Николай Степанович Гумилев

Боевой путь поэта. Записки кавалериста

То лето было грозами полно,

Жарой и духотою небывалой,

Такой, что сразу делалось темно

И сердце биться вдруг переставало,

В полях колосья сыпали зерно,

И солнце даже в полдень было ало.

И в реве человеческой толпы,

В гуденье проезжающих орудий,

В немолчном зове боевой трубы

Я вдруг услышал песнь моей судьбы

И побежал, куда бежали люди,

Покорно повторяя: «Буди, буди».

Солдаты громко пели, и слова

Невнятны были, сердце их ловило:

«Скорей вперед! Могила так могила!

Нам ложем будет свежая трава,

А пологом – зеленая листва,

Союзником – архангельская сила».

Так сладко эта песнь лилась, маня,

Что я пошел, и приняли меня,

И дали мне винтовку и коня,

И поле, полное врагов могучих,

Гудящих грозно бомб и пуль певучих,

И небо в молнийных и рдяных тучах.

И счастием душа обожжена

С тех самых пор; веселием полна,

И ясностью, и мудростью, о Боге

Со звездами беседует она,

Глас Бога слышит в воинской тревоге

И Божьими зовет свои дороги.

Николай Гумилёв. Пятистопные ямбы (вторая редакция)

Предисловие

«Осенью 1914 года Гумилёв неожиданно сообщил, что поступает в армию. Все удивились, Гумилёв был ратником второго разряда, которых в то время и не думали призывать. Военным он никогда не был. Значит, добровольцем, солдатом?

Не одному мне показалась странной идея безо всякой необходимости надевать солдатскую шинель и отправляться в окопы.

Гумилёв думал иначе. На медицинском осмотре его забраковали, ему пришлось долго хлопотать, чтобы добиться своего. Месяца через полтора он надел форму вольноопределяющегося Л. Гв. Уланского полка и вскоре уехал на фронт».

Георгий Иванов

«Да, надо признать, ему не чужды были старые, смешные ныне предрассудки: любовь к родине, сознание живого долга перед ней и чувства личной чести. И еще старомоднее было то, что он по этим трем пунктам всегда готов был заплатить собственной жизнью» – так писал Куприн в посмертном очерке об одном из наиболее ярких и своеобразных поэтов Серебряного века Николае Гумилёве.

Николай Гумилёв. Фото М.С. Наппельбаума, 1918 год

Старые предрассудки были у Николая Степановича в крови и воспитывались в нем с детства. Поэт, чей «прадед ранен под Аустерлицем», был патриотом в самом возвышенном смысле этого слова. Когда Россия вступила в Первую мировую войну, он не мог остаться в стороне и пошел на фронт добровольцем.

В самом этом факте нет ничего необычного – в войне так или иначе приняли участие многие деятели культуры, кто по призыву, кто добровольцем. Достаточно вспомнить В. Катаева, С. Есенина, А Вертинского.

Однако Николай Гумилёв был одним из немногих, кто умел войну поэтизировать, и едва ли не единственным литератором, оставившим столь подробный и честный рассказ о своей службе в воюющей армии.

Его «Записки кавалериста», созданные в форме военного дневника в период службы поэта в лейб-гвардейском уланском полку, печатались в газетах и вызвали большой интерес у читающей публики. Но ни самому поэту, ни советским издателям в голову не пришло издать их отдельной книгой после окончания войны – время для таких публикаций было совершенно неподходящим. А потом и само имя Гумилёва попало под запрет, и все, что относилось к «империалистической войне», но не ругало ее и «старорежимную армию» не приветствовалось. Таким образом, в России первое издание «Записок кавалериста» появилось только в начале 90-х годов ХХ века в трехтомном издании сочинений поэта.

Зато в эмигрантских кругах «Записки» издавались достаточно часто и были популярны, как и сама фигура Гумилёва. Впрочем, нельзя не заметить, что в отношении эмигрантов к поэту было слишком много идеологии и политики и слишком мало подлинного интереса к его творчеству и богатейшему культурному наследию. Об этом честно, горько и жестко еще в 20-х годах ХХ века высказался литератор Андрей Левинсон:

«Мечут жребий о ризах мертвых поэтов. На собраниях в их память несется со всех сторон азартный крик: “Он наш!” – И каждый из торгующихся с шумом бросает на весы свои доводы.

В Николае Гумилёве чудо чьей жизни было в ее абсолютной растворенности, в поэтическом подвиге, любуются всего более монархистом; имена то и дело служат аргументом в споре, трамплином для ораторских порывов».

Так и «Записки кавалериста» очень долго не становились предметом серьезного изучения. Никому не приходило в голову взглянуть на них не только как на литературное произведение, но и как замечательный, в своем роде уникальный документ, который не только рассказывает боевой путь поэта и полка, в кортом он служил в период написания, но и позволяет более подробно изучить историю Первой мировой войны, показанной здесь глазами добровольца, не имевшего до поступления на службу никакого отношения к армии и военному делу.

Исследователем, взявшимся восполнить этот пробел, стал Евгений Евгеньевич Степанов. Именно ему мы обязаны «открытием», что все написанное в военном дневнике Гумилёва в точности соответствует документам, хранящимся в фондах Российского государственного военно-исторического архива.

Сопоставление рассказов Гумилёва с журналами боевых действий, донесениями, приказами, докладами показали абсолютную объективность и точность его описаний боев, разъездов, перемещений войск. Впрочем, Николай Степанович действительно отличался дотошностью и даже в лирике всегда сочетал полет фантазии со стремлением к максимальной точности. Что уж говорить о военном дневнике.

Гумилёв прекратил вести дневник с переходом в другой полк весной 1916 года и больше к нему не возвращался, вообще его интерес к военной теме постепенно ослабевал. Причиной тому была и накапливающаяся усталость, и отсутствие серьезных успехов нашей армии, и рутина окопных будней. Так называемая позиционная война выражалась для нижних чинов и младших офицеров в бесконечном сидении в окопах, перестрелках, неделях бездействия и выполнении всякой скучной и нудной работы, вроде заготовки фуража. Ну и просчетов командования, «тупых приказов» мог не видеть и не понимать только слепой.

Судя по воспоминаниям, Николай Степанович, написав все, что хотел, в дневнике, письмах, стихах, в дальнейшем практически ничего и никому не рассказывал о своих военных буднях. Даже его семья и близкие друзья не осведомлены о деталях его службы, количестве наград, названии полков и т. п. Это хорошо понимаешь, сталкиваясь с десятками противоречивых рассказов о том «как воевал Гумилёв».

Испытание войной поэт выдержал с честью. И хотя ему не суждено было узнать радость победы, очередную битву с самим собой он выиграл. Три боевые награды и офицерские погоны для добровольца и ратника второго разряда – более чем достойный послужной список.

Но важнее всего, что среди крови, грязи, жестокости и ненависти Николай Степанович остался рыцарем, верным старым предрассудкам.

В этой книге представлены «Записки кавалериста», текст которых соотнесен с архивными документами. Для удобства восприятия их выдержки вкраплены непосредственно в повествование.

Отличным дополнением к «Запискам» служит переписка Николая Гумилёва за 1914–1917 годы, его военные стихи и немногочисленные рассказы его сослуживцев.

Записки кавалериста

Вступление

18 июля 1914 года в 10 часов вечера Германия объявила войну России. 20 числа был объявлен «Высочайший указ о мобилизации».

В это время Николай Гумилёв был в Петербурге, на Васильевском острове, где он остановился у В. К. Шилейко[1] (5-я линия, 10). Вместе с В. Шилейко и С. Городецким[2] он присутствовал при разгроме германского посольства, участвовал в манифестациях, приветствовавших сербов. Решение идти на фронт пришло сразу…

24 июля в петербургских газетах были опубликованы «Правила о приеме в военное время охотников на службу в сухопутные войска, Высочайше утвержденные 23 июля».

Собрать все перечисленные в «Правилах» документы было непросто. Кроме того, для Гумилёва существовало еще одно препятствие к осуществлению задуманного, весьма серьезное.

Дело в том, что еще 30 октября 1907 года Николай Степанович был освидетельствован военной медицинской комиссией, признан не способным к военной службе и освобожден от воинской повинности по причине астигматизма глаз. Однако уже 30 июля 1914 года им было получено медицинское свидетельство, подписанное действительным статским советником доктором медицины Воскресенским:

Николай Гумилёв в форме вольноопределяющегося рядового лейб-Гвардии Уланского Ея Величества полка. 1914 год

«Сим удостоверяю, что сын Статского Советника Николай Степанович Гумилёв, 28 л. от роду, по исследовании его здоровья оказался не имеющим физических недостатков, препятствующих ему поступить на действительную военную службу, за исключением близорукости правого глаза и некоторого косоглазия, причем, по словам г. Гумилёва, он прекрасный стрелок».

31 июля 1914 года полицией Царского Села в лице полицеймейстера полковника Новикова Гумилёву было выдано свидетельство, удостоверяющее «об отсутствии опорачивающих обстоятельств, указанных в статье 4 сих правил»:

«Дано сие Сыну Статского Советника Николаю Степановичу Гумилёву, согласно его прошению, для представления в Управление Царскосельского Уездного[3] Воинского Начальника, при поступлении в войска, в том, что он за время проживания в гор. Царском Селе поведения, образа жизни и нравственных качеств был хороших, под судом и следствием не состоял и ныне не состоит и ни в чем предосудительном замечен не был. Что полиция и свидетельствует».

Анна Ахматова вспоминала о хлопотах Николая Степановича при поступлении на военную службу: «Это было очень длительно и утомительно».

Тем не менее, уже 5 августа 1914 года Гумилёв был в военной форме, в этот день его с Ахматовой на Царскосельском вокзале встретил А. Блок (об этом имеется запись в его записной книжке).

«…А вот мы втроем (Блок, Гум<илев> и я) обедаем на Царскосельском вокзале в первые дни войны (Гум<илев> уже в форме), Блок в это время ходит по женам мобилизованных для оказания помощи. Когда мы остались вдвоем, Коля сказал: “Неужели и его пошлют на фронт. Ведь это то же самое, что жарить соловьев”». (Записные книжки Ахматовой, с.672).

«Записные книжки» Блока: запись от 5 августа 1914 г.:

«Встреча на Царскосельском вокзале с Женей, Гумилёвым и Ахматовой…»

Как вольноопределяющийся, Гумилёв мог выбирать род войск. Его влекла кавалерия. Верхом он ездил прекрасно, всерьез тренировался еще до войны.

Что же до стрельбы, здесь очень помог опыт, приобретенный в африканских путешествиях. Когда по окончании обучения охотники сдавали экзамены, Гумилёв показал один из лучших результатов по верховой езде и стрельбе несмотря на то, что стрелял с левого плеча.

13 августа 1914 года Гумилёв был в Кречевицких Казармах, поселке под Новгородом. Приказом по Гвардейскому запасному кавалерийскому полку № 227 от 14 августа 1914 года Николай Гумилёв был зачислен охотником в 6-й запасной эскадрон. Более месяца шло обучение.

В сентябре к нему приезжала Ахматова[4].

Этот полк готовил кавалеристов для гвардейских кавалерийских полков, составлявших 1-ю и 2-ю гвардейские кавалерийские дивизии.

Гумилёв был определен в 1-й маршевый эскадрон Лейб-Гвардии Уланского Ея Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полка, который отправился на позиции 23 сентября.

Эскадрон прибыл в полк 30 сентября. Приказом № 76 по Л.-Гв. Уланскому полку от 30 сентября 1914 года прибывшие нижние чины и вольноопределяющиеся рядового звания (всего 190 человек) зачислены на жалованье согласно аттестату за № 4512 от 24 августа 1914 года.

В приказе № 76 по Уланскому полку от этого числа сказано:

«§ 2. Прибывших нижних чинов 1-го маршевого эскадрона унтер-офицерского звания – 2, из которых один сверхсрочной и один действительной службы, младших унтер-офицеров – 28, вольноопределяющихся унтер-офицерского звания – 3, ефрейторов – 20, фельдшеров – 2 и нижних чинов и вольноопределяющихся рядового звания – 124, зачислить на жалованье согласно аттестата за № 4512 от 24 августа 1914 года».

Именно эта дата занесена в известный «Послужной список» Николая Гумилёва, и ее ошибочно считали датой его прибытия в полк. Лейб-Гвардии Уланским полком командовал полковник (с I января 1915 г. – генерал-майор) Дмитрий Максимович Княжевич.

В полку было шесть эскадронов, первый эскадрон обозначался как эскадрон Ея Величества (ЕВ). Командовал этим эскадроном ротмистр князь Илья Алексеевич Кропоткин, и в этот эскадрон был зачислен Николай Гумилёв.

К моменту прибытия поэта Лейб-Гвардии Уланский полк, в составе 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии, уже участвовал в боях, совершил длительный поход по Восточной Пруссии, впервые перейдя границу 27 июля 1914 года.

Самый тяжелый, но победный бой был 6 августа под Каушенами, за этот бой были награждены более 80 человек.

Однако первый прусский поход закончился неудачно. 2-я Армия попала в окружение, 1-я Армия, в состав которой входила 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия, понесла меньшие потери, однако 30 августа 1914 года Лейб-Гвардии Уланский полк вынужден был отступить за пределы Восточной Пруссии. 9 сентября 1914 года Уланский полк, как наиболее уставший, был временно выведен из состава дивизии и отправлен на отдых. На это время полк был расквартирован в г. Россиены (теперь Литовская Республика, г. Расейняй). Именно там и началась боевая военная служба поэта.

Первым документальным свидетельством пребывания Гумилёва в действующей армии является письмо Ахматовой, отправленное 7 октября 1914 года.

С описания первого боя начинаются «Записки кавалериста» Николая Гумилёва.

Принято считать, что «Записки кавалериста» – это отдельные корреспонденции, описывающие разрозненные боевые эпизоды, в которых участвовал Гумилёв. (Некоторые публикации сопровождались подзаголовком: «От нашего специального военного корреспондента»).

Однако подробное изучение архивных материалов, связанных с боевыми действиями Л.-Гв. Уланского полка на протяжении 1914–1916 годов, позволяет сделать вывод, что «Записки кавалериста» с самого начала были задуманы автором как документальная повесть, рассказывающая обо всех главных событиях первого года его участия в войне. Фактически «Записки кавалериста» описывают весь период военной службы Гумилёва в Лейб-Гвардии Уланском полку.

Точность описания, с одной стороны, и большие временные сдвиги между событиями и датами публикации их описаний («запаздывание» составляло от 3 до 10 месяцев) позволяют утверждать, что с первых дней своего пребывания в Уланском полку Гумилёв вел подробный дневник (как и ранее, во время африканских путешествий).

Хотя судьба военного дневника неизвестна (как и судьба большинства африканских дневников Николая Степановича), однако почти весь он и составил «Записки кавалериста», печатавшиеся в газете «Биржевые ведомости» на протяжении почти года: с 3 февраля 1915 года по 11 января 1916 года прошло 17 публикаций.

Разбиение «Записок» на главы было сделано для удобства публикации. Отдельной главой считается все, что было опубликовано в одном номере газеты. «Записки кавалериста» печатались очень неравномерно. Если обратить внимание на даты, можно сделать вывод, что тексты для публикаций в газете доставлялись в редакцию лично автором, а не посылались почтой с фронта, как иногда утверждают.

Как уже сказано, глава I появилась в утреннем выпуске газеты «Биржевые ведомости» 3 февраля 1915 года. В конце января Гумилёв приезжал на несколько дней в Петроград. 29 января 1915 года газета «Петроградский курьер» рассказала о вечере поэтов в «Бродячей собаке» 27 января, на котором свои военные стихи читал Гумилёв. Затем в публикациях был трехмесячный перерыв, а за период с 3 мая по 6 июня 1915 года были напечатаны главы II – V.

С середины марта по май Гумилёв находился в Петрограде на излечении.

С июня по сентябрь он опять на фронте, постоянно участвует в боях.

В конце сентября Гумилёва отправили в Петроград в школу прапорщиков, практически весь остаток 1915 и начало 1916 года он провел в столице.

С 9 октября 1915 года по 11 января 1916 года в «Биржевых ведомостях» прошло 12 публикаций «Записок кавалериста», завершивших книгу.

В марте 1916 года Гумилёв был произведен в прапорщики с переводом в 5-й Гусарский Александрийский Ея Величества Императрицы Александры Феодоровны полк.

Цензурные прочерки (ЦП) в «Записках кавалериста» касаются, главным образом, точных указаний на место и время, сведений о боевых частях, которые участвовали в операциях.

Заметим, что цензурные вычеркивания касаются практически лишь первых трех глав «Записок». В дальнейшем автор приспособился к требованиям цензуры, и все последующие тексты шли в авторской редакции.

Сопоставление официальных документов и описаний автора указывает на точность и ответственность Гумилёва при написании документальной повести. Нет ни одного выдуманного или хотя бы как-то приукрашенного (в пользу автора) эпизода. Все документально точно.

Для того, чтобы легче ориентироваться в «Записках», правильно разбить их на четыре части, в соответствии с теми кампаниями, в которых участвовал Гумилёв.

Часть 1.

Главы I и II.

Октябрь 1914 года. Восточная Пруссия.

Участие во взятии Владиславова и во втором прусском походе.

Часть 2.

Главы III–VI.

Ноябрь – декабрь 1914 года. Польша.

Бои за Петроков. Отход армии за реку Пилица.

Часть 3.

Главы VII–XI.

Февраль – март 1915 года. Приграничные районы Литвы и Польши.

Бои вдоль Немана. Наступление армии на Сейны, Сувалки, Кальварию.

Часть 4.

Главы XII–XVII.

Июль – сентябрь 1915 года. Украина (Волынь) и Белоруссия (Брестская губерния).

Бои под Владимиром-Волынским.

Отход русской армии вдоль реки Западный Буг и далее, от Бреста, через Кобрин, за Огинский канал.

Отличие данной публикации «Записок» от других состоит в том, что их текст соотнесен с другими документами – докладами, журналами боевых действий, приказами, телеграммами. И таким образом на деле доказана их полная документальность и объективность.

Кроме того по журналам боевых действий и другим документам из Российского военно-исторического архива удалость точно восстановить хронологию событий, описываемых в «Записках кавалериста». Это позволило исправить те ошибки автора, когда он переставлял местами описываемые события, объединить механически ради умещения в газетную полосу разбитые главы, описывающие одно событие и т. п.

Эта кропотливая работа была блестяще проделана Е. Е. Степановым и легла в основу его фундаментальной книги «Поэт на войне», отдельные части которой под печатались в периодике задолго до выхода монографии.

Все внесенные в оригинальную публикацию изменения указаны и объяснены с опорой на документальные свидетельства.

Текст «Записок» печатается по публикациям в газете «Биржевые ведомости» за 1915–1916 годы.

Авторская орфография и пунктуация сохранены.

В некоторых случаях к тексту даны примечания из Энциклопедического словаря Ф. Брокгауза и И. Ефрона, чтобы было видно, как в начале ХХ века понимали те или иные термины, определенные явления либо процессы, представление о которых за прошедший век изменилось. Так гораздо проще понять, о чем говорит и что имеет в виду автор.

Татьяна Альбрехт

Первая публикация «Записок кавалериста» в газете «Биржевые ведомости»

Часть 1

Глава I

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 14648 от 03.02.1915 г.

Описывает события с 17 по 20 октября 1914 года

Мне, вольноопределяющемуся-охотнику[5] одного из кавалерийских полков, работа нашей кавалерии представляется как ряд отдельных вполне законченных задач, за которыми следует отдых, полный самых фантастических мечтаний о будущем. Если пехотинцы – поденщики войны, выносящие на своих плечах всю ее тяжесть, то кавалеристы – это веселая странствующая артель, с песнями в несколько дней кончающая прежде длительную и трудную работу. Нет ни зависти, ни соревнования. «Вы – наши отцы, – говорит кавалерист пехотинцу, – за вами как за каменной стеной».

[ЦП]

Помню, был свежий солнечный день, когда мы подходили к границе Восточной Пруссии.

Стоявший на отдыхе в Россиенах Гвардейский Уланский полк 14 октября был временно включен в состав Первой отдельной кавалерийской бригады, входившей в III Армейский корпус. Начальником этой бригады был генерал-майор Майдель. Бригада стояла вблизи границы с Восточной Пруссией. Штаб бригады и главные силы располагались в селах Рудзе, Бобтеле, Ашмонишки. В этот район Уланский полк прибыл 17 октября.

Я участвовал в разъезде, посланном, чтобы найти генерала М.[6], к отряду которого мы должны были присоединиться. Он был на линии боя[7], но, где протянулась эта линия, мы точно не знали. Так же легко, как на своих, мы могли выехать на германцев. Уже совсем близко, словно большие кузнечные молоты, гремели германские пушки, и наши залпами ревели им в ответ. Где-то убедительно быстро на своем ребячьем и страшном языке пулемет лепетал непонятное.

Неприятельский аэроплан[8], как ястреб над спрятавшейся в траве перепелкою, постоял над нашим разъездом и стал медленно спускаться к югу. Я увидел в бинокль его черный крест.

Этот день навсегда останется священным в моей памяти.

Я был дозорным и первый раз на войне почувствовал, как напрягается воля, прямо до физического ощущения какого-то окаменения, когда надо одному въезжать в лес, где, может быть, залегла неприятельская цепь, скакать по полю, вспаханному и поэтому исключающему возможность быстрого отступления, к движущейся колонне, чтобы узнать, не обстреляет ли она тебя. И в вечер этого дня, ясный, нежный вечер, я впервые услышал за редким перелеском нарастающий гул «ура», с которым был взят В.[9]. Огнезарная птица победы в этот день слегка коснулась своим огромным крылом и меня.

На другой день мы вошли в разрушенный город, от которого медленно отходили немцы, преследуемые нашим артиллерийским огнем. Хлюпая в черной липкой грязи, мы подошли к реке, границе между государствами[10], где стояли орудия. Оказалось, что преследовать врага в конном строю не имело смысла: он отступал нерасстроенным, останавливаясь за каждым прикрытием и каждую минуту готовый поворотить – совсем матерый, привыкший к опасным дракам волк. Надо было только нащупывать его, чтобы давать указания, где он. Для этого было довольно разъездов.

По трясущемуся наспех сделанному понтонному мосту[11] наш взвод перешел реку[12].

[ЦП]

Мы были в Германии.

Я часто думал с тех пор о глубокой разнице между завоевательным и оборонительным периодами войны. Конечно, и тот и другой необходимы лишь для того, чтобы сокрушить врага и завоевать право на прочный мир, но ведь на настроение отдельного воина действуют не только общие соображения, – каждый пустяк, случайно добытый стакан молока, косой луч солнца, освещающий группу деревьев, и свой собственный удачный выстрел порой радуют больше, чем известие о сражении, выигранном на другом фронте.

Эти шоссейные дороги, разбегающиеся в разные стороны, эти расчищенные, как парки, рощи, эти каменные домики с красными черепичными крышами наполнили мою душу сладкой жаждой стремления вперед, и так близки показались мне мечты Ермака, Перовского и других представителей России, завоевывающей и торжествующей. Не это ли и дорога в Берлин, пышный город солдатской культуры, в который надлежит входить не с ученическим посохом в руках[13], а на коне и с винтовкой за плечами?

Мы пошли лавой[14], и я опять был дозорным. Проезжал мимо брошенных неприятелем окопов, где валялись сломанная винтовка, изодранные патронташи и целые груды патронов. Кое-где виднелись красные пятна, но они не вызывали того чувства неловкости, которое нас охватывает при виде крови в мирное время.

[ЦП]

Передо мной на невысоком холме была ферма. Там мог скрываться неприятель, и я, сняв с плеча винтовку, осторожно приблизился к ней. Старик, давно перешедший возраст ландштурмиста[15], робко смотрел на меня из окна. Я спросил его, где солдаты. Быстро, словно повторяя заученный урок, он ответил, что они прошли полчаса тому назад, и указал направление. Был он красноглазый, с небритым подбородком и корявыми руками. Наверно, такие во время нашего похода в Восточную Пруссию стреляли в наших солдат из монтекристо[16].

Я не поверил ему и проехал дальше. Шагах в пятистах за фермой начинался лес, в который мне надо было въехать, но мое внимание привлекла куча соломы, в которой я инстинктом охотника угадывал что-то для меня интересное. В ней могли прятаться германцы. Если они вылезут прежде, чем я их замечу, они застрелят меня. Если я замечу их вылезающими, то – я их застрелю. Я стал объезжать солому, чутко прислушиваясь и держа винтовку на весу. Лошадь фыркала, поводила ушами и слушалась неохотно. Я так был поглощен моим исследованием, что не сразу обратил внимание на редкую трескотню, раздававшуюся со стороны леса. Легкое облачко белой пыли, взвивавшееся шагах в пяти от меня, привлекло мое внимание. Но только когда, жалостно ноя, пуля пролетела над моей головой, я понял, что меня обстреливают, и притом из лесу. Я обернулся на разъезд, чтобы узнать, что мне делать. Он карьером скакал обратно. Надо было уходить и мне. Моя лошадь сразу поднялась в галоп, и как последнее впечатление я запомнил крупную фигуру в черной шинели, с каской на голове, на четвереньках, с медвежьей ухваткой вылезавшую из соломы. Пальба уже стихла, когда я присоединился к разъезду. Корнет был доволен. Он открыл неприятеля, не потеряв при этом ни одного человека.

Разъезд, о котором пишет Гумилёв, состоялся 19 октября. Был получен приказ о том, что наступление откладывается, отправлено 3 дивизиона для разведки – на Вилюнен, Шиленен и Каршен.

Через десять минут наша артиллерия примется за дело. А мне было только мучительно обидно, что какие-то люди стреляли по мне, бросили мне этим вызов, а я не принял его и повернул. Даже радость избавления от опасности нисколько не смягчала этой внезапно закипевшей жажды боя и мести.

Теперь я понял, почему кавалеристы так мечтают об атаках. Налететь на людей, которые, запрятавшись в кустах и окопах, безопасно расстреливают издали видных всадников, заставить их бледнеть от все учащающегося топота копыт, от сверкания обнаженных шашек и грозного вида наклоненных пик, своей стремительностью легко опрокинуть, точно сдунуть, втрое сильнейшего противника, это – единственное оправдание всей жизни кавалериста.

[ЦП]

На другой день испытал я и шрапнельный огонь.

Наш эскадрон занимал В., который ожесточенно обстреливали германцы.

Мы стояли на случай их атаки, которой так и не было. Только вплоть до вечера, все время протяжно и не без приятности, пела шрапнель, со стен сыпалась штукатурка да кое-где загорались дома. Мы входили в опустошенные квартиры и кипятили чай. Кто-то даже нашел в подвале насмерть перепуганного жителя, который с величайшей готовностью продал нам недавно зарезанного поросенка. Дом, в котором мы его съели, через полчаса после нашего ухода был продырявлен тяжелым снарядом. Так я научился не бояться артиллерийского огня.

20 октября. «В 7 часов утра началось наступление противника на Ширвиндт. Защита сложна, т. к. мало пехоты, конный отряд поддерживает ее, имея за собой 2 очень плохих для артиллерии брода через Шешупу, а в 4 верстах артиллерия противника. <…> Огонь очень сильный. У противника не менее 5 батарей».

Глава II

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 14821 от 03.05.1915.

Описывает события с 21 по 27 октября 1914 года

1

Самое тяжелое для кавалериста на войне, это – ожидание. Он знает, что ему ничего не стоит зайти во фланг движущемуся противнику, даже оказаться у него в тылу, и что никто его не окружит, не отрежет путей к отступлению, что всегда окажется спасительная тропинка, по которой целая кавалерийская дивизия легким галопом уедет из-под самого носа одураченного врага.

[ЦП]

Каждое утро, еще затемно, мы, путаясь среди канав и изгородей, выбирались на позицию и весь день проводили за каким-нибудь бугром, то прикрывая артиллерию, то просто поддерживая связь с неприятелем[17]. Была глубокая осень, голубое холодное небо, на резко чернеющих ветках золотые обрывки парчи, но с моря дул пронзительный ветер, и мы с синими лицами, с покрасневшими веками плясали вокруг лошадей и засовывали под седла окоченелые пальцы. Странно, время тянулось совсем не так долго, как можно было предполагать.

Иногда, чтобы согреться, шли взводом на взвод и, молча, целыми кучами барахтались на земле. Порой нас развлекали рвущиеся поблизости шрапнели, кое-кто робел, другие смеялись над ним и спорили, по нам или не по нам стреляют немцы. Настоящее томление наступало только тогда, когда уезжали квартирьеры на отведенный нам бивак, и мы ждали сумерек, чтобы последовать за ними.

О, низкие, душные халупы, где под кроватью кудахтают куры, а под столом поселился баран; о, чай! который можно пить только с сахаром вприкуску, но зато никак не меньше шести стаканов; о, свежая солома! расстеленная для спанья по всему полу, – никогда ни о каком комфорте не мечтается с такой жадностью, как о вас!!. И безумно-дерзкие мечты, что на вопрос о молоке и яйцах вместо традиционного ответа: «Вшистко германи забрали», хозяйка поставит на стол крынку с густым налетом сливок и что на плите радостно зашипит большая яичница с салом! И горькие разочарования, когда приходится ночевать на сеновалах или на снопах немолоченого хлеба, с цепкими, колючими колосьями, дрожать от холода, вскакивать и сниматься с бивака по тревоге!

С 21 по 24 октября Уланский полк располагался вдоль границы с Пруссией по реке Шешупе, в окрестных деревнях Бобтеле, Рудзе, Мейшты, Уссейне, в разбросанных по полям хуторах. Одновременно продолжалась разведка территории.

2

Предприняли мы однажды разведывательное наступление, перешли на другой берег реки Ш.[18]и двинулись по равнине к далекому лесу.

Через Шешупу в этом районе было 2 переправы: на прусском берегу у Дворишкена и на российском берегу у Кубилеле. Один брод упоминается при описании разведывательного наступления, осуществленного 22 октября.

Наша цель была – заставить заговорить артиллерию, и та, действительно, заговорила. Глухой выстрел, протяжное завыванье, и шагах в ста от нас белеющим облачком лопнула шрапнель.

Вторая разорвалась уже в пятидесяти шагах, третья – в двадцати. Было ясно, что какой-нибудь обер-лейтенант, сидя на крыше или на дереве, чтобы корректировать стрельбу, надрывается в телефонную трубку: «Правее, правее!»

[ЦП]

Мы повернули и галопом стали уходить.

[ЦП]

Новый снаряд разорвался прямо над нами, ранил двух лошадей и прострелил шинель моему соседу. Где рвались следующие, мы уже не видели. Мы скакали по тропинкам холеной рощи вдоль реки под прикрытием ее крутого берега. Германцы не догадались обстрелять брод, и мы без потерь оказались в безопасности. Даже раненых лошадей не пришлось пристреливать, их отправили на излечение.

На следующий день противник несколько отошел и, мы снова оказались на другом берегу, на этот раз в роли сторожевого охранения.

Трехэтажное кирпичное строение, нелепая помесь средневекового замка и современного доходного дома[19], было почти разрушено снарядами[20].

[ЦП]

Мы приютились в нижнем этаже на изломанных креслах и кушетках. Сперва было решено не высовываться, чтобы не выдать своего присутствия.

Мы смирно рассматривали тут же найденные немецкие книжки, писали домой письма на открытках с изображением Вильгельма.

[ЦП]

Через несколько дней в одно прекрасное, даже не холодное утро свершилось долгожданное. Эскадронный командир собрал унтер-офицеров и прочел приказ о нашем наступлении по всему фронту.

Наступление русской армии в пределы Восточной Пруссии началось 25 октября.

Наступать – всегда радость, но наступать по неприятельской земле, это – радость, удесятеренная гордостью, любопытством и каким-то непреложным ощущением победы. Люди молодцевато усаживаются в седлах. Лошади прибавляют шаг.

[ЦП]

Время, когда от счастья спирается дыхание, время горящих глаз и безотчетных улыбок.

Справа по три, вытянувшись длинной змеею, мы пустились по белым обсаженным столетними деревьями дорогам Германии.

Жители снимали шапки, женщины с торопливой угодливостью выносили молоко. Но их было мало, большинство бежало, боясь расплаты за преданные заставы, отравленных разведчиков.

[ЦП]

Особенно мне запомнился важный старый господин, сидевший перед раскрытым окном большого помещичьего дома.

Он курил сигару, но его брови были нахмурены, пальцы нервно теребили седые усы, и в глазах читалось горестное изумление. Солдаты, проезжая мимо, робко на него взглядывали и шепотом обменивались впечатлениями: «Серьезный барин, наверно, генерал… ну и вредный, надо быть, когда ругается…»

[ЦП]

Вот за лесом послышалась ружейная пальба – партия отсталых немецких разведчиков. Туда помчался эскадрон, и все смолкло. Вот над нами раз за разом разорвалось несколько шрапнелей. Мы рассыпались, но продолжали продвигаться вперед. Огонь прекратился.

Видно было, что германцы отступают решительно и бесповоротно. Нигде не было заметно сигнальных пожаров, и крылья мельниц висели в том положении, которое им придал ветер, а не германский штаб. Поэтому мы были крайне удивлены, когда услыхали невдалеке частую-частую перестрелку, точно два больших отряда вступили между собой в бой. Мы поднялись на пригорок и увидали забавное зрелище. На рельсах узкоколейной железной дороги стоял горящий вагон, и из него и неслись эти звуки. Оказалось, он был наполнен патронами для винтовок, немцы в своем отступлении бросили его, а наши подожгли.

Мы расхохотались, узнав, в чем дело, но отступающие враги, наверно, долго и напряженно ломали голову, кто это там храбро сражается с наступающими русскими.

Вскоре навстречу нам стали попадаться партии свежепойманных пленников.

[ЦП]

Очень был забавен один прусский улан, все время удивлявшийся, как хорошо ездят наши кавалеристы. Он скакал, объезжая каждый куст, каждую канаву, при спусках замедляя аллюр, наши скакали напрямик и, конечно, легко его поймали. Кстати, многие наши жители уверяют, что германские кавалеристы не могут сами сесть на лошадь. Например, если в разъезде десять человек, то один сперва подсаживает девятерых, а потом сам садится с забора или пня. Конечно, это легенда, но легенда очень характерная. Я сам видел однажды, как вылетевший из седла германец бросился бежать, вместо того чтобы опять вскочить на лошадь.

3

Вечерело. Звезды кое-где уже прокололи легкую мглу, и мы, выставив сторожевое охраненье, отправились на ночлег. Биваком нам послужила обширная благоустроенная усадьба с сыроварнями, пасекой, образцовыми конюшнями, где стояли очень недурные кони[21]. По двору ходили куры, гуси, в закрытых помещениях мычали коровы, не было только людей, совсем никого, даже скотницы, чтобы дать напиться привязанным животным. Но мы на это не сетовали. Офицеры заняли несколько парадных комнат в доме, нижним чинам досталось все остальное.

Я без труда отвоевал себе отдельную комнату, принадлежащую, судя по брошенным женским платьям, бульварным романам и слащавым открыткам, какой-нибудь экономке[22] или камеристке[23], наколол дров, растопил печь и как был, в шинели, бросился на кровать и сразу заснул. Проснулся уже за полночь от леденящего холода. Печь моя потухла, окно открылось, и я пошел на кухню, мечтая погреться у пылающих углей.

[ЦП]

И в довершение я получил очень ценный практический совет. Чтобы не озябнуть, никогда не ложиться в шинели, а только покрываться ею.

На другой день был дозорным. Отряд двигался по шоссе, я ехал полем, шагах в трехстах от него, причем мне вменялось в обязанность осматривать многочисленные фольварки[24] и деревни, нет ли там немецких солдат или хоть ландштурмистов, то есть попросту мужчин от семнадцати до сорока трех лет. Это было довольно опасно, несколько сложно, но зато очень увлекательно. В первом же доме я встретил идиотического вида мальчишку, мать уверяла, что ему шестнадцать лет, но ему так же легко могло быть и восемнадцать, и даже двадцать. Все-таки я оставил его, а в следующем доме, когда я пил молоко, пуля впилась в дверной косяк вершка[25] на два от моей головы.

В доме пастора я нашел лишь служанку-литвинку, говорящую по-польски; она объяснила мне, что хозяева бежали час тому назад, оставив на плите готовый завтрак, и очень уговаривала меня принять участие в его уничтожении.

Вообще мне часто приходилось входить в совершенно безлюдные дома, где на плите кипел кофе, на столе лежало начатое вязанье, открытая книга; я вспомнил о девочке, зашедшей в дом медведей, и все ждал услышать грозное: «Кто съел мой суп? Кто лежал на моей кровати?»

[ЦП]

Дики были развалины города Ш.[26]. Ни одной живой души. Моя лошадь пугливо вздрагивала, пробираясь по заваленным кирпичами улицам мимо зданий с вывороченными внутренностями, мимо стен с зияющими дырами, мимо труб, каждую минуту готовых обвалиться. На бесформенной груде обломков виднелась единственная уцелевшая вывеска «Ресторан». Какое счастье было вырваться опять в простор полей, увидеть деревья, услышать милый запах земли.

26 октября. Наступление продолжалось. Уланский полк направился к югу и выбил немцев из города Вилюнена. Барон Майгель докладывал командиру III корпуса генералу Епанчину: «Только благодаря доблести Лейб-Гвардии Уланского Ея Величества полка, как господ офицеров, так и нижних чинов, полк этот показал блестящие примеры храбрости и великолепно атаковал под Вилюненом, о чем считаю долгом донести Вашему Высокопревосходительству…»

[ЦП]

Вечером мы узнали, что наступление будет продолжаться, но наш полк переводят на другой фронт.

Вечером 26 октября в штабе III Армейского корпуса была получена телеграмма:

«Командующий приказал немедленно вернуть Лейб-Гвардии Уланский Е. В. полк в Россиены, о чем сообщить Майделю».

27 октября в 4.55 вечера Майдель докладывал:

«Уланский Е. В. полк ушел на Ковно. Взятый вчера Вилюнен мною оставлен…».

Запись в полковом деле от 27 октября: «Сего числа полк перешел границу Германии обратно».

Новизна всегда пленяет солдат [ЦП] но, когда я посмотрел на звезды и вдохнул ночной ветер, мне вдруг стало очень грустно расставаться с небом, под которым я как-никак получил мое боевое крещенье.

В Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) сохранился автограф Николая Гумилёва с другим вариантом II главы «Записок кавалериста»:

«С неделю мы пробыли около В. Ночи оставались в обширных, но грязных фольварках, где угрюмые литовцы на все вопросы отвечали неизменное «не сопранту»[27]. Спали по большей части в сараях, причем я узнал, что спать на соломе хотя и хорошо, но холодно, если же спать в сене, то наутро измучаешься, доставая из-за ворота колючие стебельки. Дни проводили за такими же фольварками, то прикрывая работающую артиллерию, то выжидая моменты для небольшого набега. Дул пронизывающий западный ветер. И, наверно, странно было видеть от понурых лошадей сотни молчаливых плясунов с посиневшими лицами.

Наконец пришло отрадное известие, что наша тяжелая артиллерия пристрелялась по сильным неприятельским окопам в Ш. и, по словам вернувшихся разведчиков, они буквально завалены трупами. Было решено предпринять общее наступление.

Невозможно лучше передать картины наступления, чем это сделал Тютчев в четырех строках:

…Победно шли его полки,

Знамена весело шумели,

На солнце искрились штыки,

Мосты под пушками гремели[28].

Я сомневаюсь, чтобы утро наступления могло быть не солнечным, столько бодрости, столько оживления разлито вокруг. Команда звучит особенно отчетливо, солдаты заламывают фуражки набекрень и молодцеватее устраиваются в седлах. Штандарт, простреленный и французами, и турками, вдруг приобретает особое значение, и каждому эскадрону хочется нести его навстречу победе. В первое наступление[29] мы закладывали розы за уши лошадей, но осенью, увы, приходится обходиться без этого. Длинной цепью по три в ряд въехали мы в Германию. Вот где-то сбоку затрещали винтовки, туда помчался эскадрон, и все стихло. По великолепному шоссе, обсаженному столетними деревьями, мы продвинулись еще верст на десять. Повсюду встречались фермы, именья, но жителей почти не было видно. Они бежали, боясь возмездия за все гнусности, наделанные нам во время нашего отступления, – за подстреленных дозорных, добитых раненных, за разграбленье пограничных сел. Немногие оставшиеся стояли у ворот, робко теребя в руках свои шапки. Понятно, их никто не трогал. Особенно мне запомнилась в окне одного большого помещичьего дома фигура сановитого помещика с длинными седыми бакенбардами. Он сидел в кресле, с сигарой в руке, но густые брови были нахмурены, и в глазах светилось горестное изумление, готовое каждую минуту перейти в гнев. «Серьезный барин, – говорили солдаты, – такой выскочит да заругается – так беда. Должно быть, из генералов!».

Глухой удар и затем легкое протяжное завывание напомнили мне, что я не турист и это не простая прогулка. То заговорила царица боя, легкая артиллерия, и белый дымок шагах в двадцати перед нами доказал, что она заговорила серьезно. Но кавалерию не так легко уничтожить. Не успел прогреметь второй выстрел, как полк раздробился на эскадроны, и эти последние скрылись за фольварками и буграми.

Немцы продолжали осыпать шрапнелью опустевшее шоссе до тех пор, пока их не прогнала зашедшая им во фланг другая наступательная колонна.

После этого маленького приключения мы около часа ехали спокойно, как вдруг услышали вдали нескончаемую пальбу, словно два сильные отряда вступили между собой в ожесточенную перестрелку. Мы свернули и рысью направились туда. За пригорком перед нами открылось забавное зрелище. На взорванной узкоколейке совершенно одиноко стоял горящий вагон, и оттуда и неслись все эти выстрелы. Оказалось, что он полон винтовочными патронами, и немцы в своем поспешном отступленье бросили его, а наши подожгли. Иллюзия боя получилась полная.

Стало свежей, и в наплывающем сумраке стали кое-где выступать острые лучики звезд. Мы выставили на занятой позиции сторожевое охранение и поехали ночевать. Биваком нам служило в эту ночь обширное покинутое именье.

Поставив коня в дивной каменной конюшне, я вошел в дом. Передние комнаты заняли офицеры, нам, нижним чинам, достались службы и отличная кухня. Я занял комнату какой-нибудь горничной или экономки, судя по брошенным юбкам и слащавым открыткам на стенах».

Первая из трех сохранившихся страниц единственного автографа варианта «Записок кавалериста»

Часть 2

Главы III–IV

Опубликованы в «Биржевых ведомостях» № 14851 от 19.05.1914 г. и № 14881 от 03.06.1914 г.

Описывают события с 13 по 20 ноября и с 24 по 30 ноября 1914 года

1

В III и IV главах имеется некоторое нарушение хронологической последовательности. Возможно, случайно, после цензурных сокращений.

Но не исключено и то, что Гумилёв, когда записывал и восстанавливал события чрезвычайно напряженного дня 20 ноября, бессознательно отнес эпизоды одного дня к нескольким другим следующим друг за другом. Это не удивительно, если принять во внимание то, что несколько дней в полку никто не спал.

На основании боевых документов можно реконструировать последовательность событий. Поэтому мы объединили эти главы в одну и расставили их эпизоды в хронологическом порядке по датам описываемых событий, сохранив при этом нумерацию газетной публикации.

Южная Польша – одно из красивейших мест России. Мы ехали верст[30] восемьдесят от станции железной дороги до соприкосновения с неприятелем, и я успел вдоволь налюбоваться ею. Гор, утехи туристов, там нет, но на что равнинному жителю горы? Есть леса, есть воды, и этого довольно вполне.

Леса сосновые, саженые, и, проезжая по ним, вдруг видишь узкие, прямые, как стрелы, аллеи, полные зеленым сумраком с сияющим просветом вдали, – словно храмы ласковых и задумчивых богов древней, еще языческой Польши. Там водятся олени и косули, с куриной повадкой пробегают золотистые фазаны, в тихие ночи слышно, как чавкает и ломает кусты кабан. Среди широких отмелей размытых берегов лениво извиваются реки; широкие, с узенькими между них перешейками, озера блестят и отражают небо, как зеркала из полированного металла; у старых мшистых мельниц тихие запруды с нежно журчащими струйками воды и каким-то розово-красным кустарником, странно напоминающим человеку его детство. В таких местах, что бы ты ни делал – любил или воевал, – все представляется значительным и чудесным.

Выгрузившись 13 ноября на станции Ивангород Лейб-Гвардии Уланский полк сразу же проследовал в город Радом. От Радома был направлен в район железнодорожной станции Коклюшки.

13 ноябрчя полк прошел от Радома до имения Потворов, где был ночлег.

14 ноября, через Подчащу Волю, Кльвов, Одживол, Ново-Място, полк дошел до Ржечицы.

15 ноября через Любохню и Уланы дошли до господского двора Янков, расположенного недалеко от станции Коклюшки. Дорога проходила среди лесов, по долинам рек Радомки, Држевицы, Пилицы.

С 15 ноября 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия вошла во временно сформированный кавалерийский корпус Гилленшмидта. Задача корпуса – заполнить промежуток между располагавшейся к северу V Армией и относящейся к юго-западному фронту IV Армией, в состав которой и входил корпус.

16 ноября Уланский полк прибыл на станцию Коклюшки и расположился в ближайшей деревне Катаржинов. Противник медленно отходил от станции. В донесении говорится: «Части противника бродят в лесах у Коклюшек, много пленных».

17 ноября полк простоял в Катаржинове.

Это были дни больших сражений. С утра до поздней ночи мы слышали грохотанье пушек, развалины еще дымились, и то там, то сям кучки жителей зарывали трупы людей и лошадей.

Я был назначен в летучую почту[31] на станции К.[32]. Мимо нее уже проходили поезда, хотя чаще всего под обстрелом. Из жителей там остались только железнодорожные служащие; они встретили нас с изумительным радушием. Четыре машиниста спорили за честь приютить наш маленький отряд. Когда наконец один одержал верх, остальные явились к нему в гости и принялись обмениваться впечатлениями. Надо было видеть, как горели от восторга их глаза, когда они рассказывали, что вблизи их поезда рвалась шрапнель, в паровоз ударила пуля. Чувствовалось, что только недостаток инициативы помешал им записаться добровольцами.

Мы расстались друзьями, обещали друг другу писать, но разве такие обещания когда-нибудь сдерживаются?

[ЦП]

На другой день, среди милого безделья покойного бивака, когда читаешь желтые книжки «Универсальной библиотеки»[33], чистишь винтовку или попросту болтаешь с хорошенькими паненками, нам внезапно скомандовали седлать, и так же внезапно переменным аллюром мы сразу прошли верст пятьдесят.

18 ноября была получена телеграмма:

«Корпусу Гилленшмидта прибыть в Петроков в подчинение 4 Армии, уланы получат распоряжение вечером или ночью».

Мимо мелькали одно за другим сонные местечки[34], тихие и величественные усадьбы, на порогах домов старухи в наскоро наброшенных на голову платках вздыхали, бормоча: «Ой, Матка Бозка»[35]. И, выезжая временами на шоссе, мы слушали глухой, как морской прибой, стук бесчисленных копыт и догадывались, что впереди и позади нас идут другие кавалерийские части и что нам предстоит большое дело.

Ночь далеко перевалила за половину, когда мы стали на бивак[36].

Утром нам пополнили запас патронов, и мы двинулись дальше. Местность была пустынная: какие-то буераки, низкорослые ели, холмы. Мы построились в боевую линию, назначили, кому спешиваться[37], кому быть коноводом[38], выслали вперед разъезды и стали ждать.

19 ноября началось наступление противника на Белахов, в сторону Петрокова. Последующие два дня прошли в непрерывных боях, причем, главный удар пришелся на Уланский полк.

Бой 20 ноября был особенно тяжелым. Перед боем и ночью после боя эскадрон, в кортом служил Гумилёв, вел разведку.

Поднявшись на пригорок и скрытый деревьями, я видел перед собой пространство приблизительно с версту. По нему там и сям были рассеяны наши заставы. Они были так хорошо скрыты, что большинство я разглядел лишь тогда, когда, отстреливаясь, они стали уходить. Почти следом за ними показались германцы. В поле моего зрения попали три колонны, двигавшиеся шагах в пятистах друг от друга.

Они шли густыми толпами и пели. Это была не какая-нибудь определенная песня и даже не наше дружное «ура», а две или три ноты, чередующиеся со свирепой и угрюмой энергией. Я не сразу понял, что поющие – мертвецки пьяны. Так странно было слышать это пение, что я не замечал ни грохота наших орудий, ни ружейной пальбы, ни частого, дробного стука пулеметов. Дикое «а…а…а…» властно покорило мое сознание. Я видел только, как над самыми головами врагов взвиваются облачки шрапнелей, как падают передние ряды, как другие становятся на их место и продвигаются на несколько шагов, чтобы лечь и дать место следующим. Похоже было на разлив весенних вод, – те же медленность и неуклонность.

Но вот наступила и моя очередь вступить в бой. Послышалась команда: «Ложись… прицел восемьсот… эскадрон, пли», и я уже ни о чем не думал, а только стрелял и заряжал, стрелял и заряжал. Лишь где-то в глубине сознанья жила уверенность, что все будет как нужно, что в должный момент нам скомандуют идти в атаку или садиться на коней и тем или другим мы приблизим ослепительную радость последней победы.

[ЦП]

Поздно ночью мы отошли на бивак [ЦП] в большое имение.

[ЦП]

2

Этот эпизод описывает ночь с 20 на 21 ноября, когда эскадрон улан, в котором состоял Гумилёв, был направлен на разведку для выяснения расположения противника после боя.

На другой день уже смеркалось и все разбрелись по сеновалам и клетушкам большой усадьбы, когда внезапно было велено собраться нашему взводу. Вызвали охотников[39] идти в ночную пешую разведку, очень опасную, как настаивал офицер[40].

Человек десять порасторопнее вышли сразу; остальные, потоптавшись, объявили, что они тоже хотят идти и только стыдились напрашиваться. Тогда решили, что взводный назначит охотников. И таким образом были выбраны восемь человек, опять-таки побойчее. В числе их оказался и я.

Мы на конях доехали до гусарского сторожевого охранения.

Сторожевое охранение гусар было выставлено по линии деревень Мзруки – Будков – Пекари – Монколице.

В донесении гусар об этой ночи сказано:

«Была обстреляна застава и заняты Монколице. Всю ночь шла перестрелка перед неприятелем и нашими полевыми караулами. За ночь убит 1 гусар, посланный для связи с Уланами Е. В. полка…»

За деревьями спешились, оставили троих коноводами и пошли расспросить гусар, как обстоят дела. Усатый вахмистр[41], запрятанный в воронке от тяжелого снаряда, рассказал, что из ближайшей деревни несколько раз выходили неприятельские разведчики, крались полем к нашим позициям и он уже два раза стрелял. Мы решили пробраться в эту деревню и, если возможно, забрать какого-нибудь разведчика живьем.

Светила полная луна, но, на наше счастье, она то и дело скрывалась за тучами. Выждав одно из таких затмений, мы, согнувшись, гуськом побежали к деревне, но не по дороге, а в канаве, идущей вдоль нее. У околицы остановились. Отряд должен был оставаться здесь и ждать, двум охотникам предлагалось пройти по деревне и посмотреть, что делается за нею.

Пошли я и один запасной унтер-офицер, прежде вежливый служитель в каком-то казенном учреждении, теперь один из храбрейших солдат считающегося боевым эскадрона. Он по одной стороне улицы, я – по другой. По свистку мы должны были возвращаться назад.

Вот я совсем один посреди молчаливой, словно притаившейся деревни, из-за угла одного дома перебегаю к углу следующего. Шагах в пятнадцати вбок мелькает крадущаяся фигура. Это мой товарищ. Из самолюбия я стараюсь идти впереди его, но слишком торопиться все-таки страшно.

Мне вспоминается игра в палочку-воровочку[42], в которую я всегда играю летом в деревне. Там то же затаенное дыхание, то же веселое сознание опасности, то же инстинктивное умение подкрадываться и прятаться. И почти забываешь, что здесь вместо смеющихся глаз хорошенькой девушки, товарища по игре, можешь встретить лишь острый и холодный направленный на тебя штык.

Вот и конец деревни. Становится чуть светлее, это луна пробивается сквозь неплотный край тучи; я вижу перед собой невысокие, темные бугорки окопов и сразу запоминаю, словно фотографирую в памяти, их длину и направление. Ведь за этим я сюда и пришел. В ту же минуту передо мной вырисовывается человеческая фигура. Она вглядывается в меня и тихонько свистит каким-то особенным, очевидно условным, свистом. Это враг, столкновение неизбежно.

Во мне лишь одна мысль, живая и могучая, как страсть, как бешенство, как экстаз: я его или он меня! Он нерешительно поднимает винтовку, я знаю, что мне стрелять нельзя, врагов много поблизости, и бросаюсь вперед с опущенным штыком. Мгновение, и передо мной никого. Может быть, враг присел на землю, может быть, отскочил. Я останавливаюсь и начинаю всматриваться. Что-то чернеет. Я приближаюсь и трогаю штыком, – нет, это – бревно. Что-то чернеет опять. Вдруг сбоку от меня раздается необычайно громкий выстрел, и пуля воет обидно близко перед моим лицом. Я оборачиваюсь, в моем распоряжении несколько секунд, пока враг будет менять патрон в магазине винтовки. Но уже из окопов слышится противное харканье выстрелов – тра, тра, тра, – и пули свистят, ноют, визжат.

Я побежал к своему отряду. Особенного страха я не испытывал, я знал, что ночная стрельба недействительна, и мне только хотелось проделать все как можно правильнее и лучше.

Поэтому, когда луна осветила поле, я бросился ничком и так отполз в тень домов, там уже идти было почти безопасно. Мой товарищ, унтер-офицер, возвратился одновременно со мной. Он еще не дошел до края деревни, когда началась пальба. Мы вернулись к коням.

В одинокой халупе обменялись впечатлениями, поужинали хлебом с салом, офицер написал и отправил донесение, и мы вышли опять посмотреть, нельзя ли что-нибудь устроить.

Но, увы! – ночной ветер в клочья изодрал тучи, круглая, красноватая луна опустилась над неприятельскими позициями и слепила нам глаза. Нас было видно как на ладони, мы не видели ничего. Мы готовы были плакать с досады и, назло судьбе, все-таки поползли в сторону неприятеля. Луна могла же опять скрыться или мог же нам встретиться какой-нибудь шальной разведчик! Однако ничего этого не случилось, нас только обстреляли, и мы уползли обратно, проклиная лунные эффекты и осторожность немцев.

Николай Гумилёв. Фотография сделана в апреле 1915 года в Царском Селе во время лечения в госпитале. На куртке Гумилёва Георгиевский крест, полученный «за дело 20 ноября 1914 года».

Все же добытые нами сведения пригодились, нас благодарили, и я получил за эту ночь Георгиевский крест.

«Приказом по Гвардейскому Кавалерийскому корпусу от 24 декабря 1914 г. за № 30 за отличия в делах против германцев награждаются: <…> Георгиевскими крестами 4 степени: эскадрона Е. В. унтер-офицер Николай Гумилёв п. 18 № 134060…».

В приказе Гумилёв значится унтер-офицером, хотя на самом деле это звание ему было присвоено приказом по полку № 183 от 15 января 1915 года.

В приказе по полку № 286 от 28 апреля 1915 года дополнительно объявляется «список награжденных в делах против неприятеля Георгиевскими крестами и медалями с указанием времени совершения подвигов». Под № 59 записан унтер-офицер охотник Николай Гумилёв, награжденный за дело 20 ноября 1914 года.

1

Снова по документам восстановлена точная хронология событий.

21–23 ноября немецкое наступление было приостановлено. I бригада с Уланским полком отошла к югу и встала на бивак в Кржижанове. В эти дни шла сильная перестрелка, постоянно высылались разведывательные разъезды для выяснения расположения противника.

Немецкое наступление было приостановлено. Надо было расследовать, какие пункты занял неприятель, где он окапывается, где попросту помещает заставы. Для этого высылался ряд разъездов, в состав одного из них вошел и я.

Сереньким утром мы затрусили по большой дороге. Навстречу нам тянулись целые обозы беженцев. Мужчины оглядывали нас с любопытством и надеждой, дети тянулись к нам, женщины, всхлипывая, причитали: «Ой, панычи, не езжайте туда, там вас забьют германи».

В одной деревне разъезд остановился. Мне с двумя солдатами предстояло проехать дальше и обнаружить неприятеля. Сейчас же за околицей окапывались наши пехотинцы, дальше тянулось поле, над которым рвались шрапнели, там на рассвете был бой и германцы отошли, – дальше чернел небольшой фольварк. Мы рысью направились к нему. Вправо и влево почти на каждой квадратной сажени[43] валялись трупы немцев. В одну минуту я насчитал их сорок, но их было много больше. Были и раненые. Они как-то внезапно начинали шевелиться, проползали несколько шагов и замирали опять. Один сидел у самого края дороги и, держась за голову, раскачивался и стонал. Мы хотели его подобрать, но решили сделать это на обратном пути.

До фольварка мы доскакали благополучно. Нас никто не обстрелял. Но сейчас же за фольварком услышали удары заступа о мерзлую землю и какой-то незнакомый говор. Мы спешились, и я, держа винтовку в руках, прокрался вперед, чтобы выглянуть из-за угла крайнего сарая. Передо мной возвышался небольшой пригорок, и на хребте его германцы рыли окопы. Видно было, как они останавливаются, чтобы потереть руки и закурить, слышен был сердитый голос унтера или офицера. Влево темнела роща, из-за которой неслась орудийная пальба.

Это оттуда обстреливали поле, по которому я только что проехал. Я до сих пор не понимаю, почему германцы не выставили никакого пикета в самом фольварке. Впрочем, на войне бывают и не такие чудеса.

Я все выглядывал из-за угла сарая, сняв фуражку, чтобы меня приняли просто за любопытствующего «вольного», когда почувствовал сзади чье-то легкое прикосновение. Я быстро обернулся. Передо мной стояла неизвестно откуда появившаяся полька с изможденным, скорбным лицом. Она протягивала мне пригоршню мелких, сморщенных яблок: «Возьми, пан солдат, то есть добже, цукерно». Меня каждую минуту могли заметить, обстрелять; пули летели бы и в нее. Понятно, было невозможно отказаться от такого подарка.

Мы выбрались из фольварка. Шрапнель рвалась чаще и чаще и на самой дороге, так что мы решили скакать обратно поодиночке. Я надеялся подобрать раненого немца, но на моих глазах над ним низко, низко разорвался снаряд, и все было кончено.

[ЦП]

В комнатке садовника мне его жена вскипятила кварту молока, я поджарил в сале колбасу, и мой ужин разделили со мной мои гости: вольноопределяющийся, которому только что убитая под ним лошадь отдавила ногу, и вахмистр со свежей ссадиной на носу, его так поцарапала пуля.

Мы уже закурили и мирно беседовали, когда случайно забредший к нам унтер сообщил, что от нашего эскадрона высылается разъезд. Я внимательно себя проэкзаменовал и увидел, что я выспался или, вернее, выдремался в снегу, что я сыт, согрелся и что нет основания мне не ехать.

Правда, первый миг неприятно было выйти из теплой, уютной комнаты на холодный и пустынный двор, но это чувство сменилось бодрым оживлением, едва мы нырнули по невидной дороге во мрак, навстречу неизвестности и опасности.

Разъезд был дальний, и поэтому офицер дал нам вздремнуть, часа три, на каком-то сеновале. Ничто так не освежает, как короткий сон, и наутро мы ехали уже совсем бодрые, освещаемые бледным, но все же милым солнцем.

Нам было поручено наблюдать район версты в четыре и сообщать обо всем, что мы заметим. Местность была совершенно ровная, и перед нами как на ладони виднелись три деревни. Одна была занята нами, о двух других ничего не было известно.

Держа винтовки в руках, мы осторожно въехали в ближайшую деревню, проехали ее до конца и, не обнаружив неприятеля, с чувством полного удовлетворения напились парного молока, вынесенного нам красивой словоохотливой старухой. Потом офицер, отозвав меня в сторону, сообщил, что хочет дать мне самостоятельное поручение ехать старшим над двумя дозорными в следующую деревню.

Поручение пустяшное, но все-таки серьезное, если принять во внимание мою неопытность в искусстве войны, и главное – первое, в котором я мог проявить свою инициативу. Кто не знает, что во всяком деле начальные шаги приятнее всех остальных.

Я решил идти не лавой, то есть в ряд, на некотором расстоянии друг от друга, а цепочкой, то есть один за другим. Таким образом, я подвергал меньшей опасности людей и получал возможность скорее сообщить разъезду что-нибудь новое. Разъезд следовал за нами. Мы въехали в деревню и оттуда заметили большую колонну германцев, двигавшуюся верстах в двух от нас. Офицер остановился, чтобы написать донесение, я для очистки совести поехал дальше. Круто загибавшаяся дорога вела к мельнице. Я увидел около нее кучку спокойно стоявших жителей и, зная, что они всегда удирают, предвидя столкновение, в котором может достаться и им шальная пуля, рысью подъехал, чтобы расспросить о немцах. Но едва мы обменялись приветствиями, как они с искаженными лицами бросились врассыпную, и передо мной взвилось облачко пыли, а сзади послышался характерный треск винтовки. Я оглянулся.

[ЦП]

На той дороге, по которой я только что проехал, куча всадников и пеших в черных, жутко чужого цвета шинелях изумленно смотрела на меня. Очевидно, меня только что заметили. Они были шагах в тридцати.

Я понял, что на этот раз опасность действительно велика. Дорога к разъезду мне была отрезана, с двух других сторон двигались неприятельские колонны.

Оставалось скакать прямо от немцев, но там далеко раскинулось вспаханное поле, по которому нельзя идти галопом, и я десять раз был бы подстрелен, прежде чем вышел бы из сферы огня. Я выбрал среднее и, огибая врага, помчался перед его фронтом к дороге, по которой ушел наш разъезд. Это была трудная минута моей жизни. Лошадь спотыкалась о мерзлые комья, пули свистели мимо ушей, взрывали землю передо мной и рядом со мной, одна оцарапала луку моего седла.

Я не отрываясь смотрел на врагов. Мне были ясно видны их лица, растерянные в момент заряжания, сосредоточенные в момент выстрела. Невысокий пожилой офицер, странно вытянув руку, стрелял в меня из револьвера. Этот звук выделялся каким-то дискантом среди остальных.

Два всадника выскочили, чтобы преградить мне дорогу. Я выхватил шашку, они замялись. Может быть, они просто побоялись, что их подстрелят их же товарищи.

Все это в ту минуту я запомнил лишь зрительной и слуховой памятью, осознал же это много позже. Тогда я только придерживал лошадь и бормотал молитву Богородице, тут же мною сочиненную и сразу забытую по миновании опасности.

Но вот и конец пахотному полю – и зачем только люди придумали земледелие?! – вот канава, которую я беру почти бессознательно, вот гладкая дорога, по которой я полным карьером догоняю свой разъезд. Позади него, не обращая внимания на пули, сдерживает свою лошадь офицер. Дождавшись меня, он тоже переходит в карьер и говорит со вздохом облегчения: «Ну, слава Богу! Было бы ужасно глупо, если б вас убили». Я вполне с ним согласился.

Остаток дня мы провели на крыше одиноко стоящей халупы, болтая и посматривая в бинокль. Германская колонна, которую мы заметили раньше, попала под шрапнель и повернула обратно. Зато разъезды шныряли по разным направлениям. Порой они сталкивались с нашими, и тогда до нас долетал звук выстрелов. Мы ели вареную картошку, по очереди курили одну и ту же трубку.

Глава IV

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 14881 от 03.06.1914.

Описывает события с 24 по 30 ноября 1914 года.

3

В начале этой недели полк оставался на прежних позициях в районе Кржижанова.

Следующая неделя выдалась сравнительно тихая. Мы седлали еще в темноте, и по дороге к позиции я любовался каждый день одной и той же мудрой и яркой гибелью утренней звезды на фоне акварельно-нежного рассвета. Днем мы лежали на опушке большого соснового леса и слушали отдаленную пушечную стрельбу. Слегка пригревало бледное солнце, земля была густо устлана мягкими странно пахнущими иглами. Как всегда зимою, я томился по жизни летней природы, и так сладко было, совсем близко вглядываясь в кору деревьев, замечать в ее грубых складках каких-то проворных червячков и микроскопических мушек. Они куда-то спешили, что-то делали, несмотря на то что на дворе стоял декабрь. Жизнь теплилась в лесу, как внутри черной, почти холодной головешки теплится робкий тлеющий огонек. Глядя на нее, я всем существом радостно чувствовал, что сюда опять вернутся большие диковинные птицы и птицы маленькие, но с хрустальными, серебряными и малиновыми голосами, распустятся душно пахнущие цветы, мир вдоволь нальется бурной красотой для торжественного празднования колдовской и священной Ивановой ночи[44].

Иногда мы оставались в лесу на всю ночь. Тогда, лежа на спине, я часами смотрел на бесчисленные ясные от мороза звезды и забавлялся, соединяя их в воображении золотыми нитями. Сперва это был ряд геометрических чертежей, похожий на развернутый свиток Каббалы[45]. Потом я начинал различать, как на затканном золотом ковре, различные эмблемы, мечи, кресты, чаши в не понятных для меня, но полных нечеловеческого смысла сочетаниях. Наконец явственно вырисовывались небесные звери. Я видел, как Большая Медведица, опустив морду, принюхивается к чьему-то следу, как Скорпион шевелит хвостом, ища, кого ему ужалить. На мгновенье меня охватывал невыразимый страх, что они посмотрят вниз и заметят там нашу землю. Ведь тогда она сразу обратится в безобразный кусок матово-белого льда и помчится вне всяких орбит, заражая своим ужасом другие миры.

Тут я обыкновенно шепотом просил у соседа махорки, свертывал цигарку и с наслаждением выкуривал ее в руках – курить иначе значило выдать неприятелю наше расположение.

В конце недели нас ждала радость. Нас отвели в резерв армии, и полковой священник совершил богослужение. Идти на него не принуждали, но во всем полку не было ни одного человека, который бы не пошел.

В конце недели, в пятницу 28 ноября, дивизию отвели на отдых на Петроков. Уланский полк расположился в Лонгиновке.

В субботу 29 ноября было объявлено:

«Завтра в 11 часов утра около расположения штаба полка будет отслужена Божественная Литургия, а после нее панихида по всем убитым в эту войну чинам полка. К означенному времени выслать всех желающих нижних чинов полка, а всем певчим собраться в 8 ½ часа утра».

Полковым священником у улан был протоиерей Смоленский, пожалованный 20 ноября орденом Святого Владимира 3 степени.

На открытом поле тысяча человек выстроились стройным четырехугольником, в центре его священник в золотой ризе говорил вечные и сладкие слова, служа молебен. Было похоже на полевые молебны о дожде в глухих, далеких русских деревнях. То же необъятное небо вместо купола, те же простые и родные, сосредоточенные лица. Мы хорошо помолились в тот день.

Глава V

Опубликована в Биржевых ведомостях» № 14887 от 06.06.1914 года.

Описывает события с 1 по 4 декабря 1914 года

1

1 декабря 1914 года командир корпуса Гилленшмидт издал приказ № 14 об отходе за реку Пилицу. В нем 2-й гвардейской Кавалерийской дивизии предписывалось:

«Всей дивизии с темнотой сосредоточиться в р-не Нехцице, имея 2 эскадрона в Роспрже <…> В случае наступления противника задержать его на линии Роспржа – Каменск и не отходить от этой линии до очищения Петрокова…».

Было решено выровнять фронт, отойдя верст на тридцать, и кавалерия должна была прикрывать этот отход.

Поздно вечером мы приблизились к позиции, и тотчас же со стороны неприятеля на нас опустился и медленно застыл свет прожектора, как взгляд высокомерного человека. Мы отъехали, он, скользя по земле и по деревьям, последовал за нами. Тогда мы галопом описали петли и стали за деревню, а он еще долго тыкался туда и сюда, безнадежно отыскивая нас.

Мой взвод был отправлен к штабу казачьей дивизии, чтобы служить связью между ним и нашей дивизией.

Взвод Гумилёва, входивший в один из двух эскадронов, оставленных в Роспрже, обеспечивал «полную связь» с Уральской казачьей дивизией.

Лев Толстой в «Войне и мире» посмеивается над штабными и отдает предпочтение строевым офицерам. Но я не видел ни одного штаба, который уходил бы раньше, чем снаряды начинали рваться над его помещением.

Казачий штаб расположился в большом местечке Р.[46]. Жители бежали еще накануне, обоз ушел, пехота тоже, но мы сидели больше суток, слушая медленно надвигающуюся стрельбу, – это казаки задерживали неприятельские цепи.

2 декабря началось наступление противника. Из журнала боевых действий Уральской казачьей дивизии:

«2 декабря. С 11 часов утра противник перешел в наступление и начал теснить наши полки <…> Противник наступает главным образом через Козероги и Пекарки на Рокшице <…> К вечеру полки Уральской дивизии заняли линию Буйны – Сиомки, имея сотни в деревнях Крежня, Воля Кршиторска <…> штаб дивизии, предполагавший ночевать в д. Кржижанове, ввиду занятия противником д. Рокшице перешел ночевать в пос. Роспржу».

Рослый и широкоплечий полковник[47] каждую минуту подбегал к телефону и весело кричал в трубку: «Так… отлично… задержитесь еще немного… все идет хорошо…». И от этих слов по всем фольваркам, канавам и перелескам, занятым казаками, разливались уверенность и спокойствие, столь необходимые в бою.

Молодой начальник дивизии, носитель одной из самых громких фамилий России[48], по временам выходил на крыльцо послушать пулеметы и улыбался тому, что все идет так, как нужно. Мы, уланы, беседовали со степенными бородатыми казаками, проявляя при этом ту изысканную любезность, с которой относятся друг к другу кавалеристы разных частей[49].

К обеду до нас дошел слух, что пять человек нашего эскадрона попали в плен. К вечеру я уже видел одного из этих пленных, остальные высыпались на сеновале.

Вот что с ними случилось. Их было шестеро в сторожевом охранении. Двое стояли на часах, четверо сидели в халупе. Ночь была темная и ветреная, враги подкрались к часовому и опрокинули его. Подчасок[50] дал выстрел и бросился к коням, его тоже опрокинули. Сразу человек пятьдесят ворвались во двор и принялись палить в окна дома, где находился наш пикет. Один из наших выскочил и, работая штыком, прорвался к лесу, остальные последовали за ним, но передний упал, запнувшись на пороге, на него попадали и его товарищи. Неприятели, это были австрийцы, обезоружили их и под конвоем тоже пяти человек отправили в штаб. Десять человек оказались одни, без карты, в полной темноте, среди путаницы дорог и тропинок.

По дороге австрийский унтер-офицер на ломаном русском языке все расспрашивал наших, где «кози», то есть казаки. Наши с досадой отмалчивались и наконец объявили, что «кози» именно там, куда их ведут, в стороне неприятельских позиций. Это произвело чрезвычайный эффект. Австрийцы остановились и принялись о чем-то оживленно спорить. Ясно было, что они не знали дороги. Тогда наш унтер-офицер потянул за рукав австрийского и ободрительно сказал: «Ничего, пойдем, я знаю, куда идти». Пошли, медленно загибая в сторону русских позиций.

В белесых сумерках утра среди деревьев мелькнули серые кони – гусарский разъезд. «Вот и кози!» – воскликнул наш унтер, выхватывая у австрийца винтовку. Его товарищи обезоружили остальных. Гусары немало смеялись, когда вооруженные австрийскими винтовками уланы подошли к ним, конвоируя своих только что захваченных пленных. Опять пошли в штаб, но теперь уже русский. По дороге встретился казак. «Ну-ка, дядя, покажи себя», – попросили наши. Тот надвинул на глаза папаху, всклокочил пятерней бороду, взвизгнул и пустил коня вскачь. Долго после этого пришлось ободрять и успокаивать австрийцев.

2

События 3 декабря 1914 года. В 3 часа ночи противник занял Петроков. Располагавшийся с вечера 2 декабря в Горжковицах штаб 2 Гвардейской кавалерийской дивизии и вся дивизия, включая Уланский полк, начали отход в сторону Пилицы. Из донесения, доставленного уланами в штаб Уральской казачьей дивизии:

«Дивизия от Горжковица отходит в направлении на Кросно, Цесле, Охотник, Пржедборж…».

Уральская казачья дивизия также начала отход.

Штаб Уральской дивизии утром 3 декабря отошел от Роспржи в Страшов, расположенный в четырех верстах.

На следующий день штаб казачьей дивизии и мы с ним отошли версты за четыре, так что нам были видны только фабричные трубы местечка Р. Меня послали с донесением в штаб нашей дивизии.

Дорога лежала через Р.[51], но к ней уже подходили германцы. Я все-таки сунулся, вдруг удастся проскочить. Едущие мне навстречу офицеры последних казачьих отрядов останавливали меня вопросом – вольноопределяющийся, куда? – и, узнав, с сомнением покачивали головой.

За стеною крайнего дома стоял десяток спешенных казаков с винтовками наготове. «Не проедете, – сказали они, – вон уже где палят». Только я выдвинулся, как защелкали выстрелы, запрыгали пули. По главной улице двигались навстречу мне толпы германцев, в переулках слышался шум других. Я поворотил, за мной, сделав несколько залпов, последовали и казаки.

На дороге артиллерийский полковник[52], уже останавливавший меня, спросил:

«Ну что, не проехали? – Никак нет, там уже неприятель. – Вы его сами видели? – Так точно, сам».

Он повернулся к своим ординарцам: «Пальба из всех орудий по местечку».

Из журнала боевых действий дивизиона:

«<…> 14 батарея двигалась с главными силами, и ей было приказано занять позиции к востоку от Страшова <…> Получено донесение, что по дороге от Ежова на Роспржу наступал противник, поэтому приказано эту дорогу обстреливать, но только до Магдаленки, где еще были наши части (12 ½ часа дня приказано открыть огонь. В 2 часа дня приказано открыть огонь 4 орудиям по Роспрже…»

Обстрел Роспржи начался сразу после встречи Гумилёва с полковником Грековым.

Я поехал дальше.

Однако мне все-таки надо было пробраться в штаб. Разглядывая старую карту этого уезда, случайно оказавшуюся у меня, советуясь с товарищем – с донесением всегда посылают двоих – и расспрашивая местных жителей, я кружным путем через леса и топи приближался к назначенной мне деревне. Двигаться приходилось по фронту наступающего противника, так что не было ничего удивительного в том, что при выезде из какой-то деревушки, где мы только что, не слезая с седел, напились молока, нам под прямым углом перерезал путь неприятельский разъезд. Он, очевидно, принял нас за дозорных, потому что вместо того, чтобы атаковать нас в конном строю, начал быстро спешиваться для стрельбы[53].

Их было восемь человек, и мы, свернув за дома, стали уходить.

Когда стрельба стихла, я обернулся и увидел за собой на вершине холма скачущих всадников – нас преследовали; они поняли, что нас только двое.

В это время сбоку опять послышались выстрелы, и прямо на нас карьером вылетели три казака – двое молодых, скуластых парней и один бородач. Мы столкнулись и придержали коней. «Что там у вас?» – спросил я бородача. «Пешие разведчики, с полсотни. А у вас?» – «Восемь конных». Он посмотрел на меня, я на него, и мы поняли друг друга. Несколько секунд помолчали. «Ну, поедем, что ли!» – вдруг словно нехотя сказал он, а у самого так и зажглись глаза. Скуластые парни, глядевшие на него с тревогой, довольно тряхнули головой и сразу стали заворачивать коней. Едва мы поднялись на только что оставленный нами холм, как увидели врагов, спускавшихся с противоположного холма.

Мой слух обжег не то визг, не то свист, одновременно напоминающий моторный гудок и шипенье большой змеи, передо мной мелькнули спины рванувшихся казаков, и я сам бросил поводья, бешено заработал шпорами, только высшим напряжением воли вспомнив, что надо обнажить шашку. Должно быть, у нас был очень решительный вид, потому что немцы без всякого колебания пустились наутек. Гнали они отчаянно, и расстояние между нами почти не уменьшалось. Тогда бородатый казак вложил в ножны шашку, поднял винтовку, выстрелил, промахнулся, выстрелил опять, и один из немцев поднял обе руки, закачался и, как подброшенный, вылетел из седла. Через минуту мы уже неслись мимо него.

Но всему бывает конец! Немцы свернули круто влево, и навстречу нам посыпались пули. Мы наскочили на неприятельскую цепь.

Однако казаки повернули не раньше, чем поймали беспорядочно носившуюся лошадь убитого немца. Они гонялись за ней, не обращая внимания на пули, словно в своей родной степи. «Батурину пригодится, – говорили они, – у него вчера убили доброго коня». Мы расстались за бугром, дружески пожав друг другу руки.

Штаб свой я нашел лишь часов через пять и не в деревне, а посреди лесной поляны на низких пнях и сваленных стволах деревьев. Он тоже отошел уже под огнем неприятеля.

Пока Гумилёв пробирался в штаб своей дивизии, отход корпуса продолжался. Из донесений от 2 Гвардейской кавалерийской дивизии:

«3.12.1914. 11 ч. 45 м. дня. В 11 ч. утра выяснилось движение значительных сил противника <…> Наше сторожевое охранение отшло, и сейчас дивизия заняла позиции Буйнице – Буйнички. Штаб дивизии в Пеньки Горжковице. В случае выяснения отхода моего левого фланга думаю задержаться недолго и отходить на Бенчковице – Цесле».

В 13.40 дня:

«Ввиду ясно обозначенного отхода моего левого фланга дивизия сейчас начинает отходить от Пеньки Горжковице на Цесле – Охотник – Пржедборж. В случае возможности дивизия ночует перед рекой Пилицей, если нет, то постарается занять Пржедборж».

3

К штабу казачьей дивизии я вернулся в полночь. Поел холодной курицы и лег спать, как вдруг засуетились, послышался приказ седлать, и мы снялись с бивака по тревоге. Была беспросветная темь. Заборы и канавы вырисовывались лишь тогда, когда лошадь натыкалась на них или проваливалась.

Спросонок я даже не разбирал направления. Когда ветви больно хлестали по лицу, знал, что едем по лесу, когда у самых ног плескалась вода, знал, что переходим вброд реки. Наконец остановились у какого-то большого дома.

Из боевого дела Уральской казачьей дивизии за 3 декабря 1914 года:

«Штаб дивизии и 7 полка с артиллерийским дивизионом к вечеру занял д. Паскржин <…> Ночью, ввиду донесений 5 полка о движении пехоты противника от Жерехова на Пиваки, дивизия с подошедшими 3 сотнями 5 полка была переведена по мосту у д. Скотники в эту деревню…».

Коней поставили во дворе, сами вошли в сени, зажгли огарки… и отшатнулись, услыша громовой голос толстого старого ксендза[54], вышедшего нам навстречу в одном нижнем белье и с медным подсвечником в руке. «Что это такое, – кричал он, – мне и ночью не дают покою! Я не выспался, я еще хочу спать!».

Мы пробормотали робкие извинения, но он прыгнул вперед и схватил за рукав старшего из офицеров. «Сюда, сюда, вот столовая, вот гостиная, пусть ваши солдаты принесут соломы. Юзя, Зося, подушки панам, да достаньте чистые наволочки».

Когда я проснулся, было уже светло. Штаб в соседней комнате занимался делом, принимал донесения и рассылал приказания, а передо мной бушевал хозяин:

«Вставайте скорее, кофе простынет, все уже давно напились!»

Я умылся и сел за кофе. Ксендз сидел против меня и сурово меня допрашивал.

«– Вы вольноопределяющийся?» – Доброволец. – Чем прежде занимались? – Был писателем. – Настоящим? – Об этом я не могу судить. Все-таки печатался в газетах и журналах, издавал книги. – Теперь пишете какие-нибудь записки? – Пишу».

Его брови раздвинулись, голос сделался мягким и почти просительным:

«Так уж, пожалуйста, напишите обо мне, как я здесь живу, как вы со мной познакомились».

Я искренно обещал ему это.

«Да нет, вы забудете. Юзя, Зося, карандаш и бумагу!»

И он записал мне название уезда и деревни, свое имя и фамилию.

Но разве что-нибудь держится за обшлагом рукава, куда кавалеристы обыкновенно прячут разные записки, деловые, любовные и просто так? Через три дня я уже потерял все, и эту в том числе. И вот теперь я лишен возможности отблагодарить достопочтенного патера (не знаю его фамилии) из деревни (забыл ее название) не за подушку в чистой наволочке, не за кофе с вкусными пышками, но за его глубокую ласковость под суровыми манерами и за то, что он так ярко напомнил мне тех удивительных стариков-отшельников, которые так же ссорятся и дружатся с ночными путниками в давно забытых, но некогда мною любимых романах Вальтера Скотта.

С 4 декабря начался организованный отход кавалерийских полков корпуса. Гумилёв вернулся в свой полк. Штаб дивизии утром 4 декабря располагался в Пржедборке, на реке Пилица. К вечеру дивизия отошла в район Фалькова, уланы ночевали в Олешевице. С 5 по 7 декабря отход на новые позиции вдоль Пилицы продолжался. Через Маленец, Соколов, Янков, Пржимусова Воля, Горжалков, Опочно, кол. Либишев дивизия и с нею Уланский полк 7 декабря к 6 часам вечера прибыли в Крушевец, присоединившись к кавалерийскому корпусу Гилленшмидта

Глава VI

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 15137 от 9 октября 1915 года.

Описывает события с 7 по 10 декабря 1914 года

1

Прибывший 7 декабря в Крушевец Уланский полк сразу был отправлен на позиции вдоль реки Пилицы.

Из приказов по кавалерийскому корпусу№ 314 и № 22 от 7 декабря 1914 года:

«Сегодня в 12 часов дня приказано перейти в общее наступление. Конному корпусу оказывать содействие. Отрядам под командованием Скоропадского наступать в направлении на Слуюцице – Тварда для содействия частям 52 и 45 пехотных дивизий. 2 Гвардейской кавалерийской дивизии по ее прибытии направиться за колонной Скоропадского. Штаб в Краснице».

«322. 7.12. 11 ч. дня. Наша пехота успешно продвигается вперед, овладев линией Камень Вельке – Антонинов – Людвинов – Ольшовец, взяв 200 пленных и 2 пулемета. Противник по линии Иновлодзь – р. Соломянка – Мазарня – Братков – Поток. Приказываю: <…> 2 Гвардейской кавалерийской дивизии – к 9 ч. утра подойти головой колонны к кол. Крушевец».

Фронт был выровнен. Кое-где пехота отбивала противника, вообразившего, что он наступает по собственной инициативе, кавалерия занималась усиленной разведкой.

Нашему разъезду было поручено наблюдать за одним из таких боев и сообщать об его развитии и случайностях в штаб.

Мы нагнали пехоту в лесу. Маленькие серые солдатики со своими огромными сумками шли вразброд, теряясь на фоне кустарника и сосновых стволов. Одни на ходу закусывали, другие курили, молодой прапорщик весело помахивал тростью. Это был испытанный, славный полк[55], который в бой шел, как на обычную полевую работу; и чувствовалось, что в нужную минуту все окажутся на своих местах без путаницы, без суматохи и каждый отлично знает, где он должен быть и что делать. Батальонный командир верхом на лохматой казачьей лошадке поздоровался с нашим офицером и попросил его узнать, есть ли перед деревней, на которую он наступал, неприятельские окопы.

Мы были очень рады помочь пехоте, и сейчас же был выслан унтер-офицерский разъезд, который повел я.

Местность была удивительно удобная для кавалерии, холмы, из-за которых можно было неожиданно показаться, и овраги, по которым легко было уходить.

Едва я поднялся на первый пригорок, щелкнул выстрел – это был только неприятельский секрет. Я взял вправо и проехал дальше. В бинокль было видно все поле до деревни, оно было пусто. Я послал одного человека с донесением, а сам с остальными тремя соблазнился пугнуть обстрелявший нас секрет. Для того, чтобы точнее узнать, где он залег, я снова высунулся из кустов, услышал еще выстрел и тогда, наметив небольшой пригорок, помчался прямо на него, стараясь оставаться невидимым со стороны деревни. Мы доскакали до пригорка – никого.

Неужели я ошибся?

Нет, вот один из моих людей, спешившись, подобрал новенькую австрийскую винтовку, другой заметил свеженарубленные ветви, на которых только что лежал австрийский секрет.

Мы поднялись на холм и увидели троих бегущих во всю прыть людей. Видимо, их смертельно перепугала наша неожиданная конная атака, потому что они не стреляли и даже не оборачивались. Преследовать их было невозможно, нас обстреляли бы из деревни, кроме того, наша пехота уже вышла из лесу и нам нельзя было торчать перед ее фронтом.

Мы вернулись к разъезду и, рассевшись на крыше и развесистых вязах старой мельницы, стали наблюдать за боем.

2

Дивное зрелище – наступление нашей пехоты. Казалось, серое поле ожило, начало морщиться, выбрасывая из своих недр вооруженных людей на обреченную деревню. Куда ни обращался взгляд, он везде видел серые фигуры, бегущие, ползущие, лежащие. Сосчитать их было невозможно. Не верилось, что это были отдельные люди, скорее это был цельный организм, существо бесконечно сильнее и страшнее динотериумов[56] и плезиозавров[57]. И для этого существа возрождался величественный ужас космических переворотов и катастроф. Как гул землетрясений, грохотали орудийные залпы и несмолкаемый треск винтовок, как болиды[58], летали гранаты и рвалась шрапнель. Действительно, по слову поэта, нас призвали всеблагие, как собеседников на пир, и мы были зрителями их высоких зрелищ[59].

И я, и изящный поручик с браслетом на руках, и вежливый унтер, и рябой запасной, бывший дворник, мы оказались свидетелями сцены, больше всего напоминавшей третичный период земли[60]. Я думал, что только в романах Уэллса бывают такие парадоксы.

Но мы не оказались на высоте положения и совсем не были похожи на олимпийцев. Когда бой разгорался, мы тревожились за фланг нашей пехоты, громко радовались ее ловким маневрам, в минуту затишья выпрашивали друг у друга папиросы, делились хлебом и салом, разыскивали сена для лошадей. Впрочем, может быть, такое поведение было единственным достойным при данных обстоятельствах.

Мы въехали в деревню, когда на другом конце ее еще кипел бой. Наша пехота двигалась от халупы до халупы все время стреляя, иногда идя в штыки. Стреляли и австрийцы, но от штыкового боя уклонялись, спасаясь под защиту пулеметов.

Мы вошли в крайнюю халупу, где собирались раненые. Их было человек десять. Они были заняты работой. Раненные в руку притаскивали жерди, доски и веревки, раненные в ногу быстро устраивали из всего этого носилки для своего товарища с насквозь простреленной грудью. Хмурый австриец, с горлом, проткнутым штыком, сидел в углу, кашлял и беспрерывно курил цигарки, которые ему вертели наши солдаты. Когда носилки были готовы, он встал, уцепился за одну из ручек и знаками – говорить он не мог – показал, что хочет помогать их нести. С ним не стали спорить и только скрутили ему сразу две цигарки.

Мы возвращались обратно немного разочарованные. Наша надежда в конном строю преследовать бегущего неприятеля не оправдывалась. Австрийцы засели в окопах за деревней, и бой на этом прикончился.

3

Эти дни нам много пришлось работать вместе с пехотой, и мы вполне оценили ее непоколебимую стойкость и способность к бешеному порыву. В продолжение двух дней я был свидетелем боя.

9–10 декабря. Из донесений:

«9.12.1914. Ввиду успешных боев в ночь с 7 на 8 декабря и дневного боя 8 декабря – на 9 декабря: частям XIV корпуса с конницей генерала Гилленшмидта было приказано прикрывать с запада 45 пехотную дивизию и приданную Уральскую казачью дивизию. Остальным войскам переправиться на левый берег Пилицы для удара в тыл неприятеля, действуя против левого фланга 5 Армии. С рассвета у д. Иновлодзь должна начать переправу 18 пехотная дивизия и 2-я стрелковая бригада…».

В эти дни командование готовило большое наступление. Из приказа по конному корпусу от 9 декабря 1914 года:

«Вверенному мне корпусу приказано завтра, 10 декабря, настойчиво продолжать форсировать реку Пилицу на участке Гапинин – Спала с целью дальнейшего наступления на Ржечица в тыл неприятеля, действующего против левого фланга 5 Армии…».

[ЦП]

Маленький отряд кавалерии, посланный для связи с пехотой, остановился в доме лесника, в двух верстах от места боя, а бой кипел по обе стороны реки. К ней приходилось спускаться с совершенно открытого отлогого бугра, и немецкая артиллерия была так богата снарядами, что обстреливала каждого одиночного всадника. Ночью было не лучше. Деревня пылала, и от зарева было светло, как в самые ясные, лунные ночи, когда так четко рисуются силуэты. Проскакав этот опасный бугор, мы сразу попадали в сферу ружейного огня, а для всадника, представляющего собой отличную цель, это очень неудобно. Приходилось жаться за халупами, которые уже начинали загораться.

Пехота переправилась через реку на понтонах, в другом месте то же делали немцы. Две наши роты были окружены на той стороне, они штыками пробились к воде и вплавь присоединились к своему полку. Немцы взгромоздили на костел пулеметы, которые приносили нам много вреда. Небольшая партия наших разведчиков по крышам и сквозь окна домов подобралась к костелу, ворвалась в него, скинула вниз пулеметы и продержалась до прихода подкрепления.

В центре кипел непрерывный штыковой бой, и немецкая артиллерия засыпала снарядами и наших и своих.

На окраинах, где не было такой суматохи, происходили сцены прямо чудесного геройства. Немцы отбили два наших пулемета и торжественно повезли их к себе. Один наш унтер-офицер, пулеметчик, схватил две ручные бомбы[61] и бросился им наперерез. Подбежал шагов на двадцать и крикнул: «Везите пулеметы обратно, или убью и вас и себя». Несколько немцев вскинули к плечу винтовки. Тогда он бросил бомбу, которая убила троих и поранила его самого. С окровавленным лицом он подскочил к врагам вплотную и, потрясая оставшейся бомбой, повторил свой приказ. На этот раз немцы послушались и повезли пулеметы в нашу сторону. А он шел за ними, выкрикивая бессвязные ругательства и колотя немцев бомбой по спинам. Я встретил это странное шествие уже в пределах нашего расположения. Герой не позволял никому прикоснуться ни к пулеметам, ни к пленным, он вел их к своему командиру. Как в бреду, не глядя ни на кого, рассказывал он о своем подвиге:

«Вижу, пулеметы тащат. Ну, думаю, сам пропаду, пулеметы верну. Одну бомбу бросил, другая вот. Пригодится. Жалко же пулеметы, – и сейчас же опять принимался кричать на смертельно бледных немцев: – Ну, ну, иди, не задерживайся!»

Запланированное наступление и форсирование реки Пилицы не удалось. Все ограничилось тяжелым продолжавшимся два дня боем с эпицентром в местечке Иновлодзь, раскинувшемся по обоим берегам реки.

Из донесений: 10.12.1914.

«Наступление XIV корпуса: у Мысляковице переправилась вся 1 бригада 18 пехотной дивизии и два эскадрона кирасир, заняли Ленч, наступление на Гротовице. Переправа у Иновлодзи также занята, и 2 бригада 18 дивизии переправляется на понтонах…»

Из боевого дела 2 батареи, действовавшей совместно с 2 Гвардейской кавалерийской дивизией:

«10.12.1914. в 7 утра встали на позиции и поддерживали пехоту, наступающую на Иновлодзь. В 3 часа дня пришло приказание 3-му взводу открыть огонь по костелу Иновлодзи, так как предполагалось, что там были пулеметы».

После неудавшегося наступления на этом участке фронта установилось затишье. Русская армия не давала противнику переправиться через Пилицу.

Уланы периодически заступали в сторожевое охранение на участке от Иновлодзи до Козловца, при этом их застава размещалась в Верувке. На отдых полк отходил в район Држевицы.

До 12 января 1915 года Уланский полк оставался на одном и том же участке, периодически занимая деревни Студзянна, Анелин, Брудзевице, господский двор Замечек и др. 12 января дивизия была отправлена на отдых в район Шидловица. Уланский полк был размещен в Кржечинчине и оставался там до начала февраля.

За период затишья Гумилёв дважды посетил Петроград, выступал в «Бродячей собаке» и договорился в редакции «Биржевых ведомостей» о публикации «Записок кавалериста».

Часть 3

Глава VII

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 15155 от 18 октября 1915 г.

Описывает события с 11 по 21 февраля 1915 года

3 февраля в стоявшей под Радомом 2-й Гв. кав. дивизии был получен приказ начать грузиться в Ивангороде. 7 февраля погрузка завершилась, и эшелон, через Холм (Хелм в Польше), Брест, Барановичи, Лиду, Вильно, 9 февраля прибыл в Олиту

(Алитус в Литве).

В боевом деле 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии этот период значится как «Сейненская операция. Бои в райне Карклин, Куцулюшек, Голны – Вольмер, Дворчиско, Краснополя, Жегар и Копциово: с 12 по 27 февраля 1915 г.».

Перед дивизией была поставлена задача, начиная с 11 февраля, произвести усиленную разведку вокруг Серее (Сейрияй в Литве). В 9 утра дивизия соединилась на западной окраине Олиты и двинулась по шоссе на Серее. Первый бивак был в районе Манкун.

1

Всегда приятно переезжать на новый фронт. На больших станциях пополняешь свои запасы шоколада, папирос, книг, гадаешь, куда приедешь, – тайна следования сохраняется строго, – мечтаешь об особых преимуществах новой местности, о фруктах, о паненках, о просторных домах, отдыхаешь, валяясь на соломе просторных теплушек[62]. Высадившись, удивляешься пейзажам, знакомишься с характером жителей, – главное, что надо узнать, есть ли у них сало и продают ли они молоко, – жадно запоминаешь слова еще не слышанного языка. Это – целый спорт, скорее других научиться болтать по-польски, малороссийски или литовски.

Но возвращаться на старый фронт еще приятнее[63]. Потому что неверно представляют себе солдат бездомными, они привыкают и к сараю, где несколько раз переночевали, и к ласковой хозяйке, и к могиле товарища. Мы только что возвратились на насиженные места и упивались воспоминаниями.

Нашему полку была дана задача найти врага.

Район действия Уланского пока в этот период охватывает Лаздийский район в Литве и приграничные области Польши, до Сувалок.

Мы, отступая, наносили германцам такие удары, что они местами отстали на целый переход, а местами даже сами отступили. Теперь фронт был выровнен, отступление кончилось, надо было, говоря технически, войти в связь с противником.

Наш разъезд, один из цепи разъездов, весело поскакал по размытой весенней дороге, под блестящим, словно только что вымытым, весенним солнцем.

Уланские разъезды посылались на Балкосадзе (Балкасодис) и в другие расположенные по Неману деревни.

Три недели мы не слышали свиста пуль, музыки, к которой привыкаешь, как к вину, – кони отъелись, отдохнули, и так радостно было снова пытать судьбу между красных сосен и невысоких холмов.

Справа и слева уже слышались выстрелы: это наши разъезды натыкались на немецкие заставы. Перед нами пока все было спокойно: порхали птицы, в деревне лаяла собака. Однако продвигаться вперед было слишком опасно. У нас оставались открытыми оба фланга.

Разъезд остановился, и мне (только что произведенному в унтер-офицеры) с четырьмя солдатами было поручено осмотреть черневший вправо лесок.

В приказе командира полка от 15 января 1915 г. сказано:

«Улана из охотников эскадрона Величества Николая Гумилёва за отличие в делах против германцев произвожу в унтер-офицеры».

Это был мой первый самостоятельный разъезд, – жаль было бы его не использовать.

Мы рассыпались лавой и шагом въехали в лес. Заряженные винтовки лежали поперек седел, шашки были на вершок выдвинуты из ножен, напряженный взгляд каждую минуту принимал за притаившихся людей большие коряги и пни, ветер в сучьях шумел совсем как человеческий разговор, и к тому же на немецком языке. Мы проехали один овраг, другой, – никого. Вдруг на самой опушке, уже за пределами назначенного мне района, я заметил домик, не то очень бедный хутор, не то сторожку лесника. Если немцы вообще были поблизости, они засели там.

У меня быстро появился план карьером обогнать дом и в случае опасности уходить опять в лес. Я расставил людей по опушке, велев поддержать меня огнем. Мое возбуждение передалось лошади. Едва я тронул ее шпорами, как она помчалась, расстилаясь по земле и в то же время чутко слушаясь каждого движения поводьев.

Первое, что я заметил, заскакав за домик, были три немца, сидевшие на земле в самых непринужденных позах; потом несколько оседланных лошадей; потом еще одного немца, застывшего верхом на заборе, он, очевидно, собрался его перелезть, когда заметил меня. Я выстрелил наудачу и помчался дальше.

Мои люди, едва я к ним присоединился, тоже дали залп. Но в ответ по нам раздался другой, гораздо более внушительный, винтовок в двадцать по крайней мере. Пули засвистали над головой, защелкали о стволы деревьев. Нам больше нечего было делать в лесу, и мы ушли. Когда мы поднялись на холм уже за лесом, мы увидели наших немцев, поодиночке скачущих в противоположную сторону. Они выбили нас из лесу, мы выбили их из фольварка. Но так как их было вчетверо больше, чем нас, наша победа была блистательнее.

Вот одно из донесений улан, возможно, от описываемого разъезда:

«Балкосадае и Неуюны свободны. В д. Пляптуя был обстрелян в 7 ч. вечера». В эти дни разведка продолжалась. На позиции подошла 73-я пехотная дивизия. 12 февраля Уланский полк с 1 бригадой пошел к югу и вел разведку на Макаришки и Малгоржаты. Донесение от улан: «Уланы дошли до Норагеле (Норагеляй), но в 300 м окопы с немцами, пытаются их выбить. Дрополе свободно…»

На ночлег уланы остановились в господском дворе Рачковщизна.

2

14–15 февраля Уланский полк стоял в Балкосадзе. Во многих донесениях отмечается ухудшение погоды:

«Ввиду сильной метели и невозможности стрелять батарея простояла в резервной колонне у Балкосадзе».

Описывается ночь с 14 на 15 февраля.

В приказе № 214 по Уланскому полку от 15 февраля 1915 года записано, что убит 1 улан.

В два дня мы настолько осветили положение дела на фронте, что пехота могла начать наступление. Мы были у нее на фланге и поочередно занимали сторожевое охранение. Погода сильно испортилась. Дул сильный ветер, и стояли морозы, а я не знаю ничего тяжелее соединения этих двух климатических явлений.

Особенно плохо было в ту ночь, когда очередь дошла до нашего эскадрона. Еще не доехав до места, я весь посинел от холода и принялся интриговать, чтобы меня не посылали на пост, а оставили на главной заставе в распоряжении ротмистра.

Мне это удалось. В просторной халупе с плотно занавешенными окнами и растопленной печью было светло, тепло и уютно. Но едва я получил стакан чаю и принялся сладострастно греть об него свои пальцы, ротмистр сказал:

«Кажется, между вторым и третьим постом слишком большое расстояние. Гумилёв, поезжайте посмотрите, так ли это, и, если понадобится, выставьте промежуточный пост».

Я отставил мой чай и вышел. Мне показалось, что я окунулся в ледяные чернила, так было темно и холодно. Ощупью я добрался до моего коня, взял проводника, солдата, уже бывавшего на постах, и выехал со двора. В поле было чуть-чуть светлее. По дороге мой спутник сообщил мне, что какой-то немецкий разъезд еще днем проскочил сквозь линию сторожевого охранения и теперь путается поблизости, стараясь прорваться назад.

Только он кончил свой рассказ, как перед нами в темноте послышался стук копыт и обрисовалась фигура всадника.

«Кто идет?» – крикнул я и прибавил рыси. Незнакомец молча повернул коня и помчался от нас. Мы за ним, выхватив шашки и предвкушая удовольствие привести пленного. Гнаться легче, чем убегать. Не задумываешься о дороге, скачешь по следам…

Я уже почти настиг беглеца, когда он вдруг сдержал лошадь, и я увидел на нем вместо каски обыкновенную фуражку[64]. Это был наш улан, проезжавший от поста к посту; и он так же, как мы его, принял нас за немцев.

Я посетил пост, восемь полузамерзших людей на вершине поросшего лесом холма, и выставил промежуточный пост в лощине.

Когда я снова вошел в халупу и принялся за новый стакан горячего чаю, я подумал, что это – счастливейший миг моей жизни. Но, увы, он длился недолго.

Три раза в эту проклятую ночь я должен был объезжать посты, и вдобавок меня обстреляли, – заблудший ли немецкий разъезд или так, пешие разведчики, не знаю. И каждый раз так не хотелось выходить из светлой халупы, от горячего чая и разговоров о Петрограде и петроградских знакомых на холод, в темноту, под выстрелы.

Ночь была беспокойная. У нас убили человека и двух лошадей. Поэтому все вздохнули свободнее, когда рассвело и можно было отвести посты назад.

15 февраля подошли части 73-й пехотной дивизии, а коннице было приказано разведывать на Гуданце. 16 февраля дивизии было приказано сосредоточиться южнее района Балкосадзе, оставив место против Серее для 73-й пехотной дивизии, чтобы она могла начать наступление.

3

Начало эпизода относится к 17 февраля.

В донесении от эскадрона ЕВ Уланского полка сказано:

«Противник выбил полевые караулы эскадрона ЕВ, прошел на восточную опушку леса в Карклины, обстреляв 1/2 эскадрона ЕВ, идущего на усиление в Роголишки. Отошел в лощину. Эскадрон ЕВ вынужден отойти на Гуданцы».

Донесение от 5-й артиллерийской батареи, входившей в состав дивизии:

«17.02.1915. 1 бригаде приказано наступать на Карклины – Куцулюшки, а 2-й – через Шляпики на Дрополе. Был сильный обстрел Дрополе. (Большие потери у противника. «Все улицы в Дрополе были залиты кровью» – показания местных жителей.) Противник очистил Дрополе, но в то же время потеснил контратакой части 1й бригады от Карклин на Малгоржаты, вследствие чего 2-й бригаде было приказано обстрелять д. Карклины, отойти на Крикштаны. 1 бригада вновь заняла Карклины и Куцулюшки <…> 2 батарея пошла в Макаришки, обстреляла ф. Куцулюшки, подбила 1 пулемет…»

Всей заставой с ротмистром во главе мы поехали навстречу возвращающимся постам. Я был впереди, показывая дорогу, и уже почти съехался с последним из них, когда ехавший мне навстречу поручик открыл рот, чтобы что-то сказать, как из лесу раздался залп, потом отдельные выстрелы, застучал пулемет – и все это по нам.

Мы повернули под прямым углом и бросились за первый бугор. Раздалась команда: «К пешему строю… выходи…» – и мы залегли по гребню, зорко наблюдая за опушкой леса. Вот за кустами мелькнула кучка людей в синевато-серых шинелях. Мы дали залп. Несколько человек упало. Опять затрещал пулемет, загремели выстрелы, и германцы поползли на нас.

Сторожевое охранение развертывалось в целый бой. То там, то сям из лесу выдвигалась согнутая фигура в каске, быстро скользила между кочками до первого прикрытия и оттуда, поджидая товарищей, открывала огонь. Может быть, уже целая рота придвинулась к нам шагов на триста. Нам грозила атака, и мы решили пойти в контратаку в конном строю. Но в это время галопом примчались из резерва два других наших эскадрона и, спешившись, вступили в бой.

Немцы были отброшены нашим огнем обратно в лес. Во фланг им поставили наш пулемет, и он, наверно, наделал им много беды. Но они тоже усиливались. Их стрельба увеличивалась, как разгорающийся огонь. Наши цепи пошли было в наступление, но их пришлось вернуть.

Тогда, словно богословы из «Вия», вступавшие в бой для решительного удара, заговорила наша батарея. Торопливо рявкали орудия, шрапнель с визгом и ревом неслась над нашими головами и разрывалась в лесу. Хорошо стреляют русские артиллеристы[65].

Через двадцать минут, когда мы снова пошли в наступление, мы нашли только несколько десятков убитых и раненых, кучу брошенных винтовок и один совсем целый пулемет.

Я часто замечал, что германцы, так стойко выносящие ружейный огонь, быстро теряются от огня орудийного.

Наша пехота где-то наступала, и немцы перед нами отходили, выравнивая фронт. Иногда и мы на них напирали, чтобы ускорить очищение какого-нибудь важного для нас фольварка или деревни, но чаще приходилось просто отмечать, куда они отошли. Время было нетрудное и веселое. Каждый день разъезды, каждый вечер спокойный бивак – отступавшие немцы не осмеливались тревожить нас по ночам.

Окончание эпизода относится к 18–20 февраля. В донесениях от 18 февраля говорится:

«Немецкая кавалерия отошла на юг. Местность свободна». В журнале военных действий артиллерийских батарей говорится: «19.02. Приказано подтянуться к Крикштанам. 75-я пехотная дивизия сегодня начинает наступление на позиции противника у Серее. Дивизии приказано быть наготове на случай содействия пехоте <…> 20.02. Дивизии приказано содействовать пехоте, атакующей д. Роганишки, давлением с фланга. Позиции у леса. Драгуны заняли Дрополе. 1 бригада наступает правее на шоссе <…> Ввиду прекращения боя 75-я дивизия встала в сторожевое охранение <…> Дивизия стала на ночлег…»

Уланский полк 20 февраля стоял в Макаришках.

Однажды даже тот разъезд, в котором я участвовал, собрался на свой риск и страх выбить немцев из одного фольварка. В военном совете приняли участие все унтер-офицеры. Разведка открыла удобные подступы. Какой-то старик, у которого немцы увели корову и даже стащили сапоги с ног, – он был теперь обут в рваные галоши, – брался провести нас болотом во фланг. Мы все обдумали, рассчитали, и это было бы образцовое сражение, если бы немцы не ушли после первого же выстрела. Очевидно, у них была не застава, а просто наблюдательный пост.

Другой раз, проезжая лесом, мы увидели пять невероятно грязных фигур с винтовками, выходящих из густой заросли. Это были наши пехотинцы, больше месяца тому назад отбившиеся от своей части и оказавшиеся в пределах неприятельского расположения. Они не потерялись: нашли чащу погуще, вырыли там яму, накрыли хворостом, с помощью последней спички развели чуть тлеющий огонек, чтобы нагревать свое жилище и растаивать в котелках снег, и стали жить Робинзонами, ожидая русского наступления. Ночью поодиночке ходили в ближайшую деревню, где в то время стоял какой-то германский штаб. Жители давали им хлеба, печеной картошки, иногда сала. Однажды один не вернулся. Они целый день провели голодные, ожидая, что пропавший под пыткой выдаст их убежище и вот-вот придут враги. Однако ничего не случилось: германцы ли попались совестливые, или наш солдатик оказался героем, – неизвестно.

Мы были первыми русскими, которых они увидели. Прежде всего они попросили табаку. До сих пор они курили растертую кору и жаловались, что она слишком обжигает рот и горло.

Вообще такие случаи не редкость: один казак божился мне, что играл с немцами в двадцать одно. Он был один в деревне, когда туда зашел сильный неприятельский разъезд. Удирать было поздно. Он быстро расседлал свою лошадь, запрятал седло в солому, сам накинул на себя взятый у хозяина зипун[66], и вошедшие немцы застали его усердно молотящим[67] в сарае хлеб. В его дворе был оставлен пост из трех человек. Казаку захотелось поближе посмотреть на германцев. Он вошел в халупу и нашел их играющими в карты. Он присоединился к играющим и за час выиграл около десяти рублей.

Потом, когда пост сняли и разъезд ушел, он вернулся к своим. Я его спросил, как ему понравились германцы.

«Да ничего, – сказал он, – только играют плохо, кричат, ругаются, все отжилить думают. Когда я выиграл, хотели меня бить, да я не дался».

Как это он не дался – мне не пришлось узнать: мы оба торопились.

4

Эпизод описывает столкновение улан эскадрона ЕВ с немецким сторожевым охранением 21 февраля. Судя но донесениям, это произошло в районе озера Шавле, около которого стояли немцы. Сторожевое охранение было обнаружено у деревни Барцуны.

Последний разъезд был особенно богат приключениями.

Мы долго ехали лесом, поворачивая с тропинки на тропинку, объехали большое озеро и совсем не были уверены, что у нас в тылу не осталось какой-нибудь неприятельской заставы. Лес кончался кустарниками, дальше была деревня. Мы выдвинули дозоры справа и слева, сами стали наблюдать за деревней. Есть там немцы или нет, – вот вопрос. Понемногу мы стали выдвигаться из кустов – все спокойно. Деревня была уже не более чем в двухстах шагах, как оттуда без шапки выскочил житель и бросился к нам, крича: «Германи, германи, их много… бегите!». И сейчас же раздался залп. Житель упал и перевернулся несколько раз, мы вернулись в лес.

Теперь все поле перед деревней закишело германцами. Их было не меньше сотни. Надо было уходить, но наши дозоры еще не вернулись. С левого фланга тоже слышалась стрельба, и вдруг в тылу у нас раздалось несколько выстрелов. Это было хуже всего! Мы решили, что мы окружены, и обнажили шашки, чтобы, как только подъедут дозорные, пробиваться в конном строю. Но, к счастью, мы скоро догадались, что в тылу никого нет – это просто рвутся разрывные пули[68], ударяясь в стволы деревьев. Дозорные справа уже вернулись. Они задержались, потому что хотели подобрать предупредившего нас жителя, но увидали, что он убит – прострелен тремя пулями в голову и в спину. Наконец прискакал и левый дозорный. Он приложил руку к козырьку и молодцевато отрапортовал офицеру: – Ваше сиятельство, германец наступает слева… и я ранен.

На его бедре виднелась кровь. – Можешь сидеть в седле? – спросил офицер. – Так точно, пока могу! – А где же другой дозорный? – Не могу знать, кажется, он упал.

Офицер повернулся ко мне: «Гумилёв, поезжайте посмотрите, что с ним?»

Я отдал честь и поехал прямо на выстрелы. Собственно говоря, я подвергался не большей опасности, чем оставаясь на месте: лес был густой, немцы стреляли не видя нас, и пули летели всюду; самое большее я мог наскочить на их передовых. Все это я знал, но ехать все-таки было очень неприятно. Выстрелы становились все слышнее, до меня доносились даже крики врагов. Каждую минуту я ожидал увидеть изуродованный разрывной пулей труп несчастного дозорного и, может быть, таким же изуродованным остаться рядом с ним – частые разъезды уже расшатали мои нервы. Поэтому легко представить мою ярость, когда я увидел пропавшего улана на корточках, преспокойно копошащегося около убитой лошади. – Что ты здесь делаешь? – Лошадь убили… седло снимаю. – Скорей иди, такой-сякой, тебя весь разъезд под пулями дожидается. – Сейчас, сейчас, я вот только белье достану. – Он подошел ко мне, держа в руках небольшой сверток. – Вот, подержите, пока я вспрыгну на вашу лошадь, пешком не уйти, немец близко.

Мы поскакали, провожаемые пулями, и он все время вздыхал у меня за спиной:

«Эх, чай позабыл! Эх, жалость, хлеб остался!».

Обратно доехали без приключений. Раненый после перевязки вернулся в строй, надеясь получить Георгия.

В приказе № 220 от 21 февраля 1915 года по Уланскому полку сказано:

«Раненного сего числа ефрейтора эскадрона Ея Величества Сергея Александрова числить оставшимся в строю <…> Убитую сего числа строевую лошадь эскадрона Ея Величества под названием кобыла Частица исключить из списков полка и с фуражного довольствия с 22 февраля…»

Надежда раненого улана Сергея Александрова осуществилась. 23 апреля 1915 года в приказе № 281 по Уланскому полку объявлено, что приказом по Х Армии (дивизия входила в ее состав) улан Сергей Александров удостоен Георгиевского креста за дело 21 февраля 1915 года.

Но мы все часто вспоминали убитого за нас поляка и, когда заняли эту местность, поставили на месте его смерти большой деревянный крест.

Глава VIII

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 15183 от 01.11.1915 г.

Описывает события 22–23 февраля 1915 года

1

22 февраля началось наступление русской армии. Утром немцы были выбиты из Серее (Сейрияй). Дивизии было приказано преследовать отступающего противника по дороге на Сейны, через Карклины, Вайнюны, Доманишки, Гуделе (Гуделяй), Клепочи (Клепочай), Пудзишки. Рассказ Гумилёва дополняют (и подтверждают) журналы военных действий 2-й и 5-й батарей. 2 батарея:

«22.02. На рассвете 73 пехотная дивизия взяла посад Серее и продолжала наступление в направлении на м. Лодзее (Лаздияй). Дивизии приказано действовать в тылу противника. В 8 ч. 30 м. утра батарея, поседлав, выступила на сборный пункт дивизии в д. Малгоржаты, куда пришли в 9 ч. 45 м. В 11 ч. дивизия двинулась далее, на шоссе Серее – Сейны. Не доходя до шоссе авангард был остановлен арьергардом противника, и дивизия остановилась у д. Авижанцы (Авиженяй), где построилась в резервную колонну. Батарея шла за головным полком главных сил Лейб-Гвардии Уланским. Через 1/2 часа с помощью взвода 5-й батареи противник был выбит, и дивизия двинулась далее. В 10 ч. вечера авангард дивизии подошел к д. Коцюны (Качюнай), в районе которой и приказано дивизии встать на бивак. Батарея встала в д. Коцюны. Приказано было не расседлывать. Только что лошадей завели по дворам, как прискакал улан с донесением, что фольварк Голны-Вольмеры, который был предназначен для бивака полка, занят частями противника с пулеметами; вслед за этим пулеметы из фольварка открыли огонь, и пули стали попадать в деревню…»

Поздно ночью или рано утром – во всяком случае, было еще совсем темно – в окно халупы, где я спал, постучали: седлать по тревоге. Первым моим движением было натянуть сапоги, вторым – пристегнуть шашку и надеть фуражку. Мой арихмед – в кавалерии вестовых называют арихмедами, очевидно испорченное риткнехт[69], – уже седлал наших коней. Я вышел на двор и прислушался. Ни ружейной перестрелки, ни непременного спутника ночных тревог – стука пулемета, ничего не было слышно. Озабоченный вахмистр, пробегая, крикнул мне, что немцев только что выбили из местечка С.[70] и они поспешно отступают по шоссе; мы их будем преследовать. От радости я проделал несколько пируэтов, что меня, кстати, и согрело.

Но, увы, преследование вышло не совсем таким, как я думал. Едва мы вышли на шоссе, нас остановили и заставили ждать час – еще не собрались полки, действовавшие совместно с нами. Затем продвинулись верст на пять и снова остановились. Начала действовать наша артиллерия. Как мы сердились, что она нам загораживает дорогу.

Только позже мы узнали, что наш начальник дивизии придумал хитроумный план – вместо обычного преследования и захвата нескольких отсталых повозок врезываться клином в линию отходящего неприятеля и тем вынуждать его к более поспешному отступлению. Пленные потом говорили, что мы наделали немцам много вреда и заставили их откатиться верст на тридцать дальше, чем предполагалось, потому что в отступающей армии легко сбить с толку не только солдат, но даже высшее начальство. Но тогда мы этого не знали и продвигались медленно, негодуя на самих себя за эту медленность.

От передовых разъездов к нам приводили пленных. Были они хмурые, видимо потрясенные своим отступлением. Кажется, они думали, что идут прямо на Петроград. Однако честь отдавали отчетливо не только офицерам, но и унтер-офицерам и, отвечая, вытягивались в струнку.

Дополняет картину журнал 5-й батареи:

«Повсюду следы поспешного отступления противника; взяты пленные. Дивизия к наступлению сумерек дошла до озера Зойсе, головные части до Берзников, которые заняты пехотой противника в окопах. Совсем стемнело. Дивизии приказано стать на ночлег. Батареям в д. Коцюны. Уланы должны были стать в ф. Голны-Вольмеры в версте от д. Коцюны, но ф. Голны-Вольмеры оказался занят пехотой с пулеметами. Уланы (2 эскадрона) рассыпались и стали наступать, но благодаря открытой местности не могли продвинуться и залегли, ведя перестрелку. Батарея, стоявшая нерасседланной на западной окраине д. Коцюны, оказалась на биваке под ружейным огнем (ранена одна лошадь). В 12 часов ночи батарее приказали перейти на другой край деревни. С рассветом взвод 2-й батареи должен открыть огонь по ф. Голны-Вольмеры. Простояли до 5 ч. утра иерасседланными. 23 февраля. Противник до рассвета очистил ф. Голны-Вольмеры и отошел. Дивизия в 6 ч. утра выступила с целью отрезать шоссе Копциово (Капчяместис) – Сувалки на Огродники – Жегары…»

В одной халупе, около которой мы стояли, хозяин с наслаждением, хотя, очевидно, в двадцатый раз, рассказывал про немцев: один и тот же немецкий фельдфебель останавливался у него и при наступлении и при отступлении. Первый раз он все время бахвалился победой и повторял: «Русс капут, русс капут!» Второй раз он явился в одном сапоге, стащил недостающий прямо с ноги хозяина и на его вопрос: «Ну что же, русс капут?» – ответил с чисто немецкой добросовестностью: «Не, не, не! Не капут!».

Уже поздно вечером мы свернули с шоссе, чтобы ехать на бивак в назначенный нам район. Вперед, как всегда, отправились квартирьеры.

Как мы мечтали о биваке! Еще днем мы узнали, что жители сумели попрятать масло и сало и на радостях охотно продавали русским солдатам.

Вдруг впереди послышалась стрельба. Что такое? Это не по аэроплану, – аэропланы ночью не летают, это, очевидно, неприятель.

Мы осторожно въехали в назначенную нам деревню, а прежде въезжали с песнями, спешились, и вдруг из темноты к нам бросилась какая-то фигура в невероятно грязных лохмотьях. В ней мы узнали одного из наших квартирьеров. Ему дали хлебнуть мадеры[71], и он, немного успокоившись, сообщил нам следующее: с версту от деревни расположена большая барская усадьба. Квартирьеры спокойно въехали в нее и уже завели разговоры с управляющим об овсе и сараях, когда грянул залп. Немцы, стреляя, выскакивали из дома, высовывались в окна, подбегали к лошадям. Наши бросились к воротам, ворота были уже захлопнуты. Тогда оставшиеся в живых, кое-кто уже попадал, оставили лошадей и побежали в сад.

Рассказчик наткнулся на каменную стену в сажень вышиной, с верхушкой, усыпанной битым стеклом. Когда он почти влез на нее, его за ногу ухватил немец. Свободной ногой, обутой в тяжелый сапог, да со шпорой вдобавок, он ударил врага прямо в лицо, тот упал, как сноп. Соскочив на ту сторону, ободранный, расшибшийся улан потерял направление и побежал прямо перед собой. Он был в самом центре неприятельского расположения. Мимо него проезжала кавалерия, пехота устраивалась на ночь. Его спасла только темнота и обычное во время отступления замешательство, следствие нашего ловкого маневра, о котором я писал выше. Он был, по его собственному признанию, как пьяный и понял свое положение, только когда, подойдя к костру, увидел около него человек двадцать немцев. Один из них даже обратился к нему с каким-то вопросом. Тогда он повернулся, пошел в обратном направлении и, таким образом, наткнулся на нас.

2

Выслушав этот рассказ, мы призадумались. О сне не могло быть и речи, да к тому же лучшая часть нашего бивака была занята немцами. Положение осложнялось еще тем, что в деревню вслед за нами тоже на бивак въехала наша артиллерия, гнать ее назад, в поле, мы не могли, да и не имели права. Ни один рыцарь так не беспокоится о судьбе своей дамы, как кавалерист о безопасности артиллерии, находящейся под его прикрытием. То, что он может каждую минуту ускакать, заставляет его оставаться на своем посту до конца.

У нас оставалась слабая надежда, что в именье перед нами был только небольшой немецкий разъезд. Мы спешились и пошли на него цепью. Но нас встретил такой сильный ружейный и пулеметный огонь, какой могли развить по крайней мере несколько рот пехоты.

Тогда мы залегли перед деревней, чтобы не пропускать хоть разведчиков, могущих обнаружить нашу артиллерию.

Лежать было скучно, холодно и страшно. Немцы, обозленные своим отступлением, поминутно стреляли в нашу сторону, а ведь известно, что шальные пули – самые опасные.

Перед рассветом все стихло, а когда на рассвете наш разъезд вошел в усадьбу, там не было никого. За ночь почти все квартирьеры вернулись. Не хватало трех, двое, очевидно, попали в плен, а труп третьего был найден на дворе усадьбы.

Бедняга, он только что прибыл на позиции из запасного полка и все говорил, что будет убит. Был он красивый, стройный, отличный наездник. Его револьвер валялся около него, а на теле, кроме огнестрельной, было несколько штыковых ран. Видно было, что он долго защищался, пока не был приколот.

Мир праху твоему, милый товарищ! Все из нас, кто мог, пришли на твои похороны!

Антон Гломбиковский прибыл в полк с 3-м маршевым эскадроном и зачислен на довольствие приказом № 215 по Уланскому полку от 16 февраля 1915 года.

В приказе № 221 по Уланскому полку от 22 февраля 1915 года сказано:

«Убитого сего числа наездника Антона Гломбиковского исключить из списка полка и с довольствия с 23 сего февраля…»

В этот день наш эскадрон был головным эскадроном колонны и наш взвод – передовым разъездом. Я всю ночь не спал, но так велик был подъем наступления, что я чувствовал себя совсем бодрым. Я думаю, что на заре человечества люди так же жили нервами, творили много и умирали рано. Мне с трудом верится, чтобы человек, который каждый день обедает и каждую ночь спит, мог вносить что-нибудь в сокровищницу культуры духа. Только пост и бдение, даже если они невольные, пробуждают в человеке особые, дремавшие прежде силы.

Наш путь лежал через именье, где накануне обстреляли наших квартирьеров. Там офицер, начальник другого разъезда, допрашивал о вчерашнем управляющего, рыжего, с бегающими глазами, неизвестной национальности. Управляющий складывал руки ладошками и клялся, что не знает, как и когда у него очутились немцы, офицер горячился и напирал на него своим конем. Наш командир разрешил вопрос, сказав допрашивающему: «Ну его к черту, – в штабе разберут. Поедем дальше!».

Дальше мы осмотрели лес, в нем никого не оказалось, поднялись на бугор, и дозорные донесли, что в фольварке напротив неприятель[72]. Фольварк в конном строю атаковать не приходится: перестреляют; мы спешились и только что хотели начать перебежку, как услышали частую пальбу. Фольварк уже был атакован раньше нас подоспевшим гусарским разъездом. Наше вмешательство было бы нетактичным, нам оставалось лишь наблюдать за боем и жалеть, что мы опоздали.

Глава IX

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 15189 от 4 ноября 1915 г

Описывает события 23–24 февраля 1915 года

1

Бой длился недолго. Гусары бойко делали перебежку и уже вошли в фольварк. Часть немцев сдалась, часть бежала, их ловили в кустах. Гусар, детина огромного роста, конвоировавший человек десять робко жавшихся пленных, увидел нас и взмолился к нашему офицеру: «Ваше благородие, примите пленных, а я назад побегу, там еще немцы есть». Офицер согласился. «И винтовки сохраните, ваше благородие, чтобы никто не растащил», – просил гусар. Ему обещали, и это потому, что в мелких кавалерийских стычках сохраняется средневековый обычай, что оружие побежденного принадлежит его победителю[73].

Вскоре нам привели еще пленных, потом еще и еще. Всего в этом фольварке забрали шестьдесят семь человек настоящих пруссаков, действительной службы вдобавок, а забирающих было не больше двадцати.

Атакованный гусарами фольварк был расположен сразу за Голны-Вольмеры. В донесении гусар сказано, что было взято более 50 пленных.

Когда путь был расчищен, мы двинулись дальше. В ближайшей деревне[74] нас встретили старообрядцы, колонисты[75]. Мы были первыми русскими, которых они увидели после полуторамесячного германского плена.

Старики пытались целовать наши руки, женщины выносили крынки молока, яйца, хлеб и с негодованием отказывались от денег, белобрысые ребятишки глазели на нас с таким интересом, с каким вряд ли глазели на немцев. И приятнее всего было то, что все говорили на чисто русском языке, какого мы давно не слышали. Мы спросили, давно ли были немцы. Оказалось, что всего полчаса тому назад ушел немецкий обоз и его можно было бы догнать. Но едва мы решили сделать это, как к нам подскакал посланный от нашей колонны с приказанием остановиться. Мы стали упрашивать офицера притвориться, что он не слышал этого приказания, но в это время примчался второй посланный, чтобы подтвердить категорическое приказание ни в каком случае не двигаться дальше.

Пришлось покориться. Мы нарубили шашками еловых ветвей и, улегшись на них, принялись ждать, когда закипит чай в котелках. Скоро к нам подтянулась и вся колонна, а с нею пленные, которых было уже около девятисот человек[76]. И вдруг над этим сборищем всей дивизии, когда все обменивались впечатлениями и делились хлебом и табаком, вдруг раздался характерный вой шрапнели, и неразорвавшийся снаряд грохнулся прямо среди нас.

Основная дорога тянется на запад, через Сейны на Сувалки.

В донесениях отмечается, что во многих деревнях стоит неприятель:

«Обстрел от Огродников и Жегар. Авангард дошел до Новосад».

Послышалась команда: «По коням! Садись», и как осенью стая дроздов вдруг срывается с густых ветвей рябины и летит, шумя и щебеча, так помчались и мы, больше всего боясь оторваться от своей части. А шрапнель все неслась и неслась. На наше счастье, почти ни один снаряд не разорвался (и немецкие заводы подчас работают скверно), но они летели так низко, что прямо-таки прорезывали наши ряды.

Несколько минут мы скакали через довольно большое озеро[77], лед трещал и расходился звездами, и я думаю, у всех была лишь одна молитва, чтобы он не подломился.

2

Когда мы проскакали озеро, стрельба стихла. Мы построили взводы и вернулись обратно. Там нас ожидал эскадрон, которому было поручено стеречь пленных. Оказывается, он так и не двинулся с места, боясь, что пленные разбегутся, и справедливо рассчитав, что стрелять будут по большей массе скорее, чем по меньшей. Мы стали считать потери – их не оказалось. Был убит только один пленный и легко поранена лошадь.

Однако нам приходилось призадуматься. Ведь нас обстреливали с фланга. А если у нас с фланга оказалась неприятельская артиллерия, то, значит, мешок, в который мы попали, был очень глубок[78]. У нас был шанс, что немцы не сумеют использовать его, потому что им надо отступать под давлением пехоты. Во всяком случае, надо было узнать, есть ли для нас отход, и если да, то закрепить его за собой. Для этого были посланы разъезды, с одним из них поехал и я.

С темнотой дивизии приказано стать на ночлег в р-не д. Клейвы. Из-за неясности обстановки (противник с трех сторон) дивизия перешла через дорогу Клейвы – Бабанце на шоссе и стала на ночлег. 2-й батарее в 9 ч. 45 м. вечера приказано идти с уланами в деревню Стабиньщизна и встать там на бивак. Встали не расседлывая в 1 ч. ночи.

Разведывательные разъезды улан были посланы в северном направлении.

Ночь была темная, и дорога лишь смутно белела в чаще леса. Кругом было неспокойно. Шарахались лошади без всадников, далеко была слышна перестрелка, в кустах кто-то стонал, но нам было не до того, чтобы его подбирать. Неприятная вещь – ночная разведка в лесу. Так и кажется, что из-за каждого дерева на тебя направлен и сейчас ударит широкий штык.

Совсем неожиданно и сразу разрушив тревожность ожидания, послышался окрик: «Wer ist da?» – и раздалось несколько выстрелов.

Моя винтовка была у меня в руках, я выстрелил не целясь, все равно ничего не было видно, то же сделали мои товарищи. Потом мы повернули и отскакали сажен двадцать назад.

«Все ли тут?» – спросил я. Послышались голоса: «Я тут»; «Я тоже тут, остальные не знаю». Я сделал перекличку, – оказались все.

Тогда мы стали обдумывать, что нам делать. Правда, нас обстреляли, но это легко могла оказаться не застава, а просто партия отсталых пехотинцев, которые теперь уже бегут сломя голову, спасаясь от нас. В этом предположении меня укрепляло еще то, что я слышал треск сучьев по лесу: посты не стали бы так шуметь.

Мы повернули и поехали по старому направлению. На том месте, где у нас была перестрелка, моя лошадь начала храпеть и жаться в сторону от дороги. Я соскочил и, пройдя несколько шагов, наткнулся на лежащее тело. Блеснув электрическим фонариком, я заметил расщепленную пулей каску под залитым кровью лицом, а дальше – синевато-серую шинель. Все было тихо. Мы оказались правы в своем предположении.

Мы проехали еще верст пять, как нам было указано, и, вернувшись, доложили, что дорога свободна. Тогда нас поставили на бивак, но какой это был бивак! Лошадей не расседлывали, отпустили только подпруги, люди спали в шинелях и сапогах. А наутро разъезды донесли, что германцы отступили и у нас на флангах наша пехота.

Вот донесение Чичагова, командира взвода, в котором служил Гумилёв:

«Деревня Новосады занята противником, за темнотой силы определить невозможно. Ф. Девятишки свободен, неприятельская артиллерия до нас сегодня вечером стояла там. После нескольких наших очередей сейчас же ушли. Сам лес свободен. Караул противника стоит в 3-ей халупе от леса. Разъезд у. – оф. Яковлева, посланный на д. Охотники, еще не вернулся. По его присоединении иду обратно. 23 февраля, 9 ч. 30 м. вечера».

Утром 24 февраля в район расположения 2 Гвардейской кавалерийской дивизии подошли полки 26 пехотной дивизии, что позволило продолжить наступление русской армии на Сувалки.

Глава X

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 15225 от 22 ноября 1915 г.

Описывает события с 24 по 27 февраля 1915 года.

Третий день наступления начался смутно. Впереди все время слышалась перестрелка, колонны то и дело останавливались, повсюду посылались разъезды. И поэтому особенно радостно нам было увидеть выходящую из леса пехоту, которой мы не встречали уже несколько дней.

Командиру 2 Гвардейской кавалерийской дивизии Гилленшмидту были временно подчинены резервные полки 2б-й пехотной дивизии: 103-й, 104-й и 336-й. 24 февраля 103-й пехотный Петрозаводский полк, двигаясь с юга, из Копциово (Капчяместис), соединился с дивизией:

«24.02. Правее нас и впереди – 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия. Авангард должен дойти до Краснополя, а основные силы – в р-не Сейны» (там предполагается ночлег).

Оказалось, что мы, идя с севера, соединились с войсками, наступавшими с юга. Бесчисленные серые роты появлялись одна за другой, чтобы через несколько минут расплыться среди перелесков и бугров. И их присутствие доказывало, что погоня кончилась, что враг останавливается и подходит бой.

Наш разъезд должен был разведать путь для одной из наступающих рот и потом охранять ее фланг. По дороге мы встретились с драгунским разъездом, которому была дана почти та же задача, что и нам. Драгунский офицер был в разодранном сапоге – след немецкой пики – он накануне ходил в атаку. Впрочем, это было единственное повреждение, полученное нашими, а немцев порубили человек восемь.

Мы быстро установили положение противника, то есть ткнулись туда и сюда и были обстреляны, а потом спокойно поехали на фланг, подумывая о вареной картошке и чае.

Но едва мы выехали из леска, едва наш дозорный поднялся на бугор, из-за противоположного бугра грянул выстрел. Мы вернулись в лес, все было тихо. Дозорный опять показался из-за бугра, опять раздался выстрел, на этот раз пуля оцарапала ухо лошади. Мы спешились, вышли на опушку и стали наблюдать. Понемногу из-за холма начала показываться германская каска, затем фигура всадника – в бинокль я разглядел большие светлые усы. «Вот он, вот он, черт с рогом», – шептали солдаты. Но офицер ждал, чтобы германцев показалось больше, что пользы стрелять по одному. Мы брали его на прицел, разглядывали в бинокль, гадали об его общественном положении.

Между тем приехал улан, оставленный для связи с пехотой, доложил, что она отходит. Офицер сам поехал к ней, а нам предоставил поступать с немцами по собственному усмотрению.

Оставшись одни, мы прицелились кто с колена, кто положив винтовку на сучья, и я скомандовал: «Взвод, пли!» В тот же миг немец скрылся, очевидно упал за бугор. Больше никто не показывался. Через пять минут я послал двух улан посмотреть, убит ли он, и вдруг мы увидели целый немецкий эскадрон, приближающийся к нам под прикрытием бугров. Тут уже без всякой команды поднялась ружейная трескотня. Люди выскакивали на бугор, откуда было лучше видно, ложились и стреляли безостановочно. Странно, нам даже в голову не приходило, что немцы могут пойти в атаку.

И действительно, они повернули и врассыпную бросились назад. Мы провожали их огнем и, когда они поднимались на возвышенности, давали правильные залпы. Радостно было смотреть, как тогда падали люди, лошади, а оставшиеся переходили в карьер, чтобы скорее добраться до ближайшей лощины. Между тем два улана привезли каску и винтовку того немца, по которому мы дали наш первый залп. Он был убит наповал.

* * *

Позади нас бой разгорался. Трещали винтовки, гремели орудийные разрывы, видно было, что там горячее дело. Поэтому мы не удивились, когда влево от нас лопнула граната, взметнув облако снега и грязи, как бык, с размаху ткнувшийся рогами в землю. Мы только подумали, что поблизости лежит наша пехотная цепь.

Снаряды рвались все ближе и ближе, все чаще и чаще, мы нисколько не беспокоились, и только подъехавший, чтобы увести нас, офицер сказал, что пехота уже отошла и это обстреливают именно нас. У солдат сразу просветлели лица. Маленькому разъезду очень лестно, когда на него тратят тяжелые снаряды.

По дороге мы увидали наших пехотинцев, угрюмо выходящих из лесу и собирающихся кучками. «Что, земляки, отходите?» – спросил их я.

«Приказывают, а нам что? Хоть бы и не отходить… что мы позади потеряли», – недовольно заворчали они.

Но бородатый унтер рассудительно заявил:

«Нет, это начальство правильно рассудило. Много очень германца-то. Без окопов не сдержать. А вот отойдем к окопам, так там видно будет».

В это время с нашей стороны показалась еще одна рота.

«Братцы, к нам резерв подходит, продержимся еще немного!» – крикнул пехотный офицер.

«И то», – по-прежнему рассудительно сказал унтер и, скинув с плеча винтовку, зашагал обратно в лес. Зашагали и остальные.

В донесениях о таких случаях говорится: под давлением превосходных сил противника наши войска должны были отойти. Дальний тыл, прочтя, пугается, но я знаю, видел своими глазами, как просто и спокойно совершаются такие отходы.

Немного дальше мы встретили окруженного своим штабом командира пехотной дивизии, красивого седовласого старика с бледным, утомленным лицом.

Уланы разведывались: «Седой какой, в дедушки нам годится. Нам, молодым, война так, заместо игры, а вот старым плохо»[79].

Сборный пункт был назначен в местечке С.[80].

В этот день войска заняли Сейны и продвинулись западнее:

«В 9 ч. утра дивизия двинулась на Краснополь <…> Дивизия сосредоточилась в Скустеле <…> Дойдя до Павлувки, дивизия остановилась и стала разворачиваться <…> I бригада – на Краснополь <…> 3 взвод открыл огонь у д. Конец и выбил противника из окопов, дав возможность Уланам занять Краснополь <…> Противник открыл ураганный огонь по Краснополю и Конец, и части улан и драгун вынуждены были отойти <…> В это время подошел авангард 26 пехотной дивизии 2-го Армейского корпуса…». Предполагалось продолжить наступление на Михновце, но в это время из штаба Армии сообщили: «Ночью противник, перейдя значительными силами в наступление вдоль шоссе на Лодзее, отбросил 3 армейский корпус к Серее и наступает по шоссе от Лодзее на Сейны…»

1-я бригада была послана занять Жегары, но это уже не удалось. Начался отход 2-го корпуса на Лумбе – Гавенянце. Подошел резерв 26-й пехотной дивизии, однако, перейдя шоссе, пехота не смогла продвинуться.

По нему так и сыпались снаряды, но германцы, как всегда, избрали мишенью костел, и стоило только собраться на другом конце, чтобы опасность была сведена к минимуму.

Со всех сторон съезжались разъезды, подходили с позиций эскадроны. Пришедшие раньше варили картошку, кипятили чай. Но воспользоваться этим не пришлось, потому что нас построили в колонну и вывели на дорогу.

Из полученных за этот день донесений:

«Дивизия, ввиду того, что 73 пехотная дивизия под сильным натиском отошла от Лодзее, оголив правый фланг 2 корпуса, должна прикрыть его. В 10 3/4 часа батарея с I бригадой прошла через Сейны на шоссе Сейны – Лодзее. Сейны сильно обстреливаются <…> Когда бригада проходила д. Залесье, то была обстреляна артиллерией противника и, повернув кругом, отошла за деревню <…> В 1 3/4 ч. дня, снявшись с позиции, пошла к д. Поссейны, где стоял Уланский полк в резервной колонне. В 3 1/2 ч. дня бригада перешла к ф. Грудзевизна, где тоже построили в резервную колонну…».

В донесениях отмечается, что 25 февраля началось сильное похолодание.

Спустилась ночь, тихая, синяя, морозная. Зыбко мерцали снега. Звезды словно просвечивали сквозь стекло. Нам пришел приказ остановиться и ждать дальнейших распоряжений. И пять часов мы стояли на дороге.

Да, эта ночь была одной из самых трудных в моей жизни.

Я ел хлеб со снегом, сухой и он не пошел бы в горло; десятки раз бегал вдоль своего эскадрона, но это больше утомляло, чем согревало; пробовал греться около лошади, но ее шерсть была покрыта ледяными сосульками, а дыханье застывало, не выходя из ноздрей. Наконец я перестал бороться с холодом, остановился, засунул руки в карманы, поднял воротник и с тупой напряженностью начал смотреть на чернеющую изгородь и дохлую лошадь, ясно сознавая, что замерзаю. Уже сквозь сон я услышал долгожданную команду: «К коням… садись».

Мы проехали версты две и вошли в маленькую деревушку. Здесь можно было наконец согреться. Едва я очутился в халупе, как лег, не сняв ни винтовки, ни даже фуражки, и заснул мгновенно, словно сброшенный на дно самого глубокого, самого черного сна.

Я проснулся со страшной болью в глазах и шумом в голове, оттого что мои товарищи, пристегивая шашки, толкали меня ногами: «Тревога! Сейчас выезжаем». Как лунатик, ничего не соображая, я поднялся и вышел на улицу. Там трещали пулеметы, люди садились на коней.

Мы опять выехали на дорогу и пошли рысью. Мой сон продолжался ровно полчаса.

Мы ехали всю ночь на рысях, потому что нам надо было сделать до рассвета пятьдесят верст, чтобы оборонять местечко К.[81]. на узле шоссейных дорог.

Что это была за ночь! Люди засыпали на седлах, и никем не управляемые лошади выбегали вперед, так что сплошь и рядом приходилось просыпаться в чужом эскадроне.

Из донесений за 26 февраля:

«В 12 ч. 30 м. ночи встали на бивак в д. Дегунце. В 2 ч. 30 м. по тревоге, оседлав, соединились с дивизией, которая пошла на д. Копциово, куда, по сведениям разведки, шла колонна противника…»

* * *

Низко нависшие ветви хлестали по глазам и сбрасывали с головы фуражку. Порой возникали галлюцинации. Так, во время одной из остановок я, глядя на крутой, запорошенный снегом откос, целые десять минут был уверен, что мы въехали в какой-то большой город, что передо мной трехэтажный дом с окнами, с балконами, с магазинами внизу.

Несколько часов подряд мы скакали лесом. В тишине, разбиваемой только стуком копыт да храпом коней, явственно слышался отдаленный волчий вой. Иногда, чуя волка, лошади начинали дрожать всем телом и становились на дыбы.

Эта ночь, этот лес, эта нескончаемая белая дорога казались мне сном, от которого невозможно проснуться.

И все же чувство странного торжества переполняло мое сознание. Вот мы, такие голодные, измученные, замерзающие, только что выйдя из боя, едем навстречу новому бою, потому что нас принуждает к этому дух, который так же реален, как наше тело, только бесконечно сильнее его.

И в такт лошадиной рыси в моем уме плясали ритмические строки:

Расцветает дух, как роза мая,Как огонь, он разрывает тьму,Тело, ничего не понимая,Слепо повинуется ему[82].

Мне чудилось, что я чувствую душный аромат этой розы, вижу красные языки огня.

Часов в десять утра мы приехали в местечко К.

Уланы опередили основную колонну дивизии и вошли в Копциово до подхода основных сил и сил противника:

«В 12 ч. 30 м. дня дивизия подошла к Копциово. Одновременно подходили и части противника <…> Был очень холодный день. Ночью 20 градусов, а днем 15 градусов мороза. Лошади устали <…> В 6 ч. вечера выяснилось, что 2 корпус вышел из опасного окружения…».

Сперва стали на позиции, но вскоре, оставив караулы и дозорных, разместились по халупам. Я выпил стакан чаю, поел картошки и, так как все не мог согреться, влез на печь, покрылся валявшимся там рваным армяком[83] и, содрогнувшись от наслаждения, сразу заснул.

Что мне снилось, я не помню, должно быть, что-нибудь очень сумбурное, потому что я не слишком удивился, проснувшись от страшного грохота и кучи посыпавшейся на меня известки. Халупа была полна дымом, который выходил в большую дыру в потолке прямо над моей головой. В дыру было видно бледное небо.

«Ага, артиллерийский обстрел», – подумал я, и вдруг страшная мысль пронизала мой мозг и в одно мгновенье сбросила меня с печи. Халупа была пуста, уланы ушли.

Днем части дивизии оставили Копциово и отошли к востоку, в Юшканце, и к югу, на Кадыш (сейчас – Гродненская обл.).

Из донесений от улан:

«Временно оставил 2 эскадрона улан в Менцишках, остальные двигаю на Моцевичи – Царево – Кадыш…»

Тут я действительно испугался. Я не знал, с каких пор я один, куда направились мои товарищи, не заметившие, очевидно, как я влез на печь, и в чьих руках было местечко. Я схватил винтовку, убедился, что она заряжена, и выбежал из дверей. Местечко пылало, снаряды рвались там и сям. Каждую минуту я ждал увидеть направленные на меня широкие штыки и услышать грозный окрик: «Halt!»

Но вот я услышал топот и, прежде чем успел приготовиться, увидел рыжих лошадей, уланский разъезд. Я побежал к нему и попросил подвезти меня до полка. Трудно было в полном вооружении вспрыгивать на круп лошади, она не стояла, напуганная артиллерийскими разрывами, но зато какая радость была сознавать, что я уже не несчастный заблудившийся, а снова часть уланского полка, а следовательно, и всей русской армии.

Через час я уже был в своем эскадроне, сидел на своей лошади, рассказывал соседям по строю мое приключение.

Оказалось, что неожиданно пришло приказание очистить местечко и отходить верст за двадцать на бивак. Наша пехота зашла наступавшим немцам во фланг, и чем дальше они продвинулись бы, тем хуже было бы для них.

Бивак был отличный, халупы просторные, и первый раз за много дней мы увидели свою кухню и поели горячего супа.

27 февраля дивизия охраняла правый фланг 2-го корпуса и держала связь между ним и 3-м Армейским корпусом, стоявшим у Серее. В распоряжение командира дивизии прибыл 336-й пехотный Челябинский полк.

Утром 28 февраля Лейб-Гвардии Уланский полк был направлен в Лейпуны (Лейпалингис):

«Задача полка: удерживать Лейпуны в случае напора противника. В 11 ч. утра полк пришел в деревню…»

Полковой жетон Лейб-Гвардии Уланского Ея Величества императрицы Александры Федоровны полка

Глава XI

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 15253 от 6 декабря 1915 г.

Охватывает период с 28 февраля по начало марта 1915 года.

28 февраля помощник командира Уланского полка полковник М. Е. Маслов докладывал:

«Лейпуны заняты полком в 10 ч. 30 м. Выслал разведывательные эскадроны: (1) на Лейпуны – Серее – Ржанцы – Доминишки; (2) на Шадзюны – Бобры (Шаджунай, Бабрай)».

Второй разъезд повел поручик Чичагов, взводный Гумилёва.

Как-то утром вахмистр сказал мне.

[ЦП]

«Поручик Ч. едет в дальний разъезд, проситесь с ним».

Я послушался, получил согласье и через полчаса уже скакал по дороге рядом с офицером.

Тот на мой вопрос сообщил мне, что разъезд действительно дальний, но что, по всей вероятности, мы скоро наткнемся на немецкую заставу и принуждены будем остановиться.

Так и случилось. Проехав верст пять, головные дозоры заметили немецкие каски и, подкравшись пешком, насчитали человек тридцать.

Сейчас же позади нас была деревня, довольно благоустроенная, даже с жителями[84]. Мы вернулись в нее, оставив наблюдение, вошли в крайнюю халупу и, конечно, поставили вариться традиционную во всех разъездах курицу. Это обыкновенно берет часа два, а я был в боевом настроении. Поэтому я попросил у офицера пять человек, чтобы попробовать пробраться в тыл немецкой заставе, пугнуть ее, может быть, захватить пленных.

Предприятие было небезопасное, потому что если я оказывался в тылу у немцев, то другие немцы оказывались в тылу у меня.

В донесении, подписанном Чичаговым и посланном из Салтанишек, говорится:

«28.02. Дорога до Салтанишек свободна, дорога из Коморунце в Шадзюны занята. Выслал разведку между Шадзюны и Шумсков».

[ЦП]

Но предприятием заинтересовались два молодые жителя, и они обещали кружной дорогой подвести нас к самым немцам.

Мы все обдумали и поехали сперва задворками, потом низиной по грязному талому снегу. Жители шагали рядом с нами.

[ЦП]

Мы проехали ряд пустых окопов, великолепных, глубоких, выложенных мешками с песком.

[ЦП]

В одиноком фольварке старик все звал нас есть яичницу, он выселялся и ликвидировал свое хозяйство и на вопрос о немцах отвечал, что за озером с версту расстояния стоит очень много, очевидно несколько эскадронов кавалерии.

Дальше мы увидали проволочное заграждение, одним концом упершееся в озеро, а другим уходящее…

[ЦП]

Я оставил человека у проезда через проволочное заграждение, приказал ему стрелять в случае тревоги, с остальными отправился дальше.

Тяжело было ехать, оставляя за собой такую преграду с одним только проездом, который так легко было загородить рогатками. Это мог сделать любой немецкий разъезд, а они крутились поблизости, это говорили и жители, видевшие их полчаса тому назад. Но нам слишком хотелось обстрелять немецкую заставу.

* * *

Вот мы въехали в лес, мы знали, что он неширок и что сейчас за ним немцы. Они нас не ждут с этой стороны, наше появление произведет панику. Мы уже сняли винтовки, и вдруг в полной тишине раздался отдаленный звук выстрела. Громовой залп испугал бы нас менее. Мы [ЦП] переглянулись.

«Это у проволоки», – сказал кто-то, мы догадались и без него.

«Ну, братцы, залп по лесу и айда назад… авось поспеем!» – сказал я.

Мы дали залп и повернули копей.

Вот это была скачка. Деревья и кусты проносились перед нами, комья снега так и летели из-под копыт, баба с ведром в руке у речки глядела на нас с разинутым от удивления ртом.

Если бы мы нашли проезд задвинутым, мы бы погибли. Немецкая кавалерия переловила бы нас в полдня.

Вот и проволочное заграждение – мы увидели его с холма. Проезд открыт, но наш улан уже на той стороне и стреляет куда-то влево. Мы взглянули туда и сразу пришпорили коней.

Наперерез нам скакало десятка два немцев. От проволоки они были на том же расстоянии, что и мы. Они поняли, в чем наше спасение, и решили преградить нам путь.

«Пики к бою, шашки вон!» – скомандовал я, и мы продолжали нестись.

Немцы орали и вертели пики над головой. Улан, бывший на той стороне, подцепил рогатку, чтобы загородить проезд, едва мы проскачем.

И мы действительно проскакали. Я слышал тяжелый храп и стук копыт передовой немецкой лошади, видел всклокоченную бороду и грозно поднятую пику ее всадника. Опоздай я на пять секунд, мы бы сшиблись. Но я проскочил за проволоку, а он с размаху промчался мимо.

Рогатка, брошенная нашим уланом, легла криво, но немцы все же не решились выскочить за проволочное заграждение и стали спешиваться, чтобы открыть по нам стрельбу. Мы, разумеется, не стали их ждать и низиной вернулись обратно. Курица уже сварилась и была очень вкусна.

К вечеру к нам подъехал ротмистр[85] со всем эскадроном. Наш наблюдательный разъезд развертывался в сторожевое охранение, и мы, как проработавшие весь день, остались на главной заставе.

В следующем донесении Чичагов пишет:

«Унтер-офицер, посланный на Ворнянце, донес: Ворнянце – свободно, Шумсков – свободно. Снежно – занято кавалерией. Кавалерия между Снежно и лесом. Южнее Шумскова – проволочное заграждение». На обороте донесения изображена схема местности и написано: «Следующее неприятельское заграждение проходит по линии: д. Снежно, урочище Ворнянце и приблизительно между Сморлюны и Чуваны-Мерецне».

Ночь и утро 1 марта Гумилёв провел на главной заставе в Салтанишках.

* * *

Ночь прошла спокойно. Наутро запел телефон, и нам сообщили из штаба, что с наблюдательного пункта замечен немецкий разъезд, направляющийся в нашу сторону. Стоило посмотреть на наши лица, когда телефонист сообщил нам об этом. На них не дрогнул ни один мускул. Наконец ротмистр заметил: «Следовало бы еще чаю вскипятить». И только тогда мы рассмеялись, поняв всю неестественность нашего равнодушья.

Однако немецкий разъезд давал себя знать. Мы услыхали частую перестрелку слева, и от одного из постов приехал улан с донесением, что им пришлось отойти.

«Пусть попробуют вернуться на старое место, – приказал ротмистр, – если не удастся, я пришлю подкрепление».

Стрельба усилилась, и через час-другой посланный сообщил, что немцы отбиты и пост вернулся.

«Ну и слава Богу, не к чему было и поднимать такую бучу!» – последовала резолюция.

Во многих разъездах я участвовал, но не припомню такого тяжелого, как разъезд корнета князя К., в один из самых холодных мартовских дней.

В приказе по дивизии от 2 марта 1915 года сказано:

«2-я Гв. кав. дивизия вчера совместно с 336 Челябинским и частью 104 Устюжского полков овладела к 5 ч. вечера местечком Копциово <…> Завтра, 3 марта, 2 Гв. кав. дивизии – занять р-н Вейсее, выбив находящегося там противника, и выслать сильную разведку на фронте Пасерники – Сейны – Гибы…»

Повел этот разъезд корнет князь С. А. Кропоткин, офицер эскадрона Гумилёва. В донесениях, полученных в этот день, часто упоминается чрезвычайно неблагоприятная погода:

«Выступили при весьма неблагоприятной погоде: сильный ветер с падающим снегом, залепляющим глаза…»

Была метель, и ветер дул прямо на нас. Обмерзшие хлопья снега резали лицо, как стеклом, и не позволяли открыть глаз. Сослепу мы въехали в разрушенное проволочное заграждение, и лошади начали прыгать и метаться, чувствуя уколы. Дорог не было, всюду лежала сплошная белая пелена. Лошади шли чуть не по брюхо в снегу, проваливаясь в ямы, натыкаясь на изгороди. И вдобавок нас каждую минуту могли обстрелять немцы. Мы проехали таким образом верст двадцать.

Под конец остановились. Взвод остался в деревне; вперед, чтобы обследовать соседние фольварки, было выслано два унтер-офицерских разъезда.

Один из них повел я. Жители определенно говорили, что в моем фольварке немцы, но надо было в этом удостовериться. Местность была совершенно открытая, подступов никаких, и поэтому мы широкой цепью медленно направились прямо на фольварк. Шагах в восьмистах остановились и дали залп, потом другой. Немцы крепились, не стреляли, видимо надеясь, что мы подъедем ближе. Тогда я решился на последний опыт – симуляцию бегства. По моей команде мы сразу повернулись и помчались назад, как будто заметив врага. Если бы нас не обстреляли, мы бы без опаски поехали в фольварк. К счастью, нас обстреляли.

Другому разъезду менее посчастливилось. Он наткнулся на засаду, и у него убили лошадь. Потеря небольшая, но не тогда, когда находишься за двадцать верст от полка. Обратно мы ехали шагом, чтобы за нами мог поспеть пеший.

Метель улеглась, и наступил жестокий мороз. Я не догадался слезть и идти пешком, задремал и стал мерзнуть, а потом и замерзать. Было такое ощущение, что я голый сижу в ледяной воде. Я уже не дрожал, не стучал зубами, а только тихо и беспрерывно стонал.

[ЦП]

А мы еще не сразу нашли свой бивак и с час стояли, коченея, перед халупами, где другие уланы распивали горячий чай, – нам было видно это в окна.

В последующие дни погода отнюдь не улучшалась:

«5 марта. <…> Началась сильная метель. Дорогу засыпало снегом, не пройти…»;

«7 марта. <…> Из-за страшного тумана фольварка не было видно <…> Поднявшаяся метель мешала стрельбе…»;

«13 марта. Погода убийственная: снег, сильный ветер и грязь…»

После 3 марта опять началось наступление русской армии. 5 марта 2-я Гвардейская кавалерийская дивизия заняла Вейсее, 7 марта Уланский полк снова встретил упорное сопротивление у Голны-Вольмеры. 11 марта было приказано всем войскам Х Армии перейти в наступление, 2 Гвардейской кавалерийской дивизии – действовать на тыл противника, находящегося в Кальварии.

* * *

С этой ночи начались мои злоключения. Мы наступали, выбивали немцев из деревень, ходили в разъезды, я тоже проделывал все это, но как во сне, то дрожа в ознобе, то сгорая в жару. Наконец, после одной ночи, в течение которой я, не выходя из халупы, совершил по крайней мере двадцать обходов и пятнадцать побегов из плена, я решил смерить температуру. Градусник показал 38,7.

Я пошел к полковому доктору[86]. Доктор велел каждые два часа мерить температуру и лечь, а полк выступал. Я лег в халупе, где оставались два телефониста, но они помещались с телефоном в соседней комнате, и я был один. Днем в халупу зашел штаб казачьего полка, и командир угостил меня мадерой с бисквитами[87]. Он через полчаса ушел, и я опять задремал.

Меня разбудил один из телефонистов: «Германцы наступают, мы сейчас уезжаем!». Я спросил, где наш полк, они не знали. Я вышел во двор. Немецкий пулемет, его всегда можно узнать по звуку, стучал уже совсем близко. Я сел на лошадь и поехал прямо от него.

Темнело. Вскоре я наехал на гусарский бивуак и решил здесь переночевать. Гусары напоили меня чаем, принесли мне соломы для спанья, одолжили даже какое-то одеяло.

Я заснул, но в полночь проснулся, померил температуру, обнаружил у себя 39,1 и почему-то решил, что мне непременно надо отыскать свой полк. Тихонько встал, вышел, никого не будя, нашел свою лошадь и поскакал по дороге, сам не зная куда.

Это была фантастическая ночь. Я пел, кричал, нелепо болтался в седле, для развлеченья брал канавы и барьеры. Раз наскочил на наше сторожевое охранение и горячо убеждал солдат поста напасть на немцев. Встретил двух отбившихся от своей части конноартиллеристов. Они не сообразили, что я – в жару, заразились моим весельем и с полчаса скакали рядом со мной, оглашая воздух криками. Потом отстали.

Наутро я совершенно неожиданно вернулся к гусарам. Они приняли во мне большое участие и очень выговаривали мне мою ночную эскападу.

Весь следующий день я употребил на скитанья по штабам: сперва – дивизии, потом бригады и, наконец, – полка. И еще через день уже лежал на подводе, которая везла меня к ближайшей станции железной дороги. Я ехал на излечение в Петроград.

[ЦП]

Целый месяц после этого мне пришлось пролежать в постели[88].

В приказах по полку за этот период указаны уланы, отправленные в тыл, но Гумилёва среди них нет. Точная дата, когда Гумилёва отправили на излечение, неизвестна. Ближайшей железнодорожной станцией, куда на подводах отправляли больных и раненых, была Ковно (Каунас). В Петроград Гумилёв прибыл до 20 марта и попал в лазарет Деятелей искусства.

Уланский полк продолжал наступление на Кальварию. 13 марта в нем случилось чрезвычайное происшествие. Ночью из-за несогласованных действий сторожевого охранения немцам удалось взять в плен 67 улан (из эскадрона № 6). Многие из них позже бежали.

Бои, в которых принимал участие полк с марта по июнь, согласно официальному журналу 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии:

Арьергардные бои по прикрытию отхода 3-го Армейского корпуса:

Единственная сохранившаяся семейная фотография Гумилёвых: Николай Степанович, Анна Андреевна и Левушка (ему на фото 2,5 года). Фотография сделана в начале апреля 1915 года в Царском Селе во время пребывания поэта в госпитале. Видимо, это был подарок Гумилёва его матери на свой день рождения (3 апреля по старому стилю).

◆ Бои в р-не Пржистованцы и Клейвы – с 13 по 20 марта 1915 г.

◆ Расположение на позициях в р-не Моргово – Яворово – Даукше – с 8 апреля по 11 мая 1915 г.

◆ Козлово-Рудская операция:

◆ Бой в Козлово-Рудском лесу – 26 апреля 1915 г.

◆ Рекогносцировка высоты 48,0 у ст. Мавруце – 28 мая 1915 г.

◆ Рекогносцировка в р-не ст. Мавруце – с 29 мая по 1 июня 1915 г.

◆ Расположение на позиции в районе северо-западное крепости Ковна – с 2 по 5 июня.

◆ Расположение на Мариампольской позиции и бои за дефиле у Даукше, Новополе и в р-не фол. Яворов – с 6 по 21 июня.

Все эти области лежат несколько севернее того района, в котором Гумилёв воевал в феврале – марте 1915 года.

Часть 4

Гумилёв возвратился в полк в конце мая или начале июня. Активных боевых действий в это время не проводилось.

24 июня 1915 года в Олите началась погрузка дивизии в эшелон, который отправился в путь 25 июня и, через Ораны, Гродно, Мосты, Барановичи, Брест, 27 июня прибыл во Владимир-Волынский. Дивизия вошла в состав 4-го кавалерийского корпуса генерала Гилленшмидта (вместе с 3-й и 1б-й кавалерийскими дивизиями). Корпус относился к северо-западному фронту и входил в XIII Армию генерала Горбатовского.

28–29 июня уланы остановились в д. Селец, 30 июня и 1 июля полк стоял в Менчицах и вел разведку на линии Мышев – Старогрудь. 2 июля вечером полк перешел в Ромуш на правом берегу Зап. Буга. 3 июля была предпринята неудачная попытка наступления на Войславице, на правом, австрийском, берегу Буга, и 4 июля всем частям было приказано к 10 часам вечера отойти на позиции в р-не Литовиж – Заболотце – Джарки. Уланский полк остановился в деревне Заболотце.

Главы XII–XIII[89]

Опубликованы в «Биржевых ведомостях» № 15267 и № 15269 от 13 и 14 декабря 1915 г.

Описывают события 5–6 июля 1915 года, тот бой, за который Гумилёв получил второй Георгиевский крест.

Теперь я хочу рассказать о самом знаменательном дне моей жизни, о бое шестого июля 1915 г. Это случилось уже на другом, совсем новом для нас фронте. До того были у нас и перестрелки, и разъезды, но память о них тускнеет по сравнению с тем днем.

Накануне зарядил затяжной дождь. Каждый раз, как нам надо было выходить из домов, он усиливался. Так усилился он и тогда, когда поздно вечером нас повели сменять сидевшую в окопах армейскую кавалерию.

5 июля 1915 года был зачитан приказ № 4015 Гилленшмидта:

«Вверенной мне дивизии приказано сменить части 3-й кавалерийской дивизии и занять участок на реке Зап. Буг от д. Литовиж искл. до д. Джарки вкл. Для этого приказываю: <…> Л.-Гв. Уланскому полку при 4-х пулеметах занять левый участок от столба № 15 до восточной окраины дер. Джарки <…> Частям I бригады прибыть к 9 ч. вечера к штаб-квартирам полков 3-го Драгунского Новороссийского – близ кор. 189, 3-го Гусарского Елисаветинского – на дороге из Заболотце в лес, что севернее Джарки. К 8 часам вечера в оба полка в д. Заболотце прибудут проводники от названных полков. К смене приступить с таким расчетом, чтобы все передовые части были на своих местах к 10 ч. 30 м. вечера. Коноводов оставить в лесу в тылу своих участков по выбору командиров полков. Немедленно по получении сего командующим I-й бригады организовать детальную рекогносцировку эскадронных участков полка…»

Дорога шла лесом, тропинка была узенькая, тьма – полная, не видно вытянутой руки. Если хоть на минуту отстать, приходилось скакать и натыкаться на обвисшие ветви и стволы, пока наконец не наскочишь на круп передних коней. Не один глаз был подбит и не одно лицо расцарапано в кровь.

На поляне – мы только ощупью определили, что это поляна, – мы спешились. Здесь должны были остаться коноводы, остальные – идти в окоп. Пошли, но как? Вытянувшись гуськом и крепко вцепившись друг другу в плечи. Иногда кто-нибудь, наткнувшись на пень или провалившись в канаву, отрывался, тогда задние ожесточенно толкали его вперед, и он бежал и окликал передних, беспомощно хватая руками мрак. Мы шли болотом и ругали за это проводника, но он был не виноват, наш путь действительно лежал через болото. Наконец, пройдя версты три, мы уткнулись в бугор, из которого, к нашему удивлению, начали вылезать люди. Это и были те кавалеристы, которых мы пришли сменить[90].

Мы их спросили, каково им было сидеть.

Озлобленные дождем, они молчали, и только один проворчал себе под нос: «А вот сами увидите, стреляет немец, должно быть, утром в атаку пойдет».

«Типун тебе на язык, – подумали мы, – в такую погоду да еще атака!».

Собственно говоря, окопа не было. По фронту тянулся острый хребет невысокого холма, и в нем был пробит ряд ячеек на одного-двух человек с бойницами для стрельбы.

Мы забрались в эти ячейки, дали несколько залпов в сторону неприятеля и, установив наблюденье, улеглись подремать до рассвета. Чуть стало светать, нас разбудили: неприятель делает перебежку и окапывается, открыть частый огонь.

Я взглянул в бойницу. Было серо, и дождь лил по-прежнему. Шагах в двух-трех передо мной копошился австриец[91], словно крот, на глазах уходящий в землю. Я выстрелил. Он присел в уже выкопанную ямку и взмахнул лопатой, чтобы показать, что я промахнулся. Через минуту он высунулся, я выстрелил снова и увидел новый взмах лопаты. Но после третьего выстрела уже ни он, ни его лопата больше не показались.

Другие австрийцы тем временем уже успели закопаться и ожесточенно обстреливали нас.

Я переполз в ячейку, где сидел наш корнет[92]. Мы стали обсуждать создавшееся положение. Нас было полтора эскадрона, то есть человек восемьдесят, австрийцев раз в пять больше. Неизвестно, могли бы мы удержаться в случае атаки. Так мы болтали, тщетно пытаясь закурить подмоченные папиросы, когда наше внимание привлек какой-то странный звук, от которого вздрагивал наш холм, словно гигантским молотом ударяли прямо по земле.

Я начал выглядывать в бойницу не слишком свободно, потому что в нее то и дело влетали пули, и наконец заметил на половине расстояния между нами и австрийцами разрывы тяжелых снарядов. «Ура! – крикнул я, – это наша артиллерия кроет по их окопам».

В тот же миг к нам просунулось нахмуренное лицо ротмистра. «Ничего подобного, – сказал он, – это их недолеты, они палят по нам. Сейчас бросятся в атаку. Нас обошли с левого фланга. Отходить к коням!».

Корнет и я, как от толчка пружины, вылетели из окопа. В нашем распоряжении была минута или две, а надо было предупредить об отходе всех людей и послать в соседний эскадрон. Я побежал вдоль окопов, крича: «К коням… живо! Нас обходят!».

Люди выскакивали, расстегнутые, ошеломленные, таща под мышкой лопаты и шашки, которые они было сбросили в окопе.

Когда все вышли, я выглянул в бойницу и до нелепости близко увидел перед собой озабоченную физиономию усатого австрийца, а за ним еще других. Я выстрелил не целясь и со всех ног бросился догонять моих товарищей.

* * *

Нам надо было пробежать с версту по совершенно открытому полю, превратившемуся в болото от непрерывного дождя. Дальше был бугор, какие-то сараи, начинался редкий лес. Там можно было бы и отстреливаться, и продолжать отход, судя по обстоятельствам. Теперь же, ввиду поминутно стреляющего врага, оставалось только бежать, и притом как можно скорее.

Я нагнал моих товарищей сейчас же за бугром.

Они уже не могли бежать и под градом пуль и снарядов шли тихим шагом, словно прогуливаясь. Особенно страшно было видеть ротмистра, который каждую минуту привычным жестом снимал пенсне и аккуратно протирал сыреющие стекла совсем мокрым носовым платком.

За сараем я заметил корчившегося на земле улана.

«– Ты ранен? – спросил я его. – Болен… живот схватило! – простонал он в ответ. – Вот еще, нашел время болеть! – начальническим тоном закричал я. – Беги скорей, тебя австрийцы проколют!».

Он сорвался с места и побежал; после очень благодарил меня, но через два дня его увезли в холере.

Вскоре на бугре показались и австрийцы. Они шли сзади шагах в двухстах и то стреляли, то махали нам руками, приглашая сдаться. Подходить ближе они боялись, потому что среди нас рвались снаряды их артиллерии.

Мы отстреливались через плечо, не замедляя шага.

Слева от меня из кустов послышался плачущий крик: «Уланы, братцы, помогите!».

Я обернулся и увидел завязший пулемет, при котором остался только один человек из команды да офицер.

«Возьмите кто-нибудь пулемет», – приказал ротмистр.

Конец его слов был заглушен громовым разрывом снаряда, упавшего среди нас. Все невольно прибавили шаг.

Однако в моих ушах все стояла жалоба пулеметного офицера, и я, топнув ногой и обругав себя за трусость, быстро вернулся и схватился за лямку. Мне не пришлось в этом раскаяться, потому что в минуту большой опасности нужнее всего какое-нибудь занятие. Солдат-пулеметчик оказался очень обстоятельным. Он болтал без перерыва, выбирая дорогу, вытаскивая свою машину из ям и отцепляя от корней деревьев. Не менее оживленно щебетал и я. Один раз снаряд грохнулся шагах в пяти от нас. Мы невольно остановились, ожидая разрыва. Я для чего-то стал считать – раз, два, три. Когда я дошел до пяти, я сообразил, что разрыва не будет.

«Ничего на этот раз, везем дальше… что задерживаться?» – радостно объявил мне пулеметчик, – и мы продолжали свой путь.

Кругом было не так благополучно. Люди падали, одни ползли, другие замирали на месте. Я заметил шагах в ста группу солдат, тащивших кого-то, но не мог бросить пулемета, чтобы поспешить им на помощь. Уже потом мне сказали, что это был раненый офицер нашего эскадрона. У него были прострелены ноги и голова. Когда его подхватили, австрийцы открыли особенно ожесточенный огонь и переранили нескольких несущих. Тогда офицер потребовал, чтобы его положили на землю, поцеловал и перекрестил бывших при нем солдат и решительно приказал им спасаться. Нам всем было его жаль до слез. Он последний со своим взводом прикрывал общий отход. К счастью, теперь мы знаем, что он в плену и поправляется.

Наконец мы достигли леса и увидели своих коней. Пули летали и здесь; один из коноводов даже был ранен, но мы все вздохнули свободно, минут десять пролежали в цепи, дожидаясь, пока уйдут другие эскадроны, и лишь тогда сели на коней. Отходили мелкой рысью, грозя атакой наступавшему врагу.

В приказе № 355 по Уланскому полку от 6 июля 1915 года перечисляются все потери полка в этом бою. Из офицерского состава в этот день был ранен в голову штабс-ротмистр барон Розен, из нижних чинов: 3–убиты или остались на поле сражения, 8–ранены и отправлены в госпиталь.

Наш тыльный дозорный ухитрился даже привезти пленного. Он ехал, оборачиваясь, как ему и полагалось, и, заметив между стволов австрийца с винтовкой наперевес, бросился на него с обнаженной шашкой. Австриец уронил оружие и поднял руки.

Улан заставил его подобрать винтовку – не пропадать же, денег стоит – и, схватив за шиворот и пониже спины, перекинул поперек седла, как овцу. Встречным он с гордостью объявил: «Вот, георгиевского кавалера в плен взял, везу в штаб». Действительно, австриец был украшен каким-то крестом.

Только подойдя к деревне 3.[93], мы выпутались из австрийского леска и возобновили связь с соседями. Послали сообщить пехоте, что неприятель наступает превосходными силами, и решили держаться во что бы то ни стало до прибытия подкрепления.

Цепь расположилась вдоль кладбища, перед ржаным полем, пулемет мы взгромоздили на дерево. Мы никого не видели и стреляли прямо перед собой в колеблющуюся рожь, поставив прицел на две тысячи шагов и постепенно опуская, но наши разъезды, видевшие австрийцев, выходящих из лесу, утверждали, что наш огонь нанес им большие потери.

Пули все время ложились возле нас и за нами, выбрасывая столбики земли. Один из таких столбиков засорил мне глаз, который мне после долго пришлось протирать.

Вечерело. Мы весь день ничего не ели и с тоской ждали новой атаки впятеро сильнейшего врага. Особенно удручающе действовала время от времени повторявшаяся команда: «Опустить прицел на сто!». Это значило, что на столько же шагов приблизился к нам неприятель.

После отхода улан к Заболотцам бой продолжался весь день.

Из донесений от улан:

«6 июля. 2 ч. 30 м. дня. Противник наступает цепями в направлении на кладбище и господский двор, что у костела <…> Эскадрон ЕВ правым флангом у кладбища. Ближайшие к противнику цепи на расстоянии 500-боо шагов <…> В эскадроне ЕВ есть небольшие потери…»

О сложной обстановке говорит такая фраза в одном из донесений:

«3 ч. 25 м. дня. <…> По слухам, еще не проверенным, взят в плен эскадрон Л.-Гв. Уланского полка…». Слух этот не подтвердился: «В 4 часа дня подошли 2 эскадрона улан и расположились северо-западнее кладбища. Потом подошли остальные эскадроны улан туда же. Ко мне подошло 2 пулемета. Перестрелка только против эскадрона ЕВ. С правого фланга нашей пехоты еще не видно…»

* * *

Оборачиваясь, я позади себя сквозь сетку мелкого дождя и наступающие сумерки заметил что-то странное, как будто низко по земле стелилась туча. Или это был кустарник, но тогда почему же он оказывался все ближе и ближе? Я поделился своим открытием с соседями.

Они тоже недоумевали. Наконец один дальнозоркий крикнул: «Это наша пехота идет!» – и даже вскочил от радостного волнения. Вскочили и мы, то сомневаясь, то веря и совсем забыв про пули.

Вскоре сомненьям не было места. Нас захлестнула толпа невысоких коренастых бородачей, и мы услыхали ободряющие слова: «Что, братики, или туго пришлось? Ничего, сейчас все устроим!».

Они бежали мерным шагом (так пробежали десять верст) и нисколько не запыхались, на бегу свертывали цигарки, делились хлебом, болтали. Чувствовалось, что ходьба для них естественное состояние. Как я их любил в тот миг, как восхищался их грозной мощью.

Вот уж они скрылись во ржи, и я услышал чей-то звонкий голос, кричавший:

«– Мирон, ты фланг-то загибай австрийцам! – «Ладно, загнем, – был ответ».

И сейчас же грянула пальба пятисот винтовок. Они увидели врага.

Мы послали за коноводами и собрались уходить, но я был назначен быть для связи с пехотой. Когда я приближался к их цепи, я услышал громовое «ура».

Но оно как-то сразу оборвалось, и раздались отдельные крики: «Лови, держи! Ай, уйдет!» – совсем как при уличном скандале. Неведомый мне Мирон оказался на высоте положения. Половина нашей пехоты под прикрытием огня остальных зашла австрийцам во фланг и отрезала полтора их батальона. Те сотнями бросали оружие и покорно шли в указанное им место, к группе старых дубов.

Всего в этот вечер было захвачено восемьсот человек и кроме того возвращены утерянные вначале позиции.

Вечером, после уборки лошадей[94], мы сошлись с вернувшимися пехотинцами.

«– Спасибо, братцы, – говорили мы, – без вас бы нам была крышка! – Не на чем, – отвечали они, – как вы до нас-то держались? Ишь ведь их сколько было! Счастье ваше, что не немцы, а австрийцы».

Мы согласились, что это действительно было счастье.

Только в 9 ч. вечера 6 июля начальником дивизии было отдано распоряжение № 4028:

«С занятием пехотой позиции и когда пехота пройдет через линию, занимаемую частями вверенной мне дивизии, полкам сосредоточиться: <…> Уланам и Конно-Гренадерам – в лесу северо-западнее Колонии Гурова…».

Выдержки из свидетельских показания участников боя, сохранившихся в деле о представлении к награждению Георгиевским оружием командира эскадрона Ея Величества ротмистра князя Ильи Кропоткина.

Рассказ командира Л.-Гв. Уланского полка генерал-майора Княжевича:

«6 июля полк занимал участок оборонительных позиций на переправах через р. Зап. Буг от д. Джарки до надп. 15. Задача полка заключалась в обороне переправ и обеспечении позиции у д. Заболотце до подхода пехоты. Ротмистр князь Кропоткин с эскадроном и пулеметами занимал крайний левый фланг полкового участка у д. Джарки, наиболее ответственном по условиям местности, как кратчайшее направление от противника в охват левого фланга полка. Ночью противник повел наступление по всему фронту, причем особенно энергично на участок князя Кропоткина, с явным намерением сбить наш левый фланг и, зайдя в тыл полку, отрезать путь отступления к позиции у д. Заболотце. Оценив обстановку, ротмистр князь Кропоткин оказал противнику длительное упорное сопротивление, отражая ружейным и пулеметным огнем настойчивый натиск пехотных цепей, с расстояния, доходившего до 50 шагов. Несмотря на слабость позиции, оборудованной ночью, под проливным дождем, и потери в офицерах и нижних чинах, ротмистр князь Кропоткин стойко держался против превосходящих сил противника, являясь примером доблести и хладнокровия и личным мужеством действуя на чинов эскадрона, чем дал возможность полку задержать противника на переправах в продолжение нескольких часов и затем в порядке отойти на позиции у д. Заболотце и сдать ее пехоте, подошедшей лишь под вечер. Серьезность операции противника свидетельствует результат контратаки пехоты, которой было взято под Заболотцами 14 офицерских и 840 нижних чинов одними пленными».

Показания помощника командира полка полковника Маслова:

«Заняв ночью на 6 июля окопы с левого фланга левого моего боевого участка, ротмистр князь Кропоткин с рассветом был атакован сильно превосходящими силами, обороняя с эскадроном вверенные ему окопы, энергичным огнем отражая повторные атаки противника. Только благодаря стойкости и спокойствию обороны удалось с горстью людей (около 50 человек) своего спешенного эскадрона отражать атаки как пулеметным, так и ружейным огнем, принимая во внимание, что окопы не были ограждены проволокой и были весьма мелкого профиля, когда и управлять ими было трудно. Несмотря на то, что противник, воспользовавшись мертвым пространством и тайно приготовленным ходом сообщений, накопившись, прорвался с фланга, ротмистр князь Кропоткин продолжал обороняться и только тогда приказал вынести пулеметы и уланам отходить, причем сам отошел последним, когда получил приказание от командира полка…»

Рассказ корнета князя С. Кропоткина (из эскадрона Ея Величества):

«6 июля 1915 г. наш эскадрон занимал левофланговый участок позиции нашего полка у д. Джарки на реке Буг. В 2 ч. 30 м. ночи противник, открыв убийственный огонь, начал переправу. Командир эскадрона, предупредив эскадрон об ответственности участка, приказал, несмотря на сравнительную нашу малочисленность, держаться во что бы то ни стало. С рассветом выяснилось, что численность наступающего противника доходит до одного батальона пехоты. К этому времени подоспели посланные нам на подкрепление один взвод улан при двух пулеметах. Противник неоднократно пытался приблизиться к нашим окопам, но каждый раз ружейным и пулеметным огнем был отброшен. В 7 часов утра выяснилось, что противник обходит наш левый фланг, но командир эскадрона, послав туда имевшееся в эскадроне ружье-пулемет, приказал все-таки держаться, и только когда пришло приказание отойти па другую позицию и когда противник, распространяясь у нас в тылу, бросился, примкнув штыки, на наши окопы, командир эскадрона ротмистр князь Кропоткин приказал отходить, причем ввиду малой численности людей несколько раз сам лично вез пулемет. Отойдя к 9 ч. утра на указанную позицию, мы сдерживали австрийцев до вечера, когда нас сменила пехота».

Полковник Уланского полка князь Андроников особенно отметил значение упорной обороны эскадрона князя Кропоткина у Джарок:

«Опрошенные пленные австрийские офицеры (14) показали, что почти все они проходили Джарки, куда вследствие важности направления и серьезности сопротивления была направлена большая часть пехоты, участвовавшей в ночном наступлении. В случае менее упорной обороны переправ на Буге противник дошел бы на наших плечах до позиций у д. Заболотце ранее подхода туда пехоты Ген. Ад. Мищенко. Если бы противнику удалось отбросить эскадрон ротмистра князя Кропоткина, полк был бы обойден с левого фланга и австрийцам было бы ближе до д. Заболотце, чем нам…».

Дневной бой 6 июля подробно описан в журнале военных действий 5-й батареи Лейб-Гвардии конной артиллерии:

«Продолжая наступать, австрийцы к утру 6 июля вытеснили спешенные цепи от р. Буг, заняли высоту 100,4, а также и лес впереди д. Заболотце. Наблюдательный пункт, бывший на холме впереди господского двора, сразу же попал под ружейный огонь с опушки леса. Батарея открыла огонь. Позиция неудачна, так как занимали ее ночью, под проливным дождем, но другой нет. Весь день батарея обстреливала лес западнее Заболотце, на опушке которого окопались австрийцы. К вечеру положение создалось следующее. После ночного боя наша конница отошла на дер. Заболотце и заняла западную ее окраину, господский двор и фольварк, а также холмы, идущие с севера на юг параллельно Заболотцам. Гусары с пулеметами целый день вели перестрелку; драгуны 1/2 эскадрона атаковали в конном строю окопы противника, но попали под очень сильный огонь гаубичной батареи, отошли обратно. Противник, не успев переправить свою артиллерию через Буг, держал себя пассивно, вероятно, кроме того, переоценивая наши силы. Наша артиллерия сильным огнем прекращала всякие попытки выхода противника из леса <…> В 9 ч. вечера подошли на помощь 3 батальона (в составе 300–400 человек каждый) 331 Орского пехотного полка 83 пехотной дивизии. Окопавшись под углом к нашему расположению, они, когда стемнело, после 10 минут ружейной перестрелки, несмотря на полную темноту и густой лес, штыковым ударом во фланг переправившимся австрийцам, обратили их в бегство, захватили около 8оо пленных при 20 офицерах и одного штаб-офицера. Наши потери в этот день ничтожны. Но ввиду превосходства сил Орцы должны были остановиться и окопаться на линии Иваничи – дорога на Джарки».

Дмитрий Максимович Княжевич в парадной форме

За этот бой приказом по 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии от 5 декабря 1915 года за № 1486 за отличия в делах против германцев Н. С. Гумилёв был награжден Георгиевским крестом 3 ст. за № 108868. Объявлено об этом приказом по Уланскому полку № 527 от 25 декабря 1915 года. В приказе № 528 по Уланскому полку от 26 декабря 1915 года объявлено:

«Ниже поименованные нижние чины согласно ст. 96 статута производятся как награжденные Георгиевскими крестами: <…> 3 степени эскадрона Ея Величества улан из вольноопределяющихся Николай Гумилёв <…> в унтер-офицеры…».

Всего за бой 6 июля в Л.-Гв. Уланском полку было вручено 86 Георгиевских крестов.

Глава XIV

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 15279 от 19 декабря 1915 г.

Описывает события с 12 по 31 июля 1915 года

До 11 июля Уланский полк был в резерве в прежнем районе, стоял в деревне Биличи.

11 июля вся дивизия в 11 ч. дня вышла двумя колоннами в район Устилуга.

В приказе № 4056 от 11 июля говорится:

«Нашей дивизии приказано командующим армии перейти спешно тремя полками с артиллерией в Устилуг, а один полк двинуть на Млыниск. Л.-Гв. Уланскому полку с получением приказа выступить через Грибовица – Нискиничи в Млыниск. Задача полку поставлена следующая: произвести набег в тыл противнику в р-не Грубешов, внося панику в обозы противника, и препятствовать его сосредоточению севернее Грубешова…».

Уланы должны были отвлекать на себя неприятеля, чтобы пехотные дивизии на левом берегу Буга, могли спокойно отойти на другой берег (по Бугу проходила граница с Австрией; сейчас это российско-польская граница) и начать запланированный отход армии.

В те дни заканчивался наш летний отход. Мы отступали уже не от невозможности держаться, а по приказам, получаемым из штабов. Иногда случалось, что после дня ожесточенного боя отступали обе стороны, и кавалерии потом приходилось восстанавливать связь с неприятелем.

Так случилось и в тот великолепный, немного пасмурный, но теплый и благоуханный вечер, когда мы поседлали по тревоге и крупной рысью, порой галопом, помчались неизвестно куда, мимо полей, засеянных клевером, мимо хмелевых беседок и затихающих ульев, сквозь редкий сосновый лес, сквозь дикое кочковатое болото.

Бог знает, как разнесся слух, что мы должны идти в атаку. Впереди слышался шум боя. Мы спрашивали встречных пехотинцев, кто наступает, немцы или мы, но их ответы заглушались стуком копыт и бряцаньем оружия.

Мы спешились в перелеске, где уже рвались немецкие снаряды. Теперь мы знали, что нас прислали прикрывать отход нашей пехоты. Целые роты в полном порядке выходили из лесу, чтобы построиться на поляне позади нас.

Офицеры старательно выкликали: «В ногу, в ногу!». Ждали командира дивизии, и все подтянулись, лихо заломили фуражки набекрень и даже выровнялись, совсем как на плацу.

В это время наш разъезд привез известие, что мимо нас, верстах в трех, дефилирует немецкая пехота в составе одной бригады. Нами овладело радостное волнение. Пехота в походном порядке, не подозревающая о присутствии неприятельской кавалерии, – ее добыча. Мы видели, как наш командир подъехал к начальнику дивизии, офицеры говорили, что надо, чтобы пехота поддержала нас ружейным и пулеметным огнем.

Однако из этих переговоров ничего не вышло. У начальника дивизии был категорический приказ отходить, и он не мог нас поддержать.

Пехота ушла, немцев не было. Темнело. Мы шагом поехали на бивак и по дороге поджигали скирды хлеба, чтобы не оставался врагу. Жалко было подносить огонь к этим золотым грудам, жалко было топтать конями хлеб на корню, он никак не хотел загораться, но так весело было скакать потом, когда по всему полю, докуда хватал взгляд, зашевелились, замахали красными рукавами высокие костры, словно ослепительные китайские драконы, и послышалось иератическое[95] бормотанье раздуваемого ветром огня.

Из донесений Княжевича:

«12.07. Вверенный мне отряд находится при штабе 45 пехотной дивизии. Пехота успешно выполняет свою задачу и вскоре надеется ее окончить, нашей помощи никто не просит, и потому пока нахожусь в резерве» (послано из Цегельны, на левом берегу Буга)

«14.07. <…> 2 эскадрона Л.-Гв. Уланского полка поддерживают связь между цепями пехоты и частью занимают позиции в лесу. Только что начался сильный обстрел д. Копылов тяжелыми снарядами, наша артиллерия молчит».

15 июля улан сменили конногренадеры, и полк отошел в резерв в Лушков. В эти дни в полк пришло следующее распоряжение:

«Ввиду предполагавшегося ночью наступления полки бригады были вызваны для уничтожения и сжигания запасов фуража и хлеба…».

На некоторое время 1-я бригада с Уланским полком была подключена вначале к 5-му, а затем ко 2-му Кавказскому корпусу и направлена в авангарде отходящих частей на север, по правому берегу Буга. Из Лушкова Уланский полк вышел 17 июля и делал остановки:

17 июля – в Скричичине;

18–19 июля – в Погулянках; 20 июля – в Штуне;

21 июля – в Ровно;

22–27 июля – в Столенских Смолярах;

28–30 июля – в Забужье.

* * *

Весь конец этого лета для меня связан с воспоминаниями об освобожденном и торжествующем пламени. Мы прикрывали общий отход и перед носом немцев поджигали все, что могло гореть: хлеб, сараи, пустые деревни, помещичьи усадьбы и дворцы. Да, и дворцы!

Однажды нас перебросили верст за тридцать на берег Буга. Там совсем не было наших войск, но не было и немцев, а они могли появиться каждую минуту.

Мы с восхищением обозревали еще не затронутую войной местность[96]. Те из нас, что были прожорливее других, отправились поужинать у беженцев: гусей, поросят и вкусный домашний сыр; те, что были почистоплотнее, принялись купаться на отличной песчаной отмели. Последние прогадали. Им пришлось спасаться нагишом, таща в руках свою одежду, под выстрелами неожиданно показавшегося на той стороне немецкого разъезда.

На берег были высланы цепь стрелков и разъезд на случай, если понадобится переправляться. С лесистого пригорка нам отлично было видно деревню на том берегу реки. Перед ней уже кружили наши разъезды. Но вот оттуда послышалась частая стрельба, и всадники карьером понеслись назад через реку, так что вода поднялась белым клубом от напора лошадей.

Тот край деревни был занят, нам следовало узнать, не свободен ли этот край.

Мы нашли брод, обозначенный вехами, и переехали реку, только чуть замочив подошвы сапог. Рассыпались цепью и медленно поехали вперед, осматривая каждую ложбину и сарай.

Передо мной в тенистом парке возвышался великолепный помещичий дом с башнями, верандой, громадными венецианскими окнами. Я подъехал и из добросовестности, а еще больше из любопытства решил осмотреть его внутри.

Хорошо было в этом доме! На блестящем паркете залы я сделал тур вальса со стулом – меня никто не мог видеть, – в маленькой гостиной посидел на мягком кресле и погладил шкуру белого медведя, в кабинете оторвал уголок кисеи, закрывавший картину, какую-то Сусанну со старцами, старинной работы.

На мгновенье у меня мелькнула мысль взять эту и другие картины с собой[97]. Без подрамников они заняли бы немного места. Но я не мог угадать планов высшего начальства; может быть, эту местность решено ни за что не отдавать врагу. Что бы тогда подумал об уланах вернувшийся хозяин? Я вышел, сорвал в саду яблоко и, жуя его, поехал дальше.

Нас не обстреляли, и мы вернулись назад. А через несколько часов я увидел большое розовое зарево и узнал, что это подожгли тот самый помещичий дом, потому что он заслонял обстрел из наших окопов. Вот когда я горько пожалел о своей щепетильности относительно картин.

Эпизод относится к 31 июля 1915 года. К вечеру этого дня произошло первое за время отхода столкновение с немецкими частями. Накануне был получен приказ:

«13 Армии приказано растянуть свой фронт по Бугу к северу от д. Орхов <…> 2-й Гв. кав. дивизии вверяется для упорной обороны участок от кол. Александровская до дёр. Ольшанка вкл. Для чего приказываю: 1) 1 бригаде (Г.-М. Дабич) немедленно с моими частями 2 Кавказского корпуса перейти и занять для упорной обороны участок от д. Ольшанка…».

Из журналов военных действий 2 и 5 батарей:

«31 июля. В 6 ч. утра батарея выступила на присоединение к бригаде, к которой и пошла, идя за головным Л.-Гв. Уланским полком на д. Ольшанку. Бригаде был дан участок обороны дд. Ольшанка и Кошары <…> Остановились на бивак в Кошарах, встали на позиции восточнее деревни…»

Передовые уланские разъезды пришли в Кошары утром. Точно напротив Кошар, на другом берегу Буга, располагается деревня Собибор, а на окраине ее стоял тот усадебный дом, в котором побывал Гумилёв.

Из донесений от уланских разъездов:

«По полученным от трех офицерских разъездов сведениям, д. Собибор в 2 ч. 50 м. дня оказалась занятой смешанной немецкой конницей <…> Неприятельские дозорные выходят из деревни, но при появлении наших разведчиков возвращаются обратно. Наши разъезды при подходе к д. Собибор обстреливаются ружейным огнем».

Дальнейшие события этого дня изложены в журналах артиллеристов:

«В 2 1/2 часа дня появились на левом берегу пешие части противника <…> В 6 1/2 ч. вечера разведывательные эскадроны противника, усиленные пешими частями, стали продвигаться вперед. I взвод открыл огонь <…> 3 взвод встал левее позиции батареи, чтобы обстреливать южную окраину дер. Собибор <…> Совместно со 2 батареей открыли огонь по передовым частям германцев, подошедшим к д. Собибор и занявшим ее. Метким огнем препятствовали выходу их из деревни, чем задержали противника на всю ночь <…> Батарея обстреляла дом за ф. Собибор, где были поставлены немцами пулеметы. Вечером произведена пристрелка по разным направлениям, а именно, окраины д. Собибор, окопы за восточной ее опушкой, фол. Собибор, отдельный дом за ним, лес западнее деревни на прицелах».

В начале августа отход вдоль Буга на Брест продолжался. Уланский полк проходил через Новосады (2.08), Черск (3.08); Кобелка (4.08), Отоки (5.08). Последний участок обороны на Буге, который занимал Уланский полк, – от ф. Колпии до д. Отоки; стоял при этом полк в д. Медно (с 6 по 10 августа). 8 августа дивизия вышла из состава 2-го Кавказского корпуса и вошла в состав 29-го Арм. корпуса.

Уланский полк прикрывал отступление арьергарда 29-го корпуса.

11 августа было прощание с Бугом:

«Перед снятием с позиций вместе с 4 батареей 27 арт. бригады дали в разные стороны по 4 очереди беглого огня. Это было сделано по приказанию ген. Княжевича для прощания с Бугом. После этого с хором трубачей Уланского полка генерал Княжевич уехал. По дороге играли марши всех полков и другие музыкальные №…».

С этого дня началось отступление армии от Буга на Кобрин и далее на Слуцк.

После того, как 11 августа Уланский полк повернул на восток и в течение двух дней наблюдал пожар Брест-Литовска, перед ним была поставлена задача прикрывать отступление арьергардов корпуса и разведывать на участках 27 пехотной дивизии. При этом дивизия находилась в резерве командующего III Армии. Отход шел через Радваничи (13.8), Борисово (14.08), Кустовичи (15–16.08), Воротно (17.08), Угляны (18–20.08), Ново-Пески (21–25.08). Приказом № 4269 от 20 августа дивизии было назначено:

«Наблюдать участок по левому берегу р. Ясельды от г. дв. Здитово до Старомлына. I бригаде – от южной окраины дер. Стригин до перекрестка дорог в 1 версте сев. – зап. дер. Пересудовичи…» Во время отхода уничтожались мосты, зажигались деревни: «19.08. Шли через Сигневичи, Новоселки, Здитово <…> У Здитово переправились по новому мосту через Ясельду. Уходя, зажигали все деревни. Ночью было светло как днем».

В боевом деле дивизии этот период обозначен:

«С 19 по 25 августа 1915 года расположение по Ясельде и бои за переправы у Старомлына – Жабер – Здитово».

Уланский полк со 2-й батареей занимал позиции в р-не Стригин – Здитово.

Глава XV

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 15285 от 22 декабря 1915 г.

Описывает сторожевое охранение улан у реки Ясельды и бой 24–25 августа 1915 года.

Из журнала военных действий 2-й батареи:

«24.08. Батарея на позициях у Стригин, огонь по окопам противника <…> Взвод батареи неприятеля начал обстреливать сторожевое охранение Улан <…> 25.08. На позициях в 4 ч. ночи <…> В 6 ч. вечера противник открыл огонь по наблюдательному пункту 1 взвода, а I взвод – по халупам, у которых весь день замечено шевеленье противника»

Ночь была тревожная, – все время выстрелы, порою треск пулемета.

Часа в два меня вытащили из риги[98], где я спал, зарывшись в снопы, и сказали, что пора идти в окоп. В нашей смене было двенадцать человек под командой подпрапорщика.

Окоп был расположен на нижнем склоне холма, спускавшегося к реке. Он был неплохо сделан, но зато никакого отхода, бежать приходилось в гору по открытой местности. Весь вопрос заключался в том, в эту или следующую ночь немцы пойдут в атаку.

Встретившийся нам ротмистр посоветовал не принимать штыкового боя, но про себя мы решили обратное. Все равно уйти не представлялось возможности.

Когда рассвело, мы уже сидели в окопе. От нас было прекрасно видно, как на том берегу немцы делали перебежку, но не наступали, а только окапывались. Мы стреляли, но довольно вяло, потому что они были очень далеко. Вдруг позади нас рявкнула пушка, – мы даже вздрогнули от неожиданности, – и снаряд, перелетев через наши головы, разорвался в самом неприятельском окопе. Немцы держались стойко. Только после десятого снаряда, пущенного с тою же меткостью, мы увидали серые фигуры, со всех ног бежавшие к ближнему лесу, и белые дымки шрапнелей над ними. Их было около сотни, но спаслось едва ли человек двадцать.

За такими занятиями мы скоротали время до смены и уходили весело, рысью и по одному, потому что какой-то хитрый немец, очевидно отличный стрелок, забрался нам во фланг и, не видимый нами, стрелял, как только кто-нибудь выходил на открытое место. Одному прострелил накидку, другому поцарапал шею.

«Ишь ловкий!» – без всякой злобы говорили о нем солдаты.

А пожилой почтенный подпрапорщик на бегу приговаривал: «Ну и веселые немцы! Старичка и того расшевелили, бегать заставили».

На ночь мы опять пошли в окопы. Немцы узнали, что здесь только кавалерия, и решили во что бы то ни стало форсировать переправу до прихода нашей пехоты. Мы заняли каждый свое место и, в ожидании утренней атаки, задремали, кто стоя, кто присев на корточки.

* * *

Песок со стены окопа сыпался нам за ворот, ноги затекали, залетавшие время от времени к нам пули жужжали, как большие, опасные насекомые, а мы спали, спали слаще и крепче, чем на самых мягких постелях. И вещи вспоминались все такие милые – читанные в детстве книги, морские пляжи с гудящими раковинами, голубые гиацинты. Самые трогательные и счастливые часы, это – часы перед битвой.

Караульный пробежал по окопу, нарочно по ногам спящих, и, для верности толкая их прикладом, повторял: «Тревога, тревога». Через несколько мгновений, как бы для того, чтобы окончательно разбудить спящих, пронесся шепот: «Секреты бегут».

Несколько минут трудно было что-нибудь понять. Стучали пулеметы, мы стреляли без перерыва по светлой полосе воды, и звук наших выстрелов сливался со страшно участившимся жужжаньем немецких пуль.

Мало-помалу все стало стихать, послышалась команда: «Не стрелять», – и мы поняли, что отбили первую атаку. После первой минуты торжества мы призадумались, что будет дальше.

Первая атака обыкновенно бывает пробная, по силе нашего огня немцы определили, сколько нас, и вторая атака, конечно, будет решительная, они могут выставить пять человек против одного. Отхода нет, нам приказано держаться, что-то останется от эскадрона?

Поглощенный этими мыслями, я вдруг заметил маленькую фигурку в серой шинели, наклонившуюся над окопом и затем легко спрыгнувшую вниз. В одну минуту окоп уже кишел людьми, как городская площадь в базарный день. – Пехота? – спросил я. – Пехота. Вас сменять, – ответило сразу два десятка голосов. – А сколько вас? – Дивизия.

Я не выдержал и начал хохотать по-настоящему, от души. Так вот что ожидает немцев, сейчас пойдущих в атаку, чтобы раздавить один-единственный несчастный эскадрон. Ведь их теперь переловят голыми руками. Я отдал бы год жизни, чтобы остаться и посмотреть на все, что произойдет. Но надо было уходить.

Мы уже садились на коней, когда услыхали частую немецкую пальбу, возвещавшую атаку. С нашей стороны было зловещее молчание, и мы только многозначительно переглянулись.

25 августа 1-я бригада была заменена частями 45-й пехотной дивизии и переброшена на другой боевой участок.

Из журнала военных действий 2-й батареи:

«25.08. В 11 ч. вечера батарея по тревоге оседлана и с тремя эскадронами улан пошла к шоссе и дальше на северо-восток…»

Глава XVI

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 15310 от 8 января 1915 г.

Описывает события 1–2 сентября 1915 года

Пройдя за ночь около 50 верст, Уланский полк утром 26 августа встал на бивак в деревне Озерец. Шедшая с полком 2-я батарея встала на отдых в деревне Подстарины (район Иванцевичи). Частям 1 бригады был предоставлен недельный отдых. 2 Гвардейской кавалерийской дивизии было приказано охранять правый фланг 31 Армейского корпуса, в районе которого было приказано сосредоточиться. Для этого дивизии надо было перейти в район Святая Воля – Телеханы – Логиншин и расположиться вдоль Огинского канала.

В приказе № 4366 по дивизии сказано:

«От 1 бригады выставить 1 сентября в 8 ч. утра дежурную часть в составе эскадрона с 2-мя пулеметами к дому лесника у ручья на дороге между Козики и Святая Воля. Способы разведки – самые разнообразные (на конях, пешком, с переодеванием и т. д.). Штаб – в Телеханах».

Прикомандированные к 31 Армейскому корпусу уланы прошли Козики и остановились, согласно приказу, у дома лесника.

В приказе № 4395 от 1 сентября сказано:

«Противник занимает Любищицы – Яглевичи – Гичицы – Ходаки – Житлин. Приказываю: 1 бригаде – не допустить противника в р-н Святой Воли, наблюдая за Козики <…> Населению приказывать уходить восточнее канала на Гонцевичи, не оставляя никакого скота западнее канала…».

Корпус, к которому мы были прикомандированы, отходил. Наш полк отправили посмотреть, не хотят ли немцы перерезать дорогу, и если да, то помешать им в этом. Работа чисто кавалерийская.

Мы на рысях пришли в деревушку, расположенную на единственной проходимой в той местности дороге[99], и остановились, потому что головной разъезд обнаружил в лесу накапливающихся немцев. Наш эскадрон спешился и залег в канаве по обе стороны дороги.

Вот из черневшего вдали леса выехало несколько всадников в касках. Мы решили подпустить их совсем близко, но наш секрет, выдвинутый вперед, первый открыл по ним пальбу, свалил одного человека с конем, другие ускакали. Опять стало тихо и спокойно, как бывает только в теплые дни ранней осени.

Перед этим мы больше недели стояли в резерве, и неудивительно, что у нас играли косточки. Четыре унтер-офицера, – я в том числе, – выпросили у поручика разрешение зайти болотом, а потом опушкой леса во фланг германцам и, если удастся, немного их пугнуть. Получили предостережение не утонуть в болоте и отправились.

С кочки на кочку, от куста к кусту, из канавы в канаву мы наконец, не замеченные немцами, добрались до перелеска, шагах в пятидесяти от опушки. Дальше, как широкий светлый коридор, тянулась низко выкошенная поляна. По нашим соображениям, в перелеске непременно должны были стоять немецкие посты, но мы положились на воинское счастье и, согнувшись, по одному быстро перебежали поляну.

Забравшись в самую чащу, передохнули и прислушались. Лес был полон неясных шорохов. Шумели листья, щебетали птицы, где-то лилась вода. Понемногу стали выделяться и другие звуки, стук копыта, роющего землю, звон шашки, человеческие голоса. Мы крались, как мальчишки, играющие в героев Майн Рида или Густава Эмара, друг за другом, на четвереньках, останавливаясь каждые десять шагов.

Теперь мы были уже совсем в неприятельском расположении. Голоса слышались не только впереди, но и позади нас. Но мы еще никого не видели.

Не скрою, что мне было страшно тем страхом, который лишь с трудом побеждается волей. Хуже всего было то, что я никак не мог представить себе германцев в их естественном виде. Мне казалось, что они то, как карлики, выглядывают из-под кустов злыми крысиными глазками, то огромные, как колокольни, и страшные, как полинезийские боги, неслышно раздвигают верхи деревьев и следят за нами с недоброй усмешкой. А в последний миг крикнут: «А, а, а!» – как взрослые, пугающие детей. Я с надеждой взглядывал на свой штык, как на талисман против колдовства, и думал, что сперва всажу его в карлика ли, в великана, а потом пусть будет что будет.

* * *

Вдруг ползший передо мной остановился, и я с размаху ткнулся лицом в широкие и грязные подошвы его сапог. По его лихорадочным движениям я понял, что он высвобождает из ветвей свою винтовку. А за его плечом на небольшой темной поляне, шагах в пятнадцати, не дальше, я увидел немцев. Их было двое, очевидно случайно отошедших от своих: один – в мягкой шапочке, другой – в каске, покрытой суконным чехлом. Они рассматривали какую-то вещицу, монету или часы, держа ее в руках. Тот, что в каске, стоял ко мне лицом, и я запомнил его рыжую бороду и морщинистое лицо прусского крестьянина. Другой стоял ко мне спиной, показывая сутуловатые плечи. Оба держали у плеча винтовки с примкнутыми штыками.

Только на охоте за крупными зверьми, леопардами, буйволами я испытал то же чувство, когда тревога за себя вдруг сменяется боязнью упустить великолепную добычу.

Лежа, я подтянул свою винтовку, отвел предохранитель, прицелился в самую середину туловища того, кто был в каске, и нажал спуск. Выстрел оглушительно пронесся по лесу. Немец опрокинулся на спину, как от сильного толчка в грудь, не крикнув, не взмахнув руками, а его товарищ, как будто только того и дожидался, сразу согнулся и, как кошка, бросился в лес.

Над моим ухом раздались еще два выстрела, и он упал в кусты, так что видны были только его ноги.

«А теперь айда!» – шепнул взводный с веселым и взволнованным лицом, и мы побежали.

Лес вокруг нас ожил. Гремели выстрелы, скакали кони, слышалась команда на немецком языке. Мы добежали до опушки, но не в том месте, откуда пришли, а много ближе к врагу. Надо было перебежать к перелеску, где, по всей вероятности, стояли неприятельские посты.

После короткого совещания было решено, что я пойду первым, и если буду ранен, то мои товарищи, которые бегали гораздо лучше меня, подхватят меня и унесут. Я наметил себе на полпути стог сена и добрался до него без помехи.

Дальше приходилось идти прямо на предполагаемого врага. Я пошел, согнувшись и ожидая каждую минуту получить пулю вроде той, которую сам только что послал неудачливому немцу. И прямо перед собой в перелеске я увидел лисицу. Пушистый красновато-бурый зверь грациозно и неторопливо скользил между стволов. Не часто в жизни мне приходилось испытывать такую чистую, простую и сильную радость. Где есть лисица, там наверное нет людей. Путь к нашему отступлению свободен.

* * *

Когда мы вернулись к своим, оказалось, что мы были в отсутствии не более двух часов. Летние дни длинны, и мы, отдохнув и рассказав о своих приключениях, решили пойти снять седло с убитой немецкой лошади. Она лежала на дороге перед самой опушкой. С нашей стороны к ней довольно близко подходили кусты. Таким образом, прикрытие было и у нас, и у неприятеля.

Едва высунувшись из кустов, мы увидели немца, нагнувшегося над трупом лошади. Он уже почти отцепил седло, за которым мы пришли. Мы дали по нему залп, и он, бросив все, поспешно скрылся в лесу. Оттуда тоже загремели выстрелы.

Мы залегли и принялись обстреливать опушку. Если бы немцы ушли оттуда, седло и все, что в кобурах при седле, дешевые сигары и коньяк, все было бы наше. Но немцы не уходили. Наоборот, они, очевидно, решили, что мы перешли в общее наступление, и стреляли без передышки. Мы пробовали зайти им во фланг, чтобы отвлечь их внимание от дороги, они послали туда резервы и продолжали палить.

Я думаю, что, если бы они знали, что мы пришли только за седлом, они с радостью отдали бы нам его, чтобы не затевать такой истории. Наконец мы плюнули и ушли.

Однако наше мальчишество оказалось очень для нас выгодным.

На рассвете следующего дня, когда можно было ждать атаки и когда весь полк ушел, оставив один наш взвод прикрывать общий отход, немцы не тронулись с места, может быть ожидая нашего нападения, и мы перед самым их носом беспрепятственно подожгли деревню, домов в восемьдесят по крайней мере[100]. А потом весело отступали, поджигая деревни, стога сена и мосты, изредка перестреливаясь с наседавшими на нас врагами и гоня перед собою отбившийся от гуртов[101] скот. В благословенной кавалерийской службе даже отступление может быть веселым.

«31 Арм. Корпус отошел за Огинский канал. Дивизии приказано отойти тоже за канал. В 5 ч. утра батарея выступила в д. Святая Воля, откуда в 6 ч. утра бригада пошла на м. Логишин. Батарея шла в середине колонны за Лейб-Гвардии Уланским полком…»

В приказе № 4413 от 2 сентября предписывалось:

«1 бригаде выступить из Святой Воли в 6 ч. утра и двигаться на д. Турная – Омельная – Озаричи – Логишин. Притянуть к бригаде разведывательные эскадроны, оставив в Козики, Вулька-Обровская и Оброво по сильному разъезду (в 12 ч. дня они будут заменены драгунами)».

С 2 по 4 сентября Уланский полк стоял в Логишине, ведя наблюдение к западу от Огинского канала и обороняя дороги Телеханы – Хотеничи и Выгонощи – Хотеничи.

5 сентября дивизия была разделена на 2 отряда, Уланский полк вошел в отряд генерал-майора Шевича.

7 сентября отряду Шевича было приказано двинуться возможно дальше вперед, для чего Лейб-Гвардии Уланскому полку со взводом артиллерии приказано занять деревню Гортоль.

С 5 по 9 сентября Уланский полк стоял в Рудне.

8 сентября противник с утра перешел в наступление и занял деревню речки. Было приказано выбить его оттуда. К 6 часам вечера отряд Шевича. Поддержанный 2 батареей, выбил противника из Речек.

Глава XVII

Опубликована в «Биржевых ведомостях» № 15316 от 11 января 1916 г.

Описывает события 9–10 сентября 1915 года.

Из донесений от 9 сентября 1915 года:

«31 Арм. корпус перешел в наступление. Бригаде ген. Шевича приказано наступать на его правом фланге. В I ч. дня выяснилось, что противник очищает лес западнее д. Речки. Командир бригады приказал Уланскому полку со взводом артиллерии занять Вульку Ланскую. Остальным взводам для содействия этого обстрелять Хворосно…».

На этот раз мы отступали недолго. Неожиданно пришел приказ остановиться, и мы растрепали ружейным огнем не один зарвавшийся немецкий разъезд.

Тем временем наша пехота, неуклонно продвигаясь, отрезала передовые немецкие части. Они спохватились слишком поздно. Одни выскочили, побросав орудия и пулеметы, другие сдались, а две роты, никем не замеченные, блуждали в лесу, мечтая хоть ночью поодиночке выбраться из нашего кольца.

Вот как мы их обнаружили. Мы были разбросаны эскадронами в лесу в виде резерва пехоты. Наш эскадрон стоял на большой поляне у дома лесника. Офицеры сидели в доме, солдаты варили картошку, кипятили чай. Настроение у всех было самое идиллическое.

Я держал в руках стакан чаю и глядел, как откупоривают коробку консервов, как вдруг услышал оглушительный пушечный выстрел.

«Совсем как на войне», – пошутил я, думая, что это выехала на позицию наша батарея.

А хохол, эскадронный забавник, – в каждой части есть свои забавники – бросился на спину и заболтал руками и ногами, представляя крайнюю степень испуга.

Однако вслед за выстрелом послышался дребезжащий визг, как от катящихся по снегу саней, и шагах в тридцати от нас, в лесу, разорвалась шрапнель. Еще выстрел, и снаряд пронесся над нашими головами. И в то же время в лесу затрещали винтовки и вокруг нас засвистали пули.

Офицер скомандовал: «К коням», но испуганные лошади уже метались по поляне или мчались по дороге. Я с трудом поймал свою, но долго не мог на нее вскарабкаться, потому что она оказалась на пригорке, а я – в лощине. Она дрожала всем телом, но стояла смирно, зная, что я не отпущу ее, прежде чем не вспрыгну в седло.

Эти минуты мне представляются дурным сном. Свистят пули, лопаются шрапнели, мои товарищи проносятся один за другим, скрываясь за поворотом, поляна уже почти пуста, а я все скачу на одной ноге, тщетно пытаясь сунуть в стремя другую. Наконец я решился, отпустил поводья и, когда лошадь рванулась, одним гигантским прыжком оказался у нее на спине.

Скача, я все высматривал командира эскадрона. Его не было. Вот уже передние ряды, вот поручик, кричащий: «В порядке, в порядке».

Я подскакиваю и докладываю:

«Штаб-ротмистра нет, ваше благородие!».

Он останавливается и отвечает: «Поезжайте найдите его».

Едва я проехал несколько шагов назад, я увидел нашего огромного и грузного штаб-ротмистра верхом на маленькой гнеденькой лошаденке трубача, которая подгибалась под его тяжестью и трусила, как крыса. Трубач бежал рядом, держась за стремя. Оказывается, лошадь штаб-ротмистра умчалась при первых же выстрелах и он сел на первую ему предложенную.

Мы отъехали с версту, остановились и начали догадываться, в чем дело.

Вряд ли бы нам удалось догадаться, если бы приехавший из штаба бригады офицер не рассказал следующего: они стояли в лесу без всякого прикрытия, когда перед ними неожиданно прошла рота германцев.

И те и другие отлично видели друг друга, но не открывали враждебных действий: наши – потому, что их было слишком мало, немцы же были совершенно подавлены своим тяжелым положением. Немедленно артиллерии был дан приказ стрелять по лесу. И так как немцы прятались всего шагах в ста от нас, то неудивительно, и снаряды летали и в нас.

Сейчас же были отправлены разъезды ловить разбредшихся в лесу немцев. Они сдавались без боя, и только самые смелые пытались бежать и вязли в болоте.

К вечеру мы совсем очистили от них лес и легли спать со спокойной совестью, не опасаясь никаких неожиданностей.

Генерал Шевич докладывал:

«Спешенные эскадроны, поддержанные огнем 2-й батареи, атакой в штыки выбили противника из Вульки Ланской в 6 ч. 30 м. вечера, причем были взяты в плен 2 нижних чина 272 германского пехотного полка здоровых и 6 раненых. В деревне были оставлены немцами 11 убитых <…> Ночной разведкой выяснили, что неприятель из Вульки Ланской отошел на д. Хворосно <…> В течение дня 9 сентября и ночью был сформирован заслон полковника Толя из I 1/2 роты 107 пехотного полка и трех эскадронов с 5-й батареей и взводом пулеметной команды в направлении на Телеханы, которые сдерживали попытки немецкого наступления из Гортоли на Край – Гута – Буда и к вечеру прочно закрепились на этой линии…».

10 сентября генерал Шевич сообщил:

«В 3 ч. дня близ хут. Осина была обнаружена ружейная рота пехоты противника, выходящая из леса и шедшая от Логишина на сев. – запад. Эта колонна была обстреляна, с близкого расстояния, 2-й батареей, после чего мною было послано 3 эскадрона для атаки в конном строю. Атаку не удалось довести до конца, так как противник рассыпался в лесу, заваленном срубленными деревьями, открыл огонь…».

Рассказ Гумилёва об этом инциденте дополняет донесение от эскадрона Л.-Гв. Гусарского полка:

«Часов в 12 дня отряд Ген. Шевича выступил на Вульку Ланскую, Валище для выполнения задания. Не доходя I версты до д. Валище отряд неожиданно обнаружил около батальона немецкой пехоты, пробиравшейся лесом на запад. Их увидала группа начальников, выехавших вперед в тот момент, когда немцы переходили поляну. 2-я батарея моментально выехала на позицию и, как потом выяснилось, очень удачно обстреляла 2 эскадрона пеших улан под начальством полковника князя Андроникова, уже успевших выйти на дорогу Логишин – Валище…».

Два эскадрона улан, в том числе и тот, в котором служил Гумилёв, стояли у дома лесника, располагавшегося не доходя I 1/2 версты до деревни Вулька Ланская. Эскадрон ЕВ в результате обстрела собственной батареей понес заметные потери. Как следует из приказа № 421 от 10 сентября 1915 года по Уланскому полку, был убит состоявший при эскадроне обозный Демьян Черкасов, ранены два улана и убиты три лошади.

* * *

Через несколько дней у нас была большая радость. Пришли два улана, полгода тому назад захваченные в плен. Они содержались в лагере внутри Германии. Задумав бежать, притворились больными, попали в госпиталь, а там доктор, германский подданный, но иностранного происхождения, достал для них карту и компас. Спустились по трубе, перелезли через стену и сорок дней шли с боем по Германии.

Да, с боем. Около границы какой-то доброжелательный житель указал им, где русские при отступлении зарыли большой запас винтовок и патронов.

К этому времени их было уже человек двенадцать. Из глубоких рвов, заброшенных риг, лесных ям к ним присоединился еще десяток ночных обитателей современной Германии – бежавших пленных. Они выкопали оружие и опять почувствовали себя солдатами. Выбрали взводного, нашего улана, старшего унтер-офицера, и пошли в порядке, высылая дозорных и вступая в бой с немецкими обозными и патрулями.

У Немана на них наткнулся маршевый немецкий батальон и после ожесточенной перестрелки почти окружил их. Тогда они бросились в реку и переплыли ее, только потеряли восемь винтовок и очень этого стыдились. Все-таки, подходя к нашим позициям, опрокинули немецкую заставу, преграждавшую им путь, и пробились в полном составе.

Слушая, я все время внимательно смотрел на рассказчика.

Он был высокий, стройный и сильный, с нежными и правильными чертами лица, с твердым взглядом и закрученными русыми усами. Говорил спокойно, без рисовки, пушкинским ясным языком, с солдатской вежливостью отвечая на вопросы: «Так точно, никак нет».

И я думал, как было бы дико видеть этого человека за плугом или у рычага заводской машины. Есть люди, рожденные только для войны, и в России таких людей не меньше, чем где бы то ни было. И если им нечего делать «в гражданстве северной державы», то они незаменимы «в ее воинственной судьбе»[102], а поэт знал, что это – одно и то же.

В приказе по Уланскому полку № 419 от 8 сентября 1915 года сказано:

«Вернувшихся из плена № 6 эскадрона унтер-офицеров взводного Сигизмунда Кочмарского и Спиридона Сибилева зачислить в список полка и на довольствие с 7 сентября».

Об их подвиге 2 ноября 1915 года было объявлено в приказе № 5687 по 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии:

«8 сентября возвратились в полк бежавшие из плена уланы Ея Величества взводные унтер-офицеры № 6 эскадрона Сигизмунд Кочмарский и Спиридон Сибилев. Взяты в плен были в ночь на 14 марта в дёр. Прулитанцы, причем взводный Кочмарский был ранен пулями в бедро и руку. Находясь в лазарете в Вержболове, они просили их не выписывать до тех пор, пока не найдут возможности бежать, и, улучив момент, бежали через подкоп под забором. Сообщившись с еще 8 пленными пехотных полков и вооружившись откопанными из земли по указанию местного жителя винтовками, беглецы шли по солнцу и звездам. По пути они резали все встречавшиеся провода и у дер. Даукше с криком «ура» бросились с тыла на германский полевой караул, обратив его в бегство, затем вышли на наш полевой караул 26 Сибирского стрелкового полка, дав весьма ценные сведения о противнике».

Заключение

До конца 1915 года Лейб-Гвардии Уланский полк находился на позициях вдоль Огинского канала. В течение сентября продолжались периодические столкновения с неприятелем, а с октября по декабрь практически никаких боевых действий не было. В декабре 1915 года полк отошел на отдых в деревню Дребск, за Лунинец.

20 сентября 1915 года сдал свои полномочия командующего полка генерал-майор Княжевич. В приказе № 431 от 20 сентября 1915 года объявлено:

«26 декабря 1913 года я имел счастье получить наш славный полк <…> На мою долю выпало повести полк на войну <…> С глубокой грустью принужден я теперь сдать полк, к моему утешению, я назначен вашим бригадным командиром, а потому имею возможность продолжать быть вблизи вас. Сердечно рад, что сдал полк в верные руки нашему старшему товарищу улану, глубокоуважаемому Михаилу Евгеньевичу Маслову».

Через два дня после этого по полку был объявлен приказ № 433 от 22 сентября 1915 года:

«Командированного в школу прапорщиков унтер-офицера из охотников эскадрона Ея Величества Николая Гумилёва исключить с приварочного и провиантского довольствия с 20 сего сентября и с денежного с 1 октября с. г.».

Позже, уже после окончания школы прапорщиков Николаю Гумилеву был выдан следующий документ:

«Аттестат № 1860 от 8 апреля 1916 г. о содержании Н. С. Гумилёва в Лейб-гвардии уланском полку. По указу Его Императорского Величества дан сей от Лейб-гвардии Уланского Ея Величества полка прапорщику Гумилёву, произведенному в этот чин приказом Главнокомандующего армиями Западного фронта от 28 марта с.г. за № 3332 в том, что он при сем полку ни жалованьем, ни различными пособиями по военному времени, ни прогонными на проезд к новому месту служения вовсе не удовлетворялся и таковые ниоткуда не требовались ему. Что подписями с приложениями казенной печати удостоверяется, апреля 8 дня 1916 г.

Подл<инник> за надлежащими подписями.

С подлинным верно: Делопроизводитель, Коллежский регистратор (подписи неразборчивы)»

Из этого документа следует, что за время службы в Уланском полку Гумилёв не получал жалования и содержал себя на свои собственные средства.

Даже тут Николай Степанович остался верен старым традициям русской армии, офицеры которой служили не за жалование. Это тем более поразительно, что содержание кавалериста, да еще гвардейского полка – дело достаточно дорогое, а особенно большими средствами его семья никогда не располагала. Но, видимо, элементарная порядочность и гордость не позволила ему получать деньги за то, что он делал по собственному произволению и к чему его никто не обязывал, кроме личного чувства долга.

Часто удивляются, почему Гумилёв не стал продолжать «Записки кавалериста».

Биограф поэта Павел Лукницкий со слов Ахматовой выдвинул версию о том, что в полку был низкий культурный уровень офицеров и даже последовал прямой запрет со стороны командира.

Но ни низкого культурного уровня в выдержках из воспоминаний сослуживцев Гумилёва нельзя обнаружить, ни разумного объяснения запрету найти невозможно. В «Записках» поэт соблюдал все требования цензуры, ничего порочащего и даже просто двусмысленного не писал. Напротив, такой скрупулезный объективный рассказ о военных буднях вызвал неизменные симпатии у читателей.

Полагаю, это было решение самого Гумилёва, для которого военная тема себя исчерпала.

Вместо этого Николай Степанович возвращается к старым, оставленным из-за войны замыслам, работает над новыми.

1916 год в литературном плане оказался очень плодотворным:

◆ издается очередной сборник стихов «Колчан»,

◆ идет работа над поэмой «Мик», пьесами «Дитя Аллаха» и «Гондла»,

◆ оформляется замысел «Отравленной туники», т. к. находясь в Лондоне и Париже, Гумилёв уже разбирается с конкретными материалами для будущей пьесы,

◆ продолжается сотрудничество с «Аполлоном» и «Биржевыми ведомостями» – за год было написано три критических статьи о поэзии и прозе.

Вообще, война явно отступает на второй план. Свыкнувшись с неустроенностью окопного быта, выкраивая дни для посещения Петрограда во время затиший или залечивая простуду в Крыму, Гумилёв занят литературными делами, словно бы войны и нет. В письмах 1916 – начала 1917 годов практически не говорится о военных буднях или говорится как о чем-то само собой разумеющемся, без прежних рассуждений и мечтаний о победе.

Переписка Николая Гумилёва за 1914–1917 годы

Эпистолярное наследие, как и в принципе архив Николая Гумилёва, сохранилось очень фрагментарно. Большей частью в архивах тех, кто были адресатами его писем. Именно потому мы наблюдаем часто ситуацию, что есть письмо Николая Степановича, но нет на него ответа либо документа, побудившего его к написанию этого письма.

Такая же ситуация с письмами периода его службы в армии.

В архивах Анны Ахматовой, Михаила Лозинского и других сохранились письма Гумилёва. Их же письма ему пропали, как и большая часть бумаг. Некоторые были утеряны им самим на войне или позже, другие исчезли после его ареста и обысков либо осели в архивах друзей, разобравших и увезших какую-то часть бумаг поэта в эмиграцию, остальные были просто уничтожены либо погибли по естественным причинам.

Как бы там ни было, сохранившаяся переписка Гумилёва, точнее, та ее часть, которая доступна читателям, никак не соответствует ни его активности, ни числу его корреспондентов, ни масштабу его деятельности. Вполне возможно, что-то со временем еще обнаружится в частных коллекциях либо до сих пор неизвестных и неописанных архивных фондах. Но, боюсь, и это будет от силы половина эпистолярного наследия поэта.

Николай Гумилёв – георгиевский кавалер. Силуэт работы Е. С. Кругликовой, 1916 год

Впрочем, письма Гумилёва с фронта действительно не были ни частыми, ни очень подробными. Причины этого он объяснял сам. Во-первых, писать в окопах и на биваках, где ты постоянно окружен солдатами и каждую секунду должен быть готов подняться по тревоге, крайне неудобно. К тому же сказывался дефицит бумаги. Во-вторых, Николай Степанович знал, что его супругу не увлекают подробности его военных эскапад, как не привлекали рассказы об африканских экспедициях, пугать излишними подробностями мать и сестру не хотел. В-третьих, он не стремился расписывать свои военные приключения друзьям, чтобы это не было похоже на стремление представить себя в героическом свете. С этим успешно справлялись друзья, не жалевшие для поэта-добровольца восторженных эпитетов. Гумилёв в должной мере обладал самоиронией и трезвой оценкой самого себя, чтобы не поддаваться таким настроениям. По письмам это особенно видно. В-четвертых, большую часть периода военной службы Николай Степанович воевал в Восточной Пруссии или Польше, то есть, относительно недалеко от Петрограда и использовал любую возможность, чтобы побывать дома. В-пятых, подробнейшие «Записки кавалериста» в полной мере раскрывали подробности военных будней поэта, и повторяться он не хотел.

Соответственно, писем с фронта не могло быть много.

Жаль, что не сохранились ответы родных и друзей на его письма. Потому во многих случаях мы можем лишь предполагать, что же такого написал Михаил Лозинский, что у Гумилёва «сжалось сердце», или почему Анна Андреевна «задала задачу» мужу с письмом Сологубу. И точных ответов на эти загадки мы, скорее всего, не узнаем.

Но это ни в коей мере не умаляет ценности фронтовых писем Николая Степановича – живого голоса русского солдата, пишущего близким людям непосредственно с передовой. К тому же из писем мы видим, что Николай Степанович вопреки всему продолжал активно заниматься литературной и редакторской деятельностью. Его письма соредактору журнала «Аполлон» Сергею Маковскому, коллеге и другу Михаилу Лозинскому, литературному критику Маргарите Тумповской прямо свидетельствуют об этом, как и письма друзей и коллег к нему.

Здесь мы приводим письма, написанные и полученные Николаем Гумилёвым с сентября 1914 года по январь 1917. Такой хронологический период выбран потому что, несмотря на то, что война и служба поэта продолжались и после революционных событий вплоть до заключения Брестского мира, после января 1917 года непосредственно в боях он участия уже не принимал.

О том, как и где служил Гумилёв с начала 1917 по весну 1918 будет рассказано ниже.

* * *

Первое письмо жене было написано Николаем Степановичем еще в Кречевицких казармах, где он проходил обучение перед отправкой на фронт. – первое военное письмо домой. Оригинал письма написан черными чернилами на открытке без рисунка. На лицевой стороне (горизонтально) надпись и адрес: «Всемирный почтовый Союз. Россия. Открытое письмо». Текст письма – слева на лицевой стороне и на противоположной стороне (вертикально). В конце письма карандашная (архивная или Ахматовой?) пометка – «из Новгорода 1914». Адрес с правой стороны: «Царское Село. Малая 63. А. Ахматовой». В верхнем правом углу штемпель – «Для пакетов. Гвардейский Запасной кавалерийский полк (без даты)». Над адресом штемпель получателя – «Царское Село 6.9.14».

1

«Дорогая Аничка (прости за кривой почерк, только что работал пикой на коне – это утомительно), поздравляю тебя с победой. Как я могу рассчитать, она имеет громадное значенье и может быть мы Новый Год встретим как прежде в Собаке[103]. У меня вестовой, очень расторопный[104], и кажется удастся закрепить за собой коня, высокого, вороного, зовущегося Чернозем. Мы оба здоровы, но ужасно скучаем. Ученье бывает два раза в день часа по полтора, по два, остальное время совершенно свободно. Но невозможно чем-нибудь заняться, т. е. писать, потому что от гостей (вольноопределяющихся и охотников) нет отбою. Самовар не сходит со стола, наши шахматы заняты двадцать четыре часа в сутки и хотя люди в большинстве случаев милые, но все же это уныло. Только сегодня мы решили запираться на крючок, не знаю, поможет ли. Впрочем нашу скуку разделяют все и мечтают о походе как о Царствии Небесном. Я уже чувствую осень и очень хочу писать. Не знаю, смогу ли. Крепко целую тебя, маму, Леву и всех.

Твой Коля».

2

Первое письмо из действующей армии, уже с передовой было отправлено Анне Андреевне в начале октября 1914 года.

«Дорогая моя Аничка, я уже в настоящей армии, но мы пока не сражаемся и когда начнем неизвестно. Все-то приходится ждать, теперь, однако, уже с винтовкой в руках и отпущенной шашкой. И я начинаю чувствовать, что я подходящий муж для женщины, которая “собирала французские пули, как мы собирали грибы и чернику”[105]. Эта цитата заставляет меня напомнить тебе о твоем обещании быстро дописать твою поэму и придать ее мне. Право, я по ней скучаю. Я написал стишок, посылаю его тебе, хочешь продай, хочешь читай кому-нибудь. Я здесь утерял критические способности и не знаю, хорош он или плох.

Пиши мне в 1-ю действ, армию, в мой полк, эскадрон Ее Величества. Письма, оказывается, доходят очень и очень аккуратно.

Я все здоровею и здоровею: все время на свежем воздухе (а погода прекрасная, тепло), скачу верхом, а по ночам сплю, как убитый.

Раненых привозят не мало, и раны все какие-то странные: ранят не в грудь, не в голову, как описывают в романах, а в лицо, в руки, в ноги. Под одним нашим уланом пуля пробила седло как раз в тот миг, когда он приподнимался на рыси; секунда до или после, и его бы ранило.

Сейчас случайно мы стоим в таком месте, откуда легко писать. Но скоро, должно быть, начнем переходить, и тогда писать будет труднее. Но вам совершенно не надо беспокоиться, если обо мне не будет известий. Трое вольноопределяющихся знают твой адрес и, если со мной что-нибудь случится, напишут тебе немедленно. Так что отсутствие писем будет обозначать только то, что я в походе, здоров, но негде и некогда писать. Конечно, когда будет возможно, я писать буду.

Анна Ахматова. Фотография примерно 1914 года

Целую тебя, моя дорогая Аничка, а также маму, Леву и всех. Напишите Коле маленькому[106], что после первого боя я ему напишу.

Твой Коля».

3

Следующее сохранившееся письмо – послание Михаилу Лозинскому, написанное в Ковно 1 ноября 1914 года.

«Дорогой Михаил Леонидович,

пишу тебе уже ветераном, много раз побывавшим в разведках, много раз обстрелянным и теперь отдыхающим в зловонной ковенской чайной.

Все, что ты читал о боях под Владиславовом и о последующем наступленьи, я видел своими глазами и во всем принимал посильное участие. Дежурил в обстреливаемом Владиславове, ходил в атаку (увы, отбитую орудийным огнем), мерз в сторожевом охраненьи, ночью срывался с места, заслыша ворчанье подкравшегося пулемета, и опивался сливками, объедался курятиной, гусятиной, свининой, будучи дозорным при следованьи отряда по Германии.

В общем, я могу сказать, что это лучшее время моей жизни. Оно несколько напоминает мои абиссинские эскапады[107], но менее лирично и волнует гораздо больше. Почти каждый день быть под выстрелами, слышать визг шрапнели, щелканье винтовок, направленных на тебя, – я думаю, такое наслажденье испытывает закоренелый пьяница перед бутылкой очень старого, крепкого коньяка. Однако бывает и реакция, и минута затишья – в то же время минута усталости и скуки. Я теперь знаю, что успех зависит совсем не от солдат, солдаты везде одинаковы, а только от стратегических расчетов – а то бы я предложил общее и энергичное наступленье, которое одно поднимает дух армии. При наступленьи все герои, при отступленьи все трусы – это относится и к нам, и к германцам.

А что касается грабежей, разгромов, то как же без этого, ведь солдат не член Армии Спасенья, и если ты перечтешь шиллеровский «Лагерь Валленштейна», ты поймешь эту психологию.

Целуя от моего имени ручки Татьяны Борисовны, извинись, пожалуйста, перед нею за то, что во время трудного перехода я потерял специально для нее подобранную прусскую каску. Новой уже мне не найти, потому что отсюда мы идем, по всей вероятности, в Австрию или в Венгрию. Но, говорят, у венгерских гусар красивые фуражки.

Кланяйся, пожалуйста, мэтру Шилейко и напишите мне сообща длинное письмо обо всем, что делается у вас; только не политику и не общественные настроенья, а так, кто что делает, что пишет. Говорила мне Аня, что у Шилейки есть стихи про меня. Вот бы прислал.

Жму твою руку.

Твой Н. Гумилёв»

4

В конце ноября 1914 года Николай Степанович написал новое, довольно подробное письмо жене.

«Дорогая моя Анечка,

наконец могу написать тебе довольно связно. Сижу в польской избе перед столом на табурете, очень удобно и даже уютно. Вообще война мне очень напоминает мои абиссинские путешествия. Аналогия почти полная: недостаток экзотичности покрывается более сильными ощущеньями. Грустно только, что здесь инициатива не в моих руках, а ты знаешь, как я привык к этому. Однако и повиноваться мне не трудно, особенно при таком милом ближайшем начальстве, как у меня. Я познакомился со всеми офицерами своего эскадрона и часто бываю у них. Ca me pose parmi les soldats[108], хотя они и так относятся ко мне хорошо и уважительно. Если бы только почаще бои, я был бы вполне удовлетворен судьбой. А впереди еще такой блистательный день, как день вступления в Берлин!

В том, что он наступит, сомневаются, кажется, только «вольные», то есть, не военные. Сообщенья главного штаба поражают своей сдержанностью и по ним трудно судить обо всех наших успехах. Австрийцев уже почти не считают за врагов, до такой степени они не воины, что касается германцев, то их кавалерия удирает перед нашей, наша артиллерия всегда заставляет замолчать их, наша пехота стреляет вдвое лучше и бесконечно сильнее в атаке, уже потому, что наш штык навинчен с начала боя и солдат стреляет с ним, а у германцев и австрийцев штык закрывает дуло и поэтому его надо надевать в последнюю минуту, что психологически невозможно.

Я сказал, что в победе сомневаются только вольные, не отсюда ли такое озлобленье против немцев, такие потоки клеветы на них в газетах и журналах? Ни в Литве, ни в Польше я не слыхал о немецких зверствах, ни об одном убитом жителе, изнасилованной женщине. Скотину и хлеб они действительно забирают, но, во-первых, им же нужен провиант, а во-вторых, им надо лишить провианта нас; то же делаем и мы, и поэтому упреки им косвенно падают и на нас – а это несправедливо. Мы, входя в немецкий дом, говорим «gut» и даем сахар детям, они делают то же, приговаривая «карошь».

Войско уважает врага, мне кажется, и газетчики могли бы поступать так же. А рождается рознь между армией и страной. И это не мое личное мненье, так думают офицеры и солдаты, исключенья редки и трудно объяснимы или, вернее, объясняются тем, что «немцеед» находился все время в глубоком тылу и начитался журналов и газет.

Мы, наверно, скоро опять попадем в бой, и в самый интересный, с кавалерией. Так что вы не тревожьтесь, не получая от меня некоторое время писем, убить меня не убьют (ты ведь знаешь, что поэты – пророки), а писать будет некогда. Если будет можно, после боя я пришлю телеграмму, не пугайтесь, всякая телеграмма непременно успокоительная.

Теперь про свои дела: я тебе послал несколько стихотворений, но их в «Войне» надо заменить, строфы 4-ю и 5-ю про дух следующими:

Тружеников, медленно идущих

На полях, омоченных в крови,

Подвиг сеющих и славу жнущих,

Ныне, Господи, благослови.

Как у тех, что гнутся над сохою,

Как у тех, что молят и скорбят,

Их сердца горят перед Тобою,

Восковыми свечками горят.

Вот человек предполагает, а Бог располагает. Приходится дописывать письмо стоя и карандашом.

Вот мой адрес: 102 полевая контора. Остальное все как прежде.

Твой всегда Коля».

Далее письма приводятся в хронологическом порядке.

5

Михаилу Лозинскому

2 января 1915 года, действующая армия

«Дорогой Михаил Леонидович, по приезде в полк я получил твое письмо; сказать по правде, у меня сжалось сердце.

Вот и ты, человек, которому не хватает лишь loisir’a[109], видишь и ценишь во мне лишь добровольца, ждешь от меня мудрых, солдатских слов.

Я буду говорить откровенно: в жизни пока у меня три заслуги – мои стихи, мои путешествия и эта война. Из них последнюю, которую я ценю меньше всего, с досадной настойчивостью муссирует все, что есть лучшего в Петербурге. Я не говорю о стихах, они не очень хорошие, и меня хвалят за них больше, чем я заслуживаю, мне досадно за Африку. Когда полтора года тому назад я вернулся из страны Галла, никто не имел терпенья выслушать мои впечатления и приключения до конца. А ведь, правда, все то, что я выдумал один и для себя одного, ржанье зебр ночью, переправа через крокодильи реки, ссоры и примиренья с медведеобразными вождями посреди пустыни, величавый святой, никогда не видевший белых в своем африканском Ватикане – все это гораздо значительнее тех работ по ассенизации Европы, которыми сейчас заняты миллионы рядовых обывателей, и я в том числе. И мэтр Шилейко тоже позабыл о моей «благоухающей легенде». Какие труды я вершу, какие ношу вериги? Право, эти стихи он написал сам про себя и хранит их до времени, когда будет опубликован последний манифест, призывающий его одного.

Михаил Лозинский

Прости мне мою воркотню; сейчас у нас недельный отдых, и так как не предстоит никаких lendemains epiques[110], то я естественно хандрю. Меня поддерживает только надежда, что приближается лучший день моей жизни, день, когда гвардейская кавалерия одновременно с лучшими полками Англии и Франции вступит в Берлин. Наверно, всем выдадут парадную форму, и весь огромный город будет как оживший альбом литографии.

Представляешь ли ты себе во всю ширину Фридрихштрассе цепи взявшихся под руку гусар, кирасир, сипаев, сенегальцев, канадцев, казаков, их разноцветные мундиры с орденами всего мира, их счастливые лица, белые, черные. желтые, коричневые.

…Хорошо с египетским сержантом

По Тиргартсну пройти,

Золотой Георгий с бантом

Будет биться на моей груди…

Никакому Гофману не придет а голову все, что разыграется тогда в кабачках, кофейнях и закоулках его «доброго города Берлина».

В полку меня ждал присланный мне мой собственный Георгий. Номер его 134060. Целуя от моего имени ручки Татьяны Борисовны, напомни, что мне обещан номер со статьею о Панаеве[111]. А Филиппу просто поцелуй.

Жму твою руку

Искренне твой Н. Гумилёв».

6

Анне Ахматовой.

Февраль 1915 года.

«Аничка, позволь поздравить тебя с днем твоего ангела. Мои ангелы всегда прибудут с тобой. Пишу много стихов на той бумаге, что удается раздобыть в военных условиях. Обними маму и Левушку крепко.

Твой всегда

Коля»

7

Алексей Лозина-Лозинский[112] Николаю Гумилёву.

Петроград. 21 марта 1915 года.

«Многоуважаемый Ник. <олай> Степ. <анович>,

если звуки военной трубы не заглушили в Вас мелодий лиры и Вы по- прежнему с интересом относитесь к молодым порослям литературы, то могу Вам прислать (напишите мне: В <асильевский>0.<стров>, Тучкова наб. <ережная>10–1, кв. 41) несколько стихот.<ворений> молодого поэта Злобина[113], пишущего весьма грамотно. Моментами он напоминает как-то Вас, хотя en petit[114], конечно. Он был бы рад быть знакомым с Вами, причем не надо предполагать в данном случае расчетов на какую бы то ни было протекцию. Мы познакомились недавно в редакции довольно мизерного нового журнала «Богема», в который отдали свои поэзы по предложению нашего общего знакомого – Ларисы Рейснер Мне кажется, что к творчеству Злобина Вы не останетесь совершенно безучастным.

Жму руку. Кстати поздравляю с Георг. <иевским> крестом. Поклон Анне Андреевне.

А. Лозина-Лозинский».

8

Анне Ахматовой.

6 июля 1915 года[115].

«Дорогая моя Аничка, наконец-то и от тебя письмо, но, очевидно, второе (с сологубовским), первого пока нет. А я уж послал тебе несколько упреков, прости меня за них.

Я тебе писал, что мы на новом фронте. Мы были в резерве, но дня четыре тому назад перед нами потеснили армейскую дивизию и мы пошли поправлять дело. Вчера с этим покончили, кое-где выбили неприятеля и теперь опять отошли валяться на сене и есть вишни.

С австрийцами много легче воевать, чем с немцами. Они отвратительно стреляют. Вчера мы хохотали от души, видя, как они обстреливали наш аэроплан. Снаряды рвались по крайней мере верст за пять от него.

Сейчас война приятная, огорчают только пыль во время переходов и дожди, когда лежишь в цепи. Но то и другое бывает редко. Здоровье мое отлично.

Ну и задала же ты мне работу с письмом Сологубу. Ты так трогательно умоляла меня не писать ему кисло, что я трепетал за каждое мое слово – мало ли что могло причудиться в нем старику. Однако все же сочинил и посылаю тебе копию. Лучше, правда, не мог, на войне тупеешь. Письмо его меня порадовало, хотя я не знаю, для чего он его написал[116]. А уж наверно для чего-нибудь! Впрочем, я думаю, что оно достаточная компенсация за его поступки по отношению лично ко мне, хотя желанье «держаться подальше от акмеистов» до сих пор им не искуплено.

Что же ты мне не прислала новых стихов? У меня кроме Гомера ни одной стихотворной книги, и твои новые стихи для меня была бы такая радость. Я целые дни повторяю «где она, где свет веселый серых звезд ее очей»[117] и думаю при этом о тебе, честное слово.

Сам я ничего не пишу – лето, война и негде, хаты маленькие и полны мух.

Целуй Львенка, я о нем часто вспоминаю и очень люблю.

В конце сентября постараюсь опять приехать, может быть, буду издавать «Колчан». Только будет ли бумага, вот вопрос.

Целую тебя, моя дорогая, целуй маму и всех.

Да, пожалуйста, напишите мне, куда писать Мите[118] и Коле маленькому. Я забыл номер Березинского полка.

Твои всегда Коля.

Копия письма Федору Кузьмичу Сологубу:

«Многоуважаемый Федор Кузмич!

Горячо благодарю Вас за Ваше мнение о моих стихах и за то, что Вы пожелали мне его высказать. Это мне тем более дорого, что я всегда Вас считал и считаю одним из лучших вождей того направленья, в котором протекает мое творчество. До сих пор ни критика, ни публика не баловали меня своей симпатией. И мне всегда было легче думать о себе как о путешественнике или воине, чем как о поэте, хотя, конечно, искусство для меня дороже и войны и Африки. Ваши слова очень помогут мне в трудные минуты сомненья, которые, вопреки Вашему предположенью, бывают у меня слишком часто.

Простите меня за внешность письма, но я пишу с фронта. Всю эту ночь мы ожесточенно перестреливались с австрийцами, сейчас отошли в резерв и нас сменили казаки; отсюда слышно и винтовки и пулеметы.

Искрение преданный Вам Н. Гумилёв».

9

Анне Ахматовой.

Лушков. 16 июля 1915 года.

«Дорогая Аничка, пишу тебе и не знаю, в Слепневе ли ты или уже уехала. Когда поедешь, пиши мне с дороги, мне очень интересно, где ты и что делаешь.

Мы все воюем, хотя теперь и не так ожесточенно. За 6-е и 7-е наша дивизия потеряла до 300 человек при 8 офицерах, и нас перевели верст за пятнадцать в сторону. Здесь тоже беспрерывный бои, но много пехоты и мы то в резерве у нее, то занимаем полевые караулы и т. д.

Здесь каждый день берут по нескольку сот пленных германцев, а уж убивают без счету, здесь отличная артиллерия и много снарядов. Солдаты озверели и дерутся прекрасно.

По временам к нам попадают газеты, все больше «Киевская Мысль», и не очень поздняя, сегодня, например, от 14-го.

Погода у пас неприятная: дни жаркие, ночи холодные, по временам проливные дожди. Да и работы много – вот уж 16 дней ни одной ночи не спали полностью, все урывками. Но, конечно, несравнимо с зимой.

Я все читаю Илиаду: удивительно подходящее чтенье. У ахеян тоже были и окопы и загражденья и разведка. А некоторые описанья, сравненья и замечанья сделали бы честь любому модернисту. Нет, не прав был Анненский, говоря, что Гомер как поэт умер.

Помнишь, Аничка, ты была у жены полковника Маслова, его только что сделали флигель-адъютантом[119].

Целую тебя, моя Аня, целуй маму, Леву и всех; погладь Молли.

Твой всегда Коля.

Курры и гуси!»

10

Анне Ахматовой.

Столеские Столяры. 25 июля 1915 года

«Дорогая Аничка, сейчас получил твое и мамино письмо от 16-го, спасибо, что вы мне так часто пишете. Письма идут, оказывается, десять дней. На твоем письме есть штемпель «просм, военной цензурой».

У нас уже несколько дней все тихо, никаких боев нет. Правда, мы отошли, но немец мнется на месте и боится идти за нами.

Ты знаешь, я не шовинист. И однако, я считаю, что сейчас, несмотря на все отходы, наше положенье ничем не хуже, чем в любой из прежних моментов войны. Мне кажется, я начинаю понимать, в чем дело, и больше чем когда-либо верю в победу.

У нас не жарко, изредка легкие дожди, в общем, приятно. Живем мы сейчас на сеновале и в саду, в хаты не хочется заходить, душно и грязно. Молока много, живности тоже, беженцы продают очень дешево. Я каждый день ем то курицу, то гуся, то поросенка, понятно, все вареное. Папирос, увы, нет и купить негде. Ближайший город верст за восемь – десять. Нам прислали махорки, но нет бумаги. Это грустно.

Стихи твои, Аничка, очень хороши, особенно первое, хотя в нем есть неверно взятые ноты, напр. стр[ока] 5-я и вся вторая строфа; зато последняя строфа великолепна; только [это не] описка? «Голос Музы еле слышный…» Конечно, «ясно или внятно слышный» надо было сказать. А еще лучше «так далеко слышный».

Второе стихотворенье или милый пустячок (размер его чет. хорей говорит за это), или неясно. Вряд ли героине поручалось беречь душу от Архангела. И тогда 9-я и 10-я строчки возбуждают недоуменье.

Анна Ахматова

В первом стихотворении очень хороша (что ново для тебя) композиция. Это мне доказывает, что ты не только лучшая русская поэтесса, но и просто крупный поэт.

Пожалуйста, не уезжай, не оставив твоего точного адреса в Слепневе, потому что я могу приехать неожиданно и хочу знать, где тебя найти. Тогда я с дороги запрошу телеграммой «где Аня?», и тогда ответьте мне телеграммой же в Петербург, Николаевский вокзал, до востребованья, твой адрес.

Целую тебя, маму, Леву.

Пожалуйста, скучай как можно меньше и уж вовсе не хворай.

Маме я писал 10-го.

Получила ли она?

Твой всегда Коля».

Приказом по полку № 433 от 22.09.1915 Николай Гумилёв был откомандирован в школу прапорщиков и уехал в Петроград.

В школе прапорщиков он учился с октября 1915 по март 1916 года, после ее окончания приказом от 28 марта 1916 года получил чин прапорщика и согласно существовавшей армейской практике был переведен в Лейб-Гвардии 5-й гусарский Александрийский полк, где прослужил до марта 1917 года.

11

Михаил Лозинский Николаю Гумилёву.

Петроград. 21 октября 1915 года.

«Дорогой друг Николай Степанович, видно, ты овладел тайной философского камня, ибо твои опыты превращения серебра в золото протекают в высшей степени успешно, клянусь Египетским Сержантом! Еще немного, и твоя походная печь озарится вожделенным блеском. Поздравляю же тебя с достигнутыми успехами в священном искусстве и заранее рукоплещу близкому торжеству!

А раз адепты Великого Трансхопса занялись разоблачением сокровеннейших тайн, то и мне ничего не остается, как открыть для общего пользования Окаменелыя Дороги. Итак, да будет!

Но предварительно я хочу просить у тебя позволения украсить посвящением тебе мои пятистопные ямбы, трактующие о каменьях, растущих, как лилии, о бездонной тьме, о племенах беспечных, о башнях Эдема и об эдемском луче. Их поток родился на той же вершине, что и твои «Пятистопные Ямбы» (помнишь нашу беседу об автобиографических ямбах), но злосчастные свойства почвы направили его по другому склону, и к устью дотекла дидактическая кантилена. Эти «Каменья» всегда предназначались тебе в дружеское подношенье, но автора смущало сознание их очевидной неравноценности «Пятистопным Ямбам». Но что же делать, других нет… не обессудь, чем богат…

Жалко очень, что ты теперь так недостижим, и я лишен твоих советов при составлении книги. А вдруг ты объявишься в Петрограде? Вот был бы рад, и бескорыстно.

Таня шлет тебе привет. Филипка питается легендарными сведениями о тебе, М. А. Струве[120]… мечтает, Соловьев всегда готов, а я крепко жму твою руку и целую в золотыя уста.

Твой М. Лозинский»

12

Дмитрию Цензору[121].

Петроград. Ноябрь 1915 года.

«Многоуважаемый Дмитрий Михайлович,

Городецкий мне передавал, что Вы просили для Вашего журнала моих стихов. Я с удовольствием посылаю Вам одно. Но оно будет в моей новой книге, которая выйдет через три недели, точно. Если успеете, напечатайте. Если нет, пришлю другое, когда напишется. Простите, что посылаю грязную корректуру, право, нет времени переписывать. Стихотворенье нигде не напечатано.

Искренне Ваш Н. Гумилёв».

13

Сергею Маковскому.

Конец декабря 1915 – начало января 1916 года.

«Дорогой Сергей Константинович, я принес статью и три стихотворения для январского номера и был бы очень Вам признателен, если бы <Вы> дали распоряженье в конторе выдать мне 25 р. <ублей> в счет гонорара за эти вещи.

Мой долг «Аполлону» крайне незначителен если еще не погашен. За деньгами зайду завтра.

Что же рукопись кн. <ягини> Гедройц[122]? Когда-нибудь надо же ее прочитать, а она спрашивает.

Надеюсь, Вы скоро поправитесь.

Искренне Ваш Н. Гумилёв».

14

Валентину Анненскому-Кривичу[123].

Петроград. Март 1916 года.

«Дорогой Валентин Иннокентиевич,

письмо это Вам передаст мой большой приятель Константин Юлианович Ляндау[124]. Он издает альманах и очень хочет получить для него стихи Иннокентия Феодоровича.

Пожалуйста, не откажите ему в них, альманах обещает быть очень приятным. Ваше согласье я сочту за личное одолжение.

Искренне Ваш Н. Гумилёв»

Плохо залеченная тяжелая простуда, которую Николай Степанович получил в феврале 1915 года, периодически возобновлялась то воспалением горла, то новым процессом в легких, чему способствовали резкие перемены погоды и тяжелые многочасовые марши.

С 1 мая 1916 года в районе расположения армии в Восточной Пруссии резко похолодало. 6 мая Гумилёв заболел и был эвакуирован в Петроград. Был обнаружен процесс в легких, и его поместили в лазарет Большого дворца в Царском Селе, где старшей медицинской сестрой работала императрица Александра Федоровна, шеф тех полков, в которых служил Гумилёв. Там же он познакомился с великими княжнами Ольгой Николаевной и Татьяной Николаевной.

18 апреля в Петрограде открылся сменивший «Бродячую собаку» «Привал комедиантов». По-видимому, Гумилёв бывал там. 12 и 26 мая в «Привале комедиантов» устраивались поэтические вечера. В середине мая Гумилёв съездил на три дня в Слепнево. Лечение затягивалось, и Гумилёву было предписано отправиться в санаторий на юг.

В начале июня Гумилёв в санаторном поезде уехал в Крым. 13 июня Гумилёв прибыл в Ялту и остановился в санатории в Массандре. В Ялте он встречался с молодой поэтессой О. Мочаловой. Занимался литературной работой, – практически завершил драматическую поэму «Гондла». 7 июля он покинул Ялту и 8 июля был на даче Шмидта в Севастополе у родственников Ахматовой. С женой разминулся на один день.

14 июля Гумилёв вернулся в Петроград. 16.07 был помещен в царскосельский эвакуационный госпиталь № 131 для медицинского освидетельствования и 18.07 признан здоровым. Ему было выдано предписание вернуться в полк, и 25 июля Гумилёв был в Витенгофе, куда в начале июля перевели Гусарский полк.

15

Маргарите Тумповской[125]

Фольварк Арандоль (Даугавпилс). 5 мая 1916 года.

«Мага моя, я Вам не писал так долго, потому что все думал эвакуироваться и увидеться; но теперь я чувствую себя лучше и, кажется, остаюсь в полку на все лето.

Мы не сражаемся и скучаем, я в особенности. Читаю «Исповедь» блаженного Августина и думаю о моем главном искушении, которого мне не побороть, о Вас. Помните у Нитш – «в уединении растет то, что каждый в него вносит»[126]. Так и мое чувство. Вы действительно удивительная, и я это с каждым днем узнаю все больше и больше.

Напишите мне. Присылайте новые стихи. Я ничего не пишу, и мне кажется странным, как это пишут. Пишите так: Действующая Армия, 5 кавалерийская дивизия, 5 гусарский Александрийский полк, 4 эскадрон, прапорщику Н. С. Гумилёву.

Целую ваши милые руки.

Н. Гумилёв».

16

Тихон Чурилин[127] Николаю Гумилёву.

Симферополь 11 мая 1916 года.

«Дорогой Николай Степанович!

Теперь, когда я особенно одинок, лучше всего и нужнее сказать Вам как близко мне Ваше слово о моих стихах (в 10 № Аполлона), как оно дорого. Много было рецензий, почти все доброкачественные, иногда дифирамбические, но слово сказали Вы один. По правде, я не ожидал его от Вас, хоть любил и ценил Вас, поэта. Но разве о Поэзии только сказали Вы? О летописи Тайны, т. е. то, что главное в моем творчестве.

Я желал бы встретиться с Вами, желал бы чтоб Вы написали мне, если есть, что сказать еще.

Спасибо.

Тихон Чурилин.

11. V. 1916 ночью.

Симферополь, Госпитальная, Фельдшерский п.<ереулок>, д.<ом> Маркова, кв.<артира> 8. Т. В. Чурилину.

P.S. Я хотел бы иметь от Вас Вашу книгу, где «Открытие Америки», любимое мне и “Колчан”».

17

Ольге Мочаловой.

Ялта. 8 июля 1916 года.

«Ольге Александровне Мочаловой.

Помните вечер 7 июля 1916 г. Я не пишу “прощайте”, я твердо знаю, что мы встретимся. Когда и как, Бог весть, но наверное лучше, чем в этот раз. Если Вы думаете когда-нибудь написать мне, пишите Петроград, ред. <акция> Аполлон, Разъезжая, 8.

Целую Вашу руку.

Здесь я с Городецким. Другой <фотографии> у меня не оказалось».

18

Матери Анне Ивановне Гумилёвой.

Шносс-Лембург. 2 августа 1916 года.

«Милая и дорогая мамочка, я уже вторую неделю в полку и чувствую себя совсем хорошо, кашляю мало, нервы успокаиваются.

У нас каждый день ученья, среди них есть и забавные, например парфорсная охота. Представь себе человек сорок офицеров, несущихся карьером без дороги, под гору, на гору, через лес, через пашню, и вдобавок берущих препятствия: канавы, валы, барьеры и т. д. Особенно было эффектно одно – посередине очень крутого спуска забор и за ним канава. Последний раз на нем трое перевернулись с лошадьми. Я уже два раза участвовал в этой скачке и ни разу не упал, так что даже вызвал некоторое удивленье. Слепневская вольтижировка, очевидно, мне помогла[128]. Правда, моя лошадь отлично прыгает.

Теперь уже выяснилось, что если не начнутся боевые столкновения (а на это надежды мало), я поеду на сентябрь, октябрь держать офицерские экзамены. Конечно, провалюсь, но не в том дело, отпуск все-таки будет. Так что с половины августа пиши мне на Аполлон (Разъезжая, 8). Я думаю выехать 22-го или 23-го, а езды всего сутки.

Николай Гумилёв с Сергеем Городецким

Здесь, как всегда, живу в компании и не могу писать. Даже «Гондлу» не исправляю, а следовало бы.

У нас в эскадроне новый прапорщик из вольноопределяющихся полка, очень милый. Я с ним, кажется, сойдусь, и уже сейчас мы усиленно играем в шахматы.

Завтра полковое ученье, идти придется за тридцать верст, так что всего сделаем верст семьдесят. Хорошо еще, что погода хорошая.

Пока целую тебя, милая мамочка, целуй Леву, кланяйся всем.

Твой Коля».

Еще летом 1916 года Николай Степанович начал хлопотать о допуске к сдаче экзаменов на чин корнета.

Судя по письмам и его деятельности в Петрограде, Гумилёву важнее был не очередной офицерский чин (хотя, конечно, для его самолюбия это было бы весьма приятное достижение), а возможность отдохнуть, немного поправить сильно пошатнувшееся здоровье, привести в исполнение накопившиеся за время пребывания на передовой литературные замыслы, дописать пьесу «Гондла».

17 августа приказом по полку № 240 Гумилёв был командирован в Николаевское кавалерийское училище. 19 августа прибыл в Петроград.

В сентябре-октябре поэт сдавал экзамены. За сентябрь сдал 11; затем опять попал в клинику, в «Лазарет Общества писателей» с возобновившимся процессом в легких. В октябре, на одном из четырех оставшихся экзаменов, по фортификации, провалился, как и предполагал.

25 октября возвратился в полк.

19

Ане Ахматовой.

Петроград. 1 октября 1916 года.

«Дорогая моя Анечка,

больше двух недель от тебя нет писем – забыла меня. Я скромно держу экзамены, со времени последнего письма выдержал еще три; остаются еще только четыре (из 15-ти), но среди них артиллерия – увы! Сейчас готовлю именно ее. Какие-то шансы выдержать у меня все-таки есть.

Лозинский сбрил бороду, вчера я был с ним у Шилейки – пили чай и читали Гомера. Адамович с Г. Ивановым решили устроить новый цех[129], пригласили меня. Первое заседание провалилось, второе едва будет.

Я ничего не пишу (если не считать двух рецензий для Биржи[130]), после экзаменов буду писать (говорят, мы просидим еще месяца два). Слонимская на зиму остается в Крыму, марионеток не будет.

После экзаменов попрошусь в отпуск на неделю и, если пустят, приеду к тебе. Только пустят ли? Поблагодари Андрея[131] за письмо. Он пишет, что у вас появилась тенденция меня идеализировать. Что это так вдруг.

Целую тебя, моя Анечка, кланяйся всем

твой Коля.

Verte[132]

Вексель я протестовал, не знаю, что делать дальше[133].

Адрес Е. И.[134] неизвестен».

20

Корнею Чуковскому.

Шносс-Лембург. Декабрь 1916 года.

«Дорогой Корней Иванович,

Посылаю Вам 8 глав «Мика и Луи». Остальные две, не хуже и не лучше предыдущих, вышлю в течение недели.

Пожалуйста, как только вы просмотрите поэму, напишите мне подходит ли она под Ваши требованья. Если да, то о гонораре мы окончательно сговоримся, когда я буду в городе, т. е. по моим расчетам в начале января. Какие-нибудь изменения можно будет сделать в корректуре.

Мой адрес: Действующая Армия. 5 гусарский Александрийский Ее Величества полк, 4 эскадрон, мне.

Жму вашу руку.

Ваш Н. Гумилёв».

21

Михаилу Лозинскому.

Шносс-Лембург. 15 января 1917 года.

«Дорогой Михаил Леонидович,

еще раз благодарю тебя и за милое гостеприимство, и за все хлопоты, которые я так бессовестно возложил на тебя. Но здесь, на фронте, я окончательно потерял остатки стыда и решаюсь опять обратиться к тебе. Краснею, но решаюсь…

Вот: купи мне, пожалуйста, декабрьскую «Русскую мысль» (там по слухам статья Жирмунского), Кенета Грээма «Золотой возраст» и «Дни грез» (издательство Пантелеева, собственность Литературного Фонда, склад изданий у Березовского, Колокольная, 14 (два шага от Аполлона[135])), III том Кальдерона в переводе Бальмонта и, наконец, лыжи (по приложенной записке). В последнем тебе, может быть, не откажется помочь Лариса Михайловна[136], она такая спортсменка. Позвони ей и передай от меня эту просьбу вместе с поклоном и наилучшими пожеланьями. На все расходы я вкладываю в это письмо 100 р.

Дня через два после полученья тобой этого письма в Аполлон зайдет солдат из моего эскадрона за вещами, сдачей и, если будет твоя милость, письмом.

Я живу по-прежнему: две недели воюю в окопах, две недели скучаю у коноводов. Впрочем, здесь масса самого лучшего снега, и если будут лыжи и новые книги, «клянусь Создателем, жизнь моя изменится» (цитата из Мочульского).

Целую ручки Татьяны Борисовны и жму твою.

Еще раз прости твоего бесстыдного

Н. Гумилёва

P. S. Да, еще просьба: маркиз оказался шарлатаном, никаких строф у него нет, так что ты по Cor Ardens’у[137] пришли мне схему десятка форм рондо, триолета и т. д.[138]»

О переписке Николая Гумилёва и Ларисы Рейснер следует сказать отдельно.

Они познакомились в сентябре 1916 года, когда Гумилёв сдавал экзамены на чин корнета. Знакомство было случайным в артистическом кафе «Привал комедиантов», заменившем закрытую «Бродячую собаку».

В 1916 году Лариса Рейснер была девятнадцатилетней красавицей, стремящейся проникнуть в богемно-литературный мир Петрограда. Ничто не выдавало в ней будущую пламенную революционерку. Знакомство с Николаем Гумилёвым – поэтом, героем войны, знаменитым издателем, одной из самых ярких фигур петроградской богемы, было для юной поэтессы событием огромной важности. Не говоря уж о том, что Николай Степанович умел и любил очаровывать и обольщать молодых поэтесс.

Их бурный эпистолярный роман начался уже 23 сентября с письма Николая Гумилёва. Затем последовало несколько месяцев активной переписки. Но в результате событий февраля-марта 1917 года их роман быстро (уже к лету 1917 года) сошел на нет – Лариса с головой ушла в политику.

Однако чувство к Гумилёву она сохранила до конца жизни (она умерла в 1926 году от брюшного тифа), что засвидетельствовано в ее личных документах и записанных друзьями и знакомыми высказываниях. В целом же для Гумилёва роман с Рейснер был одним из многих (в это же время он флиртовал с будущей второй супругой Анной Энгельгардт и ее подругой поэтессой Ольгой Мочаловой), а для нее стал одним из наиболее важных событий в жизни.

Лариса Рейснер

22

Лариса Рейснер Николаю Гумилёву.

Петроград. Сентябрь 1916 года.

«Милый Гафиз[139], это письмо не сентиментальность, но мне сегодня так больно, так бесконечно больно. Я никогда не видела летучих мышей, но знаю, что, если даже у них выколоты глаза, они летают и ни на что не натыкаются. Я сегодня как раз такая бедная мышь, и всюду кругом меня эти нитки, натянутые из угла в угол, которых надо бояться. Милый Гафиз, много одна, каждый день тону в стихах, в чужом творчестве, чужом опьянении. И никогда еще не хотелось мне так, как теперь, найти, наконец, свое собственное. Говорят, что Бог дает каждому в жизни крест такой длины, какой равняется длина нитки, обмотанной вокруг человеческого сердца. Если бы мое сердце померили вот сейчас, сию минуту, то Господу пришлось бы разориться на крест вроде Гаргантюа, величественный, тяжелейший. Ах, привезите с собой в следующий раз поэму, сонет, что хотите, о янычарах, о семиголовом цербере, о чем угодно, милый друг, но пусть опять ложь и фантазия украсятся всеми оттенками павлиньего пера и станут моим Мадагаскаром, экватором, эвкалиптовыми и бамбуковыми чащами, в которых человек якобы обретает простоту души и счастие бытия. О, если бы мне сейчас – стиль и слог убежденного Меланхолика, каким был Лозинский[140], и романтический чердак, и действительно верного и до смерти влюбленного друга. Человеку надо так немного, чтобы обмануть себя. Ну, будьте здоровы, моя тоска прошла. Жду Вас.

Ваша Лери»

23

Ларисе Рейснер

Петроград. 23 сентября 1916 года

«Что я прочел? Вам скучно, Лери,

И под столом лежит Сократ,

Томитесь Вы по древней вере? —

Какой отличный маскарад!

Вот я в моей каморке тесной

Над Вашим радуюсь письмом,

Как шапка Фауста прелестна

Над милым девичьим лицом.

Я был у Вас, совсем влюбленный.

Ушел, сжимаясь от тоски,

Ужасней шашки занесенной

Жест отстраняющей руки.

Но сохранил воспоминанье

О дивных и тревожных днях,

Мое пугливое мечтанье

О Ваших сладостных глазах.

Ужель опять я их увижу,

Замру от боли и любви

И к ним, сияющим, приближу

Татарские глаза мои?!

И вновь начнутся наши встречи,

Блужданья ночью наугад,

И наши озорные речи,

И острова, и Летний сад?!

Но ах, могу ль я быть не хмурым.

Могу ль сомненья подавить?

Ведь меланхолия амуром

Хорошим вряд ли может быть.

И верно день застал, серея,

Сократа снова на столе.

Зато «Эмали и Камеи»»[141]

С «Колчаном» в самой пыльной мгле.

Так Вы, похожая на кошку.

Ночному молвили: «Прощай!»

И мчит Вас в Психоневроложку[142],

Гудя и прыгая, трамвай.

Н. Гумилёв».

Автограф письма Николая Гумилёва Ларисе Рейснер от 23 сентября 1916 года

24

Ларисе Рейснер

Шносс-Лембург. 8 ноября 1916 года

«”Лера, Лера, надменная дева, ты как прежде бежишь от меня”[143]. Больше двух недель, как я уехал, а от Вас ни одного письма. Не ленитесь и не забывайте меня так скоро, я этого не заслужил. Я часто скачу по полям, крича навстречу ветру Ваше имя. Снитесь Вы мне почти каждую ночь. И скоро я начинаю писать новую пьесу, причем, если Вы не узнаете в героине себя, я навек брошу литературную деятельность.

О своей жизни я писал Вам в предыдущем письме. Перемен никаких и, кажется, так пройдет зима. Что же? У меня хорошая комната, деньщик професьональный повар. Как это у Бунина?

Вот камин затоплю, буду пить,Хорошо бы собаку купить.

Кроме шуток, пишите мне. У меня “Столп и Утвержденье истины”[144], долгие часы одиночества, предчувствие надвигающейся творческой грозы. Все это пьянит как вино и склоняет к надменности солепсиума[145]. А это так не акмеистично. Мне непременно нужно ощущать другое существованье, яркое и прекрасное. А что Вы прекрасны, в этом нет сомненья. Моя любовь только освободила меня от, увы, столь частой при нашем образе жизни слепоты.

Здесь тихо и хорошо. По-осеннему пустые поля и кое-где уже покрасневшие от мороза прутья. Знаете ли Вы эти красные зимние прутья? Для меня они олицетворенье всего самого сокровенного в природе. Трава, листья, снег – это только одежды, за которыми природа скрывает себя от нас. И только в такие дни поздней осени, когда ветер, и дождь, и грязь, когда она верит, что никто не заметит ее, она чуть приоткрывает концы своих пальцев, вот эти прекрасные прутья. И я, новый Актеон, смотрю на них с ненасытным томленьем. Лера, правда же, этот путь естественной истории бесконечно более правилен, чем путь естественной психоневрологии. У Вас красивые, ясные, честные глаза, но Вы слепая; прекрасные, юные, резвые нош и нет крыльев; сильный и изящный ум, но с каким-то странным прорывом 30 посередине. Вы – Дафна, превращенная в Лавр[146], принцесса, превращенная в статую. Но ничего! Я знаю, что на Мадагаскаре все изменится. И я уже чувствую, как в какой-нибудь теплый вечер, вечер гудящих жуков и загорающихся звезд, где-нибудь у источника в чаще красных и палисандровых деревьев, Вы мне расскажете такие чудесные вещи, о которых я только смутно догадывался в мои лучшие минуты.

До свиданья, Лери, я буду Вам писать.

О моем возвращенье я не знаю ничего, но зимой на неделю думаю вырваться. Целую Ваши милые руки.

Ваш Гафиз.

Мой адрес: Действующая Армия, 5 гусарский Александрийский полк, 4 эскадрон, прапорщику Гумилёву».

25

Лариса Рейснер Николаю Гумилёву.

Петроград. Декабрь 1916 года

«Милый Гафиз, Вы меня разоряете.

Если по Каменному дойти до самого моста, до барок и большого городового, который там зевает, то слева будет удивительная игрушечная часовня. И даже не часовня, а две каменные ладони, сложенные вместе, со стеклянными, чудесными просветами. И там не один святой Николай, а целых три. Один складной, а два сами по себе. И монах сам не знает, который влиятельнее. Поэтому свечки ставятся всем, уж заодно.

Милый Гафиз, если у Вас повар, то это уже очень хорошо, но мне трудно Вас забывать. Закопаешь все по порядку, так, что станет ровное место, и вдруг какой-нибудь пустяк, ну, мои старые духи или что-нибудь Ваше – и начинается все сначала, и в историческом порядке.

Завтра вечер поэтов в Университете, будут все Юркуны[147], которые меня не любят. Много глупых студентов, и профессора, вышедшие из линии обстрела. Вас не будет.

Милый Гафиз. Сейчас часов семь, через полчаса я могу быть на Литейном, в такой сырой, трудный, долгий день. Ну вот и довольно. С горя… <на этом письмо обрывается, следующая страница отсутствует>»

26

Лариса Рейснер Николаю Гумилёву.

Петроград. Декабрь 1916 года.

«Я не знаю, поэт, почему лунные и холодные ночи так бездонно глубоки над нашим городом. Откуда это все более бледнеющее небо и ясный, торжественный профиль старых подъездов на тихих улицах, где не ходит трамвай и нет кинематографов… Милые ночи, такие долгие, такие бессонные.

Кстати о снах. Помните, Гафиз, Ваши нападки на бабушкин сон с „щепкой“, которым чрезвычайно было уязвлено мое самолюбие.

Оказывается, бывает хуже. Представьте себе мечтателя, самого настоящего и убежденного. Он засыпает, побежденный своей возвышенной меланхолией, а также скучным сочинением какого-нибудь славного, давно усопшего любомудра. И ему снится райская музыка, да, смейтесь сколько угодно. Он наслаждается неистово, может быть плачет, вообще возносится душой. Счастлив, как во сне. Отлично. Утром мечтатель первым делом восстанавливает в своей памяти райские мелодии, только что оставившие его, вспоминает долго, озлобленно, с болью и отчаянием. И оказывается, что это было нечто более, чем тривиальное, чижик-пыжик, какой-нибудь дурной и навязчивый мотивчик, я это называю – кларнет-о-пистон. О, посрамление! Ангелы в раю, очень музыкальные от природы, смеются, как галки на заборе, и не могут успокоиться.

Гафиз, это очень печальное происшествие. Пожалейте обо мне, надо мной посмеялись.

Лери.

P. S. Ваш угодник очень разорителен, всегда в нескольких видах и еще складной, с цветами и большим полотенцем»

27

Ларисе Рейснер.

Шносс-Лембург. 8 декабря 1916 года.

«Лери моя,

приехав в полк, я нашел оба Ваши письма. Какая Вы милая в них. Читая их, я вдруг остро понял, что Вы мне однажды сказали, – что я слишком мало беру от Вас. Действительно, это непростительное мальчишество с моей стороны разбирать с Вами проклятые вопросы. Я даже не хочу обращать Вас. Вы годитесь на бесконечно лучшее. И в моей голове уже складывается план книги, которую я мысленно напишу только для Вас. Ее заглавие будет огромными красными, как зимнее солнце, буквами: “Лери и любовь”. А главы будут такие: “Лери и снег”, “Лери и персидская лирика”, “Лери и мой детский сон об орле”. На все, что я знаю и люблю, я хочу посмотреть, как сквозь цветное стекло, через Вашу душу, потому что она действительно имеет свой особый цвет, еще не воспринимаемый людьми (как древними не был воспринимаем синий цвет). И я томлюсь, как автор, которому мешают приступить к уже обдуманному произведению. Я помню все Ваши слова, все интонации, все движения, но мне мало, мало, мало, мне хочется еще. Я не очень верю в переселенье душ, но мне кажется, что в прежних своих переживаниях Вы всегда были похищаемой, Еленой Спартанской, Анжеликой из Неистового Роланда и т. д. Так мне хочется Вас увезти. Я написал Вам сумасшедшее письмо, это оттого, что я Вас люблю.

Вспомните, Вы мне обещали прислать Вашу карточку. Не знаю только, дождусь ли я ее, пожалуй, прежде удеру в город пересчитывать столбы на решетке Летнего сада. Пишите мне, целующему Ваши милые, милые руки.

Ваш Гафиз»

28

Ларисе Рейснер.

Новый Беверсгоф. 15 января 1917 года.

«Леричка моя,

Вы, конечно, браните меня, я пишу Вам первый раз после отъезда, а от Вас получил уже два прелестных письма. Но в первый же день приезда я очутился в окопах, стрелял в немцев из пулемета, они стреляли в меня, и так прошли две недели. Из окопов писать может только графоман, настолько все там не напоминает окопа: стульев нет, с потолка течет, на столе сидит несколько огромных крыс, которые сердито ворчат, если к ним подходишь. И я целые дни валялся в снегу, смотрел на звезды и, мысленно проводя между ними линии, рисовал себе Ваше лицо, смотрящее на меня с небес. Это восхитительное занятье, Вы как-нибудь попробуйте.

Теперь я временно в полуприличной обстановке и хожу на аршин от земли. Дело в том, что заказанная Вами мне пьеса (о Кортесе и Мексике) с каждым часом вырисовывается передо мной ясней и ясней[148]. Сквозь «магический кристалл» (помните, у Пушкина) я вижу до мучительности яркие картины, слышу запахи, голоса. Иногда я даже вскакиваю, как собака, увидевшая взволновавший ее сон. Она была бы чудесна, моя пьеса, если бы я был более искусным техником. Как я жалею теперь о бесплодно потраченных годах, когда, подчиняясь внушеньям невежественных критиков, я искал в поэзии какой-то задушевности и теплоты, а не упражнялся в писаньи рондо, ронделей, лэ, вирелэ и пр.

Что из того, что в этом я немного искуснее моих сверстников. Искусство Теодора де Банвиля и то оказалось бы малым для моей задачи.

Придется действовать по-кавалерийски, дерзкой удалью и верить, как на войне, в свое гусарское счастье. И все-таки я счастлив, потому что к радости творчества у меня примешивается сознанье, что без моей любви к Вам я и отдаленно не мог бы надеяться написать такую вещь.

Теперь, Леричка, просьбы и просьбы: от нашего эскадрона приехал в город на два дня солдат, если у Вас уже есть русский Прескотт[149], пришлите его мне. Кроме того я прошу Михаила Леонидовича купить мне лыжи и как на специалиста по лыжным делам указываю на Вас. Он Вам наверное позвонит, помогите ему. Письмо ко мне и миниатюру Чехонина[150] (если она готова) можно послать с тем же солдатом. А где найти солдата, Вы узнаете, позвонив Мих. <аилу> Леонид. <овичу>.

Целую без конца Ваши милые, милые ручки.

Ваш Гафиз»

Воспоминания сослуживцев Николая Гумилёва

Янишевский Юрий Владимирович(9 апреля 1893–17 мая 1968)

Ротмистр, сослуживец Гумилёва по лейб-гвардии Уланскому Ее Величества полку.

Окончил 1-ю гимназию в Санкт-Петербурге, Санкт-Петербургский университет, сдал офицерский экзамен в 1914. Поручик 1-го запасного кавалерийского полка. Ротмистр 5-го гусарского Александрийского полка. В белых войсках Северного фронта с 24 декабря 1918 во 2-м пехотном Мурманском полку, в октябре 1919 – марте 1920 в штабе 5-й Северной стрелковой бригады и на 1-м бронепоезде. Орден св. Станислава 2-й ст. В эмиграции. Служил в Русском корпусе.

Имя Янишевского, как вольноопределяющегося 6-го эскадрона, неоднократно упоминается в документах Уланского полка.

В воспоминаниях есть две неточности.

Первая – в фамилии командира. Командиром 6-го эскадрона был Лев Александрович Бобышко.

Николай Гумилёв. Рисунок Натальи Гончаровой. 1917 год

Вторая относительно «стеклянного глаза». Никакого стеклянного глаза у Николая Гумилёва не было. Но он с раннего детства из-за травмы (нянька уронила малыша на острый стеклянный осколок) страдал астигматизмом и косоглазием. Так что визуально такое впечатление создаться могло. Недаром, в некоторых воспоминаниях о Гумилёве его называют «разноглазым».

«С удовольствием сообщу… все, что запомнилось мне о совместной моей службе с Н. С. Гумилёвым в полку Улан Ее Величества.

Оба мы одновременно приехали в Кречевицы (Новгородской губернии) в Гвардейский Запасный полк и были зачислены в маршевый эскадрон лейб-гвардии Уланского Ее Величества полка. Там вся восьмидневная подготовка состояла лишь в стрельбе, отдании чести и езде. На последней больше 60 % провалилось и было отправлено в пехоту, а на стрельбе и Гумилёв, и я одинаково выбили лучшие и были на первом месте. Стрелком он оказался очень хорошим, хотя, имея правый глаз стеклянным, стрелял с левого плеча. Спали мы с ним на одной, двухэтажной койке, и по вечерам он постоянно рассказывал мне о двух своих африканских экспедициях4. При этом наш взводный унтер-офицер постоянно вертелся около нас, видимо заинтересованный рассказами Гумилёва об охоте на львов и прочих африканских зверюшек. Он же оказался потом причиной немалого моего смущения. Когда наш эскадрон прибыл на фронт, в Олиту, где уланы в это время стояли на отдыхе, на следующий день нам, новоприбывшим, была сделана проверка в стрельбе. Лежа, 500 шагов, грудная мишень. Мой взводный, из Кречевиц, попал вместе со мной в эскадрон № 6 и находился вместе с нами. Гумилёв, если не ошибаюсь, назначен был в эскадрон № 3. Я всадил на мишени в черный круг все пять пуль. Командир эскадрона, тогда ротмистр, теперь генерал Бобошко, удивленно спросил: “Где это вы научились стрелять?” Не успел я и ответить, как подскочил тут же стоявший унтер-офицер: “Так что, ваше высокоблагородие, разрешите доложить: вольноопределяющийся – они охотник на львов…”. Бобошко еще шире раскрыл глаза. “Молодец…” – “Рад стараться…”.

Гумилёв был на редкость спокойного характера, почти флегматик, спокойно храбрый и в боях заработал два креста. Был он очень хороший рассказчик, и слушать его, много повидавшего в своих путешествиях, было очень интересно. И особенно мне – у нас обоих была любовь к природе и к скитаниям. И это нас быстро сдружило. Когда я ему рассказал о бродяжничествах на лодке, пешком и на велосипеде, он сказал: “Такой человек мне нужен; когда кончится война, едем на два года на Мадагаскар…”[151]. Сам понимаешь, как по душе мне было его предложение. Увы! все это оказалось лишь мечтами…».

Опубликовано в журнале «Часовой»[152]. 1968, № 505.

Воспоминания о службе в лейб-гвардии уланском Ея Величества полку

К сожалению, известные на сегодняшний день свидетельства сослуживцев Николая Гумилёва очень немногочисленны, отрывочны и практически все записаны через много лет после событий в эмигрантских кругах.

Это связано с официальной позицией советской власти по вычеркиванию имени Гумилёва из истории литературы и отмежевания от «империалистической войны» и ее участников. Соответственно, в СССР собирать сведения о военной службе поэта было невозможно, как и искать его сослуживцев.

Все представленные здесь воспоминания опубликованы в разные годы в эмигрантской прессе, в которой публикации произведений Гумилёва, воспоминаний о нем, исследований и критики его творчества не прекращались вплоть до снятия в СССР запрета на его имя.

Н. Добрышин

Моя встреча с Н. С. Гумилёвым

Никакими сведениями о дальнейшей судьбе Н. Добрышина мы на сегодняшний день не располагаем.

Несколько примечаний к тексту.

Утверждение о контузии, полученной Гумилёвым в самом начале войны, ошибочно. В госпиталь он попал из-за воспаления почек, полученного после переохлаждения и сильнейшей простуды, полученных в феврале 1915 года.

Утверждение автора об особом благоволении к Гумилёву императрицы тоже не основано на реальных фактах. Действительно, императрица с дочерями служили медсестрами во время войны и по службе несколько раз пересекались с находящимся на излечении Гумилёвым. У Николая Степановича есть стихотворение, посвященное Великой Княжне Анастасии, где он вспоминает об этих встречах. В Царскосельский же госпиталь он попал потому, что жил в Царском Селе. И на время долгого лечения его определили туда, где он мог как можно чаще общаться с семьей.

Офицерский чин Гумилёв получил согласно существующему в армии порядку после окончания школы прапорщиков в марте 1916 года. Так что специального вмешательства государыни не понадобилось.

Именно после окончания школы, не по настоянию императрицы, а согласно существующей практике и установленному порядку, Гумилёв был переведен в другой полк. То, что он снова оказался кавалерийским лейб-гвардейским – закономерно. А то, что его шефом опять оказалась Александра Федоровна, вполне объяснимо. В Лейб-Гвардии было не так много полков легкой кавалерии. Гусарский был наиболее близким по военному профилю полком к полку уланскому. А переучивать улана на драгуна либо переводить его в тяжелую кавалерию, что тоже требовало дополнительного обучения и дополнительных расходов на экипировку, не было никакого смысла.

Экзамены при Николаевском кавалерийском училище Гумилёв сдавал на чин корнета, которого не получил.

«Гумилёв пошел на войну 1914–1917 гг. добровольцем и служил вольноопределяющимся Лейб-Уланского ее величества государыни императрицы Александры Феодоровны полка, в котором отношение к вольноопределяющимся было крайне суровым: они жили вместе с солдатами, питались из общего котла, спали на соломе и часто вповалку на земле.

Гумилёв все это знал до зачисления в полк и знал также, что в полках Первой гвардейской кавалерийской дивизии (Кавалергарды, Лейб-Гвардии Конный полк и Кирасиры) отношение было более гуманным. Тем не менее, он пошел в наш Лейб-Уланский, в рядах которого я тоже служил обер-офицером, произведенным в офицеры из Пажеского корпуса весной 1915 года. В то время Гумилёв уже имел унтер-офицерские нашивки на погонах и солдатский Георгиевский крест четвертой степени.

Служили мы с Гумилёвым в разных эскадронах – он в первом эскадроне ее величества, а я во втором. Первый раз показал мне Гумилёва кто-то из офицеров, когда первый эскадрон обходил в конном строю наш спешившийся эскадрон. Мы вели бой со спешившейся германской кавалерией в лесной болотистой местности. Своей невзрачной внешностью Гумилёв резко выделялся среди наших стройных рослых унтер-офицеров. Позже я убедился, что он был исключительно мужественным и решительным человеком с некоторой, впрочем, склонностью к авантюризму.

Офицеры первого эскадрона мало интересовались поэтическим дарованием Гумилёва, и я не помню, чтобы они приглашали его в свою среду. В нашем же, втором, эскадроне старший офицер Н. Скалон – человек незаурядной эрудиции, чрезвычайно ценил Гумилёва как поэта и неоднократно приглашал его “выпить с нами стакан вина”. Мы все с огромным интересом и вниманием слушали его стихи и пояснения. Таким образом, по почину Скалона, между нами создалась некоторая близость. В ту пору Гумилёв был еще женат на Анне Ахматовой (А. Горенко), и я помню, он читал нам также и ее стихи.

В самом начале войны Гумилёв, в результате контузии, лежал в Царскосельском госпитале, где императрица Александра Феодоровна была старшей хирургической сестрой, работавшей под руководством хирурга кн. Гедройц. Нет сомнения, что императрица особенно благоволила и покровительствовала Гумилёву, которого очень ценила как поэта.

Во второй половине войны Гумилёв был командирован в Петроград держать при Николаевском кавалерийском училище экзамен для производства в офицеры. Каково же было наше изумление, когда мы узнали, что на этом экзамене, который не мог быть в военное время трудным, Гумилёв провалился. Тем не менее, по настоянию государыни Александры Феодоровны, Гумилёв был произведен в офицеры и зачислен в Пятый гусарский Александрийский полк, шефом которого была императрица. Гумилёв недолго оставался александрийским гусаром. Поскольку злосчастная война кончалась, связь наша с Гумилёвым оборвалась».

Опубликовано в газете «Новое русское слово»[153] 30 мая 1969 года.

Анатолий Вульфиус[154]

Русский конквистадор. Воспоминания о поэте Гумилёве

«Гумилёв учился в Царскосельской гимназии в одном классе с моим братом, и я совсем ясно помню время его литературных начинаний.

Почти каждую субботу в доме моих родителей собиралась молодежь: подруги сестер по гимназии, товарищи брата, и я приезжал из корпуса. В одну из таких «суббот» брат привел Гумилёва, которого почти все присутствовавшие уже знали: он был в моде, всюду бывал, стихи его в рукописях ходили по рукам. Когда он вошел, прекратились игры и все бросились к нему. – Николай Степанович, что нового написали? Прочитайте…

Гумилёв тогда был в шестом классе, но вид имел восьмиклассника, держался очень прямо, говорил медленно, с расстановкой и голос имел совсем особенный. Он не ждал, чтобы его долго упрашивали, и без всякого жеманства начал декламировать: – Я конквистадор в панцире железном…

<…>

Прошло много лет.

Поздно вечером я шел с разъездом гвардейских драгун по шоссе. Мы вели лошадей, едва передвигавших ноги, в поводу. После стычки с арьергардными частями отходившей на запад немецкой пехоты мы шли на бивак. Разрозненные части дивизии собирались на шоссе, отыскивая свои полки, эскадроны. Ко мне подскакала группа гвардейских улан. – Ваше высокоблагородие, – обратился один из них. – Нашего полка не видели?

Сразу по голосу, я повторяю, совсем особенному, я узнал Гумилёва. – Я конквистадор в панцире железном, – ответил я ему.

Он меня узнал. Подъехал ближе. – Уланы в авангарде, догнать будет трудно, присоединяйтесь к моему разъезду, отдохните, – посоветовал я ему. – У меня донесение к командиру полка, – ответил мне Гумилёв. – Ну, тогда шпоры кобыле, – ответил я.

И поэт-улан, взяв под козырек, немного пригнувшись к шее рыжей полукровки, двинулся со своими товарищами размашистою рысью в темноту».

Опубликовано в газете «Слово»[155] 9 мая 1926 года.

Воспоминания о службе в 5-м Александрийском гусарском полку

Поручик В. А. Карамзин

Поручик В. А. Карамзин, служил с марта 1916 г. при штабе 5-й кавалерийской дивизии. Его воспоминания были записаны в 1937 году. При публикации их автор назван штаб-ротмистром.

Никакими другими сведениями о нем мы не располагаем.

Большая часть его воспоминаний относится к 12 апреля 1916 года, когда прапорщик Гумилёв, видимо, впервые на новом месте службы был дежурным по полку.

5-й гусарский Александрийский полк входил в состав 5-й кавалерийской дивизии, командовал которой генерал-лейтенант Скоропадский.

Воспоминания В. Карамзина почти полностью подтверждаются обнаруженными в РГВИА документами. Их встреча произошла на балконе фольварка Рандоль 12 апреля 1916 года. Ошибся Карамзин лишь в дате передачи эскадрона Радецким.

В приказе № 106 от 12 апреля было сказано:

«§ 2. Предписываю Подполковнику Радецкому сдать, а ротмистру Мелик-Шахназарову принять 4-й эскадрон на законном основании и о сдаче и приеме донести».

16 апреля ротмистр Мелик-Шахназаров вступил в командование 4-м эскадроном:

«Приказ № 110. Командир 4 эскадрона Подполковник Радецкий и ротмистр Мелик-Шахназаров рапортовали от 15 сего апреля за №№ 38 и 7 донесения: первый о сдаче, а последний о приеме 4 эскадрона во всем на законном основании. Означенные перемены внести в послужные списки названных штаб и обер-офицеров».

1 мая 1916 г. Радецкий отбыл в отпуск, а накануне, 30 апреля, состоялись его проводы, о которых вспоминает В. Карамзин.

«Когда прибыл в полк прапорщик Гумилёв, я точно не помню… Помню, как весной 1916 года я прибыл по делам службы в штаб полка, расквартированный в прекрасном помещичьем доме. Названия усадьбы не помню, но это та самая усадьба, где мы встречали Пасху с генералом Скоропадским и откуда полк выступил на смотр генерала Куропаткина.

… На обширном балконе меня встретил совсем мне незнакомый дежурный по полку офицер и тотчас же мне явился. «Прапорщик Гумилёв», – услышал я среди других слов явки и понял, с кем имею дело.

Командир полка был занят, и мне пришлось ждать, пока он освободится. Я присел на балконе и стал наблюдать за прохаживающимся по балкону Гумилёвым. Должен сказать, что уродлив он был очень. Лицо как бы отекшее, с сливообразным носом и довольно резкими морщинами под глазами. Фигура тоже очень невыигрышная: свислые плечи, очень низкая талия, малый рост и особенно короткие ноги. При этом вся фигура его выражала чувство собственного достоинства. Он ходил маленькими, но редкими шагами, плавно, как верблюд, покачивая на ходу головой…

… Я начал с ним разговор и быстро перевел его на поэзию, в которой, кстати сказать, я мало что понимал. – А вот, скажите, пожалуйста, правда ли это, или мне так кажется, что наше время бедно значительными поэтами? – начал я. – Вот, если мы будем говорить военным языком, то мне кажется, что генералов среди теперешних поэтов нет. – Ну нет, почему так? – заговорил с расстановкой Гумилёв. – Блок вполне генерал-майора вытянет. – Ну а Бальмонт в каких чинах, по-вашему, будет? – Ради его больших трудов ему штабс-капитана дать можно. – Мне думается, что лучшие поэты перекомбинировали уже все возможные рифмы, – сказал я, – и остальным приходится повторять старые комбинации. – Да, обычно это так, но бывают и теперь открытия новых рифм, хотя и очень редко. Вот и мне удалось найти шесть новых рифм, прежде ни у кого не встречавшихся.

На этом наш разговор о поэзии и поэтах прервался, так как меня позвали к командиру полка…

При встрече с командиром четвертого эскадрона, подполковником А. Е. фон Радецким, я его спросил: «Ну, как Гумилёв у тебя поживает?» На что Аксель, со свойственной ему краткостью, ответил: «Да-да, ничего. Хороший офицер и, знаешь, парень хороший». А эта прибавка в словах добрейшего Радецкого была высшей похвалой.

Под осень 1916 года подполковник фон Радецкий сдавал свой четвертый эскадрон ротмистру Мелик-Шахназарову. Был и я у них в эскадроне на торжественном обеде по этому случаю. Во время обеда вдруг раздалось постукивание ножа о край тарелки и медленно поднялся Гумилёв. Размеренным тоном, без всяких выкриков, начал он свое стихотворение, написанное к этому торжеству. К сожалению, память не сохранила мне из него ничего. Помню только, что в нем были такие слова: «Полковника Радецкого мы песнею прославим…» Стихотворение было длинное и было написано мастерски. Все были от него в восторге. Гумилёв важно опустился на свое место и так же размеренно продолжал свое участие в пиршестве. Все, что ни делал Гумилёв – он как бы священнодействовал.

Куда и как именно отбыл из полка Гумилёв, я тоже не знаю. Очень жаль, что мне мало пришлось с ним беседовать, но ведь тогда он для всех нас, однополчан, был только поэтом. Теперь же, после мужественной и славной кончины, он встал перед нами во весь свой духовный рост, и мы счастливы, что он был в рядах нашего славного полка…».

Опубликованы в 4 томе Собрания сочинений Николая Гумилёва,

изданного в Вашингтоне в 1962–1968 годах.

Командир эскадрона Ея Величества ротмистр Сергей Топорков

Воспоминания С. Топоркова относятся в основном к первому месяцу службу Гумилёва в гусарском полку. Также были записаны в 1937 году.

Относительно упоминаемого в них рисунка, надо заметить, что принадлежит он не Гумилёву (который, к слову, рисовал неплохо), а художнице Наталье Гончаровой, с которой поэт познакомился в ходе дальнейшей службы летом 1917 года в Париже и состоял в тесных дружеских отношениях, как и с ее мужем художником Михаилом Ларионовым. У них есть целая серия графических и акварельных портретов Николая Степановича, был, видимо, и упомянутый Топорковым. Но, к сожалению, не сохранился. Репродукция же в газете очень плохого качества.

«… Н. С. Гумилёв, в чине прапорщика полка, прибыл к нам весной 1916 года, когда полк занимал позиции на реке Двине, в районе фольварка Рандоль. Украшенный солдатским Георгиевским крестом, полученным им в Уланском Ее Величества полку в бытность вольноопределяющимся, он сразу расположил к себе своих сверстников. Небольшого роста, я бы сказал непропорционально сложенный, медлительный в движениях, он казался всем нам вначале человеком сумрачным, необщительным и застенчивым. К сожалению, разница в возрасте, в чинах и служба в разных эскадронах, стоявших разбросанно, не дали мне возможности ближе узнать Гумилёва, но он всегда обращал на себя внимание своим воспитанием, деликатностью, безупречной исполнительностью и скромностью. Его лицо не было красиво или заметно: большая голова, большой мясистый нос и нижняя губа, несколько вытянутая вперед, что старило его лицо. Говорил он всегда тихо, медленно и протяжно.

Так как в описываемый период поэтическим экстазом были заражены не только некоторые офицеры, но и гусары, то мало кто придавал значение тому, что Гумилёв поэт; да кроме того, больше увлекались стихами военного содержания. Командир полка, полковник А. Н. Коленкин, человек глубоко образованный и просвещенный, всегда говорил нам, что поэзия Гумилёва незаурядная, и каждый раз на товарищеских обедах и пирушках просил Гумилёва декламировать свои стихи, всегда был от них в восторге, и Гумилёв всегда исполнял эти просьбы с удовольствием, но признаюсь, многие подсмеивались над его манерой чтения стихов. Я помню, он читал чаще стихи об Абиссинии, и это особенно нравилось Коленкину. Среди же молодых корнетов были разговоры о том, что в Абиссинии он женился на чернокожей туземке и был с нею счастлив, но насколько это верно – не знаю.

Всегда молчаливый, он загорался, когда начинался разговор о литературе и с большим вниманием относился ко всем любившим писать стихи. Много у него было экспромтов, стихотворений и песен, посвященных полку и войне. С гордостью носил Гумилёв полковой нагрудный знак и чтил традиции полка. В № 144 газеты «Россия и Славянство» от 29 августа 1931 г. помещена репродукция рисунка Гумилёва, на которой он изображен сидящим на фантастическом орудии под эскадронным значком 4-го эскадрона, в котором он служил.

Когда при кавалерийских дивизиях стали формировать пешие стрелковые дивизионы, то Гумилёв вместе с другими был назначен в стрелковый дивизион, которым командовал подполковник М. М. Хондзынский. В этом дивизионе Гумилёв продолжал службу, сохраняя постоянную связь с полком».

Тот же ротмистр Топорков записал рассказ полковника А. В. Посажного:

«В 1916 году, когда Александрийский Гусарский полк стоял в окопах на Двине, штаб-ротмистру Посажному пришлось в течение почти двух месяцев жить в одной с Гумилёвым хате. Однажды, идя в расположение 4-го эскадрона по открытому месту, штаб-ротмистры Шахназаров и Посажной и прапорщик Гумилёв были неожиданно обстреляны с другого берега Двины немецким пулеметом. Шахназаров и Посажной быстро спрыгнули в окоп. Гумилёв же нарочно остался на открытом месте и стал зажигать папироску, бравируя своим спокойствием. Закурив папироску, он затем тоже спрыгнул с опасного места в окоп, где командующий эскадроном Шахназаров сильно разнес его за ненужную в подобной обстановке храбрость – стоять без цели на открытом месте под неприятельскими пулями».

Опубликованы в 4 томе Собрания сочинений Николая Гумилёва,

изданного в Вашингтоне в 1962–1968 годах.

Николай Гумилёв. Рисунок Михаила Ларионова. 1917 год

Публикации в прессе о поэтических вечерах в «Бродячей собаке»

Вечера состоялись в конце декабря 1914 – январе 1915 годов

1

«Затем вошел молодой доброволец – поэт, недавно приехавший с войны. Вскоре он прочитал стихотворение, написанное на поле боя. Оно было совсем неплохим. «Я чувствую, я не могу умереть», – такова была основная мысль, – «Я чувствую, сердце моей страны бьется в моей груди. Я ее олицетворение, и я не могу умереть». Я побеседовал с ним потом. «Вы думаете, все это вселяет ужас?» – сказал он. – «Нет, война – это радость». «Более жутко, чем Петроград», – сказал я – «ничего быть не может». «Тогда вы должны поехать со мной, завтра вечером».

К. Бехгофер. «The New Age».

13 января 1915 года

2

«Вечер поэтов 27 января был своего рода „большим днем“ в „Бродячей собаке“. Публики собралось столько, сколько может вместить этот подвал, и даже немного больше. Чтение стихов, начавшееся, к сожалению, слишком поздно, доставило слушателям большое удовольствие.

Интерес сосредоточился, главным образом, на Н. Гумилёве. Талантливый молодой поэт, как известно, пошел на войну добровольцем, участвовал в сражениях, награжден Георгием и приехал в Петроград на короткое время. Переживания поэта-солдата, интеллигента с тонкой психикой и широким кругозором, запечатленные в красивых, ярких стихах, волнуют и очаровывают.

Бледной, надуманной и ненужной представляется вся „военная поэзия“ современных поэтов, в своем кабинете воспевающих войну, – рядом с этими стихами, написанными в окопах, пережитыми непосредственно, созревшими под свистом пуль. И когда поэт-солдат в прекрасных стихах изумляется „поистине прекрасному и светлому“ явлению войны и спрашивает: „как могли мы жить до сих пор без этих ярких переживаний“, или когда он рассказывает, как переплетаются в его сознании прошлое с настоящим, гром орудий с музыкой Энери, жужжание пуль с танцами Карсавиной – это волнует, веришь этому и приближаешься к пониманию небывалого и непонятного <…> После стихов танцевали, пели, оживленно разговаривали. Присутствовавшему на вечере офицеру с четырьмя Георгиями на груди устроили дружную и бурную овацию».

Ю. В-н. «Петербургский курьер».

28 января 1915 года

3

«…На днях в „Бродячей собаке“ был „Вечер поэтов“. Кроме Тэффи из „заслуженных“ не было никого. Была молодежь во главе с талантливым Н. Гумилёвым… Гумилёва здесь любят. Он был на войне, и война навеяла на него прекрасные звуки. В солдатской рубашке с крестиком, молодой, безусый, он имел тут наибольший успех…»

А. Измайлов. «Биржевые ведомости».

30 января 1915 года

Афиша поэтического вечера в кабаре «Бродячая собака» с участием Николая Гумилёва. Вечер состоялся 27 ноября 1914 года

Военные стихи Николая Гумилёва

Татьяна Альбрехт

Об отношении Николая Гумилёва к войне и военной теме в его творчестве

В заметке Ю. В-н о поэтическом вечере в «Бродячей собаке» очень точно подмечено кардинальное отличие стихов, написанных поэтом – непосредственным участником войны и кабинетных сочинителей, знающих о войне по газетам, но смело изливающих свои восторги, лозунги и призывы в шаблонно-пафосных сочинениях.

Очень умно и тонко подмечено. Существует распространенный стереотип о Гумилёве, как о «певце войны», особенно культивируемый, разумеется в обличительном ключе, в 30-е годы ХХ века. С переменой идеологического ветра обличение превратилось в восторженность, но стереотип до сих пор жив и прочно занимает место в умах многих вскользь знающих творчество Николая Степановича читателей.

На самом деле всё обстоит совсем не так. Стоит подумать и посчитать, внимательно просмотреть сборники – и приходишь к пониманию, что у Гумилёва на порядок меньше военных, тем более, военно-патриотических стихов, чем у его собратьев по перу, которые и на сотню километров ни разу не приближались к передовой.

По сути, именно к военным стихам Николая Степановича можно отнести «Солнце духа», «Война», «Наступление», «Второй год», «Священные плывут и тают ночи», «Рабочий» «Новорожденному», «Рай», «Смерть», если, конечно, не считать шуток вроде «Мадригала полковой даме», посвящений и стихов, написанных в период тяжелой болезни весной 1915 года – «Сестре милосердия» и «Ответ сестры милосердия».

Остальные стихи этого периода к войне имеют отношение опосредованное, в них война, скорее, является философской категорией или фоном. Да и впоследствии, уже в советском Петрограде Гумилёв возвращается к военной теме только в виде воспоминаний, например, в «Памяти», новом варианте «Пятистопных ямбов».

Если вспомнить вал военно-патриотических виршей, захлестнувших печать и салоны в 1914 – первой половине 1915 годов, целые циклы стихов, то патриотических, то философских, то гневно-обличительных, которыми отметился едва ли не каждый из собратьев Гумилёва по перу, этот диссонанс становится еще явственнее.

Сам Николай Степанович в письмах к жене с фронта часто говорит о том, что творить на передовой практически невозможно – нет времени и элементарных условий. Ведь даже записи в свой дневник, легший в основу «Записок кавалериста», Гумилёв часто вносил несколько дней, а то и неделю спустя после описываемых событий, т. к. не редко случались периоды, заполненные беспрерывными разъездами и боями, с короткими паузами на беспокойный сон.

Но основная причина, думаю, не в этом. У Гумилёва не было внутренней необходимости писать о войне много, тем более, писать восторженно и казенно.

Кроме «Наступления», написанного, скорее, по впечатлениям от рассказов участников августовского наступления в Восточную Пруссию, а не основанного на собственном, к тому моменту еще мизерном опыте, во всех остальных военных стихах Николая Степановича отсутствует шаблонный пафос и штампы. А стихотворение «Второй год» показывает, насколько изменилось отношение поэта к войне за два года на передовой.

Николай Степанович пошел на фронт, во-первых, из приверженности, если воспользоваться выражением Куприна, старомодным предрассудкам, то есть, полагал, что это – его долг, а во-вторых, потому что это была очередная поверка себя на прочность, новый этап на пути наибольшего сопротивления. Ведь существовала справка, выданная Гумилёву медицинской комиссией военного присутствия[156] в 1907 году о том, что он «совершенно неспособен» к военной службе. И хоть к началу Первой мировой за его плечами были опасные африканские экспедиции, в которых он уже доказал самому себе и всем, что не слабак и не кабинетный фантазер, но эта справка, разумеется, не была им забыта. Так что, как только представилась возможность, Гумилёв решил доказать, что способен.

Слова про «три заслуги» из письма к Михаилу Лозинскому от 2 января 1915 года цитировались многократно, по делу и без. А вот на начало письма мало кто обращает внимания. К сожалению, письмо Лозинского, на которое отвечает Гумилёв, не сохранилось. Только догадываться можно о его содержании. Но из ответа Николая Степановича явно следует, что Михаил Леонидович позволил себе какую-нибудь восторженно-выспренную характеристику Гумилёва, которая так его задела. Не будем сейчас разбирать самокритику Гумилёва о стихах и его горькие фразы о нежелании слушать его рассказы об Африке. Замечу только, что африканские экспедиции Николай Степанович ставит выше своих военных заслуг, хотя бы потому, что на войне он – один из многих и лишен возможности принимать решения, что для него с его характером было очень непросто, а в Африке он был едва ли не единственным и открывал для России и Европы неизведанную землю, которая оказалась никому не нужна, как новый день, подаренный людям бароном Мюнхгаузеном Григория Горина.

Конечно, в первый период службы в восприятии войны у Гумилёва есть определенный романтизм, вообще ему свойственный, есть жажда скорой победы, триумфального марша по Берлину. Тем не менее, война осознается им, как суровая необходимость и трудная работа. Не даром, он говорит об ассенизации Европы. И уж тем более, нет в его отношении к противнику ни капли пренебрежения, ненависти. Ни йоты шовинизма, чем грешили тогда и пресса, и обыватели.

Для Гумилёва враг был врагом, пока мог оказывать сопротивление. В него стреляли – он стрелял в ответ, на него налетали с саблей – он выхватывал шашку, от них уходили – он шел в разведку, чтобы выяснить местоположение неприятеля. Но Николай Степанович уважал врага и считал, что это правильно. В принципе, он абсолютно прав – унижая противника, ты унижаешь себя. И Гумилёв – человек чести – прекрасно это знал. Более того, для него, в отличие от многих, враг не был a priopi порочным, злым, способным на всякие зверства. Когда его спрашивали, видел ли он зверства немцев, Гумилёв отвечал: «только в гимназии», имея в виду своего учителя немецкого языка Фидлера, немца по крови.

Это рыцарское отношение к врагу, уверенность, что и на войне есть правила, есть место чести и милосердию, сегодня, после всех ужасов Второй мировой, когда люди в буквальном смысле теряли человеческий облик и доходили до немыслимых пределов кровожадности и подлости, кажется очень наивным. Да и на фронтах Первой мировой, конечно, не все было так красиво и благородно.

Но в данном случае важно именно личное понимание войны Гумилёвым. Если бы в его представлении война не была делом тяжелым, горьким, но благородным и чистым, он никогда бы не пошел на фронт, равно, как если бы думал, что ему придется хоть как-то запятнать себя.

Но Николай Степанович был уверен, что делает благородное нужное дело, и делал его честно, как и все в жизни. И писал о нем честно, выдавая читателю лишь те векселя, по которым мог расплатиться лично. Поэтому он и не позволяет себе в военных стихах говорить от имени страны, народа, еще кого-то, что-то предрекать, кого-то обличать или прославлять. Он говорит за себя, рассказывает о том, что пережил, видел, прочувствовал сам. Именно поэтому военные стихи Гумилёва настолько отличаются от стихов его собратьев, всех кабинетных размышлений, восторженных или гневно-обличительных строк. И поэтому же Гумилёв не писал о войне специально. Он жил на ней, работал, а при первой же возможности занимался тем, что любил более всего на свете – творчеством.

Когда читаешь его «Колчан», в котором военные стихи рассыпаны, как жемчужины, среди других – из довоенной жизни, африканских экспедиций, и вспоминаешь, что книга была издана в 1916 году, в разгар войны, еще яснее понимаешь это поразительное отношение к повседневности войны, в котором опять проявляется свойство Гумилёва не вступать в перебранки с историей и не жаловаться, а спокойно и смело принимать действительность во всех ее появлениях.

То, что к 1917 году отношение Гумилёва к войне претерпело значительные изменения – факт. Былое воодушевление сменилось привычкой, превращавшей военную романтику в рутину, и, конечно же, разочарованием, потому что наши краткие спорадические успехи сменялись поражениями и отступлениями, а так называемая позиционная война выражалась для нижних чинов и младших офицеров в бесконечном сидении в окопах, перестрелках, неделях бездействия и выполнении всякой скучной и нудной работы, вроде заготовки фуража.

Ну и просчетов командования «тупых приказов» мог не видеть и не замечать действительно только слепой. Гумилёв же не был ни слепым, ни наивным.

Конечно, накапливалась усталость, да и тяжелая простуда, полученная в феврале 1915 и недолеченная, периодически возобновлялась в холоде и неуюте передовой.

Вспомним фрагмент из воспоминаний Георгия Иванова:

«Только раз я почувствовал, что на войне Гумилёву было не так уж и весело и приятно, как он хотел показать. Мы засиделись где-то ночью, поездов в Царское больше не было, и я увез Гумилёва к себе.

– Славная у тебя комната, – сказал он мне, прощаясь утром. – У меня в Париже была вроде этой. Вот бы и мне пожить так, а то все окопы да окопы. Устал я немножко».

Иванов не указал даты, но это, конечно же, относится к 1916 году.

Явным признаком изменения отношения к войне является то, что Николай Степанович перестал писать так называемые военные стихи. После «Второго года», созданного в феврале 1916, военная тема будет возникать в стихах только на уровне воспоминаний и размышлений.

На военную же тему с этого момента будут появляться только шутки, экспромты, рапорты для дружеского круга или стилизации, над которыми Гумилёв сам смеялся.

Автограф стихотворения «Война», посланный с фронта в Петроград

Стихи Николая Гумилёва, посвященные войне

Новорожденному

С. Л.[157]

Вот голос томительно звонок —

Зовет меня голос войны, —

Но я рад, что еще ребенок

Глотнул воздушной волны.

Он будет ходить по дорогам

И будет читать стихи,

И он искупит пред Богом

Многие наши грехи.

Когда от народов – титанов,

Сразившихся, – дрогнула твердь,

И в грохоте барабанов,

И в трубном рычании – смерть, —

Лишь он сохраняет семя

Грядущей мирной весны,

Ему обещает время

Осуществленные сны.

Он будет любимец Бога,

Он поймет свое торжество,

Он должен! Мы бились много

И страдали мы за него.

Наступление

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня,

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

Оттого что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели

Ослепительны и легки,

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий,

Это медь ударяет в медь,

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть.

Словно молоты громовые

Или воды гневных морей,

Золотое сердце России

Мерно бьется в груди моей.

И так сладко рядить Победу,

Словно девушку, в жемчуга,

Проходя по дымному следу

Отступающего врага.

Война

М. М. Чичагову

Как собака на цепи тяжелой,

Тявкает за лесом пулемет,

И жужжат шрапнели, словно пчелы,

Собирая ярко-красный мед.

А «ура» вдали – как будто пенье

Трудный день окончивших жнецов.

Скажешь: это – мирное селенье

В самый благостный из вечеров.

И воистину светло и свято

Дело величавое войны,

Серафимы, ясны и крылаты,

За плечами воинов видны.

Тружеников, медленно идущих

На полях, омоченных в крови,

Подвиг сеющих и славу жнущих,

Ныне, Господи, благослови.

Как у тех, что гнутся над сохою,

Как у тех, что молят и скорбят,

Их сердца горят перед Тобою,

Восковыми свечками горят.

Но тому, о Господи, и силы

И победы царский час даруй,

Кто поверженному скажет: «Милый,

Вот, прими мой братский поцелуй!»

Смерть

Есть так много жизней достойных,

Но одна лишь достойна смерть,

Лишь под пулями в рвах спокойных

Веришь в знамя Господне, твердь.

И за это знаешь так ясно,

Что в единственный, строгий час,

В час, когда, словно облак красный,

Милый день уплывет из глаз,

Свод небесный будет раздвинут

Пред душою, и душу ту

Белоснежные кони ринут

В ослепительную высоту.

Там Начальник в ярком доспехе,

В грозном шлеме звездных лучей,

И к старинной, бранной потехе

Огнекрылых зов трубачей.

Но и здесь на земле не хуже

Та же смерть – ясна и проста:

Здесь товарищ над павшим тужит

И целует его в уста.

Здесь священник в рясе дырявой

Умиленно поет псалом,

Здесь играют марш величавый

Над едва заметным холмом.

Чистовой автограф стихотворения «Смерть»

Солнце духа

Как могли мы прежде жить в покое

И не ждать ни радостей, ни бед,

Не мечтать об огнезарном бое,

О рокочущей трубе побед.

Как могли мы… но еще не поздно,

Солнце духа наклонилось к нам,

Солнце духа благостно и грозно

Разлилось по нашим небесам.

Расцветает дух, как роза мая,

Как огонь, он разрывает тьму,

Тело, ничего не понимая,

Слепо повинуется ему.

В дикой прелести степных раздолий,

В тихом таинстве лесной глуши

Ничего нет трудного для воли

И мучительного для души.

Чувствую, что скоро осень будет,

Солнечные кончатся труды

И от древа духа снимут люди

Золотые, зрелые плоды.

«Священные плывут и тают ночи…»

Священные плывут и тают ночи,

Проносятся эпические дни,

И смерти я заглядываю в очи,

В зеленые, болотные огни.

Она везде – и в зареве пожара,

И в темноте, нежданна и близка,

То на коне венгерского гусара,

А то с ружьем тирольского стрелка.

Но прелесть ясная живет в сознанье,

Что хрупки так оковы бытия,

Как будто женственно всё мирозданье,

И управляю им всецело я.

Когда промчится вихрь, заплещут воды,

Зальются птицы в чаяньи зари,

То слышится в гармонии природы

Мне музыка Ирины Энери[158].

Весь день томясь от непонятной жажды

И облаков следя крылатый рой,

Я думаю: «Карсавина однажды,

Как облако, плясала предо мной»[159].

А ночью в небе древнем и высоком

Я вижу записи судеб моих

И ведаю, что обо мне, далеком,

Звенит Ахматовой сиренный стих.

Так не умею думать я о смерти,

И всё мне грезятся, как бы во сне,

Те женщины, которые бессмертье

Моей души доказывают мне.

Сестре милосердия

Нет, не думайте, дорогая,

О сплетеньи мышц и костей,

О святой работе, о долге…

Это сказки для детей.

Под попреки санитаров

И томительный бой часов

Сам собой поправится воин,

Если дух его здоров.

И вы верьте в здоровье духа,

В молньеносный его полет,

Он от Вильны до самой Вены

Неуклонно нас доведет.

О подругах в серьгах и кольцах,

Обольстительных вдвойне

От духов и притираний,

Вспоминаем мы на войне.

И мечтаем мы о подругах,

Что проходят сквозь нашу тьму

С пляской, музыкой и пеньем

Золотой дорогой муз.

Говорим об англичанке,

Песней славшей мужчин на бой

И поцеловавшей воина

Пред восторженной толпой.

Эта девушка с открытой сцены,

Нарумянена, одета в шелк,

Лучше всех сестер милосердия

Поняла свой юный долг.

И мечтаю я, чтоб сказали

О России, стране равнин: —

Вот страна прекраснейших женщин

И отважнейших мужчин.

Ответ сестры милосердия[160]

«…Омочу бебрян рукав в Каяле реце, утру князю кровавые его раны на жестоцем теле».

Плач Ярославны

Я не верю, не верю, милый,

В то, что вы обещали мне,

Это значит, вы не видали

До сих пор меня во сне.

И не знаете, что от боли

Потемнели мои глаза.

Не понять вам на бранном поле,

Как бывает горька слеза.

Нас рождали для муки крестной,

Как для светлого счастья вас,

Каждый день, что для вас воскресный.

То день страданья для нас.

Солнечное утро битвы,

Зов трубы военной – вам,

Но покинутые могилы

Навещать годами нам.

Так позвольте теми руками,

Что любили вы целовать,

Перевязывать ваши раны,

Воспаленный лоб освежать.

То же делает и ветер,

То же делает и вода,

И не скажет им «не надо»

Одинокий раненый тогда.

А когда с победы славной

Вы вернетесь из чуждых сторон,

То бебрян рукав Ярославны

Будет реять среди знамен.

Рай

Апостол Петр, бери свои ключи,

Достойный рая в дверь его стучит.

Коллоквиум с отцами церкви там

Покажет, что я в догматах был прям.

Георгий пусть поведает о том,

Как в дни войны сражался я с врагом.

Святой Антоний может подтвердить,

Что плоти я никак не мог смирить.

Но и святой Цецилии уста

Прошепчут, что душа моя чиста.

Мне часто снились райские сады,

Среди ветвей румяные плоды,

Лучи и ангельские голоса,

В немировой природы чудеса.

И знаешь ты, что утренние сны

Как предзнаменованья нам даны.

Апостол Петр, ведь если я уйду

Отвергнутым, что делать мне в аду?

Моя любовь растопит адский лёд,

И адский огнь слеза моя зальет.

Перед тобою темный серафим

Появится ходатаем моим.

Не медли более, бери ключи,

Достойный рая в дверь его стучит.

Рабочий

Он стоит пред раскаленным горном,

Невысокий старый человек.

Взгляд спокойный кажется покорным

От миганья красноватых век.

Все товарищи его заснули,

Только он один еще не спит:

Все он занят отливаньем пули,

Что меня с землею разлучит.

Кончил, и глаза повеселели.

Возвращается. Блестит луна.

Дома ждет его в большой постели

Сонная и теплая жена.

Пуля им отлитая, просвищет

Над седою, вспененной Двиной,

Пуля, им отлитая, отыщет

Грудь мою, она пришла за мной.

Упаду, смертельно затоскую,

Прошлое увижу наяву,

Кровь ключом захлещет на сухую,

Пыльную и мятую траву.

И Господь воздаст мне полной мерой

За недолгий мой и горький век.

Это сделал в блузе светло-серой

Невысокий старый человек.

Второй год

И год второй к концу склоняется,

Но так же реют знамена,

И так же буйно издевается

Над нашей мудростью война.

Вслед за ее крылатым гением,

Всегда играющим вничью,

С победной музыкой и пением

Войдут войска в столицу. Чью?

И сосчитают ли потопленных

Во время трудных переправ,

Забытых на полях потоптанных,

И громких в летописи слав?

Иль зори будущие, ясные

Увидят мир таким, как встарь,

Огромные гвоздики красные

И на гвоздиках спит дикарь;

Чудовищ слышны ревы лирные,

Вдруг хлещут бешено дожди,

И всё затягивают жирные

Светло-зеленые хвощи.

Не всё ль равно? Пусть время катится,

Мы поняли тебя, земля!

Ты только хмурая привратница

У входа в Божие Поля.

Обложка сборника Николая Гумилёва «Колчан», изданного в 1916 году

Татьяна Альбрехт

Где служил Николай Гумилёв после Февральской революции

1917 год прапорщик Николай Гумилёв встретил в окопах на берегах Западной Двины. Эта смена, начавшаяся 29 декабря 1916 года и закончившаяся 10 января 1917 года, прошла без особых происшествий

Сохранились подробные, написанные от руки донесения офицеров полка со своих участков. Среди них несколько подписанных автографов Гумилёва.

11 января 1917 года состоялось общее собрание офицеров, на котором было объявлено о частичном расформировании полка и сокращении числа эскадронов в нем с шести до четырех. Подготавливались списки исключаемых гусар и лошадей. Спешенных гусар должны были передать в стрелковый полк..

Гумилёв молча ждал своей участи. В стрелковый полк он, конечно, не хотел – обстреливать противника из засады и сидеть в окопах было совсем не в его характере. Пока решалось дело, Николай Степанович в своей офицерской каморке продолжал читать и писать, о чем свидетельствует приведенное выше письмо Лозинскому.

В окопы Гумилёву идти не пришлось.

В приказе № 24 от 23 января 1917 года объявлено:

«Командированного к Корпусному Интенданту 28 корпуса прапорщика Гумилёва для закупки сена частям дивизии числить в командировке с сего числа. Справка: телефонограмма Дивизионного Интенданта от 23 сего января за № 606».

В этот же день Николай Степанович покинул полк, как оказалось, навсегда.

Видимо с растерянным состоянием Гумилёва связан единственный зафиксированный эпизод получения им взыскания за ненадлежащее исполнение обязанностей – 28 января он был арестован на сутки за неотдание чести вышестоящему офицеру. А после отбывания наказания вернулся в Окуловку под Петроградом, где занимался своими интендантскими обязанностями.

Весь февраль прошел в разъездах и хлопотах, накануне февральских событий Гумилёв по какой-то надобности оказался в Москве.

Многие утверждали, что к февральским событиям он отнесся равнодушно.

У Ахматовой (точнее в книге Лукницкого, где многое написано со слов Анны Андреевны) даже есть такой пассаж:

«Николай Степанович отнесся к этим событиям в большой степени равнодушно. 26 или 28 февраля он позвонил АА по телефону… Сказал: “Здесь цепи, пройти нельзя, а потому я сейчас поеду в Окуловку…”. Он очень об этом спокойно сказал – безразлично… АА: “Все-таки он в политике очень мало понимал…”».

Иногда Анна Андреевна меня поражает своей ненаблюдательностью.

Из каких же поступков или суждений супруга она сделала эти выводы?

То. что Гумилёв не запаниковал, не разнервничался, не начал суетиться, видя, что происходит в городе – это вполне понятно. Такое поведение вообще не в его характере.

О настроениях в армии он знал лучше кого бы то ни было, так как по службе регулярно общался с солдатами и офицерами самых разных частей и родов войск. А то, что он вел себя, как будто ничего не произошло…

А как иначе? Он был строевым офицером действующей армии, находился на службе. Мог ли он забыть об обязанностях, нарушить присягу и включиться в бурную политическую жизнь? Да и на чьей стороне? Государь отрекся.

Что об этом думал Николай Степанович – мы не узнаем, потому что не сохранилось ни одного свидетельства на эту тему. Но отречение государя не было для Гумилёва сигналом к неисполнению долга и нарушению присяги. У него было конкретное дело, приказ, начальник, которому он должен был отчитаться. И никакая революция не могла помешать Николаю Степановичу выполнять свой долг. Тем более, кавалерист Гумилёв прекрасно знал, насколько важное дело – заготовка фуража, пусть даже для него оно было скучным. Так что пока позволяло здоровье (полагаю, подорванное в очередной раз последним смотром в полку в двадцатиградусный мороз и частыми переездами за последний месяц) Гумилёв продолжал заниматься тем, что ему было поручено.

Приказом по полку № 88 от 22 марта 1917 года было объявлено:

«§ 3. Состоящий в прикомандировании к Управлению Интенданта 28 Армейского корпуса прапорщик Гумилёв заболел и с 8 сего марта принят на учет 134 Петроградского тылового распределительного пункта. Означенного обер-офицера исключить из числа командированных и числить больным. Справка: сношение начальника 134 Петроградского тылового распределительного пункта от 14 сего марта № 23456»

В «Трудах и днях Николая Гумилёва» Павла Лукницкого уточняется:

«Заболел. Приехал в Петроград. Врачебная комиссия констатировала обострение процесса в легких и предписала две недели лечения. Помещен в 208-й городской лазарет (Английская набережная, д. 48)».

На этом фактическая служба Гумилёва в 5-м гусарском Александрийском полку завершилась.

Кстати, за время службы в нем Гумилёв получил Орден Святого Станислава 3 ст. с мечами и бантом, однако, в связи с задержками в отправке орденов (обычной проблемой в то время), награду в руках так никогда и не держал. Тем не менее, в послужном списке Николая Степановича три боевых награды, а не две.

В апреле 1917 года, выйдя из лазарета, Николай Степанович начал хлопотать о своем переводе на Салоникский фронт, чтобы быть подальше от того хаоса и разложения, которые в это время поразили практически все части императорской армии, находившиеся в России или в непосредственной близости от ее границ.

Логика Гумилёва была проста и кристально чиста. Он – боевой офицер армии воюющей страны – обязан выполнять свой долг, и, не смотря на то, что думает и чувствует по поводу происходящего, просто не имеет права принимать участие во всей этой вакханалии, т. к. носит погоны и давал присягу. Но оставаться в стороне от политики в эпицентре революции и воевать в условиях тотального разложения и при отсутствии дисциплины нельзя. Поэтому надо быть там, где армия еще похожа на армию и война не напоминает фарс.

Хлопоты оказались удачными.

8 мая 1917 года по 5-му Гусарскому полку был объявлен приказ № 139:

«§ 5. Состоящий больным в г. Петрограде прапорщик Гумилёв по выздоровлении 2 сего мая поступил в распоряжение Начальника Штаба Петроградского военного округа для отправления на пополнение офицерского состава особых пехотных бригад, действующих на Салоникском фронте. Означенного обер-офицера исключить из числа больных и числить в командировке с 2-го сего мая.

Справка: рапорт прапорщика Гумилёва от 2-го сего мая за № 129»

Офицерские погоны Николая Гумилёва

15 мая Николай Степанович покинул Петроград в качестве корреспондента газеты «Русская воля» (это была обычная практика – офицеров, едущих на фронт через нейтральные страны, отправлять, как штатских, скрывая их военные звания).

В связи с продолжающимися боевыми действиями, маршрут Николая Степановича оказался замысловатым – Выборг, Хельсинки, Турку, Стокгольм, Лондон, Париж.

К переезду из Англии во Францию относится знаменитое восьмистишье:

Мы покидали Саутгемптон,

И небо было голубым,

Когда же мы пристали к Гавру,

То черным сделалось оно.

Я верю в предзнаменованья,

Как верю в утренние сны.

Господь, помилуй наши души:

Большая нам грозит беда[161].

Черновой автограф стихотворения «Предзнаменование» (Мы покидали Саутгемптон…)

Из-за отсутствия документов, очень трудно точно установить дату прибытия Гумилёва в Париж. Ориентироваться можно по открыткам Ларисе Рейснер, которые Николай Степанович посылал с различных этапов пути. Если сопоставить эти даты со временем пребывания в Лондоне, о котором известно из разных воспоминаний и интервью английской газете (примерно 2 недели), то можно предположить, что в столицу Франции Гумилёв добрался к началу июля.

Но далее возникает вопрос: почему же он не поехал дальше?

Можно, конечно, сослаться на следующий приказ:

«Приказ по русским войскам во Франции № 30 от 12/25 июля 1917 г. Париж.

5-го Гусарского Александрийского полка прапорщика Гумилёва прикомандировываю в мое распоряжение.

Представитель Временного Правительства генерал-майор Занкевич»

Но ведь он тоже стал следствием каких-то событий и встреч. Вряд ли генерал Занкевич стал бы назначать на ответственную должность незнакомого офицера, к тому же находящегося в Париже проездом.

Разгадку можно найти в воспоминаниях и переписке Михаила Ларионова, с которым Гумилёва связывали очень теплые дружеские отношения. Отвечая на письмо Глеба Струве, в котором задается этот вопрос, Михаил Федорович написал следующее:

«<…> Чтобы его оставить в Париже, я и Наталья Сергеевна познакомили его с полковником Соколовым, который был для русских войск комендантом в Париже. Потом с Альмой Эдуардовной Поляковой (вдовой банкира), которая была большой приятельницей генерала Занкевича, заведующего отправкой войск, – и временно задержали Ник. Степ. в Париже. А позднее познакомили его с Анной Марковной Сталь и с Раппом – Рапп предложил ему место адъютанта при нем самом (Раппе) <…>».

Альма Эдуардовна Полякова была вдовой Якова Соломоновича Полякова (1832–1909), представителя династии московских банкиров, промышленников, строителей железных дорог, финансиста, учредителя Азовско-Донского коммерческого банка, Донского земского банка и др.

Сергей Александрович Соколов в тот период был русским комендантом Парижа или русским штаб-офицером при военном губернаторе Парижского округа.

Во время военных действий представитель союзной армии, занимавшийся вопросами передвижений частей и офицеров на другие фронты – должность обычная. Временное Правительство, желавшее сохранить структуру армии, ее не упраздняло, но меняло названия и назначало «нужных людей». 18 апреля 1917 года из Петрограда в Париж генералу от инфантерии Ф. Ф. Палицыну, занимавшему эту должность, было направлено распоряжение:

«От генерала Алексеева 5/18-го апреля 1917 г.

В связи с происходящим в России коренным перемещением Высшего Командования Армии, Временное Правительство предназначило командированию в качестве представителя своего при Французской Главной Квартире генерал-майора Занкевича. До его прибытия прошу Вас продолжать исполнять Вашу работу. О времени командировки генерала Занкевича Вам будет сообщено.

Алексеев».

Михаил Ипполитович Занкевич был кадровым военным, в годы войны командовал сначала 146-м пехотным полком, затем был начальником штаба 2-й Гвардейской пехотной дивизии.

Кроме того, Временное Правительство вводило институт военных комиссаров. В телеграмме Керенского из Петрограда в Париж говорилось:

«Полномочия применительно к полномочиям армейских комиссаров действующих армий в России, как они были выработаны, по согласованию Военного Министра с Петроградским Исполнительным Комитетом:

◆ комиссары назначаются для содействия реорганизации армии на демократических началах и революционном духе в соответствии с платформой Петроградского Совета и укрепления боеспособности армии;

◆ на комиссаров возлагается борьба с всякими контрреволюционными попытками, содействие установлению в армии революционной дисциплины, разъяснение с этой целью недоразумений, возникающих в военной среде, урегулирование взаимоотношений между солдатами и командным составом, не вмешиваясь в оперативные распоряжения командного состава.

Комиссар должен быть осведомлен о подготовке и ходе операций и должен быть во всякое время готов развивать свою деятельность в условиях боевой обстановки, подавая, в случае необходимости, пример самоотверженности личным участием в боевых действиях в решающие моменты.

Для осведомления частей о назначении Комиссара объявляется в приказе.

Керенский».

По иронии судьбы, именно Гумилёв, желавший держаться подальше от всех армейских дел, не имеющих прямого отношения к войне, оказался одним из связующих звеньев между разбросанными по всей Франции русскими экспедиционными войсками и руководством корпуса, располагавшимся в Париже.

После длительной переписки между Петроградом и Парижем на должность комиссара был назначен личный друг Керенского эсер Евгений Рапп. О нем известно очень немного. Биографическая справка сводится к одному предложению:

«Евгений Иванович Рапп был адвокатом по профессии, старым деятелем революционного движения, принадлежал к эсеровской партии».

Неизвестны даже даты его жизни. Хотя отдельные упоминания о нем можно обнаружить в записной книжке Зинаиды Гиппиус за 1906–1908 годы. Из них следует, что Рапп был не только юристом и революционером, но водил знакомство с Бердяевым, Булгаковым, был вхож в литературные круги, увлекался философией и поэзией, в Париж эмигрировал еще до войны.

Конечно же, о его назначении и новой структуре организации, которой ему предстояло руководить, Занкевичу было известно еще до объявления официального приказа от 11 июля 1917 года. Соответственно, он формировал штаб и подыскивал офицера для поручений, иначе говоря адъютанта.

С одной стороны, в распоряжении Занкевича были десятки опытных кадровых офицеров. Но с другой, в изменившейся обстановке, когда в армии действовали солдатские комитеты и дисциплинарные суды, на должность адъютанта – главного связующего звена между личным составом и руководством корпуса, не годился офицер старой закалки и воспитания.

Занкевич прекрасно это понимал. Потому Николай Степанович, столь удачно появившийся в Париже и представленный ему такими значимыми людьми, оказался очень кстати. Занкевич и Рапп быстро поняли: служба Гумилёва, младшего офицера и бывшего кавалериста, в Русском экспедиционном корпусе при штабе будет более полезна и эффективна, чем его отправка на Салоникский фронт в пехоту.

23 июля генерал сообщил в Петроград:

«№ 3552. Анаксагор. Генералу Романовскому.

Прапорщик Гумилёв моей властью временно назначен при Военном Комиссаре, ходатайствую это узаконить. Для означенной должности полагал бы достаточным содержание обер-офицера для поручений штата Тылового Управления, утвержденного Военным Советом 18 мая. Номером 489 просил установить содержание Военному Комиссару, на что ответа не имею.

Занкевич».

Видно, что все было решено заранее. В этот же день в канцелярии Занкевича объявлено распоряжение:

«Канцелярия Ген. Занкевича. 10/23 июля 1917. № 491. г. Париж.

Спешно. Подполковнику Пац-Помарнацкому.

По приказанию генерала Занкевича, 5-го Гусарского Александрийского полка прапорщик Гумилёв, направленный в Салоникские войска, оставляется в распоряжении Представителя Временного Правительства при Французских армиях.

Прошу не отказать взять на себя данный вопрос для отдачи в приказе и сообщении генералу Артамонову и Военному агенту во Франции.

Приложение: Предписание дежурного Генерала Штаба Петроградского Военного округа на театре Военных действий от 2-го мая с.г. № 2785 и послужной список.

Подполковник Бобриков».

Так как службы представителя Временного Правительства Занкевича и Военного Комиссара Раппа не были подчинены друг другу, последний одновременно направил Керенскому собственное прошение:

«Петроград. Военному министру.

Прошу назначение мне офицером для поручений прапорщика 5-го Александрийского полка Гумилёва, командированного Генеральным штабом в Салоники и оставленного в Париже в распоряжении генерала Занкевича.

Рапп».

Таким образом, военная судьба поэта на ближайшие несколько месяцев была определена, хотя официальное утверждение на эту должность поступило из Петрограда только в конце августа.

Михаил Ипполитович Занкевич

Николай Степанович наверняка предпочел бы опасности настоящей войны канцелярской работе и «разбору недоразумений между солдатами и офицерами», как он сам характеризовал свою деятельность в одном из июльских писем к жене. Но, будучи человеком долга и дисциплины, Гумилёв разумеется, подчинился и до самого расформирования Русского корпуса образцово выполнял свои обязанности.

Об этом свидетельствует не только сохранившаяся переписка Занкевича и Раппа с Петроградом, в которой они настаивали на своем выборе, несмотря на возражения, но и достаточное количество исключительно положительных отзывов обоих о своем адъютанте. И это притом, что жалоб, доносов, донесений о конфликтах между офицерами всех рангов в документах Русского корпуса в изобилии. Кроме того, есть записка Раппа с прошением оставить при нем Гумилёва при очередной попытке его перевести. В записке черным по белому значится: «в отсутствии прапорщика Гумилёва вся работа останавливается».

Кстати, любопытно, что с момента прибытия Гумилёва в Париж до официального утверждения его в должности прошло не меньше трех недель. То есть, он вполне мог продолжить путь к месту назначения. Тем боле, большую часть июля Занкевич и Рапп провели в разъездах. Но, видимо, решение о том, что именно Николай Степанович нужен Раппу в качестве адъютанта, было принято генералом сразу, и он попросил прапорщика (а, по сути, приказал, хоть и устно) задержаться в Париже.

Даже в письмах к Ахматовой Гумилёв не распространяется по поводу своего отношения к этому назначению.

У Николая Степановича вообще была замечательная манера – не тратить пыл, нервы и время на то, на что он не может повлиять.

А в данном случае, как офицер, он обязан был подчиниться и выполнять возложенные на него обязанности, независимо от личного отношения к новой должности.

В любом случае, это назначение оказалось в какой-то мере счастливым.

Во-первых, Гумилёв имел возможность отдохнуть от войны и хоть как-то восстановить здоровье, что, полагаю, помогло ему в дальнейшем пережить голодные и холодные петроградские зимы 1918–1921 годов. Вернись он в город прямо с театра боевых действий, его итак не железное здоровье, в очередной раз подорванное войной, вполне могло бы подвести в условиях тотального голода и дефицита дров, одежды, товаров первой необходимости, безденежья.

Во-вторых, Николай Степанович сблизился с Гончаровой и Ларионовым. Заочно они могли знать друг друга очень давно, т. к. вращались в одном кругу, имели общих знакомых. Но, видимо, именно война, схожесть военных биографий повлияли на то, что за короткое время они стали настоящими друзьями. Гумилёв, известный Ларионову и Гончаровой, как поэт и критик, наверняка при встрече рассказал свою военную биографию – как умел, просто, без бахвальства, но и не утаивая заслуг. Впрочем, офицерские погоны и Георгиевские кресты спрятать было невозможно.

Михаил Фёдорович сам начал войну рядовым в Восточной Пруссии, получил контузию и воспаление почек, после долгого лечения в январе 1915 был демобилизован по медицинским показаниям.

Сходство с военной судьбой Гумилёва несомненное. Разница была лишь в том, что Гумилёв сумел уговорить врачей оставить его в рядах действующей армии, благодаря чему он и оказался в Париже в июле 1917. Так что в их быстром сближении нет ничего удивительного.

Видимо, эта пара стала настоящей отдушиной Гумилёва на время его службы адъютантом. Количество дел было огромным, свободного времени практически не оставалось. Тем не менее, Гумилёв хотел воспользоваться пребыванием в Париже – обновить коллекцию экзотической живописи, завершить «Отравленную тунику». Именно Ларионов помогал ему общаться с парижскими антикварами, находить архивные материалы, то есть, делать то, что Гумилёв просто физически не успевал. Ну и, конечно же, такое общение было куда приятнее офицерского круга при самом корпусе, т. к. в отличие от полков, где служил Николай Степанович, это была весьма разношерстная и, чаще всего, крайне политизированная публика.

Наталья Гончарова и Михаил Ларионов

В-третьих, именно этим месяцам в Париже мы обязаны появлением прекрасного стихотворного цикла «К Синей Звезде», посвящённого Елене Карловне Дюбуше, «девушке с газельими глазами», работавшей при Русском корпусе. Скольких образцов высочайшей любовной лирики мы бы не увидели, не будь этого красивого, изначально обреченного романа.

Ну и, наконец, после расформирования Русского корпуса 24 декабря 1917 года (по прямому распоряжению Клемансо) прапорщик Гумилёв подал рапорт об отправке на Персидский фронт. Но обстоятельства сложились так, что это назначение не состоялось, и после официального выхода России из войны, Николай Степанович, уже как штатский человек, вернулся на Родину, чтобы больше никогда ее не покинуть.

Вот так один короткий приказ подчас формирует судьбу.

Назначение Гумилёва и его служба адъютантом комиссара Временного правительства выпала на самый неспокойный период существования Русского корпуса во Франции. Николай Степанович вынужден был выполнять скучную канцелярскую работу, вести всю документацию, заниматься поставками и распределением довольствия, принимать жалобы и кляузы, сопровождать начальника в многочисленных инспекционных поездках. То есть, он был непосредственным свидетелем не только мятежа и его подавления, но и того, что предшествовало этим событиям.

Советские историки не очень любили вспоминать солдатский мятеж в лагере Русского экспедиционного корпуса во Франции Ла Куртин. А если вспоминали, то только в качестве очередного доказательства злобности белогвардейцев.

Впрочем, даже сейчас информации он нем немного. В той же вездесущей Википедии есть всего несколько весьма невнятных строк, из которых не понять ни сути, ни истории мятежа, зато написано про многодневные бои, огромные жертвы и массовые расстрелы участников позже. Без указания источников информации. А в качестве литературы указано всего 4 книги, причем, самая поздняя – 1969 года.

История этого мятежа – весьма печальный эпизод. Одна из многочисленных репетиций Гражданской войны.

Кстати, полагаю, именно эти события стали одной из главных причин досрочного, то есть до официального выхода России из войны, расформирования Русского корпуса во Франции.

Судьба распорядилась так, что в это время Гумилёв невольно вынужден был принимать самое активное участие в происходящем.

События развивались примерно так.

В августе в русском лагере Ла Куртин в департаменте Крез начались и стали постепенно нарастать волнения. Это было связано с тем, что из России приходили самые разноречивые слухи о революции, свержении монархии и т. д. Постепенно начался тот же разброд, что и в других армейских частях – солдаты образовывали комитеты, кого-то выбирали, требовали всяческих свобод, никак не совместимых с военной дисциплиной. К тому же состав бригад, входивших в корпус, был весьма разнородным, что еще больше накалило обстановку – кто-то стоял за Временное правительство, кто-то за монархию, встречались и социал-демократы. Впрочем, главным всеобщим требованием солдат, независимо от политических убеждений, было немедленное возвращение домой.

Все это на фоне продолжающихся боевых действий и смены руководства – генерал Занкевич и комиссар Рапп за месяц едва успели оценить положение дел в корпусе, не говоря уже о реальных шагах по исправлению ситуации.

Собственно, функция комиссара и состояла в том, чтобы объяснить солдатам и офицерам, что происходит в России, каковы намерения Временного правительства. На его плечи ложилась вся тяжесть переговоров с бесконечными солдатскими комитетами.

Однако Евгений Рапп явно не был готов к такой вольнице солдат, совершенно забывших о дисциплине и почтении к чинам. Он хоть и был в молодости революционером, даже сидел в тюрьмах, отбывал ссылки, ко времени мятежа уже много лет жил в Париже и, видимо, стал вполне степенным и почтенным буржуа с привычками и замашками барина. Об этом можно судить по его переписке с генералом Занкевичем. В одном из писем (от 26 августа) Рапп отчитывается о посещении лагеря Курно и жалуется на отсутствие знаков внимания и почтения со стороны солдат.

21 августа Гумилёв по поручению Раппа составил такой приказ (текст приводится по черновому автографу Николая Гумилёва):

«Приказ № 58 от 21 августа 1917 г.

Объявляю приказ комиссара Временного Правительства и Исполнительного Комитета.

I. При посещении мною дивизии, я убедился, что, несмотря на появление в приказе более месяца тому назад телеграммы Военного министра о моем назначении, войска, не исключая, к сожалению, и командного состава, не уяснили себе роли и значения Комиссара Временного правительства при войсках. Считаю долгом поэтому разъяснить, что Комиссар является лицом, облеченным особым доверием Временного правительства и Исполнительного комитета Совета Солдатских и Рабочих депутатов и носителем их власти („и носителем их власти“ вписано над строкой). В связи с этим полномочия его распространяются на все отрасли военного управления и военной („военной“ вписано над строкой) жизни, за исключением одних только оперативных (боевых) распоряжений командного состава.

II. Одною из первейших забот комиссара является поддержка и развитие только что введенных демократических органов самоуправления; поэтому последние могут во всякое время, минуя строевое начальство, обращаться непосредственно ко мне со всеми своими нуждами и пожеланиями, разумеется, не выходящими за пределы полномочий. В исключительных случаях этим же правом могут пользоваться и отдельные военнослужащие.

III. Считаю, что в военное время посвящать на боевую подготовку всего два часа в сутки недостаточно. Надо помнить, что Ваши товарищи на русском фронте, обставленные материально во много раз хуже, чем вы, почти не знают отдыха[162].

IV. Считаю долгом выразить от имени Временного правительства благодарность полковнику Готуа и всему составу командуемого им полка за отличное состояние части, а также бодрое и добросовестное производство занятий.

Евгений Рапп».

Приказ был послан Занкевичу на утверждение. Одновременно Рапп просил Занкевича «принять какие-либо меры для внушения командному составу истинного понятия о роли комиссара и надлежащего по этому поведения по отношению к нему».

После объявления этого приказа события начали развиваться стремительно.

Впрочем, Рапп с Занкевичем сами поняли, что придется действовать решительно и даже составили план, в котором предполагались переговоры с мятежными солдатами, но уже ввиду орудий бригады генерала Беляева из лагеря Курно. Эта 2-я Особая артиллерийская бригада, следовала на Салоникский фронт. Именно на нее, как на свежую и не отравленную пагубным влиянием силу, руководство решило возложить тяжелую миссию подавления мятежа в случае, если переговоры ни к чему не приведут.

Собственно, оснований предполагать самый печальный исход событий было более чем достаточно.

22 августа в Париже была получена телеграмма из Ставки о положении на фронтах летом 1917 года:

«Телеграмма от 22. 8.1917 г.

<…> В июне было наступление в России на юго-западном фронте (Броды-Станиславов), с 16 июня. 11 и 7 Армии атаковали в направлении <…> на Львов. 16 июля – прорыв противником юго-западного фронта. <…>

Наступление, начатое в середине июня (Галиция и Буковина), к 1-м числам июля замерло, главным образом по причинам морального порядка. 6 июля Австро-Германия начала свое наступление в Галиции (на Тернополь) и прорвала фронт 11 Армии. Наши войска, обнаружив полную небоеспособность, массами уходили с позиций. К 18 июля они очистили Галицию от наших войск. С 15 июля – удар по 8 армии, отходившей между Днестром и Прутом. К 21 июля 8-я Армия очистила Буковину, оставив Черновцы, а 1-я Армия уже располагалась на территории Румынии. 19 августа немцы начали операцию в Рижском районе. 21 июля мы оставили Ригу, утром взорвали верфи Усть-Двинска. Быстрый успех противника, несмотря на то, что план его давно был известен и меры по сосредоточению были приняты, следует объяснить исключительно потерей нашей армией боеспособности и стойкости по известным вам причинам».

Причины действительно объяснения не требуют, особенно если вспомнить, что в России, можно сказать, параллельно с куртинскими событиями, происходил военный мятеж Корнилова.

Поэтому у руководства Русского корпуса во Франции фактически не оставалось выбора, кроме предъявления мятежникам ультиматума. Они не могли допустить, чтобы революционные волнения охватили весь корпус, кроме того, обязаны были считаться с мнением французского правительства, которое весьма неодобрительно взирало на происходящее и требовало принятия решительных мер.

24 августа Рапп и с ним, соответственно, Гумилёв выехали в мятежный лагерь. Однако еще до выезда Николай Степанович принял следующую телефонограмму:

«Телефонограмма Генералу Занкевичу.

В 6 ч. 20 м. передал Кочубей, принял Гумилёв.

Генерал Дюпор сообщил мне, что сегодня утром им сделано распоряжение о том, что перевозка 4-х батальонов и 2-х пулеметных рот из Курно в Мас д’Артит началась не позже сегодняшнего вечера, и он просит Вам доложить, что по его расчету все эшелоны будут выгружены в четверг днем. Из Петрограда нет ничего. Курьер выехал сегодня с очередными бумагами.

Генерал Война-Панченко».

Здесь речь идет о переброске частей «лояльной» 3-й бригады в помощь частям генерала Беляева. В тот же день по войскам был объявлен такой приказ:

«Приказ по русским войскам во Франции № 62 от 24 августа 1917 г. Париж.

Приказываю солдатам лагеря Ля Куртин сдать французским властям оружие и, изъявив полную покорность, безусловно подчиниться моим распоряжениям. Все солдаты Ля Куртин, не подчинившиеся указанным выше требованиям к 10 ч. утра сего 28.8, согласно приказу Временного Правительства, считаются изменниками Родины и Революции – лишаются:

а) права участия в выборах в Учредительное Собрание;

б) семейные лишаются пайка;

в) всех улучшений и преимуществ, которые будут дарованы Учредительным Собранием.

Находящиеся в Ля Куртин войсковые чины, привлеченные следственной комиссией в качестве обвиняемых, которые добровольно подчинятся указанным выше требованиям, будут судиться Отрядным судом. Все же, принужденные к повиновению силой оружия, а также все, оказавшие какое-либо активное сопротивление исполнению выше перечисленного распоряжения, будут преданы Военно-Революционному суду.

С 28 августа я прекращаю отпуск продовольствия солдатам Ля Куртин. В случае дальнейшего неповиновения солдат Ля Куртин, с 10 ч. утра 29 августа я начну действовать против них оружием.

Представитель Временного Правительства Генерал-майор Занкевич и Комиссар Временного Правительства и Совета Солдатских и рабочих депутатов Евг. Рапп».

Как видим, от солдат требовали безусловного подчинения (что в действующей армии в условиях военного времени нормально), ни о каких играх в демократию речь уже не шла. Но все-таки начальство было настроено на переговоры, а не на пальбу. Им дали время для разрешения ситуации без применения силы. Однако мятежники им не воспользовались.

8 сентября Гумилёв по указанию начальника составил два документа.

1. «8 сентября н. ст. Депутации 2-й Особой Артиллерийской бригады.

Сим уполномочиваю депутацию 2-й Особой артиллерийской бригады в составе 6-ти офицеров и 30 солдат вести переговоры с солдатами лагеря Ля Куртин в пределах выработанных условий и сроков с целью склонить названных солдат к повиновению Временному правительству и к исполнению всех распоряжений представителя Временного правительства Генерал-майора Занкевича и моих.

Комиссар Евг. Рапп.

С подлинным верно: прапорщик Гумилёв»

2. «Доверительно.

Подпоручику Гагарину, председателю депутации 2-й Особой артиллерийской бригады.

План работ депутации.

Отправка депутатов в лагерь Ля Куртин. Депутация поддерживает все время связь с Комиссаром и высшим командным составом, от которых в случае непредвиденных обстоятельств получает указания и разъяснения. Депутация делает полный доклад о результатах своей работы. В исключительных случаях действие переговоров депутации может быть продолжено до вечера 11 сентября.

Комиссар Е. Рапп.

С подлинным верно: прапорщик Гумилёв».

Переговоры ни к чему не привели, о чем Рапп сообщил Занкевичу. Тот 9 сентября прибыл в лагерь, дабы лично руководить наведением порядка. Этим числом датированы две телефонограммы генерала, принятые и записанные Николаем Степановичем:

1. «Генерал Занкевич генералу Комби.

Генерал Б<еляев> послал план действий № 1.

Резолюция генерала Занкевича.

С планов расположения войск согласен, но полагаю, что для сдачи оружия лучше не стягивать всех солдат в одну группу. Лучше собрать их в четыре группы по полкам, подготовив немедленное окружение наших и французских войск, имея в виду, что по сдаче оружия последуют аресты.

Генерал Занкевич».

2. «Генерал Занкевич генералу Комби.

Утром я приезжал в район лагеря Ля Куртин. Ведение операции для усмирения лагеря Ля Куртин. Прошу Вас не отказать в отдаче по соглашению с генералом Беляевым необходимых предварительных распоряжений для осуществления принятого нами плана действий в намеченное время.

Занкевич».

Любопытное и символичное совпадение: в этот же день из Петрограда пришла такая телеграмма:

«Генералу Занкевичу от Генерала Потапова.

Военный министр приказал вывезти войска из Франции в Россию.

Благоволите войти в сношение с Французским Правительством относительно тоннажа для их перевозки. О последующем благоволите телеграфировать.

За Нач. Гл. Штаба Потапов».

Временное Правительство отказывалось от ведения боевых действий во Франции и возвращало солдат домой. То есть, выполняло главное требование восставших.

Судя по всему, текст этой телеграммы, на основе которого Занкевич тут же составил соответствующий приказ, был доведен до бунтующих солдат. Но и это не произвело отрезвляющего впечатления. Тем более, генерал сразу честно заявил, что приведение приказа в исполнение потребует много времени.

Впрочем, руководство дало мятежникам время на размышление – срок ультиматума был продлен до 16 сентября.

В книге Д. Лисовенко «Их хотели лишить Родины» есть подробное описание дня накануне истечения срока ультиматума.

Эта книга, изданная в 1960 году «Воениздатом» в качестве объективного исследования не выдерживает никакой критики – она насквозь идеологизирована (понятно, в какую сторону), полна надуманных рассказов о зверствах, с потолка взятых цифр о массовых жертвах. Однако в плане хронологии событий автор довольно точен. Вот как он описывает 15 сентября:

«В 16 часов состоялась встреча членов Куртинского Совета с военным комиссаром. Рапп на этот раз не решился приехать в лагерь. Он прислал офицера с извещением о том, что он, представитель Временного Правительства, ожидает руководителей 1-й бригады на границе лагеря и местечка ля-Куртин. Председатель Совета Глоба и члены Совета Смирнов, Ткаченко и автор этих строк в сопровождении офицера отправились на место встречи, указанное Раппом, где он их и ожидал. – Господин комиссар, – обратился к Раппу Глоба, – члены Куртинского Совета по вашему приглашению прибыли. Будем очень рады, если услышим от вас новое предложение, приемлемое и для вас и для нас».

Кстати, одним из участников куртинского мятежа был будущий маршал и дважды герой Советского Союза Родион Малиновский (еще одно любопытное совпадение: они с Гумилёвым воевали в одних и тех же местах, Малиновский свой Георгий IV степени получил под Сувалками). В его воспоминаниях тоже есть запись об этих событиях:

«Встречался с отрядным комитетом и комиссар Рапп. Он передал очередной ультиматум Временного правительства. В нем – прежние требования, ни малейшего намека на какие бы то ни было уступки… Теперь ультиматум устанавливал точный срок, по истечении которого, если лагерь не сдастся, будет открыт огонь, – 16 сентября…».

Дальнейшие события можно изложить коротко, согласно записям из журнала боевых действий 2-й бригады генерала Беляева, сделанным, так сказать, по горячим следам. Вот они:

«8 сентября: От 2-й Особой артиллерийской бригады была послана депутация – 6 офицеров и 30 солдат. Пробыли в лагере до 12 сентября.

13 сентября: Сосредоточение на 13 сентября: Clairavaux, Le Mas d’Artige, et Teniers. Занкевич и Рапп послали еще одну депутацию от 5-го и 6-го полков.

14 сентября: В 15 ч. – занять позиции (2500 штыков, 32 пулемета, 6 орудий). В 15 ч. – подполковником Балбашевским, с русским комендантом деревни Ля Куртин, вручен ультиматум.

Родион Малиновский в годы Первой мировой войны

15 сентября: Последняя попытка унтер-офицера Родина.

16 сентября: К 10 ч. утра вышло только 160 человек. После этого Беляев, Занкевич и Рапп решили действовать. В 10 ч. утра – 4 шрапнели. Всего за день выпущено 12 шрапнелей и 2 гранаты. Родин еще раз ездил в лагерь.

17 сентября: В 10 ч. утра лагерь был сильно обстрелян. (28 шрапнелей и 4 гранаты). В 11 1/2 часа мятежники выкинули 2 белых флага. Огонь сразу прекратили. Угроза – выйти до 14 ч., иначе – обстрел. Массовый выход в 15 ч., много нетрезвых. Заняли юго-восточную часть лагеря – кавалерийские казармы. Осталось около 200–300 человек, которые начали стрелять. Вечером в лагерь отправился врач Зильберштейн с 4-мя фельдшерами.

18 сентября: Вернулись утром 18 сентября – 4 убитых и 39 раненых (12–тяжелых), их вывели. В 11 ч. утра – сильный обстрел (по северной части). До 12 ч. – 100 снарядов (50 шрапнелей + 50 гранат). В 2 ч. дня заняли офицерское собрание. Опять огонь. Всего – 488 снарядов (шрапнель) и 79 гранат.

19 сентября: С 15 ч. 18 сентября по утро 19 сентября сдалось 53 мятежника, включая унтер-офицера Глобу. В 9 ч. утра лагерь заняли целиком (захвачено 6 солдат). Всего вышло 8515 солдат».

Есть любопытное свидетельство французского офицера – свидетеля подавления мятежа о реакции Николая Степановича на эти события. Он рассказывает, что когда 16 сентября начался обстрел лагеря, в группе русских офицеров, стоявших неподалеку, адъютант командующего громко произнес: «О, Господи! Спаси Россию и наших русских дураков!». Очень характерная для Гумилёва, для его понимания ситуации и долга фраза. Она полностью согласуется с написанным им отчетом о мятеже, текст которого будет приведен ниже.

В советское время было очень много спекуляций относительно количества убитых и раненых мятежников, жестокости «приспешников Временного правительства». А вот что пишет в своих воспоминаниях Малиновский:

«Группа куртинцев с вещевыми мешками потянулась в сторону шоссейной дороги на Клерово – пошли сдаваться. Жорка Юрков смотрел на эту процессию и бессильно скрежетал зубами. В отчаянии он дал несколько очередей по своим. Те бросились врассыпную. Несколько убитых и раненых остались лежать на плацу перед офицерским собранием. – Ты с ума сошел! – крикнул Гринько. – Зачем ты обстрелял своих? – Пусть не сдаются! При первых разрывах сыграли в труса. А говорили – насмерть, – с перекошенным от злости лицом огрызнулся Юрков. – Пойми, дурная голова, в семье не без урода. Пусть сдаются, нам без трусов будет легче. А бить их нельзя, они еще станут бойцами за наше дело. – Как же, жди, будут!

Офицеры Русского корпуса и представители французского командования перед лагерем Ла Куртин в дни подавления мятежа. Иногда утверждают, что молодой офицер, стоящий в анфас – Николай Гумилёв. Но это не доказано. Николай Степанович должен быть в форме 5-го гусарского Александрийского полка, на кителе должны быть два Георгиевских креста. Да и внешне определенное сходство есть, но не полное, если сравнивать с другими фотографиями Гумилёва. К сожалению, качество изображения не позволяет разобрать детали на погонах и кокарде, чтобы установить хотя бы полковую принадлежность офицера.

Юрков повернул пулемет в сторону полигона, откуда была отбита атака курновцев. Андрюша Хольнов, Женька Богдан, Петр Фролов и другие молча соблюдали «нейтралитет», но чувствовалось, что они не особенно осуждают Жорку: так, мол, им и надо; только треплются на собрании, а чуть что – сдаваться…».

19 сентября с мятежом было покончено. Зачинщиков, естественно, арестовали, солдат разместили в других лагерях, правда, многих, после проверки вернули в Ла Куртин, но уже без оружия. Рапп был включен в Особую следственную комиссию по делу мятежа и соответственно, оставался в расположении лагеря еще несколько дней.

Конечно, руководителям Корпуса надо было отчитаться перед Временным правительством обо всех событиях. Составление такого отчета, разумеется, входило в обязанности адъютанта. Тем более, Гумилёв вместе с начальником сам несколько раз бывал непосредственно внутри лагеря во время мятежа.

Сохранился очень интересный подробный отчет Николая Степановича об этих событиях:

«С получением известий о произошедшей революции в Париже возник ряд русских газет самого крайнего направления. Газеты, а также отдельные лица из эмиграции, получив свободный доступ в солдатскую массу, повели в ней большевистскую ленинско-махаевскую пропаганду, давая даже зачастую неверную информацию, почерпнутую из отрывочных телеграмм французских газет.

При отсутствии официальных известий и указаний все это вызвало брожение среди солдат. Последнее выразилось в желании немедленного возвращения в Россию и огульной враждебности к офицерам.

По поручению военного министра Керенского эмигрант Рапп 31 мая выехал к войскам, где обошел отдельные части, вводя в них новые организации в согласии с приказом 213.

Однако брожение не прекращалось. Им руководил 1-й полк, исполнительный комитет которого начал выпускать бюллетени ленинского с оттенком махаевского направления.

1 июля по желанию солдат войска были собраны из различных деревень в лагерь Ля Куртин. Здесь начались митинги, на которых 1-й полк и его вожаки стремились захватить главную роль. Только что созданный отрядный комитет, составленный из наиболее развитых и сознательных солдат, парировал насколько мог разрушительную работу 1-го полка, успокаивая брожение и призывая солдат к нормальной жизни на основе ныне введенных в армию демократических начал. Опасаясь возрастающего влияния отрядного комитета, руководители 1-го полка в ночь с 6 на 7 июля собрали митинг, на котором кроме 1-го полка присутствовал почти весь 2-й и небольшие части 5-го и 6-го полков. На этом митинге отрядный комитет был объявлен низложенным, хотя он был избран всего две недели тому назад.

Одновременно с этим приказание начальника дивизии о выходе на занятия не было исполнено солдатами 1-й бригады. Воззвание, выпущенное ими, поясняло, что заниматься не имеет смысла, так как решено больше не воевать.

Тем временем враждебные отношения между первой и второй бригадой начали угрожать острым конфликтом. Сами солдаты второй бригады настойчиво просили отделить их от мятежной первой, грозя в противном случае самовольно покинуть лагерь.

Поэтому генералом Занкевичем, прибывшим в лагерь вместе с уполномоченным Военного Министра гражданином Раппом, по соглашению с последним отдано приказание, чтобы солдаты, безусловно подчиняющиеся Временному Правительству, покинули лагерь Ля Куртин, захватив с собою все снаряжение.

8 июля приказание это было исполнено, и в лагере остались солдаты, подчиняющиеся Временному правительству „лишь условно“. Крайне враждебное отношение этих солдат к офицерам, дошедшее до насилий над ними, принудило генерала Занкевича удалить офицеров из Ля Куртин, оставив лишь несколько человек для обеспечения хозяйственной части.

После этого по инициативе уполномоченного Военного министра гражданина Раппа к солдатам лагеря Ля Куртин неоднократно выезжали с ним вместе видные политические эмигранты, чтобы повлиять на солдат.

Однако все эти попытки остались безуспешными. Назначенный комиссаром гражданин Рапп издал приказ, в котором настаивал на немедленном безусловном подчинении Временному правительству.

4 августа комиссар Рапп выехал в Ля Куртин в сопровождении проезжавших через Париж делегатов Исполнительного комитета Русанова, Гольденберга, Эрлиха и Смирнова с целью сделать новую попытку повлиять на мятежников. Однако и эти попытки не привели ни к каким результатам, а делегаты С<овета> С<олдатских> Р<абочих> Д<епутатов> были встречены явно враждебно.

Столь же безрезультатной была поездка в Ля Куртин временно находившегося во Франции Комиссара Временного Правительства Сватикова.

Получив от Временного Правительства разъяснение, что русские войска во Франции не предполагается возвращать в Россию, а также категорическое требование привести к повиновению мятежных солдат, не останавливаясь перед применением вооруженной силы, генерал Занкевич выехал вместе с комиссаром на место, и, издав приказ, где объявил об этих распоряжениях Временного Правительства, потребовал от мятежных солдат сложить оружие и, в знак повиновения, выйти в походном порядке в местечко Клерово.

Однако требование это не было выполнено во всей полноте: вначале вышло всего около 500 человек, среди которых было арестовано 22 солдата, а затем через 24 часа еще около 6000 человек; остальные (около 2000 человек) были преднамеренно оставлены для сохранения оружия, которое сдать они не пожелали. На отдельное тогда же генерала Занкевича приказание сдать оружие по возвращении в лагерь мятежники ответили согласием, однако это приказание исполнено ими не было.

Между тем оставление оружия в руках дезорганизованной толпы, среди которой, несомненно, скрывались провокационные элементы, представлялось явно опасным. Сложение оружия являлось основным условием для приведения этой толпы в порядок. При таких обстоятельствах и ввиду некоторой неустойчивости состояния духа части войск, оставшихся верными Временному Правительству, вследствие чего явилось сомнение в возможности применения их в качестве вооруженной силы для приведения к порядку мятежников, а также принимая во внимание, что употребление для этой цели французских войск являлось крайне нежелательным по причинам политического характера, и даже неосуществимым, решено было прибегнуть к давлению длительного характера: мятежники были переведены на уменьшенное довольствие, денежное довольствие было прекращено, выход из лагеря в соседний городок Куртин был загражден французскими постами и т. д.

Меры эти вызвали подавленность духа мятежников в массе, в то же время благодаря этому усилили влияние на нее вожаков, стремящихся спрятаться за массу и растворить в ней свою ответственность.

В то же время мятежные солдаты стали позволять себе насилие даже над чинами французских войск: так ими были арестованы и продержаны 6 часов французский офицер с двумя унтер-офицерами, которые по приказанию французского коменданта расклеивали в лагере телеграмму Главнокомандующего.

22 августа генерал Занкевич ездил в лагерь Ля Куртин, чтобы в последний раз попытаться убедить мятежных солдат сложить оружие; однако на его приказ вызвать представителей от рот Комитет лагеря ответил отказом исполнить это приказание.

Получив сведения о проезде через Францию 2-й Артиллерийской Особой бригады, находившейся в отличном порядке, генерал Занкевич по соглашению с Комиссаром Раппом решили воспользоваться этой частью для приведения силой оружия мятежных солдат к покорности.

Командиру 2-ой Особой артиллерийской бригады генерал-майору Беляеву было поручено сформирование и командование сводным отрядом, составленным из частей вышеупомянутой артиллерийской бригады и 1-ой Особой пехотной дивизии.

9 сентября солдатам лагеря Ля Куртин было объявлено распоряжение Временного Правительства об отозвании наших войск из Франции в Россию, однако и после этого объявления мятежники упорно отказывались сдать оружие. По просьбе артиллеристов из их состава была послана к мятежным солдатам выборная депутация, которая и вернулась через несколько дней, придя к убеждению о бесполезности переговоров. Также отрицательный результат дали уговоры мятежников выборными солдатами 1-й Особой пехотной дивизии.

Мятежные солдаты в лагере Ла Куртин

14-го сентября была прекращена доставка пищевых продуктов в бунтующий лагерь. Однако эта мера могла иметь только моральный характер, так как в распоряжении бунтовщиков имелись значительные запасы продовольствия.

Войска заняли назначенные позиции. Боевой состав отряда был 2500 штыков, 32 пулемета, 6 орудий. За линией расположения малочисленных наших войск в полутора километрах стала линия французских войск для тесной блокады лагеря Ля Куртин.

В тот же день подполковник Балбашевский передал членам комитета лагеря Ля Куртин и в толпу мятежных солдат ультимативный приказ генерала Занкевича о сложении оружия бунтовщиками, с угрозой открыть артиллерийский огонь в случае не согласия исполнить это приказание к 10 ч. утра 16-го сентября.

16-го сентября был открыт по лагерю редкий артиллерийский огонь, всего 18 снарядов, и мятежники были оповещены, что на следующий день огонь станет интенсивным ввиду того, что в ночь с 16-е на 17-е сентября сдалось только 160 человек.

17-го сентября вновь начался артиллерийский обстрел лагеря, и в 11 1/2 часов утра мятежники выкинули два белых флага и начали выходить из лагеря без оружия. К вечеру вышедших оказалось около 8000 человек. Они были приняты французскими войсками. В этот день артиллерийская стрельба не производилась.

Оставшиеся в лагере человек 100–150 вели сильный пулеметный огонь.

Вечером в лагерь был отправлен врач с четырьмя фельдшерами для оказания медицинской помощи раненым.

18-го сентября с целью ликвидирования дела был открыт интенсивный огонь по лагерю, и наши солдаты стали продвигаться. Мятежники упорно отвечали стрельбой из пулеметов.

К 9 часам 19-го сентября лагерь был занят целиком.

Всего зарегистрировано вышедших из лагеря 8515 солдат.

Потери наших частей: 1 убитый, 5 раненых.

Мятежников: 8 убитых, 44 раненых.

Среди французских войск были лишь две случайные жертвы – 1 убитый, 1 раненый. Оба почтальоны, сбившиеся с дороги и попавшие в полосу попадания пуль мятежных солдат.

Таким образом, Куртинский мятеж был ликвидирован нашими же войсками без какого-либо активного участия французских войск.

По обезоруживании среди мятежников было произведено 81 арестов.

По выделению арестованных из остальной массы мятежников были сформированы Особые безоружные маршевые роты, из коих 2 составлены из особо беспокойных элементов, выделены и отправлены одна и другая; остальные роты оставлены в лагере Ля Куртин для выяснения виновности и степени их ответственности распоряжением Представителя Временного Правительства и Военного комиссара в сформированную Особую следственную комиссию».

Отчет был подписан Занкевичем и направлен в Петроград.

В этом документе более всего поражает не только лаконичная и спокойная точность изложения событий, его язык, вроде бы, деловой, но все равно изящный, а то, что скупо и четко излагая хронологию событий, Николай Степанович при этом успевает их проанализировать, выразить свое отношение. Например, примечательно подчеркивание факта, что Рапп – эмигрант.

Между Гумилёвым и его начальником были прекрасные служебные отношения. Но, видимо, роль эмигранта Раппа в усмирении бунтующих русских солдат представлялась Гумилёву не очень завидной.

Конечно, Николай Степанович писал не от себя – это было как бы коллективное мнение начальства. Но поскольку его автограф при перепечатке претерпел весьма незначительные правки, в этом документе можно услышать авторский голос, с его помощью можно понять отношение Гумилёва – человека слова и долга – ко всей этой вакханалии, да и к революции в целом.

Унтер-офицер Глоба, один из зачинщиков и руководителей мятежа в Ла Куртин, после ареста

24 декабря премьер-министр Жорж Клемансо подписал положение о русских войсках во Франции, согласно которому командование ими переходило к французам, никакие комитеты не допускались. Фактически русский экспедиционный корпус расформировывался.

Думаю, французам хватило мятежа в Ла Куртин, слишком резонансного и опасного, как прецедент. Поэтому они не хотели больше рисковать.

Согласно этому Положению, служба прапорщика Николая Гумилёва при комиссаре Временного Правительства Евгении Раппе была закончена.

Удивительно, что во Франции к тому времени еще совершенно не разобрались в ситуации в России и не знали, что нет больше ни Временного правительства, ни России в том виде, которую они ее знали до войны.

Так в начале 1918 года после расформирования корпуса Гумилёв оказался не у дел и получил возможность, как ему казалось, осуществить свое давнее желание – попасть на Персидский фронт в составе Русского экспедиционного корпуса.

Годы войны не умалили его исследовательского пыла. Николай Степанович рвался на Восток, всегда манивший его. Перспектива с боями добраться до стран его детских грез была заманчивой. Тем более, в Париже, несмотря на все трудности службы в период смуты, работа Гумилёва была связана в основном с документами и административными делами. Выполнял он ее весьма успешно и на совесть. Но его деятельная натура требовала иного выхода энергии. Ему нужны были странствия, опасности, приключения, открытия – то, чего он искал всю жизнь.

4 января 1918 года – приказом по русским войскам № 176 прапорщик Гумилёв, за расформированием управления Военного Комиссара, был оставлен на учете Старшего коменданта русских войск в г. Париже.

8 января 1918 года он подает два рапорта. Первый – своему непосредственному начальнику, по традиции, стихотворный:

«Вдали от бранного огня

Вы видите, как я тоскую.

Мне надобно судьбу иную —

Пустите в Персию меня!

Наш комиссариат закрылся,

Я таю, сохну день от дня,

Взгляните как я истомился, —

Пустите в Персию меня!

На все мои вопросы: “Х. я!” —

Вы отвечаете, дразня,

Но я Вас, право, поцелую,

Коль пустят в Персию меня».

Второй, официальный, генералу Занкевичу:

«Согласно телеграммы № 1459 генерала Ермолова ходатайствую о назначении меня на Персидский фронт».

9 января Занкевич наложил на этом рапорте резолюцию «Согласен».

Гумилёв получает соответствующее разрешение из Русского военного агентства:

«Представительство Русского военного агента.

Париж, 20 января 1918.

14, Avenue Elisee Reclus.

КОМАНДИРОВОЧНОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ лейтенанта русской армии Николая ГУМИЛЁВА, направляемого в этот день в официальную командировку в ЛОНДОН через Булонь (Boulogne), для дальнейшей его отправки в специальную командировку по поручению Английского Правительства.

Подполковник Крупский (Colonel Kroupsky),

помощник Русского военного агента».

С 15.01.1918 года Гумилёв считается командированным по собственному желанию в Англию для направления на Персидский фронт.

16 января1918 года ему было выдано жалованье и командировочные по 1 апреля и предписание отправиться в Англию в распоряжение генерала Ермолова.

Судя по датам и штемпелям на бумагах, 19 января Николай Степанович уже собрал все необходимые документы и 21 числа отплыл из Франции в Англию.

Несмотря на продолжавшиеся военные действия, в Лондон он добрался благополучно и прямо в день прибытия явился к генералу Ермолову, командующему Русским корпусом в Англии, чтобы получить от него соответствующие документы и предписания.

Однако через 4 дня Михаил Ларионов получил от Николая Степановича такую открытку:

«Дорогой Мих. Фед.

На Восток не еду, почему расскажет Аничков[163]. Посижу месяц в Лондоне и поеду в Россию. Теперь можно, хоть и трудно. Буду пока служить в Консульстве, маленькие деньги будут.

Напиши мне, что у Вас. И пусть Нат. Серг. припишет. Ее трагедия идет. А вот денег прислать не могу, нет. Может быть, и вы поедете в Россию. Правда?

Целую,

твой Н. Гум».

Что же заставило Гумилёва отказаться от давно лелеемых планов?

Вмешался Его Величество Случай, который, возможно, уберег Николая Степановича от турецкой пули, чтобы подарить ему еще три года плодотворной жизни на Родине и страшную смерть от руки своих соотечественников.

Дело в том, что помощником при Ермолове служил друг генерала барон Н. А. Врангель (1869–1927), баловавшийся до войны стихами и выпустивший в 1911 году сборник «Стихотворения». В том же году Николай Степанович дал в журнале «Аполлон», стихотворным отделом редакции которого он руководил, жесткую и разгромную рецензию на этот сборник. Барон счел себя оскорбленным и обиды не забыл. Видимо, узнав, кто именно едет к ним из Парижа, Врангель заранее настроил генерала Ермолова враждебно к Гумилёву, настроил до такой степени, что Ермолов едва не приказал Николаю Степановичу убираться немедленно после прибытия и сразу заявил, чтобы ни о каком Востоке тот не мечтал.

Что дальше произошло между ними, мы можем лишь гадать. Но, судя по всему, скоро отношение Ермолова к Гумилёву переменилось, причем, настолько, что генерал оставил его в Лондоне на неопределенное время (получилось – почти на три месяца) и устроил на работу в шифровальный отдел.

Вскоре, узнав, что сепаратные переговоры близки к завершению, и Россия выходит из войны, Николай Степанович принял решение возвращаться на Родину.

Друзья отговаривали его, даже устроили почетное и обеспеченное назначение Африку. Но все было напрасно. Гумилёв рвался в Россию, к семье, друзьям, к литературной работе. Заехав перед возвращением на несколько дней в Париж, оставив у друзей кое-какие вещи (в том числе, свои офицерские погоны, картины из коллекции экзотической живописи, книги), он сел на корабль и долгими окольными путями, через морские минные поля прибыл в конце апреля сначала в Мурманск, а оттуда за месяц через две линии фронта, добрался до Петрограда.

Так закончилась военная эпопея Николая Гумилёва.

Михаил Ларионов. Рисунок Николая Гумилёва. 1917 год.

Николай Гумилёв. Рисунок Михаила Ларионова. 1917 год

Примечания

1

Владимир Казимирович Шилейко (1891–1930) – русский востоковед, поэт и переводчик, друг Гумилёва, второй муж Ахматовой.

2

Сергей Митрофанович Городецкий (1884–1867) – поэт, переводчик. В начале карьеры был символистом, затем решил стать одним из вождей акмеизма, а после ухода Гумилёва на фронт возглавить новое течение. Это ему не удалось. После революции достаточно быстро стал абсолютно просоветским, отмежевался от прежних знакомых, не принявших революцию. Неоднократно выступал с публичными осуждениями не только Гумилёва, но и других коллег, а также всей «упаднической буржуазной поэзии» в целом.

3

Уезд – низшая административная, судебная и фискальная единица в Российской империи (с 1775 года). Административным центром уезда являлся, как правило, уездный город, станица или форпост. Большинство уездов делилось на волости (крестьянские, инородческие), казачьи станичные правления, самостоятельные сельские правления или управления и прочие. С 1889 года уезд делился на 4–5 земских участков во главе с земским начальником. Полицейско-административная власть в уезде осуществлялась уездным воеводой (с XVIII века), а затем окружным (уездным) начальником, уездным исправником, уездным управляющим. К 1917 году в России насчитывалось до 800 уездов.

4

Об этой встрече Анна Андреевна позже написала стихотворение «Пустых небес прозрачное стекло…»..

5

Гумилёв соединяет два термина, уточняя свой статус. Соединение правомерно, т. к. «вольноопределяющийся» – термин, определяющий статус военнослужащего на юридических основаниях вне зависимости от мирного или военного периода, «охотник» же – термин, прочно привязанный к периоду военных действий.

6

Генерал-майор Майдель.

7

Иными словами, на передовой.

8

В данном случае Гумилёв имеет в виду любой самолет. В начале ХХ века аэропланами называли самолеты, не зависимо от их типов.

9

Владиславов, город у слияния рек Шервинты и Шешупы, по которым проходила граница с Восточной Пруссией.

10

Река Шешупа.

11

Понтонный мост – мост, имеющий плавучие опоры-понтоны. Разновидностью понтонного моста является наплавной мост, который не имеет обособленных понтонов – плавучими являются сами пролётные сооружения. Основное применение понтонных мостов – организация временных переправ через водные преграды при аварии или во время ремонта постоянных мостов, в военном деле, при ликвидации последствий стихийных бедствий и других. Однако встречаются и постоянно функционирующие понтонные и наплавные мосты.

12

Мост через Ширвинту.

13

Намек на М. В. Ломоносова и других студентов первой половины XVIII века, учившихся в германских университетах.

14

Лава – казачий боевой порядок, существовавший прежде только y наших казаков, a с введением строевого кавалерийского устава 1912 принятый и для регулярной кавалерии; под лавой разумеется также особый способ действия конницы. Лава эскадрона (сотни) состоит из передовой части и поддержки. Лава полка состоит из одного или нескольких эскадронов, высланных вперёд, и резерва. Каждому эскадрону указывается особый участок; резерв располагается сзади, в зависимости от плана действий, за серединой, за одним или обоими флангами, или вне их.

15

То есть, призывника-резервиста.

16

Монтекристо – мелкокалиберное ружье или пистолет, стреляющее пистонами без пороха, употребляемое для стрельбы по мелкой птице или для забавы. Разработано в конце XIX века французским оружейником Флобером для спортивной или развлекательной стрельбы.

17

То есть, уточняя его местонахождение, наблюдая за передвижениями.

18

Река Шешупа.

19

Доходный дом – многоквартирный жилой дом, построенный для сдачи квартир в аренду, а также тип архитектурного сооружения, сложившийся в европейских странах к 1830–1840-м годам. Квартиры, как правило, сгруппированы вокруг лестничных клеток, коридоров или галерей (галерейный дом) и однородны по планировке. Построенные в конце XIX – начале XX века чаще всего содержали небольшой внутренний двор-колодец, а всё остальное пространство участка, принадлежащего домовладельцу, было занято самим зданием. Под двором-колодцем нередко размещались различные хозяйственные помещения. Могли принадлежать как частным лицам, так и различным организациям, ищущим стабильный источник дохода. В Российской империи владельцами в числе прочих были учебные заведения, сиротские приюты, монастыри и как коммерческие, так и благотворительные общества. Нередко такие дома строили лично для себя состоятельные архитекторы.

20

Дворишкен.

21

Бартковен, располагавшийся чуть севернее Дористаля.

22

Экономка – женщина, занимающаяся ведением домашнего хозяйства у кого-либо.

23

Камеристка (франц. cameriste) – в дворянском и придворном быту служанка, комнатная прислуга при госпоже.

24

Фольварк (польск. folwark от диалектизма нем. Vorwerk) – мыза, усадьба, обособленное поселение, принадлежащее одному владельцу, помещичье хозяйство. Исторически в Речи Посполитой наименование помещичьего хозяйства, в узком смысле слова – барской запашки. В русский пришло из польского вместе с присоединением к Российской империи прибалтийских и белорусских губерний после разделов Речи Посполитой.

25

Вершок = 4 ногтя = 1/4 пяди = 1/16 аршина = 1,75 дюйма ≈ 44,45 мм.

26

Шиленен.

27

Ne suprantu (лит.) – не понимаю.

28

Ф. Тютчев. Стихотворение «Неман».

29

То есть, в августе 1914. Николай Гумилёв в этом наступлении не участвовал. Говоря «мы», он имеет в виду армию в целом и свой полк в частности.

30

Верста (путевая, или пятисотная) = 500 саженей ≈ 1066,8 м.

31

Временно организованная почта для быстрой передачи распоряжений и донесений.

32

Станция Коклюшки.

33

«Универсальная библиотека» – серия книг, основанная в 1906 году В. М. Антиком в издательстве «Польза». В ней издавались в основном художественные произведения русскоязычных и зарубежных авторов. Книги выпускались в карманном формате многотысячными тиражами и стоили очень дешево (в среднем 10–20 копеек). Благодаря дешевизне, книги серии были чрезвычайно были популярны среди студентов, учащихся народных школ, рабочих и прочих любителей чтения со скромным бюджетом. Антик не боялся печатать новых, непроверенных временем авторов (первой книгой, выпущенной в серии была драма Г. Ибсена «Нора»). Помимо художественной литературы десятки выпусков серии были отведены под мемуары, исторические очерки, научно-популярную литературу, путеводители и карманные словари. Всего с 1906 по 1918 год вышло более 750 названий различного рода произведений, составивших свыше 1300 выпусков. Помимо неоднократных переизданий большей части этих книг, В. Антик подготовил из имевшихся переводов ряда зарубежных авторов собрания их сочинений и отпечатал с готовых наборов. После революции серия продолжала издаваться в муниципализированном издательстве и положила начало таким известным советским сериям книг, как «Всеобщая библиотека», «Дешевая библиотека «Госиздата»».

34

Местечки – особый род населенных мест, встречающихся на Кавказе, в Прибалтийском и Западном крае. Особенно многочисленны и типичны М. в местах постоянного жительства евреев, т. е. в губерниях, прежде входивших в состав польского королевства. По своему экономическому значению, по преобладанию среди жителей торгово-промышленных занятий, поселения эти приближаются к городскому типу. Жители М. считаются мещанами. По разъяснению прав. сената к городским поселениям, в юридич. смысле слова, принадлежат лишь те из М., которые имеют особое мещанское управление или же приписаны к ближайшим городам. По закону 29 апр. 1875 г. в М. западных губ., изъятых из ведения городских учреждений, при известной численности населения (не менее 10 дворов или домохозяев) местные обыватели-христиане и евреи образуют самостоятельные мещанские общества, избирающие для заведования делами М. мещанского старосту с помощником. Если в М. насчитывается до 50 дворов и более, то разрешается учреждение мещанской управы, с мещанскими депутатами. В М., в которых менее 1 дворов или домохозяев, местные мещане приписываются к мещанским обществам городов или других М., где существуют мещанские общества, или же к волостям. На практике не раз возникал вопрос о том, какого рода населенные места следует относить к числу М., ввиду того, что по Высоч. утвержденным временным правилам 3 мая 1882 г. евреям воспрещено на будущее время в губерниях их постоянной оседлости селиться, приобретать и арендовать недвижимость в селах и деревнях. Прав. сенатом дано по этому поводу разъяснение (11 августа 1894 г.) в том смысле, что единственным признаком М., отличающим его от села, является его официальное название таковым. (Энциклопедических словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. СПб, 1897 г. Том 20)

35

«Ой, Матерь Божья!» (польский).

36

Бивак был в деревнях Камоцын и Литослав.

37

То есть, при необходимости, прикрывать остальных огнем, спешившись.

38

Коновод – тот, кто присматривает за лошадьми спешившихся всадников (в военных отрядах).

39

Охотники (воен.) – в данном случае, воинские чины, которые во время сражения по вызову начальства добровольно идут на выполнение какого-либо особо опасного предприятия.

40

Взводный – Михаил Михайлович Чичагов. Ему посвящено стихотворение Николая Гумилёва «Война», включенное им в сборник «Колчан». Сохранился экземпляр с дарственной надписью автора: «Многоуважаемому Михаилу Михайловичу Чичагову от искренне его любящего и благодарного ему младшего унтер-офицера его взвода Н. Гумилёва в память веселых разъездов и боев. 27 декабря 1915 г. Петроград».

41

В коннице старший унтер-офицер в эскадроне.

42

Игра в палочку-воровочку («палочку-выручалочку») – разновидность игры в прятки. Овладевший палочкой вожак или кто-нибудь из играющих произносит приговорку и дает этим знать о себе спрятавшимся. Когда кладут палочку, говорят: «Палочка пришла. Никого не нашла, Кого первого найдет, Тот за палочкой пойдет»

43

Сажень (косая, или косовая) ≈ 248 см (расстояние от носка левой ноги до конца среднего пальца поднятой вверх правой руки – человек стоит буквой «Х»); сажень (казённая) = 3 аршина = 7 футов = 12 пядей = 48 вершков = 84 дюйма = 100 соток ≈ 213,36 см.

44

Ночь на Ивана Купала – народный праздник восточных славян, посвящённый летнему солнцестоянию и наивысшему расцвету природы и отмечаемый 24 июня (7 июля).

45

Каббала – мистическое учение и мистическая практика, сохранявшаяся первоначально устным преданием, что обозначается и самым еврейским словом (принятие, в объективном смысле – предание). Мнения о ее древности расходятся более чем на 3000 лет – от эпохи Авраама и до XIII в. по Р. Хр. Признание добиблейской древности не имеет исторического характера, другое же крайнее мнение (о позднем средневековом происхождении) основано на недоразумении: главные памятники каббалистической письменности в их настоящем виде действительно явились в средние века, но нельзя отожествлять их с самым содержанием, т. е. с тем кругом мистических традиционных идей.

46

Роспржа.

47

Начальник штаба уральской казачьей дивизии полковник Егоров.

48

Генерал-майор граф Петр Михайлович Стенбок, исполнявший в те дни обязанности командира Уральской казачьей дивизии. Ему было тогда 45 лет (родился 11 апреля 1869 года).

49

Кавалерия, и гвардейская, и армейская, считалась элитной частью войска, даже несмотря на пестрый социальный состав, что всячески подчеркивали сами кавалеристы, как нижние чины, так и офицеры (преимущественно дворяне).

50

То есть, помощник часового.

51

Из Страшова Гумилёву нужно было проехать в Горжковицы, дорога туда шла через Роспржу.

52

Командир 7-го Донского казачьего артиллерийского дивизиона полковник Греков.

53

Кавалеристы прицельно стрелять с седел, на скаку, умели редко, что не удивительно, если учесть особенности винтовок, использовавшихся во всех воюющих армиях, а так же принципы обучения личного состава. Этим искусством в полной мере владели только казаки.

54

Ксендз (ksiądz) – так поляки называют всякое духовное лицо, преимущественно, впрочем, пресвитерского сана, как из среды белого, так и монашествующего духовенства. В древности этим названием обозначался у поляков вождь, воевода, вообще представитель племени. До XVI в. слово ksiądz обозначало и князя, и ксендза. (Энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. СПб, 1895 г. Том 16а)

55

Судя по всему, это был либо 177 Изборский полк, либо 178 Введенский полк из 45 пехотной дивизии. Согласно «Спискам воинских частей, вышедших в район военных действий» из Пензенской губернской ученой архивной комиссии (дивизия квартировала в Пензе) именно эти два полка во главе со штабом дивизии в июле 1914 года были отправлены на Юго-Западный фронт и приняли боевое крещение 10 августа при наступлении от Люблина на Перемышль.

56

Динотериум (динотерий) – чудовищное вымершее животное из разряда хоботных, напоминавшее отчасти слона, отчасти моржа, отчасти тапира, но превосходившее их величиной. Передняя часть нижней челюсти была отогнута вниз, и из нее выдавались в виде крючков, как у моржа, два клыка (измененные резцы). В каждой половине челюсти находилось по пять четырехугольных коренных зубов с 2–3 поперечными возвышениями, отличающихся от коренных зубов тапира только величиной. По присутствию громадной носовой полости предполагают, что обладал длинным хоботом. Плоская лобная часть черепа и другие особенности скелета настолько отличают о слона и других хоботных, что долгое время, пока не знали устройства его конечностей, затруднялись: причислять ли это животное к морским млекопитающим или к хоботным. По всей вероятности, подобно тапиру, проводил большую часть жизни в реках и болотах, питаясь водяными растениями и камышом; впрочем, конечности его устроены как у слона, а следовательно, приспособлены и для быстрого передвижения. Остатки (преимущественно зубы) довольно часто встречаются в верхне-миоценовых и нижне-плиоценовых отложениях третичной системы Западной Европы и Индии. Различают несколько весьма близких между собой видов этого животного. Наиболее распространенный – Dinoterium giganteum, достигал 4,5 метров в высоту и превосходил, таким образом, всех живущих ныне млекопитающих. (Энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. СПб, 1893 г. Том 20)

57

Плезиозавр – вымерший морской ящер мезозойской эры; достигал 3 метров длины и соединял в себе характерные особенности различных классов современных животных. Короткое туловище, вследствие сильного развития таза, грудной кости, лопаток и ключиц, снабженных длинными отростками, было заключено как бы в массивный костный ящик, чем напоминает туловище черепах, и заканчивалось довольно длинным хвостом. Чрезвычайно длинная тонкая шея состояла и 24–41 почти плоских позвонков, постепенно утончавшихся к голове, снабженных зачаточными боковыми отростками, и равнялась по длине всему туловищу вместе с хвостом. Шея венчалась небольшой вытянутой плоской головой, сформированной по типу головы ящерицы. Укороченные пятипалые передние и задние конечности представляют полнейшее сходство с ластами современных китообразных, и потому вряд ли этот ящер мог передвигаться по суше. Так как не сохранилось никаких следов наружных покровов, то предполагают, что тело было покрыто мягкой голой кожей. Остатки, особенно позвонки, многочисленны в юрских и меловых отложениях Европы. (Энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. СПб, 1898 г. Том 23а)

58

Болиды – огненные шары, яркие и очень большие (кажущаяся величина иногда достигает кажущейся величины луны) метеоры, изредка пролетающие по небесному своду, иногда бесшумно, иногда с громовыми ударами после исчезновения (Энциклопедический словарь Товарищества «Бр. А и Гранат и Ко». Издание 7-е, переработанное. Т. 6.)

59

Гумилёв вспоминает текст стихотворения Ф. Тютчева «Цицерон».

60

Третичная (кайнозойская) система – располагается над меловой и предшествует современному периоду. Органический мир ее характеризуется исчезновением многих выдающихся мезозойских типов. Флора отличается развитием цветковых растений. Некоторые группы делаются редкими. Вымерших родов встречается мало (следует, впрочем, отметить, что как раз в новейших Т. образованиях пресноводных востока Европы, в том числе и России, имеются некоторые интересные вымершие формы моллюсков. Среди позвоночных надо отметить исчезновение многих отрядов мезозойских рептилий, как-то морских рептилий (ихтиозавров, плезиозавров, мозазавров), летающих рептилий (птерозаврий) и колоссов мира пресмыкающихся – динозавров, между птицами надо отметить нахождение громадных вымерших форм. Особо важное значение для Т. отложений представляют млекопитающие. В мезозое имеются лишь несомненные сумчатые и близкие к ним формы. В Т. пластах появляются и представляют пышное развитие плацентные млекопитающие, их тут много видов и целый ряд вымерших форм. Имеется несколько вымерших отрядов и подотрядов. T. образования занимают большие поверхности в Европе (Англии, Франции, сев. Германии, на Ю России и в средиземноморских странах), затем в Малой Азии, Гималаях, Индокитае, Зондских о-вах, а также в северной Африке. Другой областью развития Т. отложений будет Северная Америка, где, кроме морских осадков по Атлантическому побережью, имеются громадные континентальные отложения с остатками млекопитающих и, наконец, Патагония и Аргентина. Сравнение между собою Т. отложений не только Старого и Нового Света, но и напр. различных стран Европы представляет громадные затруднения, почему и до сих пор трудно дать общее разделение Т. системы на отделы. (Энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. СПб, 1901 г. Том 33а)

61

В данном случае Гумилёв имеет в виду гранаты.

62

Теплушка – вагон НТВ (Нормальный Товарный Вагон) как основной тип вагона на российских железных дорогах предполагал конструктивную возможность его быстрого переоборудования для массовой перевозки людей в случае крайней надобности (то есть прежде всего для переброски войск). Для этого вагон оборудовался 2-х или 3-ярусными нарами, утеплялся снаружи слоем войлока, пол делался двухслойным, с заполнением промежутка опилками. В загрузочные бортовые люки вставлялись рамы со стеклами, утеплялись двери, в центре ставилась печка-«буржуйка». Для перевозки животных сооружались стойла по 4 в каждой из половин вагона. Часто полное (по проекту) переоборудование вагона не производилось из-за недостатка времени или материалов. Стандартная вместимость теплушки на базе НТВ – 40 человек или 8 лошадей (или 20 человек + 4 лошади). «Нормальные» теплушки массово использовались для перевозки войск, беженцев и заключенных в период с 1870-х до конца 1940-х годов.

63

«Возвращение на старый фронт» относится больше к полку, а не к автору. Уланы сражались в этих местах в конце августа и начале сентября. Правда, и Гумилёв был в Олите, когда с маршевым эскадроном двигался из Гвардейского запасного полка к месту назначения.

64

Немецкие кавалеристы носили характерные, весьма узнаваемые каски.

65

В состав дивизии постоянно входили 2-я и 5-я батареи Лейб-Гвардии Конной артиллерии. Они постоянно действовали совместно с полками дивизии. Там служили друзья Гумилёва. В 5 батарее – прапорщик Владимир Неведомский, сосед по имению, муж оставившей воспоминания о Гумилёве Веры Неведомской. Во 2 батарее – подпоручик Николай Кузьмин-Караваев. Имение Кузьминых-Караваевых также располагалось в Тверской губернии по соседству с родовым имением матери Гумилёва Слепнево, между семьями существовали родственные связи.

66

Зипун (полукафтан) – верхняя одежда у крестьян. Представляет собой кафтан без воротника, изготовленный из грубого самодельного сукна ярких цветов со швами, отделанными контрастными шнурами. Термин широко известен с XVII века, им обозначается мужская и женская верхняя одежда. Тогда зипуном называлась мужская наплечная одежда типа куртки, короткая, облегающая фигуру, с неширокими рукавами. Её надевали поверх рубахи под кафтан. Вероятно, в боярском костюме этого периода она играла роль современного жилета. В XVIII – начале XX века зипун, как наплечная одежда, входил в состав костюма донского казака. На большей части территории России в XVIII – начале XX века зипун бытовал только как верхняя одежда, использовался как будничная и праздничная одежда крестьян весной и осенью, а также как одежда, надевавшаяся поверх основной верхней одежды в дорогу или во время ненастья. Праздничные зипуны изготавливались из фабричного сукна – чёрного, синего цветов; будничные – из серого или белого сукна домашней выработки, так называемого домотканого сукна. Как правило, это была двубортная одежда с длинными рукавами, без воротника или с небольшим стоячим воротником, застёгивающаяся справа налево на крючки или кожаные пуговицы и кожаные петли.

67

Молотьба (обмолот) – одна из основных сельскохозяйственных операций. Отделение зёрен от плевел или семян и плодов из колосьев, початков или метёлок.

68

Разрывные пули – в них. пустота начиняется или порохом, который взрывается пистоном, помещенным в головке (а иногда также и в начале пустоты), или разрывным составом: равными количествами серы и бертолетовой соли; 3 частями бертолетовой соли и 1 частью серы; 1 частью серы, 1 частью бертолетовой соли и ½ части антимония; все эти составы взрываются сами собой без пистона, при ударе пули в цель. Пули c пустотой, а отчасти и разрезные, при ударе, разворачиваются и наносят смертельные раны, с раздроблением костей.

69

Rittknecht – буквально «слуга при всаднике». Слово из лексикона офицеров, сформированное т. н. народной этимологией.

70

Серее.

71

Мадера – вино, выделываемое на о-ве Мадейре. Виноградная лоза была посажена здесь в 1421 г., т. е. спустя три года по открытии острова португальцами. Климат и вулканическая почва о-ва оказались весьма благоприятными для винограда. Настоящей М. в продаже нет. Ни одно вино не подделывается так же часто и в таких грандиозных размерах, как М. Фабрикация поддельной М. сосредоточивается, главным образом, в Испании, Франции (гор. Сетт) и Германии (гор. Гамбург). Простые вина переделываются в М. и у нас – в Риге, Варшаве, Москве и других городах, не говоря уже о знаменитом «винодельном» гор. Кашине. Производство вина на о-ве Мадейре со времени появления грибка Oïdium Tuckeri очень пало, а с 1852 по 1857 гг. оно совсем прекратилось. Когда найдено было средство (сера) против этого бича, виноградарство стало вновь развиваться; однако в начале восьмидесятых годов появилась там филлоксера, и культура винограда стала регрессировать, пока не была ввезена американская лоза. В настоящее время точных сведений о виноделии на Мадейре, к сожалению, не имеется. Приводим результаты анализа трех сортов М., произведенного Гаасом (Haas) в Клостернейбурге (близ Вены). (Энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. СПб, 1896 г. Том 18)

72

Село Качюнай в Литве (бывшие Коцюны) и расположенный в 1 версте фольварк Голны-Вольмеры разделяет граница: фольварк сейчас находится в Польше.

73

В Средневековье вооружение и доспехи были чрезвычайно дорогими, штучными изделиями, стоимость хорошего меча была сравнима со стоимостью крестьянского двора, полного вооружения всадника равнозначна стоимости целого хозяйства. Поэтому в средневековых войнах и турнирах была распространена практика, когда победитель получает вооружение побежденного в качестве трофея. Известны случаи, когда рыцари делали себе состояние за счет побед в турнирах и одиночных поединках на поле боя. Это обычай сохранялся и в более позднее время, в частности, в XVI–XVII веках по исходу дуэли или стычки победители забирали оружие побежденных.

74

Ближайшая деревня на пути полка – Огродники.

75

В этой части Польши во многих деревнях жили русские старообрядцы. Об этом говорят названия деревень: Гремзды Русские, Буда Русская, Покровск.

76

Упоминание о девятистах пленных – видимо, ошибка при наборе. Число пленных, скорее, составляло около 90 человек.

77

Со всех сторон Огродники окружена озерами: самое большое, вытянутое на север, – Галадусь, много мелких озер.

78

Попасть в мешок – быть окруженным вражескими войсками. Сейчас для описания сходной ситуации чаще используют слово «котел»

79

Командир 26-й пехотной дивизии – генерал-майор Тихонович.

80

Сейны.

81

Копциово (Капчяместис).

82

Стихотворение «Солнце духа», включенное потом Гумилёвым в сборник «Колчан».

83

Армяк – особого рода шерстяная ткань, употреблявшаяся в России для приготовления мешков артиллерийских зарядов. Так как ткань эта, находясь в складах, подвергалась сильной порче от моли, то с 1866 г. введена для той же цели ткань из шелковых охлопков. Армяком называется и кучерской кафтан; название происходит от татарского слова армячина, обознач. верблюжье сукно или ткань, которая выделывалась татарами.

84

Шадзюны располагаются в 5 верстах от Лейпун по дороге на Вейсее, а чуть ближе к Лейпунам – Салтанишки.

85

Командир эскадрона Ея Величества князь И. А. Кропоткин.

86

Доктор, к которому пошел Гумилёв, – полковой врач Ильин.

87

Казачий полк, с командиром которого столкнулся Гумилёв, возможно, действовавший в этом районе 1-й Донской казачий полк.

88

В записях П. Лукницкого сказано: «Перед переосвидетельствованием медицинской комиссией доктор говорил ему, что по состоянию здоровья должен признать его негодным к военной службе. Гумилёв упросил признать его годным и, невзирая на плохое состояние, уехал на фронт».

89

Разбивка этих глав была произведена чисто механически, в соответствии с требованиями к объему печати в газете. На самом деле они представляют собой единое повествование. Потому мы сочли возможным объединить их.

90

В окопах эскадрон ЕВ сменил эскадрон кавалеристов 3-го драгунского Новороссийского полка, входившего в состав 3-й Кавалерийской дивизии.

91

Явная ошибка, точнее, описка, может, от спешки. Следует читать: «Шагах в двухстах-трехстах…»

92

Князь С. Кропоткин.

93

Заболотцы.

94

Уборка лошадей – принятое в армии название работ по уходу за лошадьми, под которыми подразумевают чистку кожи, чистку и разборку гривы и хвоста, расчистку и замывание копыт. В мирной обстановке производили 3 раза в день: утром после подъема, в обеденное время и вечером. К ней приурочивали водопой и раздачу концентрированных кормов.

95

Иератическое (от греческого hieratikos) – священное, жреческое.

96

Так как I-я бригада шла в авангарде отходящих частей, передовые разъезды часто оказывались в «еще не затронутой войной местности».

97

Картины взять с собой Гумилёв хотел, потому что вскоре он оказался в Петрограде. Там он провел всего несколько дней и через неделю вернулся в полк.

98

Рига – хозяйственная постройка с печью для сушки и обмолота снопов зерновых культур, используемая в сельском хозяйстве на Русском Севере до середины XX века. Представляла собой высокий (до 20 венцов) сруб площадью около 30–40 м² с полом из уложенных на балки деревянных плах, с потолком в виде сплошного бревенчатого наката, низкими дверями и окнами-отдушинами. Печь (часто «чёрная») располагалась, как правило, рядом со входом. Для сушки снопов устанавливался ряд колосников из подвижных жердей, уложенных на пристенные балки. Обмолот снопов производился прямо на полу.

99

Идущая через Козики, Великую Гать, Святую Волю, Телеханы, Озаричи, Логишин дорога пересекает леса и болота и до сих пор является единственной проходимой дорогой в этой местности.

100

При отходе Козики и другие деревни были подожжены.

101

Гурт (от англосакского heord и шведского hjord) – стадо крупного рогатого скота или овец, пригоняемое из мест возращения этих животных к местам их убоя – на рынки.

102

Гумилёв цитирует строки из заключительной части поэмы А. Пушкина «Полтава»: Прошло сто лет – и что ж осталось От сильных, гордых сих мужей, Столь полных волею страстей? Их поколенье миновалось…

103

«Бродячая собака» – литературно-артистическое кабаре, один из центров культурной жизни Серебряного века. Действовало с 31 декабря 1911-го по 3 марта 1915 года] в доме № 5 по Михайловской площади Петрограда. В названии обыгран образ художника как бесприютного пса. Кабаре было одним из наиболее любимых мест отдыха Гумилёва, к тому же на поэтических вечерах там часто первую скрипку играли акмеисты, главой которых он был. Популярность подвала обеспечивалась его посетителями – практически все наиболее известные поэты и писатели эпохи, Т. Карсавина, В. Мейерхольд, Н. Евреинов, С. Судейкин, Н. Сапунов и другие. Закрыто по распоряжению городских властей после скандального антивоенного выступления В. Маяковского.

104

Скорее всего, Николай Степанович иронизирует, описывая кого-то из местной прислуги. Вестовые (ординарцы)полагались лишь начальствующему составу и старшим офицерам. Гумилёв же поступил на службу рядовым.

105

Не совсем точная цитата из поэмы Анны Ахматовой «У самого моря»

106

Племяннику Николая Степановича Николаю Сверчкову.

107

То есть, многократные путешествия Гумилёва в Африку. Николай Степанович был там 5 раз с 1907 по 1913 годы, последний раз во главе научной экспедиции, организованной Императорской академией наук.

108

Это выделяет меня среди солдат (французский)

109

Досуга (французский).

110

Эпические события (французский).

111

Иван Иванович Панаев (1812–1862) – русский писатель, литературный критик, журналист, мемуарист.

112

Алексей Константинович Лозина-Лозинский (1886–1916) – русский поэт, прозаик, переводчик, драматург, критик.

113

Владимир Ананьевич Злобин (1894–1967) – русский поэт и критик, более известный как личный секретарь и хранитель архива Зинаиды Гиппиус и Дмитрия Мережковского. Ответ Гумилёва, если и был, то не сохранился. Однако внимание на молодого поэта Николай Степанович обратил. В статье по поводу сборника молодых поэтов «Арион, написанной осенью 1918 года, он пишет: «У Владимира Злобина есть очень ценная для критика и читателя привычка ставить даты под своими стихотворениями. Из шеста его вещей три, помеченные 1916 годом, страдают неврастенической расплывчатостью. Дыхание короткое, как у загнанного зверя, слишком сложно задуманные эффекты не удаются, слова тусклы и слабо прилажены друг к другу, чувствуется, что это начало. Стихи 1918 года значительно проще. Правда, и в них еще нет ни силы выражения, ни радости всепоглощающей мысли, и они звучат скорее как разговор с самим собой, чем как обращенье, но в них есть какая-то благая тишина, в которой, если ему это суждено дух может беспрепятственно развиваться». С более поздним творчеством В. Злобина Николай Степанович не был знаком, т. к. тот покинул Россию вместе с Гиппиус и Мережковским.

114

Чуть-чуть, слегка (французский).

115

Письмо написано фактически сразу после описанного в XII–XIII главах «Записок кавалериста» боя.

116

Письмо Ф. Сологуба Гумилёву не сохранилось. Но если учесть, что отношения между ними складывались достаточно напряженно после отказа Сологуба печататься в журнале «Цеха поэтов» «Гиперборей», нападок на акмеизм и прочих идейных расхождений, письмо Сологуба Гумилёву действительно было событием нетривиальным. Тем более, Сологуб даже в силу возраста считался одним из патриархов нового искусства (1863 года рождения, он был старше большинства коллег-литераторов лет на 15–20).

117

Цитата из стихотворения Анны Ахматовой «Долго шел через поля и села».

118

То есть. Дмитрию Владимировичу Кузьмину-Караваеву (1886–1859). Юрист, религиозный деятель, родственник и близкий друг Николая Гумилёва, один из руководителей «Цеха поэтов» и издательства «Гиперборей», занимавшийся административно-юридическими вопросами. Стихов не писал, но был влюблен в поэзию и охотно помогал друзьям в организации и осуществлении их проектов.

119

В России с конца XVIII века по 1917 год – младшее свитское звание, которое присваивалось штаб- и обер-офицерам армии и флота.

120

Михаил Александрович Струве (1890–1949) – русский писатель, поэт и критик, близкий к акмеистическим кругам. Считал Николая Гумилёва учителем и старшим другом.

121

Дмитрий Михайлович Цензор (1877–1847) – русский поэт.

122

Княгиня Вера Игнатьевна Гедройц (1870–1932) – одна из первых в России женщин-хирургов, профессор хирургии, участница Русско-японской войны, прозаик и поэтесса. С Гумилёвым познакомилась в 1911 году, когда лечила его от малярии, которой поэт заразился в одной из поездок в Африку, была членом первого «цеха поэтов», принимала участие в финансировании журнала «Гиперборей», принимала участие в различных творческих объединениях, печаталась в разных литературных изданиях и периодике, одновременно занималась научными исследованиями. Судя по датировке письма. речь идет о сочинении княгини «Дон Жуан»

123

Валентин Иннокентьевич Анненский (Кривич – литературный псевдоним; 1880–1936) – русский поэт, сын И. Ф. Анненского.

124

Константин Юлианович Ляндау (1890–1969) – русский поэт и режиссер.

125

Маргарита Мариановна Тумповская (1891–1942) – русская поэтесса, переводчик.

126

Цитата из сочинения Фридриха Ницше «Так говорил Заратустра».

127

Тихон Васильевич Чурилин (1885–1946) – русский поэт, переводчик, прозаик.

128

В одном из писем Ахматовой, написанных Гумилёвым из Слепнева летом 1912 года есть такая фраза: «Я увлекся также верховой ездой, собственно, вольтижировкой, или подобием ее. Уже могу на рыси вскакивать в седло и соскакивать с него без помощи стремян. Добиваюсь делать то же на галопе, но пока неудачно».

129

То есть, организовать новое поэтическое объединение «Цех поэтов», взамен распавшегося в 1914 году первого.

130

То есть, «Биржевых ведомостей»

131

Андрей Горенко, брат Анны Андреевны.

132

Далее (латынь)

133

Финансовое положение семьи Гумилёвых никогда не было блестящим. Все издательские предприятия Николая Степановича прибыли не приносили – их организаторы и не ставили такой цели. А собственных средств зачастую не хватало. Так что приходилось и закладывать вещи, и биться за небольшие гонорары. К. Чуковский воспоминаниях о Гумилёве отмечал, что Николай Степанович отличался отменной деловой хваткой и еще с ранних лет научился жить и путешествовать на очень скромные средства.

134

Кого Гумилёв имеет в виду, не установлено.

135

То есть, от редакции журнала «Аполлон», которая с самого возникновения стала одним из наиболее популярных литературно-дискуссионных клубов в Петрограде.

136

То есть, Лариса Рейснер.

137

Стихотворный сборник Вячеслава Иванова.

138

Точный смысл этой фразы неясен, как и непонятно, о каком маркизе идет речь. Можно лишь предположить, что Гумилёв, вынашивавший мысль написать учебник поэтики и с самого начала творчества разрабатывавший сложные и экзотические формы стиха, пишет Михаилу Леонидовичу именно об этом, собираясь заняться литературными изысканиями в часы досуга. В связи с дальнейшими событиями исполнить это намерение Николаю Степановичу не удалось.

139

Шамсуддин Мухаммад Хафиз Ширази (около 1321 – около 1390) – персидский поэт и суфийский шейх, чьи произведения считаются вершиной персидской литературы. Влюбленный в Восток, особенно в Персию Гумилёв считал для себя сравнение с Хафизом очень лестным, хотя читал его произведения только в переводах на европейские языки.

140

Лариса Рейснер говорит об Алексее Лозина-Лозинском, умершем 5 ноября 1916 года.

141

В 1913 году Николай Гумилёв сделал полный перевод сборника французского писателя и поэта Теофиля Готье «Эмали и камеи». Сборник был издан в начале марта 1914 года.

142

Лариса Рейснер училась в Психоневрологическом институте (ныне Национальный медицинский исследовательский центр психиатрии и неврологии им. В. М. Бехтерева (НМИЦ ПН им В. М. Бехтерева)

143

Цитата из поэтической драмы Николая Гумилёва «Гондла».

144

Сочинение религиозного философа и священника Павла Флоренского.

145

В данном случае Гумилёв иронически намекает на солипсизм (философская доктрина, крайняя форма субъективного идеализма) и на то, что эта доктрина противоположна по сути принципам акмеизма, сформулированным самим же Гумилёвым в 1913 году.

146

Гумилёв говорит о двух героях греческой мифологии. Согласно наиболее распространенной версии мифа юный охотник Актеон случайно увидел купание богини охоты Артемиды, был превращен ей в оленя и разорван собственными псами. В нимфу Дафну, давшую обет целомудрия, влюбился бог Аполлон; чтобы спастись от его преследования Дафна попросила защиты у родителей – богини земли Геи и речного бога Пенея и была превращена ими в лавр.

147

Юрий Иванович Юркун (1895–1938) – русский писатель и художник-график.

148

Этот замысел Гумилёва так и остался неосуществленным.

149

Гумилёв говорит о сочинениях Уильяма Хиклинга Прескотта (1796–1859), американского историка, автора фундаментальных работ по истории Испании XV–XVI веков и испанского завоевания Мексики и Перу.

150

Сергей Васильевич Чехонин (1878–1936) – русский, советский художник и график, ученик И. Е. Репина, член объединения «Мир искусства», сотрудничал в качестве иллюстратора и карикатуриста со многими журналами и издательствами.

151

Гумилёв много раз обращался к различным людям, симпатичным ему, с предложением «ехать вместе в Африку». Так, известно, что он предлагал это Вячеславу Иванову, Леониду Наппельбауму, Ларисе Рейснер. Однако поездка состоялась лишь с одним спутником, племянником Николаем Сверчковым. Путешествие на Мадагаскар было в то время мечтой Гумилёва, которой он делился со многими симпатичными ему людьми.

152

Ежемесячный журнал, орган связи русских военных за рубежом, впоследствии орган Российского национального объединения. Издавался в Париже, затем в Брюсселе на русском языке с 1929 по 1988 год.

153

Газета на русском языке, издававшаяся в Нью-Йорке в 1910–2010 годы. Газета печатала новостную информацию и художественные произведения русских эмигрантов.

154

Сведениями о дальнейшей судьбе А. Вульфиуса мы на сегодняшний день также не располагаем.

155

Эмигрантская газета на русском языке, ориентированная на «истинно русских» и потому не просуществовавшая долго. Издавалась в Латвии с 1924 по 1929 годы.

156

Аналог современного военкомата.

157

Сын Михаила Леонидовича Лозинского, родившийся в день объявления Манифеста о вступлении в войну 20 июля 1914 года (по старому стилю). Это стихотворение является документальным свидетельством того, что решение идти на фронт добровольцем было принято Гумилёвым сразу же после обнародования Манифеста.

158

Ирина Энери (Ирина Алексеевна Сухотина, урожд. Горяинова; 1897–?) – девочка-вундеркинд, композитор и пианистка.

159

Т. П. Карсавина была частой посетительницей «Бродячей собаки» и в марте 1914 года выступала там по просьбе других посетителей. Николай Гумилёв присутствовал на этом выступлении.

160

Два этих стихотворения написаны в госпитале в конце марта 1915 года в самый острый период болезни, возможно, в полубреду. О том, что Гумилёв сочинил эти экспромты, находясь в спутанном сознании, говорит сбивчивость ритма и размера, слабость и вялость формы, совершенно несвойственная поэту – мастеру трудных и экзотических форм стиха.

161

Чаще печатается вариант из Парижского альбома Ларионова – Гончаровой, где во второй строке не «небо», а «море», однако в автографе, сохранившемся в записной книжке, которую Николай Степанович оставил в Лондоне у Бориса Арнепа именно так

162

Этот пункт не вошел в объявленный приказ, видимо, он был вычеркнут Занкевичем из этических соображений, чтобы не вызвать новых волнений

163

Евгений Аничков – один из офицеров русского корпуса, так же, оказавшийся в Париже в момент его расформирования, и тоже подавший рапорт об отправке в Персию. В отличие от Гумилёва, он туда попал. Кстати, в архиве Струве сохранился любопытный рисунок Гумилёва, на котором, видимо, изображен Аничков: военный с завитыми усами, над его головой два скрещенных турецких ятагана как пародийный символ конечной точки следования офицера – воевать там надо было с турками. На обороте рисунка Николая Степановича нарисовал лежащую на столе собственную фуражку, какие-то письменные принадлежности, «рукопись» и книги.

Content

Николай Степанович Гумилев
Боевой путь поэта. Записки кавалериста

Предисловие

Записки кавалериста

Вступление

Часть 1

Глава I

Глава II

Часть 2

Главы III–IV

Глава IV

Глава V

Глава VI

Часть 3

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Часть 4

Главы XII–XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Заключение

Переписка Николая Гумилёва за 1914–1917 годы

1

2

3

4

5

6

7

8

Копия письма Федору Кузьмичу Сологубу:

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Воспоминания сослуживцев Николая Гумилёва

Янишевский Юрий Владимирович(9 апреля 1893–17 мая 1968)

Воспоминания о службе в лейб-гвардии уланском Ея Величества полку

Н. Добрышин Моя встреча с Н. С. Гумилёвым

Анатолий Вульфиус Русский конквистадор. Воспоминания о поэте Гумилёве

Воспоминания о службе в 5-м Александрийском гусарском полку

Поручик В. А. Карамзин

Командир эскадрона Ея Величества ротмистр Сергей Топорков

Публикации в прессе о поэтических вечерах в «Бродячей собаке» Вечера состоялись в конце декабря 1914 – январе 1915 годов

Военные стихи Николая Гумилёва

Татьяна Альбрехт Об отношении Николая Гумилёва к войне и военной теме в его творчестве

Стихи Николая Гумилёва, посвященные войне

Новорожденному

Наступление

Война

Смерть

Солнце духа

«Священные плывут и тают ночи…»

Сестре милосердия

Ответ сестры милосердия

Рай

Рабочий

Второй год

Татьяна Альбрехт Где служил Николай Гумилёв после Февральской революции

Примечания