Зора Нил Херстон

Барракун. История последнего раба, рассказанная им самим

© Новикова Т.О., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Посвящается Шарлотте Мейсон, моей крестной, матери всех первобытных людей, которая вместе с богами в безграничном пространстве заботится о простых сердцах.

Эта история рассказана бывшим рабом – но не похожа на остальные. Она записана в 1927 году. Идея записать ее и издать в виде книги возникла у ставшей впоследствии знаменитой афроамериканской писательницы, а на тот момент единственной чернокожей студентки Барнардского колледжа Колумбийского университета Зоры Нил Херстон. Херстон было тогда уже 36 лет, она изучала антропологию и этнографию, начинала писать и была известным персонажем так называемого «гарлемского ренессанса». В Алабаму, на ее родину, Херстон послал ее научный руководитель Франц Боас, считающийся одним из основателей современной антропологии. Но главное, что отличает сегодняшнюю историю от остальных, – это судьба ее героя. В отличие от остальных Куджо Льюис, или Коссула, как его по-настоящему звали, родился и вырос свободным человеком – в Африке. Херстон считала его единственным оставшимся на тот момент в живых бывшим рабом, привезенным в США из Африки.

Куджо Льюис. 1930-е.

Из архива Doy Leale McCall Rare Book and Manuscript Library, University of South Alabama

Предисловие

Это история жизни Куджо Льюиса, рассказанная им самим. Не следует считать эту книгу научным документом, но в целом он был довольно точен. Если в рассказе и есть какие-то неточности, то, учитывая, что прошло шестьдесят семь лет, их можно простить. Цитаты из рассказов путешественников по Дагомее использованы не для того, чтобы придать этой биографии научный вид, но чтобы подчеркнуть уникальную память этого человека.

Я нашла три названия племени Куджо – аттако, такку и таккау. Но, скорее всего, правильным нужно считать его собственное произношение. Поэтому я решила использовать в книге название «таккой».

Записать эту историю меня послала женщина, которая обладала уникальным пониманием коренных народов Африки. Теперь я сознаю, что главная задача заключалась в установлении истинного доверия, а не в сборе фактических деталей, которые часто ведут нас к ошибочным выводам. Куджо смог рассказать свою историю собственными словами, без вмешательств и ложных истолкований. Исторические факты я позаимствовала из Journal of Negro History[1] и из материалов Mobile Historical Society[2], за что бесконечно признательна.

17 апреля 1931 года

Вступление

Африканская работорговля – самая драматичная глава истории человеческого существования. Об этом написано множество книг и статей. Кроме того, существует масса устных рассказов неграмотных людей, которые они пронесли через моря и земли.

Те, кто по тем или иным причинам оправдывал рабство, сказали свое слово. Среди них оказалось несколько рабовладельцев, которые похвалялись тем, как успешно эксплуатировали контрабандный живой товар. А те, кто выступал против этого преступления, описали свои чувства в объемистых томах.

Все напечатанное и высказанное было связано с кораблями и продовольствием, парусами и погодой, с уловками, пиратством и лавированием между ветром и водой, с вождями племен и греховными сделками, с племенными войнами, фабриками рабов, резней и махинациями, с помощью которых люди, перевозимые в барракунах[3], из свободных африканцев превращались в домашний скот. Эти истории рассказывали об удержании, кормежке и голоде, о страданиях, болезнях и смерти, о вони кораблей работорговцев, о бунтах экипажа и черного груза, о доставке груза под охраной пушек британских крейсеров, об аукционах, продажах, прибылях и убытках.

Все это писалось продавцами, но никогда слово не предоставлялось продаваемым. По указу монархов и капитанов двигались корабли. Но ни разу не прозвучало мнение «груза». Мысли «черной слоновой кости», «золота Африки» не имели рыночной ценности. Посланцы Африки прибывали в Новый Свет, работали, умирали и оставляли след, но не записывали свои мысли.

Из миллионов чернокожих, доставленных в Америку из Африки, остался лишь один человек, Куджо Льюис. Он живет в Планто, штат Алабама, в пригороде Мобила. И перед вами история этого человека.

Я познакомилась с Куджо Льюисом в июле 1927 года. Доктор Франц Боас послал меня, чтобы записать его рассказ о том, как его схватили в Африке, сделали рабом и доставили в Америку. Этот рассказ должен был появиться в «Журнале негритянской истории»[4]. Я вновь встретилась с Куджо в декабре того же года и несколько раз в 1928 году. По рассказам Куджо и материалам исторического общества Мобила я написала историю последнего груза рабов, доставленного в Соединенные Штаты.

Четыре человека, организовавшие эту последнюю сделку накануне поражения Ли при Аппоматтоксе[5], завершили 364-летнюю историю работорговли на Западе. Речь идет о трех братьях Мехер и капитане Билле Фостере.

Джим, Тим и Бернс Мехеры были уроженцами Мэна. Они владели мельницей и верфью на реке Алабама в устье Чичасабог-Крик (ныне Тримайл-Крик). Там они строили скоростные суда для прорыва блокады, для пиратских вылазок и речной торговли.

Капитан Фостер был деловым партнером братьев Мехер. Он родился в Новой Шотландии в семье англичан.

У экспедиции в Африку в 1859 году было несколько причин. В этот период Соединенные Штаты переживали великие потрясения. Страна раскололась. Кое-кто утверждает, что экспедиция была просто результатом пари. Это маловероятно. Возможно, организаторы считали, что аболиционистам[6] никогда не добиться своего. А может быть, экспедиция просто казалась им выгодным делом – и они решились на плавание.

«Клотильда» была самым быстрым из их кораблей, и именно ее выбрали для экспедиции. Судно принадлежало капитану Фостеру – наверное, именно поэтому он принял командование. Судя по таможенным документам, «Клотильда» отплыла к западному побережью Африки за грузом пальмового масла. Фостер набрал команду из янки[7] и отправился прямо в Виду – порт работорговли в Дагомее.

«Клотильда» вышла из Мобила в обстановке предельной секретности, чтобы не привлекать внимание правительства. Корабль спокойно добрался до островов Кабо-Верде, но потом поднялся ураган, и пришлось заходить в порт для ремонта.

Пока корабль чинили, матросы взбунтовались. Они потребовали больше денег, угрожая сообщить о цели путешествия британским властям.

Фостер сразу же пообещал прибавку жалованья, но его жена часто рассказывала, с какой легкостью он при первой же возможности нарушает обещания. Когда ремонт был закончен, он сделал подарки португальским чиновникам и их женам и благополучно покинул острова.

Вскоре «Клотильда» бросила якорь в Гвинейском заливе близ Виды. Гавани там не было, корабли стояли в открытом море, а с берегом сообщались посредством лодок – этим промыслом занимались люди из племени кроо[8].

Затем капитан Фостер сошел на берег. Туда же доставили его груз – специи и другие товары. Его встречали шестеро рослых чернокожих. Капитана проводили к принцу Дагомеи, но с королем ему встретиться не удалось.

Фостера в гамаке понесли к принцу, а тот встретил капитана, сидя на троне. Принц был любезен и гостеприимен, Фостеру показали достопримечательности Виды. Явное богатство Дагомеи произвело на Фостера впечатление. Особенно поразил его большой квадратный загон с тысячами змей – ему сказали, что их держат для церемониальных целей.

Принц выразил сожаление, что Фостер чуть запоздал и не смог увидеть дагомейский торговый «Обычай» (касавшийся внешней торговли – то есть почти наверняка речь шла о работорговле). Тем не менее общество капитана ему столь приятно, что принц хочет сделать ему подарок. «Он пожелал, чтобы Фостер осмотрелся и выбрал человека, который покажется ему наилучшим, – в этом он полагался на великую мудрость и возвышенный вкус капитана».

Фостер огляделся и выбрал молодого человека по имени Гумпа. Выбор этот капитан сделал, чтобы польстить принцу, – ведь Гумпа был его близким родственником. И Гумпа стал первым дагомейцем в грузе «Клотильды».

Церемонии закончились. Фостеру не составило труда заполнить свой корабль. Помещения для рабов в Виде были переполнены. Белые работорговцы умело стравливали племена чернокожих друг с другом, в ходе междоусобных войн появлялось множество пленных, и они пополняли рынок рабов. Об этом много писали в американских газетах. Вот выдержка из The Mobile Register[9] от 9 ноября 1858 года: «С западного побережья Африки мы получили известие, датируемое 21 сентября. Конфликт племен, обитающих на берегах реки Сьерра-Леоне, весьма негативно влияет на ситуацию».

В Дагомее не было особой нужды в подстрекательстве. Король Дагомеи давно сосредоточил все свои силы и ресурсы на поставке рабов на иностранный рынок. В Виде существовала твердая ставка – 50–60 долларов за раба. Огромное количество африканцев доставляли на побережье в качестве «экспортного товара».

Король Гезо располагал значительной армией в 12 000 человек, из которых 5000 были амазонки.

Год в Дагомее делился на две части – войны и праздники.

В ноябре или декабре король объявлял ежегодные войны, и они велись до января-февраля. Их целью никогда не являлись простые завоевания – дагомейцы должны были показать свою силу более слабым племенам.

Король похвалялся, что никогда ни на кого не нападает просто так – только на тех, кто оскорбил его королевство, при этом его собственный народ должен три года подряд требовать от короля войны против агрессоров. И только тогда он соглашался выступить и истребить племя обидчиков.

Но воинственных вождей и королей было очень много, и воинам Дагомеи, несмотря на их сопротивление, приходилось оставаться на тропе войны.

«Целые народы были вывезены и истреблены – их имена были забыты. Вспоминали о них только на ежегодном фестивале завоевателей, когда глашатаи выкрикивали названия покоренных стран в честь победителей» («Форбс», «Дагомея и дагомейцы»).

Когда король Дагомеи отправлялся на войну, он скрывал от солдат имя врага, пока они не оказывались в дне пути до цели. Обычно нападение происходило при свете дня. Чтобы застать врага врасплох, использовались всевозможные хитрости и уловки. Враги сдавались – после сопротивления или без оного. Всех стариков обезглавливали на месте, а молодежь отправляли в барракуны Виды.

В январе король возвращался с войны, поселялся в Канне и «делал фетиш», то есть приносил жертвы и оделял народ щедрыми дарами. Одновременно он покупал пленных и головы (воины всегда отрезали головы убитых врагов и несли домой). Рабов продавали работорговцам, а на эти кровавые деньги устраивали «обычаи» хуае-нооива – так ежегодные праздники назывались на дагомейском языке.

Главный праздник года был организован в марте – си-кве-а-хи. На нем приносилось в жертву множество рабов, и король с гордостью демонстрировал свое богатство.

Праздник масштабом поменьше устраивали в мае или июне – успешную торговлю отмечали музыкой, песнями и танцами.

В июле король устраивал праздник в честь Фетиша Великих Вод.

Капитан Фостер прибыл в мае. Войны этого года уже закончились, и у капитана был большой выбор. Потенциальных рабов держали за частоколом позади большого белого дома менее месяца. Фостер отобрал 130 человек, равное количество мужчин и женщин, заплатил за них, взгромоздился в гамак, и крепкие темнокожие доставили его на другой берег мелкой реки, на пляж. Искусные гребцы из племени кроо перевезли его на борт корабля. И они же на своих лодках доставили на борт «Клотильды» купленных им рабов.

Когда 116 рабов доставили на борт, Фостер, наблюдавший за происходящим на берегу в бинокль, встревожился. Он увидел, что на всех дагомейских кораблях неожиданно подняли черные флаги. Капитан стремительно спустился, приказал матросам не дожидаться оставшейся части груза и отплыть как можно быстрее. Он сказал, что дагомейцы решили захватить купленный им груз, а его самого похитить и потребовать выкуп. Но «Клотильда» была стремительным кораблем, и ей удалось с легкостью умчаться от преследования.

На следующий день «Клотильду» преследовал английский крейсер, но безуспешно.

В течение двенадцати дней ничего особенного не происходило, а на тринадцатый капитан приказал поднять купленных рабов на палубу, чтобы они размяли руки и ноги.

Трюм на «Клотильде» был значительно просторнее, чем на большинстве судов рабовладельцев. Обычно высота среднего коридора составляла от 2,5 до 3 футов, на «Клотильде» же она равнялась 5 футам. Но рабам все же не хватало движения.

На двадцатый день Фостеру показалось, что он видит на горизонте британский крейсер, идущий ему наперерез. Он поднялся на мачту с подзорной трубой. И действительно, британский корабль шел им навстречу. Фостер спустился и приказал немедленно вернуть рабов в трюм. Затем он бросил якорь и выждал до ночи, а потом продолжил плавание.

В американских водах рабы оставались в трюме. Корабль три дня простоял в тайном месте в Миссисипи-Саунд, за островами в южной части Мобил-Бэй. Чтобы корабль не заметили, с «Клотильды» сняли мачты. Затем Фостер на небольшой лодке с четырьмя гребцами вышел к западному берегу Мобил-Бэй, чтобы связаться с Мехерами и сообщить, что «Клотильда» прибыла.

Его появление вызвало подозрения у местных жителей, и его лодку обстреляли. Фостер принялся размахивать белым платком, а потом предложил 50 долларов тому, кто доставит его в Мобил.

В Мобил он прибыл в первое воскресенье августа 1859 года. Путешествие к побережью Африки и обратно заняло 70 дней.

Все было обговорено заранее: буксир был готов выйти в Мобил-Бэй, подцепить «Клотильду» и доставить ее в безопасное место. Когда прибыл Фостер, штурман находился на службе в церкви Сент-Джон. Капитан Джим Мехер с чернокожим рабом Джеймсом Деннисоном поспешили в церковь и вызвали штурмана. Втроем они отправились на верфь и вскоре поднялись на борт буксира. Они вышли в залив, но к «Клотильде» подошли уже в темноте. Буксир закрепили, и «Клотильда» направилась к берегу. Последний корабль рабовладельцев завершил свое последнее плавание.

Буксир обошел речной канал, проскользнул за маяком на Бэттери-Гладден[10] и вошел в Спаниш-Ривер[11]. Когда «Клотильда» проходила близ города Мобил, часы на старой испанской башне пробили одиннадцать и над болотами разнесся громкий крик часового: «Одиннадцать часов, все спокойно!»

«Клотильда» направилась к уединенному острову Твелвмайл-Айленд. Здесь капитана Фостера и братьев Мехер ожидал корабль «Р. Б. Тейни», названный в честь главного судьи Дреда Скотта Тейни. Хотя некоторые утверждают, что корабль назывался «Джун», а вовсе не «Тейни».

Огни были погашены. Рабов в полной темноте и тишине быстро перегрузили на пароход, который двинулся по реке Алабама к плантации Джона Дэбни, рядом с горой Вернон. На следующий день их сгрузили на берег и оставили под присмотром раба Джеймса Деннисона.

На Твелвмайл-Айленде экипаж «Клотильды» снова взбунтовался. Капитан Фостер, держа в каждой руке по шестизарядному пистолету, быстро навел порядок и выгнал матросов, приказав им держать язык за зубами и никогда больше не появляться в водах Юга.

Матросов согнали на буксир и доставили в Мобил. Один из братьев Мехер купил им билеты и посадил в поезд, шедший на север.

С «Клотильды» сняли все ценное и подожгли. Капитан Фостер лично надел на нее семь шнуров из сосны.

Остов этого корабля лежит в Бэй-Карне, и во время отлива его можно увидеть даже сейчас. Впоследствии Фостер жалел, что уничтожил свой корабль, потому что «Клотильда» стоила больше, чем он получил от братьев Мехер за проданных рабов.

Африканцы пробыли в поместье Дэбни одиннадцать дней: им позволяли разговаривать только шепотом и постоянно переводили с места на место.

В конце одиннадцатого дня их одели, погрузили на пароход «Коммодор» и доставили в графство Кларк, на место слияния рек Алабама и Тоубиджби. Там находилась плантация Бернса Мехера. Под покровом ночи рабов сгоняли в сарай, а перед рассветом отправляли на болото, где они находились до темноты.

Мехеры тайно дали знать о прибытии груза всем потенциальным покупателям. В назначенное место их сопровождал Деннисон. Африканцев выстроили в два ряда – в одном стояли мужчины, в другом женщины. Некоторых купили парами и отправили в Селму[12].

Оставшихся поделили Мехеры и Фостер. Капитан Джим Мехер получил 32 человека (16 пар), капитан Бернс Мехер получил десять африканцев, десять досталось Фостеру, а капитану Тиму Мехеру – восемь.

В конце концов после периода адаптации рабы приступили к работе.

Не прошло и года, как началась Гражданская война. Когда опасность вмешательства со стороны федерального правительства миновала, все африканцы, не проданные в Селму, были доставлены на плантации Мехеров.

Тем не менее в 1860–1861 годах Мехерам предъявили обвинение в ввозе африканцев в Соединенные Штаты и приговорили к выплате значительного штрафа.

Деревню, построенную этими африканцами после обретения свободы, назвали Африкан-Таун.

Сегодня это городок Плато, штат Алабама. Новое название он получил, когда был перестроен железнодорожной компанией Мобила и Бирмингема (ныне часть Южной железнодорожной системы). Но до сих пор здесь преобладают чернокожие жители.

Все это было мне уже известно, когда я отправилась на поиски старого дома человека по имени Куджо. Этот необычный человек говорил о себе: «Эдем эти укум эдем эти упар». В буквальном переводе – «дерево из двух частей, два дерева, которые срослись». «Укум» – это красное дерево, «упар» – черное дерево. Куджо хотел сказать про себя так: «Частично свободный человек».

Он был единственным человеком на земле, сохранившим память о своем африканском доме, об ужасах работорговли, о барракуне, о мрачных временах рабства. Он был единственным человеком, за плечами которого было шестьдесят семь лет свободы в чужой стране.

Как же ему спалось с такими воспоминаниями? Каково язычнику жить с христианским богом? Как нигерийский «язычник» пережил процесс цивилизации?

Меня отправили, чтобы я узнала это.

Глава I

К Куджо я приехала летом, поэтому дверь его дома была широко распахнута. Но я знала, что он где-то в доме, еще до того, как вошла во двор, – ведь ворота были не заперты. Когда Куджо работал в поле или уходил из дома, он запирал ворота специальной африканской деревянной втулкой.

Я поднялась на крыльцо и позвала его африканским именем. Он поднял на меня глаза, и я с изумлением уставилась на него. Он как раз завтракал – перед ним стояла круглая эмалированная миска, и он ел руками, как это принято на его родине.

Мой визит стал для него неожиданностью. Рука замерла над миской. А потом по щекам Куджо потекли слезы радости.

– О боже, я знаю, только ты назовешь меня по имени. Никто не называет меня по имени со времени пересечения воды, только ты. Ты всегда называй меня Коссула, как когда-то на земле Африки!

Я заметила, что за столом сидит еще один человек. Я этого не ожидала.

– Вижу, у тебя гости, Коссула…

– Да, мне нужно, чтобы кто-то был со мной. Я болел и пять месяцев лежал в постели. Кто-то должен подать мне воды. Я позвал этого человека, и он спит здесь и заботится о Куджо. Но сейчас я поправился.

Несмотря на недавнюю болезнь и ухудшение здоровья, Куджо Льюис буквально излучал счастье. Его сад был ухожен. Раскидистая мелия[13] давала густую тень. Все было хорошо.

Куджо стал расспрашивать меня про Нью-Йорк, я отвечала, а он внимательно слушал и курил. Наконец, я сказала, что приехала, чтобы поговорить с ним. Он отложил трубку и улыбнулся.

– Это хорошо, – кивнул он. – Мне нравится, когда кто-то приходит поговорить со мной. – И тут же на его глазах выступили слезы. – Я так одинок. Моя жена покинула меня в 1908-м. Куджо живет сам по себе.

Через минуту или две он вспомнил про меня и сокрушенно пробормотал:

– Извини. Ты мне ничего не сделала. Куджо так одинок, он часто плачет. Чего ты от меня хочешь?

– Во-первых, я хочу спросить, как ты себя чувствуешь?

Еще одна пауза.

– Я благодарю Бога, что я на христианской, библейской земле.

– Но разве в Африке у тебя нет Бога?

Он зажал голову руками, и по щекам его снова потекли слезы. Увидев страдание на его лице, я пожалела, что решила побеспокоить этого пленника в чужой земле. Он понял это по моему лицу и сказал:

– Извини, что я плачу. Я не могу сдержаться, когда слышу это название. О боже, я никогда больше не увижу Африку…

– Но ведь ты сказал, что благодаришь Бога за то, что на христианской, библейской земле…

– Да, в Африке мы всегда знали, что есть Бог. Его имя Алахуа. Но, бедные африканцы, мы не могли читать Библию и не знали, что у Бога был Сын. Мы не были невеждами – мы просто не знали. Никто не говорил нам, как Адам съел яблоко, мы не знали про семь печатей, запечатанных против нас. Наши родители не говорили нам этого. Они не говорили нам про первые дни. Нет, это неправильно. Мы просто не знали. Так что ты хотела от меня?

Я замешкалась.

– Да, да… Я хотела спросить тебя об этом, но и еще о многом. Я хочу знать, кто ты, как ты стал рабом, в какой части Африки ты вырос… Как тебе жилось рабом и как живется свободным человеком?

Куджо снова склонил голову. Подняв залитое слезами лицо, он пробормотал:

– Спасибо, Иисус! Кто-то пришел спросить про Куджо! Я хочу рассказать кому-то, кто я. И, может быть, когда-нибудь ты поедешь на землю Африки и назовешь мое имя, и кто-нибудь скажет: «Да, я знаю Коссулу». Я хочу, чтобы ты везде рассказывала всем, что сказал Куджо, как я попал на американскую землю в 1859 году и больше никогда не видел моего народа. Я не умею складно говорить, ты же понимаешь, но я перескажу тебе все слово за словом, и это не будет тебе тяжело.

Меня зовут не Куджо Льюис. Мое имя Коссула. Когда я оказался на американской земле, мистер Джим Мехер пытался назвать меня по имени, но оно слишком длинное, понимаешь, тогда я сказал:

«Я – твоя вещь?» Он ответил: «Да». Тогда я сказал: «Называй меня Куджо. Вот так». Но на африканской земле моя мама назвала меня Коссула.

Мой народ, понимаешь, у них не было слоновой кости. Когда слоновая кость есть, тогда есть король, правитель, понимаешь. Ни мой отец, ни его отец никем не правили. Старые люди, которые жили за две сотни лет до того, как я родился, не говорили, что отец (далекий предок) кем-то правил.

Мой народ в Африке, понимаешь, он не был богат. Совсем небогат. Я не собираюсь рассказывать, как богат был мой народ, как знатен. Ведь когда ты поедешь на африканскую землю и будешь спрашивать людей, они скажут: «Почему Коссула там, на американской земле, сказал, что его народ богат?» Я расскажу тебе все как есть. Это же правильно, верно?

Отец моего отца, понимаешь, он служил у короля. Он не жил с нами в деревне. Куда ехал король, туда и он, понимаешь. Король дал ему много земли, и много коров, и коз, и овец. Это правильно. Может быть, потом он и стал небольшим вождем, я не знаю. Но он умер, когда я был маленьким мальчиком. Кем он стал бы потом, этого я не знаю.

Мой дед, он великий человек. Я расскажу тебе про него.

Я испугалась, что Куджо слишком увлечется семейной историей, поэтому решилась перебить его:

– Но, Коссула, я хочу узнать о тебе, как ты сам жил в Африке…

Он со скорбной жалостью взглянул на меня и спросил:

– Где тот дом, в котором правит мышь? На африканской земле нельзя рассказывать о сыне, пока не расскажешь об отце. И, понимаешь, я не могу говорить об отце (эт те), пока не расскажу о его отце (эт те те). Это правильно, да?

Мой дед, понимаешь, он получил очень большую деревню. Он получил много жен и детей. Его дом, он стоит в центре деревни. На африканской земле дом мужа всегда стоит в центре, а дома жен стоят кругом – вокруг дома, где живет муж.

Он не думал жениться на стольких женщинах. Нет. На африканской земле жены сами ищут ему других жен.

Представь, что я на африканской земле. Куджо женат уже семь лет. Его жена говорит: «Куджо, я стара. Я устала. Я приведу тебе другую жену».

Прежде чем она говорит это, она находит девушку, которая тоже хочет замуж. Она девушка, она очень хорошо думает. Может быть, ее муж никогда ее не видел. И она идет на рыночную площадь, может быть, на общую площадь. Она видит эту девушку и спрашивает ее: «Ты знаешь Куджо?» Девушка отвечает ей: «Я слышала о нем». Жена говорит: «Куджо хороший. Он добрый. Я хочу, чтобы ты стала его женой». Девушка говорит: «Идем со мной к моим папе и маме».

Они идут, понимаешь, к родителям девушки вместе. Они задают ей вопросы, и она отвечает за своего мужа. Она спрашивает их, и, если все довольны друг другом, родители девушки говорят: «Мы отдаем нашу дочь твоей заботе. Она больше не наша, нет, нет. Ты будешь добра к ней».

Жена возвращается к Куджо и все устраивает. Куджо должен заплатить отцу за девушку. Если она богатая девушка и долго жила в жирном доме, понимаешь, он должен заплатить вдвое за нее. Две коровы, две овцы, две козы, куры, ямс[14], может быть, золото. Богатый человек долго держит дочь в жирном доме. Иногда два года. Она обедает там восемь раз в день, и они не дают ей одной вставать с постели и выходить из дома. Тот, у кого есть жирный дом, не выпускает девушку из дома, чтобы она не теряла жир.

Если мужчина не так богат, он не может держать свою дочь так долго, и она не такая толстая. А бедный человек не отправляет свою дочь.

Понимаешь, мужчина платит разную цену за разных девушек. Если она дочь из бедной семьи, или уже была замужем, или что еще, за нее много платить не надо.

Когда новая жена впервые приходит в деревню мужа, она живет в доме со старой женой. Та учит ее, что делать и как заботиться о муже. Когда она все это узнает, то начинает жить в своем доме.

Когда они готовы строить новый дом, мужчина берет мачете и срубает дерево, чтобы показать, где строить дом. Потом он забивает корову и делает много пальмового вина. Потом приходят все люди, едят мясо, пьют вино, утаптывают место и строят дом.

Мой дед… Он строил дом для жен много раз.

Есть люди на африканской земле, у них нет жен, потому что они не могут купить ни одной. У них нет ничего, чтобы дать, поэтому жена не может прийти к ним. У некоторых слишком много. Когда ты голоден, это больно. Но когда живот набит до отказа, это тоже больно.

Все жены готовят еду (удия) для мужа. Все мужчины любят фуфу[15]. Муж ест большую тыкву, доверху наполненную фуфу, а потом мой дед ложится спать.

Молодые жены (прежде чем они будут достаточно зрелыми, чтобы исполнять истинные обязанности жен) помогают укладывать мужа спать. Одна делает для него ветер опахалом. Другая растирает голову. Одна может мыть ему руки, а кто-то ухаживает за ногтями на ногах. А потом он спит и храпит.

Кто-то стоит у дверей, чтобы никто не шумел и не будил его. Однажды сын раба в деревне слишком сильно шумел. Тот, кто охранял дверь, поймал его и привел к моему деду. Он сидел и смотрел на мальчика. А потом он спросил: «Кто сказал тебе, что мышь может ходить по крыше великого? Где этот португалец? Я обменяю тебя на табак! В старые дни я ходил бы по твоей коже! (То есть я убил бы тебя и сделал обувь из твоей кожи.) Я пил бы воду из твоего черепа! (Я убил бы тебя и сделал чашу из твоей головы.)»

Мой дед говорил это, но он никогда не просил вождя продать кого-нибудь португальцам. Некоторые вожди делали это, когда рабы болтали, ленились и не выполняли работу, которую им велено. И тогда их продавали португальцам. Вождь бросает апельсин под стол. А потом он зовет раба, которого собирается продать, и говорит: «Достань мне апельсин из-под стола». Раб лезет под стол. А вождь зовет мужчин, которые стоят там. Одного. Может быть, двух. Когда раб под столом тянется за апельсином, вождь говорит: «Хватайте бушмена[16]!» Мужчины хватают раба и продают его.

Вождь не всегда радуется. Однажды жена его умерла. Она еще жила в доме старой жены и не стала женой вождю. Она слишком молода. Почему она умерла, Куджо не знает.

Когда нужно было сказать вождю, что его молодая жена умерла, он пришел посмотреть. Он ударил рукой по руке. А потом он кричал в свой кулак и плакал. Он говорил: «Ой! Ой! Ой! Моя жена умерла. Все мои дары пропали. Я заплатил большую цену за нее. Я кормил ее, а теперь она умерла, а я ни разу не спал с ней. Ой! Ой! Я столько потерял! Она мертва – и она все еще дева! Ой! Ой, ту ой! Я столько потерял!»

Куджо оторвал глаза от миски с бобами и посмотрел на дом своей невестки. Я ждала, когда он продолжит, но он просто сидел, словно забыв обо мне. Я ждала, но он молчал. Он повернулся к мужчине, который сидел в доме, и сказал:

– Пойди принеси мне холодной воды.

Мужчина взял ведро и пошел по дорожке между рядами фасоли к колодцу во дворе невестки Куджо. Когда он вернулся, Коссула зачерпнул воду оловянной кружкой и сделал большой глоток.

А потом он сел и молча раскурил свою трубку. В конце концов он вспомнил, что я еще тут. И тогда он резко произнес:

– Уходи, оставь меня одного. Куджо устал. Возвращайся завтра. Не приходи утром, потому что я буду в саду. Приходи, когда жарко. Тогда Куджо сидит в доме.

Я оставила Куджо. Он сидел на крыльце, вытянув босые ноги, а целая стая комаров кружилась над ним, укрываясь от жары в тени дома.

Глава II

Король прибывает

На следующий день около полудня я снова пришла к воротам Коссулы. На сей раз я принесла подарок – корзинку персиков из Джорджии. Он принял меня любезно и сразу же принялся за персики. На лестнице играли близняшки Мэри и Марта, дочери его внучки. Я сразу почувствовала, как любит старик этих девочек. Он радостно выбрал четыре лучших персика и вручил каждой по два. А потом он отправил их играть, ворчливо, но с огромной любовью. Они ушли, а он посмотрел им вслед и указал на небольшой куст сахарного тростника в саду.

– Видишь этот тростник?

Я кивнула.

– Я посадил этот тростник. Это немного, но я посадил, чтобы, когда Марта и Мэри придут ко мне и скажут: «Деда, я хочу тростника», я мог бы срезать его и дать им.

В его саду росло большое персиковое дерево с небольшими, но очень вкусными персиками. Они еще только начинали созревать. Старик дал мне пару персиков и отложил по одному для своих правнучек.

Он показал мне весь свой сад. Коссула был гениальным садовником, но в тот день с его губ не слетело ни одного слова о себе.

Я ушла и вернулась на следующий день. Я снова принесла подарок – коробку порошка от насекомых, чтобы окурить дом и избавиться от комаров.

Куджо был разговорчив. Он никак не мог дождаться, когда я зажгу порошок, чтобы поговорить о своей Африке.

Мы устроились на крыльце, и он заговорил. Я напомнила, что он рассказывал, как вождь при самых печальных обстоятельствах потерял жену, и описывал деревню своего деда.

– Я ничего не забываю. Я помню все, начиная с пяти лет.

Да, мой дед, он служил королю. Он был с королем, куда бы тот ни пошел, понимаешь.

И тогда, понимаешь, один человек убил леопарда, а король узнал, что он убил леопарда. Но закон говорил: когда человек убивает леопарда, он приносит его королю.

Король хотел забрать зверя у того, кто убил его, понимаешь, но тот уже забрал большие волосы (усы), которые росли вокруг пасти. Они очень ядовиты. И король не хотел, чтобы его люди погибли. Были злые люди, понимаешь, и они берут волосы и делают яд. Поэтому, ты знаешь, король сказал, когда человек убивает леопарда, он должен покрыть голову, чтобы женщины не видели ее, и принести леопарда королю.

А потом били барабаны и созывали всех отважных вождей, которые собрались говорить о леопарде, который был убит.

Король получил голову, печень, желчь и шкуру. Это всегда принадлежит королю. Из этого делают разные лекарства. Все тело сушат и тоже делают лекарства. Но некоторые племена делают фетиш и едят мясо, и они едят лекарство, понимаешь.

А когда человек убивает леопарда и забирает волосы прежде, чем сообщить королю, что он убил леопарда, этого человека убивают. Он злой человек.

Один человек убил леопарда. Он покрыл ему голову и привязал тело к молодому дереву (привязал лапы к шесту, чтобы можно было нести).

И король созвал всех вождей, и они пришли смотреть. Они сняли покрывало с головы, и король смотрел на усы. Он увидел, что один волосок вырван из ямки на морде, где он рос. Все вожди тоже смотрели. Они видели, что волоска нет там. И они позвали того человека.

– Ты убил этого зверя? – спросил король.

– Да, я убил его, – ответил тот человек.

– Как ты убил этого леопарда?

– Копьем я убил его.

– Трогал ли ты его голову?

– Нет, я не трогал голову вовсе. Я простой человек, и я знаю, что голова принадлежит королю. Поэтому я не трогал ее.

Король смотрел на голову и на человека. Он сказал:

– Откуда у этого зверя ямка, где рос волос, но волоса этого больше нет? Скажи мне, где волос. Я вижу, что его вырвали. Кто тот, кого ты хочешь убить?

Человек ответил:

– Я не хочу никого убить. Я не трогал волос. Это правда. Если я трогал волос, пусть будет ин-си-би-ди (то есть отдай меня палачу – «инсибиди» означает «палач»).

И они обыскали человека и нашли волос. А потом они судили его. Весь день они совещались. И на следующий день сочли его виновным. Они сказали, что он должен умереть. Он злой человек и хотел убить кого-то этим волосом.

И потом, понимаешь, они связали его, оставили ему еду и стали ждать аку-ире-усен (день короля, великий день, когда свершаются все казни – лишь немногих казнят в день королевы), а потом привели его на место жертвы.

Король сел на свой трон, и все вожди принесли себе стулья. Они все сели, и забил барабан. Он говорил волю короля. И три инсибиди пришли и танцевали. У одного была штука, которая трещала. Он тряс ее, и она трещала. Он тряс ее и пел.

Что он пел? Куджо скажет тебе.

«В такой великий день мы убиваем того, кто злой, В такой великий день мы убиваем дурного, Кто задумал сделать яд из леопарда, чтобы убить нас. В такой великий день мы убьем того, кто хотел убить невинного».

Он танцевал и бил барабан, и двое других танцевали с ним. И он пел еще.

«Большой нож, который не ведал крови, кроме человеческой. Пусть он убьет его. Это великий нож – он кормит землю. Большой нож, который не ведал крови, кроме человеческой».

Они танцевали, а потом король сделал знак, они приблизились к человеку, где он был привязан, и одним ударом отсекли ему голову. Голова упала на землю, а рот продолжал шевелиться – он открылся и закрылся много раз. Но они быстро сунули в рот ствол бананового дерева. Потом они открыли челюсти, когда они были готовы. Если бы они не сделали этого, челюсти сомкнулись бы, и их невозможно было бы раскрыть.

Тело того человека они похоронили в земле. А голову отнесли в жертвенное место вместе с другими головами.

Король вернулся в свою деревню, но вожди собирались каждый день. Весь день кто-нибудь говорил о нем: «Этот человек трогал мою жену! Этот человек преступник».

Все, что он делал, открылось. Секретов не осталось. Когда человек кого-то здесь убивает, его допрашивают открыто, в присутствии всех мальчиков и мужчин деревни, и всем известен суд.

Я не знаю, как это произошло, но один человек убил другого копьем. И они взяли этого человека и связали ему руки пальмовой веревкой. А потом они принесли убитого человека прямо на площадь, на рыночную площадь, понимаешь. А потом они послали известие королю – гремели барабаны. Короля приглашали в деревню, где он должен был вершить суд по этому делу. В Африке, понимаешь, если человек что-то украл или соблазнил чужую жену, вождь допрашивает его. Но если человек кого-то убил, посылают за королем, и он решает это дело. И когда этот человек пронзил грудь другого копьем, они послали за королем.

Старые люди, понимаешь, мудрые люди, они пошли в лес и собрали листья (они знали какие), а потом раздавили эти листья с водой. Они покрасили мертвого с головы до ног, чтобы он не испортился, пока не прибудет король. Может быть, король не сможет прибыть до следующего дня. Когда король прибыл, мой дед прибыл вместе с ним.

Мы узнали о приближении короля еще до того, как увидели его. Мы услышали барабан. Когда путешествует мелкий вождь, он идет тихо. Но когда прибывает король, понимаешь, барабаны гремят, чтобы все знали – прибывает король.

Той ночью все сидели с убитым, ели мясо и пили пальмовое вино и банановое пиво. На следующий день, понимаешь, прибыл король с вождями других деревень, которые помогали ему решить дело. И вождь нашей деревни вышел вперед, чтобы встретить короля. Потом он вернулся и убил коров и коз. В тот день начинать суд было слишком поздно, понимаешь. И они решили вершить суд на следующий день. Так они и сделали. Король сел на особый трон, который они принесли для него, и вождям других деревень тоже принесли стулья. Они сидели по рангу в разных местах вокруг площади.

Мертвый человек лежал на земле посередине, где все его видели. Человек, кто убил его, был привязан так, чтобы люди видели и его тоже. И они стали судить того человека.

Они спросили, почему он убил другого. Он сказал, что тот учинил жужу против него, и его посевы погибли, а коровы постоянно болели. Король сказал:

– Если этот человек учинил жужу против тебя, почему ты не сказал вождю и старосте деревни? Почему ты не сказал королю? Разве ты не знаешь, что у нас есть закон для тех, кто учиняет жужу? Ты не должен был убивать этого человека.

И они говорили, и все вожди говорили, и они тоже задавали ему вопросы.

В Африке есть закон, и ни один человек не может нарушать этот закон или уклоняться от закона. Если ты убил кого-то, ты тоже умрешь. Они убьют тебя. Поэтому король сказал:

– Я выслушал всех, но у этого человека не было причины убивать другого. Поэтому он должен умереть.

Тот человек поднялся. Он не плакал. Он не говорил. Он просто смотрел на короля. Потом все вожди собрались вокруг короля и говорили, но никто не знал, что они говорят, только они сами. Потом все вожди вернулись и снова заняли свои места. Потом начали играть барабаны. Большой барабан, Ката кумба, барабан с голосом человека, начал говорить. И человек, который был инсибиди, начал танцевать. Они вывели убийцу в центр площади. Инсибиди танцевал. В танце он смотрел в глаза короля и в глаза всех вождей. Один из них даст ему знак. Никто не знал, кто даст ему знак. Они решили это, когда шептались между собой.

Палач танцевал, пока не увидел жест руки. Тогда он приблизился к убийце и коснулся его груди концом мачете. Он снова танцевал и в следующий раз коснулся его шеи ножом. Он в третий раз коснулся убийцы, и другие мужчины вскочили, схватили убийцу, взяли пальмовую веревку и привязали его к убитому лицом к лицу, чтобы он не мог пошевелиться.

Когда палач коснулся убийцы своим ножом, это был знак, что он уже мертв. Поэтому они обвязали веревку вокруг его шеи и вокруг шеи убитого. Они обвязали веревкой его тело и тело убитого. Они связали руки убийцы и убитого одной веревкой. Его ноги связали с ногами человека, которого он убил. И они оставили его так. Его нос касался носа мертвого. Его губы касались губ мертвого. И так его оставили.

Король и вожди говорили о других вещах и смотрели, как корчится убийца.

Иногда, когда человек силен, а тот, кого он убил, мал, человек может подняться и пройти немного с телом. Но если труп тяжел, он так и будет лежать, пока не умрет.

Если он просит воды, никто не смотрит на него, потому что он мертв с того момента, как мачете в первый раз коснулся его. Они говорят:

– Зачем мертвецу вода?

Если он просит ослабить веревки, никто не смотрит на него. Они говорят:

– Зачем развязывать мертвеца? Другой мертвец не плачет, так почему же плачет этот?

И они оставляют его так.

Но люди смотрят, пока он не умрет. Долго ли? Иногда он умирает на следующий день. Иногда через два или три дня. Долго он не живет.

Люди терпят запах лошади, коровы и других тварей, но человек не может терпеть в ноздрях своих запах гниющего тела.

Глава III

Когда они судили человека, который украл волос леопарда, настало время срезать траву, чтобы она не глушила кукурузу. Прежде чем трава высохла и ее можно было сжечь, мой дед заболел в своей деревне. Как он заболел, Куджо не знает. Я был маленьким тогда и не знаю, почему он умер.

Но Куджо знает, что отец взял его с собой в деревню своего отца. Я не видел его, после того как он умер. Они сразу же похоронили его, чтобы ни один враг не смог увидеть его лицо и повредить его духу. Они похоронили его в доме. Они разрыли глиняный пол и похоронили его. На земле Африки мы говорим:

– Мы жили с тобой, когда ты был жив. И мы не можем жить с тобой, когда ты умер.

Поэтому они хоронят человека в его доме.

Гроб ставят так, словно он здесь. Люди приносят ему подарки и кладут их в гроб. Первая жена стоит в головах. Когда кто-то приходит, она плачет. Она плачет и поет песню. Другие жены приходят и плачут с ней.

Когда мы пришли, главная жена моего деда поднялась от изголовья гроба и сняла покрывало со своего лица. Другие жены тоже сняли покрывала. Главная жена, она плакала очень громко и говорила:

– Прошло сорок лет, как он женился на мне, а теперь вы видите меня вдовой. Только вчера он заботился о своих женах и детях, а сегодня он лежит, и ничего ему не нужно!

Отец мой сказал:

– Земля съедает все лучшее.

И потом он тоже заплакал. Главная жена плакала с ним, и другие жены плакали и громко кричали:

– Айай, айай, айай!

Главная жена сказала:

– Он был хороший человек.

И мой отец сказал:

– Это правда, все знают это.

Потом мы сели на пол, жены закрыли лица и успокоились.

Люди жалели, что он умер. Они приносили подарки и смотрели на гроб. Они пили пальмовое вино и печально пели ему песню: «О тодо о ва нло я ли Оурран, к-нии рара, к-нии роро».

Потом кто-то еще пришел, и главная жена поднялась и снова стала плакать. Было очень грустно. Они видели, что головы всех жен обриты. Они видели, что жены закрыли лица. Понимаешь, все очень грустили.

Первая жена плакала и говорила:

«Как давно мы поженились?

А теперь я всего лишь вдова.

Муж, который знал, как заботиться о женщинах,

Муж, который знал, как построить дом,

Муж, который знал все секреты женщин,

Муж, который знал все, что нужно,

И давал без просьб и настояний —

Как давно мы поженились?

А теперь я всего лишь вдова».

Они называли моего деда смелым человеком и восхваляли его. А потом они плакали и пели другую песню:

«Кто уронил лист с дерева дат

(сладкий кустарник),

Мы все еще чувствуем его запах.

Кто убил нашего мужа,

Мы никогда не забудем».

Жены так плакали каждый раз, когда кто-то входил. Когда никто не входил, они сидели спокойно. Два года они будут вдовами. Один год вода не будет касаться их лиц. Они будут умываться только слезами. На земле Африки женщины так оплакивают мужа, понимаешь.

Весь день и всю ночь приходили люди, и каждый раз, когда кто-то входил, женщины плакали.

Коссула замолчал и задумался. Я знала, что он погрузился в воспоминания, и не хотела его тревожить, поэтому поднялась, чтобы уйти.

– Сегодня ты уходишь очень быстро, – заметил Коссула.

– Да, – кивнула я. – Я не хочу злоупотреблять твоим гостеприимством. Я хочу, чтобы ты позволил мне прийти и снова говорить с тобой.

– Я не против. Можешь приходить ко мне. Куджо любит компанию. А сейчас я пойду поливать виноград. Если найдешь на дереве спелые персики, можешь взять домой.

Я приставила к дереву лесенку и поднялась, чтобы сорвать несколько розовых персиков. Куджо увидел меня у ворот и вежливо попрощался.

– Не приходи до следующей недели. Мне нужно полоть сорняки в саду.

Глава IV

Между моими визитами к Коссуле прошло шесть дней, и я начала беспокоиться, захочет ли он снова говорить со мной. Отправляясь на юг, я купила два вирджинских окорока и один решила взять с собой. Коссула был очень доволен – он ничего не сказал, но я видела выражение его лица, и этого было достаточно. Ветчина была только для него. Для нас я привезла большой арбуз, прямо со льда. Мы разрезали его пополам и стали есть от сердцевины до корки.

После этого нужно было облегчиться, и Коссула проводил меня к баптистской церкви Олд-Ленд-Марк – он служил там сторожем.

Арбуз, как многие чудесные вещи в этой жизни, слишком быстро закончился. Мы избавились от балласта и вернулись на крыльцо.

– Ты хочешь, чтобы я еще больше рассказал тебе о том, что мы делали на земле Африки? Ты добрая. И я что-нибудь тебе расскажу. Сегодня слишком жарко, чтобы работать.

Моего отца звали О-ло-лоо-ай. Он не был богатым человеком. У него было три жены.

Мою маму звали Ни-фонд-ло-лоо. Она была второй женой. Это правильно. Я не буду говорить тебе, что я – сын главной жены. Это неправильно. Я сын второй жены.

У моей мамы был один сын до меня, а я был ее вторым ребенком. После меня у нее было еще четверо детей, но это не все дети, которых имел мой отец. У него было девять детей от первой жены и три от третьей. Когда девушки выходят замуж, они должны родить мужу много детей.

– А были у вас бесплодные женщины? – спросила я.

– Нет, у всех были дети от их мужа. Если у них нет детей, они идут говорить со стариками. Старики идут в буш, приносят листья, заваривают чай и дают девушке пить. А потом у них есть дети от их мужа. Но иногда женщина никогда не имеет детей. Куджо не знает почему.

В деревне я играл со всеми детьми моего отца (см. приложение № 1). Мы боролись друг с другом. Мы бегали, кто прибежит быстрее. Мы лазили на пальмы, где росли кокосы, и ели их. Мы ходили в лес, искали ананасы и бананы и ели их тоже. Знаешь, как мы находили фрукты? По запаху.

Иногда наша мама говорила, что хватит играть. Нам говорили:

– Хватит, хватит играть. Садитесь, и я расскажу вам истории о зверях, где они говорят, как люди. Куджо не знал времени, когда звери говорили, как люди. Старые люди говорили нам это. Куджо очень любил слушать.

– Я тоже люблю слушать истории, – улыбнулась я. – А ты помнишь сказки, которые рассказывала тебе мама?

– Я расскажу тебе сказку, когда придешь ко мне в следующий раз, – сказал Коссула. – А сейчас я расскажу тебе о Куджо, когда он мальчиком жил в Африке (см. приложение № 2).

Однажды вождь обратился к деревне. Он хотел видеть всех мальчиков, которые видели четырнадцать сезонов дождей. Я был очень рад, потому что думал, он пошлет меня в армию. Я видел почти пятнадцать сезонов дождей.

Но на земле Африки мальчиков долго учат, прежде чем они идут в армию. Понимаешь, когда мальчику четырнадцать, его начинают учить для войны.

Они не идут сразу сражаться. Сначала они учатся прятаться в буше, видеть все, но не показываться сами. Первые отцы (старейшины) берут мальчиков в путь на охоту. Иногда они возвращаются до наступления ночи. Иногда они спят в буше две-три ночи.

Они учатся ходить по следу. Они должны знать, идет добыча туда или сюда. Они учатся ломать ветки и поворачивать их так, чтобы найти дорогу домой. Они завязывают узел на длинном листе, чтобы те, кто позади, знали, куда идти.

Отцы учили нас находить место для дома (лагеря) и как мы должны срезать кору с самого большого дерева, чтобы тот, кто пойдет следом за нами, знал, что это хорошее место для ночевки.

Мы охотились много раз. Мы стреляли стрелами из лука. Мы точили копье, которым убивали зверей, и приносили их домой.

Я был так рад, что стану мужчиной и буду сражаться в армии, как мои старшие братья. Мне нравилось еще бить в барабаны.

Они учили нас петь боевую песню. Мы пели, когда шли в буше, словно отправлялись бить врага. Барабан говорил с нами, когда мы пели песню: «Офу, офу, тигги, тигги, тигги, тигги батим, офу, офу, тигги, тигги, тигги, тигги батим! Офу батик эн ко эссе!»

«Когда наступит день, петух прокричит. Когда наступит день, петух прокричит. Когда наступит день, петух прокричит. Когда петух разозлится и вскочит на крышу, мы порвем тот народ в клочья».

То есть смысл песни таков: «Когда мы придем туда, мы предъявим наши требования, и, если нас разозлят, мы атакуем народ, который злит нас».

Каждый год они учили нас войне. Но король Акиа говорил, что он не хочет войны. Он делал нас сильными, чтобы никто не пошел войной на нас. Мы знали секрет ворот – когда враг подойдет, а мы не узнаем, что он идет, мы можем спрятаться в буше, они никого не найдут и пойдут дальше. И тогда мы пойдем за ними и будем воевать, пока они все не умрут.

Четыре-пять сезонов дождей прошло так, и потом я вырос большой и сильный. Я мог бежать по бушу целый день и совсем не уставал.

Коссула замолчал и уставился на свою половину арбуза. Там оставалось еще немало красной мякоти и пара кварт[17] сока. Я посмотрела на свою половину. Там было больше мякоти, чем у Коссулы. От первой порции осталось лишь приятное воспоминание. Мы водрузили свои половинки на колени и принялись за арбуз. Солнце сильно пекло, поэтому наши движения были ленивы.

Арбузу, как и всему на этой земле, приходит конец. Пока мы ели арбуз, на нас опустилась долгая глубокая тишина.

Когда я смогла говорить, мне вспомнилось слово «жужу», и я спросила у Коссулы, что он об этом знает. Ему явно не хотелось отвечать на мой вопрос, но он все же сказал:

– Я расскажу тебе, что знаю про жужу. Что делают старики в доме жужу, я не знаю. Я не могу сказать тебе этого. Я был слишком мал. Этого мне не говорили. Я знаю, что все взрослые мужчины раз в год уходили на гору. Что-то нужно было сделать с погодой, но чем они там занимались, Куджо не знает. И это правильно. Я так и не узнал, что делали взрослые мужчины. Когда меня забрали из Африки, мне было всего 19 лет. Я прошел одну инициацию. Мальчик должен пройти много инициаций, прежде чем он станет мужчиной. Я прошел лишь один раз.

Однажды я был на рыночной площади и увидел красивую девушку. Она прошла мимо меня. Она была так красива, что я пошел за ней, но не говорил с ней. Мы не делаем это в Африке. Но она мне понравилась. Один старик увидел, что я смотрю на девушку. Он ничего не говорил мне, но пошел к моему отцу и сказал:

– Твой сын готов переступить порог. Он станет мужчиной и познает секрет мужчины. Готовь коз или корову и давай устроим пир для него.

И мой отец ответил:

– Хорошо.

Но сначала они не делали пир для меня. В Африке есть маленькая палочка на нитке, и, когда они заставляют ее быстро крутиться, она ревет, как лев или бык. У них было три такие палочки. Одна ревела, как «он», другая – как «она», а третью называли собакой, потому что она издавала звук, подобный лаю.

Ни одна женщина не должна слышать этого: если она услышит, то умрет. Поэтому они оставались внутри и крепко запирали дверь.

Меня привели в дом инициации[18]. Через какое-то время я услышал страшный рев за дверью, и они сказали мне:

– Пойди посмотри, что это.

Я вышел наружу и больше не слышал этого у двери. Рев раздавался из буша. Они велели мне пойти в буш и поохотиться. Как только я вошел в буш, чтобы узнать, что это такое, я услышал это за спиной. Я слышал это за собой, перед собой, повсюду, но я так и не нашел его. Мужчины играли со мной. А потом они привели меня на пир и рассказали секрет вещи, которая издает звук.

На пиру они велели мне сидеть и слушать внимательно. Они говорили мне:

– Ты ниже нас. Ты еще не мужчина. Все мужчины – отцы для тебя.

И там было много жареного мяса и вина, и все мужчины щипали меня за ухо, чтобы научить хранить секреты. А потом я получил павлинье перо, чтобы носить. На земле Америки я видел, многие жены носят павлиньи перья, но они не знают, что делают.

В земле Африки мальчик должен узнать много секретов и сохранить их, чтобы получить павлинье перо.

Глава V

Когда я получил павлинье перо, я подошел туда, где вождь говорил с мудрыми. Я надеялся, что они увидят Куджо и подумают, что он взрослый мужчина. Может быть, они позовут меня на совет. Отцы никогда не звали меня, но мне очень нравилось быть там и слушать, когда они говорили.

Мне нравилось ходить на рыночную площадь и смотреть на красивых девушек с золотыми браслетами на руках от ладони до локтя. Они очень нравились Куджо – когда они шли, они потряхивали руками, и браслеты звенели. Мне нравилось слушать – это было так красиво.

Однажды я увидел девушку, на которой очень захотел жениться, но я был слишком молод, чтобы брать жену. Но она мне нравилась. Я все время думал о ней. И тогда я пошел домой и сказал своим друзьям:

– Будьте осторожны с такой-то и такой-то девушкой.

Они посмотрели на меня, а потом спросили, будет ли эта девушка моей женой, когда я стану старше.

Однажды я был на рынке, и пришли трое мужчин странного вида. Они сказали, что пришли из Дагомеи и хотят видеть нашего короля. И король сказал, хорошо, он поговорит с ними.

– Ты знаешь короля Дагомеи? – спросили они.

– Я слышал о нем, – ответил Акиа.

– Тебе известны все его сильные имена, – сказали те люди из Дагомеи. – Ты знаешь, он получил одно имя, Тенге Маканфенкпар, камень, который невозможно царапать ногтем! Ты знаешь, как они говорят о нем: «Кини, кини, кини, Лев Львов». Другие говорят: «Зверь сломал зубы свои, зло свершилось в буше». (Имеются в виду соседние племена, которые ощутили на себе остроту зубов Дагомеи.) Этот король послал нас к тебе сказать, что он хочет быть добрым. А ты должен послать ему половину твоего урожая. Если ты не пошлешь, он пойдет войной.

Король Гелеле Ма’Ньяонзи «Величина, которой не поднять» взошел на трон в 1858 году. Гелеле стал преемником своего отца, Гезо, в возрасте 38 лет. Старший его брат, Годо, был лишен престола из-за пьянства.

«Король Гелеле был шести футов росту и походил на царя людей – без нежности сердца и слабости разума» (Бертон, «Миссия к Гелеле, королю Дагомеи»).

Наш король Акиа’он сказал: «Разве ваш король не слышал сильного имени Акиа’он? Разве не знает он, что меня называют Пастью Леопарда? И что он схватит, он никогда не выпустит. Скажите ему, что урожай не мой. Он принадлежит народу. Я не могу послать урожай народа королю Дагомеи. У него много земли. Пусть перестанет охотиться на рабов у других народов и растит собственный урожай».

Королю Дагомеи эти слова не понравились, но Акиа’он был так силен, что он «побоялся начать войну. И стал выжидать».

«Короли Дагомеи утверждали, что никогда не воевали с более слабыми соседями без повода. Они могли начать войну, если наказания соседей народ требовал три года подряд» («Форбс», «Дагомея и дагомейцы»).

«Если соседний народ был богат, это уже считалось достаточным оскорблением, чтобы дагомейцы потребовали немедленного объявления войны» («Форбс», стр. 7).

«Король Дагомеи Гелеле говорил, что, когда умер его отец, король Гезо, он получил послание от короля Таккоя Акиа’она: «Весь народ поистине радуется; море высохло, и мир увидел дно Дагомеи». Гелеле совершил набег на Таккой, убил Акиа’она и водрузил его череп на модель корабля, и это означало, что здесь достаточно воды, чтобы королевство плыло и дальше, и что если отец мертв, сын его еще жив» (Бертон, «Миссия к Гелеле, королю Дагомеи», стр. 225–226).

Маловероятно, чтобы слабый король рискнул послать столь провокационное послание королю Гелеле.

Король Дагомеи, понимаешь, был очень богат – он ловил рабов. Он все время совершал набеги, хватал людей и продавал, поэтому у народа Дагомеи не было времени растить сады и добывать себе пропитание.

«Промышленность и сельское хозяйство не развивались. Мужчины нужны были для охоты за рабами» («Форбс», «Дагомея и дагомейцы»).

Может быть, король Дагомеи никогда и не совершил бы набега на таккой, но один предатель из таккоя пришел в Дагомею. Он был очень плохим человеком, и король (таккоя) сказал:

– Уходи из этой страны.

Тот человек хотел высокий пост в армии, поэтому он пошел прямо в Дагомею и сказал королю:

– Я покажу тебе, как захватить таккой.

Он выдал им секрет ворот.

И вот так, понимаешь, они пошли на нас войной, но мы не знали, что они идут воевать с нами. Они шли всю ночь, а мы спали в своих постелях. Мы ничего не знали.

На рассвете, когда народ спал, мы проснулись от шума. Народ Дагомеи сломал Большие ворота. Я еще не проснулся. Я был в постели. Я слышал, как они ломали ворота. Я слышал крики солдат, когда они рубили ворота. Я выскочил из постели и выглянул на улицу. Я увидел великое множество солдат с французскими ружьями и большими ножами. Они хватали женщин и солдат тоже, и они бегали с большими ножами и кричали. Они хватали людей и резали им шеи большими ножами, отрывая головы от шей. О боже! О боже!

Я видел, как быстро они убивали людей! Старики пытались убежать из дома, но они падали мертвыми у дверей, и солдаты-женщины отрезали им головы. О боже!

Куджо заплакал. Руки он скрестил на груди так, что пальцы касались плеч. Рот и глаза у него были широко раскрыты, словно он все еще видел эту жуткую картину.

– Все бежали к воротам, чтобы спрятаться в буше, понимаешь. Некоторые не добежали до ворот. Женщины-солдаты хватали молодых и связывали им руки. Не было мужчин, равных по силе женщинам-солдатам из Дагомеи. Одни отрезали головы. Другие выламывали челюсти тем, кто еще не умер. О боже, боже, боже! Бедные люди, которым выломали нижнюю челюсть! Я бежал к воротам очень быстро, но мужчины Дагомеи были уже там. Я бежал к другим воротам, но они были и там. Они окружили всю нашу деревню. Они стояли у всех восьми ворот.

Мне показалось, что у одних ворот никого не было, и я поспешил туда, чтобы убежать в буш. Но люди Дагомеи были и там. Как только я выбежал из ворот, они схватили меня и связали мне руки. Я умолял их отпустить меня к моей маме, но они не обращали на меня никакого внимания. Они связали меня вместе с остальными.

Пока они ловили меня, король моей страны вышел из ворот, и они схватили его. Они видели, что это король, и очень радовались. Так, понимаешь, они отвели его в буш, где король Дагомеи ждал с другими вождями, когда таккой будет разрушен. Когда он увидел нашего короля, он велел своим солдатам привести менялу слов[19]. Когда меняла слов пришел, он сказал:

– Спроси этого человека, почему он осмелился выступить против Льва Дагомеи?

Меняла передал эти слова нашему королю.

Акаи’он слушал. А потом он сказал королю Дагомеи:

– Почему ты не сражаешься как мужчина? Почему ты не пришел при свете дня, чтобы мы могли встретиться лицом к лицу?

Меняла передал эти слова, чтобы король Дагомеи знал, что он сказал. И тогда король Дагомеи сказал:

– Вставай к своим людям, чтобы идти в Дагомею. Чтобы все народы видели, что я победил тебя и продал Акиа’она в рабство.

Акиа’он сказал:

– Я не пойду в Дагомею. Я рожден королем таккоя, где до моего рождения правили мой отец и его отцы. Когда я стал мужчиной, я стал правителем. Я умру королем, но не буду рабом.

– Ты не пойдешь в Дагомею? – спросил король Дагомеи.

– Нет, не сойду я с земли, где я король, – ответил Акиа’он.

Король Дагомеи больше ничего не сказал. Он посмотрел на солдат и указал на короля. Одна женщина-воин вышла вперед с мачете и срубила голову короля, и подняла ее с земли, и подала королю Дагомеи.

Когда я увидел, что король мертв, я попытался убежать от солдат. Я попытался скрыться в буше, но солдаты схватили меня, прежде чем я туда добрался. О боже, боже! Когда я думаю о том времени, то стараюсь больше не плакать. Мои глаза не плачут, но слезы текут внутри меня все время. Когда те люди схватили меня, я кричал имя моей мамы. Я не знал, где она. Я больше не видел никого из своей семьи. Я не знал, где они. Я умолял солдат отпустить меня найти свою семью. Солдаты ответили, что они не слушают стонов и слез. Король Дагомеи пришел за рабами, чтобы продать их. И они связали меня в одном ряду со всеми остальными.

Солнце только поднялось.

Весь день они заставляли нас идти. Солнце было таким жарким!

Король Дагомеи ехал в паланкине[20], и вожди с ним, у них тоже был паланкин. Я же, несчастный, шел. Солдаты Дагомеи связали нас в ряд, чтобы никто не сбежал. В руках они несли головы людей, убитых в таккое. Некоторые несли две-три головы – несли с собой в Дагомею.

Я так тосковал по своему дому, что ничего не ел в тот день. Но когда нам дали воды, я был рад.

«Единственной особенностью при дворе были три больших калабаша, поставленных в ряд на земле перед королем и чуть левее его. В калабашах хранились реликвии трех вождей и сорока королей, которых Гелеле убил в первые два года своего правления (1858–1860), и их редко убирали с глаз короля.

Европеец мог бы подумать, что это подделки, но в Африке все было не так. Король сказал мистеру Моррису: «Если я попаду в руки врагов, то хотел бы, чтобы со мной обращались с тем же достоинством, пример коего я являю».

Первый череп принадлежал Акаи’ону, королю аттако (такко, таккой). Это нигерийское племя было уничтожено три года назад. Белоснежный и отполированный череп был установлен на модели корабля из тонкой меди. Модель имела фут длиной, две мачты, палубы, якорь и четыре отверстия с каждой стороны. Пара отверстий располагалась на приподнятом юте. Король Гелеле уничтожил таккой, потому что король Акаи’он якобы оскорбил память его отца, умершего короля Гезо» (Бертон, «Миссия к Гелеле, королю Дагомеи», стр. 225–226).

Перед закатом мы пришли в деревню. Над бушем я увидел красный флаг. Король Дагомеи послал солдат с менялой слов в деревню, и вождь выехал в паланкине и говорил с королем. Потом он опустил красный флаг и поднял белый. О чем они говорили, Куджо не знал. Но вождь принес королю подарок – ямс и кукурузу. Солдаты развели костер, сварили еду и ели. А потом мы пошли дальше. Король отправлял послание в каждую деревню по пути.

Той ночью мы спали на земле, а король и вожди повесили гамаки на деревья и спали в них. Ничто не могло причинить им вред на земле. Я же, несчастный, спал на земле и плакал. Я не привык спать на земле. Я думал о своей семье и плакал. Я плакал всю ночь.

Когда поднялось солнце, мы поели и двинулись к Дагомее. Король посылал послания во все деревни, которые мы проходили, и вожди выходили. Если они поднимали красный флаг, это означало, что они не собираются платить дань Дагомее. Они говорили, что будут драться.

Если же флаг был белый, они платили Дагомее столько, сколько те требовали. Если флаг был черный, это означало, что правитель мертв, а сын его недостаточно взрослый, чтобы занять трон.

На земле Африки, когда видят черный флаг, то не волнуются. Они знают, что можно победить в войне, когда противником никто не управляет.

Головы, которые несли солдаты Дагомеи, начали плохо пахнуть. Господи, как я хотел, чтобы они похоронили их! Я не хотел видеть головы моего народа в руках солдат, а от этого запаха меня тошнило.

На следующий день они устроили лагерь на целый день, чтобы солдаты могли прокоптить головы и те не портились дальше. О боже, боже, боже! Мы сидели и смотрели, как головы нашего народа коптятся на палках. Мы провели в этом месте девять дней. А потом мы вошли на землю Дагомеи.

Коссулы больше не было со мной на крыльце. Он сидел на корточках возле того костра в Дагомее. Лицо его исказила мучительная боль. Это была маска ужаса. Он забыл о моем присутствии. Он размышлял вслух и смотрел на лица мертвых, окутанные дымом. Его боль была настолько острой, что он больше не мог говорить. Он даже не заметил, что я собираюсь уходить.

Я постаралась ускользнуть как можно незаметнее. Я оставила его с этими мучительными воспоминаниями.

Глава VI

Барракун

Вследующий раз я пришла к Куджо в субботу. Он встретил меня вежливо, но не слишком сердечно – сорвал мне персики и постарался побыстрее от меня отделаться. Но я настаивала. В конце концов он сказал:

– Разве я не говорил тебе, чтобы ты не беспокоила меня по субботам? Мне нужно убраться в церкви. Завтра воскресенье.

– Но я пришла помочь тебе, Коссула. Можешь не разговаривать, если не хочешь.

– Спасибо, что пришла помочь мне. Отвези меня на машине в Мобил. Мне нужны семена турнепса[21], чтобы посадить в огороде.

Мы быстро навели порядок в церкви, и меньше чем через час мой «Шевроле» уже вез нас в Мобил, а потом обратно. У ворот я попрощалась с Куджо и договорилась увидеться с ним в понедельник.

В тот день он встретил меня очень тепло. Он буквально сиял от радости. Мне нужно было сначала рассказать ему о замечательной белой женщине из Нью-Йорка, которая заинтересовалась его историей.

– Я хочу, чтобы ты написала ей письмо в Нью-Йорк. Скажи ей, что Куджо благодарит ее всем сердцем. Я рад, что она послала тебя расспросить, что Куджо делал в своей жизни.

Я несколько минут рассказывала ему о той женщине, и слова мои явно были ему приятны, потому что он сказал:

– Я еще расскажу тебе о Куджо, как он был в Дагомее. Я расскажу тебе все. Она добра ко мне. Ты скажешь ей, что Куджо хотел порадовать ее. Она добра ко мне и к одинокому Куджо.

Нас привели в Дагомею, и я увидел дом короля. Я не помню все деревни, через которые мы проходили до места, где был дом короля, но я помню, мы проходили место под названием Эко (Меко) и Аджашай. Мы вошли в город, где был дом короля, и они называли его Ломей (Абомей или Канна). Дом, где жил сам король, понимаешь, был сложен из черепов. Может быть, он и не был сделан из черепов, но Куджо так показалось. О боже! Они вышли встречать нас и несли на палке белый череп. И те солдаты, что шли перед нами, несли свежие головы на длинных палках. Бил барабан, и многие вышли смотреть на нас. Казалось, весь мир бьет в барабаны. И так они привели нас в место, где у короля был дом.

«Город Абомей имеет восемь миль в окружности. Его окружает канава или ров, засаженный колючей акацией. У города шесть ворот, и на столбах водружены два ухмыляющихся черепа. На территории внутри каждых ворот лежат груды черепов, человеческих и звериных, даже слоновьих. По дагомейским меркам, каждый город должны окружать человеческие черепа» («Форбс», «Дагомея и дагомейцы»).

«Во дворце в Канне ножки трона покоятся на черепах четырех покоренных принцев» (Канот).

«Стены Данге-ла-корде окружены человеческими черепами на расстоянии двадцати футов» («Форбс», стр. 73).

От автора

Жители Нигерии и Золотого Берега рассказали мне, что у них есть обычай: воин должен принести домой головы всех убитых им в битве. Он не может рассказывать о своих победах, если не покажет головы. Мистер Эффиом Дьюк из Калабара, что в Нигерии, говорит, что, когда он был в Нигерии менее 15 лет назад, черепа были такими свежими, что на них даже сохранились волосы.

После они загнали нас в барракун (загон), и мы могли отдохнуть. Они дали нам кое-что поесть, но не очень много.

Мы оставались там три дня, а у них был праздник[22]. Все пели, и танцевали, и били в барабаны.

Мы оставались там не так долго, а потом нас погнали к эсоку (море). Мы прошли место под названием Будигри (Бадигри), а потом пришли в место под названием Двида. (Белые называли этот город Вида, но нигерийцы называли его Двида.)

Когда мы пришли на место, они загнали нас в барракун за большим белым домом и дали нам есть рис.

Мы оставались в барракуне три недели. Мы видели много кораблей в море, но не могли видеть хорошо, потому что белый дом стоял между нами и морем.

Но Куджо видел белых людей, и это было что-то, чего он никогда не видел прежде. В таккое мы слышали рассказы о белых людях, но белый человек никогда не приходил к нам.

Барракун, где нас держали, был не единственным загоном для рабов в том месте. Их было много, но мы не знали, кого держат в других загонах. Иногда мы перекрикивались и узнавали, кто и откуда. Но каждый народ сидел в своем барракуне.

Мы больше не тосковали. Мы были молоды, поэтому играли в игры и липли к ограде барракуна, чтобы увидеть, что происходит снаружи.

Когда мы пробыли там три недели, в барракун пришел белый человек. С ним были два дагомейца. Один – вождь Дагомеи, а другой – его меняла слов. Они выстроили нас в круги – по десять человек в каждом круге. Мужчины в один круг, женщины в другой. Белый человек смотрел и смотрел. Он смотрел на кожу, и ступни, и ноги, и в рот. Потом он выбрал. Каждый раз, когда он выбирал мужчину, то выбирал и женщину. Каждый раз, когда он брал женщину, то брал и мужчину. Так, понимаешь, он выбрал сто и тридцать человек. Шестьдесят пять мужчин и по женщине на каждого мужчину. Это верно.

Потом белый человек ушел. Я думал, он вернулся в белый дом. Но дагомейцы принесли нам еду и сказали, что нас забирают. Мы наелись до отвала. А потом мы плакали. Нам было грустно, потому что мы не хотели расставаться с нашим народом в барракуне. Мы тосковали по нашему дому. Мы не знали, что нас ждет, не хотели расставаться друг с другом.

Но они пришли, связали нас в ряд и повели за большой белый дом. Там мы увидели, как много кораблей в море. Куджо увидел и множество белых людей. Они разговаривали с солдатами Дагомеи. Мы увидели белого человека, который нас купил. Когда он увидел, что нас привели, он простился с вождем, сел в свой паланкин, и они понесли его через реку. Мы шли за ним прямо по воде. Вода доходила до шеи. Куджо даже подумал, что он утонет, но никто не утонул, и мы вышли на землю у моря. На берегу было много лодок с «многозатратными».

Так другие племена называли кроо. Кроо презирали, потому что они обычно служили носильщиками для белых. Их называли «многозатратными», потому что за деньги, которые платили одному достойному работнику, можно было нанять много кроо. Один белый торговец двинулся в глубь Африки, наняв множество носильщиков кроо. Пока он вел дела с местным королем, носильщики бродили по деревне и зашли на рыночную площадь. Девушки здесь, по обычаю, были обнажены выше талии. Мужчины кроо принялись щипать их за грудь. Когда о таком кощунстве узнали мужчины, они поспешили к королю. Тот велел белому торговцу немедленно убираться со своими носильщиками, а иначе их убьют. На это белый человек ответил, что местным не перебить его носильщиков – их так много, что они могут дать отпор всем местным мужчинам. Король спросил его: «Сколько стоит?» Этот вопрос можно было истолковать так: «Сколько они стоили тебе?» Но это был не вопрос, а насмешка: «Нам так же дешево убить их, как тебе их нанять». Если хоть один из твоих носильщиков ущипнет нашу девушку за грудь, все они умрут. Торговец все понял и приструнил носильщиков. История эта стала известна, и кроо стали называть «многозатратными».

Лодки доставляли людей и грузы на корабли и с кораблей на берег. Они постоянно сновали туда и сюда. На каких-то лодках были белые люди, на других – бедные африканцы. Человек, который купил нас, сел в лодку кроо и поплыл на корабль.

С нас сняли цепи и посадили в лодки. Куджо не знает, сколько лодок доставляли нас по воде на корабль. Я был в последней лодке. Они чуть было не оставили меня на берегу. Но когда я увидел в лодке моего друга Кеби, то захотел быть с ним. Я закричал, они повернули и взяли меня.

Когда мы были готовы сойти с лодки, «многозатратные» стали срывать с нас одежду нашей страны. Мы пытались спасти свою одежду, мы не привыкли обходиться без одежды. Но они сорвали с нас все. Они сказали: «Там, куда вы плывете, полно одежды». О боже, мне было так стыдно! Мы придем в землю Америки голыми, и люди скажут, что мы голые дикари. Они скажут, что мы не носим одежды. Они не узнают, что лодочники сорвали нашу одежду.

Печально известный работорговец Канот говорил, что рабов раздевали для поддержания чистоты и здоровья во время путешествия.

Скоро мы оказались на корабле, и они заставили нас лежать в темноте. Мы оставались там тринадцать дней. Они не давали нам достаточно еды. Я так хотел пить! Они давали нам немного воды два раза в день. О боже, боже, как же мы хотели пить! Вода была кислой. (По словам Канота, в воду обычно добавляли уксус, чтобы предотвратить развитие цинги.)

На тринадцатый день они вывели нас на палубу. Мы так ослабели, что сами идти не могли. Матросы брали каждого и водили по палубе, пока мы не смогли ходить сами.

Мы смотрели, смотрели, смотрели, смотрели – и не видели ничего, кроме воды. Откуда мы плыли, мы не знали. Куда мы плыли, мы не знали.

Корабль, на котором мы плыли, назывался «Клотильда». Куджо так страдал на этом корабле. О боже! Я так мучился в море! Вода, понимаешь, так шумела! Она рычала, как тысяча зверей в буше. Ветер так завывал над водой. О боже! Иногда корабль поднимался к небесам. Иногда он проваливался на дно моря. Они говорили, что море спокойное. Куджо не знает, ему казалось, что море постоянно движется. Однажды цвет воды изменился, и мы увидели острова, но мы не приставали к берегу семьдесят дней.

Однажды мы увидели, что цвет воды изменился, и в ту ночь мы пристали к земле, но с корабля не сошли. Нас снова послали вниз, а на следующее утро они принесли нам зеленые ветки деревьев, и мы, африканцы, поняли, что пути нашему приходит конец.

Мы были на воде семьдесят дней и долго лежали в трюме, но много дней были на палубе. Никто не заболел и никто не умер. Капитан Билл Фостер – хороший человек. Он не мучил нас и относился к нам на корабле хорошо.

Они сказали мне, что в воскресенье нас спустят с корабля, и велели вести себя тихо. Капитан Билл Фостер, понимаешь, боялся, что солдаты правительства из Форта-Монро захватят его корабль.

Ночью корабль снова плыл. Куджо не знал, что они делают, но они сказали мне, что они ведут корабль вверх по Спэниш-Крик[23] к Острову двенадцатой мили. Они спустили нас с корабля, и мы перешли на другой корабль. А потом они сожгли «Клотильду», потому что боялись, что солдаты правительства арестуют их за то, что они доставили нас из земли Африки.

Сначала они дали нам одежду, а потом повезли вверх по реке Алабама и спрятали нас в болоте. Но комаров было так много, что они нас чуть не съели. Поэтому они отвели нас к капитану Бернсу Мехеру и спрятали нас там.

Капитан Тим Мехер взял тридцать двух из нас. Капитан Бернс Мехер взял десять пар. Некоторых они продали вверх по реке в Бог-Читто. Капитан Билл Фостер взял восемь пар, а капитан Джим Мехер забрал остальных. Нам было жалко расставаться друг с другом. Мы плакали по нашему дому. Нас оторвали от нашего народа. Мы семьдесят дней плыли по воде из Африки, а теперь они разделяли нас. И мы плакали. Мы ничего не могли сделать – только плакать. Мы пели:

Э, еа ай еа, Ла на сай ву

Рай рай ай еа, на на сахо ру[24].

Наше горе было так велико, что мы не могли вынести его. Когда мне снилась моя мама, я думал, что умру во сне. О боже!

Коссула замолчал. Я видела, как в его глазах скорбь по былому постепенно сменяется осознанием настоящего. Он немного помолчал, а потом сказал:

– Я устал говорить. Иди домой и возвращайся. Если я буду все время говорить с тобой, кто будет работать в саду. Ты хочешь знать слишком много. Ты задаешь много вопросов. Давай, давай, иди домой.

Я не обиделась и тихо спросила:

– Когда я могу прийти снова?

– Я пришлю внука и скажу тебе. Может быть, завтра, а может быть, на следующей неделе.

Глава VII

Рабство

Меня взял капитан Джим. Он устроил нас на ночлег под домом. Не на земле, понимаешь. Дом был приподнят над землей, и внизу лежали кирпичи для пола.

Они дали нам постель и покрывало для постели, но не дали ничего, чтобы мы согрелись.

Они не заставили нас работать сразу же, потому что мы не понимали, что они говорят и как они поступают. Но другие показали нам, как собирать урожай в поле. Мы очень удивились, когда увидели мула, впряженного в плуг.

Капитан Тим и капитан Бернс Мехер заставляли своих людей много работать. У них был надсмотрщик с хлыстом. Однажды он ударил хлыстом одну женщину из моей страны, и все они прыгнули на него, вырвали у него хлыст и отхлестали его. Больше он никогда не пытался бить африканских женщин.

Работа была очень тяжела для нас, потому что мы не привыкли так работать. Но мы горевали не из-за этого. Мы плакали, потому что были рабами. По ночам мы плакали. Мы говорили, что родились и были воспитаны свободными людьми, а теперь мы рабы. Мы не знали, почему нас увезли из своей страны, чтобы так работать. Это было странно. Все вокруг было странно. Мы хотели говорить с другими цветными, но они не знали, что мы говорим. Некоторые смеялись над нами.

Капитан Джим, он хороший человек. Не такой, как его брат, капитан Тим. Он не хотел, чтобы его людей мучили и постоянно били. Он увидел, что у меня развалились ботинки, понимаешь, и сказал:

– Куджо, если это лучшие твои ботинки, я дам тебе другие!

Это так. Я не вру. Мы много работали на него, понимаешь, но он не относился к своим людям как его брат. У них было две плантации. Одна на реке Тенесоу, другая – на реке Алабама.

О боже! Как я рад, что они освободили меня! У нас не было достаточно покрывал для постели. Мы так много работали! Женщины – они тоже работали в поле. Мы же редко работали в поле. У капитана Джима было пять кораблей, которые ходили из Мобила до Монтгомери. О боже! Я так много работал! На каждой остановке, понимаешь, я загружал дерево на корабль. Они торговали лесом, понимаешь, а мы занимались погрузкой. О боже! Я так уставал. Не спал. Корабль тек, и мы постоянно качали воду! На палубе не было поручней, и ночью, если не быть осторожным, можно было упасть за борт и утонуть. О боже! Я так рад, что меня освободили.

Каждый раз, когда корабль останавливался у причала, понимаешь, надсмотрщик с хлыстом прыгал на причал и стоял на земле. Хлыст был пристегнут к его поясу. Он орал:

– Быстрее, быстрее, вы! Бежать быстро! Что, не можешь быстрее? У тебя слишком легкий груз! Быстрее!

Если бежал недостаточно быстро, получал удар хлыстом. Если брал недостаточно большой груз, получал удар хлыстом. О боже! О боже! Пять лет и шесть месяцев я был рабом. Я столько работал! Я видел все причалы. Я могу перечислить тебе все их названия.

Первая остановка после Мобила – Утес 21-й мили. Следующая – Честанг. Потом Устье Тенесоу, потом Фор-Ганз-Шортер, потом мы проходили Томбигби, дальше Монтгомери-Хилл, следующая Утес Чутоу, потом Гейн-Тейн, потом Тей-Крик, потом Демополис, потом Клайборн, потом Лоу-Пичтри, потом Аппер-Пичтри, потом Уайт-Блаффс, потом Блю-Блаффс, следующая за ней Йеллоу-Джекет. Здесь река мелеет, иногда приходилось стоять, ожидая прилива. Следующая за ней – Каоба, потом Сельма, потом Беар-Лендинг, потом Вашингтон, потом последняя – Монтгомери. Я помню все, понимаешь, но я не был там с 1865 года. Может быть, я что-то забыл. Не могу сказать, что никогда не забываю. Я так много работал. У нас ничего не было, чтобы спать, мы спали на полу. Иногда подъем был таким высоким, что нам приходилось рубить дерево на две, три части, чтобы доставить его к реке. Пароходы тогда не сжигали уголь. Они жгли дерево, и им нужно было очень мно-о-ого дерева!

Война приближалась, но мы не знали о ней, когда она началась: мы видели, как белые люди бегали туда и сюда. Они пришли в Мобил. Они пришли на плантацию. А потом кто-то сказал мне, что люди на Севере начали войну, чтобы освободить нас. Я был рад это слышать. Куджо не хотел быть рабом. Но мы ждали и ждали. Иногда мы слышали выстрелы. Но никто не приходил и не говорил нам, что мы свободны. И мы решили, что они воюют из-за чего-то другого.

Янки пришли в Форт-Морган, понимаешь. Они вели войну, и им ничего не доставляли. Бедняги, у них не было кофе, ничего. Мы мололи рис и делали кофе. Потом у нас не было сахара, поэтому мы клали патоку в кофе. Это невкусно, понимаешь, но никто ничего не мог сделать. Капитан Джим Мехер не хотел, чтобы мы голодали, понимаешь, и он велел нам убивать кабанов. Он сказал, что кабаны его, и мы его, и ему не нужны мертвые. Понимаешь, мы убивали кабанов, когда у нас ничего не было!

Когда мы были на плантации, то радовались воскресенью. В этот день у нас не было работы. И мы танцевали, как в земле Африки. Американские цветные, понимаешь, говорили, что мы дикари, и смеялись над нами, и ничего нам не говорили. Но Свободный Джордж, понимаешь, он был цветным и никому не принадлежал. Его жена, понимаешь, была свободной очень долго. И она готовила для креолов[25] и купила Джорджа, чтобы пожениться с ним. Свободный Джордж пришел к нам и велел не танцевать в воскресенье. Потом он рассказал нам, что такое воскресенье. Мы этого раньше не знали. В земле Африки никто не говорил нам о воскресенье. И тогда мы больше не танцевали в воскресенье.

Знаешь, как нас освободили? Куджо расскажет тебе. Корабль, на котором я был, стоял в Мобиле. Мы собирались идти в Монтгомери, но капитан Джим Мехер не пришел на корабль в тот день. Куджо не знает почему. Я не забыл. Это было 12 апреля 1865 года. Солдаты янки пришли к кораблю и ели шелковицу с деревьев, что росли рядом, понимаешь. Потом они увидели нас на корабле и сказали:

– Вы больше не можете здесь оставаться. Вы свободны. Вы больше никому не принадлежите.

О боже! Я был так рад! Мы спросили солдат, куда нам идти? Они ответили, что не знают. Они сказали, что мы можем идти куда хотим, ведь мы больше не рабы.

Слава Господу! Я так благодарен, что они освободили меня. Некоторые из нас были на пароходе в Монтгомери, и они пришли в Мобил и разгрузили пароход. А потом их тоже освободили.

У нас не было чемоданов, поэтому мы сделали узлы. У нас не было дома, и кто-то велел нам спать в сараях. И мы спали там, пока не нашли места, куда пойти. Куджо не горевал – он стал свободным человеком.

Глава VIII

Свобода

Когда нас освободили, понимаешь, мы были так рады. Мы сделали барабан и били в него, как в земле Африки. Люди моей страны пришли с плантации капитана Бернса Мехера из Мэгезин-Пойнт, и мы были вместе.

Мы были рады, что получили свободу, но потом, понимаешь, мы не могли остаться с теми, кто больше нами не владел. Мы не знали, где нам жить. Некоторые из нас женились, у них были жены и дети, понимаешь. Куджо еще не женился. В земле Африки, когда мужчина берет жену, он строит дом, где они живут вместе и где рождаются дети. Мы хотели построить дома для себя, но у нас не было земли. Где нам было строить наши дома?

Мы собрались вместе и говорили. Мы сказали, что нас привезли из-за моря и мы хотим вернуться туда, откуда пришли. Мы трудились в рабстве пять лет и шесть месяцев бесплатно. Теперь мы работаем за деньги и можем сесть на корабль и вернуться в нашу страну. Мы думали, что капитан Мехер и капитан Фостер должны вернуть нас домой. Но мы думали, что можем заработать деньги и сами купить билет. Мы сказали женщинам:

– Мы все хотим вернуться домой. Нам сказали, это стоит много денег, чтобы вернуться на землю Африки. Мы должны много работать и копить деньги. Вы тоже должны помочь. Вы видите красивую одежду, но не должны желать ее.

Женщины сказали нам, что они сделают все, чтобы вернуться в свою страну. И они сказали нам:

– Вы тоже видите красивую одежду, но тоже не должны желать ее.

Мы много работали и старались копить деньги. Но нужно было слишком много денег. И тогда мы решили остаться здесь.

У нас не было правителя. Никто не хотел быть отцом для остальных. У нас не было ни короля, ни вождя, как в Африке. Мы не могли иметь короля, потому что никто среди нас не был рожден королем. Они сказали нам, что в земле Америки нет королей. И тогда мы сделали главой Гумпу. Он был благородного рода в Дагомее. Мы злились на него, потому что король Дагомеи убил нашего короля и продал нас белому человеку. Но Гумпа ничего не сделал против нас.

Так мы объединились, чтобы жить дальше. Но мы сказали:

– Мы больше не в земле Африки, и у нас нет земли.

Мы говорили вместе и решили:

– Они увезли нас с нашей земли и заставили работать на себя пять лет и шесть месяцев. Мы пойдем к капитану Тиму и капитану Джиму, и они дадут нам землю, чтобы мы построили дома для себя.

Они сказали:

– Куджо, ты всегда хорошо говоришь. Скажи белым людям, что говорят африканцы.

Все африканцы много работали. Мы работали на лесопилке и мельнице. Некоторые из нас работали на железной дороге. Женщины тоже работали, чтобы помогать нам. Они работали на белых людей. Они ухаживали за садом, ставили корзину на голову и шли в Мобил продавать овощи. Мы плели корзины, и женщины продавали и их тоже.

Однажды, понимаешь, вскоре после того, как они велели мне поговорить о земле, чтобы мы могли построить наши дома, Куджо пилил лес на лесопилке. Это то место, где сейчас стоит школа. Капитан Тим Мехер пришел и сел на дерево, которое Куджо только что разрубил. Я сказал, что время поговорить о моих людях. Земля была нам очень нужна. Я чуть не плакал. Я перестал работать и смотрел, смотрел на капитана Тима. Он стругал щепки карманным ножом. Услышав, что топор больше не рубит деревья, он посмотрел и увидел, что Куджо стоит перед ним. Он спросил:

– Куджо, почему ты такой грустный?

– Капитан Тим, я горюю о моем доме, – сказал я ему.

– Но у тебя хороший дом, Куджо, – сказал он.

– Капитан Тим, большой ли город Мобил? – сказал Куджо.

– Я не знаю, Куджо, я никогда не был во всех углах.

– Если ты дашь Куджо весь Мобил, всю железную дорогу и все банки, Куджо не хочет этого, потому что это не дом.

Капитан Тим, ты привез нас из нашей страны, где у нас была земля. Ты сделал нас рабами. Теперь нас освободили, но у нас нет страны и нет земли. Почему ты не дал нам часть этой земли, чтобы мы могли построить себе дом?

Капитан вскочил на ноги и закричал:

– Дурак, ты думаешь, я дам тебе собственность? Я хорошо заботился о своих рабах и ничего им не должен! Ты больше мне не принадлежишь, так почему я должен давать тебе мою землю?

Куджо сказал Гумпе собрать всех людей и передал им слова капитана Тима. И они сказали:

– Хорошо, мы купим себе землю.

Мы много работали и копили, и ели хлеб с патокой, и купили землю у Мехера. Он не сбавил цену для нас даже на пять центов. Но мы все заплатили и купили землю.

Мы сделали Гумпу (африканец Питер) нашим главой, а Джейби и Киби стали судьями. А потом мы установили законы, как вести себя. Когда кто-то делал плохо, мы ставили его перед судьями и говорили ему, что он должен перестать, потому что это плохо. Мы не хотели, чтобы кто-то воровал, пьянствовал или причинял кому-то вред. Когда мы видели, что человек пьет, мы говорили: «Вот раб, который бьет своего хозяина». Это означало, что он купил виски. Виски принадлежал ему, и он должен был управлять им, но это виски управлял им. Верно, правда? Когда мы говорили человеку, что он делает неправильно, а он снова делал так, мы били его кнутом.

Мы купили землю, и разделили ее, и построили дома. Куджо получил один акр с половиной. Мы никому не платили, чтобы строить дома. Мы все делали вместе и строили дома друг для друга. И вот у нас были дома. Куджо поначалу не строил дом, потому что у него не было жены.

Нашу деревню мы назвали Африкан-Таун. Это потому, что мы хотели вернуться в землю Африки и понимали, что не можем. И мы сделали Африку там, куда они привезли нас. Гумпа сказал:

– Мой народ продал меня, а этот народ (американцы) купил меня. Мы живем здесь и должны здесь остаться.

Свободный Джордж всегда приходил помогать нам. Цветные, что родились здесь, ругались на нас и называли глупыми дикарями. Но Свободный Джордж был лучшим другом африканцев. Он говорил нам, что мы должны принять религию и ходить в церковь. Но мы не хотели смешиваться с другими, кто смеялся над нами, поэтому мы сказали, что у нас много земли и мы можем построить собственную церковь. Мы собрались вместе и построили баптистскую церковь Олд-Ленд-Марк. Это была первая церковь здесь.

Куджо отпустил меня, сказав отрывисто:

– Когда придешь завтра, отвези меня к заливу, чтобы у нас были крабы.

Глава IX

Свадьба

На следующий день я приехала и увидела, что Коссула уже ждет меня в своей потрепанной шляпе. К двери была прислонена грубая палка. Он взял ее, подошел к машине, и мы поехали. И он сразу же стал рассказывать о своей свадьбе.

– Абила, понимаешь, была из тех, кто пересек воду. Они назвали ее Сили в Америке. Я хотел, чтобы эта женщина стала моей женой. Она была не замужем, понимаешь, а у меня не было жены. Все люди из моей страны уже имели семьи.

Что же должен был сказать Куджо, чтобы эта женщина поняла, что он хочет жениться на ней? Я скажу тебе. Я скажу тебе правду, как все и было.

Однажды Куджо сказал ей:

– Я хочу, чтобы ты была моей женой. У меня никого нет.

– Чего ты хочешь от меня? – спросила она.

– Я хочу жениться на тебе.

– Если я стану твоей женой, ты сможешь заботиться обо мне?

– Да. Я могу работать для тебя. И я не буду тебя бить.

Больше я ничего не сказал. Мы поженились через месяц, после того как договорились между собой. У нас не было свадьбы. Было ли это в марте или в Рождество, я сейчас не помню.

Мы, понимаешь, жили вместе и делали все, что могли, чтобы между нами было счастье.

После того как мы с женой договорились между собой, понимаешь, мы искали религию и обратились. В церкви нам сказали, что это неправильно. Мы должны жениться по лицензии. В земле Африки, понимаешь, у нас не было лицензий. Мужчина и женщина договаривались между собой, а потом женились и жили вместе. Мы ничего не знали, что здесь нужна лицензия.

Потом мы поженились по лицензии, но с лицензией я не стал любить свою жену больше, чем любил ее без лицензии.

Она была хорошая женщина, и я всегда любил ее.

У меня и моей жены было шесть детей. Пять мальчиков и одна девочка. О боже! О боже! Мы были так счастливы. Бедный Куджо! Все оставили его! Я так одинок. Мы поженились за десять месяцев до рождения нашего первого ребенка. Мы назвали его Я-джимми, как назвали бы его в земле Африки. А для Америки мы назвали его Алек.

В Африке мы получаем одно имя, но в этом месте они сказали нам, что нужно два имени. Одно для сына, понимаешь, и одно для отца. И я добавил имя моего отца – О-лоо-лай – к моему. Но люди не могли запомнить такое длинное имя. Оно для них слишком сложное, как Коссула. И они назвали меня Куджо Льюис.

И тогда, понимаешь, мы стали давать нашим детям два имени. Одно, потому что мы не забывали наш дом, и другое для американской земли, чтобы его легко было называть.

Следующего ребенка мы назвали А-но-но-тоэ, а потом назвали его Джимми. Следующего мы назвали Поэ-ли-да-оо. Тоже мальчик. Потом у нас родился А-тенниа-а, и мы назвали его Дэвидом. А последнего мальчика мы назвали моим именем, Куджо, но его африканское имя Фиш-и-тон. А потом у моей жены родилась маленькая девочка. Ее мы назвали Эе-бев-о-сее, а американское имя Сили, как и у ее мамы.

Пока дети росли, американцы дразнили их и говорили, что африканцы убивают людей и едят их мясо. Моих детей называли глупыми дикарями и обезьянами.

Ну и, понимаешь, мои мальчики дрались. Они постоянно дрались. Нам с их мамой не нравилось, что наших детей называют дикарями. Это их обижало. И они дрались. Они дрались изо всех сил. Когда они били других мальчиков, их родители приходили в наш дом и говорили нам:

– Твои дети плохие, Куджо. Мы боимся, что они кого-нибудь убьют.

Куджо встречал их у ворот и говорил им:

– Вы видели гремучих змей в лесу?

– Да, – отвечали они.

– Вот, – говорил я. – Если вы обидите их, они укусят вас. Если ты знаешь, что змея может тебя убить, зачем ее обижать? Так же и с моими мальчиками, понимаешь. Если вы оставите их в покое, они никого не обидят!

Но они продолжали. Все время. Алек сделал то, Джимми – се, Поэ-ли третье. Дэвид – плохой мальчик. Куджо побил моего сына. Никто не говорил, что их дети сделали с африканскими дикарями. Они говорили, что мои дети не христиане. Они говорили, что дикари сделали с ними, словно у нас не могло быть никаких чувств и нас невозможно обидеть.

Мы, африканцы, старались воспитывать наших детей правильно. Когда они говорили, что мы глупы, мы собрались и построили школу. А потом из округа нам прислали учителя. Мы, африканцы, не стали, как другие цветные, ждать, пока белые люди захотят построить нам школу. Мы построили школу сами и попросили округ прислать нам учителя.

О боже! Я так люблю своих детей! Я изо всех сил старался быть добр к нашим детям. Моя крошка Сили, моя единственная девочка, она заболела. О боже! Я все сделал, чтобы спасти ее. Мы позвали доктора. Мы дали ей все лекарства, которые он велел купить. О боже! Я молился, я говорил Господу, что сделаю все, чтобы спасти жизнь моей девочки. Ей было всего пятнадцать лет. Но она умерла. О боже! Посмотри на ее надгробие, прочитай, что там написано. 5 августа 1893 года. Она родилась в 1878-м. У нее не было времени жить, прежде чем она умерла. Ее мама очень переживала. Я пытался просить ее не плакать, но я сам плакал.

Впервые в земле Америки смерть нашла дверь моего дома. Но мы прибыли из-за воды и знали, что она плывет на корабле с нами. И, когда мы строили нашу церковь, мы купили землю, чтобы хоронить нас. На холме, перед вратами церкви.

Теперь мы были христианами, поэтому мы положили нашу дочку в гроб и отнесли ее в церковь. И все пришли смотреть ей в лицо. Все пели «Мы встретимся за рекой». Я уже долго был в лоне церкви и знал все слова. Я произносил эти слова, но сердце мое не чувствовало этого. И в душе я пел: «О тодо а уа н-лау я-ли, оурран к-нее ра ра к-нее ро ро».

Мы похоронили ее на семейном участке. Она была такой одинокой там – она такая маленькая девочка, понимаешь, и я поспешил и построил ограду вокруг могилы, чтобы у нее была защита.

Мы долго тосковали о нашем ребенке. А потом пришла новая боль. Тот, кто называл себя помощником шерифа, убил нашего мальчика.

Он сказал, что он закон, но он не пришел арестовать его. Если мой мальчик сделал что-то плохое, он должен прийти и поговорить с ним, как мужчина. Если он за что-то злился на моего Куджо, он должен был драться с ним лицом к лицу, как мужчина. Он не арестовал его, потому что не был шерифом, и он не дрался с ним, потому что не был мужчиной. Он злился на моего мальчика, но боялся встретиться с ним. И, понимаешь, он спрятался в повозке мясника, подъехал к лавке моего мальчика, и Куджо вышел, чтобы обсудить дела. Этот человек, он прятался в повозке и оттуда застрелил моего мальчика. О боже! Он выстрелил моему мальчику в горло. Он не имел права стрелять в моего мальчика. О боже! Люди прибежали и сказали, что мой мальчик ранен. Мы принесли его домой, уложили в постель. У него была большая рана в шее. Он изо всех сил пытался бежать. О боже! Так больно видеть своего мальчика вот таким. Его маме было еще тяжелее. Он дышал все тяжелее и тяжелее. Я плакал, потому что Сили было так больно. Она стояла в изножье постели, понимаешь, и смотрела ему в лицо. Она без умолку твердила:

– Куджо, Куджо, Куджо, мальчик, пришпорь своего скакуна![26]

Он был тяжело ранен, но постарался ей ответить, понимаешь. Он сказал ей:

– Мама, я очень стараюсь!

Два дня и две ночи мой мальчик лежал в постели и дышал с хрипом. Мама не отходила от него. Она смотрела ему в лицо и твердила:

– Пришпорь своего коня, мальчик!

Он молился изо всех сил. Его мама молилась. Я молился, но он умер. Я плакал. Я хотел умереть вместо моего Куджо. Может быть, я молился неправильно, понимаешь, потому что он умер, когда я просил Бога сохранить жизнь моего мальчика.

Тот человек, который убил моего мальчика, сейчас он пастор часовни Хэй в Плато. Я пытался простить его. Но Куджо думает, что сейчас, когда он священник, он должен прийти и сказать мне, что его сердце изменилось. Он должен просить у Куджо прощения за то, что убил моего сына.

Прошло всего девять лет с того, как умерла моя девочка. Я все еще слышал, как по ней звонит колокол, и вот он зазвонил снова, по-моему Фиш-и-тону. Мой бедный африканский мальчик, который никогда не видел земли Африки.

Глава X

Коссула узнает закон

Они ничего не сделали человеку, который убил моего сына. Он помощник шерифа. И я ничего не сделал. Я стал христианином. Я был болен. Я попал под поезд, понимаешь.

Куджо расскажет тебе, как он попал под поезд. Я расскажу тебе все как было. Куджо ничего не забыл. В марте, понимаешь, я занимался садом. Было 12 марта 1902 года.

Женщина, понимаешь, позвала меня вспахать ей поле. Она сказала:

– Куджо, я хочу, чтобы ты вспахал сад, и я посажу сладкий картофель. Я заплачу тебе.

Я согласился.

На следующее утро, понимаешь, я поднялся рано утром и вспахал сад для нее, чтобы, разделавшись с работой, можно было заняться своим садом. Я не закончил работу у нее, потому что жена позвала меня и стала ругать.

– Куджо, почему ты так тяжело работаешь еще до завтрака? – сказала она мне. – Это неправильно. Ты заболеешь. Я давно приготовила тебе завтрак. Иди есть.

Я пошел домой с Сили и позавтракал. А потом я подумал, что собирается дождь, и решил посадить свои бобы. Я позвал жену, понимаешь, пойти в поле со мной и помочь мне сажать бобы.

– Куджо, зачем ты зовешь меня в поле? – сказала она. – Я не умею сажать бобы.

Я велел ей идти и бросать бобы, а я буду их закапывать. Она пошла со мной, и я показал, как это делать. А потом она сказала:

– Куджо, тебе вовсе не нужно было, чтобы я кидала бобы. Просто ты не можешь работать, чтобы женщины не было рядом. Тебе нужна компания.

– Верно, – сказал я.

Нам не хватило бобов, и я пошел на рынок и попросил у торговца ранние бобы, но у него их не было. И тогда, понимаешь, я купил жене немного мяса и пошел домой. Потом я накормил лошадь, а жена готовила. Пока я ухаживал за лошадью, пошел дождь. Я остановился и стал думать. Я не знал, смогу ли купить бобы в Мобиле или нужно подождать. Я решил пойти за бобами и попросил жену дать мне деньги.

Она положила три доллара на полку над очагом. Я спросил:

– Сили, почему ты даешь мне так много денег? Мне не нужно три доллара.

– Потрать сколько нужно и принеси оставшиеся обратно, – сказала она. – Я знаю, что ты не станешь впустую тратить деньги.

Я запряг лошадь и поехал в Мобил за бобами. Я купил бобы и развернулся ехать домой.

Я приехал на угол Гавермент-стрит и Коммон. Там проходил путь железной дороги ЛН, понимаешь. Когда я подъехал к путям, посередине дороги очень медленно ехал вагон. Я пропустил вагон. И когда я его пропустил, то выехал на пути.

И тут поезд поехал прямо на меня. О боже! Я кричал, чтобы они остановились, потому что я на путях, но они не остановились. У них был такой двигатель, понимаешь.

Поезд врезался в повозку, ударил меня и повредил мой левый бок. О боже! Лошадь вырвалась и убежала. Мой сын Дэвид нашел ее на следующий день и привел домой.

Люди видели, как поезд ударил меня, слышали, как я кричал, чтобы они остановились. Они подняли меня и отнесли к доктору. Он дал мне морфин. Белая женщина на Гавермент-стрит видела, что произошло. Она поняла, как мне тяжело. Когда я добрался до дома, она прислала мне корзину и навестила меня. Она сказала, что железная дорога не имела права разбивать мою повозку и причинять мне такую боль. Я провел в постели четырнадцать дней. Они сломали мне три ребра. Они не звонили в колокол. Они не свистели. Та женщина сказала, что пойдет в компанию. И она пошла в офис ЛН. Мужчина там сказал ей:

– Мы не виноваты. Это случилось днем. Разве он не видел поезда?

Когда я смог ходить, та женщина сказала, что найдет мне адвоката и тот заставит компанию заплатить за мою болезнь и сломанную повозку.

И я отправился в офис адвоката Кларка. Он был хороший адвокат. Куджо сказал ему:

– Я не могу нанять вас. Я хочу, чтобы вы судились с компанией, и я отдам вам половину.

Адвокат подал в суд на компанию. В следующем (1903) году в январе меня вызвали в суд. Судья сказал:

– Первое дело сегодня – Куджо Льюис против ЛН, сумма иска 5000 долларов.

Я очень удивился и подумал: «Кто ему это сказал? Я не говорил ему, что хочу 5000 долларов».

Адвокат железной дороги сказал:

– Мы не собираемся ничего ему платить.

Адвокат Кларк тоже говорил. Он сказал, что я был ранен, что я никогда не смогу работать.

Они велели мне поднять рубашку и посмотрели на мой левый бок. И доктор сказал:

– Нет, Куджо больше не сможет работать.

И тогда адвокат Кларк сказал, что железная дорога должна заботиться обо мне – это их вина, что я так пострадал.

Адвокат железной дороги сказал, что ничего мне не заплатит. Он сказал, что все было днем. Разве у Куджо не было глаз, чтобы увидеть такой большой поезд?

Адвокат Кларк сказал:

– У них был колокол, но они не звонили. У них был свисток, но они не свистели. Железнодорожные пути проходят прямо через дорогу. Как город Мобил позволил, чтобы компания сделала дорогу такой опасной? И неужели они не заставят их платить, когда на их путях страдают люди?

Он говорил долго. А потом мы все вышли из суда и пошли обедать.

Я устал, я хотел пойти домой. Я пошел купить немного мяса на рынке, чтобы отнести Сили. Дэвид остался в суде. Он знал, какой рынок мне нравится, и отвел меня туда, а потом я пошел домой. Он вернулся и сказал:

– Папа, судья присудил тебе 650 долларов от компании. Адвокат сказал, что ты должен прийти завтра и получить свои деньги.

Я не смог прийти на другой день, но я послал Дэвида. Адвокат сказал слишком рано, приходи на следующей неделе. Я отправлял и отправлял, но Куджо так и не получил денег. В 1904 году в Мобил пришла желтая лихорадка, адвокат Кларк забрал жену и детей, сел на поезд и уехал в Нью-Йорк, чтобы не заболеть. Но до Севера он не добрался. Он умер в пути. Куджо так и не узнал, что случилось с деньгами. Непонятно, как я не умер, когда поезд наехал на меня. Я благодарен Господу, что жив и сегодня.

Люди видели, что я больше не могу работать, и они сделали меня церковным сторожем.

Глава ХI

В заливе мы встретили друзей Куджо, и они наловили нам замечательных голубых крабов. Мы расстались с этими людьми ближе к вечеру, пожелав им всего самого лучшего. По пути домой мы увидели перед лавкой замечательные поздние дыни и купили две. Одну дыню я оставила у него на крыльце, а другую забрала себе.

У ворот он окликнул меня:

– Приходи завтра есть крабов со мной. Мне нравится, что ты составляешь мне компанию!

На следующий день около полудня я сидела на его крыльце и ела крабов. Когда крабы кончились, мы стали разговаривать.

– Куджо расскажет тебе о своем мальчике, Дэвиде. Он такой хороший мальчик. Куджо не забыл тот день. Это была суббота перед Пасхой. Он пришел домой, понимаешь, а я подметал церковь. Я уже давно был церковным сторожем. Он спросил меня:

– Папа, где мама?

– Она дома, – сказал я ему.

Он пошел в дом, понимаешь, и спросил маму, что она готовит на ужин. Она сказала, что делает запеченную рыбу.

– Я так рад, что ты запекаешь рыбу. Накорми меня побыстрее.

– Когда это я кормила тебя раньше твоего Па? – спросила мама.

– Никогда, – сказал он.

– Иди умойся, пока Па не пришел ужинать, – велела она.

Сын прибежал ко мне и попросил поторопиться, чтобы он мог поесть. Он был голоден. Я колол дрова, и он взял топор и наколол дров сам.

– Ну же, сынок, я еще не настолько слаб. Я и сам могу наколоть дров!

– Нет, я не хочу, чтобы ты колол дрова, когда я здесь и я силен, – сказал он.

И он наколол дров и отнес их в дом, чтобы маме не пришлось носить их самой.

Потом мы ужинали, Дэвид помылся, и его мама достала ему чистую одежду, чтобы он надел. Он надел нижнюю рубашку, но верхнюю надевать не стал. Нижнюю рубашку он не застегнул, и мы с мамой видели его тело. Поэтому я сказал:

– Сынок, застегнись, чтобы твоя мама не видела кожу.

Он посмотрел на себя, а потом спросил:

– А кто первым увидел меня голым? Моя ма!

Он рассмеялся и оделся.

– Папа, мама, я еду в Мобил, – сказал он, – и пойду в прачечную. И тогда у меня будут чистые рубашки.

– Когда ты вернешься из города? – спросил я.

– Быстро, – ответил он. – Может быть, я поймаю машину и вернусь раньше.

И он ушел.

А потом мы услышали, как кто-то идет к дому. Они смеялись и разговаривали.

– Дэвид привел друга, – сказала Сили.

Я выглянул посмотреть, кто идет с Дэвидом, но это был не Дэвид.

Два человека пришли сказать мне:

– Дядя Куджо, твой мальчик умер в Плато.

Я сказал:

– Мой сын не в Плато, он в Мобиле.

А они сказали:

– Нет, поезд убил твоего сына в Плато.

– Как поезд мог убить моего Дэвида в Плато, когда он не там? Он пошел в Мобил забрать рубашки из прачечной. Он скоро вернется.

– Поезжай посмотри, Куджо, – сказала Сили. – Может быть, это не наш мальчик. Посмотри, кто умер.

– Где тот, кто умер и о ком вы говорите? – спросил я у тех людей.

– На железнодорожном пути в Плато, – сказали они.

И я, понимаешь, поехал с ними. Когда я приехал на место, вокруг стояла большая толпа.

Я прошел через толпу и посмотрел. У телеграфного столба я увидел тело мужчины. Головы не было. Кто-то сказал мне:

– Это твой мальчик, дядя Куджо.

– Нет, это не мой Дэвид, – сказал я.

Он лежал там, вдали от путей. Одна женщина посмотрела на меня и спросила:

– Куджо, кто это из твоих сыновей?

Она указала на тело. Я сказал ей:

– Это не мой сын. Мой мальчик пошел в город, а вы говорите, что он мертв.

Один африканец подошел и сказал:

– Куджо, это твой мальчик.

– Разве? Если это мой мальчик, где его голова? – спросил я.

Он показал мне голову. На другой стороне путей. А потом он отвел меня домой.

Кто-то спросил меня:

– Куджо, твой мальчик умер. Нужно ли мне звонить в колокол для тебя? Ты церковный сторож. Ты звонишь в колокол для всех. Хочешь, я буду звонить для Дэвида?

– Почему ты хочешь звонить для Дэвида? – спросил я. – Он не умер.

Тот африканец велел людям взять тело и принести его домой. Они сняли ставень, положили тело на него и принесли его к воротам Куджо. Ворота были слишком малы, и они подняли тело вверх и положили его на крыльцо. Я так волновался. Я так хотел, чтобы мой Дэвид вернулся из города и люди перестали говорить, что тело моего сына лежит на этой доске.

Они положили ставень на крыльцо, моя жена закричала и упала. Африканец снова сказал:

– Куджо, это твой мальчик.

– Если это мой сын, скажите мне, где голова, – сказал я.

Они принесли голову в коробке, и я посмотрел в лицо Дэвида. И тогда я сказал толпе:

– Уходите с моего крыльца! Уходите из моего двора!

Они ушли. И тогда я упал, разорвал рубашку и приложил руку к груди и почувствовал шрамы. И я понял, что это мой сын. Я сказал им звонить в колокол.

Моя жена взглянула в мое лицо, и она кричала, и кричала, и упала на пол, и не могла подняться. Я выбежал из дома и упал ничком в сосновой роще. О боже! Я лежал там. Мне было так больно. Мне было больно слышать, как Сили плачет.

Те, кто пришел из-за воды, пришли ко мне. Они сказали:

– Дядя Куджо, иди домой. Твоя жена хочет тебя.

– Скажите Сили, чтобы больше не кричала, – сказал я.

Я не мог выдержать этого.

Она обещала не кричать, если я вернусь домой. И я вернулся в дом. Я спросил друга:

– Где голова?

– Здесь, в коробке от печенья, – сказал он.

– Я хочу, чтобы ты приложил ее к шее и пришил, чтобы, когда утром придут люди, они не знали.

Мой друг пришил голову, чтобы не видно было, что она отрезана. И на следующий день, когда люди пришли смотреть в его лицо, казалось, что он спит.

Колокол звонил снова.

Наш дом был печален. Казалось, вся семья спешит уйти и уснуть на холме.

Поэ-ли был очень зол, что железная дорога убила его брата. Он хотел, чтобы я подал в суд на компанию. Я спросил:

– Зачем? Мы не знаем закона белых людей. Разве они заплатили нам, когда поранили меня? Суд сказал, что они должны заплатить деньги. Но они не сделали этого.

Мне было очень грустно. Поэли был очень зол. Он сказал, что помощник шерифа убил его младшего брата. Потом поезд убил Дэвида. Он хотел что-то сделать. Но я не чувствовал зла. Библия учит прощать. Поэ-ли сказал, что в земле Африки не так, как в Америке. Он не был в Африке, понимаешь, но слышал, что мы рассказывали ему, и он думал, что там лучше, чем здесь, где он. Я и его мама пытались поговорить с ним и успокоить, но он ничего не хотел слышать. Он сказал, что, когда он был ребенком, они дрались с ним (дети афроамериканцев) и называли его дикарем. Когда он стал мужчиной, они обманывали его.

Поезд ранил его папу и не заплатил ему. Его братьев убили. Он больше не мог смеяться.

А потом, понимаешь, он сказал, что пойдет ловить рыбу. Кто-то видел, как он шел к бухте Двенадцатой мили. Боже, боже! Он больше не вернулся.

Возникла печальная пауза. Я не могла ничего сказать. Мне оставалось только ждать, глядя на китайское дерево, чтобы не показаться слишком назойливой. Я чувствовала, что вторглась во что-то личное. Наконец Коссула вернулся в реальность.

– Прости, я не могу сдержать слез. Я так одинок без моего мальчика. Куджо знает, что в земле Америки не делают так, как те, кто пересек воду. Но я не могу сдержаться. Мой мальчик ушел. Его нет в доме. И он не лежит на холме рядом с мамой. Мы оба скучаем по нему. Я не знаю. Может быть, они убили моего мальчика. Это тайна. Столько людей ненавидели моего мальчика, потому что он был как его братья. Они не позволяли издеваться над собой, словно над собаками. Может быть, он где-то на земле Африки, как кто-то сказал. Бедный Куджо очень одинок без него, но Куджо не знает.

Я старался быть очень добр к Сили. Она мама, понимаешь, и она очень горевала по своим детям. Я всегда старался утешить ее, понимаешь, но когда мы потеряли двух детей, я не мог больше видеть ее такой, словно она вот-вот заплачет. В нашем доме остался только один сын, Алек, старший. Но он, понимаешь, женился и стал жить со своей женой. Мы построили ему дом прямо на нашем дворе, как в земле Африки.

Казалось, мы еще не наплакались. Мы плакали и плакали. В ноябре наш Джимми вернулся домой, и мне показалось, что он чувствует себя плохо. Я спросил его:

– Сынок, ты заболел? Я не хочу, чтобы ты шел на работу, когда плохо себя чувствуешь.

– Папа, со мной ничего не случилось, – сказал он. – Я чувствую себя хорошо.

Но на следующий день он вернулся домой больным, и мы уложили его в постель. Я сделал все, что мог. Его мама сидела с ним всю ночь. Мы вызвали доктора и сделали все, что он сказал. Но наш мальчик умер. О боже!

Я был добр к своим детям! Я хотел жить с ними, но они покинули меня один за другим. Они так спешили лечь вместе на кладбище. Он умер, держа меня за руку.

Когда мы вернулись с похорон, в доме никого не осталось, кроме меня и Сили. Дом был полон, но теперь он пуст. Мы старые люди, и мы знаем, что у нас больше не будет детей. Мы так одиноки, но мы знаем, что не можем вернуть мертвых. Когда плюешь на землю, плевок не вернуть. То, что земля съедает, она уже не отдает. И мы старались жить друг с другом и быть счастливыми.

Я все еще был церковным сторожем. Теперь это большая церковь. Мы называем ее Старой баптистской церковью, потому что она была первой в Африкан-Таун. Они построили другие баптистские церкви, но наша была первой.

Моя жена помогала мне всем, чем могла. Она не могла позволить мне мучить себя. Но у меня болел бок, куда ударил меня поезд.

В один день мы сажаем, в другой пожинаем плоды, и так идет жизнь.

Перед уходом я попросила у Коссулы разрешения сфотографировать его. Но он запретил мне возвращаться в течение трех дней. Корова повредила его ограду и съела картофельную ботву.

Фотографировать Коссулу я приехала жарким субботним днем.

– Я рад, что у тебя будет моя фотография. Я хочу увидеть себя. Когда-то давно меня кто-то фотографировал, но они так и не показали мне. Ты дашь мне фотографию.

Я согласилась. Он ушел в дом, чтобы переодеться. Когда он вышел, я увидела, что он надел лучший костюм, но снял ботинки.

– Я хочу быть таким, как в Африке, потому что именно там я хочу быть, – объяснил он.

Он попросил сфотографировать его на кладбище среди могил своих родных.

Один

Как-то ночью Сили проснулась и сказала мне:

– Куджо, проснись. Мне снились наши дети. Им холодно.

Я сказал, что она слишком много думает и ей нужно спать. Но мне было больно, потому что ноябрьская ночь 1908 года была очень холодной. Я вспомнил, как Сили поднималась к нашим детям, когда они были маленькими, и укрывала их одеялами, чтобы они не замерзли, понимаешь. На следующий день Сили сказала:

– Куджо, нам нужно пойти на могилы наших детей.

Я согласился, но мне не хотелось брать ее туда, потому что я боялся, что она будет волноваться из-за них. Я ушел в церковь и работал там, чтобы она забыла о кладбище. Когда я вернулся из церкви, то не нашел ее дома. Я поднялся на холм и увидел ее на семейном участке. Я видел, как она переходит от одной могилы к другой и укрывает их одеялами.

На следующей неделе жена покинула меня. Куджо не знает. Она не болела, но она умерла. Она не хотела покидать меня. Она плакала, потому что не хотела, чтобы я был одинок. Но она покинула меня и ушла к детям. О боже, боже!

Жена – это глаза души мужчины. Как я буду видеть теперь, когда у меня больше нет глаз?

В следующем месяце умер мой Алек. И я остался таким, каким прибыл из земли Африки. У меня не осталось никого, кроме невестки Мэри и внуков. Я сказал ей, что она жена моего сына и должна остаться в деревне и получить землю, когда я уйду к Сили и нашим детям.

Старый Чарли, он самый старый из тех, кто пришел из земли Африки. В воскресенье после того, как жена покинула меня, он пришел с другими, кто пересек воду, и сказал:

– Дядя Куджо, расскажи нам притчу.

– Хорошо, – сказал я. – Вы видите здесь Старого Чарли. Представьте, что он остановился здесь по пути в церковь. Он нес зонтик, потому что думал, что пойдет дождь. Он вышел из дома. Посмотрел на небо и решил, что дождя не будет. И он оставил его здесь у дверей и пошел в церковь. После проповеди он пошел домой, потому что думал, что зонтик в доме Куджо. Там он в безопасности. Он сказал:

– Я заберу его в следующий раз, когда пойду этой дорогой.

Когда он пришел домой, то сказал одному из своих детей:

– Пойди в дом Куджо и скажи ему, что я прошу прислать мне мой зонтик.

Зонтик красивый. Я хотел бы оставить его. Но я спросил у них:

– Правильно ли будет оставить зонтик?

Все они ответили:

– Нет, он принадлежит Чарли.

– Что ж, – сказал я. – Моя жена, она принадлежит Богу. Он просто оставил ее у моей двери.

Я благодарен людям из моей страны – они пришли ко мне, потому что знали, что я одинок. Они пришли и в другой раз и сказали:

– Дядя Куджо, расскажи нам другую притчу.

Я опустил голову на руки, потом поднял. (Характерный жест, когда Куджо начинал историю.) А потом я сказал:

– Я не знаю… Я и моя жена, мы ехали куда-то. Думаю, мы ехали в Маунт-Вернон. Кондуктор подошел к ней и спросил:

– Леди, где вы выходите?

Она ответила:

– В Плато.

Я посмотрел на нее и сказал:

– Почему ты говоришь, что сойдешь в Плато? Я думал, ты едешь в Маунт-Вернон со мной.

Она покачала головой. Она сказала:

– Я не знаю. Я знаю лишь, что сойду в Плато. Я не хочу покидать тебя, но я должна сойти в Плато.

Кондуктор свистнул один раз. Он свистнул второй раз, и моя жена сказала:

– Прощай, Куджо. Мне не хочется покидать тебя.

Но она сошла в Плато. Кондуктор подошел ко мне и спросил:

– Старик, где ты сходишь?

– В Маунт-Вернон, – ответил я.

Я все еще еду. Когда я доберусь до Маунт-Вернон, я больше не буду говорить с тобой.

Я два месяца провела с Коссулой, которого называли Куджо. Я пыталась найти ответы на свои вопросы. Иногда мы ели много персиков и разговаривали. Иногда мы ели арбуз и разговаривали. Однажды мы ели крабов. Иногда мы просто ели. Иногда просто разговаривали. А порой мы не ели и не разговаривали, и он просто прогонял меня. Ему нужно было работать в саду или чинить ограду. Он не хотел, чтобы его беспокоили.

Настоящее слишком драгоценно, чтобы позволять прошлому вмешиваться.

Но в целом он был рад мне, и мы стали настоящими друзьями.

Наша связь стала настолько крепкой, что он даже захотел проводить меня в Нью-Йорк. Мы простились печальным октябрьским утром. Я оглянулась и в последний раз увидела одинокую фигуру на обрыве над трассой. Он стоял перед своим домом над Кокрейн-Хайвей, над трассой, которая вела к одноименному мосту. Он хотел в последний раз увидеть меня. Он даже припас мне два персика – последние оставшиеся на дереве.

Переехав мост, я почувствовала, что он вернулся на свое крыльцо – в свой дом, полный мыслей. К своим воспоминаниям о полных девушках с позвякивающими золотыми браслетами, к своим барабанам, которые передают мысли людей, к пальмовым пирогам и ревущим, как быки, палочкам, к своим притчам.

Уверена, что он не боится смерти. Хотя он долго был христианином, но в душе он слишком язычник, чтобы бояться смерти. И все же он полон трепета перед алтарем минувшего.

Приложение

Приложение 1

Таккой или Аттако – детская игра

Игра на проверку памяти. Играют два игрока. Один игрок (А) садится на корточки перед чертежом на земле. Другой игрок (В), память которого проверяют, садится на корточки спиной к чертежу. В каждом из трех кругов между линиями кладут по зерну кукурузы. Каждая линия (1, 2, 3) имеет название:

№ 1 – А Кинджоу Ма Кинни

№ 2 – А-ба джа ле фон

№ 3 – А поон декре ад мееджи

Игрок А указывает на линию 1, и игрок В говорит: «А Кинджоу Ма Кинни». Игрок А указывает на линию 2, и игрок В говорит: «А-ба джа ле фон». Игрок А указывает на линию 3, и игрок В говорит: «А поон декре ад мееджи». Игрок А указывает на круг 1, и игрок В говорит: «Кукуруза». Игрок А убирает зерно кукурузы из круга и указывает на линию 1. Игрок В снова произносит название. Игрок А указывает на линию 2 и 3, а потом возвращается к кругу 1. Игрок В говорит: «Нет кукурузы». Игрок А указывает на круг 2, и игрок В говорит: «Кукуруза». Игрок А убирает зерно кукурузы из круга 2 и возвращается к линиям 1, 2 и 3, и игрок В снова называет их названия. Потом игрок А указывает на круг 1, и игрок В говорит: «Нет кукурузы». Игрок А указывает на круг 2, и игрок В говорит: «Нет кукурузы». Игрок А указывает на круг 3, и игрок В говорит: «Кукуруза». Игрок А убирает зерно кукурузы из круга 3, возвращается к линии 1 и проходит через все три линии и три круга, как раньше. Если игрок В помнит, что ни в одном круге не осталось кукурузы, тогда игрок А указывает на линию 1, и игрок В говорит: «А Кинджоу Ма Кинни». Игрок А переходит к линии 2 и 3, а потом к кругу 1 во втором ряду, и игрок В говорит: «Кукуруза». Игрок А убирает кукурузу и возвращается к линии 1 на первом уровне, проходит все пустые круги и пустой круг во втором ряду. Игрок В говорит: «Нет кукурузы». Игрок А переходит к следующему кругу, и игрок В говорит: «Кукуруза». Игрок А убирает кукурузу и снова проходит с первой линии и первого круга до конца. Игра повторяется, пока во всех двенадцати кругах не закончится кукуруза. Если игрок В ни разу не ошибется, у него хорошая память.

Другая игра похожа на бильярд и боулинг одновременно. Три мяча устанавливают в ряд, и игрок старается выбить их семью мячами. Верхний мяч из трех нужно выбить последним, седьмым брошенным мячом.

Приложение 2

Истории, рассказанные мне Коссулой

Вдоме Коссулы нет окон. Был холодный декабрьский день, и дверь была закрыта. Единственным источником света был очаг, где горели сосновые поленья. Не очень уютно, но ему этого достаточно. В стенах очага закреплены два металлических штыря, направленных вверх. Это африканский обычай, перенесенный в Америку. На этих штырях устанавливают вертела для сушки рыбы. Коссула много курит и часто выбивает свою трубку. У всех его трубок есть крышечки. Он сам сделал их, чтобы тлеющий табак не выпадал, когда он работает. Крышечки трубок – еще одно свидетельство самостоятельности простых людей, которые живут вдали от технического прогресса.

В железном котелке над углями что-то кипит. Мы попробовали жаркое – оказалось, что это очень вкусно. Это жаркое из разных сортов мяса, нарезанных довольно мелко.

Коссула снова разжег свою трубку.

– Хочешь, чтобы я рассказал тебе об Африке? Я все забыл. Я пробыл в Америке шестьдесят девять лет – в прошлом августе было. Это так долго. Я никому не рассказывал, я все забыл. Ты же не будешь злиться на дядю Куджо, если он что забудет, крошка? Я бы тебя не обидел ни за что на свете.

Я сказала, что не буду злиться, даже если он не вспомнит ни слова. Но в глубине души я молилась, чтобы он вспомнил. Мы долго сидели молча. Я рассказала ему несколько историй, чтобы дать ему возможность подумать, и он был очень рад. Наконец он повернулся ко мне, и лицо его озарилось.

– Я расскажу тебе такую историю…

Три человека, понимаешь, договорились, что не будут рассказывать друг другу о себе.

Однажды эти три человека сказали: «Мы не можем больше обходиться без мяса. Мы пойдем в лес, найдем корову и поделим ее».

Они охотились долго, пока не нашли жирную корову. И они убили ее, а потом собрались вокруг. Один сказал: «Я хочу заднюю ногу». Другой сказал: «Я хочу заднюю ногу». Третий сказал: «Я хочу заднюю ногу». (Коссула с широкой улыбкой повернулся ко мне, чтобы убедиться, что я поняла: все трое не могут получить по задней ноге одной коровы. Поняв, что я оценила сложность дилеммы, он очень обрадовался.) Они спорили, и спорили, и спорили. Один сказал: «Я тебя убью». (Очень выразительный угрожающий жест.) Другой сказал: «Я тебя убью» (Искренний смех и снова тот же жест.) Они стали драться и вышли на дорогу. Солдат увидел, что они дерутся, понимаешь, и спросил: «Эй, вы, почему вы деретесь?»

Один из троих сказал: «Если бы ты не пытался меня обмануть, я бы не обманывал тебя».

Солдат спросил другого, и тот сказал: «Если бы ты не пытался меня обмануть, я бы не обманывал тебя». И третий сказал то же самое. И тогда солдат отвел их к королю и сказал: «Я увидел трех человек, и они дрались. Но когда я спросил, почему они дерутся, они все сказали: «Если бы ты не пытался меня обмануть, я бы не обманывал тебя».

Король повелел привести их к нему и сказал: «Что произошло с вами троими?» Они сказали ему то же самое. (Искренний смех.) И тогда король сказал: «Они что-то сделали, но не хотят говорить. Эти люди крепко дружат». И тогда он дал им десять шкур, десять ботинок, десяток всего остального и отослал их прочь. Они вернулись и разделили корову между собой.

Коссула хохотал так, что слезы текли у него по щекам. Он похохатывал и после того, как история закончилась. Но в тот день мне не удалось уговорить его рассказать мне еще что-то.

– Приходи во вторник на следующей неделе, и я расскажу тебе что-нибудь, если вспомню. Но дядя Куджо стар. Я живу на земле Америки с 1859 года. Я все забыл.

Во вторник после Нового года я обнаружила Куджо в тоскливом настроении. Он снова вспоминал о своих умерших родных. Он говорил о своих сыновьях, плакал по своей жене.

– Я так одинок. Я потерял жену 15 ноября 1908 года. Мы жили вместе очень долго. Я женился на ней в Рождество в 1865 году. Она была мне хорошей женой.

Наступило долгое тяжелое молчание. А потом он повернулся ко мне и сказал:

– Старый Чарли – самый старый, кто приехал из Африки. Однажды в воскресенье, после того как жена покинула меня, он пришел и сказал: «Дядя Куджо, расскажи нам притчу».

Тогда я спросил их: «Сколько конечностей Бог дал телу, чтобы оно действовало?»

Они сказали: «Шесть: две руки, две ноги и два глаза».

Я сказал:

«Если отрезать ноги, у человека останутся руки, чтобы защищаться. Если отрезать руки, он сможет увидеть, откуда грозит опасность. Но когда человек теряет глаза, он не видит, что приближается к нему. Он кончен. Мои мальчики – это мои ноги. Моя дочь – это мои руки. Моя жена – это мои глаза. Она ушла, и Куджо кончился».

Было два часа. Коссула сказал, что ему нужно чинить ограду, пока не стемнело.

– Приходи ко мне, когда станет холодно.

Через два дня я сидела у его очага в доме без окон и смотрела, как он курит. Я рассказала ему пару историй, и он наконец улыбнулся и начал:

– Жил человек, понимаешь, и у него был сын. Шесть человек, понимаешь, следовали за ним постоянно. Долго это продолжалось, и старик сказал: «Сын, эти люди всегда в твоем доме. Знаешь ли ты, что шесть человек делают с тобой?».

«Они ничего не делают мне», – вот что ответил сын. Семеро они были вместе, пока он рос. И вот настало время ему жениться.

Старик хотел испытать этих шестерых. Когда сын женился, он спрятал девушку, взял быка, убил его и отпилил рога. А потом он устроил тушу так, что она стала похожа на девушку.

Потом он сказал сыну: «Иди, скажи друзьям, что ты женился на девушке прошлой ночью, и она умерла, и ты не хочешь, чтобы король знал. Пусть выроют могилу и похоронят ее. Наверное, она была слишком молода и никогда не знала мужчины».

И шестеро пошли копать могилу, но лишь двое остались копать, а четверо рассказали обо всем, и история эта дошла до короля.

Король послал за стариком и сказал ему: «Твой сын женился на девушке, где она?

«Она дома», – ответил королю старик.

«А где твой дом? – спросил король. – Я хочу видеть».

Король пришел с ним в дом, и старик показал ему девушку. «А что же ты похоронил?» – спросил король. Старик ответил: «Быка». Но король не успокоился, тогда старик разрыл могилу и показал королю быка. А потом рассказал ему, что задумал.

«Я спрашивал сына об этих шестерых, и он сказал, что они хорошие. Они спали и ели вместе с ним. Я хотел понять, насколько они дружны, поэтому убил быка».

Король сказал: «Ты мудр», и он заплатил тем двум, кто остался копать могилу и ничего не сказал, а тех четырех, которые все рассказали и предали своего друга, велел убить.

Обезьяна и верблюд

Однажды утукудум (ласка) пришла к дынному дереву, чтобы поесть фруктов. Верблюд всегда любил дыни. Когда он увидел ласку на дереве, он попросил ее сбросить ему немного плодов. Ласка сбросила ему плоды, а потом спустилась и ушла в свой дом.

Верблюд все еще хотел плодов, поэтому он остался. И вот на дынное дерево пришла обезьяна, чтобы поесть фруктов. Верблюд поспешил под дерево и попросил обезьяну сбросить ему немного. И обезьяна сбросила ему плоды.

Потом он попросил обезьяну сбросить ему больше, и съел их, и попросил еще и еще, пока обезьяна не устала. Она хотела спуститься и пойти домой поесть фруктов. Обезьяна сказала верблюду, что он слишком жадный. Если он хочет плодов, пусть сам лезет на дерево.

Верблюд очень разозлился, сказал, что обезьяна – злой зверь с безобразным красным задом и уродливым носом.

Обезьяна знала, что у нее безобразный нос, и она разозлилась на верблюда, который сказал об этом. И тогда она сказала, что у верблюда вообще нет зада.

Верблюд так разозлился, что потянулся к дереву, схватил обезьяну и утащил ее.

Шел он, шел и встретил носорога, и тот спросил: «Верблюд, как ты сумел поймать обезьяну?»

Верблюд ответил: «Пусть она сама тебе расскажет».

Обезьяна сказала: «Я залезла на дынное дерево поесть фруктов, а верблюд пришел и просил меня сбросить ему плодов. Я сбросила, потом сбросила еще и еще. А когда я устала и хотела пойти домой, он сказал, что я – зверь с уродливыми ноздрями и впалыми глазами. А я разозлилась и сказала, что верблюд – зверь без зада. Тогда он схватил меня и утащил».

Носорог сказал, что обезьяна не должна была так говорить о верблюде, и велел ему не отпускать ее. И верблюд потащил обезьяну дальше.

Потом они встретили леопарда, и он спросил: «Верблюд, как ты сумел поймать обезьяну? Она обидела тебя?»

Верблюд ответил: «Пусть она сама тебе расскажет».

Обезьяна сказала: «Я залезла на дынное дерево поесть фруктов, а верблюд пришел и просил меня сбросить ему плодов. Я сбросила, потом сбросила еще и еще. А когда я устала и хотела пойти домой, я сказала, что он ленивый зверь, который донимает других зверей, когда те приходят поесть фруктов. Пусть сам лезет на дынное дерево. А он сказал, что я невоспитанный зверь с уродливым красным задом. А я разозлилась и сказала, что верблюд – зверь без зада и у него нет хвоста, чтобы прикрыть то место, где должен быть зад. Тогда он схватил меня и утащил».

Леопард сказал, что обезьяна не должна была так говорить о верблюде, и велел ему не отпускать ее. И верблюд потащил обезьяну дальше.

Потом они пришли к дому ласки, и ласка сидела рядом. Она увидела верблюда с обезьяной и спросила: «Верблюд, как ты сумел поймать обезьяну? Она обидела тебя?»

Верблюд ответил: «Пусть она сама тебе расскажет».

Обезьяна сказала: «Я залезла на дынное дерево поесть фруктов, а верблюд пришел и просил меня сбросить ему плодов. Я сбросила, потом сбросила еще и еще. А когда я устала и хотела пойти домой, я сказала, что он жадный зверь, у которого такой зад, словно он напился каиньи (сильное слабительное). Он схватил меня и притащил сюда».

Ласке стало жалко обезьяну. Ведь она знала, как донимал ее верблюд под дынным деревом. И тогда она сказала: «Я буду судьей между вами». И оба сказали: «Хорошо, будь судьей между нами».

«Сначала, – сказала ласка, – ты, обезьяна, садись с правой стороны, а ты, верблюд, стой здесь, слева, пока я буду решать вопрос».

Оба сделали, как она сказала, и ласка какое-то время молчала. Потом она открыла рот: «Обезьяна, за то, что ты говорила так с верблюдом, я велю тебе прыгнуть на это дерево, а сама убегу в свою нору». И они сделали так, а верблюд остался ни с чем. А потом он ушел.

История Ионы

Очем ты хочешь, чтобы я рассказал? Об Ионе?

Кто такой пророк Иона, я не знаю. Я не могу рассказать тебе об этом.

Бог велел Ионе идти в Ниневию и сказать, что грехи их вопиют передо мной. Иона сказал: «Нет, я не пойду». Иона сказал: «Если я не пойду, он придет мучить меня, поэтому лучше мне уехать отсюда».

И тогда он, понимаешь, сел на корабль плыть в Джоппи – в страну, понимаешь, где Бог не достанет его. Слушай, так говорит Куджо, а он ничего не знает. Бог повсюду. И когда Иона сел на корабль плыть в Джоппи, Бог видел его. Бог видел Иону на корабле. И когда он поднялся на корабль, Бог смотрел на него (пристальный взгляд). Он видел Иону там.

Он видел Иону там, и тогда Бог пошел на восток и (жест отпирания и распахивания врат) отпер кладовую бурь, сказал буре: «Выходи» (царственный командный жест рукой), и началась буря. Потом Бог пошел на восток, открыл другую кладовую бурь (жест): «Выходи! Выходи оттуда!» Потом Бог пошел на север, отпер кладовую бурь и велел им выходить! Потом он пошел на юг, открыл другую кладовую бурь, и другая буря началась на юге. И бури сошлись! Все бури сошлись вместе, и кораблю некуда было плыть.

Вот так! Что сказал капитан? Я сейчас тебе расскажу. Капитан сказал: «Я не в первый раз плыву по морю. Что случилось?» И моряк сказал: «Капитан, здесь есть человек на корабле, и он заплатил за себя». Капитан сказал: «Где он?» Ему ответили: «Он в трюме корабля». И капитан сказал: «Скажите ему идти сюда».

Я скажу тебе, что сказали моряки, когда спустились в трюм корабля. Я скажу тебе, что они сказали Ионе. Они сказали: «О спящий, проснись от сна своего и воззови к своему Богу, иначе мы погибнем в море!»

Когда он пришел к капитану на палубу, капитан спросил: «Кто ты?» Он (Иона) ответил: «Я иудей, бегу от Бога». Капитан сказал: «Что должны мы сделать, чтобы море успокоилось?» Он ответил: «Сбросьте меня за борт». Капитан сказал: «Я не могу сделать это, пока мы плывем с тобой. Мы не хотим быть виновны в твоей крови».

Они бросили жребий, и жребий выпал Ионе. Бог устроил так, что рядом с кораблем проплывал кит с широко разинутым ртом. (Жест.) Когда они бросили Иону, кит поймал его и вез его в Ниневию три дня и три ночи. И когда он доплыл до Ниневии, то выплюнул его на берег. Не было тени на берегу, и Бог устроил так, чтобы вьющаяся лоза выросла над его головой для тени.

Иона не хотел идти (в Ниневию), тогда Бог послал червя, и тот подгрыз лозу (жест срубания, затем рука вверх). Бог сказал: «Иона, имя твое зовет». Он сказал ему: «Иди в Ниневию». Когда он пришел туда, то говорил сорок дней и сорок ночей, что Ниневия будет повержена.

И король сказал: «Это человек Бога – три дня и три ночи ни коровы, ни свиньи, ни мулы, ни куры не давали нам ничего есть. Никто не ел и не пил».

И тогда Иона пошел в горы, чтобы увидеть, как повержен будет город, но оказалось, что Бог благословил их. И тогда Иона разозлился: «Разве не ты, Бог, говорил, что хочешь уничтожить этот город?»

Бог сказал: «Иона, здесь семь тысяч женщин и детей в этом городе, которые не отличают добра от зла. Если ты думаешь, что я хочу уничтожить их, ты безумен».

Как долго Ниневия хранила благословение, я не знаю. На этом конец. Больше я ничего не знаю.

Как Авраам проверял верных

Унего был племянник по имени Лот – вот так. Были они родственниками. У них были слуги, которые смотрели за стадом. Однажды двое их слуг поссорились.

Авраам сказал Лоту: «Мы родственники. Это слуги ссорятся, и это не разрушит дружбы. А теперь пойдем направо и налево. Куда ты пойдешь?» Лот сказал Аврааму: «Я пойду в Содом и Гоморру. А куда пойдешь ты?» Авраам ответил: «Я пойду в землю Ханаанскую».

Так много греха было в Содоме и Гоморре, что Бог послал двух ангелов к шатру Авраама. Авраам увидел их и хотел склониться перед ними, а потом пошел и омылся и оделся, и сел перед ними, чтобы есть обед с ними. Когда они поели, то отправились в Содом и Гоморру.

Один ангел сказал другому: «Не будем скрывать дело наше от Авраама. Скажем ему, что мы делаем». И они сказали: «Авраам, знаешь ли ты, что мы идем в Содом и Гоморру, чтобы сжечь эти города до основания? Столько грехов совершили они перед Господом, что Бог решил сжечь их».

«Нет, – сказал Авраам. – Если я найду пятьдесят праведных, пощадите ли вы город?» – «Да, ради тебя», – сказали ангелы.

Авраам пошел в Содом и Гоморру и не смог найти пятьдесят праведных.

«Если я найду сорок праведных, пощадите ли вы город?»

«Да, ради тебя мы пощадим их», – сказали они.

Он дошел до двадцати пяти и не смог найти их. Когда он стал просить за десять, Бог не захотел слушать. Он отвернулся от него. Потом два ангела пришли в дом Лота и сказали ему: «Уходи отсюда и не оглядывайся».

Когда люди увидели, что дочери Сиона входят в дом Лота, они сказали Лоту: «Что они делают здесь?» Лот просил не беспокоить их. А потом вышел ангел и махнул рукой, и все эти люди ослепли. Потом они сказали Лоту: «Беги отсюда так быстро, как можешь, и не оглядывайся».

Жена Лота оглянулась и превратилась в соляной столп, и будет она такой до Страшного суда. Бедный Куджо, я не оглядываюсь, я смотрю вперед.

Женщина-лев

Утроих мужчин были женщины. Один сказал: «Если я доживу, чтобы жениться, то, когда у жены родится сын, он сядет на слона и поедет».

Другой сказал: «Если я доживу, чтобы жениться, то, когда у жены родится сын, он сядет на зебру и поедет».

Третий сказал: «Если я доживу, чтобы жениться на девушке, которую люблю, то, когда у нее родится сын, он сядет на льва, как на лошадь».

И люди сказали: «Как это может быть? Он не сможет сделать так, потому что прежде, чем он поймает льва, лев поймает его».

И он ответил: «Нет, нет!»

Он женился на девушке, и у них родился сын. Когда мальчик вырос, он научился бегать и метать копье рукой, понимаешь. Тогда тот человек пошел в лес и нашел двух маленьких львов. Но их мама ушла убить кого-нибудь, чтобы они ели. Тогда он взял двух львов, и убил одного, и забрал его шкуру и натянул на ограду в сад. А другого, понимаешь, он приковал за шею к дереву.

Мама-лев вернулась домой и не нашла своих детей. Она знала, что человек забрал ее детей.

Ей было больно, понимаешь, грудь ее набухла вот так. Она решила наказать человека, кто убил ее детей. И она превратилась в женщину, и многие мужчины видели, как она входила в деревню. Она была очень толстой и красивой, и все мужчины хотели жениться на ней.

Она несла сумку здесь (на бедре). Она сказала, что выйдет за мужчину, который бросит что-то в сумку.

Все стали кидать в сумку. Они кидали и кидали. Кто-то кидал слишком далеко, кто-то кидал слишком быстро. Никто не попал в сумку.

Человек, который поймал львов, стоял и смотрел, но не пытался бросить что-то в сумку. Он любил свою жену и не хотел больше жен. Женщина-лев увидела его и спросила: «Почему ты не бросаешь в сумку? Ты не хочешь, чтобы я была твоей женой?»

«Я не хочу кидать, – сказал он. – У меня уже есть жена».

Она сказала: «Но я хочу, чтобы ты бросил». Она умоляла его, пока он не взял что-то левой рукой и не бросил. Но это попало прямо в сумку, и она пришла с ним в его дом.

Когда они пришли в дом, она увидела шкуру на ограде сада и другого льва, прикованного к дереву. И все разбухло внутри нее. И она желала, чтобы настала ночь. Она пожелала, и в ту же минуту настала ночь.

Она легла в постель с тем человеком в ту ночь, но не спала. Он заснул. Но она ждала, чтобы убить его. Когда она увидела, что он уснул, она обратилась во льва и стала ходить по дому.

У того человека были собаки, понимаешь, и они знали, что она лев, и они знали, когда она поднимется, чтобы убить его. И когда она пошла, чтобы разорвать его, собаки залаяли и сказали: «Нет, нельзя! Нет, нельзя! Это наш хозяин, и если ты убьешь его, то не выйдешь из этого двора. Мы убьем тебя».

Она вернулась, легла рядом с человеком и разбудила его. Она сказала: «Муж мой, я не могу заснуть. Твои собаки так шумят, они не дают мне уснуть. Они хотят войти в дом и укусить меня. Посади их на цепь».

Он поднялся и посадил собак на цепь, как она сказала, а потом снова заснул. Она снова поднялась, но собаки услышали ее и стали говорить так громко, что она испугалась, что он услышит их. И она вернулась в постель и стала думать, что можно сделать, чтобы убить его.

Утром она сказала ему: «Я не могу остаться с тобой, потому что твои собаки не дают мне спать. Этим утром я пойду домой. Ты пройдешь со мной часть пути?»

Он сказал, что пройдет с ней часть пути. Он пошел взять свое охотничье копье, свой лук и стрелы, но она сказала: «Зачем тебе копье? Ты хочешь убить меня по пути? И стрелы тебе не нужны».

Он сказал ей, что всегда берет копье, когда идет в лес, но она плакала и говорила, что боится, что он хочет убить ее. И он оставил оружие. Тогда он взял свой охотничий нож, но она заставила его оставить нож. Тогда он взял свисток, понимаешь, и положил в свою рубашку, и взял девять яиц, чтобы есть в пути. И потом он пошел с ней.

По дороге они говорили. Она спросила его: «Если лев прыгнет на тебя, что ты сделаешь?»

Он сказал: «Я превращусь в оленя и быстро убегу».

«А если лев схватит оленя, что ты сделаешь?»

«Я превращусь в змею и уползу в землю».

«Но лев схватит тебя, прежде чем ты выроешь нору».

«Ну тогда я превращусь…» – он начал говорить, что превратится в птицу и взлетит на дерево, но тут раздался голос его отца: «Тсс!» И он сказал: «Я не знаю, что я сделаю тогда».

А потом они вошли в лес, и женщина извинилась и ушла в буш и оставалась там минуту – а потом большой лев вышел и бросился на мужчину. Он быстро придумал, что делать, превратился в птицу и взлетел на самое высокое дерево.

Лев раскрыл бок и выпустил девять мужчин с топорами, и открыл другой бок и выпустил еще девять, и они срубили дерево. Тогда человек дунул в свисток, чтобы собаки услышали его и пришли.

Мужчины изо всех сил рубили дерево. Лев ходил вокруг и ревел. Женщина-лев говорила, что сделает, когда дерево упадет. Когда дерево падало, тот человек уронил одно яйцо, и дерево встало вновь. А он свистел и свистел в свисток.

Одна молодая собака сказала другой: «Мне кажется, я слышу свисток хозяина – ты так не думаешь?»

Старая собака ответила: «Ложись и лежи! Ты всегда слышишь что-то, чтобы убежать в лес».

Потом молодая собака снова сказала, что слышит что-то, но старая собака сказала: «Нет, успокойся».

Дерево почти упало, и лев встал на задние лапы, чтобы схватить его, когда он упадет. Молодая собака снова сказала, что слышит свисток, и старая собака ответила: «Подожди, мне кажется, я тоже слышу что-то. Подожди минуту». Она прислушалась и сказала: «Это свисток хозяина! С ним что-то случилось. Дай мне войти в дом и влить лекарство в глаз».

Собака вошла в дом и влила лекарство в глаз, чтобы видеть весь свет.

«Ого, – сказал она. – Я вижу хозяина, и ему грозит ужасная опасность. Побежали».

Они прибежали к дереву быстрее всех на свете и убили льва и всех мужчин. Человек слетел с дерева и снова стал собой. Потом человек и собаки забрали все мясо, принесли его домой и бросили на двор. Потом человек вошел в дом со своей женой, но ничего ей не сказал, потому что старая собака сказала ему: «Если скажешь, умрешь».

Когда жена выглянула во двор и увидела все мясо, она сказала ему: «Где ты взял все это мясо?»

И он ответил: «Я охотился». Но не сказал ей, что собаки сплели корзины из прутьев сливы и принесли мясо домой. Собаки ходили на задних лапах, как люди, и несли корзины передними лапами.

Жена его сказала: «Ты никогда не принес бы все это мясо. Ни один человек не может принести столько. Это слишком много для одного человека. Скажи мне, кто принес это мясо для тебя».

Она весь день спрашивала его. Настала ночь, и он хотел лечь в постель. Жена сказала: нет, она не будет спать с ним, пока он не расскажет ей про мясо. Он сказал ей, и она спала с ним. Но на следующее утро она сказала собакам: «Почему вы не говорили мне, что можете нести мясо, как человек? Мне приходится мыть ваши миски и ухаживать за вами, а вы сами можете мыть свои миски и приносить их на место».

А потом тот человек умер, потому что сказал то, что собаки велели ему не говорить. И люди устроили большие похороны – три дня они прощались с ним. Его жена плакала и плакала, потому что из-за нее он умер, но люди пошли хоронить его. Но тут старая собака сказала: «Нет, подождите, пока придет его отец, – он ушел в путь». И они ждали еще три дня. А когда отец пришел, он втер лекарство в его глаза и пробудил его. И он прожил долгую жизнь после этого, а его сын сидел на льве, которого он принес домой.

Дебора Г. Плант

Дебора Г. Плант – независимый ученый, имеет степень по английской литературе и изучению Африки. Она – литературный критик, и ее особенно интересует жизнь и труды Зоры Нил Херстон.

Она написала несколько книг о Херстон. В книге «Каждая ванна должна стоять на собственных ножках: Философия и политика Зоры Нил Херстон» (Champaign: University of Illinois Press, 1995) она по-новому взглянула на философские идеи Херстон об индивидуализме и самостоятельности, которые опирались на учение Спинозы, труды Ницше, практические взгляды собственной матери и баптистские убеждения отца. Она стала редактором книги «Внутренний свет: Новые критические очерки о Зоре Нил Херстон» (Westport: Praeger, 2010), состоящей из 20 очерков различных исследователей жизни и творчества Херстон. Дебора Г. Плант написала книгу «Зора Нил Херстон: Биография духа» (Westport: Praeger, 2007), в которой исследовала духовный мир Херстон, нашедший отражение в ее книгах, фольклорных исследованиях и публикациях, в жизненном опыте, общественных проблемах, политической деятельности и даже в природе последних лет ее жизни и смерти. Плант закончила рукопись книги «Элис Уокер: Женщина нашего времени», в ней она исследовала философские идеи, которые определили жизнь, труды и политическую деятельность Элис Уокер. Дебора Г. Плант – основной спикер Национального фонда искусств и программ «Большое чтение». Она участвовала в программах «Их глаза видели Бога» в Брунсвике, Декатуре и в колледже Спелмана в Атланте, штат Джорджия. Она на протяжении нескольких лет была консультантом, сотрудником и спикером ЗораФест в Форт-Пирсе.

Дебора Г. Плант основала факультет изучения Африки в университете Флориды. Пять лет она возглавляла факультет и была профессором африканских исследований, пока не стала профессором английской литературы в 2014 году. В 2015 году Плант стала независимым ученым. Она продолжает преподавательскую работу и много пишет.

Она получила степень бакалавра гуманитарных наук в Южном университете (Батон-Руж), степень магистра французской литературы в университете Атланты и степень магистра и доктора английской литературы в университете Небраска-Линкольн.

Примечания

1

The Journal of African American History – журнал афроамериканской истории, ранее журнал негритянской истории, является ежеквартальным академическим журналом, освещающим афроамериканскую жизнь и историю. Был основан в 1916 году Картером Дж. Вудсоном.

2

Исторический музей Мобила собирает, сохраняет, охраняет и интерпретирует более 117 000 объектов – артефактов, которые содержат важную информацию о Мобиле и его прошлом, составляют культурное наследие города Мобил и будут продолжать оставаться бесценными источниками для нынешнего и будущих поколений граждан. Посредством программ, публикаций и выставок неизменно высокого качества музей поощряет открытие и понимание нашей общей истории.

3

Барракун – это тип казарм, исторически используемых для интернирования рабов или преступников.

4

The Journal of African American History.

5

Сражение при Аппоматтоксе произошло утром 9 апреля 1865 года и стало последним сражением, в котором участвовала Северовиргинская армия генерала Ли, и последним крупным сражением американской Гражданской войны (формально последним стало сражение у ранчо Пальмито).

6

Аболиционисты – сторонники движения за отмену рабства в США в XIX веке.

7

Янки – прозвище жителей Новой Англии.

8

Кроо – одно из негритянских племен Либерии, представители которого часто нанимались на европейские суда.

9

The Press-Register (с 1997-го по 2006 год известна как Mobile Register) – газета, выходящая трижды в неделю и обслуживающая юго-запад Алабамы, округа Мобил и Болдуин.

10

Бэттери-Гладден – маяк в бухте Мобил, который обозначал поворот в старом корабельном канале. Он был отключен в 1913 году и больше не существует.

11

Река Спаниш – это бывший поток пресной воды, который когда-то протекал через Бока-Ратон, штат Флорида. Первоначально она была известна как Лагуна Бока-Ратон, но поселенцы переименовали ее в Старую испанскую реку.

12

Селма – город в США, в центральной части штата Алабама, центр округа Даллас.

13

Мелия – род двудольных цветковых растений, включенный в семейство мелиевые, типовой род семейства.

14

Ямс – обобщенное название нескольких видов растений из рода диоскорея семейства диоскорейные. Овощная культура со сладковатым вкусом, похожа на картофель.

15

Фуфу – густая каша из толченых в ступе вареных корнеплодов маниока, ямса, батата или бананов-плантанов. Фуфу скатывают в маленькие шарики и проглатывают их целиком, едят вместо хлеба с супом или соусом.

16

Бушме́ны – собирательное название, применяемое к нескольким коренным южноафриканским народам охотников-собирателей, говорящим на койсанских языках и относимым к капоидной расе.

17

Единица объема, применяемая в США, Великобритании и других странах для измерения сыпучих или жидких объемов, равная четверти галлона. 1 американская кварта для жидкостей равна 0,9463 л.

18

Обряд, знаменующий переход индивидуума на новую ступень развития в рамках какой-либо общественной группы.

19

Переводчик. – Прим. ред.

20

Средство передвижения в виде укрепленного на длинных шестах крытого кресла или ложа, переносимого носильщиками.

21

Кормовая репа.

22

В мае и июне проводится фестиваль, посвященный торговле: с музыкой, песнями и танцами («Форбс», «Дагомея и дагомейцы», стр. 16).

23

Небольшая река в округе Сан-Матео, штат Калифорния.

24

Eh, yea ai yeah, La nah say wu

Ray ray ai yea, nah nah saho ru.

25

Этнические общности смешанного происхождения, образовавшиеся в колониальный период, главным образом в Америке, Африке и Азии.

26

Держись.

Content

Зора Нил Херстон
Барракун. История последнего раба, рассказанная им самим

Предисловие

Вступление

Глава I

Глава II Король прибывает

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI Барракун

Глава VII Рабство

Глава VIII Свобода

Глава IX Свадьба

Глава X Коссула узнает закон

Глава ХI

Один

Приложение

Приложение 1 Таккой или Аттако – детская игра

Приложение 2 Истории, рассказанные мне Коссулой

Обезьяна и верблюд

История Ионы

Как Авраам проверял верных

Женщина-лев

Дебора Г. Плант

Примечания