. © The Fan Museum, Greenwich, London

27. Клеопатра в традиционном египетском головном уборе. © V&A Images, Victoria and Albert Museum

28. Женщина в греческих одеждах. © The Trustees of the British Museum

29. Клеопатра и идущий впереди нее Цезарион. © Erich Lessing / Art Resource, NY

30. Цицерон в возрасте, когда его знала Клеопатра. © Galleria degli Uffizi, Alinari / The Bridgeman Art Library

31. Бронзовая статуя молодого Октавиана. © National Archaeological Museum, Athens

32. Октавия, единокровная сестра Октавиана и четвертая жена Антония. © The Granger Collection / GetStock.com

33. Мозаика II или начала I века до н. э. © Bibliotheca Alexandria Antiquities Museum, © Mohamed Nafea

34. Серьги-подвески III или II века до н. э. в форме египетских корон. © Art Resource, NY

35. Монета, выпущенная в ознаменование римского завоевания Египта. © TopFoto / GetStock.com

Примечания

1

«Елена» Еврипида здесь и далее цит. в пер. И. Анненского. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. перев.

2

Речь идет о царе Ироде.

3

Гай Саллюст Крисп. Письмо Митридата, 21. Здесь и далее цит. в пер. В. О. Горенштейна.

4

Иосиф Флавий. Иудейские древности. Здесь и далее цит. в пер. Г. Г. Генкеля.

5

Иосиф Флавий говорил так о царице Саломее Александре, правившей Иудеей с 76 по 67 г. до н. э.

6

Кассий Дион. История римлян. LVII–LXIII. Пер. В. Н. Талаха.

7

Цицерон – брату Квинту. «Письма Марка Туллия Цицерона к Аттику, близким, брату Квинту, М. Бруту». Здесь и далее цит. в пер. В. О. Горенштейна.

8

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Помпей, 24. Здесь и далее цит. в пер. Г. А. Стратановского.

9

Актер Джордж Скотт сыграл Джорджа Паттона, известного крутым нравом американского генерала времен Второй мировой войны, в фильме «Паттон»1970 г.

10

Работавший через 130 лет после Рождества Христова Иосиф Флавий нападал на своих недобросовестных коллег: «Некоторые из современных берутся писать о том, чего не только своими глазами не видели, но даже не потрудились расспросить об этом очевидцев. Разумеется, и о шедшей недавно войне некоторые писатели составили себе представление, хотя в тех местах даже и не побывали и уж тем более не присутствовали при самих событиях; при этом они весьма нескромно называют свои сочинения историей, хотя составили их по недостоверным слухам» (Иосиф Флавий. О древности еврейского народа. Против Апиона, I. 46, пер. Я. И. Израэльсона и Г. Г. Генкеля). Он громит древних греков за то, что они дают противоречивые сведения об одних и тех же событиях, – и тут же начинает делать то же самое. – Прим. автора.

11

Даже великие творцы не могут прийти к единому мнению насчет Цезаря и Клеопатры: он ее любит (Гендель); он ее не любит (Шоу); он ее любит (Торнтон Уайлдер). – Прим. автора.

12

Иосиф Флавий. Иудейская война, I.556. Здесь и далее цит. в пер. Г. Г. Генкеля.

13

Лайонелл Кассон (1914–2009) – американский антиковед, почетный профессор Нью-Йоркского университета, автор нескольких популярных книг по истории Древнего мира.

14

Как происходило во все времена: «Основательная проверка сведений была делом нелегким, потому что свидетели отдельных событий давали разное освещение одним и тем же фактам в зависимости от их расположения к одной из воюющих сторон или силы памяти», жаловался Фукидид почти за четыреста лет до Клеопатры (Фукидид. История Пелопоннесской войны, I.22. Здесь и далее цит. в пер. Ф. Г. Мищенко). – Прим. автора.

15

Заголовок главы – Менандр. Помпей, LXXVII; Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Брут, XXXIII. Здесь и далее цит. в пер. С. П. Маркиша. «Привратник» («Комедии. Фрагменты») Менандра здесь (в эпиграфе) и далее цит. в пер. О. Смыки.

16

Аппиан Александрийский. Гражданские войны, II.84. Здесь и далее кн. II (гл. 49–139) цит. в пер. М. С. Альтмана.

17

Птолемей XIII наблюдал за убийством с берега, за что заслужил постоянное место в девятом круге Дантова ада. Его соседи там – Каин и Иуда. – Прим. автора.

18

Юлия, единственная дочь Цезаря, была одной из жен Гнея Помпея. Плутарх утверждает, что брак был счастливым, и Помпей очень горевал, когда в 54 г. до н. э. она умерла в родах. – Прим. автора.

19

Речь идет об отце Клеопатры, Птолемее XII Авлете, который после потери Египтом Кипра и присоединения последнего к Риму в 58 г. до н. э. из-за недовольства населения бежал в Рим, где умолял сенаторов вернуть его на александрийский трон, обещая им гигантские взятки. – Прим. автора.

20

Гай Юлий Цезарь. Гражданская война. III.10. Здесь и далее цит. в пер. М. М. Покровского.

21

Эта болотистая равнина называлась Баратра, возможно, это слово родственно топониму Баратрон – ров около Афин, куда сбрасывали приговоренных к смерти преступников. Автор придерживается мнения, что оно восходит к древнему корню, означавшему «пожирать». Кстати, в английском языке есть пришедшее из латыни слово barathrum (яма, прорва, бездна).

22

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека, I.30.7. Здесь и далее цит. в пер. Г. П. Власова.

23

Гай Светоний Транквилл цитирует Куриона: «Жизнь двенадцати Цезарей. Божественный Юлий», LII.3. Здесь и далее цит. в пер. М. Л. Гаспарова.

24

Дион. XXXVII.lv.2. Здесь и далее цит. в пер. В. В. Рязанова.

25

Записки Юлия Цезаря и его продолжателей… об Александрийской войне, 70. Здесь и далее цит. в пер. М. М. Покровского.

26

И не только они. Один хроникер утверждает, что Александр Македонский спрашивал у известного оракула, кто его отец. У правителя имелись вопросы – так бывает, когда вокруг поговаривают, что твоя мать зачала тебя от змея. Он мудро оставил свиту у ворот храма и преподнес оракулу щедрый дар. Тот в ответ уверил Александра, что он действительно сын Зевса. – Прим. автора.

27

Птолемей Керавн (Молния), старший сын Птолемея I и его жены Эвридики, имел полное право претендовать на трон в силу старшинства, но отец передал власть младшему, Птолемею II, рожденному от последней жены, Береники. Арсиноя II тоже была дочерью Птолемея I и Береники – соответственно, приходилась единокровной сестрой Керавну и родной сестрой Птолемею II. И в итоге побывала замужем за обоими.

28

Франсуа Шаму. Эллинистическая цивилизация. Здесь и далее цит. в пер. Н. В. Шевченко.

29

В результате некоторой генеалогической перегруженности Птолемей VIII приходился нашей Клеопатре трижды прадедом и дважды прапрадедом. – Прим. автора.

30

В семье Александра Македонского было две Клеопатры: последняя жена его отца и родная сестра, на два года младше Александра. Обе погибли от рук собственной родни. – Прим. автора.

31

Геродот. История в девяти книгах, II.xxxv. Здесь и далее цит. в пер. Г. А. Стратановского.

32

Филон Александрийский. О посольстве к Гаю, XLIII.338. Здесь и далее цит. в пер. О. Л. Левинской

33

Также неясно, была ли она матерью Клеопатры. Хотя будь Клеопатра незаконнорожденной, вряд ли эта деталь осталась бы незамеченной ее недоброжелателями. – Прим. автора.

34

Некоторые историки считают, что истица, Клеопатра Селена, на самом деле была родной матерью Авлета. Так или иначе, женщина из рода Птолемеев не колеблясь громко озвучивала свое мнение – и готова была ради этого зайти весьма далеко. – Прим. автора.

35

Гераклит. Гомеровские вопросы, 1.5. Здесь и далее цит. в пер. Е. А. Марантиди.

36

Цицерон. Брут, или О знаменитых ораторах, XV.59. Пер. И. П. Стрельниковой.

37

Цицерон. Об ораторе, II‑265. Пер. Ф. А. Петровского.

38

Ювенал. Сатиры, 6.190. Здесь и далее цит. в пер. Д. С. Недовича.

39

Нечто похожее произошло с французским в Америке. Колонизаторы считали язык распутного Старого Света чем-то вроде переносчика заразы: куда бы ни пришли французы, за ними всюду обязательно следовали легкомыслие и порок. К началу XIX в. французский язык со своей экспрессивностью, лексическим богатством и каким-то раздражающим превосходством в нюансах сделался несомненным показателем высокой культуры говорившего. Одних это восхищало, других – возмущало, и в итоге неприятие победило. Спустя весьма насыщенное событиями столетие французский уже казался американцам старомодным, многословным, неуместным и чопорным. – Прим. автора.

40

Плутарх. Помпей, LV.1–2. Здесь и далее цит. в пер. Г. А. Стратановского.

41

Салюстий. О заговоре Катилины, XXV. Здесь и далее цит. в пер. В. О. Горенштейна.

42

Пер. А. И. Любжина.

43

Манефон. Египтика, Фр. 21b (армянская версия Хроники Евсевия). Здесь и далее цит. в пер. Д. В. Мещанского.

44

Плутарх. Антоний, XXVII. Здесь и далее цит. в пер. С. П. Маркиша.

45

Квинтилиан здесь и далее цит. в пер. А. Никольского.

46

Плутарх. Цезарь, XLIX. Здесь и далее цит. в пер. Г. А. Стратановского.

47

Еврипид. Орест, 800. Здесь и далее цит. в пер. И. Анненского.

48

Парфия – современный северо-восток Ирана. Понтийское царство тянулось от южного побережья Черного моря до современной Турции. – Прим. автора.

49

Перефр. из: Полибий, V.34, здесь и далее в пер. Ф. Г. Мищенко.

50

Цицерон. Письмо к Лентулу от 15 января 56 г. Здесь и далее цит. в пер. В. О. Горенштейна.

51

Цезарь. Александрийская война, 15. Здесь и далее цит. в пер. М. М. Покровского.

52

Буасье Г. Цицерон и его друзья, 163. Пер. М. Корсак.

53

Диодор, XVII.52.4. Пер. М. Сергеенко.

54

Ахилл Таций. Левкиппа и Клитофонт, V.i.6. Здесь и далее цит. в пер. В. Чемберджи.

55

Афиней здесь и далее цит. в пер. Н. Голинкевича.

56

Аппиан. Римская история. Вступление, 10. Здесь и далее цит. в пер. С. П. Кондратьева.

57

Подарок был желанным, но время выбрано неудачно. Юлия собиралась буквально через несколько дней выйти за Квинта Сервилия Кепио. Он был крайне недоволен. Вместо нее Помпей предложил ему свою дочь, хотя она, в свою очередь, уже была помолвлена. По большей части римские женщины были предметом торга в переговорном процессе – практика, до которой редко додумывались Птолемеи, несмотря на всю свою изобретательность в семейных вопросах. – Прим. автора.

58

Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «История Филиппа», XII. Здесь и далее цит. в пер. А. А. Деконского, М. И. Рижского.

59

Плутарх. Деметрий, III. Здесь и далее цит. в пер. С. П. Маркиша.

60

Лукан, Х.189, 190. Здесь и далее цит. в пер. Л. Е. Остроумова.

61

Письмо Флобера к матери, 17 ноября 1849 г. Цит. по изд.: О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. Пер. А. А. Андрес.

62

Цезарь и Клеопатра почти наверняка не видели Сфинкса – он уже около тысячи лет как был погребен под песком. – Прим. автора.

63

В латыни были два похожих слова: luxus (изобилие) и lascivus (похотливый).

64

«Андромаха» Еврипида здесь и далее цит. в пер. И. Анненского.

65

По разным оценкам, в Египте тогда насчитывалось от 4,9 до 8 млн человек.

66

Цицерон. О государстве, V.I.2. Пер. В. О. Горенштейна.

67

В одном таланте было 25,8 кг серебра.

68

Имеется в виду Капитолий.

69

Сенека как-то заметил: «Легче примирить друг с другом философов, чем часы» (Сенека. Апофеоз божественного Клавдия, 2.2. Здесь и далее цит. в пер. Ф. А. Петровского). – Прим. автора.

70

Грамматика, риторика и философия.

71

Цицерон. Речь в защиту Луция Лициния Мурены, 13. Пер. В. О. Горенштейна.

72

Плиний. Естественная история, XXXVI.xvi.75. Здесь и далее цит. в пер. Г. А. Тароняна.

73

Гесиод. Труды и дни, 680, 681. Здесь и далее цит. в пер. В. В. Вересаева.

74

Заголовок главы – Аристотель. Политика, I.9. Здесь и далее цит. в пер. С. А. Жебелева. «Киклоп» Еврипида здесь (в эпиграфе) и далее цит. в пер. И. Анненского.

75

Авл Геллий. Аттические ночи. XIII.xi.2–5. Здесь и далее цит. в пер. Егорова А. Б., Бехтер А. П., Тыжова А. Я.

76

Цицерон. Вторая речь о земельном законе, II.42.xvii. Пер. В. О. Горенштейна.

77

Он себя не сдерживал – тем более что в своем горе был чрезвычайно продуктивен. А тех «счастливцев», которых возмущала его скорбь, призывал прочитать хотя бы половину того, что он в своем отчаянии написал. – Прим. автора.

78

Николай Дамасский. О жизни Цезаря Августа и о его воспитании, 25. Здесь и далее цит. в пер. Е. Б. Веселаго.

79

Веллей Патеркул. Римская история, II.lxxv. Здесь и далее цит. в пер. А. И. Немировского и М. Ф. Дашковой.

80

Систр – древнеегипетский ритуальный музыкальный инструмент типа трещотки.

81

Ее будут обвинять в отказе раздавать продовольствие евреям, но едва ли это правда: евреи всегда поддерживали женщин из рода Птолемеев. Они служили речными охранниками, полицейскими и командующими войсками, занимали высокие посты на государственной службе. Они сражались на стороне Авлета и входили в армию Клеопатры в пустыне в 48 г. до н. э. А еще защищали ее в Александрийской войне, за что Цезарь даровал им гражданство. – Прим. автора.

82

Плутарх. Цицерон, XLVI. Здесь и далее цит. в пер. С. П. Маркиша.

83

Плутарх. Катон Младший, XXXV.4. Здесь и далее цит. в пер. С. П. Маркиша.

84

Положение осложнялось тем, что помимо убийц были еще и «потенциальные убийцы» – своего рода французское Сопротивление тех дней, – которые присоединились к заговорщикам уже после расправы. Еще больше запутывал ситуацию тот факт, что Лепид и Кассий приходились друг другу шуринами. Оба также состояли в свойстве с Брутом. – Прим. автора.

85

Адамс Г. Воспитание Генри Адамса. Здесь и далее цит. в пер. М. А. Шерешевской.

86

Цицерон. В защиту Марка Целия Руфа, xii.29. Пер. В. О. Горенштейна.

87

Одна женщина нашла особенно гениальное решение: она перетащила мужа на берег в полотняном или кожаном мешке – типа того, в котором однажды путешествовала Клеопатра. – Прим. автора.

88

В дороге ее потеряли. – Прим. автора.

89

Дион, XLVIII.iv.1. Пер. В. В. Рязанова.

90

Деяния апостолов, 21:39.

91

Аппиан, V.9. Здесь и далее кн. 5 (гл. 1–52) цит. в пер. Т. Н. Книпович.

92

Цезарь. Александрийская война, 65. Пер. М. М. Покровского.

93

Аппиан, V.55. Здесь и далее кн. 5 (гл. 53–145) цит. в пер. А. И. Тюменева.

94

«История Пелопоннесской войны» Фукидида здесь и далее цит. в пер. Ф. Г. Мищенко.

95

Шекспир. Антоний и Клеопатра, V.2. Перевод Д. Л. Михаловского.

96

По нашей сегодняшней системе счисления – пятнадцатый: у древних не было цифры 0. – Прим. автора.

97

Некоторые историки, напротив, полагают, что эта велеречивость – дань ее греческим корням. Искренне эта дань отдается или нет, обращение к истокам всегда приветствовалось в мире, постоянно сравнивавшем себя с прошлым. Это был очень широкий жест: в конце концов, из Македонии вышли не только Птолемеи, но и их соперники Селевкиды. А некогда могущественные Селевкиды в свое время владели территориями, которые теперь были в руках Клеопатры. – Прим. автора.

98

Ирод – еще один монарх без лица. Возможно, тому виной библейский запрет на изображение людей. – Прим. автора.

99

Обвинение не ново. Позже сын Ирода, сознаваясь в несуществующем заговоре, обвинял свою тетку в том, что она «даже раз вторглась к нему в дом и против его воли провела с ним ночь». – Прим. автора.

100

Хасмонеи – священнический иудейский род, к которому принадлежали библейские Маккавеи, поднявшие восстание против власти Селевкидов в 166–160 гг. до н. э. Фактически оставались вождями народа Иудеи до 37 г. до н. э., когда Ирод с помощью Рима сел на трон, казнив Антигона, последнего царя династии Хасмонеев, дядю Мариаммы.

101

Письмо Аристея, 99. Пер. В. Ф. Иваницкого.

102

Дальше была еще одна интрига. Костобар, правитель Идумеи (южного соседа Иудеи), обязан был своим положением Ироду, которого ненавидел. И евреев не любил, а у себя в стране пытался восстановить политеизм. Он отлично знал, к кому обратиться, чтобы просьба дошла до Антония. Костобар напоминает в письме Клеопатре, что Идумея раньше принадлежала ее предкам. Так почему бы ей не попросить Антония отдать эту землю ей? Сам он клянется, что готов покориться царице (конечно, не из теплых чувств к Клеопатре, а из отвращения к Ироду). Однако ничего не добивается: Антоний отказывает Клеопатре. Ирод не спешит мстить – опять же, опасаясь египтянки. Чтобы держать врага поближе, он выдает за Костобара свою только что овдовевшую сестру, что вполне можно приравнять к смертной казни. В итоге она предаст второго мужа так же, как и первого. – Прим. автора.

103

Его сестра не успокоится, пока не выместит злобу еще и на сыновьях Ирода от Мариаммы – их собственный отец тоже казнит. Похоронены они будут рядом с Аристобулом. – Прим. автора.

104

По утверждению Цицерона, письмо из Каппадокии в Рим шло сорок семь дней. – Прим. автора.

105

Заголовок главы – Лукан, Х.76. «Труды и дни» Гесиода здесь (в эпиграфе) и далее цит. в пер. В. В. Вересаева.

106

Феокрит. Идиллии, XVII. Пер. М. Е. Грабарь-Пассек.

107

Филон. О посольстве к Гаю, 22. Здесь и далее цит. по: Филон Александрийский. Против Флакка; О посольстве к Гаю; Иосиф Флавий. О древности еврейского народа; Против Апиона. Москва – Иерусалим: Еврейский университет в Москве (Библиотека Флавиана, выпуск 3), 1994.

108

Секст Помпей усложнял положение сразу с нескольких сторон. Он дружил с монархами, считавшимися злейшими врагами Рима, к тому же и Клеопатра была к нему расположена – благодаря отношениям их отцов. (Он пытался наладить контакт с Антонием, но Антоний этому воспрепятствовал: понимал, что не стоит входить в союз одновременно и с чужеземной царицей, и с чванливым соотечественником, который – хоть и весьма популярен на родине – ведет себя как пират. Интуиция его не подвела: Секст, всегда бывший авантюристом, за спиной Антония предлагал свои услуги и парфянам тоже.) Аппиан пишет, что Антоний отказался подписать приказ о казни Секста. Ему не хотелось лично в этом участвовать, так как Клеопатра, он знал, рассердится и будет обвинять его. При этом Аппиан полагает, что эта смерть была выгодна обоим триумвирам: лучше избавиться от талантливого флотоводца, пока он не объединился с Клеопатрой и «не нарушил существовавшего между Антонием и Цезарем взаимного уважения» (V.144, пер. А. И. Тюменева). – Прим. автора.

109

Антоний перечисляет имена, всего их пять. В другом месте он замечает, что Октавиан развелся с предыдущей женой из-за «нравственного извращения»: она слишком ревновала к его любовнице. – Прим. автора.

110

Никто не видел завещания, кроме Октавиана, который мог его и сфабриковать. И Планк мог: в экстренных случаях он имел право подписи и печати Антония. Очевидно, в документе подтверждались его дары детям Клеопатры и признание Цезаря отцом Цезариона. Насколько мы знаем, Антоний никогда не отвергал этих слов. Если на то пошло, то и Октавиан не отвергал положения о Цезарионе, просто тогда предпочел его игнорировать. И все равно трудно представить обстоятельства, при которых Антоний действительно стал бы записывать распоряжения, озвученные Октавианом. – Прим. автора.

111

Евтропий. Краткая история от основания Города, VII.7. Пер. А. И. Донченко.

112

Это признавалось слабостью. Плавт, самый популярный римский драматург, восклицал: «Что мне чванство, тьма клиентов, пышное приданое, крик, капризы, приказанья, пурпур, кость слоновая на повозках, одеянье женское – да что мне в них? Траты эти обращают всех мужей в невольников» (Тит Макций Плавт. Клад, 160–170, пер. А. Артюшкова). – Прим. автора.

113

Лишенный всех своих полномочий, Антоний не мог теперь обращаться за помощью к государствам-вассалам или раздавать римские территории. Конечно, можно было объявить, что Клеопатра содействует частному лицу, враждебному Риму, и что она владеет землями, на которые не имеет никаких прав. Однако тогда следовало предъявить Антонию официальное обвинение, а этого сделано не было. – Прим. автора.

114

Корнелий Непот. Тит Помпоний Аттик, ХХ.5. Здесь и далее цит. в пер. Н. Н. Трухиной.

115

Только в этом единственном случае – когда речь шла о военном обмундировании и оружии – римляне приветствовали роскошь. Плутарх объясняет: «В иных случаях роскошь влечет за собою изнеженность, расслабляет зрителей, так же как сила духа надламывается, если чувства испытывают постоянные уколы и беспокойство. Напротив, роcкошь в подобных предметах укрепляет и возвышает дух» (Плутарх. Филопемен, IX. Здесь и далее цит. в пер. С. И. Соболевского). – Прим. автора.

116

«Гекуба» Еврипида здесь и далее цит. в пер. И. Анненского.

117

По Плутарху.

118

Клеопатра была не первым сообразительным восточным правителем, кто скооперировался с римским военачальником. До нее Серторий объединил свои силы с Митридатом, понтийским царем, который в 69 г. до н. э. так красноречиво предупреждал о подъеме Рима. Митридат тоже задумывал создать империю именно такого типа, какой ее представляли Клеопатра и Антоний, и десятилетиями шел к осуществлению задуманного, но был разбит Помпеем. Помпей в итоге, после жестокой четырехлетней войны, разгромил и Сертория. – Прим. автора.

119

Тимон Афинский – легендарный мизантроп, живший во времена Пелопоннесской войны. Был героем пьес греческих комедиографов (в том числе Аристофана), тексты до нас не дошли, а во времена Клеопатры, возможно, еще существовали. У Шекспира – герой трагедии «Жизнь Тимона Афинского».

120

При нормальном развитии событий он бы уже готовился сменить на троне мать. – Прим. автора.

121

Напомним: теми же словами Деллий расписывал Клеопатре достоинства Марка Антония, когда приехал к ней после гражданской войны и уговаривал ехать к Антонию в Тарс.

122

Плутарх. Эмилий Павел, XXVI.12. Здесь и далее цит. в пер. С. П. Маркиша.

123

Цит. по: Парфенов В. Н. Документы. Император Цезарь Август. Армия. Война. Политика. АЛЕТЕЙЯ: Санкт-Петербург, 2001.

124

Вполне вероятно, она знала басню Эзопа про льва, сказавшего человеку: «Так много скульптур с людьми, убивающими львов. Но если бы скульпторами были львы, картина могла бы быть совершенно другой». – Прим. автора.

125

По крайней мере, Данте помещает Клеопатру в аду на семь кругов выше ее брата. Ее грех (сластолюбие) обернулся против нее самой, грех же младшего брата – против ближнего. – Прим. автора.

Content

Стейси Шифф
Клеопатра: Жизнь. Больше чем биография

1. Эта египтянка

2. «Мертвец не укусит»

3. Клеопатра могла победить старца волшебством

4. Век золотой был никогда не век текущий

5. «Человек по природе своей есть существо политическое»

6. Нужно часто менять паруса, чтобы прибыть, куда хочешь

7. Объект сплетен для всего мира

8. «Недозволенный блуд и потомство помимо супруги»

9. Порочнейшая женщина в истории

Благодарности

Примечания

Библиография

Иллюстрации

Фотоматериалы

Примечания