Юнас Юнассон

Неграмотная, которая спасла короля и королевство в придачу

Published by arrangement with Partners in Stories Stockholm, Sweden

and Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency, Sweden

© by Jonas Jonasson 2013. First published by Piratförlaget, Sweden

© Е. Чевкина, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Издательство CORPUS ®

* * *

Вероятность того, что неграмотная девочка, рожденная в Соуэто начала 1960-х, вырастет и однажды окажется заперта в кузове картофелевоза вместе с королем и премьер-министром Швеции, составляет один к сорока пяти миллиардам семистам шестидесяти шести миллионам двумстам двенадцати тысячам восьмистам десяти.

Согласно расчетам упомянутой неграмотной.

Часть первая

Отличие гениальности от глупости в том, что у первой есть границы.

Альберт Эйнштейн

Глава 1

О девочке из трущобы и о мужчине, который вывел ее оттуда, когда умер

В каком-то смысле им выпал счастливый жребий – золотари крупнейшей из трущоб ЮАР имели и работу, и крышу над головой.

Зато статистического будущего не имели. Большинство из них ожидал скорый уход из жизни – от туберкулеза, пневмонии, кишечных инфекций, таблеток, алкоголя или различных комбинаций вышеназванного. Редким представителям этого сословия удавалось дожить до пятидесяти. Как удалось, например, заведующему одной из ассенизационных контор в Соуэто. Да и тот был уже сильно потрепанным и не особо здоровым индивидом: слишком давно он начал запивать слишком много обезболивающих таблеток слишком большим количеством пива в слишком ранние часы. Вследствие чего однажды позволил себе ответить сквозь зубы инспектору, присланному из Йоханнесбургского муниципального департамента санитарии. Кафр возомнил о себе! Об инциденте было немедленно доложено по инстанции вплоть до начальника департамента, и на другой день на утреннем кофе-брейке тот сообщил сотрудникам, что неграмотного в секторе «Б» пора менять.

На очень приятном, кстати говоря, кофе-брейке: в то утро к кофе подали торт – в честь прибытия нового секретаря муниципальной службы. Для двадцатитрехлетнего Пита дю Тойта эта должность стала первой после окончания университета.

Ему-то и предстояло разруливать ситуацию в Соуэто – так уж повелось в муниципалитете Йоханнесбурга. Каждого новенького отправляли к неграмотным – для профессиональной закалки. Все ли ассенизаторы Соуэто были неграмотны, достоверно никто не знал, однако называли их так. В школу, по крайней мере, никто из них не ходил. Жили они в хижинах. И с великим трудом понимали, что им говорят.

• • •

Пит дю Тойт переживал. Это был его первый визит к дикарям. На всякий случай отец – торговец предметами искусства – дал ему с собой телохранителя.

Войдя в ассенизационную контору, двадцатитрехлетний молодой человек не смог сдержать неудовольствия по поводу запаха. По другую сторону стола сидел заведующий, которому вскоре предстояло перестать заведовать. А стоящая рядом с ним девчонка, к изумлению нового секретаря, открыла рот и заметила, что говну вообще-то присуще такое неприятное свойство – вонять.

Пит дю Тойт даже подумал, уж не издевается ли она, но нет, это было невозможно.

Так что реплику он пропустил мимо ушей. И лишь уведомил заведующего, что его, заведующего, дальнейшее пребывание на этом посту исключено, поскольку так решили наверху, зато он, заведующий, может рассчитывать на три месячных оклада, если до конца недели сумеет подобрать столько же кандидатов на освободившееся место.

– А вы разрешите мне снова пойти простым черпальщиком, чтобы хоть немного зарабатывать? – спросил уволенный заведующий.

– Нет, – сказал Пит дю Тойт. – Не разрешу.

Секретарь дю Тойт и его телохранитель вернулись спустя неделю.

Уволенный заведующий сидел за своим столом – надо полагать, в последний раз. Рядом стояла та же самая девчонка.

– А где три кандидата? – спросил секретарь.

Уволенный извинился, что двое присутствовать не смогут. Одному накануне вечером перерезали горло в уличной драке. Куда подевался другой, бывший заведующий не знал. Но допускал очередной рецидив.

Чего именно, Питу дю Тойту знать совершенно не хотелось. Зато страшно захотелось уехать, причем как можно скорее.

– А третий кто? – спросил он сердито.

– А вот же, девчонка, что со мной. Она мне уже пару лет помогает. Большая умница, надо вам сказать.

– Какого черта, не могу же я поставить девчонку двенадцати лет заведовать ассенизацией?

– Четырнадцати, – поправила девчонка. – Из них девять я работаю по специальности.

В кабинет сочилось зловоние. Пит дю Тойт испугался, как бы оно не въелось в его костюм.

– Наркоманка? – поинтересовался он.

– Нет, – ответила девчонка.

– Беременна?

– Нет, – ответила девчонка.

На несколько секунд секретарь умолк. Лишний раз наведываться сюда ему совершенно не хотелось.

– Имя? – спросил он.

– Номбеко, – сказала девчонка.

– Номбеко, а дальше?

– Вроде бы Майеки.

Боже, эти сами не знают, как их зовут!

– Тогда, думаю, ты годишься на это место, если сможешь не бухать, – сказал секретарь.

– Смогу, – сказала девчонка.

– Ладно. – И секретарь повернулся к уволенному. – Мы договорились – три месячных оклада за трех кандидатов. Получается, один кандидат – один оклад. Минус оклад за то, что не нашел никого старше двенадцати лет.

– Четырнадцати, – сказала девчонка.

Пит дю Тойт удалился не попрощавшись. Вместе с телохранителем, почтительно державшимся на два шага позади.

Девочка, вдруг ставшая начальницей своего начальника, поблагодарила его за помощь и сообщила, что теперь он назначен ее правой рукой.

– А как же Пит дю Тойт? – спросил бывший начальник.

– А мы тебе имя поменяем! Секретарь ни за что не отличит одного негра от другого.

Так сказала девочка четырнадцати лет, выглядевшая на целых двенадцать.

• • •

Новоиспеченной заведующей ассенизацией сектора «Б» Соуэто ходить в школу так и не привелось. Не только потому, что у ее матери были другие приоритеты, но и в силу того, что при всем богатстве выбора девочка умудрилась родиться в ЮАР, да еще в начале шестидесятых, когда детей вроде Номбеко политическое руководство страны не видело в упор. Тогдашний премьер прославился риторическим вопросом – зачем черным школы, если они способны только таскать дрова да воду.

В данном случае он ошибался: Номбеко таскала не дрова и не воду, а бадьи с экскрементами. Тем не менее оснований полагать, что, повзрослев, девочка будет запросто общаться с королями и президентами, не было никаких. И что она нагонит страху на целые страны. И даже повлияет на судьбы мира.

Не будь она такой, какой была.

Но она была именно такой.

В частности, работящей. Уже в пять лет она таскала бадьи размером с себя. И получала за их опорожнение почти столько, сколько требовалось маме, чтобы каждый день посылать дочку за бутылкой растворителя. Мама брала бутылку со словами «спасибо, детка», выкручивала пробку и принималась глушить нескончаемую боль от того, что ни у нее, ни у ее ребенка нет будущего. Что до отца Номбеко, то он исчез с горизонта дочери спустя двадцать минут после ее зачатия.

Номбеко росла, и за день ей удавалось опорожнять все больше бадей, так что денег хватало уже не только на растворитель. Поэтому мама стала добавлять к нему таблетки и алкоголь. Но девочка сообразила, что долго так продолжаться не может, и предложила маме выбирать: или она завязывает с этим делом, или ей кранты.

Мать кивнула: она поняла.

Народу на похороны пришло немало. В ту пору большинство населения Соуэто занималось в основном двумя вещами: медленно убивало себя и ходило прощаться с теми, кому это уже удалось. Мамы не стало, когда Номбеко было десять лет, а папы, как сказано выше, она и вовсе сроду не видала. Девочка прикинула, не продолжить ли дело матери в смысле создания постоянной химической защиты от реальности. Но, получив первую после маминой смерти зарплату, решила все-таки купить себе еды. Утолив голод, она огляделась и сказала себе: «Что я тут забыла?»

Но тотчас поняла, что выбора у нее особо нет. На южноафриканском рынке труда десятилетние неграмотные девчонки были востребованы не то чтобы в первую очередь. И не то чтобы во вторую. А в этой части Соуэто рынок труда отсутствовал и вовсе, зато в избытке присутствовали безработные.

Однако опорожнять кишечник свойственно даже беднейшим представителям рода человеческого, так что способ заработать у Номбеко оставался. А поскольку маму уже похоронили, то заработок она могла оставлять себе.

Чтобы скоротать время за тасканием бадей, Номбеко еще с пяти лет приноровилась их считать:

– Одна, две, три, четыре, пять…

Став старше, она усложнила себе задачу, чтобы было интереснее:

– Пятнадцать бадей умножить на три ходки, умножить на семь человек плюс одного, который ничего не делает, потому что пьян… это будет… Триста пятнадцать.

Мама Номбеко не особенно интересовалась окружающим миром, за исключением бутылки с растворителем, однако все-таки заметила, что дочь умеет как складывать, так и вычитать. И в последние свои годы призывала ее на помощь всякий раз, когда предстояло разделить между соседями очередную поступившую партию таблеток разного цвета и эффективности. Все же бутылка растворителя – это всего лишь бутылка растворителя. А чтобы разделить таблетки по пятьдесят, сто, двести пятьдесят и пятьсот миллиграммов в соответствии с пожеланиями и финансовыми возможностями заказчика, требовалось владение всеми арифметическими действиями. И десятилетняя Номбеко ими владела. Да еще как.

Однажды, например, она оказалась рядом со своим непосредственным начальником в тот момент, когда он пытался составить ежемесячный отчет по количеству и тоннажу.

– Девяносто пять умножить на девяносто два, – бормотал начальник. – Где арифмометр?

– Восемь тысяч семьсот сорок, – сказала Номбеко.

– Детка, помоги лучше арифмометр найти.

– Восемь тысяч семьсот сорок, – повторила Номбеко.

– Что ты такое говоришь?

– Девяносто пять умножить на девяносто два будет восемь тысяч семь…

– Откуда ты знаешь?

– Ну как? Девяносто пять – это без пяти сто, девяносто два – сто без восьми, сложим, вычтем из ста, будет восемьдесят семь. А пять на восемь будет сорок. Восемьдесят семь сорок. Восемь тысяч семьсот сорок.

– А как ты догадалась? – спросил изумленный начальник.

– Не знаю, – честно ответила Номбеко. – Может, вернемся к работе?

В тот день ее повысили в должности до помощницы заведующего.

Но неграмотная девочка, хоть и умела считать, но все больше досадовала, что не в состоянии прочесть распоряжений йоханнесбургского руководства, которые ложились на стол ее начальника. Тот и сам не особенно дружил с буквами. Он с трудом продирался сквозь каждый текст, параллельно листая африкаанс-английский словарь, чтобы перевести совсем уж неудобочитаемые слова на худо-бедно понятный язык.

– Что им надо на этот раз? – спрашивала Номбеко.

– Вроде бы требуют, чтобы мы тщательнее заполняли мешки, – отвечал заведующий. – Так мне кажется. Или хотят закрыть какую-то очистную станцию. Не поймешь, – вздыхал заведующий.

Заместительница ничем не могла ему помочь и поэтому тоже только вздыхала.

На счастье, как-то в душевой при раздевалке ассенизаторов к тринадцатилетней Номбеко пристал мерзкий старикашка. Впрочем, он тотчас передумал, не успев ни до чего добраться, поскольку девочка воткнула ему в ляжку ножницы.

На другой день она отыскала старикашку по ту сторону ряда отхожих будок в секторе «Б». Тот сидел в складном кресле перед своей зеленой хижиной. Ляжка у него была забинтована, а на коленях лежали… книги?

– Ну, чего тебе? – спросил старикашка.

– Дяденька, я, кажется, забыла свои ножницы у тебя в ляжке и вот пришла их забрать.

– Я их выбросил, – сказал старикашка.

– В таком случае ты задолжал мне ножницы, – сказала девочка. – А где ты научился читать?

Мерзкого старикашку звали Табо, и половина зубов у него отсутствовала. Ляжка отчаянно болела, и он не испытывал ни малейшего желания беседовать с рассерженной девчонкой. С другой стороны, впервые за все время его пребывания в Соуэто хоть кто-то заинтересовался его книгами. Они заполонили всю его зеленую хибару, за что соседи прозвали старикашку «Полоумным Табо». Но девчонка спросила о них скорее с завистью, чем с насмешкой. А ну как ему за это кое-что обломится?

– Будь ты посговорчивей и не кидайся на людей с ножницами, дядюшка Табо, глядишь, и подумал бы насчет того, чтобы тебе за это кое-что рассказать. Он мог бы даже научить тебя разбирать буквы и слова. Но это если ты будешь посговорчивей.

Однако проявлять большую сговорчивость, чем накануне в душе, Номбеко не собиралась. К счастью, ответила она, у нее остались еще одни ножницы, их она приберегает для другой ляжки дядюшки Табо. Но если дядюшка Табо попридержит руки и научит ее читать, то о целости другой своей ляжки он может не беспокоиться.

Табо не понял – девчонка что, угрожает?

• • •

Хоть в глаза это и не бросалось, но Табо был человек состоятельный.

Родился он под брезентом в порту города Порт-Элизабет, что в Восточной Капской провинции. Когда ему было шесть лет, полицейский забрал его маму, да так и не выпустил. А папа решил, что мальчик уже достаточно большой, чтобы о себе позаботиться, – даром что с заботой о себе у него как раз имелись проблемы.

– Осторожнее там, – кратко напутствовал он сына, хлопнул его по плечу, а сам отправился в Дурбан, где был застрелен в ходе не до конца продуманного налета на банк.

Шестилетний мальчик жил тем, что удавалось стащить в порту, и предстояло ему в лучшем случае вырасти, попасться и угодить либо за решетку, как матери, либо под пулю, как отцу.

Однако в той же трущобе уже много лет обитал испанский моряк, он же корабельный кок и поэт, некогда выброшенный за борт дюжиной голодных матросов, которые рассчитывали на обед, а не на сонеты.

Испанец доплыл до берега, нашел себе хижину, заполз туда и зажил с того дня исключительно стихами – чужими и собственными. С годами зрение у него стало садиться, и моряк поспешил найти себе мальчишку, которого силой выучил книжной премудрости в обмен на хлеб. Потом мальчишке за дополнительную порцию хлеба пришлось читать старику вслух: тот полностью ослеп и наполовину спятил, так что на завтрак, обед и ужин питался исключительно Пабло Нерудой. Матросы оказались правы: на одной поэзии долго не протянешь. Старик вскоре умер с голоду, и Табо унаследовал все его книги. Все равно никому они были не нужны.

Грамотность позволяла мальчишке перебиваться в порту случайными заработками. А по вечерам он читал стихи и прозу – особенно книги о путешествиях. В шестнадцать лет парень открыл для себя противоположный пол, который двумя годами позже, в свою очередь, открыл его для себя. Именно в восемнадцать лет Табо изобрел безотказную формулу. Она состояла на треть из неотразимой улыбки, на треть – из выдуманных историй о путешествиях по континенту, предпринятых пока что исключительно в воображении, и на треть – из прямого вранья о вечной любви.

Но настоящего успеха Табо добился, когда стал добавлять к улыбке, историям и вранью капельку поэзии. В унаследованной библиотеке он нашел сделанный испанским моряком перевод «Двадцати стихотворений о любви и одной песни отчаяния» Пабло Неруды. Песню отчаяния Табо из тетрадки выдрал, а двадцать стихотворений о любви употребил применительно к двадцати разным девушкам портового квартала, причем девятнадцать раз добивался непродолжительной взаимности. Да и в двадцатый раз все бы получилось, не добавь придурок Неруда в конце одного из стихов строчку «Я разлюбил, уверен…», которую Табо обнаружил, когда было уже поздно.

Два года спустя большинство обитателей квартала наизусть выучило все приемы Табо, и его шансы на получение дальнейших литературных наград сильно упали. Не помогло и то, что о своих подвигах он врал больше, чем в свое время король Леопольд II о благополучии туземцев в Бельгийском Конго, которым в свое время лично распорядился отрубать руки и ноги за отказ работать бесплатно.

Разумеется, однажды Табо настигло возмездие (как и короля бельгийцев, – тот сперва лишился колонии, потом всех денег, просаженных на франко-румынскую фаворитку, а затем и жизни). Но прежде он покинул Порт-Элизабет, отправился прямиком на север и оказался в Басутоленде, где, если верить молве, обитают женщины с самыми завлекательными формами на свете.

Он нашел основания задержаться там на несколько лет, меняя деревни, когда того требовали обстоятельства, всегда имел работу благодаря умению писать и читать и в конце концов стал главным переговорщиком с европейскими миссионерами, искавшими доступ к непросвещенному населению страны.

Верховный вождь территории Басутоленд, его превосходительство Сиисо, в обращении своего народа в христианство особого смысла не видел, но полагал, что было бы неплохо избавиться от местных буров. Поэтому, когда миссионеры по наводке Табо предложили Сиисо автоматы в обмен на право раздавать библии, тот сразу клюнул.

В страну хлынули пасторы и адъюнкты, дабы отвратить народ Басуто от скверны. С собой они привезли библии, автоматы и пару-тройку противопехотных мин.

Автоматы позволяли держать врагов в рамках, а библии отлично горели в очагах холодных горных хижин, обитатели которых и читать-то не умели. Узнав об этом, миссионеры поменяли стратегию и за короткий срок возвели целый ряд всевозможных христианских святилищ.

Табо подрабатывал при пасторах алтарником и даже изобрел собственную технику наложения рук, каковую практиковал крайне избирательно и в глубоком секрете.

Неудачу на любовном фронте он потерпел только раз – когда жителям одного из горных селений стало известно, что единственный мужчина, певший в церковном хоре, поклялся в вечной любви не менее пяти из девяти юных хористок. О планах своего регента пастор-англичанин давно догадывался, поскольку петь его певчий не умел от слова «совсем».

Пастор вошел в контакт с родителями всех пяти девушек, и пятеро отцов постановили провести допрос подозреваемого в соответствии с местным обычаем. То есть воткнув в Табо копья с пяти сторон в ночь полнолуния, предварительно посадив задержанного голым задом на муравейник.

В ожидании положенной фазы луны Табо заперли в хижине, за которой неусыпно надзирал сам пастор, пока не получил солнечный удар и не отправился к реке проповедовать бегемоту. Осторожно возложив руки животному на нос, он сообщил, что Иисус открыт для…

Договорить он не успел: бегемот разинул пасть и перекусил пастора пополам.

После пропажи пастора и тюремщика в одном лице Табо при поддержке Пабло Неруды уговорил надзиравшую за ним женщину отпереть хижину и выпустить его на свободу.

– А как же я? – вскричала надзирательница вдогонку Табо, припустившему во все лопатки по саванне.

– Я разлюбил, уверен! – крикнул Табо в ответ.

Если не знать всего дальнейшего, можно было бы подумать, что Табо пребывает под прямой защитой Господа: на протяжении всей двадцатикилометровой ночной пробежки до столичного города Масеру ему не встретился ни лев, ни гепард, ни носорог и никто другой из той же оперы. По прибытии он предложил вождю Сиисо услуги советника. Тот его вспомнил и услуги принял. Вождь как раз вел переговоры о независимости с надменными британцами – без особого успеха, пока подключившийся к ним Табо не заявил, что если господа британцы намерены упираться и дальше, то Басутоленд может обратиться за помощью к Жозефу Мобуту в Конго.

Британцы остолбенели. К Жозефу Мобуту? Человеку, только что сообщившему миру о намерении сменить нынешнее имя на Всесильный Воин, Который Благодаря Своей Выносливости И Непреклонности Будет Идти От Победы К Победе, Оставляя Позади Только Пламя?

– К нему к самому, – подтвердил Табо. – Моему старинному приятелю, кстати сказать. Для краткости я называю его просто «Джо».

Британская делегация потребовала закрытых консультаций, по результатам которых пришла к выводу, что региону нужнее мир и покой, нежели правитель, возомнивший себя всесильным воином. И вернулась за стол переговоров со словами:

– Раз так, забирайте эту страну.

Территория Басутоленд превратилась в Лесото, вождь Сиисо стал королем Мошвешве II, а Табо – абсолютным королевским фаворитом. Король относился к нему как к родному и подарил мешочек необработанных алмазов с главного рудника страны ценой в целое состояние.

Но однажды Табо сбежал. С непреодолимой форой в двадцать четыре часа, спустя которые королю стало известно, что Масеисо, его младшая сестренка и свет его очей, забеременела.

Чернокожему, грязному и наполовину беззубому влиться в мир белых Южно-Африканской Республики 1960-х было невозможно ни под каким видом. Поэтому после скандального происшествия в бывшем Басутоленде Табо продал самый невзрачный из алмазов местному ювелиру и тотчас поспешил в Соуэто.

Найдя в секторе «Б» свободную хижину, он поселился в ней, набил ботинки купюрами, а половину алмазов зарыл в глинобитном полу. Другая половина заполнила зияющие в его деснах полости.

Прежде чем снова приняться за бесчисленные посулы бесчисленным женщинам, он выкрасил свою хижину в нарядный зеленый цвет, который так нравится дамам. И застелил земляной пол линолеумом.

Дам он обольщал во всех секторах Соуэто, хотя со временем решил воздерживаться от этого в собственном, дабы его не дергали лишний раз, когда в перерывах между похождениями он сядет почитать перед своей лачугой.

Помимо чтения и обольщения, Табо занимался тем, что путешествовал. По всем уголкам Африки, дважды в год. Из путешествий он привозил опыт и новые книги.

Несмотря на обретенную финансовую независимость, он неизменно возвращался в свою хижину. Не в последнюю очередь потому, что половина его имущества по-прежнему лежала на тридцатисантиметровой глубине под линолеумом: в силу приличного состояния нижних зубов места во рту на все богатство не хватало.

Прошло несколько лет, и по трущобам Соуэто поползли кривотолки. Откуда этот полоумный с книжками берет деньги?

Не дожидаясь, пока слухи разрастутся, Табо решил найти себе работу. Проще всего оказалось наняться ассенизатором на несколько часов в неделю.

Его коллегами были в основном молодые пьющие мужчины без будущего. Но имелись и дети. В их числе тринадцатилетняя девочка, всадившая Табо ножницы в бедро всего лишь за то, что он нечаянно открыл не ту душевую кабинку. Или на самом деле ту. Просто девчонка в ней оказалась не та. Слишком молодая. Без всяких форм. Годная для таких, как Табо, только на самый крайний случай.

От удара ножницами бедро болело. А девчонка стояла перед его хижиной и требовала, чтобы он научил ее читать.

– Я бы помог тебе с большой охотой, но завтра я уезжаю, – сказал Табо и подумал, что и впрямь лучше так и поступить.

– Уезжаешь? – удивилась Номбеко, за все свои тринадцать лет жизни ни разу не покидавшая Соуэто. – А куда?

– На север, – сказал Табо. – А там поглядим.

• • •

Пока Табо был в отъезде, Номбеко не только стала на год старше, но и пошла на повышение. А вскоре и проявила себя на новом посту. Благодаря остроумной системе разделения подотчетного сектора на округа по демографическому признаку, а не по размеру или репутации, эффективность размещения отхожих мест значительно повысилась.

– На тридцать процентов, – похвалил ее предшественник.

– На тридцать и две десятые, – уточнила Номбеко.

Предложение рождало спрос, и наоборот, так что в бюджете появились средства на четыре новых прачечно-помывочных пункта.

Лексический запас четырнадцатилетней девочки поражал, особенно на фоне повседневной речи окружавших ее мужчин (каждый, кто когда-либо беседовал с золотарем из Соуэто, знает, что половина его словаря невоспроизводима печатно, а другая половина – даже мысленно). Способность складывать слова в предложения была у нее отчасти врожденной. Вдобавок в углу ассенизационной конторы стоял радиоприемник, который Номбеко привыкла включать всякий раз, когда проходила мимо. И всегда ловила разговорные станции и с интересом слушала не только то, что говорилось, но и как.

Благодаря еженедельному радиожурналу «Африканское обозрение» девочка узнавала о мире за пределами Соуэто. Не то чтобы он был лучше или перспективнее. Но он был за пределами Соуэто.

Вот, скажем, только что обрела независимость Ангола. Партия независимости ПЛУА объединилась с партией независимости КПА, образовав партию независимости МПЛА, которая вместе с партиями независимости ФНЛА и УНИТА добилась того, что португальское правительство горько пожалело об открытии этой части Африканского континента. Притом что за четыреста лет своего правления не дало себе труда основать в ней ни одного университета.

Неграмотная Номбеко не вполне уловила, какая из аббревиатур чего конкретно добилась, но как бы то ни было, результатом стали перемены – слово, которое, наряду со словом «еда», представлялось девочке самым прекрасным на свете.

Как-то она даже предположила при сотрудниках, что эти перемены могут коснуться их всех. Но те наябедничали, что их начальница на работе рассуждает о политике. Мало того что дерьмо таскаешь с утра до вечера, так еще и вот это вот всё слушать?

Как заведующей очисткой отхожих мест Номбеко приходилось иметь дело не только с непрошибаемыми подчиненными, но и с секретарем Йоханнесбургского муниципального департамента санитарии Питом дю Тойтом. В ходе своего первого после ее назначения визита он сообщил, что взамен запланированных четырех помывочных пунктов останется только один – в связи с бюджетными трудностями. Номбеко взяла реванш на своем поле:

– Кстати, а какие прогнозы у господина секретаря насчет развития ситуации в Танзании? Социалистический эксперимент Джулиуса Ньерере провалится?

– В Танзании?

– Да, ведь дефицит зерна в стране на сегодня приближается к миллиону тонн. Что бы делал Ньерере, если бы не Международный валютный фонд? Или, на взгляд господина секретаря, МВФ и сам по себе проблема?

Так сказала девочка, которая никогда не училась в школе и ни разу не покидала Соуэто. Своему начальнику. Отучившемуся в университете. Но понятия не имевшему о политической ситуации в Танзании. Белый от рождения, секретарь после этих ее слов побелел еще больше.

Неграмотная четырнадцатилетняя девчонка унизила Пита дю Тойта. Да еще и раскритиковала его смету по санитарному финансированию.

– Как, кстати, господин секретарь получил вот эту цифру? – спросила Номбеко, научившаяся счету самостоятельно. – Почему он перемножил расчетные показатели?

Неграмотная, а считать умеет.

Как он ее ненавидел.

Как он ненавидел их всех.

• • •

Через несколько месяцев вернулся Табо. И тотчас обнаружил, что девчонка с ножницами стала его начальницей. И что она больше не девчонка: у нее наметились формы.

В душе полубеззубого мужчины вспыхнула внутренняя борьба. Инстинкт призывал его довериться своей, уже местами зияющей дырами улыбке, таланту рассказчика и Пабло Неруде. Но на другой чаше весов лежал девчонкин начальственный статус. И ее ножницы.

Табо решил соблюсти осторожность, но позицию обозначить.

– Самое время начать учить тебя читать, – сказал он.

– Замечательно! – обрадовалась Номбеко. – Давай приступим прямо сегодня после работы. Мы явимся к тебе домой – я и мои ножницы.

Табо оказался неплохим учителем. А Номбеко – прилежной ученицей. Уже на третий день она выводила палочкой по глине перед хижиной Табо все буквы. На пятый – писала слова и целые предложения. Поначалу сплошь с ошибками. Спустя два месяца – почти без.

В перерывах между уроками Табо рассказывал ей о своих приключениях в разных странах. Номбеко сразу поняла: ей скармливают смесь выдумки и правды в пропорции как минимум два к одному, но ее это устраивало. Безрадостной правды и так хватало с лихвой, и добавки не требовалось.

В последний раз Табо побывал в Эфиопии с целью низложить Его королевское величество, Льва Иуды, Избранника Божия, короля королей.

– Хайле Селассие, – сказала Номбеко.

Табо не ответил; он предпочитал говорить, а не слушать.

История императора, которого изначально звали Рас Тэфэри, что после превратилось в «растафари» и породило целую религию, не в последнюю очередь в Вест-Индии, была настолько вкусной, что Табо приберегал ее для решающей атаки.

Впрочем, теперь отца-основателя согнали с престола, а его ошарашенные апостолы по всему миру сидели, курили и только диву давались, как такое могло случиться: предреченного Мессию, воплощение Бога, вдруг взяли и свергли. Как это вообще – свергнуть Бога?

Номбеко не стала спрашивать о политической подоплеке этой драмы, полагая, что Табо не имеет о ней ни малейшего понятия, а лишние вопросы только испортят удовольствие.

– А дальше? – подбодрила она рассказчика.

Табо решил, что дело на мази (это просто поразительно, как легко люди принимают желаемое за действительное). Приблизившись к девушке на шаг, он сообщил, что на обратном пути дал крюка до Киншасы, чтобы помочь Мухаммеду Али во время «Грохота в джунглях» – его поединка с другим боксером-тяжеловесом, Джорджем Форманом.

– Невероятно, – сказала Номбеко, потому что сюжет и правда выглядел именно так.

Табо улыбнулся так широко, что в промежутках между оставшимися зубами кое-что сверкнуло.

– На самом деле подмога-то нужна была Непобедимому Форману, но я почувствовал, что… – начал Табо и закончил, только когда Форман оказался отправлен в нокаут в восьмом раунде и Али поблагодарил своего верного друга за неоценимую помощь. – Жена у Али, кстати, оказалась прямо конфетка.

– Жена Али? – переспросила Номбеко. – Ты хочешь сказать, что…

Табо расхохотался так, что во рту у него загремело, после чего посерьезнел и подошел еще ближе.

– Номбеко, ты такая красивая, – сказал он. – Гораздо красивее, чем жена Али. Отчего бы нам с тобой не быть вместе? Взять и отправиться куда-нибудь вдвоем?

И он обнял ее за плечи.

Номбеко решила, что «отправиться куда-нибудь» – это чудесно. Причем практически куда угодно. Только без старикашки. Урок на сегодня, похоже, подошел к концу. Номбеко воткнула ножницы в другую старикашкину ляжку и удалилась.

На другой день она снова подошла к хижине Табо и заявила, что тот не явился на работу, не предупредив об этом заранее.

Табо ответил, что у него болят обе ляжки, особенно одна, и что госпожа Номбеко в курсе, по какой причине.

Госпожа была в курсе, однако он еще легко отделался, потому что в другой раз, если дядюшка Табо не уймется, она всадит ему ножницы не в левую ляжку и не в правую, а примерно посередке.

– К тому же вчера я видела и слышала, что ты держишь в своей поганой пасти. Так что берегись, не то об этом узнает каждый встречный и поперечный.

Табо тотчас опомнился. Он слишком хорошо понимал, что не проживет и лишней минуты после того, как информация о его алмазных месторождениях станет достоянием гласности.

– Чего ты от меня хочешь? – жалобно спросил он.

– Хочу ходить сюда и разбирать по складам твои книжки. И не брать с собой ножницы. Ножницы – вещь дорогая. Во всяком случае для тех, у кого во рту зубы, а не что еще.

– А ты не можешь просто уйти отсюда? – предложил Табо. – Оставь меня в покое, и получишь алмаз.

Прежде взятки помогали ему выкрутиться – но не на этот раз. Номбеко сказала, что не собирается вымогать у него алмазы. Что ей не принадлежит, то не принадлежит.

Много позже и в другой части света она поймет: мир устроен несколько сложнее.

• • •

По иронии судьбы жизнь Табо оборвали две женщины. Обе выросли в Португальской Восточной Африке и кормились тем, что убивали белых фермеров и забирали их деньги. Бизнес шел бойко всю гражданскую войну.

Но как только страна получила независимость и стала называться Мозамбиком, всех оставшихся там белых фермеров попросили покинуть страну в сорок восемь часов. Женщинам ничего не оставалось, кроме как переключиться на зажиточных черных. Что оказалось не лучшей бизнес-стратегией: почти все чернокожие, у которых было что украсть, состояли теперь в правящей марксистско-ленинской партии. Так что спустя недолгое время государство объявило обеих в розыск и пустило по их следу напуганную новой властью полицию.

Потому-то обе и отправились на юг. Они шли и шли, пока не обнаружили превосходное убежище – Соуэто, пригород Йоханнесбурга.

Если преимуществом самой крупной южноафриканской трущобы была возможность затеряться в толпе (если, конечно, ты черный), то к числу недостатков относилось то, что имущества у одного белого фермера в Португальской Восточной Африке было больше, чем у всех восьмисот тысяч обитателей Соуэто, вместе взятых (не считая Табо). Тем не менее женщины заглотнули по несколько таблеток разного цвета и отправились на промысел. Вскоре они забрели в сектор «Б» и там, за рядом отхожих мест, заметили зеленую лачугу, выделявшуюся на общем ржаво-серо-коричневом фоне. Тот, кто красит свою хижину в зеленый или любой другой цвет, у того денег больше, чем ему нужно для собственного блага, рассудили они и, вломившись к Табо среди ночи, всадили ему в грудь ножик и повернули его. Сердце мужчины, разбившего столько сердец, само оказалось искромсано на куски.

Едва он умер, женщины в поисках денег принялись перетряхивать одну за другой его громоздившиеся повсюду книги. Какого придурка они укокошили на этот раз?

В конце концов они нашли-таки пачку купюр в одном ботинке жертвы и еще пачку в другом. И опрометчиво уселись делить их на пороге лачуги. Но принятая ими очередная доза таблеток в соединении с половиной стакана рома заставила обеих утратить чувство места и времени. И сидеть с ухмылкой на губах до тех пор, пока внезапно не появилась полиция.

Обе были схвачены и на тридцать лет превратились в расходную статью южноафриканской пенитенциарной системы. Купюры, которые они пытались сосчитать, исчезли уже на начальной стадии полицейского следствия. А тело Табо осталось лежать до следующего дня. У южноафриканских полицейских это было своего рода спортивное состязание – кто больше оставит сменщикам мертвых негров.

Еще ночью Номбеко разбудил шум по другую сторону отхожих мест. Она оделась, пошла на звук и примерно поняла, что произошло.

Когда полицейские скрылись вместе с убийцами и деньгами Табо, Номбеко зашла в хижину.

– Ты был мерзкий тип, но врал занятно. Мне будет тебя не хватать. Во всяком случае, твоих книг.

С этими словами Номбеко открыла Табо рот и извлекла четырнадцать необработанных алмазов – точно по числу дырок, оставшихся от зубов.

– Четырнадцать дырок – четырнадцать алмазов, – подытожила Номбеко. – Тютелька в тютельку, а?

Табо не ответил. А Номбеко приподняла линолеум и стала копать.

– Так я и думала, – сказала она, обнаружив то, что искала.

Потом принесла воду и тряпку, обмыла Табо, вытащила его из хижины и, пожертвовав своей единственной простыней, накрыла тело. Все-таки покойник заслуживал некоторого уважения. Не то чтобы какого-то особенного. Но все же.

Зашив все алмазы в шов своей единственной куртки, Номбеко вернулась к себе в хибару и снова легла.

Наутро заведующая очистной конторой позволила себе поспать чуть подольше. Предстояло много чего осмыслить. Когда она наконец вошла в кабинет, все ассенизаторы были уже в сборе. В отсутствие руководства они принимали свое третье утреннее пиво, причем уже после второго интересы работы оказались оттеснены на второй план стремлением и дальше сидеть и обличать индийцев как низшую расу. Самый заносчивый уже принялся рассказывать историю про индуса, который попытался заделать протечку в крыше хижины куском гофрокартона.

Номбеко оторвала их от этого занятия, убрав недопитые бутылки и вслух предположив, что в головах у ее сотрудников примерно то же самое, что у них в бадьях. Неужели они до того глупы, что не понимают: глупость от расы не зависит?

Самый дерзкий ответил, что заведующая, вероятно, сама не понимает, что после первых утренних семидесяти пяти бадей людям хочется спокойно попить пива и не слушать про то, что все люди охренеть какие одинаковые и равноправные.

Номбеко прикинула, не запустить ли ему в лоб рулоном туалетной бумаги, но пожалела рулона. И вместо этого велела вернуться к работе.

Когда она возвратилась в свою хижину, то вновь задалась вопросом:

– Что я тут забыла?

На следующий день ей исполнялось пятнадцать лет.

• • •

В день пятнадцатилетия у Номбеко состоялась давно запланированная встреча с Питом дю Тойтом из Йоханнесбургского муниципального департамента санитарии. На сей раз он подготовился получше. Разобрался с каждой закорючкой в каждой ведомости. Теперь двенадцатилетняя девчонка у него попляшет!

– У сектора «Б» одиннадцатипроцентный перерасход выделенных средств, – сказал Пит дю Тойт и посмотрел на Номбеко сквозь очки для чтения, не то чтобы необходимые, но придававшие солидности.

– У сектора «Б» никакого перерасхода нет, – сказала Номбеко.

– Раз я сказал, что у сектора «Б» одиннадцатипроцентный перерасход выделенных средств, значит, так и есть, – сказал Пит дю Тойт.

– А раз я сказала, что господин секретарь считает, как ему в голову взбредет, значит, так и есть. Дайте-ка на секундочку, – сказала Номбеко, выхватила расчеты Пита дю Тойта у него из рук, проглядела цифры и ткнула пальцем в двадцатую строчку. – Скидку, о которой мы договаривались, я получила в форме дополнительной поставки. Если вы пересчитаете ее по фактической скидочной цене, а не по условной прейскурантной, то никаких одиннадцати процентов вы не увидите. Кроме того, вы перепутали плюс и минус. Если бы мы считали, как господин секретарь, у нас был бы одиннадцатипроцентный недорасход. Что тоже, кстати, неверно.

Щеки у Пита дю Тойта побагровели. Девчонка забыла, с кем разговаривает? Что будет, если кто угодно станет сам решать, что верно, а что нет? Он ненавидел девчонку сильнее, чем когда-либо, но не мог придумать, как ей ответить. Поэтому сказал так:

– Мы говорили о тебе в департаменте.

– Вот как, – сказала Номбеко.

– На наш взгляд, с тобой трудно работать.

Номбеко поняла, что сейчас ее уволят, подобно предшественнику.

– Вот как, – снова сказала она.

– Боюсь, тебя придется перевести на другую должность. Рядового сотрудника.

Получается, ей предложили даже больше, чем предшественнику! Видимо, решила Номбеко, секретарь муниципальной службы сегодня в настроении.

– Вот как, – сказала она опять.

– А кроме «вот как» тебе что, больше нечего сказать?

– Ну почему, я могла бы, конечно, сказать господину дю Тойту, что он придурок, но он вряд ли сможет осознать данный факт: годы работы с золотарями меня кое-чему научили. Придурков у нас тоже хватает, чтобы вы знали, господин дю Тойт. Так что лучше я сразу отсюда уйду, чтобы больше не видеть господина дю Тойта, – сообщила Номбеко и так и сделала.

Все сказанное было сказано в таком темпе, что Пит дю Тойт среагировал, только когда девчонка выскользнула прочь. Идти искать ее по трущобам – такое было невозможно себе даже представить. Пускай и дальше прячется там, рассудил он, пока не сдохнет от туберкулеза, наркоты или от рук других неграмотных.

– Тьфу, – сказал Пит дю Тойт и кивнул нанятому отцом телохранителю.

Пора возвращаться в цивилизацию.

Разумеется, после такой беседы с секретарем муниципальной службы накрылась не только руководящая должность Номбеко, но и работа как таковая. Вместе с шансами получить расчет.

Рюкзак с немудрящими пожитками был собран. В нем лежала смена одежды, три книги из собрания Табо и двадцать полосок вяленого антилопьего мяса, только что купленные на последние монеты.

Книги Номбеко давно прочитала и знала наизусть. Но в них было некое обаяние – в самих по себе. Примерно как в коллегах по очистному делу, только наоборот.

Наступил вечер, стало прохладно. Номбеко натянула единственную куртку. Легла на единственный матрас и укрылась единственным одеялом (единственную простыню пришлось пожертвовать покойному Табо). С утра она отправится в путь.

И вдруг Номбеко поняла, куда именно.

Она вчера прочла в газете. Ей надо в Преторию, на Андрис-стрит, 75.

В Национальную библиотеку.

Библиотека, насколько Номбеко было известно, не входила в число заведений только для белых, и при некоторой удаче у нее был шанс туда попасть. Что еще делать в Претории, кроме как дышать и любоваться видами, Номбеко не знала. Но для начала хватит и этого. Дальше подскажут книги.

С этой уверенностью Номбеко улеглась спать – в последний раз у себя в хижине, пять лет назад полученной в наследство от матери. И улыбнулась, прежде чем заснуть.

Чего с ней прежде не случалось.

А наутро отправилась в дорогу. Путь предстоял неблизкий. Она, впервые в жизни выйдя за пределы Соуэто, собиралась преодолеть девяносто километров.

Спустя шесть часов, или двадцать шесть километров, Номбеко попала в центр Йоханнесбурга. Это оказался другой мир! Взять хоть то, что почти все вокруг были белые и поразительно походили на Пита дю Тойта. Номбеко с интересом смотрела по сторонам. Куда ни глянь – неоновые вывески, светофоры, шум и гам. И сверкающие новенькие автомобили неведомых Номбеко моделей. Когда она повернулась еще на пол-оборота, чтобы приглядеться получше, то увидела, что один из них несется прямо на нее – причем по тротуару.

Номбеко успела отметить, что машина красивая.

Но отскочить в сторону уже не успела.

• • •

Вторую половину дня инженер Энгелбрехт ван дер Вестхёйзен провел в баре отеля «Хилтон-Плаза» на Квартц-стрит. А затем уселся в свой «опель-адмирал» и поехал на север.

Но управлять машиной с литром коньяка в организме непросто – и никогда не было просто. Инженер едва добрался до ближайшего перекрестка, когда его вместе с «опелем» вынесло на тротуар, и – дьявольщина! – он что, еще и кафра задавил?

Девушка под машиной инженера звалась Номбеко и прежде работала в ассенизационной очистке. Ровно пятнадцать лет и один день назад она появилась на свет в жестяной хижине посреди крупнейшей трущобы Южной Африки. Обреченная чуть-чуть пожить в окружении алкоголя, растворителя и таблеток и умереть в грязи между выгребными ямами сектора «Б» Соуэто.

Номбеко удалось оттуда вырваться – единственной из всех. Она оставила свою лачугу – раз и навсегда.

Но не успела добраться до центра Йоханнесбурга, как оказалась под колесами «опель-адмирала».

«И это всё?» – подумала она, проваливаясь в беспамятство.

Но это было не всё.

Глава 2

О том, как в другой части света все изменилось с точностью до наоборот

Номбеко попала под машину на другой день после своего пятнадцатилетия. Но выжила. Так что все обернулось к лучшему. И к худшему. Но главное – переменилось.

В число людей, которые в дальнейшем свалятся ей на голову, Ингмар Квист из шведского Сёдертэлье, что в девяти тысячах пятистах километрах от Соуэто, не входил. Тем не менее его судьба ударила по судьбе Номбеко со всего своего размаха.

Трудно сказать, когда именно у Ингмара поехала крыша, поскольку начиналось все исподволь. Но к 1947 году стало ясно, что уехать она успела довольно далеко. И что ни он, ни его жена не желают понимать, что случилось.

Ингмар с Хенриеттой поженились, когда чуть ли не на половине земного шара еще бушевала война, и перебрались на маленький лесной хутор километрах в тридцати южнее Стокгольма.

Он был мелким служащим, она – работящей портнихой-надомницей.

Их первая встреча произошла перед залом номер два городского суда Сёдертэлье, где разбирался конфликт между Ингмаром и отцом Хенриетты, начавшийся с того, что первый написал метровыми буквами на здании местного отделения Шведской коммунистической партии «Да здравствует король!». Коммунизм и королевский дом вообще-то не то чтобы ходят в обнимку, поэтому сыр-бор разгорелся уже на рассвете следующего дня, когда надпись обнаружил главный коммунист Сёдертэлье – папа Хенриетты.

Ингмара задержали более чем оперативно, поскольку, совершив свой подвиг, тот улегся спать на скамейку в парке неподалеку от отдела полиции – с кистью и краской в охапке.

В суде-то и проскочила пресловутая искра – между ответчиком Ингмаром и свидетельницей Хенриеттой. Что отчасти объяснимо тягой к запретному плоду, но главное, Ингмар был такой… живой… в отличие от ее отца, который только тем и занимался, что ждал, пока вот это все само собой не рухнет в тартарары: тут-то они с коммунизмом и восторжествуют – по крайней мере в Сёдертэлье. Революционером отец был всегда, но 7 апреля 1937 года его убеждения получили подкрепление в виде обиды и подозрительности: в тот день он подписал заявку на регистрацию радиоприемника, оказавшуюся девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девятой. А на другой день все поздравляли с миллионной заявкой портного из Худиксваля, что в тридцати трех шведских милях от Сёдертэлье. Портному досталась не только слава (его позвали на радио!), но и памятный серебряный кубок ценой в шестьсот крон. А отцу Хенриетты – шиш с маслом и более ничего.

От этого удара он так и не оправился, окончательно утратив способность (и прежде довольно ограниченную) смотреть на вещи с юмором, особенно на такие, как здравица королю Густаву V на стене отделения компартии. Он лично представлял сторону партии в суде и требовал восемнадцати лет тюрьмы для Ингмара Квиста, приговоренного в результате к штрафу в пятьдесят крон.

Невзгоды сыпались на отца Хенриетты одна за другой. Сперва история с заявкой на приемник. Потом – разочарование решением суда. Плюс дочь, упавшая в объятия роялиста. Не говоря о проклятом капитализме, который неизменно выбирался из любой передряги, отделываясь легким испугом.

Когда Хенриетта решила, что они с Ингмаром обвенчаются, глава коммунистов Сёдертэлье окончательно порвал с дочерью, за что мать Хенриетты порвала с ним самим: под самый конец войны нашла себе на вокзале в Сёдертэлье нового мужа в лице немецкого военного атташе и укатила с ним в Берлин. С тех пор от нее не было ни слуху ни духу.

Хенриетта хотела детей – чем больше, тем лучше. Идею Ингмар в целом одобрял, особенно в том, что касается способа производства. Взять хоть тот первый раз, в машине ее отца, на третий день после судебного заседания. Это оказалось что-то с чем-то – правда, вскоре Ингмару прилетела ответка: будущий тесть рыскал за ним по всему Сёдертэлье, вынудив прятаться в погребе у родной тетки. Потому что не стоило оставлять в машине использованный презерватив.

Что ж, сделанного не воротишь, да и то сказать: слава богу, что ему попалась та коробка с американскими солдатскими кондомами: все должно идти строго по плану и без сбоев.

Вот только под планом Ингмар подразумевал вовсе не построение карьеры как фундамента семейного благосостояния. Служил он в почтовом отделении Сёдертэлье, или на Королевской почте, как неизменно выражался сам, жалованье имел скромное и без особых перспектив на прибавку.

Хенриетта зарабатывала вдвое больше благодаря искусному владению иголкой и ниткой. У нее имелась обширная постоянная клиентура, и семья жила бы припеваючи, если бы не Ингмар и его растущая способность спускать все, что жене удавалось скопить.

Дети – это конечно, но сперва Ингмар должен осуществить свою миссию, что требовало концентрации всех ресурсов. До ее завершения – никаких параллельных проектов!

Хенриетту формулировки мужа возмущали до глубины души. Дети – это жизнь и будущее, а никакие не параллельные проекты.

– Раз так, забирай свою коробку с американскими кондомами и можешь спать на кухонном диване, – заявила она.

Ингмар скривился. Он вовсе не имел в виду, что дети – это лишнее, просто… да Хенриетта и сама понимает. Дело в Его королевском величестве. Сперва Ингмар должен закрыть вопрос. А это вряд ли займет много времени.

– Хенриетта, дорогая, ну прошу тебя. Давай и сегодня ляжем вместе, а? И может, потренируемся впрок?

Разумеется, сердце Хенриетты растаяло. Как много раз до этого и после.

Миссия всей жизни Ингмара состояла в том, чтобы пожать руку королю Швеции. Некогда простое желание со временем превратилось в сверхзадачу. Когда именно она перешла в навязчивую идею, мы, как уже отмечено выше, не знаем. Проще рассказать, с чего все началось.

В субботу 16 июня 1928 года Его королевскому величеству Густаву V исполнилось семьдесят лет. Четырнадцатилетний на тот момент Ингмар Квист отправился с родителями в Стокгольм, чтобы впервые в жизни помахать шведским флажком у королевского дворца, а потом погулять по Скансену, где в зоопарке есть даже медведи и волки!

Но план пришлось изменить. Давка перед дворцом оказалась страшная, и семейство встало метрах в ста дальше, на улице, вдоль которой, говорили, король со своей Викторией прокатятся в открытом ландо.

Так и произошло. Действительность превзошла самые смелые ожидания родителей Ингмара. Потому что аккурат перед семейством Квист выстроилось десятка два учеников Лундсбергской государственной школы-интерната, чтобы сюрпризом преподнести букет Его величеству в благодарность за поддержку школы, полученную не без содействия кронпринца Густава Адольфа. Было решено, что ландо ненадолго остановится, величество выйдет из кареты, заберет цветы и поблагодарит детей.

Все шло как по нотам, король получил букет, но, уже забираясь обратно в ландо, увидел Ингмара. И замер.

– Ах ты, мордашка, – сказал он, сделал два шага к мальчику и взъерошил ему волосы. – А ну погоди-ка, – добавил он и достал из внутреннего кармана лист почтовых марок, специально отпечатанных к королевскому юбилею.

Он протянул марки юному Ингмару, улыбнулся – «так бы и съел» – и снова потрепал мальчика по волосам, прежде чем взобраться обратно, под разгневанный взор своей королевы.

– Ты хоть спасибо сказал, Ингмар? – спросила его мать, когда пришла в себя от потрясения, что величество потрогало ее сына и даже удостоило подарка.

– Не-а, – заикаясь, ответил Ингмар, стоя с марками в руке. – Не-а, я ничего не сказал. Больно он, это самое… величественный.

Разумеется, марки сделались для Ингмара самым ценным его достоянием. А два года спустя он пошел работать на почту в Сёдертэлье. Для начала на низшую из всех должностей в финансовом отделе. Чтобы шестнадцать лет спустя не подняться ни ступенькой выше.

Ингмар бесконечно гордился своим монархом, высоким и статным. Король Густав величественно взирал со всех марок, с которыми его подданный ежедневно имел дело по службе. Ингмар, облаченный в униформу королевской почты, хотя в финансовом отделе носить ее не требовалось, отвечал монарху взглядом, исполненным любви и преданности.

Но король всякий раз смотрел мимо Ингмара. Казалось, он не видит своего подданного и не замечает его любви. Ингмара охватило отчаянное желание поймать королевский взгляд. И попросить прощения за то, что так и не сказал спасибо в тот раз, в свои четырнадцать лет. Не заявил о своей вечной преданности.

Отчаянное – да, иначе не скажешь, – отчаянное желание становилось для Ингмара все важнее и важнее. Заглянуть в глаза, заговорить, пожать руку.

Важнее и важнее.

И еще важнее.

Между тем величество старело. Еще немного – и будет поздно. Сидеть и дожидаться, что в один прекрасный день король возьмет и заглянет собственной высокой персоной в почтовое отделение, стало невозможно. Ингмар Квист грезил об этом многие годы, но пришла пора очнуться от грез.

Король вряд ли станет его искать.

Значит, пора самому отправляться на поиски короля.

А уж потом сделать Хенриетте детей – как он ей и обещал.

• • •

Жизнь семьи Квист, изначально скудная, продолжала скудеть. Деньги утекали с каждой попыткой Ингмара добраться до короля. Он писал настоящие любовные письма (с явно избыточным количеством марок), звонил (но дозвонился только до какого-то несчастного гофсекретаря), посылал подарки – из серебра шведской ковки, лучше которого, по мнению короля, нет в мире (чем поддержал существование не слишком щепетильного отца пятерых детей, в чьи обязанности входила регистрация всех входящих подношений монарху). Ингмар посещал соревнования по теннису и почти все прочие мероприятия с возможным королевским присутствием. Но ни затратные поездки, ни дорогие входные билеты ни на йоту не приблизили Ингмара к Его королевскому величеству.

Укреплению семейного бюджета не способствовало и то, что Хенриетта, нервничая по поводу всего вышеописанного, поступала так, как в то время было принято, а именно выкуривала в день по пачке-другой «Джона Сильвера» без фильтра.

Ингмар до того допек почтовое начальство разговорами об опостылевшем всем монархе и его достоинствах, что оно визировало помощнику бухгалтера Квисту любой отпуск прежде, чем тот успевал сформулировать свою просьбу.

– Видите ли, господин главный бухгалтер… Как бы господин главный бухгалтер посмотрел, если бы я… В ближайшее время взял отпуск, скажем, недельки на две? Я, собственно…

– Не возражаю!

На службе Ингмара давно величали по его инициалам – IQ.

– Удачи, Ай Кью, какую бы глупость вы на этот раз ни задумали, – сказал главный бухгалтер.

Да только Ингмар подобные шуточки не удостаивал вниманием. В отличие от других почтовых работников Сёдертэлье, в его жизни имелись и цель и смысл.

Ингмару пришлось предпринять еще три серьезные попытки выйти на короля, прежде чем примерно все в его жизни изменилось с точностью до наоборот.

В первый раз он отправился во дворец Дроттнингхольм, встал у ворот в своей королевской почтовой форме и нажал на звонок.

– Добрый день. Это Ингмар Квист, королевская почта, в силу обстоятельств я имею личное дело к Его величеству. Не будете ли так любезны сообщить ему? Я подожду здесь, – доложил Ингмар привратнику.

– Спятил или как? – осведомился тот в ответ.

Завязался бесплодный диалог, в ходе которого Ингмару было предложено убираться подобру-поздорову, в противном случае привратник позаботится о том, чтобы господина почтового сотрудника упаковали как положено и отправили в то же почтовое отделение, откуда тот явился.

Задетый за живое Ингмар второпях обмолвился насчет размеров гениталий привратника, после чего был вынужден удирать от последнего во все лопатки.

И удрал, отчасти в силу большего проворства, но главным образом благодаря тому, что привратник имел приказ ни в коем случае не покидать поста у ворот и поневоле повернул обратно.

После этого Ингмар еще два дня кряду слонялся вокруг трехметровой ограды вне зоны видимости грубияна, охранявшего ворота и не желавшего понимать королевского блага, прежде чем отступил и вернулся в гостиницу, избранную плацдармом для операции.

– Вас рассчитать? – спросил администратор, давно уже заподозривший постояльца в намерении уклониться от оплаты счета.

– Да, будьте любезны, – сказал Ингмар, вошел в номер, сложил чемодан и выписался из гостиницы через окно.

Ко второй серьезной попытке, прежде чем все изменилось с точностью до наоборот, Ингмара подтолкнула заметка в «Дагенс нюхетер», которую он прочел, спрятавшись от сослуживцев в туалете. Король, сообщала газета, отправился на несколько дней в Тулльгарн – отдохнуть и поохотиться на лосей. А где те лоси, задался риторическим вопросом Ингмар, как не на вольных лесных просторах? А коль скоро просторы вольные, кто может на них попасть? Да кто угодно! Хоть король, хоть сотрудник королевской почтовой службы.

Спустив ради конспирации воду, Ингмар пошел к главному бухгалтеру. Главный бухгалтер просьбу об отпуске удовлетворил, добавив без обиняков, что как-то не заметил, чтобы господин Квист успел вернуться из предыдущего.

Поскольку в Сёдертэлье машину в прокат Ингмару давно уже не давали, пришлось добираться автобусом в Нючёпинг – где его облик сочли вполне приемлемым для неплохого подержанного «Фиата-518». На нем Ингмар и устремился в Тулльгарн – на максимальной скорости, какую позволяли сорок восемь лошадиных сил.

Но не одолел он и половины пути, как ему навстречу вылетел черный «Кадиллак V-8» 1939 года выпуска. Не кого иного, как короля. Который успел насладиться охотой. И собрался снова ускользнуть у Ингмара из-под носа.

В мгновение ока Ингмар развернул прокатный «фиат» и после нескольких скоростных спусков ухитрился нагнать королевский автомобиль на сто лошадиных сил мощнее. Следующим пунктом программы было обогнать его и остановиться посреди дороги, например оттого, что якобы заглох мотор.

Однако нервный королевский шофер, опасаясь монаршего гнева, что их обогнал какой-то «фиат», поддал газу. К сожалению, шофер больше смотрел в зеркало заднего вида, чем на дорогу, и когда та резко повернула, продолжил движение прямо вперед, в полный воды кювет – вместе с королем и его спутниками.

Густав V и спутники уцелели, но Ингмар за рулем своего «фиата» знать этого не мог. Первая его мысль была броситься королю на помощь – и заодно пожать руку. Вторая – а ну как старик из-за него разбился насмерть? А третья – что тридцать лет принудительных работ за одно рукопожатие – это, пожалуй, многовато. В особенности если соответствующая рука принадлежит трупу. На грядущую популярность в народе Ингмар тоже особо не рассчитывал: цареубийцам она обычно не светит.

Так что он повернул назад.

Бросив прокатную машину возле отделения компартии в Сёдертэлье – чтобы счет пришел тестю, – он пешком отправился домой к Хенриетте и признался ей, что только что ненароком убил короля, которого так преданно любил.

Хенриетта утешала мужа: может, с королем все обошлось? – а если вдруг нет, то оно и к лучшему – для семейного бюджета.

На другой день пресса сообщила, что машина короля Густава V на большой скорости угодила в кювет, но сам король не пострадал. У Хенриетты новость вызвала смешанные чувства. Но муж, пожалуй, получил хороший урок. И она с надеждой спросила Ингмара, не надоело ли ему гоняться за королем.

Оказалось, что нет.

Третья серьезная попытка перед тем, как все изменилось с точностью до наоборот, потребовала, в частности, поездки во Французскую Ривьеру, в Ниццу, куда восьмидесятивосьмилетний Густав V отправлялся каждую осень лечить хронический катар дыхательных путей. В одном из редких интервью король признался, что проводит время на террасе своих апартаментов в Hôtel d’Angleterre, если не совершает ежедневный неспешный моцион вдоль Английской набережной.

Этой информации Ингмару оказалось достаточно. Он отправится туда, встретит короля на прогулке, подойдет и представится.

О том, что последует дальше, Ингмар не загадывал. Может, они постоят и потолкуют о том о сем, а там уж, если будет настроение, можно пригласить короля пропустить вечером по рюмочке в отеле. А на следующий день – почему бы не сыграть партию в теннис?

– На этот раз все пройдет гладко, – заверил Хенриетту Ингмар.

– Вот и хорошо, – ответила жена. – Ты мои сигареты не видел?

Ингмар отправился из Швеции на юг автостопом. Это заняло целую неделю, зато в Ницце не прошло и двух часов, как он увидел на Английской набережной высокого статного господина с моноклем и тростью, украшенной серебряным набалдашником. Боже, сколько в его фигуре было величия! Король медленно приближался. Причем совершенно один.

О том, что последовало дальше, Хенриетта могла рассказать во всех подробностях еще много лет спустя, поскольку Ингмар не уставал твердить об этом до конца ее жизни.

Ингмар поднялся со скамейки, подошел к величеству, представился его верным подданным на королевской почтовой службе, открытым навстречу возможности совместно выпить по рюмочке, а то и сыграть партию в теннис, – и наконец предложил обменяться рукопожатием.

Однако король отреагировал вовсе не так, как рисовалось Ингмару. Во-первых, он отказался пожать руку незнакомому человеку. Во-вторых, не удостоил его даже взглядом. Монарх устремил свой взор вдаль, мимо Ингмара, как на всех тех десятках тысяч марок, с которыми Ингмар имел дело по работе. И сказал, что ни при каких обстоятельствах не намерен вступать в общение с почтовым мальчиком на побегушках.

Вообще говоря, статус не позволял королю сообщать подданным, что он о них думает. Его с младых ногтей учили демонстративному уважению к народу, который этого совершенно не заслуживал. Но на сей раз король сорвался – отчасти оттого, что у него все везде разболелось, а отчасти потому, что всякому терпению есть предел.

– Но Ваше величество, вы не понимаете… – начал было Ингмар.

– Не будь я один, я бы попросил моих спутников объяснить стоящему передо мной каналье, что я его понял, – сказал король, уклонившись таким образом от прямого обращения к собеседнику.

– Но… – только и успел выговорить Ингмар, потому что король ударил его серебряным набалдашником в лоб и произнес: «Довольно!»

Ингмар так и сел, тем самым освободив государю дорогу. Его величество не торопясь отправилось далее, а подданный остался сидеть на мостовой.

Ингмар был уничтожен.

На целых двадцать пять секунд.

Потом он поднялся и проводил своего короля долгим взглядом.

– Мальчик на побегушках? Каналья? Я тебе покажу мальчишку на побегушках и каналью!

Вот тут-то все и изменилось с точностью до наоборот.

Глава 3

О суровом приговоре, не понятой миром стране и трех многосторонних сестренках-китаянках

По мнению адвоката инженера Энгелбрехта ван дер Вестхёйзена, чернокожая шла непосредственно по проезжей части, так что его клиенту оставалось с этим только согласиться. Таким образом, виновником ДТП оказался не он, а девушка. Которая к тому же шла по тротуару для белых.

Назначенный адвокат девушки в дискуссию вступать не стал, поскольку попросту забыл приехать на судебное разбирательство. А сама обвиняемая вообще ничего не сказала, главным образом потому, что перелом челюсти не слишком располагает к разговорчивости.

Зато в защиту Номбеко выступил судья. Он заявил, что, во-первых, концентрация алкоголя в крови господина ван дер Вестхёйзена по меньшей мере в пять раз превышала норму, допустимую при управлении транспортным средством, а во-вторых, право ходить по упомянутому тротуару чернокожие имеют – как это ни прискорбно. Но если девушку занесло на проезжую часть – в чем нет оснований сомневаться, коль скоро господин ван дер Вестхёйзен подтвердил под присягой, что дело было именно так, – то большая часть вины все-таки лежит на ней.

Суд присудил господину ван дер Вестхёйзену компенсацию в пять тысяч рандов за моральный ущерб плюс две тысячи за оставленные девушкой вмятины на машине.

Номбеко хватало средств и на штраф, и на оплату любого количества вмятин. Да и на новую машину. Или даже десять. Она была в высшей степени состоятельная девушка – ни один человек в зале суда или где-либо еще не мог даже вообразить себе, в какой именно. Еще в больнице она той рукой, которая ее худо-бедно слушалась, проверила шов куртки и убедилась, что алмазы на месте.

Но она об этом умолчала – и не по причине перелома челюсти. Алмазы ведь были в некотором отношении краденые. Правда, краденные у мертвеца, – но тем не менее. К тому же алмазы – это не живые деньги. Вытащи она хоть один, у нее бы мигом отняли остальные и в лучшем случае посадили за кражу, а в худшем – за соучастие в грабеже и убийстве. Ситуация, прямо скажем, щекотливая.

Судья вгляделся в лицо Номбеко, но истолковал его огорченное выражение по-своему. О денежной компенсации со стороны девушки говорить, по-видимому, не приходится, предположил он, так почему бы во исполнение штрафа не присудить ей обязательные работы на господина ван дер Вестхёйзена, если, конечно, господину инженеру такое решение представляется приемлемым. У них с господином инженером однажды ведь был подобный прецедент, и в тот раз его это, кажется, устроило?

Энгелбрехт ван дер Вестхёйзен поежился, вспомнив, каким образом получил в услужение трех китаёз. Зато от них есть прок, а уж если добавить черномазую, хуже точно не станет. Хоть бы и этот убогий экземпляр – со сломанной ногой, рукой и челюстью, – который небось только под ногами будет путаться.

– Если так, то на половинное жалованье, – сказал он. – Сами на нее поглядите, ваша честь!

Жалованье Номбеко инженер Энгелбрехт ван дер Вестхёйзен положил пятьсот рандов в месяц минус четыреста двадцать рандов за проживание и питание. Судья согласно кивнул.

Номбеко едва не расхохоталась. Но именно что едва – слишком везде болело. Жирдяй судья и врун инженер только что предложили ей практически задаром отработать на последнего семь с гаком лет. Вместо штрафа, который при всей несообразности размера и нелепости обоснования вряд ли пробил бы существенную брешь в ее совокупном бюджете.

А впрочем, это, пожалуй, отчасти решало проблему. Она поживет у этого инженера, подлечит свои раны, а когда в один прекрасный день почувствует, что национальная библиотека в Претории больше ждать не может, просто возьмет и сбежит. Ее же приговаривают к домашним работам, а не к тюремному сроку?

Номбеко была готова тотчас принять предложение судьи, но дала себе несколько дополнительных секунд на размышление и, несмотря на боль в челюсти, возразила:

– Значит, получается восемьдесят рандов чистыми. То есть чтобы расплатиться с господином инженером, мне придется работать на него семь лет, три месяца и двадцать дней. Не кажется ли вам, ваша честь, что это чересчур суровое наказание для человека, который, идя по тротуару, угодил под колеса автомобиля, водителю которого, с учетом процента алкоголя в крови, вообще не следовало садиться за руль?

Судья пришел в полное изумление. Мало того что подсудимая посмела высказаться. Да еще так четко. Она усомнилась в истинности показаний инженера, данных под присягой. И к тому же успела пересчитать размер штрафа прежде, чем кто-либо в зале суда сообразил, что к чему. Девчонку следовало бы одернуть, но…. Судье стало любопытно, правильно ли подсудимая посчитала. Он обратился к секретарю суда, и тот через пять минут подтвердил, что «да, вполне возможно, что это составит – как уже сказано – примерно семь лет, три месяца и… где-то двадцать дней».

Инженер Энгелбрехт ван дер Вестхёйзен сделал глоток из коричневого флакона с микстурой от кашля, который неизменно носил с собой туда, где пить коньяк было не принято. И объяснил, что потрясение от этой страшной аварии, по-видимому, вызвало у него обострение астмы.

Но от микстуры астма успокоилась.

– Думаю, округлим в меньшую сторону, – сказал он. – Семь лет ровно, и хватит. А вмятины можно отрихтовать.

Лучше несколько недель у этого Вестхёйзена, решила Номбеко, чем тридцать лет в тюрьме. Жаль, конечно, что с библиотекой придется подождать, но путь туда неблизкий, со сломанной ногой его вряд ли одолеешь пешком. Это не считая остального. Например, мозоли на пятке, натертой за пройденные по саванне двадцать шесть километров.

Так что небольшая пауза не повредит, если только инженер не переедет ее еще раз.

– Спасибо, это очень великодушно с вашей стороны, инженер ван дер Вестхёйзен, – сказала девушка и подтвердила, что принимает предложение судьи.

«Инженер ван дер Вестхёйзен», и хватит с него. Обращаться к нему «баас» она не собиралась.

• • •

Сразу по окончании процесса Номбеко оказалась на пассажирском месте рядом с инженером ван дер Вестхёйзеном, который одной рукой вел машину на север, а другой сжимал горлышко бутылки с коньяком «Клипдрифт». Ни цветом, ни запахом коньяк не отличался от микстуры от кашля, принятой инженером в суде.

Дело было 16 июня 1976 года.

В тот самый день многих старшеклассников Соуэто возмутила очередная идея правительства: отныне преподавание, и без того посредственное, будет вестись исключительно на африкаанс. Школьники вышли на улицы выразить свое недовольство. Учиться, полагали они, значительно легче, когда ты в курсе того, что говорит учитель. А текст куда доступнее для читателя, если тот его понимает. Поэтому, требовала молодежь, преподавание по-прежнему должно вестись на английском.

Окружившая протестантов полиция с интересом выслушала доводы собравшихся и привела свои контраргументы в присущем южноафриканскому руководству стиле – открыла огонь.

Непосредственно по демонстрации.

Двадцать три демонстранта погибли примерно сразу. На другой день полиция привела дополнительные аргументы в виде вертолетов и бронемашин. Прежде чем улеглась пыль, оборвались жизни еще нескольких сот человек. В результате городской департамент образования Йоханнесбурга смог сократить бюджетные расходы на Соуэто – ввиду нехватки учащихся.

Всего этого Номбеко удалось счастливо избежать. Государство обратило ее в рабство, и теперь она ехала в дом своего нового хозяина.

– Далеко еще, инженер? – спросила она, главным образом чтобы сказать хоть что-то.

– Да не очень, – ответил инженер ван дер Вестхёйзен. – Только незачем болтать почем зря. Когда тебя спросят – тогда и говори.

Инженер Вестхёйзен оказался личностью многогранной. Что он лгун, Номбеко поняла еще в зале суда. Что он алкоголик, стало ясно в машине по дороге оттуда. Но и в профессии он оказался пустым местом – не смыслил в своем деле ни бельмеса и держался на руководящей должности лишь благодаря умению врать и манипулировать теми, кто смыслит в нем хоть что-то.

Что было бы мелочью, не работай инженер над одним из самых сенсационных и секретных проектов. Именно ван дер Вестхёйзену предстояло сделать ЮАР ядерной державой. Затевалось все в исследовательском центре Пелиндаба, в часе езды на север от Йоханнесбурга.

Знать этого Номбеко, разумеется, не могла, но по мере приближения к рабочему месту инженера у нее появилось ощущение, что все не так просто, как ей показалось поначалу.

Как раз когда «Клипдрифт» в бутылке закончился, они с инженером подъехали к первому КПП. Предъявив пропуск, они въехали через ворота внутрь ограждения трехметровой высоты, по которому шел ток в двенадцать тысяч вольт. За оградой лежала пятнадцатиметровая контрольная полоса, охраняемая парными патрулями с собаками, следом за которой находились другие ворота в ограждении той же высоты и с тем же количеством вольт. Вдобавок вокруг всего заведения, в пространстве между двумя трехметровыми оградами, кто-то додумался заложить минное поле.

– Вот тут ты и будешь искупать свою вину, – сказал инженер. – И жить будешь тут, чтобы не сбежала.

Таких параметров, как ограда под напряжением, патрули с собаками и минное поле, Номбеко в свои расчеты, сделанные пару часов назад, не включила.

– А тут уютно, – заметила она.

– Опять болтаешь, когда не спрашивают, – сказал инженер.

• • •

Южноафриканская ядерная программа стартовала в 1975-м – за год до того, как инженер ван дер Вестхёйзен в пьяном виде сбил некую чернокожую. Тот факт, что он сидел и накачивался коньяком в баре отеля «Хилтон», пока его оттуда мягко не попросили, объяснялся двумя обстоятельствами. Во-первых, алкоголизмом. Организму инженера для нормального функционирования требовалось не меньше бутылки «Клипдрифта» в день. Во-вторых, дурным настроением. Просто отвратительным. Инженеру только что влетело от премьер-министра Форстера, возмущенного, что за целый год ничего так и не сделано.

Инженер пытался утверждать обратное. Налажен рабочий обмен с деловыми кругами Израиля. По инициативе премьера, конечно, но тем не менее: уран отныне поставляется в Иерусалим, а оттуда приходит тритий. В научном центре на военной базе Пелиндаба даже неотлучно находятся два израильских агента, наблюдающие за процессом.

Нет, по поводу сотрудничества с Израилем, Тайванем и другими премьер-министр никаких нареканий не имел. Дело хромало с самим производственным процессом. Или, как выразился сам премьер: «Нам не нужна от вас очередная куча объяснений. Нам не нужны очередные кооперации незнамо с кем. От вас, господин ван дер Вестхёйзен, черт вас побери, нам нужна только атомная бомба. А затем еще пять».

• • •

Покуда Номбеко жила за двумя контурами ограждения в ядерном центре Пелиндаба, премьер-министр Балтазар Йоханнес Форстер только вздыхал, сидя у себя во дворце. Дел было невпроворот, с раннего утра до позднего вечера. И самое срочное из них – пресловутые шесть атомных бомб. Что, если этот втируша Вестхёйзен – вовсе не тот, кому по плечу такая задача? Говорить он мастак, а результатов пока ноль.

Форстер костерил себе под нос и гребаную ООН, и ангольских коммунистов, и Советы с Кубой, которые засылают орды революционеров на юг Африки, и марксистов, которые уже захватили власть в Мозамбике. И сволочное ЦРУ, которое вечно ухитряется пронюхать, что, где и как, а потом не в состоянии держать язык за зубами.

«Нет уж, в задницу», – подумал Б. Й. Форстер о мире в целом.

Опасность угрожает стране прямо сейчас, а не когда инженер соблаговолит перестать пинать балду.

Путь премьера к власти был долог и тернист. Юношей, в конце тридцатых, он заинтересовался нацизмом. У нацистов, на взгляд Форстера, имелась любопытная методика сортировки представителей разных народностей. О чем он сообщал каждому, кто был готов его слушать.

Тут началась Вторая мировая война. Южная Африка, к несчастью для Форстера, выступила на стороне союзников (как-никак она входила в состав Британской империи) и отправила нацистов вроде Форстера за решетку вплоть до самой победы. Выйдя на волю, он стал осторожнее: открыто выступать с нацистскими идеями ни до, ни после этого никому не шло впрок.

А в пятидесятые властям показалось, что Форстер, пожалуй, к лотку приучен. Весной 1961-го – того же года, когда в одной из лачуг Соуэто родилась Номбеко, – ему предложили пост министра юстиции. Год спустя он и его полиция сумели изловить главного преступника – террориста и члена АНК по имени Нельсон Холилала Мандела.

Манделе, разумеется, дали пожизненный срок и отправили на остров-тюрьму близ Капстада, чтобы он сгнил там заживо. Форстер полагал, что это произойдет довольно скоро.

Пока Мандела приступал к предполагаемому гниению заживо, Форстер продолжал восхождение по карьерной лестнице. На ее последней и решающей ступеньке ему сильно помогло то, что у некоего африканца со специфическими проблемами окончательно сорвало крышу. В рамках системы апартеида он считался белым, но, видимо, ошибочно, поскольку выглядел скорее цветным и оттого повсюду чувствовал себя чужим. Для разрешения своих внутренних противоречий он отыскал предшественника Б. Й. Форстера на посту премьер-министра и всадил тому в живот нож – пятнадцать раз кряду.

Этого не то белого, не то не белого закрыли в психушке, где тот просидел тридцать три года, так и не уяснив, какой он расы.

И только потом умер. В отличие от премьера с пятнадцатью ранами в животе, который, во-первых, был, несомненно, белым, а во-вторых, умер сразу.

Так что стране понадобился новый премьер-министр. Желательно с рукой потверже. Каковым и стал бывший нацист Форстер.

Достижения страны, да и собственные, на ниве внутренней политики Форстера вполне устраивали. Новое антитеррористическое законодательство позволяло объявить террористом кого угодно и посадить на сколь угодно длительный срок на каком угодно основании. Или без.

Другим удачным проектом было создание резерваций-бантустанов для разных народностей – по одной для каждой, кроме коса, – этих оказалось такое количество, что бантустанов понадобилось аж две штуки. Всего-то и дел – собрать черных определенного сорта, свезти их в соответствующую резервацию, лишить южноафриканского гражданства и предоставить новое – по названию бантустана. Раз ты больше не гражданин ЮАР, то и гражданских прав тебе не положено. Просто, как дважды два!

Некоторые сложности возникли на внешнеполитической арене. Учитывать позиции его страны мир категорически отказывался. Такая очевидная вроде бы штука – если ты не белый, то никогда им не станешь – вызывала множество нареканий.

Удовлетворение бывшему нацисту Форстеру доставляло только сотрудничество с Израилем. Хоть они там и сплошь евреи, но во многих отношениях такие же не понятые миром, как и Форстер.

«Нет, в задницу», – еще раз заключил Б. Й. Форстер.

Чем он только занимается, этот халтурщик Вестхёйзен?

• • •

Новой прислугой, нежданно посланной ему провидением, Энгелбрехт ван дер Вестхёйзен был доволен. Она уже кое-что делала, еще когда ковыляла с левой ногой в шине и правой рукой в гипсе. Эта, как ее там?

Вначале он называл ее «кафрой-2», чтобы не путать с другой негритянкой – уборщицей на внешнем КПП. Но когда об этом узнал епископ местной реформатской церкви, инженер получил выговор. Чернокожие заслуживают большего уважения.

Эта церковь уже сто с лишним лет допускала негров к литургии вместе с белыми, хотя черным приходилось дольше дожидаться причастия, ведь их такое количество, что хоть строй для них отдельные церкви. Вины реформатской церкви в том, что черные размножаются как кролики, епископ не видел.

– Уважение, – повторил он. – Поразмыслите о нем, господин инженер.

Слова епископа впечатлили Энгелбрехта ван дер Вестхёйзена, но удержать в голове имя Номбеко ему так и не удалось. Поэтому обращался он к ней «ты-как-тебя-там», а в остальных случаях… упоминать ее в остальных случаях смысла, строго говоря, не имело.

Премьер-министр Форстер уже дважды являлся с визитом, оба раза любезно улыбаясь, но давая понять, что если в ближайшее время в ядерном центре не появятся пресловутые шесть бомб, то может получиться, что и инженера Вестхёйзена в нем больше не будет.

Перед первым приездом премьера инженер собрался запереть эту-как-ее-там в чулан. Разумеется, правила не запрещали держать на базе цветную прислугу, если не давать ей пропуска наружу, но в глазах инженера это выглядело неопрятно.

Однако у варианта с чуланом имелся тот недостаток, что этой-как-ее-там не будет под рукой, а инженер довольно быстро понял, что иметь ее под рукой совсем не плохо. Уму непостижимо, но в голове у этой девчонки постоянно что-то крутилось. Она оказалась гораздо нахальнее, чем положено, и нарушала все правила, какие могла. Предела ее наглость достигла, когда девчонка без разрешения стала ходить в библиотеку научного центра и даже брать там книги. Первым порывом инженера было прервать все работы и подключить к расследованию службу безопасности. Зачем неграмотной из Соуэто понадобились книги?

Но потом он обнаружил, что она их читает. Это поразило его еще больше – умения читать за местными неграмотными как-то не водилось. Затем инженер увидел, что она читает, – а именно всё, включая литературу по высшей математике, химии, электротехнике и металлургии (предметы, в которые, кстати, не мешало бы углубиться и самому инженеру). А однажды, застукав ее уткнувшейся носом в книгу вместо того, чтобы драить полы, он увидел, что девчонка сидит и улыбается, глядя на математические формулы.

Смотрит, кивает и улыбается.

Самым возмутительным образом! Инженеру изучение математики ни малейшей радости не доставляло. Как и постижение прочих наук. К счастью, он получил наивысшие баллы по окончании университета, главным спонсором которого являлся его отец.

Знать все обо всем, полагал инженер, вовсе не обязательно. Для успешной карьеры достаточно высоких баллов, правильного папы и умения беззастенчиво использовать чужие способности. Но чтобы усидеть на своем нынешнем месте, инженер должен был представить результаты. Не свои, конечно, – на то есть ученые и лаборанты, которых он распорядился нанять и которые теперь работали на него день и ночь.

А команда делала несомненные успехи. Инженер не сомневался: в не столь отдаленном будущем они разберутся с оставшимися немногочисленными техническими сложностями, так что можно будет приступить к испытаниям ядерного оружия. Все же рабочей группой руководит не дурак. Наоборот, он здорово надоел своими успехами, о малейшем из которых спешил тут же доложить и ждал реакции инженера.

И тут появилась эта-как-ее-там. Разрешив своей уборщице рыться в библиотеке, инженер распахнул перед ней настежь дверь в математику, и девчонка принялась жадно поглощать все, что имело отношение к алгебраическим, трансцендентным, мнимым и комплексным числам, постоянной Эйлера, дифференциальным и диафантовым уравнениям и бесконечному (∞) количеству иных премудростей, более или менее недоступных инженеру.

Со временем Номбеко стала бы правой рукой главы рабочей группы, не будь она этой-как-ее там, а главное, имей она кожу правильного цвета. А тут она получила сомнительное звание прислуги за все, а параллельно с уборкой читала кирпичи, написанные руководителем рабочей группы, с изложением проблем, описанием экспериментов и аналитикой. То есть всего того, что сам инженер прочесть был не в состоянии.

– Про что хоть вся эта хрень? – спросил однажды инженер Вестхёйзен и протянул уборщице очередную стопку бумаг.

Номбеко прочитала и вернулась с ответом:

– Это анализ статического и динамического воздействия ударной волны в зависимости от количества килотонн.

– А теперь по-человечески, – велел инженер.

– Чем мощнее бомба, тем больше зданий взлетит на воздух, – объяснила Номбеко.

– Да ладно, это же понятно даже горной горилле! Неужели кругом сплошные идиоты? – вопросил инженер, долил себе коньяку и приказал уборщице скрыться с глаз долой.

• • •

Как тюрьма Пелиндаба, на взгляд Номбеко, практически не имела себе равных. Собственная кровать, доступ к ватерклозету вместо ответственности за четыре тысячи отхожих мест с выгребными ямами, двухразовое питание плюс фрукты на обед. И собственная библиотека. Вернее, не то чтобы собственная, но никто, кроме Номбеко, ею не интересовался. Библиотека, впрочем, была не слишком богатой – предположительно куда беднее, чем Национальная библиотека в Претории. Кое-что на полках либо устарело, либо не имело отношения к делу, либо и то и другое одновременно. Но тем не менее.

Так что она без особых сожалений продолжала отрабатывать наказание за свою неосторожность – за то, что позволила пьяному в хлам водителю сбить себя на йоханнесбургском тротуаре зимним днем 1976 года. Жилось ей теперь во всех отношениях лучше, чем когда она чистила отхожие места на крупнейшей в мире человеческой свалке.

Но миновало столько месяцев, что пришла пора складывать их в годы. И конечно, Номбеко стала подумывать, как бы ей выбраться на волю. Ведь это же целое дело – ограждения, минное поле, сторожевые собаки и сигнализация.

Прокопать подземный ход?

Нет, этот дурацкий вариант Номбеко отбросила сразу.

Пробраться в машину, покидающую территорию центра?

Нет, как раз на такой случай у охраны есть овчарки, и хорошо, если они сразу вцепятся в горло и избавят тебя от дальнейших неприятностей.

Дать взятку?

Допустим…

Но это значило бы поставить на карту все, а тот, с кем она договорится, наверняка по южноафриканской традиции алмазы заберет, а ее сдаст.

Выйти по чужим документам?

Пожалуй. Украсть документы не штука, ты поди укради цвет кожи.

И Номбеко решила какое-то время не думать о побеге. Пока что единственным реальным шансом было отрастить крылья и стать невидимкой. Потому что одними только крыльями не обойдешься: тебя тотчас пристрелят восемь человек охраны с четырех вышек.

Номбеко было пятнадцать, когда она угодила за двойной контур, и уже почти семнадцать, когда инженер торжественно сообщил, что выправил для нее действующий южноафриканский паспорт, даром что она черная. Поскольку без него не попасть в те коридоры, куда, на взгляд ленивого инженера, доступ ей был необходим. Так постановила южноафриканская служба безопасности, а инженер Вестхёйзен знал, с какой службой можно ссориться, а с какой не стоит.

Паспорт он положил в ящик письменного стола и в силу неизбывной потребности демонстрировать, кто в доме хозяин, разъяснил, почему вынужден его запирать.

– Это для того, чтобы ты-как-тебя-там не вздумала сбежать, – сообщил инженер и гадко ухмыльнулся. – За границу ты без паспорта не попадешь, а тут мы тебя рано или поздно отыщем.

Если инженеру интересно, как ее звать, ответила Номбеко, то это указано в паспорте, а она по распоряжению инженера уже давно отвечает за его шкафчик с ключами. В котором висит в том числе и ключ от ящика письменного стола.

Инженер свирепо зыркнул на свою уборщицу. Опять она себе позволяет. Это же рехнуться можно. В особенности оттого, что она всегда права.

Дрянь такая.

Над самым секретным из всех наисекретнейших проектов на всех уровнях работало в общей сложности двести пятьдесят человек. Номбеко довольно быстро поняла, что его главный руководитель лишен каких бы то ни было талантов, кроме умения поживиться за счет проекта. Тут ему везло (до того самого дня, когда перестало).

На определенном этапе работы одной из главных проблем стала постоянная утечка при экспериментах со фторидом урана. На стене в кабинете инженера Вестхёйзена висела доска, на которой он наобум рисовал линии, стрелки, формулы и тому подобное, чтобы казалось, будто он думает. Инженер сидел в своем кресле и бормотал «водородосодержащий газ», «фторид урана», «утечка» вперемешку с обсценной лексикой на английском и африкаанс. Возможно, Номбеко следовало позволить ему бормотать и дальше – ее-то дело уборка. Но под конец она не утерпела:

– Я, конечно, мало что знаю о водородосодержащем газе и практически ничего не слыхала про фторид урана. Но насколько я могу судить по сложным для моего понимания выкладкам, представленным на доске, господин инженер столкнулся с автокаталитической реакцией.

Инженер ничего не ответил, но посмотрел мимо этой-как-ее-там на дверь в коридор, чтобы удостовериться, что там нет никаких свидетелей того, как это странное создание уже в который раз ставит его в тупик.

– Могу я понимать молчание господина инженера как разрешение продолжить? Обычно он желает, чтобы я говорила, только когда меня спрашивают.

– Так и быть, говори! – разрешил инженер.

На ее взгляд, с вежливой улыбкой объяснила Номбеко, не так важно, как именно называются различные части проблемы: в любом случае их можно представить как части математического уравнения.

– Обозначим водородосодержащий газ как А, фторид урана как В, – сказала Номбеко.

Затем подошла к доске, стерла с нее инженерову абракадабру и написала уравнение скорости автокаталитической реакции первого порядка.

Когда инженер недоуменно вытаращился на доску, девушка для большей наглядности построила сигмоидальную кривую.

А закончив, поняла: инженер ван дер Вестхёйзен понимает написанное ею не больше, чем любой золотарь, окажись он на инженерском месте. Или чем даже секретарь Йоханнесбургского муниципального департамента санитарии в аналогичной ситуации.

– Ну пожалуйста, инженер, – взмолилась Номбеко. – Постарайтесь понять, а то мне же еще полы драить. Газ плохо ладит со фторидом, причем их нелады стремительно усиливаются!

– И что с этим делать? – спросил инженер.

– Не знаю, – ответила Номбеко. – Об этом я еще не успела подумать. Я всего лишь уборщица.

В этот момент в кабинет заглянул один из самых квалифицированных сотрудников инженера ван дер Вестхёйзена. Его послал руководитель рабочей группы с благой вестью: проблема, как выяснилось, заключается в автокаталитический реакции – это она приводит к химическому загрязнению фильтров, и решение скоро будет найдено.

Но ничего из этого сотруднику говорить не пришлось, поскольку он прочел на доске позади кафры со шваброй то, что там было написано.

– Вот как! Шеф уже сам пришел к выводам, которые я собирался сообщить! В таком случае не смею вас беспокоить, – сказал сотрудник и развернулся в дверях.

Инженер ван дер Вестхёйзен, молча сидевший за столом, налил себе очередной бокал «Клипдрифта».

Номбеко заметила, что получилось, пожалуй, даже удачно. Теперь у нее осталось всего два вопроса, и она оставит инженера в покое. Первый – не возражает ли инженер, если она напишет математическое обоснование того, как рабочей группе повысить мощность с двенадцати тысяч ЕРР до двадцати тысяч с отвалами до 0,46 %.

Инженер не возражал.

И второй вопрос – не мог бы инженер заказать новую половую щетку, поскольку прежнюю сгрызла его собака.

Инженер ответил, что обещать не обещает, но посмотрит, что можно сделать.

Раз уж Номбеко предстояло сидеть взаперти, она решила, что надо найти хоть какие-то светлые стороны и в этом. Забавно будет, например, узнать, долго ли продержится этот шарлатан Вестхёйзен.

Все, в общем, складывалось неплохо. Девушка читала книги, особенно когда никто не видел, мыла коридоры и опорожняла пепельницы, читала отчеты рабочей группы и в максимально упрощенной форме пересказывала их инженеру.

А свободное время проводила с остальной прислугой. Относившейся к сложно определимому в системе апартеида нацменьшинству: согласно букве закона, это были «прочие азиаты». Говоря точнее, китаянки.

Китайцы появились в Южной Африке еще сто лет назад, когда страна нуждалась в дешевой (и не слишком привередливой) рабочей силе на золотых рудниках близ Йоханнесбурга. Золото ушло в историю, зато китайские поселения сохранились, а с ними и китайский язык.

На ночь трех сестер-китаянок (младшую, среднюю и старшую) запирали вместе с Номбеко. Поначалу они держались настороженно, но поскольку играть в маджонг вчетвером куда сподручнее, чем втроем, то стоило хотя бы попробовать, тем более что девушка из Соуэто производила впечатление не такой уж дурочки, хоть кожа у нее была и не желтая.

Номбеко охотно приняла приглашение и сразу разобралась с пангом, конгом, чоу и всеми остальными ветрами всех мыслимых направлений. После чего взяла три партии из четырех, благо запомнила все сто сорок четыре кости, а в четвертой позволила победить одной из сестер.

Кроме того, китаянки и Номбеко каждую неделю находили время поболтать о том, что новенького случилось в мире, – и последняя делилась с ними всем, что ей удалось услышать в коридорах и через стенку. Сводкам новостей, правда, недоставало полноты, впрочем, и аудитория была не слишком взыскательной. Как-то, например, Номбеко сообщила, что в Китае сняли запрет с Аристотеля и Шекспира. То-то оба радуются, предположили сестрички.

Игра и выпуски политинформации сдружили сестер по несчастью. А знаки и символы на игральных костях заставили китаянок познакомить Номбеко с их диалектом китайского. Все четверо добродушно смеялись, наблюдая за ее успехами и за куда менее успешными попытками сестричек освоить язык коса, доставшийся Номбеко от матери.

В отличие от биографии Номбеко, прежний образ жизни сестренок-китаянок вызывал определенные вопросы. В пользование инженера они попали примерно так же, как и она, только на пятнадцать лет вместо семи. Дело было так: они повстречались с инженером в одном из йоханнесбургских баров, он стал подкатывать ко всем трем сразу, и тут выяснилось, что им нужны деньги для больного родственника, и потому они хотели бы продать… нет, не свои тела, а одну семейную реликвию.

Инженеру в первую очередь хотелось самих девушек, но урвать куш хотелось тоже, поэтому он отправился к китаянкам домой, где ему показали искусной работы керамического гуся эпохи Хань, изготовленного лет за сто до нашей эры. За него девчонки хотели двадцать тысяч рандов, притом что инженер знал: такая вещь стоит дороже раз в десять, если не в сто! Но девчонки были мало что девчонки, а еще и китаёзы, так что он предложил им пятнадцать тысяч наличными возле банка на другое утро («по пять штук каждой или вообще ничего!»), и эти дуры согласились.

Уникальный гусь простоял на почетном пьедестале в кабинете инженера целый год, пока один из агентов МОССАД, также задействованный в проекте, не пригляделся к статуэтке и за десять секунд не определил, что это полная туфта. Дальнейшее следствие, проведенное разъяренным инженером, показало, что гусь произведен отнюдь не мастером из провинции Чжэцзян в эпоху Хань примерно в первом веке до нашей эры, а, судя по всему, тремя девчонками-китаянками в пригороде Йоханнесбурга и в несколько иную эпоху, а именно в тысяча девятьсот семьдесят пятом году нашей эры.

Китаянки имели неосторожность показать инженеру гуся у себя дома. Это позволило ему вместе с силами правопорядка добраться до всех трех. От пятнадцати тысяч рандов у сестер осталось всего два, так что сидеть им в Пелиндабе предстояло еще не меньше десяти лет.

– Между собой мы называем инженера 鹅, – сказала одна из сестер.

– «Гусь», – перевела Номбеко.

Чего китаянкам хотелось больше всего, так это вернуться в китайский квартал Йоханнесбурга и продолжить производство гусей эпохи Хань, только работать с ними тщательнее, чем в тот раз.

А так-то им жилось ничуть не хуже, чем Номбеко. В круг их обязанностей входила готовка еды инженеру и охране, а также обработка входящей, а главное, исходящей почты. Все большое и маленькое, что можно стащить, не вызвав лишнего шума, отправлялось прямиком в исходящую корзину на адрес мамы сестричек. Мама благодарила и продавала добычу, радуясь, что в свое время выучила девочек писать и читать по-английски: инвестиция оказалась удачная.

Однако порой их небрежность и невнимательность приводили к казусам. Например, как-то одна из них перепутала наклейки с адресами, и министр иностранных дел лично позвонил инженеру Вестхёйзену и спросил, с какой целью тот прислал ему восемь стеариновых свечей, два дырокола и четыре пустые папки, – в то время как мамаша китаянок получила и тут же сожгла четырехсотстраничный технический отчет, посвященный недостаткам ядерного заряда на основе нептуния.

• • •

Что бесило Номбеко, так это то, как поздно она поняла, во что влипла. Судя по всему, ее приговорили вовсе не к семи годам службы у инженера. Она угодила к нему на пожизненный срок. В отличие от сестренок-китаянок она вполне осознавала, что такое самый секретный в мире проект. Пока что от всякого, кому она могла бы проболтаться, ее отделял контур под напряжением в двенадцать тысяч вольт. А когда ее отпустят? Сколько проживет после этого никому не нужная негритянка, представляющая собой угрозу безопасности страны? Секунд десять. Или двадцать. Если повезет.

Ее положение можно было представить как математическую задачу, не имеющую решения. Если она поможет инженеру осуществить его миссию, тому достанется честь и государственная пенсия на блюдечке с золотой каемочкой. А ей, знающей чего не положено, – выстрел в затылок.

Если, наоборот, поспособствовать его провалу, то инженеру светит позор, увольнение и куда более скромная пенсия. А ей самой – все тот же выстрел в затылок.

Если коротко, то надежды уравнение не сулило. Единственное, что оставалось Номбеко, – это лавировать, иными словами, делать все, чтобы никто не узнал, что инженер – пустое место, и в то же время по возможности затягивать реализацию проекта. Конечно, это не защитит ее от пресловутого выстрела в затылок, однако чем позже он грянет, тем больше шансов, что прежде произойдет что-нибудь еще, вроде революции, или бунта сотрудников, или другого столь же маловероятного события.

Если она до тех пор сама не найдет выход.

В отсутствие других идей Номбеко, улучив момент, садилась у окна библиотеки и наблюдала за происходящим у ворот. Она подходила к окну в разное время суток и отслеживала распорядок и поведение охраны.

Так, она сразу отметила, что каждую въезжающую и выезжающую машину обыскивает охрана с собаками – за исключением машины самого инженера. А также руководителя рабочей группы. И обоих агентов МОССАД. Все четверо, очевидно, были выше подозрений. К сожалению, у них и гаражные места были получше. Можно, скажем, пробраться в большой гараж, забраться в багажник – где тебя и застукает охранник с дежурной собакой. Натасканной сперва кусать, а уж потом спрашиваться хозяина. Но в маленький гараж, к машинам высокого начальства и их багажникам, оставлявшим шанс выжить, Номбеко доступа не имела. Ключ оттуда был из тех немногих, что не хранился в шкафчике, за который она отвечала. Инженер пользовался этим ключом каждый день и потому носил при себе.

Другим наблюдением Номбеко стало то, что чернокожая уборщица во внешнем контуре беспрепятственно выходит за границу базы всякий раз, когда надо опорожнить зеленый мусорный бак, стоящий у внутреннего двенадцатитысячевольтного ограждения. Происходило это через день и очень обнадеживало: Номбеко не сомневалась, что на самом деле уборщица такого права не имеет, но охранники смотрят на это сквозь пальцы, лишь бы не выносить свой мусор самим.

В результате родилась смелая мысль. Через большой гараж можно незаметно подобраться к зеленому баку, залезть внутрь и таким образом попасть за ворота – в мусорный контейнер снаружи базы. Мусор негритянка выносила строго в 16.05, раз в два дня, и неизменно оставалась в живых потому, что сторожевых собак отучили рвать эту чернокожую без спроса. Зато они всякий раз недоверчиво обнюхивали сам бак.

Значит, собак надо где-то на полдня вывести из строя. Тогда, и только тогда у безбилетной пассажирки останется шанс выжить. Придется подсыпать им чуточку яда в еду.

Номбеко посвятила в свои планы китаянок, раз уж те отвечали за кормежку охраны и всего сектора G. Включая людей и животных.

– Нет проблем, – заявила старшая сестра, едва зашла об этом речь. – Мы как раз специалисты по отравлению собак, все три. Ну, по меньшей мере две.

Номбеко уже давно не удивлялась ни словам, ни поступкам сестричек, но тут удивилась. И попросила рассказать подробнее, иначе это не даст ей покоя всю оставшуюся жизнь. Сколько бы времени ни занял рассказ.

Оказывается, прежде чем сестры и их мамаша занялись прибыльным контрафактным производством, мама держала собачье кладбище близ Западного Парктауна – белого пригорода Йоханнесбурга. Бизнес шел ни шатко ни валко, собаки в этом районе получали такое же качественное питание, как и люди, так что на тот свет не торопились. Вот мамаша и надумала, чтобы старшая сестра и средняя сестра разложили отравленный собачий корм по паркам, где белые спускают своих пуделей и пекинесов с поводка (младшая была тогда еще совсем маленькая и могла сама угоститься собачьим кормом, если бы до него добралась).

В скором времени работы у владелицы кладбища сильно прибавилось, и жило бы семейство не тужило, кабы не его, скажем прямо, чрезмерная жадность. Когда дохлых собак в парках стало больше, чем живых, то белые расисты, конечно же, обратили внимание на единственную в округе китаёзу и ее дочек.

– Да уж, явная предвзятость, – прокомментировала Номбеко.

Мамаше пришлось срочно упаковать чемодан, скрыться в центре Йоханнесбурга и сменить род деятельности.

С тех пор прошло уже несколько лет, но дозировки дочери запомнили.

– Ну, на этот раз речь о восьми собаках – и чтобы отравить их совсем немножко, – сказала Номбеко. – Чтобы слегка поболели денек-другой.

– Этиленгликоль будет в самый раз, – сказала средняя сестра.

– Та же мысль, – сказала старшая.

Они тотчас рассчитали нужные дозы. Средняя сестра решила, что хватит трехсот кубиков, но старшая возразила, что это серьезные овчарки, а не какие-нибудь чихуахуа.

Наконец сестры решили, что пол-литра как раз хватит, чтобы привести собак в нерабочее состояние вплоть до завтрашнего дня.

Сестрички, по мнению Номбеко, отнеслись к делу слишком легкомысленно. Она уже жалела, что обратилась к ним за помощью. Неужели они не понимают, что с ними будет, когда выяснится, откуда взялся отравленный корм?

– Да брось, – сказала младшая. – Обойдется. Для начала надо заказать бутылку этиленгликоля, иначе никого отравить не получится.

Тут Номбеко пожалела еще больше. Похоже, они и правда не понимали, что служба безопасности вычислит виновных через несколько минут после того, как обнаружит дополнительный пункт в обычном списке закупок.

И тут ей кое-что пришло на ум.

– Погодите, – сказала она. – Ничего не делайте, пока я не вернусь. Вообще ничего!

Девушки с удивлением смотрели ей вслед. Что она задумала?

А задумала Номбеко вот что. Она вспомнила один из бесчисленных отчетов, приходивших инженеру. Правда, там упоминался не этиленгликоль, а этандиол. В отчете говорилось об опытах с жидкостями, закипающими при температуре выше ста градусов по Цельсию, с целью на несколько десятых долей секунды замедлить повышение температуры критической массы. Вот там и фигурировал этот этандиол. Что, если у него примерно такие же свойства, как у этиленгликоля?

Если с последними новостями в библиотеке было так себе, то с информацией более фундаментального плана все обстояло прекрасно. Как, например, с подтверждением версии, что этандиол и этиленгликоль во многих отношениях похожи. Более того: они оказались одним и тем же веществом!

Номбеко позаимствовала из инженерского шкафчика два ключа и через большой гараж прокралась в чулан со всякой химией при электроподстанции. Где обнаружила почти полную двадцатипятилитровую канистру этандиола. Отлила литров пять в прихваченное с собой ведро и вернулась к китаянкам.

– Тут на всех хватит и еще останется, – сказала она.

Для начала решили добавить в корм совсем немного реактива, посмотреть, что будет, а потом постепенно увеличивать дозу, пока все восемь собак не выйдут из строя: так охрана ничего не заподозрит.

Китаянки по настоянию Номбеко снизили дозировку с полулитра до четырехсот миллилитров, но допустили большую ошибку, поручив готовить смесь младшей сестренке – той из трех, которая во время оно была совсем маленькой. И младшая во время первой, пробной попытки добавила по четыреста миллилитров из расчета на каждую псину. Двенадцать часов спустя все восемь собак были так же мертвы, как некогда их собратья в Западном Парктауне. Да и вороватый кот начальника охраны находился в критическом состоянии.

Дело в том, что этиленгликоль всасывается из кишечника в кровь очень быстро. После чего печень расщепляет его на гликольальдегид, гликолевую и щавелевую кислоты. При большой дозе отказывают почки, а следом легкие и сердце. Так что непосредственной причиной гибели всех восьми собак стала остановка сердца.

А непосредственным результатом просчета младшей из сестричек-китаянок – что включилась сирена, охрана была приведена в готовность номер один и шансов ускользнуть с базы в мусорном баке у Номбеко не осталось.

На другой день сестер вызвали на допрос, они все отрицали вчистую, а тем временем служба безопасности обнаружила ведро с остатками этиленгликоля в багажнике машины одного из двухсот пятидесяти сотрудников научного центра. Ведь у Номбеко благодаря инженерскому шкафчику с ключами имелся доступ в большой гараж; упомянутый багажник оказался единственным незапертым, а ведро надо было куда-то пристроить. В моральном отношении хозяину машины была присуща известная амбивалентность: с одной стороны, родину он никогда бы не предал, а с другой – как раз в этот день ему случилось стащить у начальника отдела портфель вместе с бумажником и чековой книжкой. Портфель обнаружился рядом с ведром, и когда картина сложилась, сотрудника задержали, допросили, уволили – и осудили на шесть месяцев тюрьмы за кражу плюс еще на тридцать два года за терроризм.

– Мы прошли по лезвию бритвы, – заметила младшая, когда с сестер сняли все подозрения.

– Попробуем еще раз? – предложила средняя.

– Только придется дождаться, пока новых собак заведут, – сказала старшая. – Старые все кончились.

Номбеко не сказала ничего. Но подумала, что ее ожидает участь немногим более завидная, чем вороватого кота, у которого как раз начались конвульсии.

Глава 4

О добром самаритянине, похитителе велосипедов и неуклонно скуривающейся супруге

Тем временем Хенриеттины денежки закончились, и всю обратную дорогу из Ниццы до Сёдертэлье во рту у Ингмара не было и маковой росинки. Однако в Мальмё чумазый и изголодавшийся младший почтовый служащий повстречал солдата Армии спасения, который после долгого дня на службе Господней возвращался в родные пенаты. Ингмар спросил, не найдется ли у него куска хлеба.

Солдат Армии спасения тотчас предал себя во власть духу любви и сострадания, причем до такой степени, что пригласил Ингмара к себе домой.

Где накормил свининой с пюре из брюквы, а после уложил в свою кровать, а сам устроился на коврике у камина. Ингмар, зевнув, сказал, что впечатлен такой любезностью. На что солдат Армии спасения отвечал, что объяснение его поступку есть в Библии, не в последнюю очередь в Евангелии от Луки, в том месте, где говорится о добром самаритянине. И спросил у гостя разрешения прочитать ему несколько строк из Святого Писания.

– Читайте на здоровье, – ответил Ингмар. – Только тихо, а то я спать хочу.

И заснул. А утром проснулся от запаха горячих булочек.

После завтрака Ингмар поблагодарил милосердного господнего солдата, попрощался с ним и заодно увел его велосипед. Крутя педали, он задумался, не в Библии ли сказано, что нужда закона не ведает. Ингмар был в этом не то чтобы совсем уверен.

Так или иначе, но в Лунде он сбыл покражу и на вырученные деньги купил билет на поезд до дома.

Хенриетта встретила его в дверях. Не успела она и рта раскрыть, чтобы поздороваться, как он сообщил, что пора делать ребенка.

У Хенриетты возник ряд вопросов, не последний из них – отчего вдруг Ингмар полез в постель без проклятой коробки американских солдатских кондомов под мышкой, – но ей хватило ума их не задавать. Единственное ее пожелание сводилось к тому, чтобы муж сперва ополоснулся под душем – выглядел он так себе и благоухал соответственно.

Их первое незащищенное любовное свидание продлилось четыре минуты: Ингмар управился быстро. Но Хенриетта осталась довольна. Ее любимый дурачок снова был дома и перед отходом ко сну даже выбросил презервативы в помойное ведро. Что, если теперь всем причудам конец? И быть может, у них появится малыш?

Пятнадцать часов спустя Ингмар проснулся. И начал с того, что рассказал, как встретил в Ницце короля. Вернее, наоборот. Как встретил его король. Тростью по лбу.

– Ничего себе! – удивилась Хенриетта.

Н-да, можно сказать и так. Впрочем, Ингмар в каком-то смысле был ему даже благодарен. Король открыл ему глаза. Помог понять, что монархия – это дьявольская выдумка, которую следует искоренить.

– Дьявольская выдумка? – переспросила изумленная супруга.

– Которую следует искоренить.

Но это потребует и терпения, и хитрости. В частности, Ингмар и Хенриетта должны произвести на свет ребенка – это один из пунктов плана. Звать его, кстати, будут Хольгером.

– Кого? – не поняла Хенриетта.

– Нашего сына, конечно.

Хенриетта, всю свою взрослую жизнь молча мечтавшая, наоборот, о маленькой Эльсе, заметила, что с тем же успехом у них может родиться и дочь, если вообще кто-то родится. На что ей было велено заканчивать с негативом. Лучше пусть даст Ингмару поесть, а он поведает ей, как отныне и присно все будет устроено.

Хенриетта послушалась. Принесла пюттипанну с яичницей и маринованной свеклой.

В паузах между жеванием Ингмар сообщил подробности своего свидания с Густавом V. И в первый, но далеко не в последний раз рассказал про «мальчика на побегушках» и «каналью». А во второй и далеко не в последний – про удар серебряным набалдашником по лбу.

– И поэтому монархию надо искоренить? – спросила Хенриетта. – Терпением и хитростью? И к чему же, по-твоему, следует приложить эти терпение с хитростью?

И подумала, хотя и не сказала вслух, что ни терпение, ни хитрость в число выдающихся талантов супруга не входят.

Ну, без терпения-то никак, потому что даже если им с Хенриеттой и удалось накануне сделать ребенка, Ингмар понимал, что пройдет много месяцев, прежде чем парень появится на свет, а потом еще годы, пока Хольгер повзрослеет и сможет сменить отца.

– В каком смысле сменить? – не поняла Хенриетта.

– В борьбе, дорогая Хенриетта. В борьбе.

Добираясь на попутках из Европы, Ингмар успел о многом подумать. Искоренить монархию будет непросто. Это может оказаться делом целой жизни. А то и не одной. Вот тут-то в игру и вступит Хольгер. Потому что, если сам Ингмар уйдет прежде, чем победит, борьбу продолжит сын.

– Почему именно Хольгер? – не поняла Хенриетта, не понимавшая, впрочем, не только это.

Ха, да пусть зовется как угодно, не в имени дело, а в борьбе. Но удобнее его хоть как-то обозначить. Поначалу Ингмар подумывал насчет Вильхельма, в честь писателя-республиканца Вильхельма Муберга, пока не выяснилось, что так зовут одного из сыновей короля – принца и к тому же герцога Сёдерманландского.

Тогда он стал перебирать другие имена, начиная с буквы «А», и когда во время велопробега из Мальмё в Лунд дошел до «Х», то вспомнил солдата Армии спасения, с которым познакомился накануне. Солдата как раз звали Хольгером, и сердце у него, судя по всему, было доброе, пусть даже он и поленился накачать велосипедные колеса как следует. Зато проявил прямо-таки запредельную деликатность и щедрость, к тому же Ингмар не вспомнил ни единого аристократа с таким именем. От всех дворянских родословных книг Хольгер отстоял ровно настолько, насколько требовала ситуация.

Наконец Хенриетта уяснила себе общую картину. Отныне главный монархист Швеции решил посвятить себя тому, чтобы не оставить от королевского дома камня на камне. Он будет следовать своему призванию вплоть до смертного часа, а до тех пор позаботится о том, чтобы подготовить потомков себе на смену.

– Не потомков, – поправил Ингмар. – Потомка. По имени Хольгер.

• • •

Впрочем, потенциальному Хольгеру явно недоставало отцовского энтузиазма. Последовавшие четырнадцать лет Ингмару пришлось заниматься в основном двумя вещами:

1) чтением всего, что написано о бесплодии, и 2) всеобъемлющим и ненормативным поношением короля как института и как личности.

Помимо этого, не пренебрегал он и службой на самой низшей из мыслимых должностей на почте Сёдертэлье – ровно в той мере, чтобы не злить руководство и избежать увольнения.

Перечитав всю городскую библиотеку, Ингмар стал регулярно ездить в Стокгольм, в Королевскую библиотеку. То еще название, зато литературы там оказалось более чем достаточно.

Ингмар узнал все более или менее значимое касательно смещения сроков овуляции, хромосомных отклонений и нарушения сперматогенеза. А покопавшись в архивах, обогатился знаниями не столь очевидной научной ценности.

Вот почему в определенные дни он разгуливал вокруг дома, оголившись снизу до пояса – сразу по возвращении с почты (обычно за пятнадцать минут до окончания рабочего дня) и вплоть до отхода ко сну. Так он держал мошонку в прохладе, а это, он где-то прочел, повышает подвижность сперматозоидов.

– Не помешаешь суп, Ингмар, пока я белье развешу? – спрашивала, бывало, Хенриетта.

– Нет, мошонку нельзя подносить к плите, – отвечал Ингмар.

Хенриетта по-прежнему любила мужа, ведь в нем было столько жизни, но ради душевного равновесия то и дело выкуривала пару лишних «Джонов Сильверов». Плюс еще сигаретку. К которой добавилась еще одна, когда Ингмар, чтобы ей угодить, отправился в магазин за сливками. С голым телесным низом – по чистой рассеянности.

В остальном он был скорее безумен, чем рассеян. Научился, например, загодя вычислять, когда у Хенриетты настанут месячные, и в эти бесполезные дни уезжал портить жизнь главе государства. Причем не без успеха – и в большом, и в малом.

Так, в день девяностолетия короля, 16 июня 1948 года, Ингмару удалось в нужный момент растянуть над улицей Кунгсгатан и королевским кортежем тринадцатиметровый транспарант с текстом «Сдохни, старый козел!». Зрение у Густава V к тому времени основательно село, но такие буквы прочел бы и слепой. На другой день, если верить газете «Дагенс нюхетер», король потребовал «схватить виновного и привести ко мне!».

Надумал, стало быть, повидаться.

После успешной операции на Кунгсгатан Ингмар более или менее успокоился – вплоть до октября 1950 года, когда подрядил молодого и ни о чем не подозревающего тенора из Стокгольмской оперы спеть Bye, Bye, Baby под окном дворца Дроттнингхольм, где лежал на смертном одре Густав V. Тенору задали трепку собравшиеся перед дворцом бдительные подданные, чего сам Ингмар, загодя заприметивший плотные кусты в дворцовом парке, счастливо избежал. Избитый тенор написал гневное письмо, требуя сверх обещанных двухсот крон еще пятьсот за причиненные страдания и моральный ущерб. Но поскольку в договоре с тенором Ингмар указал чужое имя и еще более чужой адрес, то демарш тенора привел исключительно к тому, что его претензию прочел начальник мусороперерабатывающего завода в Лёвсте, смял ее и отправил в печь № 2.

В 1955-м Ингмар последовал за новым королем, отправившимся в торжественную коронационную поездку по стране, но предпринять так ничего и не сумел. И уже начал отчаиваться и подумывал, не перейти ли взамен попыток повлиять на общественное мнение к радикальным действиям. Ведь жирная королевская задница сидела теперь на троне крепче, чем когда-либо.

– Бросил бы ты эту затею! – предложила Хенриетта.

– Ну вот, опять у тебя негатив, дорогая. А чтобы забеременеть, говорят, важен позитивный настрой. Кстати, я читал, что тебе нельзя пить ртуть, на ранней стадии беременности она вредна.

– Ртуть? – удивилась Хенриетта. – С какой стати мне пить ртуть?

– Вот и я о том! И не употребляй в пищу сою.

– Сою? А что это?

– Не знаю. Но в пищу ее не употребляй.

В 1960-м Ингмар почерпнул новую идею насчет зачатия. Правда, представляя ее Хенриетте, он немного смутился.

– Ну, если ты встанешь на голову, когда мы… это самое… тогда сперматозоидам будет проще…

– На голову?

Хенриетта поинтересовалась, не тронулся ли муж умом, однако спохватилась, что это опасение ее уже посещало. Но как бы то ни было. Попытка – не пытка. Она уступила.

Что еще удивительнее, эта нелепая поза сделала сам процесс куда приятнее, чем обычно. Любовное приключение сопровождалось радостными возгласами обеих вовлеченных сторон. Более того, когда оказалось, что Ингмар еще не спит, именно Хенриетта предложила:

– А неплохо получилось, милый! Может, еще разок попробуем?

Ингмар удивился, что еще не заснул, но, взвесив предложение, сказал:

– Черт с ним, давай!

В этот ли вечер или следующий, уже не узнать, но спустя тринадцать бесплодных лет Хенриетта наконец забеременела.

– Хольгер, мой Хольгер, ты уже на подходе! – воскликнул Ингмар, обращаясь к ее животу, как только узнал новость.

Хенриетта, достаточно знавшая о цветочках и пчелках, чтобы не исключать и Эльсы, вышла на кухню выкурить сигарету.

• • •

В последовавшие месяцы Ингмар резко активизировался. Каждый вечер он зачитывал растущему животу Хенриетты эссе Вильхельма Муберга «Почему я республиканец». Во время завтрака он делился с Хольгером свежими республиканскими соображениями, сообщая их через пупок жены. Например, досталось от него на орехи Мартину Лютеру, полагавшему, будто «мы должны бояться и любить Бога, чтобы мы не презирали и не прогневляли родителей и господ своих».

В рассуждениях Лютера имелось как минимум две нестыковки. Во-первых, насчет Бога, которого народ не выбирал. И которого невозможно свергнуть. Можно, конечно, перейти в другую веру, если хочется, да только все боги, похоже, один другого стоят.

Во-вторых, что мы не должны «прогневлять господ своих». Что это за господа такие и с чего вдруг нам нельзя их «прогневлять»?

Хенриетта редко встревала в монологи Ингмара, обращенные к ее животу, разве что прерывала их, когда на плите начинала пригорать еда.

– Подожди, я еще не все сказал, – говорил на это Ингмар.

– Но это же овсянка, – отвечала Хенриетта. – Вы с моим пупком завтра договорите, не то весь дом сгорит.

И вот срок настал. На месяц раньше положенного. Когда отошли воды, Ингмар, к счастью, как раз пришел со своей королевской, черт ее дери, почты, где под угрозой репрессий пообещал больше не пририсовывать рога Густаву VI Адольфу на каждой марке, что попадала ему в руки. Тут-то все и произошло. Хенриетта на четвереньках добралась до кровати, но Ингмар, бросившись звонить акушерке, запутался в телефонном проводе и в результате выдрал его из стены вместе с розеткой. Покуда он ругался, стоя на пороге кухни, Хенриетта произвела на свет их дитя.

– Когда доругаешься, заходи, – выдохнула она. – Только ножницы прихвати, перерезать пуповину.

Ножниц Ингмар не нашел (в кухне он вообще плохо ориентировался), зато нашел кусачки в ящике с инструментами.

– Мальчик или девочка? – спросила мать.

Для порядка Ингмар глянул на то место, где заключался ответ на ее вопрос, и сообщил:

– Самый что ни на есть Хольгер!

И не успел поцеловать жену в губы, как она сказала:

– Ай! Кажется, сейчас будет еще один!

Новоиспеченный отец растерялся. Сперва он чуть не стал свидетелем появления сына на свет – если бы не запутался в телефонном проводе в прихожей. А спустя несколько минут на свет появился еще один сын!

Но возможности осмыслить этот факт у Ингмара не было: Хенриетта слабым, но решительным голосом давала команду за командой – что следует делать, чтобы избежать опасностей, угрожающих как матери, так и детям.

Наконец все закончилось – вполне благополучно, не считая того факта, что Ингмар сидел теперь с двумя сыновьями на коленях, хотя до сих пор не сомневался, что их будет только один. Зря они в тот вечер это повторили: теперь все сильно осложнялось.

Хенриетта, попросив мужа не говорить ерунды, посмотрела на своих сыновей, сперва на одного, потом на другого. И сказала:

– Мне кажется, Хольгер – это тот, что слева.

– Угу, – пробормотал Ингмар. – Или тот, что справа.

Вопрос можно было бы решить логически, признав истинным Хольгером того, кто явился на свет первым, но за суетой с плацентой и всем прочим Ингмар забыл, который из них первый, а который второй, и теперь совершенно запутался.

– Проклятье! – воскликнул он и тотчас был одернут супругой.

Если у тебя родилось слишком много сыновей, это не значит, что первое услышанное ими слово должно быть бранным.

Ингмар умолк. Еще раз обдумал ситуацию. И принял решение.

– Хольгер – этот, – произнес он, указав на того младенца, что был справа.

– Ладно, – сказала Хенриетта. – А другой?

– И этот тоже.

– Хольгер и Хольгер? – переспросила Хенриетта, и ей страшно захотелось курить. – Ты уверен, Ингмар?

Тот подтвердил, что да.

Часть вторая

Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак.

Мадам де Сталь

Глава 5

Об анонимном письме, мире на земле и голодном скорпионе

Прислуге за все при инженере Вестхёйзене оставалось уповать на то, что рано или поздно ей на выручку придут какие-нибудь социальные перемены мирового масштаба. Хотя она с трудом представляла себе обстоятельства, в которых у нее могут появиться шансы на будущее, каким бы оно ни было.

Книги в библиотеке исследовательского центра позволяли, конечно, кое-что понять, но в большинстве своем они были десятилетней давности, а то и старее. В числе прочих Номбеко пролистала сочинение 1924 года выпуска, где один лондонский профессор на двухстах страницах убедительно доказывал сам себе, что новой войны не будет – ввиду сочетания таких факторов, как образование Лиги Наций и широкое распространение джаза.

Проще было следить за тем, что происходит внутри периметров и стен самого центра. Увы, согласно последним отчетам, грамотные коллеги инженера решили автокаталитическую проблему наряду со многими другими и теперь были готовы провести испытания. В случае успеха каковых проект оказался бы – на взгляд Номбеко, которой хотелось пожить еще, – чересчур близок к своему осуществлению.

Единственное, что ей оставалось, – попытаться хоть немножко притормозить процесс. Но так, чтобы не дать Претории основания заподозрить, что Вестхёйзен и правда бездарь. Пожалуй, приостановки недавно начатого бурения шахты в пустыне Калахари будет пока достаточно.

Несмотря на инцидент с этиленгликолем Номбеко решила снова попросить сестренок-китаянок о помощи. Нельзя ли через них отправить письмо – в смысле, через их маму? Как, кстати, все это устроено? Неужели исходящую почту вообще не проверяют?

Как же – проверяют, конечно. Есть один белый в охране, который только тем и занимается, что досматривает всю почту, кроме той, что адресована получателям, имеющим специальный допуск. При малейшем подозрении отправление вскрывается. А отправителя отправляют на допрос.

Это явилось бы непреодолимым препятствием, кабы не инструктаж, устроенный годы назад начальником службы безопасности для ответственных за почту. Объяснив китаянкам во всех деталях, как устроена система, и добавив, что строгие меры необходимы, поскольку доверять нельзя никому, он извинился и вышел в туалет, после чего сестрички делом подтвердили его правоту. Едва оставшись одни, они подкрались к его столу, вставили соответствующий листок в пишущую машинку и добавили в имеющийся список из ста четырнадцати лиц, имеющих специальный допуск, еще одно имя.

– Вашей мамочки, – догадалась Номбеко.

Сестры закивали и заулыбались. Из соображений безопасности пришлось присвоить маме ученое звание. «Чэн Лянь» звучит подозрительно. А профессор Чэн Лянь внушает доверие. Логика у расизма вообще не то чтобы затейливая.

Номбеко подумала, что на китайское имя могут болезненно среагировать независимо от ученой степени, но у сестренок, похоже, был дар – рисковать и всякий раз выходить сухими из воды (не считая того единственного, когда они оказались под замком – в точности как Номбеко). А коль скоро трюк срабатывал столько лет, так сработает и еще разок. Так что, можно послать профессору Чэн Лянь письмо в письме, чтобы мама переслала его дальше?

– А то, – отвечали сестры, не выказав ни малейшего любопытства, с кем это Номбеко собралась переписываться.

Президенту Джеймсу Эрлу Картеру-младшему,

Белый дом, Вашингтон

Здравствуйте, господин президент. Вас, возможно, заинтересует тот факт, что в ближайшие три месяца ЮАР под руководством одного не выходящего из запоя осла намерена взорвать один экземпляр атомной бомбы мощностью примерно в три мегатонны. Это произойдет в пустыне Калахари в начале 1978 года в точке, определяемой координатами 26°44′26''S, 22°11′32''E. В дальнейшем предполагается, что ЮАР произведет еще пять аналогичных боеприпасов, чтобы применять их по собственному усмотрению.

С наилучшими пожеланиями,

Друг

Надев резиновые перчатки, Номбеко заклеила конверт, написала на нем имя и адрес и вывела в уголке «Смерть Америке!». После чего вложила его в другой конверт, и тот уже на следующий день ушел на адрес йоханнесбургского профессора, имеющего специальный допуск и откровенно китайское имя.

• • •

Вашингтонский Белый дом когда-то строили черные рабы, вывезенные с родного континента Номбеко. Здание изначально выглядело величественно, а уж сто семьдесят семь лет спустя – и подавно. В доме имелось сто тридцать два кабинета, тридцать пять туалетов, шесть этажей, один зал для боулинга и один кинозал. И огромное количество сотрудников, которые в общей сложности принимали больше тридцати трех тысяч почтовых отправлений в месяц.

Последние, прежде чем отправиться к соответствующему адресату, просвечивались рентгеном, обнюхивались чуткими носами специально обученных собак и подвергались визуальному осмотру.

Письмо от Номбеко благополучно миновало рентген и собак, но когда сонный, но бдительный проверяющий увидел надпись «Смерть Америке!» на конверте, адресованном лично президенту, то, конечно, забил тревогу. Двенадцать часов спустя письмо было доставлено самолетом в Лэнгли, штат Вирджиния, и предъявлено директору ЦРУ Стэнсфилду М. Тёрнеру. Агент отчитался о внешнем виде конверта; о том, что отпечатки, судя по их немногочисленности и характерному расположению, вряд ли могут принадлежать кому-либо, кроме почтовых служащих; что ионизирующее излучение отсутствует; что штемпель на конверте выглядит подлинным, а само письмо отправлено из девятой почтовой зоны Йоханнесбурга, ЮАР, восемь дней тому назад, а также о том, что машинная обработка текста позволила установить: он составлен из слов, вырезанных из книги «Мир на земле», которую написал тот самый британский профессор, что первым выдвинул тезис, будто Лига Наций и джаз, вместе взятые, принесут миру счастье, – а затем, в 1939 году, покончил с собой.

– Джаз должен был принести на землю мир? – вырвалось у директора ЦРУ.

– Напомню, сэр, – отвечал агент, – что профессор покончил с собой.

Глава ЦРУ, поблагодарив агента, уединился с письмом. А по прошествии двадцати минут и после трех телефонных звонков убедился, что содержание послания полностью совпадает со сведениями, которые он три недели назад получил, стыдно сказать, от советской стороны и которым не поверил. Единственным отличием были указанные в анонимном письме точные координаты. В целом информация выглядела в высшей степени достоверно. Главу ЦРУ теперь занимали две основные мысли:

1) Кто, черт возьми, прислал это письмо?

2) Пора выходить на президента. Письмо как-никак адресовано ему.

Стэнсфилд М. Тёрнер не был популярен у себя в ЦРУ, поскольку стремился заменить как можно больше сотрудников электронно-вычислительными машинами. И как раз одной из них, а вовсе не человеку, удалось определить, что слова были вырезаны из «Мира на земле».

– Джаз должен был принести на землю мир? – спросил президент Картер своего однокашника Тёрнера, с которым встретился на другой день в Овальном кабинете.

– Несколькими годами позже профессор покончил с собой, господин президент, – ответил директор ЦРУ.

Но президент Картер любил джаз, и мысль его не отпускала. Что, если несчастный профессор, по сути, был прав? А теперь из-за «Битлз» и Rolling Stones все пошло прахом?

Директор ЦРУ заметил, что битлам можно многое вменить в вину, но войну во Вьетнаме начали точно не они. Да и сама теория представляется ему сомнительной: ведь если бы мир на земле не уничтожили «Битлз» и Rolling Stones, это сделали бы Sex Pistols.

– Sex Pistols? – удивился президент.

– God save the Queen, she ain’t no human being[1], – напел директор ЦРУ.

– Тогда понятно, – сказал президент.

А теперь по существу. Что, эти идиоты в ЮАР правда собираются взорвать атомную бомбу? А руководит всем этим осел?

– Насчет осла не знаю, сэр. У нас есть данные, что разработки курирует некий инженер Вестхёйзен, в свое время окончивший один из лучших южноафриканских университетов с наивысшими баллами. Наверняка прошедший специальный отбор.

Но многое указывало на то, что в остальном информация верна. Ведь КГБ уже любезно поделилось своей наводкой. А теперь пришло это послание, написанное так, что за ним – директор ЦРУ ручается головой – никакое КГБ и близко не стоит. Плюс спутники зафиксировали активность именно в той точке пустыни, на которую указал отправитель.

– Но зачем эта «Смерть Америке!» на конверте? – спросил президент Картер.

– В результате письмо попало непосредственно ко мне на стол, что, как я полагаю, и было целью. Отправитель, похоже, хорошо информирован о том, как устроена система президентской охраны. Что не может не вызывать к нему дополнительного интереса. В любом случае придумано остроумно!

Президент хмыкнул. Ничего остроумного во фразе «Смерть Америке!» он не видел. Как и в утверждении, будто Елизавета II не принадлежит к роду человеческому.

Но он поблагодарил старого друга и попросил секретаря соединить его с премьер-министром Форстером в Претории. Как-никак, президент Картер нес прямую ответственность за тридцать две тысячи ядерных боеголовок, нацеленных во все стороны. Да и Брежнев у себя в Москве отвечал примерно за столько же. Чего-чего, а шесть лишних боеприпасов с такими же параметрами планете совершенно ни к чему. Так что кое-кто у него сейчас хорошенько попляшет!

• • •

Форстер был в бешенстве. Американский президент, этот арахисовый плантатор и баптист, имеет наглость звонить ему и утверждать, будто в пустыне Калахари идет подготовка к ядерным испытаниям. Да еще и отбарабанить точные координаты испытательного полигона. Совершенно беспочвенное обвинение, к тому же немыслимо оскорбительное! Форстер гневно бросил трубку, но пойти на большее здравый смысл ему не позволил. Взамен премьер позвонил в Пелиндабу и приказал Вестхёйзену провести испытания где-нибудь еще.

– А где? – спросил инженер Вестхёйзен, пока прислуга за все шваркала шваброй у его ног.

– Где угодно, только не в Калахари, – ответил премьер-министр Форстер.

– Тогда все затянется на многие месяцы, а то и на год, если не больше, – сказал инженер.

– Делайте, что вам говорят, черт вас подери.

• • •

На раздумья, где именно проводить испытания, если в пустыне Калахари больше нельзя, прислуга за все предоставила инженеру целых два года. Идеи лучше, чем запалить эту хрень к чертям собачьим в одном из бантустанов, у него не было, но выглядела она как-то не особо.

Номбеко поняла, что акции инженера падают и вот-вот пробьют очередное дно, а значит, наступал момент снова сыграть на повышение. И тут внешние обстоятельства сложились таким удачным образом, что инженер, а значит, и его прислуга за все, получили полгода отсрочки.

Оказалось, премьер-министру Форстеру надоело слушать в собственной стране и в собственный адрес неблагодарное нытье по любому поводу. И он – не без некоторого содействия – увел из национального бюджета семьдесят пять миллионов рандов и запустил на них газету «Ситизен», сиречь «Гражданин». Гражданин этот, в отличие от прочих граждан страны, однозначно поддерживал как южноафриканское правительство, так и его способность приструнить что аборигенов, что внешний мир.

На беду, другой гражданин, исключительный национальный предатель, довел данный факт до всеобщего сведения. Примерно тогда же гребаная мировая общественность назвала успешную военную операцию в Анголе массовым убийством шестисот гражданских лиц, и для Форстера это стало сигналом на выход.

– Нет уж, на фиг, – решил он и в 1979 году ушел наконец из большой политики.

Ему ничего не оставалось, как уехать в Капстад и усесться со стаканом чего покрепче на террасе роскошной виллы с видом на Роббан-Айленд, где сидел террорист Мандела.

Это ведь Мандела гниет заживо, а не я, утешал себя Форстер, гния заживо.

Преемник Форстера на посту премьер-министра, П. В. Бота, имел прозвище Die Groot Krokodil – Большой Крокодил – и в первом же телефонном разговоре нагнал страху на главу научного центра Пелиндаба. Номбеко поняла, что испытания больше ждать не могут. И как-то под вечер обратилась к инженеру, пока тот еще был в состоянии разговаривать.

– Видите ли, инженер… – сказала она, потянувшись за пепельницей на его столе.

– Ну, чего тебе? – сказал инженер.

– Да я тут подумала… – начала Номбеко, и ее никто не перебил. – Я просто подумала, что раз в ЮАР везде, кроме пустыни Калахари, такая теснота, то почему бы не взорвать заряд в море?

ЮАР окружена разными морями с трех сторон. Номбеко с самого начала казалось, что раз испытания нельзя проводить в пустыне, то альтернатива очевидна и малому ребенку. Малый ребенок Вестхёйзен просиял. На мгновение. В следующее он вспомнил, что контрразведка предостерегала его от контактов с военным флотом. Тщательное расследование, проведенное после того, как президента США Картера, очевидно, проинформировали о планах испытаний в Калахари, указывало на вице-адмирала Йохана Карла Уолтерса как главного подозреваемого. Адмирал Уолтерс посещал Пелиндабу, где ознакомился с проектом, всего за три недели до звонка Картера, а также просидел один в кабинете инженера Вестхёйзена не меньше семи минут – в то утро, когда инженер опоздал по причине пробок на дорогах (так инженер объяснил на дознании свою задержку в баре, где, как обычно, принимал на грудь завтрак). Основная версия гласила, что Уолтерс разозлился и нажаловался Штатам, когда понял, что не получит ядерных боеголовок для своих подлодок.

– Не доверяю я ВМФ, – признался инженер своей уборщице.

– Тогда обратитесь к нашим израильтянам, – ответила Номбеко.

И тут зазвонил телефон.

– Да, господин премьер-министр… разумеется, я осознаю значение… да, господин премьер-министр… нет, господин премьер-министр… вот тут я на самом деле не вполне согласен, прошу прощения у господина премьер-министра. В данный момент у меня на столе лежит подробный план проведения совместных с Израилем испытаний в Индийском океане. В течение трех месяцев, господин премьер-министр. Спасибо, господин премьер-министр, вы очень любезны. Спасибо еще раз. Да, всего доброго.

Инженер Вестхёйзен положил трубку, залпом выпил только что налитый стакан коньяку и скомандовал Номбеко:

– Чего стоишь? Веди сюда обоих!

Испытания с большой долей вероятности были проведены при участии Израиля. Инженер Вестхёйзен мысленно поблагодарил бывшего премьер-министра, в прошлом нациста Форстера за гениальную идею наладить сотрудничество с Иерусалимом: на войне, в любви и в политике все средства хороши. Израильскую сторону представляли два надменных агента МОССАД. Инженеру, увы, приходилось сталкиваться с ними чаще, чем это было необходимо, и он так и не выучился терпеть эту высокомерную улыбку, означавшую: «Это каким надо быть болваном, чтобы купить гуся из едва засохшей глины, решив, будто ему таки две тысячи лет».

Как только предполагаемый предатель вице-адмирал Уолтерс оказался выведен из игры, сдала позиции и Америка. Ха! Взрыв, разумеется, зарегистрировал штатовский спутник «Вела», но поезд уже ушел.

Новый премьер-министр П. В. Бота так обрадовался результатам испытаний, что заявился в исследовательский центр с тремя бутылками игристого вина из Констанции[2]. И даже устроил благодарственную вечеринку в кабинете инженера Вестхёйзена – вместе с инженером, двумя израильскими агентами МОССАД и местной черномазой, которая подавала на стол. Премьер-министр Бота никогда бы не назвал черномазую черномазой – это ему запрещал статус. Но думать-то не запрещал!

Так или иначе, она подавала что положено, а в остальном сливалась с белыми обоями настолько, насколько это было возможно.

– За вас, инженер, – сказал премьер-министр Бота и поднял бокал. – За вас!

Инженер ван дер Вестхёйзен, приятно смущенный ролью героя дня, тихонько попросил как-ее-там добавки в свой бокал, пока премьер-министр вел любезную беседу с агентами МОССАД.

Но вдруг атмосфера, поначалу довольно теплая, кардинально переменилась. Произошло это, когда премьер-министр вновь повернулся к Вестхёйзену и спросил:

– А кстати, что вы думаете, инженер, насчет проблемы трития?

• • •

Прошлое премьер-министра П. В. Боты отличалось от предыстории его предшественника не то чтобы кардинально. Правда, новый лидер страны оказался, видимо, умнее, судя по тому, что он отверг нацизм, увидев, чем тот кончил, и свои убеждения именовал «христианским национализмом». В результате он избежал интернирования, когда инициативу в войне перехватили союзники, и смог начать политическую карьеру без отсрочки.

Бота и его реформистская церковь знали, что истина содержится в Библии, если читать умеючи. Ведь уже Первая Книга Бытия рассказывает о Вавилонской башне – попытке человека добраться до небес. Бог усмотрел в этом гордыню, разгневался, рассеял человечество по лицу земли и покарал его смешением языков.

Разные народы – разные языки. И жить им надо порознь, на то воля Господня. Так что идея сегрегировать людей по цвету кожи спущена, считай, с самого верха.

Большой Крокодил знал, что и его личная карьера творится не без Божьей помощи. Только что он был министром обороны в правительстве предшественника Форстера. На этом посту он руководил воздушным налетом на засевших в Анголе террористов, который идиоты из остального мира назвали убийством ни в чем не повинных людей. «У нас есть фотосвидетельства», – уверяли идиоты. «Важно не то, что вы видите, а то, чего не видите», – заявил Крокодил, но убедить сумел только свою маменьку.

Проблема инженера Вестхёйзена заключалась в том, что отец П. В. Боты командовал отрядом во время Второй англо-бурской войны, так что у самого Боты военная стратегия и тактика были, что называется, в крови. К тому же он неплохо разбирался в технической стороне проекта, порученного Вестхёйзену в рамках ядерной программы. Хотя и не имел оснований подозревать инженера в том, что тот попросту морочит всем голову. Так что вопрос премьера объяснялся исключительно вежливым любопытством.

• • •

Десять секунд инженер Вестхёйзен молчал. Ситуация становилась щекотливой для него – и смертельно опасной для Номбеко, которая поняла, что если инженер не ответит немедленно на простейший вопрос, то ему крышка. А следом и ей самой. И хоть Номбеко уже обрыдло каждый раз выручать своего хозяина, она достала из кармана неброский резервный пузырек коричневого стекла с «Клипдрифтом» внутри и, шагнув к инженеру, сказала, что, судя по всему, у инженера опять начинается приступ астмы.

– Вот, сделайте глоток побольше. К вам сразу вернется дар речи, и вы сможете объяснить господину премьер-министру, что короткий период полураспада трития – не проблема, поскольку к взрывному действию ядерного заряда он отношения не имеет.

Едва инженер опорожнил аптечный пузырек, как почувствовал себя лучше. А премьер-министр Бота вытаращился на прислугу.

– Вы разбираетесь в проблеме трития? – проговорил он.

– Нет, ну что вы, – рассмеялась Номбеко. – Просто я тут каждый день прибираю, а инженер только и знает, что бормотать свои формулы и всякое такое себе под нос. Так что какие-то вещи засели даже в моей глупой голове. Не желает ли господин премьер-министр добавки?

Премьер-министр Бота принял бокал игристого и долгим взглядом проводил прислугу за все, пока она возвращалась к обоям. Тут инженер кашлянул и извинился – за приступ астмы и за наглость прислуги, позволившей себе открыть рот.

– Дело в том, что период полураспада не оказывает влияния на взрывное действие заряда, – сказал инженер.

– Да-да, я только что услышал это от вашей горничной, – ядовито заметил премьер.

Больше трудных вопросов Бота не задавал и благодаря усилиям Номбеко, то и дело подливавшей ему игристого, снова пришел в хорошее расположение духа. Инженера Вестхёйзена миновала и эта гроза. А вместе с ним и его уборщицу.

Едва удалось сделать первую бомбу, как для дальнейшего производства были сформированы две независимые высококвалифицированные рабочие группы, каждая из которых собирала бомбу в параллельном режиме, используя первую как образец. Обе команды получили инструкцию составить как можно более точный отчет о проделанной работе. Он позволит сравнить производственные циклы бомбы номер два и бомбы номер три – сперва между собой, а потом с бомбой номер один. Сопоставлять их предстояло лично инженеру и более никому (кроме прислуги за все, которая была не в счет).

Если бомбы получатся одинаковые, значит, их сделали правильно. Две независимые рабочие группы такого уровня вряд ли сделают одни и те же ошибки. Вероятность этого составила бы 0,0054 процента, если верить этой-как-ее-там.

• • •

Номбеко по-прежнему искала хоть что-то, что дало бы ей надежду. Три сестрички-китаянки кое-что, конечно, знали – что египетские пирамиды находятся в Египте, как травить собак и чего остерегаться, когда крадешь кошелек из внутреннего кармана пиджака. Но не более того.

Инженер часто ворчал по поводу событий в ЮАР и за ее пределами, но этот источник требовал фильтрации и интерпретации: по мнению инженера, все политики в мире были либо идиоты, либо коммунисты, а все их решения – либо идиотскими, либо коммунистическими. Причем коммунистические решения оказывались идиотскими по определению.

Когда американцы выбрали президентом бывшего голливудского актера, инженер осудил не только избранного президента, но и весь его народ. Зато звания коммуниста Рональд Рейган счастливо избежал. Взамен инженер ополчился на предположительную сексуальную ориентацию американского президента, исходя из того, что мужчины, чьи взгляды на что бы то ни было расходились с собственными воззрениями инженера, заведомо были пидоры.

В общем, как источники информации ни китаянки, ни инженер, при всем уважении, не выдерживали сравнения с телевизором в приемной возле инженерского кабинета. Номбеко тайком включала его и слушала новости и дискуссионные программы, пока для вида драила полы. Поэтому ближайший коридор намного превосходил чистотой любой другой во всем исследовательском центре.

– Опять ты тут со своей шваброй? – как-то накинулся на нее инженер, заявившийся на работу в половине одиннадцатого утра – как минимум на четверть часа раньше, чем рассчитывала Номбеко. – И кто включил телевизор?

Все это могло бы плохо кончиться в смысле перекрытия информационных ресурсов, не знай Номбеко своего инженера как облупленного. Вместо ответа на вопрос она сменила тему:

– Я, когда прибиралась, увидела у вас на столе полупустую бутылку «Клипдрифта». Он небось уже испортился, надо бы вылить. Но решила сперва все-таки вас спросить.

– Вылить? С ума сошла? – воскликнул инженер и ринулся в кабинет – убедиться, что ни одна из живительных капель не пропала. И торопливо, пока эта-как-ее-там чего не надумала, перелил их из бутылки в собственный организм. А в следующий миг забыл и про телевизор, и про полы, и про прислугу за все.

• • •

И вот однажды он появился.

Шанс.

Если сделать все правильно, да еще и позаимствовать у инженера немножко везения, то скоро она станет свободной. Свободной, хотя и в розыске – но тем не менее. Шанс этот родился – неведомо для Номбеко – на другой стороне земного шара.

У Дэн Сяопина, фактического лидера Китая, талант обставлять конкурентов проявился рано – еще до смерти впавшего в маразм Мао Цзэдуна. Особенно сильное впечатление в этом смысле на всех произвел слух, будто Дэн не разрешил лечить от рака Чжоу Эньлая, правую руку Мао. Если онкологического больного не лечить, ничем хорошим это, как правило, не кончается. Как бы то ни было, Чжоу Эньлай умер – через двадцать лет после неудачной попытки ЦРУ его взорвать.

Тут в игру собралась вступить «банда четырех» во главе с последней женой Мао. Но прежде чем старикан испустил последний вздох, четверку схватили и посадили под замок, а Дэн тут же забыл, куда подевал ключ.

Что касается внешней политики, то его отчаянно бесил этот старый пень Брежнев в Москве. Вслед за которым пришел старый пень Андропов. Которого сменил Черненко – самый старый пень из всех троих. К счастью, не успел Черненко приступить к делам, как удалился от них навеки. Говорили, это Рональд Рейган в США напугал его до смерти своими «Звездными войнами». Теперь к власти пришел какой-то Горбачев, и… Эх, не старые пни, так молокососы! А новичкам вечно надо самоутвердиться!

Среди прочего вызывали тревогу позиции Китая в Африке. Уже не одно десятилетие Советы норовили влезть в каждое национально-освободительное движение. Наглядный пример – нынешнее вмешательство в Анголе. Русские отправляют МПЛА оружие в обмен на правильную политическую ориентацию. Просоветскую, само собой. Тысяча чертей!

Советы склоняли Анголу и другие страны Южной Африки совсем не в ту сторону, куда хотелось бы Штатам и ЮАР. А что прикажете в этой неразберихе делать Китаю? Идти в кильватере кремлевских ревизионистов? Или действовать рука об руку с американскими империалистами и режимом апартеида Претории?

Еще одна тысяча чертей!

Можно, конечно, не занимать никакой позиции вообще и признать, как выражаются проклятые американцы, техническое поражение. Если бы не предположительные контакты ЮАР с Тайванем.

Ни для кого не секрет, что США предотвратили испытания ядерного оружия в пустыне Калахари. Так что чем занимается ЮАР, каждому примерно ясно. Если понимать под «каждым» мировые разведки, достойные так именоваться.

А тут еще на стол Дэну, вдобавок к сводкам из Калахари, легли донесения о том, что Южная Африка сговаривается насчет этого самого оружия с Тайбэем. Тайвань может получить ядерные ракеты и нацелить их на материковый Китай, а это категорически неприемлемо. Если такое случится, Южно-Китайское море станет ареной гонки вооружений и конца ей не будет. А рядышком, между прочим, американский Тихоокеанский флот.

В общем, не миновать разбираться с проклятым режимом апартеида. Правда, глава китайской разведки рекомендовал вообще ничего не делать и позволить режиму умереть своей смертью. Впрочем, после этого совета возглавлять разведку глава перестал: легче ли станет Китаю, если Тайвань начнет вести дела с государством в состоянии свободного падения? О чем бывшему главе разведки и предстояло поразмыслить на новой должности – исполняющего обязанности дежурного по станции в пекинском метро.

Так что разбираться придется. Так или иначе.

Отправиться туда лично Дэн не мог из опасения попасть в кадр вместе со старым нацистом Ботой (притом что доля соблазна в этом была – загнивающий Запад в умеренных дозах имеет свой шарм). Не мог он и послать туда кого-нибудь из ближайшего окружения. Ни у кого не должно сложиться впечатления, будто Пекин и Претория теперь на дружеской ноге.

С другой стороны, бессмысленно отправлять туда порученца с папочкой, но без наблюдательности и нюха. К тому же получить у Боты аудиенцию способен лишь персонаж с определенным аппаратным весом.

Итак: нужен человек, который все сделает как надо, не слишком близкий к Постоянному Комитету Политбюро ЦК КПК, но при этом выглядящий как прямой представитель Пекина. Решение Дэн Сяопин нашел в лице молодого партсекретаря из провинции Гуйчжоу. Народностей в этой провинции обитает больше, чем народу, но молодой функционер сумел заставить уживаться друг с другом такие склочные этнические меньшинства, как яо, мяо, и, цян, дун, чжуан, буи, бай, туцзя, гэлао и шуйцы.

Тот, кто способен жонглировать этими одиннадцатью мячиками, разберется и с экс-нацистом Ботой, решил Дэн – и распорядился отправить парня в Преторию.

Задание: между строк дать понять ЮАР, что ядерное сотрудничество с Тайванем неприемлемо, а также довести до сведения южноафриканцев, на кого они нарвутся, если все-таки продолжат нарываться.

• • •

П. В. Бота отнюдь не горел желанием принимать главу какой-то китайской провинции, – это было ниже его достоинства. Которого у него как раз прибавилось: он только-только сменил премьерский титул на президентский. Как это будет выглядеть, если он, президент, станет принимать какого-то китайца? Начни он принимать их всех, по несколько секунд на каждого, мероприятие займет тринадцать тысяч лет. Прожить столько Бота не рассчитывал. Он и так уже чувствовал себя не ахти, хоть и в новом звании.

В то же время он понимал тактику Пекина – засылать с поручениями мелкую сошку. Пекин опасался обвинений в поддержке правительства Претории. Кстати, в данном случае верно и обратное.

Оставался вопрос, что им нужно. Может, что-то насчет Тайваня? В таком случае это пустой номер: сотрудничество с тайваньцами и так прекратилось, не дав ровным счетом ничего.

Ладно, так и быть, Бота поговорит с этим порученцем.

– Я ведь любопытен, как ребенок, – сказал он сам себе и улыбнулся, хотя улыбаться, по сути, было нечему.

Чтобы сгладить грубейшее нарушение этикета – что президент принимает мальчика на побегушках, – Бота решил понизить уровень встречи до ранга китайского посланца, а самому зарулить на нее как бы нечаянно. А, и вы здесь? У вас тут не занято? Как-то так.

С этой целью Бота позвонил руководителю суперсекретной ядерной программы и распорядился принять китайского гостя. Пусть инженер и гость вместе отправятся на сафари, а вечером угостятся отменным ужином. За ужином инженер даст китайцу понять, что с южноафриканским военно-инженерным искусством следует считаться, но ядерных козырей не покажет.

Это было важно. Требовалось продемонстрировать силу, но напрямую ничего не говорить. Вот тут-то невзначай и возникнет президент Бота, а поскольку без пищи люди не живут, то он и составит им с китайцем компанию за столом.

– Если, конечно, инженер Вестхёйзен не против.

В инженерской голове все помутилось. То есть ему придется принимать гостя, с которым президент не желает встречаться? И болтать о том о сем, но ни о чем, пока их беседу не прервет не желающий встречаться с гостем президент, который явится, чтобы с ним встретиться?

Инженер сообразил, что его собираются выставить идиотом. В остальном же понял только то, что ему следует немедленно пригласить президента на ужин, устроить который тот только что распорядился.

– Разумеется, господин президент будет желанным гостем на ужине! – сказал инженер Вестхёйзен. – Кто же, как не вы? Кстати, когда он состоится? И где?

И теперь то, что было головной болью для Дэн Сяопина в Пекине, стало головной болью для инженера Вестхёйзена в ядерном центре Пелиндаба. О руководимом им проекте он не знал примерно ничего. Легко ли сидеть за непринужденной беседой, изображая гения, когда ты в некотором роде совсем наоборот? Как вариант, можно прихватить с собой эту-как-ее-там в качестве прислуги за все – и носильщицы. Пусть незаметно подсказывает что-нибудь умное на тему проекта, но не слишком много. И не слишком мало.

В таких вещах эта-как-ее-там отлично соображает.

Как и во всех остальных, за которые эта паршивка берется.

• • •

Уборщицу досконально проинструктировали в связи с предстоящим китайским сафари и последующим ужином, к которому присоединится лично президент. На всякий случай Номбеко сама дополнительно проинструктировала инженера.

В общем, она все время будет под рукой. Чтобы по ходу беседы при каждом удобном случае шептать ему на ухо всякие умные вещи. А в остальном помалкивать и вести себя как пустое место, каковым она, по сути, и является.

Девять лет назад Номбеко приговорили к семи годам работы на инженера. Срок давно вышел, но она предпочитала об этом не напоминать, потому что решила для себя: лучше жить под замком, чем умереть на воле.

И вот теперь она окажется за двойным контуром и минным полем, в километрах от охранников и их новых овчарок. Если ей удастся ускользнуть из-под надзора, она превратится в одну из самых разыскиваемых персон во всей ЮАР. Полиция, служба безопасности и военные примутся искать ее повсюду. Кроме разве что Национальной библиотеки в Претории. Куда ей в первую очередь и надо.

Если, конечно, удастся ускользнуть.

Инженеру хватило любезности проинформировать эту-как-ее-там, что у водителя, он же сафари-гид, при себе имеется винтовка, а также приказ стрелять не только по нападающим львам, но и по удирающим уборщицам, буде он таковых заметит. Из соображений безопасности сам инженер намерен иметь при себе пистолет в кобуре. «Глок-17», 9 х 19 мм, с семнадцатью патронами в магазине. Слона из такого не завалишь, носорога тоже, а пятидесятипятикилограммовую прислугу за все – запросто.

– Пятидесяти трех, с вашего позволения, – поправила Номбеко.

Она прикинула, не выдвинуть ли при удобном случае ящик в кабинете инженера, в котором тот хранит пистолет, и не вынуть ли из магазина все семнадцать патронов, но решила воздержаться. Если этот алкаш их хватится, ее побег завершится, не успев начаться.

Так что Номбеко пока решила особой прыти не проявлять, а дожидаться подходящего момента, а уж тогда дернуть в буш со всей возможной скоростью. Такой, чтобы ей в спину не попали ни шофер, ни инженер. И чтобы не нарваться ни на кого из тех животных, на которых сафари и затевалось.

А когда такой момент может наступить? Не в первой половине дня, когда шофер еще начеку, а инженер трезв до такой степени, что способен выстрелить не только себе в ногу. Лучше сразу после охоты, перед самым ужином, когда Вестхёйзен успеет поддать и занервничать перед встречей с президентом. А шофер вырубится, измученный часами сафари-гидства.

Да, именно так. Остается поймать этот момент и не упустить его.

• • •

Сафари должно было вот-вот начаться. У китайского гостя имелся собственный переводчик. Но все пошло наперекосяк после того, как тот отошел в высокую траву отлить. И – верх глупости – в сандалиях на босу ногу.

– Помогите, умираю! – заорал он, почувствовав укус в большой палец левой ноги и заметив уползающего в траву скорпиона.

– Зря вы полезли в Родсову траву без нормальной обуви, да тем более в такой ветреный день, – заметила Номбеко.

– Помогите, умираю… – повторил переводчик.

– А при чем тут ветер? – заинтересовался инженер, которому на здоровье переводчика было плевать, но стало любопытно.

Когда поднимается ветер, объяснила Номбеко, насекомые прячутся в высокую Родсову траву, а проголодавшиеся скорпионы вылезают из нор поохотиться. И сегодня у них на пути оказался большой палец.

– Помогите, умираю… – снова произнес переводчик.

Видимо, этот неврастеник и правда так думал.

– Ничего вы не умираете, – заверила его Номбеко. – Скорпион маленький, а вы вон какой здоровенный. Но можно отправить вас в больницу, чтобы вам хорошенько промыли рану. Палец, конечно, посинеет и распухнет раза в три, и болеть будет как сволочь, извините за выражение. Так что переводить у вас вряд ли получится.

– Помогите, умираю, – в четвертый раз сообщил переводчик.

– Кажется, я уже мечтаю, чтобы вы оказались правы, – сказала Номбеко. – Не могли бы вы перестать хныкать и подумать в позитивном ключе: это был скорпион, а не кобра. И теперь вы узнали, что в Африке нельзя безнаказанно отливать куда попало. Есть специальные санитарные конструкции. Там, откуда я родом, их целые ряды.

Потрясенный переводчик умолк на несколько секунд, представив, что на месте скорпиона, от которого он умирал, оказалась бы кобра, от которой он бы точно умер. Тем временем сафари-гид нашел машину и водителя, чтобы доставить ужаленного в больницу.

Бедолагу уложили на заднее сиденье «лендровера», откуда он снова повторил свой тезис касательно собственных жизненных перспектив. Водитель пожал плечами и тронулся с места.

А инженер и китаец уставились друг на друга.

– Как же нам теперь быть? – пробормотал инженер на африкаанс.

– Как же нам теперь быть? – пробормотал китаец на диалекте у.

– Уважаемый китайский гость, часом, не из Дзянсу? – спросила Номбеко на том же диалекте. – А может, из самого Цзянъяня?

Китаец, который родился и вырос в Цзянъяне, что в провинции Дзянсу, не поверил своим ушам.

Представляете, до какой степени эта-как-ее-там бесила инженера Вестхёйзена? Вот теперь она стояла и беседовала с китайским гостем на совершенно невообразимом наречии безо всякого контроля со стороны инженера.

– Что происходит, прошу прощения? – сказал он.

Номбеко объяснила: нечаянно оказалось, что они с гостем говорят на одном и том же языке, так что это даже ничего, что переводчик лежит в больнице с посиневшим пальцем и причитает вместо того, чтобы делать свою работу. С позволения инженера, конечно. Или инженер хотел бы, чтобы все сидели молча до самого вечера?

Нет, инженер этого не хотел бы. Однако попросил бы эту-как-ее-там заниматься исключительно переводом и более ничем. И не болтать с китайцем почем зря.

Номбеко пообещала от болтовни по возможности воздерживаться. Но ведь инженер понимает, порой приходится отвечать, когда уважаемый китаец к ней обращается? Инженер сам от нее этого требовал. К тому же все, пожалуй, обернулось к лучшему.

– Ведь теперь господин инженер может говорить примерно что угодно о новейших ядерных разработках и прочем, в чем он не смыслит. Если он что-нибудь ляпнет – чего нельзя исключать, а? – это всегда можно будет загладить в переводе.

Эта-как-ее-там говорила дело. А поскольку ровней ему она не была, то сердиться инженер не стал. Хочешь жить – умей вертеться, подумал он. Пожалуй, у него даже повысились шансы выйти сухим из воды, несмотря на ужин с китайцем и президентом.

– Если все уладишь, могу похлопотать, чтобы тебе выдали новую щетку, – пообещал он.

Сафари удалось: охотники повстречали всю большую африканскую пятерку. А в перерывах пили кофе и болтали. Улучив момент, Номбеко сообщила китайцу, что через пять часов мимо них нечаянно проедет президент Бота. Китаец поблагодарил за информацию и пообещал изобразить максимальное удивление. Номбеко не стала уточнять, что все еще больше удивятся, когда узнают, что официальный переводчик пропал из сафари-лоджа еще до ужина. И что им придется до конца вечера молча таращиться друг на друга.

Номбеко вышла из «лендровера» и вслед за инженером направилась в ресторан. Мысли ее полностью занимала логистика предстоящего побега. Видимо, через кухню и задний двор? Ориентировочно между горячим и десертом?

Раздумья ее оборвал инженер, резко остановившись и ткнув в нее пальцем.

– Что это? – спросил он.

– Это? – спросила Номбеко. – Это я. Как бы меня ни звали.

– Нет, что это на тебе, дура.

– Это куртка.

– А с чего ты ее напялила?

– С того, что она моя. С позволения инженера, не перебрал ли он нынче коньяку?

У инженера уже не было сил одернуть зарвавшуюся уборщицу.

– Я полагаю – ежели у тебя достанет ума хотя бы меня услышать, – что это не куртка, а черт знает что.

– Другой у меня нет, инженер.

– Какая разница. Нам встречаться с президентом страны, а у тебя вид как из трущобы.

– Так я ведь и правда оттуда.

– А ну быстро сняла куртку и отнесла в машину! Да поживей, президент ждет.

Номбеко поняла, что задуманный побег отменяется. Шов ее единственной куртки был полон алмазов, на которые она жила бы до скончания своих дней – если бы обстоятельства позволили. Пуститься без них в бега от южноафриканского правосудия… нет уж, лучше остаться где есть. Среди президентов, китайцев, бомб и инженеров. И ожидать своей участи.

• • •

Ужин начался с того, что инженер Вестхёйзен изложил президенту утреннее происшествие со скорпионом, но заверил, что ничего страшного: он предусмотрительно прихватил с собой прислугу за все, которая умеет говорить и на языке китайского гостя.

Черная южноафриканка говорит по-китайски? Кстати, не та ли самая, что подавала на стол и высказывалась по проблеме трития, когда президент посещал Пелиндабу в прошлый раз? П. В. Бота решил не углубляться в выяснения, у него и без того разболелась голова. Лишь заручился гарантиями инженера, что переводчица опасности не представляет, поскольку учреждения не покидает в принципе.

П. В. Бота как президент взял руководство застольной беседой на себя. Начал он с рассказа о славной истории страны. Переводчица Номбеко смирилась с мыслью, что девять лет ее неволи – не предел. И в отсутствие идей получше переводила слово в слово.

Президент продолжил рассказывать о славной истории страны. Номбеко переводила слово в слово.

Президент рассказал кое-что еще из славной истории страны. Номбеко поднадоело пересказывать китайцу то, без чего он вполне мог обойтись. Взамен она наклонилась к нему и предложила:

– Если господину китайцу так хочется, я могу продолжить излагать для него президентские благоглупости. Либо могу просто сообщить, что они здорово научились производить современное оружие и что вам, китайцам, следует их за это уважать.

– Благодарю за откровенность, – отвечал китаец. – Вы совершенно правы, я не испытываю ни малейшей потребности слушать дальше о достижениях вашей страны. А теперь переведите, пожалуйста, что я крайне благодарен за этот живой исторический очерк.

Ужин продолжился. За горячим инженеру Вестхёйзену пришла пора продемонстрировать собственную одаренность. То, что он нес, представляло собой сплошной винегрет из домыслов и не имеющих отношения к делу технических терминов. Но Вестхёйзен завернул все это так, что даже президент потерял нить (и в этом тоже проявлялось везение, сопровождавшее инженера с самого начала и до момента, когда оно его покинуло). Инженерский винегрет Номбеко не смогла бы перевести даже при желании. Поэтому она сказала так:

– Думаю, стоит избавить уважаемого китайского представителя от той чуши, которую только что порол инженер. На самом деле важно вот что: сегодня они знают, как делать атомное оружие, и у них уже кое-что готово – вопреки словам инженера. Но я не видела, чтобы тут рыскали какие-то тайваньцы, и не слыхала, чтобы какую-то из бомб собирались отправлять на экспорт. Смею ли порекомендовать вам сказать в ответ что-нибудь любезное, после чего предложить, чтобы и переводчику дали поесть, не то я умру с голоду?

Китайский посланец был совершенно очарован Номбеко. С приветливой улыбкой он отметил, что крайне впечатлен объемом знаний господина Вестхёйзена, каковые заслуживают всяческого уважения. Но что, не в укор южноафриканским традициям сказано, китайские требуют угостить человека, коль скоро тот сидит за общим столом. Ему неловко, добавил китаец, что такая искусная переводчица не получила никакой еды, и спросил, не позволено ли ему, с разрешения господина президента, поделиться с нею частью свой порции.

Президент Бота щелкнул пальцами и заказал еще одну порцию для туземки. Ничего страшного, раз гостю это приятно. К тому же и беседа вроде наладилась, и китаец, похоже, присмирел.

Когда ужин завершился, то:

1) Китай узнал, что ЮАР обладает ядерным оружием,

2) Номбеко заполучила вечного друга в лице генерального секретаря китайской провинции Гуйчжоу,

3) инженер ван дер Вестхёйзен благополучно выпутался из очередной передряги, поскольку…

4) …П. В. Бота остался вполне доволен тем, как идут дела, – в той мере, в какой сумел это понять.

И последнее, но немаловажное:

5) двадцатипятилетняя Номбеко Майеки так и не выбралась из заточения в закрытом научном центре Пелиндаба, зато впервые в жизни наелась досыта.

Глава 6

О Хольгере и Хольгере и о разбитом сердце

План Ингмара предполагал натаскивание Хольгера в республиканском духе с самого рождения. На одной стене детской бок о бок висели парадные портреты Шарля де Голля и Франклина Д. Рузвельта, притом что оба лидера терпеть друг друга не могли. С другой взирал финн Урхо Кекконен. Все трое заслужили свое место: их выбрал народ. Они были президентами.

Ингмара передергивало от одной чудовищной мысли, что некоторым уже по факту рождения суждено однажды стать официальным главой целой страны, не говоря о том, что в них, беззащитных малышей, день за днем вколачивают ценности сомнительного толка. Сущее истязание малолетних, полагал он, и на всякий случай заранее повесил в детской будущего Хольгера еще и портрет бывшего аргентинского президента Хуана Перона.

Ингмар торопился, и его страшно удручало, что закон обязывает Хольгера посещать школу. Конечно, уметь писать и читать мальчишке не помешает, но ведь там детям вдалбливают еще и историю христианства, географию и прочую ерунду, отнимая время от единственно правильного домашнего учения: о том, что король – возможно, даже демократическим путем – должен быть низложен и заменен народным избранником.

– Возможно? – переспросила Хенриетта.

– Не цепляйся к словам, дорогая, – ответил Ингмар.

После того как Хольгер умудрился появиться на свет дважды в течение нескольких минут, с логистикой стало и вовсе из рук вон. Но, как это часто бывало с Ингмаром, он сумел обратить пару минусов в плюс. Его осенила мысль настолько невероятная, что он еще секунд сорок раздумывал над ней, прежде чем сообщить свое решение жене.

Он сообразил, что Хольгер и Хольгер смогут посещать школу по очереди. Поскольку роды случились дома, достаточно зарегистрировать одного новорожденного, а другого утаить. По счастливому стечению обстоятельств Ингмар выдрал из стены телефонный провод, благодаря чему не вызвал акушерку, то бишь свидетеля.

По замыслу Ингмара, по понедельникам Хольгеру-1 следовало идти в школу, а Хольгеру-2 – оставаться дома и упражняться в республиковедении под отцовским началом. По вторникам мальчики менялись бы местами, и так далее. Так оба получат умеренную дозу школьной премудрости наряду с куда более существенным объемом других, действительно важных знаний.

Хенриетта надеялась, что ослышалась. Неужели одного из мальчиков им придется всю жизнь прятать? От школы? От соседей? От мира?

– Как-то так, – кивнул Ингмар. – Во имя республики.

Со школой вообще надо поосторожнее, от книжек недолго и умом тронуться. Лично он особо себя чтением не утруждал, а вот стал бухгалтером.

– Помощником бухгалтера, – уточнила Хенриетта и вновь получила замечание, что цепляется к словам.

А еще что ее беспокоит? Что скажут соседи и мир? Да господи. Соседей тут в лесу, считай, никаких и нет. Только Юхан с холма, но он занят исключительно браконьерской охотой на лосей. Причем ни с кем не делится. А с миром и вовсе незачем считаться. Там сплошь монархии да династии.

– А ты? – спросила Хенриетта. – Ты что же, уволишься с почты и будешь сидеть целыми днями с одним из мальчиков? А на жизнь, по-твоему, я одна буду зарабатывать?

Ингмар попрекнул ее узостью кругозора. Разумеется, с почты ему придется уйти: он же не может работать на двух работах одновременно. Но он вовсе не складывает с себя ответственности за семью. Он с удовольствием поможет, например, по кухне. Теперь, когда температура мошонки больше не принципиальна.

Единственная причина, по которой Ингмар вообще заходит на кухню, это теснота в доме, ответила ему Хенриетта. И шить, и готовить, и менять пеленки она может и сама, если только Ингмар со своей мошонкой наконец отойдет от плиты.

И все-таки Хенриетта улыбнулась. Сказать, что ее муж полон жизни – это не сказать ничего.

Уже назавтра Ингмар взял расчет. И в тот же день ушел домой, получив жалованье за три месяца вперед, чем спровоцировал обычно молчаливых и хмурых сотрудников и сотрудниц бухгалтерского отдела почты на внезапную вечеринку.

Шел 1961 год. Тот самый, кстати, в который в одной из лачуг Соуэто, за пол-Вселенной отсюда, родилась на редкость способная девочка.

• • •

В первые годы жизни Хольгера и Хольгера Ингмар либо путался у жены под ногами, либо отправлялся из дому на республиканские свершения.

Вступил он и в местный республиканский клуб, духовно окормляемый самим Вильхельмом Мубергом. Великий пролетарский писатель был в обиде на вероломных социалистов и либералов: прописали в своих партийных программах республику, а сами ради нее палец о палец не ударят.

Не желая лезть вперед, Ингмар терпеливо дождался второго заседания клуба и лишь тогда выступил с предложением: передать ему управление солидной клубной кассой – с целью организации похищения кронпринца, что позволит перекрыть постоянный приток претендентов на престол.

После нескольких минут изумленного молчания, воцарившегося за республиканским столом, Муберг самолично выволок Ингмара за дверь, на прощание прицельно пнув его под зад.

Болезненное соприкосновение с правой стопой пролетарского классика, как и последовавший полет с лестницы, не причинили Ингмару никаких увечий, что тот и отметил, ковыляя прочь. Да пускай подавятся своим Республиканским клубом взаимного восхищения: найдутся идеи и получше.

И он вступил в бесхребетную социал-демократическую партию. Социал-демократы находились у власти с тех пор, как Пер Альбин Ханссон провел страну сквозь все фазы Второй мировой, сверяясь с гороскопом. Перед самой войной Ханссон сделал политическую карьеру, как раз требуя установления республиканских принципов, но, едва достигнув статуса, позволявшего приступить к их претворению в жизнь, этот закаленный борец за трезвость предпочел покер и выпивку с приятелями. Факт крайне прискорбный, ведь Ханссон был, судя по всему, человеком одаренным, иначе бы вряд ли сумел годами прекрасно ладить как с женой, так и с любовницей, имея по двое детей от каждой.

Ингмар планировал подняться в социал-демократической иерархии на такую высоту, с которой однажды послал бы окаянного короля куда подальше парламентским путем. Советы только что успешно запустили в космос собаку, так почему бы им в следующий раз не употребить на это главу шведского государства, подумал он и отправился в районное отделение партии в Эскильстуне, поскольку в Сёдертэлье социал-демократы сидели через стенку от тестя с его коммунистами.

Однако социал-демократическая карьера Ингмара оказалась еще короче, чем республиканская. В партию он записался в четверг и сразу получил стопку листовок для раздачи их в ближайшую субботу возле местного винного магазина.

Дело было в том, что эскильстунское отделение озаботилось международной повесткой и требовало отставки Нго Динь Зьема в Сайгоне. Но ведь Нго Динь Зьем был президент! К тому же первый после тысячелетней императорской династии.

Конечно, не все у него пошло идеально. В листовке говорилось, например, что брат президента, отвечавший за избирательную кампанию и скуривший себе мозг опиумом, наглючил Зьему два миллиона лишних голосов.

Такого, конечно, быть не должно, но требовать из-за этого отставки президента – явный перебор. Так что Ингмар выбросил выданные листовки в реку Эскильстунао, а взамен напечатал собственные, где во имя социал-демократии превозносил Зьема и эффективных американских военных.

Впрочем, большого урона социал-демократической партии Ингмар нанести не успел, поскольку у трех из четырех членов ее местного руководства с самого субботнего утра оказалось дело как раз в винном магазине. Поэтому листовки Ингмара попали в мусорную корзину, а не в руки потенциальных избирателей, а самому ему было предписано положить на стол партбилет, которого он и получить не успел.

• • •

Годы шли, Хольгер и Хольгер росли и были, в полном согласии с планами папы Ингмара, почти неотличимы друг от друга.

Мама Хенриетта занималась тем, что шила, курила успокоительный «Джон Сильвер» и изливала любовь на трех своих деток. Старший из них, Ингмар, большую часть времени пропагандировал сыновьям преимущества республиканского способа правления, изредка предпринимая вылазки в Стокгольм, дабы внести смуту в ряды монархистов. После каждой из них Хенриетте приходилось вновь с нуля наполнять служившую копилкой старую сахарницу, которую ей так ни разу и не удалось спрятать как следует.

Несмотря на определенные личные трудности, для дела Ингмара обстановка в шестидесятые складывалась, можно сказать, удачно. Так, в Греции захватила власть военная хунта и прогнала короля Константина II и его двор аж в Рим. Все указывало на то, что греческая монархия ушла в историю и страна вот-вот двинется навстречу процветанию.

Опыт Вьетнама и Греции убеждал Ингмара: что бы там ни говорили, насильственные действия тоже способны привести к переменам. Получается, прав был он, а Вильхельм Муберг ошибался. Прошло много лет, но пинок, полученный от классика, все еще давал себя знать. Чертов писака!

Шведскому королю тоже не помешало бы перебраться в Рим, коль скоро в попутчики Лайке на орбите он не годится. Будет с кем вечерком поболтать, ведь все эти поганые величества – еще и родня между собой.

Приближался 1968 год. Который станет его, Ингмара, годом, объявил он своему семейству на Рождество. И годом республики.

– Как замечательно, – сказала Хенриетта и открыла подарок от любимого супруга. Ничего особенного она, правда, не ждала, но все же!

Портрет исландского президента Аусгейра Аусгейрссона! В рамочке! И с надписью: «Хенриетте, собравшейся бросить курить».

Осенью 1968 года Хольгер и Хольгер влились в шведскую образовательную систему – с соблюдением принципа ротации, заявленного Ингмаром, как только он понял, что Хольгеров у него больше одного.

Учителю казалось немного странным, что пройденное в понедельник Хольгер забывал уже во вторник, а в среду исчезали вторничные знания, зато возвращались понедельничные.

Но в общем, парень учился неплохо, да еще и политикой интересовался, несмотря на юный возраст, так что особых причин для беспокойства не было.

В следующие годы градус общего безумия снизился до такой степени, что Ингмар предпочитал заниматься педагогикой дома, а не мелькать на публике. Если он куда и выбирался, то непременно брал с собой детей, один из которых требовал особого внимания: сын, изначально обозначенный как Хольгер-2, довольно рано стал выказывать шаткость в вере. В отличие от номера первого.

Волей случая регистрации удостоился Хольгер-1, и он же, само собой, стал обладателем соответствующих документов, в то время как номера второго с точки зрения закона не существовало. Он считался как бы запасным. Единственным, чем второй номер отличался от первого, были способности к учебе. Поэтому на контрольные в школу отправлялся Хольгер-2, вне зависимости от того, чья была очередь. Кроме того раза, когда второй номер слег с температурой. Пару дней спустя учитель географии поинтересовался у Хольгера, с чего это вдруг он поместил Пиренеи в Норвегии.

Видя, как не повезло второму номеру, Хенриетта все больше расстраивалась. Неужели ее любимый дуралей и правда не признает никаких границ?

– Еще как признаю, дорогая моя Хенриетта, – заверил Ингмар жену. – О них-то я сейчас и думаю. Я уже не так уверен, что удастся захватить всю страну за один раз.

– Захватить всю страну? – переспросила Хенриетта.

– За один раз.

К сожалению, в географическом отношении территория Швеции чересчур длинная и узкая. Ингмар начал прикидывать, как преобразовать страну пошагово, начиная с юга и продвигаясь все севернее. Можно, в принципе, двигаться и в обратном направлении, но там, на севере, такая холодина. Попробуй изменить государственное устройство при минус сорока!

Что дополнительно удручало Хенриетту, так это то, что первый номер словно бы не испытывал ни малейших сомнений. Глаза у него горели. И они разгорались тем ярче, чем более ужасные вещи говорил Ингмар. Тогда она решила, что не допустит ни единого нового сумасбродства, не то и сама с ума сойдет.

– Или ты сидишь дома, или катись на все четыре стороны! – сказала она Ингмару.

Ингмар любил свою Хенриетту и принял ее ультиматум. Ротационное школьное обучение, само собой, продолжилось, как и нескончаемые лекции о деяниях всевозможных президентов, былых и нынешних. Безумие развивалось своим порядком, продолжая мучить Хенриетту. Зато вылазки Ингмара прекратились почти до самых выпускных экзаменов.

Тут ему снова приспичило, и он отправился в Стокгольм на демонстрацию перед королевским дворцом, в стенах которого только что явился на свет кронпринц.

Это стало последней каплей. Хенриетта позвала Хольгера и Хольгера и усадила на кухне.

– Теперь, мои милые детки, я расскажу вам все, – сказала она.

И рассказала.

Рассказ ее растянулся на двадцать сигарет. Начиная с их первой встречи с Ингмаром в суде Сёдертэлье в 1943 году и далее везде.

Она не давала оценок поступкам их отца, просто излагала, как все было. Включая то, что он перепутал новорожденных, и теперь неизвестно, кто из них появился на свет первым.

– Так что ты, номер второй, на самом деле, может, первый. Не знаю, и никто не знает, – сообщила Хенриетта.

Ей казалось, эта история говорит сама за себя и сыновья сумеют сделать из нее правильные выводы.

Права она оказалась ровно наполовину.

Оба Хольгера сидели и слушали. Но для одного это была героическая сага, история человека, одержимого социальным протестом, духом неустанной борьбы и преодолений. А для другого – хроника объявленной смерти.

– Вот и все, что я могу сказать, – закончила Хенриетта. – Для меня было важно это сделать. Запомните, что вы услышали, подумайте, чего вы сами хотите от жизни, и тогда вернемся к этому разговору с утра за завтраком, хорошо?

В ту ночь Хенриетта молилась, даром что была дочерью коммунистического лидера. Она просила Бога, чтобы сыновья простили ее, простили Ингмара. Чтобы дети поняли: все можно поправить, можно начать нормальную жизнь. И чтобы Бог помог ей, когда она пойдет в муниципалитет писать заявление о гражданстве для почти восемнадцатилетнего новорожденного. Чтобы все уладилось.

– Прошу тебя, Господи, ну пожалуйста, – повторила Хенриетта.

И уснула.

Ингмар не вернулся и на другой день. Хенриетта успела утомиться, пока сварила кашу себе и детям. Ей было не больше пятидесяти, но выглядела она старше.

Ей все вдруг стало тяжело. Во всех отношениях. Все внушало тревогу – теперь, когда дети услышали ее рассказ. Оставалось дождаться их суда. Их и Бога.

Мать и сыновья снова уселись за кухонным столом. Хольгер-2 посмотрел на нее, все почувствовал и все понял. Хольгер-1 не посмотрел и не понял. Но почувствовал. Почувствовал он, что Хенриетту надо утешить.

– Не беспокойся, мамочка, – сказал он. – Обещаю тебе никогда не отступать! Покуда я жив и дышу, я продолжу папину борьбу! Покуда я жив и дышу! Слышишь, мама?

Хенриетта услышала. Услышанного хватило ей с лихвой. Ее сердце разбилось. От горя. От чувства вины. От подавленных грез, надежд и мечтаний. От того, что почти ничего в жизни не вышло так, как ей бы хотелось. Оттого, что тридцать два года она жила в непрерывной тревоге. И от только что прозвучавшего заверения одного из сыновей, что безумие продолжится и дальше, до скончания времен.

Но в первую очередь от четырехсот шестидесяти семи тысяч двухсот «Джонов Сильверов» без фильтра, выкуренных с осени 1947 года.

Хенриетта была бойцом. И любила своих детей. Но если сердце разбито, оно разбито. Обширный инфаркт отнял у нее жизнь за считанные секунды.

• • •

Хольгер-1 так никогда и не понял, что сам, вместе с Ингмаром и сигаретами, убил родную мать. Номер второй думал поначалу ему это объяснить, да решил, что ничего уже не поправишь, и воздержался. Но только прочитав в местной газете «Лэнстиднинген Сёдертэлье» объявление о смерти, Хольгер-2 осознал, до какой степени его не существует.

Любимая супруга

и мать

Хенриетта Квист

ушла, оставив нас

в безутешной скорби и печали

в Сёдертэлье 15 мая 1979 года

ИНГМАР

Хольгер

–

Vive la République

Глава 7

О бомбе, которой не существовало, и об инженере, которого вскоре постигла та же участь

Номбеко вернулась за оба ограждения по двенадцать тысяч вольт каждое, и время продолжило свой ход. Наказание, в реальности оказавшееся бессрочным, бесило ее даже меньше того факта, что она не поняла этого с самого начала.

Спустя пару лет после создания бомбы номер один параллельно были изготовлены бомбы номер два и номер три. А спустя еще двадцать месяцев – номер четыре и номер пять.

Обе рабочие группы по-прежнему работали в изоляции, не подозревая о существовании друг друга. А инженер по-прежнему самолично контролировал каждый изготовленный экземпляр. Поскольку боеприпасы доставлялись в одно из бронированных хранилищ при инженерском кабинете, он имел возможность инспектировать их в одиночку. Что, в свою очередь, позволяло уборщице ассистировать ему так, чтобы никто и бровью не повел. Или кто там кому ассистировал.

Бюджет и государственный заказ предполагали производство в общей сложности шести бомб по три мегатонны каждая. Но главный руководитель проекта, инженер Энгелбрехт ван дер Вестхёйзен, давно утратил контроль над происходящим, если и имел его изначально, поскольку уже к десяти утра накачивался до потери памяти. А прислуга за все, слишком занятая уборкой и тем, чтобы тайком почитать в библиотеке, под рукой оказывалась не всегда. К тому же новую щетку ей так и не выдали, так что драить полы приходилось довольно долго.

Вот так и получилось, что после номеров четыре и пять параллельная работа продолжилась и привела к появлению бомб номер шесть – и номер семь!

В результате недоразумения атомных бомб оказалось больше на одну штуку, не попавшую ни в один протокол.

Этой бомбы не существовало.

Обнаружив казус, уборщица доложила о нем инженеру, который расстроился, и было от чего. Раз бомба не существует, то лучше ей и не начинать, иначе возникнут проблемы. Демонтировать изделие тайком, за спиной президента и правительства, инженер никак не мог. Да и не знал, как это делается. Но и демонстрировать свой просчет рабочим группам тоже не собирался.

Возможно, им закажут еще бомбы, утешала инженера Вестхёйзена Номбеко, а покуда та, которой пока не существует, продолжит это дело там, где никто ее не видит, – до тех пор, пока ей, глядишь, не разрешат существовать снова.

– Я подумал то же самое, – сказал инженер, хотя на самом деле подумал, что уборщица-то подросла и превратилась прямо-таки в лакомый кусочек.

В общем, несуществующую бомбу заперли в чулан по соседству с тем, где хранились шесть ее вполне существующих сестер. Ходу туда не было никому, кроме самого инженера. Ну и этой-как-ее-там, само собой.

За больше чем десяток лет, проведенных за двойным контуром ограждения, Номбеко успела перечитать все более или менее стоящее из всего, что имелось в скромном библиотечном фонде научного центра Пелиндаба. А также большую часть нестоящего.

За то же время она вполне сформировалась как женщина – ей было почти двадцать шесть лет. Белым с черными, насколько она понимала, смешиваться все еще не полагалось, ибо так велел Господь в Первой Книге Бытия – согласно реформатской церкви. Не то чтобы она присмотрела себе в Центре какой-либо объект для смешения, но тем не менее. Ей мечталось о мужчине и о том, чем они могли бы с ним заняться. Не в последнюю очередь в этом самом смысле. Она и картинки видела – в книге, ненамного превосходящей литературными достоинствами публикацию британского профессора от 1924 года насчет мира во всем мире.

Впрочем, жить без шансов на любовь в научном центре за двойным контуром было лучше, чем оказаться по ту сторону контура, но без шансов на жизнь. Там ей светила единственная форма плотской близости – с червями в земле, куда ее зароют.

Так что Номбеко вела себя тихо и по-прежнему не напоминала инженеру о том, что семь лет успели превратиться в одиннадцать. А она остается все на том же месте.

Просто чуть дольше.

• • •

Вооруженные силы ЮАР получали все больше вливаний из экономики, не имевшей на это средств. Под конец военным доставалась пятая часть безнадежно дефицитного бюджета страны – на фоне все новых эмбарго, вводимых другими государствами. Один из самых болезненных ударов патриотическому духу ЮАР нанесла необходимость играть в футбол и регби самой с собой, поскольку других желающих не нашлось.

Тем не менее страна кое-как перебивалась, поскольку эмбарго было далеко не глобальным. К тому же многие выступали против дальнейшего ужесточения санкций. Премьер-министр Тэтчер в Лондоне и президент Рейган в Вашингтоне высказывались примерно одинаково в том смысле, что каждое новое эмбарго больнее всего ударит по беднейшей части населения. Или, как элегантно выразился лидер шведских умеренных Ульф Адельсон, «если мы станем бойкотировать южноафриканские товары, то оставим бедных негров без работы».

Но реально дело было в другом. Не то чтобы Тэтчер, Рейган (а заодно и Адельсон) питали слабость к апартеиду: расизм не котировался в мире уже несколько десятилетий. Но никто не знал, что придет ему на смену. Сделать выбор между апартеидом и, например, коммунизмом не так-то просто. Вернее, так: достаточно просто, Рейгану, который еще в бытность свою главой Гильдии американских киноактеров боролся за то, чтобы в Голливуд не пробрался ни один коммунист. Но как это будет выглядеть, если он потратит миллиарды и миллиарды долларов на гонку вооружений, чтобы загнать до смерти коммунистический режим СССР, и одновременно допустит, чтобы аналогичный пришел к власти в ЮАР? К тому же у южноафриканцев, чтоб им пусто было, появилось ядерное оружие, хоть они и не сознаются.

Среди тех, кто не поддерживал Тэтчер и Рейгана в их заигрывании с апартеидом, были шведский премьер-министр Улоф Пальме и вождь Ливии на пути к социализму Муаммар Каддафи. «Апартеид не может быть реформирован, апартеид должен быть ликвидирован», – рычал Пальме. Вслед за чем и сам оказался ликвидирован – человеком в расстроенных чувствах, не вполне отдающим себе отчет в том, кто он и зачем это сделал. Либо другим человеком с противоположным набором свойств – этого никто толком так и не выяснил.

Каддафи, напротив, еще долгие годы пребывал в добром здравии. Он тоннами отгружал оружие южноафриканскому движению сопротивления АНК, о чьей благородной борьбе против режима белых угнетателей Претории не уставал громогласно заявлять, одновременно пряча в собственном дворце виновного в массовых убийствах Иди Амина.

Приблизительно так обстояли дела в мире, когда тот в очередной раз продемонстрировал, каким странным боком все может повернуться. В США демократы объединились с республиканцами (а заодно с Пальме и Каддафи) и выступили солидарно против своего президента. Конгресс принял закон, запрещающий любую торговлю с ЮАР, а также любые формы инвестиций. Также отменялись все прямые рейсы в США из Йоханнесбурга: каждому пилоту, который на них решится, придется выбирать: или он развернется в воздухе, или будет сбит.

Тэтчер и другие европейские лидеры сообразили, к чему все идет. На подмогу лузеру никто не спешил, и все больше стран выступали на стороне США, Швеции и Ливии.

И ЮАР в том виде, в каком ее знали, затрещала по швам.

Возможности следить за развитием мировых событий у заточенной в научном центре Номбеко были скромные. Три ее китайские подружки по-прежнему знали немногим больше того, что пирамиды находятся в Египте, причем уже давненько. Рассчитывать на помощь инженера тоже не приходилось. Его анализ мировой политической ситуации сводился к эпизодическому брюзжанию:

– Теперь и эти пидоры в американском Конгрессе устроили эмбарго.

Да и драить надраенный пол в холле перед телевизором тоже нельзя до бесконечности.

Кое-какие вещи, вдобавок к перехваченным новостям, Номбеко подмечала и сама. Что-то происходит, поняла она. Не в последнюю очередь потому, что больше ничего не происходило. Прекратилась беготня по коридорам и визиты премьера и президента. Другим сигналом стало то, что инженер принимал коньяк в куда больших дозах, чем прежде.

Все шло к тому, полагала Номбеко, что инженер полностью посвятит себя «Клипдрифту» и грезам о былых временах, когда еще удавалось внушить окружению, будто он что-то в чем-то смыслит. А в кресле напротив усядется президент и станет причитать, дескать, это все черные, это из-за них страна опрокинулась вверх дном и идет ко дну. Собственные перспективы в данной ситуации Номбеко предпочитала выносить за скобки.

– Кажется, что-то стало доходить до нашего гуся и ему подобных? – заметила как-то вечером Номбеко трем своим подружкам-китаянкам.

Продемонстрировав свободное владение китайским диалектом у.

– Пора бы, – ответили сестренки.

На вполне сносном коса.

• • •

Положение П. В. Боты становились все тяжелее. Но, как и полагается большому крокодилу, он умел уйти под воду, выставив над поверхностью только ноздри и глаза.

Что касается реформ, тут он как раз не против – надо как-никак идти в ногу со временем. Население страны издавна делилось на черных, белых, цветных и индийцев. Теперь две последние группы получили право голоса. И черные тоже, только не в ЮАР, а у себя в бантустанах.

Ослабил Бота и ограничения, касающиеся межрасового общения. Отныне черные и белые, по крайней мере теоретически, имели право сидеть в парке на одной скамейке. Могли, по крайней мере теоретически, ходить в один и тот же кинотеатр на один и тот же фильм. И могли, по крайней мере теоретически, смешивать телесные соки (практически – тоже, но только с помощью денег либо насилия).

В остальном президент сосредоточил власть в своих руках, проредил права человека и ввел цензуру в СМИ. И пусть пеняют на себя, если не хватает здравого смысла печатать здравые вещи. В час потрясений стране нужна внятная политическая линия, а не это вот журналистское «обнимитесь, миллионы», страница за страницей.

Но как ни пытался Бота исправить положение, все выходило боком. Экономика, едва двинувшись вверх, остановилась и покатилась вниз. Отправлять военных в каждую трущобу на подавление малейших беспорядков – дело не то чтобы дешевое. Этим черным стало вообще не угодить. Вот, скажем, предложил он проклятому Нельсону Манделе свободу в обмен на обещание не нападать на правительство. «Перестань дерзить!» – только и потребовал Бота. «Еще чего! Тогда я остаюсь за решеткой», – отвечал этот сукин сын после двадцати лет заключения и правда остался сидеть в своей островной тюрьме.

Постепенно выяснилось, что из всех реформ, проведенных в рамках новой конституции, лучше всего П. В. Боте удалось превращение самого себя из премьер-министра в президента. И превращение Манделы в еще более признанного кумира, чем прежде.

Остальное осталось, как было. Хотя нет. Остальное стало хуже.

Боту это начинало утомлять. Он понимал, что дело может кончиться победой АНК. И тогда… Кто по доброй воле отдаст шесть ядерных зарядов в руки неграм-коммунистам? Уж лучше демонтировать бомбы и сделать из этого пиар! «Мы сознаем свою ответственность» и бла-бла, на глазах у экспертов МАГАТЭ.

А почему бы, собственно, и нет? Президент пока еще не созрел до принятия этого решения, но все же позвонил лично ответственному за проект инженеру, чтобы заранее перевести того в режим ожидания. Как? Он не вяжет лыка уже в девять утра? Это невозможно!

• • •

Вот так маленький просчет инженера ван дер Вестхёйзена (из-за которого шесть бомб превратилось в семь) внезапно обернулся для него ужасным кошмаром. Президент упомянул возможность демонтажа всех шести бомб. Всех шести. Но не седьмой. Ее ведь не существовало.

Теперь инженер мог либо признать свою ошибку и сознаться, что больше года ее скрывал, и уйти в позорную отставку с минимальной пенсией.

Или воспользоваться ею в своих интересах. И обрести экономическую независимость.

Инженеру сделалось не по себе. Но только до тех пор, пока в его кровь не всосались очередные пол-литра «Клипдрифта». После этого решение пришло само.

Инженер обладал чувством времени. И понял, что оно на исходе. Пора всерьез поговорить с моссадовцами А и Б.

– Ты, как-тебя-там, – пролепетал он заплетающимся языком. – Позови-ка сюда обоих евреев, мы заключим сделку!

Энгелбрехт ван дер Вестхёйзен понимал, что его миссия близится к концу: страну вот-вот захватит АНК и дальнейшего карьерного роста не предвидится. Так что пора свести дебет с кредитом, пока еще есть что сводить.

Эта-как-ее-там отправилась на поиски агентов, которые время от времени приглядывали за производственным процессом в интересах государства Израиль как страны-партнера. Проходя по коридорам, она подумала, что инженер, пожалуй, задумал опасный шаг. А то и все два.

Моссадовцы А и Б явились в кабинет инженера. Номбеко встала в тот же угол, куда инженер помещал ее всякий раз, когда его начинало припекать.

Инженер ван дер Вестхёйзен понизил голос:

– Ну что, еврей номер один и еврей номер два, – наше вам шалом! Не желаете ли угоститься утренним коньячком? Ты, как-тебя-там, налей нашим друзьям!

Номбеко шепнула агентам, что может принести и воды, если это устроит их больше. Это устроило их больше.

Инженер ван дер Вестхёйзен выложил все как есть: что в жизни ему всегда сопутствовало везенье и что нынче оно подбросило ему в подол атомное оружие, о существовании которого никто не знает и которого никто не хватится. По-хорошему, сказал инженер, стоило бы оставить бомбу при себе и отправить ее прямиком в президентский дворец, когда там обоснуется террорист Мандела, да только годы его уже не те, чтобы воевать в одиночку.

– Так что теперь я спрашиваю тебя, еврей А, и тебя, еврей Б, не желаете вы ли потолковать с вашим главным евреем в Иерусалиме на предмет прикупить одну такую мощненькую штучку? Со скидкой для своих, а? Хотя нет. Я хочу за нее тридцать миллионов долларов. По десять миллионов за мегатонну. Ваше здоровье! – сказал инженер, залпом выпил коньяк и с неудовольствием посмотрел на опустевшую бутылку.

Моссадовцы А и Б вежливо поблагодарили за предложение и обещали выяснить у руководства в Иерусалиме, как оно смотрит на такого рода сделку с господином Вестхёйзеном.

– Я не навязываюсь, – продолжал инженер. – Не устраивает вас – найдем других. Да и вообще, некогда мне тут с вами рассусоливать.

И, устремившись за коньяком, инженер покинул и кабинет, и научный центр. Оставив моссадовцев наедине с этой-как-ее-там. Номбеко понимала, что для них стоит на кону.

– Прошу прощения, – обратилась она к израильтянам, – не кажется ли вам, что везенье инженера примерно сейчас и закончилась?

Она не добавила: «И мое тоже». Но подумала.

– Меня всегда восхищал ваш ум, мисс Номбеко, – сказал моссадовский агент А. – И я заранее признателен вам за понимание.

Он не добавил: «Что и для вас все тоже складывается не лучшим образом». Но подумал.

Не то чтобы Израиль не заинтересовался предложением инженера – напротив. Но контрагент был субъектом сильно пьющим и крайне ненадежным. Заключить с ним сделку, а потом позволить ему разгуливать по улицам и молоть языком направо и налево, хвастаясь, откуда у него столько денег, было бы смертельным риском. С другой стороны, от таких предложений не отказываются: бомба-то существует. А инженер и правда готов ее продать кому попало.

Так что ничего не поделаешь. Моссадовец А поручил одному бродяге из трущоб угнать для него машину, «Датсун-Лорел» 1983 года выпуска. В благодарность бродяга получил пятьдесят рандов (согласно уговору) и пулю в лоб (как бонус от агента).

С помощью этой машины агент А позаботился о том, чтобы положить конец вечному везенью инженера, сбив его пару дней спустя на пути домой из бара, куда тот неизменно заглядывал, когда у него заканчивался «Клипдрифт».

Новообретенное невезенье ван дер Вестхёйзена оказалось столь масштабным, что автомобиль проехался по инженеру во второй раз, когда агент А остановился и сдал назад, и в третий, когда тот на предельной скорости умчался с места происшествия.

По иронии судьбы инженер в этот момент находился на тротуаре.

«Это все?» – подумал он между вторым и третьим разом, в точности как Номбеко в аналогичной ситуации одиннадцать лет назад.

И да, это было все.

• • •

Едва весть о смерти шефа достигла исследовательского центра, как моссадовец Б отправился к Номбеко. Пока что происшествие считалось несчастным случаем, однако трактовка грозила измениться, как только скажут свое слово свидетели и разного рода криминалисты.

– Нам надо кое-что обсудить касательно вас и меня, мисс Номбеко, – сказал агент. – И боюсь, это не терпит отлагательства.

Номбеко поначалу ничего не ответила, поскольку усиленно думала. Думала она, что гарант ее физического благополучия, вечно пьяный ван дер Вестхёйзен, мертв. И что с ней самой вскоре произойдет что-то в этом роде. Если она быстро не сообразит, что делать.

Но она сообразила. И сказала так:

– Да, конечно. Поэтому могу ли я попросить мистера агента прихватить его коллегу на встречу, которая состоится в кабинете инженера ровно через тридцать минут?

Агент Б давно понял, что с головой у мисс Номбеко все в большом порядке. Он видел: она понимает всю опасность своего положения. Что укрепляло позиции его и коллеги.

Мисс Номбеко имела все ключи и допуски в самые секретные коридоры. Она могла устроить так, чтобы бомба досталась агентам. В награду она получит бессовестную ложь.

Обещание оставить ее в живых.

Сейчас она выторговала себе полчаса. Для чего? Агент понимал многое, но не это. Что ж, полчаса – это только полчаса, хотя дело и спешное. С минуты на минуту южноафриканские спецслужбы поймут, что инженера убили. После чего вывезти бомбу в три мегатонны с территории научного центра станет существенно труднее – даже сотрудникам дружественной спецслужбы.

Однако полчаса – это только полчаса. Агент Б кивнул.

– В таком случае увидимся в двенадцать ноль-пять.

– Ноль-шесть, – поправила Номбеко.

В течение этих тридцати минут Номбеко не делала ровным счетом ничего, только ждала, пока они истекут.

Агенты явились точно в срок. Номбеко, сидя в кресле инженера, любезно пригласила их присаживаться напротив. Выглядело это не то чтобы обычно: молодая негритянка на начальственном месте в самом сердце южноафриканского апартеида.

Номбеко открыла совещание. Как она понимает, господа агенты интересуются седьмой атомной бомбой, той, которой не существует. Но возможно, она ошибается?

Агенты сидели молча, ни тот ни другой не хотели озвучивать правду.

– Давайте будем откровенны, – призвала Номбеко. – А то не успеем ни к чему прийти, прежде чем станет слишком поздно.

Агент А кивнул и подтвердил, что мисс Номбеко все понимает правильно. Если Израиль с ее помощью получит бомбу, то в благодарность они вызволят мисс Номбеко с базы Пелиндаба.

– И при этом меня не задавят, как инженера? – уточнила Номбеко. – Не застрелят и не зароют в ближайшей саванне?

– Нет, ну что вы, мисс Номбеко, – солгал агент А. – Мы не позволим и волоску упасть с вашей головы. За кого вы нас держите?

Номбеко заверения агента вроде бы удовлетворили. Однажды ее уже давили, добавила она, так что с нее хватит.

– Позвольте поинтересоваться, каким образом вы собираетесь вывозить бомбу? Если я предоставлю вам к ней доступ, конечно.

Агент Б ответил, что это будет нетрудно, главное поторопиться. Ящик с бомбой можно направить на адрес МИД Израиля в Иерусалиме и прямо тут, на военной базе, оформить его как дипломатическую почту. Она уходит через посольство в Претории минимум раз в неделю, и размер посылки не имеет значения. Если только южноафриканская служба безопасности не подвергнет угрозе собственную безопасность и не вскроет ящик – а она, и это стоит иметь в виду Номбеко и агентам, так и поступит, как только поймет, что именно стало причиной смерти инженера.

– Кстати, я должна особо поблагодарить господ агентов за проведенную операцию, – заметила Номбеко искренне, но не без коварства. – И чья же из вас эта заслуга?

– Не суть, – отвечал осуществивший операцию агент А. – Что сделано, то сделано. Мисс Номбеко сама понимает: это было неизбежно.

О да, Номбеко понимала. Понимала, что агенты только что угодили в западню.

– А как вы намереваетесь обеспечить безопасность моей скромной особы?

Агенты собирались спрятать Номбеко в багажнике – при нынешних требованиях секретности туда никто не заглянет. На военно-исследовательской базе Пелиндаба израильская спецслужба все эти годы была выше подозрений.

А уже на воле им останется выехать в буш, вынуть женщину из багажника и всадить ей пулю в лоб, висок или затылок – в зависимости от того, станет ли она дергаться.

Что, в сущности, печально, ведь мисс Номбеко – женщина замечательная во многих отношениях и наряду с агентами терпела от инженера Вестхёйзена плохо скрытое презрение, основанное лишь на превратном убеждении последнего, будто он принадлежит к высшей расе. Но увы, на кону стоят вещи поважнее.

– Мы думаем вывезти вас отсюда в багажнике, – сообщил агент А, опустив дальнейшую программу действий.

– Это хорошо, – ответила Номбеко. – Но мало.

И добавила, что не шевельнет ради господ агентов и пальцем, пока они не вручат ей билет на авиарейс Йоханнесбург – Триполи.

– Триполи? – хором переспросили агент А и агент Б. – А вам туда зачем?

Хорошего ответа у Номбеко не было. Ее целью все эти годы была Национальная библиотека в Претории. Но попасть туда сейчас нечего и пытаться. Сейчас надо попасть за границу. А ливийский Каддафи, разумеется, на стороне АНК.

Номбеко сказала, что хотела бы для разнообразия оказаться в дружелюбно настроенной стране и что Ливия в эту категорию укладывается. Но если у господ агентов есть другие соображения, она готова выслушать и их.

– Только не предлагайте Тель-Авив или Иерусалим. Я намерена прожить еще неделю как минимум.

Моссадовец А все больше подпадал под очарование женщины в начальственном кресле. Надо быть начеку, не то она их перехитрит. Она должна понять: переговорные позиции у нее слабые – если хочешь, чтобы тебя тайно вывезли с военной базы, нет других вариантов, кроме как положиться на агентов, полагаться на которых никак нельзя. Можно, правда, попытаться уже потом повлиять на ситуацию в своих интересах. Но ее проблема состоит в том, что никакого «потом» не предполагается. Едва багажник захлопнется, она отправится к месту своего захоронения. Поэтому совершенно неважно, что будет указано в билете. Хоть Триполи. Хоть Луна.

Но прежде надо доиграть игру.

– Да, Ливия годится, – сказал агент А. – Она и Швеция больше всех возмущаются южноафриканским режимом апартеида. Там вам, мисс, в десять секунд дадут убежище, стоит только попросить.

– Ух ты! – сказала Номбеко.

– Правда, с Каддафи есть нюансы, – продолжил агент.

– Нюансы?

Агент А охотно поведал о безумце из Триполи, который как-то обстрелял Египет из гранатомета только за то, что тамошний президент вступил в диалог с Израилем. Продемонстрировать мисс Номбеко свою заботу никогда не помешает. Следует выстраивать доверительные отношения – вплоть до неизбежного выстрела в затылок.

– А еще этот Каддафи пытается по примеру ЮАР разжиться атомным оружием, правда, с меньшим успехом.

– Надо же! – сказала Номбеко.

– Ничего, пусть утешается тем, что у него на складах не меньше двадцати тонн горчичного газа плюс работает крупнейший в мире завод по производству химического оружия.

– С ума сойти! – сказала Номбеко.

– А еще он запретил всю оппозицию, любые забастовки и демонстрации!

– Ого! – сказала Номбеко.

– И уничтожает всех, кто ему перечит.

– А человеческих нюансов у него нет? – спросила Номбеко.

– Почему? – ответил агент. – Он взял под крылышко экс-диктатора Иди Амина, когда тому пришлось бежать из Уганды.

– Да, я что-то такое читала, – сказала Номбеко.

– Можно рассказать еще много чего, – продолжил агент А.

– Но не нужно, – сказала Номбеко.

– Поймите меня правильно, мисс Номбеко. Мы переживаем за ваше благополучие, мы не хотим, чтобы с вами что-то случилось, пусть вы и дали нам только что понять, что мы не заслуживаем доверия. Признаться, подобное отношение нас обоих крайне задело. Но если вы хотите в Триполи, то мы, разумеется, это вам организуем.

Отлично сказано, подумал агент А.

Отлично сказано, подумал агент Б.

Ничего глупее я в жизни не слышала, подумала Номбеко. А ведь мне приходилось иметь дело как с секретарями Йоханнесбургского муниципального управления санитарии, так и со спившимися инженерами с завышенной самооценкой.

Чтобы агенты переживали за ее благополучие? Она, конечно, родилась в Соуэто, но все-таки не вчера.

Ливия между тем уже не выглядела столь привлекательно.

– Ну а Швеция? – спросила Номбеко.

Да, агенты считали этот вариант предпочтительнее. В Швеции, правда, только что убили премьер-министра, но обычные люди покамест преспокойно разгуливают по улицам. И шведы, как уже говорилось, сразу впускают южноафриканцев, если те называют себя противниками режима апартеида, а Номбеко, на взгляд агентов, под этот критерий вполне подходит.

Номбеко кивнула. И замолчала. Где находится Швеция, она знала. У самого Северного полюса. Далеко от Соуэто, что хорошо. Далеко от всего того, что до сих пор было ее жизнью. Интересно, чего из этого ей будет там не хватать?

– Если мисс Номбеко желает что-то взять с собой в Швецию, то мы постараемся максимально ей в этом поспособствовать, – сказал агент Б, продолжая выстраивать доверительные отношения на зыбкой почве обмана.

Валяйте в том же духе, думала Номбеко, глядишь, я вам и поверю. Ну, почти. Поскольку не попытаться меня убить по получении того, что вам так хочется получить, было бы в высшей степени непрофессионально.

– Коробка вяленого антилопьего мяса очень бы не помешала, – сказала она. – Не думаю, чтобы в Швеции водились антилопы.

Агенты А и Б тоже так не думали. Останется заполнить почтовые наклейки для двух посылок – большой и маленькой. Одну для ящика с бомбой – на адрес МИД Израиля через посольство в Претории. А мясо антилопы мисс Номбеко уже через несколько дней получит в израильском посольстве в Стокгольме.

– Договорились? – спросил агент А и подумал, что все устроилось наилучшим образом.

– Да, – сказала Номбеко. – Договорились. Осталась еще одна вещь.

Еще? Агент А обладал неплохим профессиональным нюхом. И теперь почуял, что они с коллегой рано радовались.

– Я понимаю, дело спешное, – сказала Номбеко. – Но мне надо до отъезда уладить еще кое-что.

– Еще?

– Увидимся через час, в тринадцать двадцать. Придется вам поторопиться, чтобы успеть раздобыть и билет, и антилопятину, – сказала она и вышла через дверь позади инженерского стола, в которую агентам доступа не было.

Агенты остались одни.

– Получается, мы ее недооценили? – сказал агент А агенту Б.

Б выглядел озабоченно.

– Если ты организуешь билет, то я займусь мясом, – сказал он.

• • •

– Знаете, что это такое? – сказала Номбеко, когда встреча возобновилась, и положила необработанный алмаз на стол инженера Вестхёйзена.

Агент А был человеком многосторонним. Например, он без проблем сумел атрибутировать глиняного гуся эпохи Хань как произведенного в 1970-е в Южной Африке. И сразу же понял, что предмет, лежащий на столе перед ним, стоит примерно миллион шекелей.

– Знаю, – сказал он. – К чему мисс Номбеко ведет?

– К чему я веду? К Швеции. А не к яме в кустах посреди саванны.

– И ради этого вы готовы отдать нам алмаз? – сказал агент Б, который, в отличие от А, пожалуй, все еще недооценивал Номбеко.

– За кого вы меня держите, мистер агент? – сказала она. – Нет, с помощью этого алмаза я лишь ставлю вас в известность, что после нашей последней встречи отправила с базы одну небольшую посылочку. Решайте сами, верить мне или нет, но я осуществила это благодаря, скажем, похожему алмазу. А с помощью другого такого камешка я получила подтверждение, что посылка дошла до адресата. Ваше право – верить, что один из двухсот пятидесяти гордых, но не слишком высокооплачиваемых сотрудников научного центра Пелиндаба способен пойти на такую сделку, или не верить.

– Не понял, – сказал агент Б.

– Лично я подозреваю худшее, – пробормотал его коллега А.

– Именно, – подтвердила Номбеко и улыбнулась. – Я записала на диктофон нашу предыдущую беседу, в ходе которой вы признались в убийстве гражданина ЮАР, а также в попытке украсть южноафриканское оружие массового поражения. Я уверена, вы оба сознаете масштаб последствий для вас и вашей страны в случае, если пленку услышат в… представляете, да? А уж куда я ее отправила, это мое дело. Но получатель через подкупленного мной курьера подтвердил, что она на месте. Иными словами, уже не на территории базы. Если я заберу ее в течение двадцати четырех, нет, простите, двадцати трех часов и тридцати восьми минут – в приятной компании время летит незаметно, – то я даю вам слово, что она канет в небытие.

– А если не заберете, то она станет достоянием гласности? – уточнил агент А.

Тратить время на ответ Номбеко не стала.

– Итак, полагаю, встреча окончена. Занимательно будет узнать, переживу ли я путешествие в багажнике. Кажется, такая вероятность появилась. Отличная от нуля.

Номбеко встала, сказала, что посылку с антилопятиной следует передать в отдел исходящей почты в течение тридцати минут, а насчет доставки более габаритного отправления она распорядится сама, благо оно лежит тут за стенкой. Для него потребуются соответствующие документы, печати, бланки и прочее, с тем чтобы ни единая душа не посмела вскрыть ящик, не рискуя вызвать дипломатический скандал.

А и Б мрачно кивнули.

• • •

Израильские агенты приступили к анализу сложившейся ситуации. Что чертова уборщица записала их беседу, им представлялось вполне вероятным, но что она сумела передать запись с базы Пелиндаба, несколько сомнительным. Одним необработанным алмазом она, несомненно, располагает, а где один, там может быть и больше. А если их больше, то, возможно, кто-то из проверенных всеми службами безопасности сотрудников исследовательского центра не устоял перед искушением и решил финансово подстраховать себя и свою семью. Возможно – но не точно. С одной стороны, уборщица (оба перестали называть ее между собой по имени, потому что сильно на нее обозлились) работает в учреждении одиннадцать лет, с другой – агенты ни разу не видели, чтобы она общалась с белыми, не считая их двоих. Неужели кто-то из двухсот пятидесяти сотрудников мог продать свою душу женщине, которую за глаза называл кафрой?

Но затем агенты рассмотрели сексуальную составляющую операции, вернее, возможность – или, точнее, риск – того, что уборщица могла доплатить соучастнику собственным телом, и расклад получился не в их пользу. Подлецу, согласившемуся выполнить подобное поручение ради аванса в виде алмаза, хватит подлости и сдать саму Номбеко. Но, отказавшись от окончательного расчета в форме, скажем, сексуального приключения, он станет себе локти кусать. Ну или что другое, до чего дотянется.

В общей сложности получалось, что Номбеко с вероятностью в шестьдесят процентов действительно располагает козырем, о котором заявила, а с вероятностью в сорок процентов блефует. Расклад выходил плохой. Ущерб, который она могла причинить им и – прежде всего! – государству Израиль, выглядел неприемлемым.

Поэтому было принято решение, чтобы, как и планировалось, вывезти уборщицу в багажнике, выдать ей, как и планировалось, билет в Швецию, десять килограмм антилопьего мяса отправить, как и планировалось, в Стокгольм – но не всаживать ей, как планировалось, пулю в затылок. Или в лоб. Или куда-либо еще. Живая она по-прежнему представляла угрозу. Но куда больше – мертвая.

Двадцать девять минут спустя Номбеко получила от агента А билет и обещанную антилопятину, а также надлежащим образом заполненные формуляры для дипломатической почты в двух экземплярах. Поблагодарив, она сказала, что будет готова выехать через пятнадцать минут, ей только надо убедиться, что обе посылки оформлены как надо. Но умолчала о том, что ей надо серьезно потолковать с сестренками-китаянками.

– Большая посылка и маленькая посылка? – переспросила младшая, наиболее сообразительная из сестер. – Номбеко не против, если мы…

– Против, – возразила Номбеко. – Эти посылки не надо отправлять маме в Йоханнесбург. Маленькая пойдет в Стокгольм для меня – надеюсь, этого достаточно, чтобы в нее не залезать? А большая – в Иерусалим.

– Иерусалим? – переспросила средняя сестра.

– Это в Египте, – заверила старшая.

– А ты что, уезжаешь? – спросила младшая.

Хватило же ума инженеру поручить отправку почты этой троице!

– Да, только никому не говорите. Через несколько минут меня отсюда переправят. И я уеду в Швецию. Так что давайте прощаться, вы были мне хорошими подругами.

Она обнялась с сестрами.

– Береги себя, – сказали китаянки на коса.

– 再见, – ответила Номбеко. – Прощайте!

И, зайдя в кабинет инженера, отперла ящик его стола и забрала свой паспорт.

– Маркет-Театр, будьте любезны, рыночная площадь, пригород Йоханнесбурга, – сказала Номбеко агенту А, забираясь в багажник машины с дипломатическими номерами.

Тоном пассажира, который обращается к таксисту. К тому же получалось, она ориентируется в Йоханнесбурге как у себя дома и точно знает, куда именно ей нужно. На самом деле несколько минут назад Номбеко успела пролистать одну из последних непрочитанных книг из библиотеки научного центра Пелиндаба и найти предположительно самое людное место во всей стране.

– Понял, – сказал агент А. – Будет сделано.

И захлопнул багажник.

Понял он, во-первых, что наводить их на человека, в чьих руках находится пленка – чтобы агенты могли убить их обоих, – Номбеко не собирается. А во-вторых, что, добравшись до места, Номбеко сумеет ускользнуть от агентов в городской толчее меньше чем за две минуты. В общем, понял он, Номбеко их обыграла.

В первом раунде.

Но как только бомба окажется в Иерусалиме, никакие улики им будут не страшны. И пусть тогда слушают эту пленку сколько угодно и где угодно – их дело отрицать все вчистую. На Израиль ополчился весь мир, и таких записей, ясное дело, циркулирует немерено. Поэтому верить в них попросту нелепо.

А следом настанет раунд второй.

С агентами МОССАД лучше не ссориться.

• • •

Автомобиль агентов покинул базу Пелиндаба в 14.10 в четверг 12 ноября 1987 года. В 15.01 того же дня из тех же ворот выехал автомобиль с исходящей почтой. Он опоздал на одиннадцать минут, поскольку из-за негабаритной посылки машину пришлось заменить.

В 15.15 руководитель следственной группы констатировал, что инженер ван дер Вейстхёйзен стал жертвой умышленного убийства. Три независимых свидетеля дали одинаковые показания. Двое из которых к тому же были белые.

Показания подтверждались собственными наблюдениями руководителя следственной группы на месте происшествия. Следы резины пересекали раздавленное лицо инженера по трем траекториям. Его переехали минимум три протектора – на один больше, чем имеется с одной стороны обычного автомобиля. Стало быть, инженера переехало более одного автомобиля либо – о чем единогласно заявляли свидетели – один автомобиль более одного раза.

На это ушло еще пятнадцать минут, но к 15.30 в исследовательском центре была поднята тревога. Чернокожую уборщицу из внешнего контура следовало немедленно уволить, наряду с чернокожей уборщицей из центрального крыла G и тремя азиатками с кухни. Всех их было приказано срочно доставить в полицию безопасности для оценки степени риска и в крайнем случае отпустить. Весь въезжающий и выезжающий транспорт подлежал досмотру, будь за рулем хоть сам главнокомандующий!

• • •

Сориентировавшись в аэропорту методом вопросов и ответов, Номбеко встроилась в поток пассажиров и прошла досмотр прежде, чем успела это осмыслить. Позже она сообразила, что на алмазы в подкладке куртки металлодетекторы не срабатывают.

Поскольку покупать билеты моссадовцам пришлось в последний момент, свободные места были только в бизнес-классе. Не считая кабины, конечно. Стюардессы не сразу сумели объяснить Номбеко, что бокал «Шампань де Помпадур экстра брют» входит в цену билета. Равно как принесенная следом еда. Кроме того, ей вежливо, но категорично велели вернуться на место, когда Номбеко попыталась обслужить других пассажиров.

Но к десерту, состоявшему из миндального торта с малиной и чашки кофе, Номбеко уже сориентировалась, что к чему.

– Может быть, желаете коньяка к кофе? – любезно осведомилась стюардесса.

– Да, будьте добры, – ответила Номбеко. – «Клипдрифт» у вас найдется?

После чего погрузилась в сон, спокойный, крепкий – и довольно продолжительный.

По прибытии в аэропорт Стокгольм-Арланда она воспользовалась рекомендацией моссадовцев, которых так элегантно обвела вокруг пальца. Номбеко обратилась к первому же пограничнику и попросила политического убежища. Основание – членство в запрещенном АНК: это лучше, чем признаваться, что только что помогла спецслужбе другой страны похитить ядерное оружие.

Дальнейшая беседа со шведской пограничной службой проходила в светлом помещении, выходящем окнами на взлетно-посадочную полосу. За этими окнами происходило такое, чего Номбеко не видела ни разу в жизни. Там шел снег. Первый снег зимы – в самом начале южноафриканского лета.

Глава 8

Об игре с нулевым счетом и о предпринимателе, которому не удалось пожить для себя

Ингмар и Хольгер-1 сошлись в том, что лучший способ почтить мамину память – это продолжить борьбу. Номер два полагал, что отец и брат заблуждаются, но ограничился тем, что спросил, кто, по их мнению, будет теперь зарабатывать на жизнь.

Ингмар, нахмурясь, признал, что среди всего, о чем ему в последнее время приходилось думать, данный пункт в приоритете не стоял. В сахарнице еще оставалось несколько сотенных, но скоро не станет и их, как не стало Хенриетты.

В отсутствие лучших идей бывший сотрудник почты решил снова устроиться на работу помощником все того же бухгалтера, которому как раз оставалось два года до пенсии. И который ответил, что ни в коем случае не позволит господину Квисту их ему омрачить.

Ситуация выглядела довольно тревожно – несколько дней кряду. Но тут умер тесть.

Ярый коммунист, который ни разу не видел собственных внуков (и не смог добраться до Ингмара), покинул мир на восемьдесят втором году жизни, исполненный обиды, оставленный дочерью, брошенный женой и окруженный торжествующим капитализмом. Но хотя бы не узнал, – поскольку прекратил существовать, – что все его имущество досталось Ингмару с его Хольгерами. Вернее, с Хольгером-1, который как раз существовал.

Лидер коммунистов Сёдертэлье, помимо политической деятельности, занимался импортом и продажей советской продукции. И до последнего разъезжал по шведским рынкам, продвигая там как свои товары, так и представления о величии СССР. Дело шло ни шатко ни валко что с одним, что с другим, но доходы все же покрывали наиболее насущные потребности, включая цветной телевизор, два похода в неделю в винный магазин и три тысячи крон в месяц в качестве пожертвования партии.

Первому номеру достался грузовик в приличном состоянии и гараж, он же склад, забитый всевозможными товарами: все эти годы старик закупался несколько быстрее, чем расторговывался.

Среди товаров имелись банки с черной и красной икрой, солеными огурцами и копченым крилем. А также грузинский чай, белорусский лен, русские валенки и чукотские тюленьи шкуры. Имелись и всевозможные эмалированные изделия, включая классическое зеленое мусорное ведро с педалью. Имелись furashki – головной убор русских военных, и ushanki – меховые шапки, позволяющие не замерзнуть в мороз. Имелись резиновые грелки и водочные стопки с нарисованной кистью рябины. А также плетенные из соломы тапочки сорок седьмого размера.

Имелось пятьсот экземпляров «Манифеста Коммунистической партии» на русском языке и двести оренбургских пуховых платков. Плюс четыре шкуры амурского тигра.

Все это и даже больше обнаружили Ингмар с сыновьями в гараже. И наконец, главное:

двух с половиной метровую фигуру Ленина из карельского гранита.

Будь тесть еще жив и пожелай он потолковать с зятем вместо того, чтобы его придушить, он мог бы рассказать, как приобрел статую по сходной цене в Петрозаводске у одного скульптора, имевшего неосторожность придать великому вождю человеческие черты. Стальной взор лидера стал как будто виноватым, а рука, вместо того чтобы указывать непосредственно в будущее, казалось, помахивает ведомым туда народным массам. Заказавший памятник глава города возмутился и потребовал от скульптора, чтобы тот немедленно убрал статую куда подальше, пока этого не сделали с самим скульптором.

Тут как раз и подвернулся тесть Ингмара, приехавший в очередное закупочное турне. И через две недели памятник уже лежал в Сёдертэлье, помахивая рукой в направлении стены гаража.

Ингмар и первый номер перебирали доставшиеся им сокровища и радостно посмеивались. На это семья сможет прожить не один год!

Номер второй радовался меньше. Он-то надеялся, что смерть матери не была напрасной, что теперь все изменится.

– Ленин нынче вряд ли котируется, – предположил он и тотчас был резко осажен.

– Откуда такой негатив? – вопросил папа Ингмар.

– Да уж, откуда такой негатив? – вопросил Хольгер-1.

– Да и «Манифест» на русском тоже, – добавил номер второй.

• • •

Товарных запасов в гараже хватило семье на восемь лет жизни. Папа Ингмар с близнецами пошел по стопам тестя, с рынка на рынок, так что уровень их жизни остался более или менее сносным, главным образом благодаря тому, что коммунисты Сёдертэлье перестали получать свою долю. Как, кстати, и налоговое управление.

Номер второй мечтал уехать, но утешал себя тем, что пока идет торговля, у отца и брата хотя бы нет времени на республиканскую ерунду.

По прошествии этих восьми лет в гараже остались только двух с половиной метровый Ленин из карельского гранита и четыреста девяносто восемь экземпляров «Манифеста Коммунистической партии» на русском языке. Один экземпляр Ингмар сумел продать слепому на ярмарке в Мариестаде. А второй пошел в дело по дороге на рынок Мальмамаркен, когда у Ингмара так прихватило живот, что пришлось присесть прямо в кювете.

Так что в этом смысле Хольгер-2 оказался прав.

– А теперь чем займемся? – спросил Хольгер-1, которого не посетило в жизни ни единой идеи.

– Чем угодно, лишь бы не королевской семьей, – сказал Хольгер-2.

– Нет уж, именно ею мы и займемся, – сказал Ингмар. – А то последнее время с этим делом у нас было слабовато.

Идея Ингмара относительно дальнейшего выживания семьи предполагала некоторую модификацию статуи. Дело в том, что у этого воплощения Ленина имелось определенное сходство с правящим шведским монархом. Сбить усы и бороду, подтесать нос, из кепки сделать кудри, и – хоп! – Владимир Ильич превращается в Его величество!

– Ты решил продать двух с половиной метровую статую короля? – спросил отца Хольгер-2. – У тебя вообще никаких принципов не осталось?

– Не надо мне грубить, любезный мой сын и отщепенец. Нужда закона не знает, это я постиг, еще когда молодым и проворным был вынужден экспроприировать новый велосипед у одного солдата Армии спасения. Которого, кстати, тоже звали Хольгером.

Его Хольгеры, добавил отец, даже вообразить не могут, сколько в этой стране зажиточных роялистов. Статуя короля может уйти и за двадцать, и за тридцать тысяч. А то и за сорок. А продавать грузовик – это уже потом.

Ингмар принялся за дело. Неделю он работал молотком и зубилом. И, как ни удивительно, преуспел. О папе можно говорить что угодно, подумал Хольгер-2 при виде результата, но в решимости ему не откажешь. Как и в художественных задатках.

Оставалось скульптуру реализовать. Идея Ингмара состояла в том, чтобы поднять статую лебедкой в кузов грузовика и отправиться объезжать имения графов и баронов в окрестностях Стокгольма, пока кто-нибудь из них не почувствует, что ему не обойтись без шведско-карельского гранитного короля у себя в парке.

Но операция по подъему статуи оказалась не такой простой: ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы бывший Ильич завалился на спину. Хольгер-1 выразил готовность помочь, если папа скажет, что ему делать. Номер второй стоял молча, сунув руки в карманы брюк.

Ингмар взглянул на своих мальчиков и решил, что лучше ни тому ни другому не путаться под ногами. Он все сделает сам.

– Отойдите назад и не мешайтесь, – сказал отец и закрепил тросы своей хитроумной подъемной системы.

После чего взялся за лебедку. И сумел собственноручно поднять статую вровень с кузовом.

– Еще чуточку, – сказал довольный антироялист за миг до того, как один из тросов лопнул.

Именно там и тогда борьба всей жизни Ингмара Квиста завершилась.

Потому что король смиренно поклонился, впервые заглянул ему в глаза и медленно, но неотвратимо обрушился на своего создателя.

Под тяжестью короля Ингмар погиб мгновенно, а сам король раскололся на четыре части.

Хольгера-1 охватило отчаяние. А рядом стоял второй номер, стыдясь, что не чувствует примерно ничего. И только смотрел на мертвого отца и на разбитого на куски короля.

Игра, похоже, закончилась с нулевым счетом.

Несколько дней спустя на странице «Лэнстиднинген Сёдертэлье» появилось сообщение:

Любимый отец

Ингмар Квист

ушел, оставив меня

в безутешной скорби и печали

в Сёдертэлье 4 июня 1987 года

ХОЛЬГЕР

–

Vive la République

• • •

Хольгеры-1 и 2 были полными копиями друг друга. И полными противоположностями.

Первый номер в миссии отца не сомневался ни секунды. У второго вопросы начали возникать уже в семилетнем возрасте и в дальнейшем только множились. В двенадцать лет второй уже понимал, что с головой у папы не все в порядке. А уж после смерти матери он ставил идеи Ингмара под сомнение все чаще и чаще.

Но он так никуда и не уехал. С годами он чувствовал все большую ответственность за отца и брата. К тому же номера первый и второй были близнецами, а разорвать такие узы не так-то просто.

Почему братья выросли настолько разными, сказать трудно. Разве что потому, что Хольгер-2 – тот, которого не существовало, – обладал тем самым пресловутым интеллектом, которого первый номер был лишен начисто.

Поэтому вполне естественно, что в школе именно номер второй писал все контрольные и сдавал экзамены. Он же сдал за брата на права, а потом учил его водить машину. Включая грузовик. Дедушкин «Вольво-F406» был их единственным имуществом, достойным упоминания. Вернее, имуществом Хольгера-1. Чтобы владеть имуществом, надо как минимум существовать.

Когда отца не стало, второй номер подумал было обратиться к властям и заявить о своем существовании, чтобы продолжить учебу. И дальше – встретить девушку и полюбить ее. И заняться с ней любовью. Интересно, каково это?

Но, поразмыслив, он понял: не так все просто. Может ли он, скажем, воспользоваться отличным аттестатом, полученным по окончании гимназии? Ведь аттестат-то принадлежит брату. А сам Хольгер-2, с формальной точки зрения, не окончил и начальной школы.

К тому же предстояло решать более насущные вопросы. Например, на что Хольгерам теперь жить. Хольгер-1 как существующий и в силу этого обладающий паспортом и правами мог бы попробовать куда-нибудь устроиться.

– Устроиться? – переспросил первый.

– Ну да, на какую-нибудь работу. В двадцать шесть лет это нормально.

Хольгер-1 предложил второму номеру взять это на себя – от его имени. Примерно как в школе. Однако номер второй сказал, что теперь, когда король убил их отца, детство кончилось. И он, Хольгер-2, не намерен выполнять любую блажь брата – а уж тем более папы Ингмара.

– Не король, а Ленин, – сердито возразил Хольгер-1.

Какая разница, кто именно упал на Ингмара, отвечал номер второй, да хоть сам Махатма Ганди. Это дело прошлое. А им пора строить будущее. Желательно совместное, но при условии, что дорогой братец выбросит на помойку все свои идеи насчет смены государственного устройства. Первый пробормотал, что своих идей у него отродясь не было.

Удовлетворившись подобным заявлением, Хольгер-2 провел несколько дней в раздумьях, что делать дальше.

Самым насущным вопросом была пустота в холодильнике.

Выходом могла стать продажа этого самого холодильника. Вместе с домом.

Семейный хутор близ Сёдертэлье сменил владельца, а братья переселились в кузов грузовика «Вольво-F406».

Но продали они не дворец, а крохотный хуторок, к тому же здорово запущенный с тех пор, как лет сорок тому назад папа Ингмар начал чудить. Формальный собственник Хольгер-1 получил за отчий дом лишь сто пятьдесят тысяч крон. Да и этих денег хватит ненадолго, если Хольгеры чего-нибудь не придумают.

Номер первый поинтересовался мнением номера второго насчет возможной стоимости верхней четверти папиной статуи. Тогда номер второй взял стамеску и молоток и принялся дробить упомянутую четверть на мелкие куски, чтобы закрыть тему. Когда он закончил, то сказал, что четыреста девяносто восемь экземпляров «Манифеста» на русском намерен сжечь, но сперва хотел бы немного пройтись.

– Только не слишком задумывайся, пока меня нет, будь так добр.

• • •

Скажем, акционерное общество «Хольгер&Хольгер»? Почему бы и нет? Бюро перевозок? У них как-никак есть грузовик. Только он, грузовик, у них и есть.

Хольгер-2 дал в местную газету объявление, что «маленькая транспортная компания ищет заказы», и тотчас получил отклик от некоего предпринимателя-подушечника из Гнесты. Тот как раз нуждался в помощи с транспортировкой: его дистрибьютор стал забывать не только отправлять каждый пятый заказ, но и отчитываться о каждой второй сделке в налоговой, в результате чего оказался вынужден переехать в пенитенциарное заведение Арнё на перевоспитание. Государство предполагало, что на адаптацию дистрибьютора уйдет года полтора. Подушечник, ближе знавший натуру своего дистрибьютора, считал, что времени это займет несколько больше. Как бы то ни было, дистрибьютор сидел, и подушечнику срочно требовался кто-нибудь на замену.

Предприятие «АО Пух&Перины из Гнесты» спокон веку производило подушки для гостиничной отрасли, а также для местных муниципальных учреждений и организаций. Поначалу дела шли неплохо, потом похуже, потом и вовсе замерли. Тогда предприниматель уволил четырех сотрудников, решив импортировать подушки из Китая. Стало полегче, но скучнее: он чувствовал, что стареет. Работа его вымотала, ему все надоело, и он занимался своим ремеслом по инерции, давно позабыв, что в жизни бывает что-то еще.

Хольгеры-1 и 2 встретились с предпринимателем в его производственном и складском помещении на окраине Гнесты. Окрестности выглядели убого: склад, ветхий, подлежащий сносу дом, между ними площадка, а через дорогу давным-давно закрытая гончарная мастерская. Ближайшее предприятие – пункт приема металлолома, а вокруг – одни пустыри.

Поскольку Хольгер-2 разговаривать умел, а Хольгеру-1 велел помалкивать, то предприниматель решил, что новая схема распространения товара выглядит надежно. Квартиры в доме под снос были не то чтобы первый сорт, но если братья хотят занять одну из них или две, то и нормально. Сам предприниматель жил ближе к центру городка.

Все разрешилось, казалось бы, к лучшему, как вдруг пенсионный фонд напомнил предпринимателю, что тому вот-вот исполнится шестьдесят пять лет и он получит право на пенсию. Подушечник об этом и думать забыл! Какое счастье! Настала пора уйти на пенсию и радоваться жизни. Ничего не делать на полную ставку – предприниматель только об этом и мечтал. А может, еще и – трали-вали? Он не плясал с конца лета шестьдесят седьмого, когда поехал в Стокгольм, чтобы сходить в «Нален», и убедился, что знаменитый дансинг закрылся, превращенный в Свободную церковь.

Если предпринимателя уведомление о пенсии обрадовало, то Хольгеру и Хольгеру добавило проблем.

Что ж, терять братьям было нечего, так что второй номер решил брать быка за рога. И предложил, чтобы АО «Хольгер&Хольгер» приняло на себя руководство всем предприятием, включая склад, дом под снос и гончарную мастерскую. За это предприниматель будет до конца своей жизни получать от братьев по тридцать пять тысяч крон на руки в месяц.

– В качестве добавки к пенсии, – объяснил Хольгер-2. – Мы бы выкупили у вас бизнес напрямую, но есть сложности с наличными.

Новоиспеченный пенсионер обдумал предложение. Затем обдумал его еще раз. И сказал:

– Идет! Только давайте не тридцать пять тысяч, а тридцать. Плюс одно условие!

– Условие? – переспросил Хольгер-2.

– Да. Видите ли, дело вот в чем…

Скидка предполагала, что Хольгер и Хольгер возьмут на себя заботу об инженере-американце, которого предприниматель четырнадцать лет назад обнаружил в гончарной мастерской. В ходе вьетнамской войны американец строил подкопы, подвергался постоянным атакам вьетконговцев, был серьезно ранен, лечился в японском госпитале, а выздоровев, сделал подкоп в полу палаты и сбежал на Хоккайдо, добрался зайцем на рыболовном траулере до советской границы, перебрался на советское пограничное судно, оказался в Москве, затем в Хельсинки, откуда уехал в Стокгольм и попросил в Швеции политического убежища.

Но в Стокгольме у вьетнамского дезертира сдали нервы. Ему всюду мерещилось ЦРУ и казалось, что его вот-вот схватят и снова отправят на войну. Из столицы он сбежал, слонялся по пригородам, забрел в Гнесту, нашел брошенную гончарную мастерскую, пробрался туда и устроился спать под брезентом. Попал он туда не совсем случайно: душой и сердцем американец был гончаром. А инженером и военным стал по настоянию отца.

Гончарная мастерская служила подушечнику не столько для производства горшков, сколько для той части подушечной бухгалтерии, которая не терпела дневного света. Ради этого он несколько раз в неделю заходил в мастерскую. И однажды там из-за папок высунулась перепуганная физиономия американца. Предприниматель его пожалел. Пусть остается, если только переселится в одну из квартир дома под снос на Фредсгатан, 5. Ежели американцу хочется вернуть мастерскую к жизни, то ради бога, но при условии, что дверь в комнату без окон будет постоянно заперта.

Американец не без страха поблагодарил за предложение, после чего немедленно и без спроса начал копать подземный ход из квартиры на первом этаже по Фредсгатан, 5 до мастерской по ту сторону улицы. Когда предприниматель застиг его за этим делом, инженер ответил, что ему нужен путь к отступлению, когда в двери постучится ЦРУ. Строительство туннеля заняло много лет. К тому времени, когда он был готов, вьетнамская война давно кончилась.

– Американец, само собой, не в себе, но входит в цену, – сказал утомленный предпринимательством предприниматель. – Хлопот с ним никаких, а живет он с горшков, которые делает на гончарном круге и продает на окрестных рынках. С придурью, но безвредный – для всех, кроме самого себя.

Хольгер-2 колебался. Дополнительной придури под боком как-то не хотелось: хватало братца с отцовским наследием. С другой стороны, сделка позволяла братьям поселиться в развалюхе не хуже того американца. Какое-никакое, а жилье взамен матраса в кузове.

Второй номер согласился взять на себя ответственность за невротика американца, а взамен все имущество бывшего предпринимателя было переписано на новое акционерное общество, основанное номером первым.

Наконец-то утомленный предприниматель смог расслабиться! На другой день он отправился в Стокгольм насладиться жизнью, отмокнуть в классических банях «Стуребадет», а потом шарахнуть шнапса под селедочку в ресторане «Стурехоф».

Но он забыл, что со времени его последнего посещения шумной столицы страна успела перейти на правостороннее движение. В Гнесте это как-то прошло незамеченным. Так что, переходя улицу Биргер-Ярлсгатан, предприниматель посмотрел не в ту сторону.

– Жизнь, я иду к тебе! – воскликнул он.

И тотчас угодил под автобус.

– Как печально вышло, – сказал Хольгер-1, когда братья узнали о случившемся.

– И дешево, – сказал Хольгер-2.

Хольгер и Хольгер отправились навестить американца, сообщить о трагическом происшествии с подушечным предпринимателем, а также заверить мистера гончара, что он имеет право жить здесь и дальше, поскольку это входит в договоренности с покойным, а договоренности следует соблюдать.

Хольгер-2 постучал в дверь.

Внутри было тихо.

Хольгер-1 тоже постучал.

– Вы не из ЦРУ? – спросил голос из-за двери.

– Нет, из Сёдертэлье, – сказал Хольгер-2.

На несколько секунд наступила тишина. Затем дверь осторожно открыли.

Встреча прошла успешно. Поначалу было некоторое напряжение, но оно сошло на нет, едва Хольгер и Хольгер намекнули, что по меньшей мере у одного из них отношения с социумом тоже не то чтобы простые. Что до американца, то он и в самом деле попросил в свое время убежища, но с тех пор на шведские власти не выходил и теперь боялся даже гадать, чем это сегодня может для него обернуться.

Узнав, что дом под снос сменил собственника, гончар тем не менее решил в нем остаться: мало что указывало на то, что Хольгер и Хольгер работают на ЦРУ. Точнее, вообще ничего, ведь какие они там в своем ЦРУ ни ушлые, им в голову не придет отправить на одно и то же задание двух идентично выглядящих агентов с одинаковыми именами.

Задумался американец и насчет предложения Хольгера-2 время от времени развозить подушки. Но потребовал снабдить машину фальшивыми номерами, чтобы ЦРУ не смогло его локализовать, если его вдруг засечет одна из их тысяч размещенных по стране скрытых камер.

Хольгер-2 покачал головой, но отправил брата на ночное задание – стащить пару номерных табличек. Когда же гончар потребовал еще и перекрасить грузовик в черный цвет, чтобы легче уходить на темной лесной дороге от ночной погони, если пресловутая спецслужба сядет-таки ему на хвост, номер второй решил, что с него, пожалуй, довольно.

– Думаю, подушки мы и сами развезем. Но в любом случае спасибо.

Гончар долго смотрел вслед Хольгеру-2. С чего это он вдруг передумал?

• • •

Хольгера-2 не слишком устраивало, как складывается его жизнь, даже несмотря на договоренность с подушечной фирмой и квартиру в доме под снос. Не без зависти он констатировал, что номер первый завел подружку. На взгляд номера второго, она тоже была с придурью, а впрочем, рыбак рыбака видит издалека. Это была девица лет семнадцати, обозленная на всех и вся, кроме разве что Хольгера-1. Познакомились они в центре Гнесты, где юная злюка проводила одиночную демонстрацию против коррумпированной банковской системы. В качестве самозваного представителя никарагуанского революционера Даниэля Ортеги девица потребовала заем в размере полумиллиона крон, но директор банка – кстати, приходившийся юной злюке отцом – заявил, что подобная сумма не может быть одобрена посреднику: президенту Ортеге надлежит явиться в Гнесту собственной персоной, чтобы подтвердить свою личность и кредитоспособность.

Кредитоспособность? Уж кому бы говорить про способности, только не директору банка, способному повернуться спиной к родной дочери!

Так что – демонстрация! Имевшая, впрочем, ограниченное воздействие, поскольку публика состояла из отца девицы, застывшего в дверях банка, двух помятых мужчин на лавочке, дожидавшихся открытия винного магазина, и Хольгера-1, отправившегося в центр купить пластырь и хлоргексидин, поскольку при попытке заколотить дырку в полу в их с братом квартире он угодил молотком себе по большому пальцу.

Догадаться, о чем думал отец, труда не составляло. Помятые мужчины на лавочке предавались мечтам о том, сколько и чего они бы купили в винном магазине, будь у них эти полмиллиона (более дерзкий из двоих замахнулся на сто бутылок водки «Эксплорер»), – а что до Хольгера-1, то его девица буквально ослепила. Ведь она сражается за президента, который, в свою очередь, ведет, мягко говоря, неравный бой против США и почти всего остального мира.

Когда девица додемонстрировала свою демонстрацию, он представился и поведал о своей мечте – низложить короля Швеции. В пять минут оба поняли, что созданы друг для друга. Девица направилась к несчастному отцу, так и стоявшему в дверях банка, и объявила, что он может катиться ко всем чертям, потому что она переезжает к… как его? К Хольгеру!

Номера второго выставили из общей с первым квартиры, и ему пришлось занять еще более убитую квартиру напротив. Жизнь продолжала катиться своим злосчастным путем.

Но однажды Хольгеру-2 случилось поехать в Упландс-Вэсбю, к северу от Стокгольма, в лагерь для беженцев при Государственном миграционном ведомстве. Он свернул на территорию, припарковался возле склада и заметил сидящую на скамейке чернокожую женщину, явно новенькую, – но больше о ней не думал, а стал заносить на склад привезенные подушки. Когда он вышел, женщина неожиданно к нему обратилась. Он ответил со всей учтивостью и услышал восхищенный ответ: неужели такие люди, как он, существуют?

Эти слова пронзили Хольгера в самое сердце, и он не удержался от признания:

– На самом деле нет.

Знай второй номер, чем все обернется, он бежал бы оттуда со всех ног.

Часть третья

Настоящее – это часть вечности, отделяющая разочарование от надежды.

Амброз Бирс

Глава 9

Об одной встрече, одном недоразумении и одной неожиданности

Осебе Номбеко сообщила, что она – южноафриканский борец за свободу и объявлена на родине в розыск. Таких в Швеции любили, и ее тотчас пустили в страну. Первая остановка: фильтрационный лагерь Карлслунд в Упландс-Вэсбю, чуть севернее Стокгольма.

Она уже четвертый день сидела на скамейке возле строения № 7, завернувшись от холода в коричневый плед с надписью «Государственное миграционное ведомство», и размышляла, что делать со свободой, свалившейся на нее в таком неожиданном объеме.

Ей стукнуло двадцать шесть. Неплохо было бы познакомиться с какими-нибудь симпатичными людьми. Нормальными. Хотя бы с одним нормальным человеком. С кем-то, кто поможет ей лучше узнать Швецию.

А дальше? Ну, национальная библиотека, надо полагать, есть даже в этой стране. Хоть большинство книг там на языке, которого она не знает. Ничего, если нормальный человек поможет ей узнать Швецию, он и шведскому языку может выучить.

Номбеко лучше всего думалось под жевание вяленой антилопятины. В научном центре Пелиндаба таковая отсутствовала – что отчасти объясняет, почему пришлось целых одиннадцать лет ломать голову над тем, как оттуда выбраться.

А вдруг посылка с мясом уже пришла в израильское посольство? Рискнуть, что ли, туда наведаться? А почему нет? Запись, которой она шантажировала агентов, работала по-прежнему, хоть ее и не существовало – ни теперь, ни тогда.

Тут во двор свернул грузовик с красным кузовом. Сдал назад к складу, и мужчина, ровесник Номбеко, выскочил из кабины и принялся таскать упакованные в пластик подушки. Из кузова на склад. Еще и еще, пока не опустошил весь кузов и не получил расписку от женщины, вероятно заведующей складом. Женщины-заведующей. Белой, разумеется, но тем не менее.

Номбеко подошла к мужчине и сказала, что хотела бы задать ему вопрос. На английском, к сожалению, поскольку шведского она не знает. Если только ее собеседник случайно не владеет языками коса или у.

Мужчина взглянул на Номбеко и сказал, что английский пойдет. Про другие языки он что-то не слышал. Чем он может помочь?

– Кстати, привет, – сказал он и протянул руку. – Меня зовут Хольгер.

Номбеко в изумлении взяла его руку. Белый мужчина, который умеет себя вести!

– Номбеко, – представилась Номбеко. – Я из ЮАР. Политическая беженка.

Хольгер посочувствовал ее судьбе и сообщил, что рад приветствовать Номбеко на шведской земле. Ей, кстати, не холодно? Если нужно, он может взять для нее на складе еще один плед.

Не холодно ли ей? Взять для нее плед? Что происходит? Стоило сформулировать свое желание, как ей тут же встретился тот самый нормальный человек, каких она до сих пор не встречала! Номбеко не сдержала восхищения:

– Это же надо, что такие люди, как ты, существуют!

Хольгер печально взглянул на нее.

– На самом деле нет, – сказал он.

Номбеко не поняла и уточнила:

– В каком смысле нет?

– В том, что я существую, – ответил Хольгер. – На самом деле – нет.

Номбеко оглядела его с головы до ног и с ног до головы. Типичный случай, подумала она: стоит в ее жизни появиться приличному человеку, как выясняется, что его не существует.

Не комментируя заявление Хольгера, Номбеко поинтересовалась, не знает ли он, где находится посольство Израиля.

Тот, которого не существовало, не уловил прямой связи между южноафриканской беженкой и израильским посольством, но решил, что это его не касается.

– В центре, если не путаю. Мне все равно в ту сторону, так что можно было бы подвезти мисс Номбеко. Если она не сочтет это навязчивостью.

Теперь он опять стал нормальным. И почти просит прощения за то, что существует. Что для несуществующего было бы нелогично.

Номбеко насторожилась. Внимательно разглядела мужчину. Симпатичный. И разговаривает умно и вежливо.

– Да, спасибо, – наконец согласилась она. – Если только минутку подождете. Мне надо сходить к себе за ножницами.

Они ехали на юг, в сторону центра Стокгольма. Мужчина оказался разговорчивым, этот, Хольгер, что ли. Рассказывал про Швецию, шведские изобретения, Нобелевскую премию, Бьорна Борга…

У Номбеко было множество вопросов. Неужели Бьорн Борг и вправду пять раз выиграл Уимблдон? С ума сойти! Кстати, а что такое Уимблдон?

Красный грузовик прибыл к дому 31 по Стургатан, Номбеко выбралась из кабины, подошла к дежурному на проходной, представилась и спросила, не приходила ли на ее имя посылка из ЮАР.

Да, как раз пришла, это прекрасно, что мисс уже тут, поскольку посольство не имеет возможности хранить отправления такого рода. Тут дежурный обратился к водителю Номбеко и попросил его подъехать задним ходом к грузовому пандусу за углом, а мисс попросил остаться: нужно поставить пару подписей в бумагах. Где там они?

Номбеко попыталась возразить. Посылку незачем грузить в машину, она унесет ее сама под мышкой. Как-то ведь ей придется возвращаться в лагерь. Но дежурный только улыбался, сигнализируя руками Хольгеру. После чего уткнулся носом в кипу бумаг:

– Сейчас посмотрим… У меня тут некоторый беспорядок, мисс. Не вот эта?.. Тогда вот эта?

На все про все ушло некоторое время. Пока улаживали формальности, посылку успели загрузить в кузов, и Хольгер собрался ехать. Номбеко попрощалась с дежурным и снова забралась в кабину.

– Можешь высадить меня на автобусной остановке, – сказала она.

– Я не понял, – признался Хольгер.

– Чего не понял?

– Ты вроде говорила, что в твоей посылке десять килограммов антилопьего мяса.

– Да? – сказала Номбеко, нащупав в кармане ножницы.

– А мне показалось, там скорее тонна.

– Тонна?

– Хорошо, что я на грузовике.

Несколько секунд Номбеко молчала. Переваривала информацию. Потом сказала:

– Плохо дело.

– С чем именно? – не понял Хольгер.

– Со всем.

• • •

Моссадовец А пребывал в отличном настроении. Дело было утром в номере йоханнесбургского отеля. Многолетний коллега по Пелиндабе уже летел на новое место службы, в Буэнос-Айрес. А сам А рассчитывал сразу после завтрака отправиться в международный аэропорт имени Яна Смэтса, чтобы вернуться домой и уйти в честно заслуженный отпуск, прежде чем отыскать в Швеции ту уборщицу и сделать с ней то, что полагается и чего ему так отчаянно хотелось.

В номере зазвонил телефон. А удивился, но трубку снял. На проводе был не кто иной, как министр иностранных дел Перес, известный своей прямотой.

– Какого хрена ты прислал мне десять кило конины? – спросил министр своего агента.

Моссадовец А соображал быстро. И тут же понял, что произошло.

– Искренне прошу прощения, господин премьер-министр. Произошло ужасное недоразумение, их перепутали. Я сейчас же этим займусь.

– Как такое возможно, черт подери? Перепутать то, что мне надо, – сказал Шимон Перес, чтобы не говорить по телефону «атомная бомба», – с десятью кило конины?

– Все-таки антилопятины, – уточнил агент А и тотчас пожалел.

С трудом отделавшись от рассерженного министра, моссадовец А позвонил в израильское посольство в Стокгольме и там попросил переключить его на дежурного на проходной.

– Заклинаю вас, – сказал он дежурному, – не допустите, чтобы восьмисоткилограммовая посылка из ЮАР покинула территорию посольства! И не прикасайтесь к ней, пока я не приеду!

– Вот же незадача, – ответил дежурный. – Только что приезжала на грузовике симпатичная чернокожая женщина и расписалась за посылку. К сожалению, не могу сказать, как ее зовут, что-то никак квитанции не найду.

Моссадовец А в жизни не ругался. Человек глубоко религиозный, он был воспитан в строгих представлениях о том, что можно говорить, а чего нельзя. Положив трубку, он сел на край кровати и сказал:

– Грёбаный ад!

Затем агент А принялся рисовать себе всевозможные способы умерщвления Номбеко Майеки. Отдавая предпочтение наиболее медленным вариантам.

• • •

– Атомная бомба? – сказал Хольгер.

– Атомная бомба, – подтвердила Номбеко.

– Ядерное оружие?

– Не без того.

Раз уж вышло как вышло, то, по мнению Номбеко, Хольгер имел право услышать всю историю. И она рассказала ему и про военную базу Пелиндаба, и про секретный ядерный проект, и про шесть бомб, обернувшихся семью, и про инженера Вестхёйзена с его многолетним везением, «Клипдрифтом» и роковым невезением под занавес, и про двух агентов МОССАД, и про посылку с антилопьим мясом, отправленную в Стокгольм, и про другую посылку, значительно большего размера, адресованную в Иерусалим, – ту самую, которая ехала теперь в кузове. Не особо вдаваясь в подробности – однако примерную картину Хольгер себе составил.

Он понял все, кроме одного: как такое могло произойти? Номбеко и агентам всего-то и нужно было, что проследить за двумя посылками, маленькой и огромной, – что тут трудного?

Полной уверенности у Номбеко не было, но определенные догадки имелись. Дело в том, что за отправку почты из научно-исследовательского центра отвечали три сестренки-китаянки – милые, но несколько взбалмошные и недалекие. Для которых налепить две наклейки на две посылки одновременно могло оказаться непосильной задачей. И вышла промашка.

– Это мягко говоря, – сказал Хольгер, чувствуя, что холодеет.

Номбеко молчала.

Хольгер продолжал:

– Значит, ты и представители самой, по-видимому, успешной в мире разведки отдали наклейки с адресами трем взбалмошным и недалеким девчонкам?

– Получается, что так, – ответила Номбеко. – Если говорить напрямик – чего, с учетом ситуации, боюсь, не избежать.

– Но кто же поручает отправку почты людям, на которых нельзя положиться?

– И прием, – добавила Номбеко. – Это все инженер. Один из глупейших субъектов, каких я встречала. Читать он умел, но и только. Напомнил мне одного на редкость тупого секретаря Йоханнесбургского муниципального управления санитарии, с которым я имела дело еще подростком.

Хольгер ничего не ответил, потому что мозг у него переклинило. Всякий, кому случалось не по своей воле возить в кузове атомную бомбу, его поймет.

– Ну что, вернем бомбу израильтянам? – предложила Номбеко.

Тут Хольгер вышел из ступора.

– Ни за что! – заявил он.

У него свой жизненный опыт, хоть и совсем иного рода; его ведь, как уже известно мисс Номбеко, не существует. Тем не менее он любит свою страну. Поэтому о том, чтобы добровольно передать ядерное оружие израильской или иной спецслужбе на шведской земле, не может идти и речи.

– Ни за что! – повторил он. – А тебе нельзя оставаться в лагере беженцев. Израильтяне наверняка именно там и станут искать и тебя и бомбу.

Номбеко признала, что Хольгер прав. Но куда больше ее заинтриговало повторенное им заявление, что его не существует.

– Это долгая история, – пробормотал Хольгер.

Номбеко задумалась. В размышлениях о собственном будущем как свободной женщины она пришла пока лишь к одному: хорошо бы встретить кого-нибудь более или менее нормального, потому как прежде ей с этим категорически не везло. И вот он появился – с виду обычный швед. Добрый. Участливый. Начитанный. И заявляет, будто его не существует.

Она не успела додумать эту мысль, когда Хольгер сообщил:

– Я живу в Гнесте, в развалюхе под снос.

– Здорово, – сказала Номбеко.

– Как насчет того, чтобы перебраться туда же?

Номбеко решила, что ножницы в обществе Хольгера не понадобятся. Дом под снос в… как он сказал – Гнесте?

Ха, подумала она. Когда полжизни проживешь в трущобах, а другую половину – за двойным контуром, то дом под снос – это явный прогресс.

Но уверен ли мистер Хольгер, что ему так уж нужны беженка и атомная бомба? Плюс иностранная спецслужба у них на хвосте?

Хольгер ни в чем уверен не был. Но собеседница вызвала у него невольную симпатию. Такую, которая не позволяла отдать ее на растерзание МОССАД.

– Нет, – сказал он. – Не уверен. Но предложение остается в силе.

Номбеко тоже почувствовала симпатию к Хольгеру. Уж кому и симпатизировать, если не ему?

– А ты не сердишься на меня из-за этой атомной бомбы?

– Да ладно, ничего, – сказал Хольгер. – Бывает.

От израильского посольства Хольгер и Номбеко поехали по трассе Е4 через Эстермальм и далее на юг, через Норрмальм и Кунгсхольмен. За окном показался самый высокий небоскреб Швеции – восьмидесятипятиметровая башня редакции «Дагенс нюхетер». Хольгеру помимо воли рисовались картины того, что будет, если бомба взорвется. Наконец он не утерпел:

– Если все кончится плохо, то насколько? – спросил он.

– В каком смысле? – не поняла Номбеко.

– Ну, если я въеду в фонарный столб и бомба рванет… что именно тогда произойдет? Нам с тобой, надо думать, мало не покажется, а скажем, вон та высотка, она рухнет?

Номбеко подтвердила: да, Хольгер прав, взрыва они не выдержат. Высотка, впрочем, тоже. Бомба уничтожит почти все в радиусе… примерно… пятидесяти восьми километров.

– Почти все в радиусе пятидесяти восьми километров? – переспросил Хольгер.

– Да. Вернее, все вообще.

– В радиусе пятидесяти восьми километров? Весь Большой Стокгольм?

– Я не знаю размеров Большого Стокгольма, но, судя по названию, он должен быть большой. Далее, есть дополнительные факторы…

– Факторы?

– Помимо собственно огненного шара. Ударная волна, проникающая радиация, направление ветра. И другие вещи… Если, допустим, ты въедешь в этот фонарный столб и бомба сдетонирует…

– Или, допустим, если я передумаю в него въезжать, – сказал Хольгер, вцепившись в руль обеими руками.

– Ну предположим, только для примера. Произойдет, полагаю, то, что все больницы на территории Большого Стокгольма сгорят. Иными словами – кто тогда поможет нескольким сотням тысяч людей, получившим тяжкие телесные повреждения за пределами этого радиуса?

– Да, кто? – спросил Хольгер.

– Во всяком случае, не ты и не я, – сказала Номбеко.

Хольгеру до того захотелось покинуть этот пятидесятивосьмикилометровый радиус, что он вырулил на Е4 и прибавил газу. Номбеко пришлось напомнить ему, что, как бы он ни гнал и сколь далеко ни уехал, от безопасной зоны его по-прежнему будут отделять все те же пятьдесят восемь километров, пока у него в машине лежит то, что в ней лежит.

Тут он снова сбросил скорость, призадумался и спросил, не могла бы Номбеко сама разрядить бомбу, раз уж она присутствовала при ее создании. Номбеко ответила, что бомбы бывают двух видов – исправные и неисправные. Бомба, которую они везут, к несчастью, исправна, и ее демонтаж займет часа четыре-пять. Но времени на это у нее не хватило, потому что в ЮАР как раз началась ужасная спешка. К тому же схема демонтажа данной конкретной бомбы, к сожалению, осталась у израильтян. А это не тот случай – как Хольгер, видимо, понимает и сам, – чтобы звонить в Иерусалим и просить выслать ее факсом.

Хольгер угрюмо кивнул. В утешение Номбеко сказала, что бомба, на ее взгляд, довольно крепкая, так что даже если Хольгер вдруг вылетит с дороги, у него, Номбеко и Большого Стокгольма есть неплохой шанс уцелеть.

– Ты уверена? – спросил Хольгер.

– Но лучше все-таки не пробовать, – сказала Номбеко. – Куда мы, кстати, едем, как ты сказал? В Гнесту?

– Да. И там нашей главной задачей станет убедить моего брата не использовать то, что лежит у нас в кузове, для смены государственного устройства.

• • •

Хольгер и правда жил в доме под снос. На взгляд Номбеко, просто очаровательном. Четырехэтажное здание имело в плане букву L и вплотную примыкало к складу, имевшему в плане ту же букву, так что вместе они образовывали прямоугольник с внутренним двором и с выходом на улицу в виде узкой арки.

Сносить такой дом, по мнению Номбеко, было бы жалко. Конечно, в деревянных ступеньках, ведущих на этаж, на котором ей, по-видимому, предстояло жить, местами зияли дыры. Кроме того, ее предупредили, что парочка окон в ее предполагаемой квартире вместо стекол заколочена досками. И что из щелей в деревянном фасаде здорово дует. Но в общем и целом по сравнению с хижиной в Соуэто это было гигантское улучшение жилищных условий. Один дощатый пол вместо глинобитного чего стоил!

Не без усилий, смекалки и деревянных полозьев Хольгеру и Номбеко удалось переместить ящик с атомной бомбой из кузова грузовика в угол склада, в остальном занятого множеством подушек. Последнее обстоятельство она с Хольгером не обсуждала, но, даже не обладая интеллектом Номбеко, можно было догадаться, что именно их продажей и доставкой он и занимается.

Отныне бомба заняла место в углу товарного склада и непосредственной опасности не представляла. Если ни одна из легковоспламеняющихся подушек не загорится, имелись все основания полагать, что Нючёпинг, Сёдертэлье, Флен, Эскильстуна, Стрэнгнэс и Стокгольм с окрестностями выживут. Не говоря о Гнесте.

Пристроив наконец бомбу на складе, Номбеко решила разобраться и с другими вещами. Прежде всего – что за ерунда, что Хольгера якобы не существует? Дальше – насчет его брата. С чего Хольгер вдруг решил, что брат спит и видит завладеть бомбой и с ее помощью изменить государственное устройство в стране? Кто он такой, кстати? И где он? И как его зовут?

– Зовут его Хольгер, – сказал Хольгер. – И он, надо думать, где-то тут поблизости. Нам просто повезло, что его не было, пока мы возились с ящиком.

– Хольгер? – переспросила Номбеко. – Хольгер и Хольгер?

– Да. Можно сказать, что он – это я.

В этом месте Номбеко потребовала пояснений: в противном случае она уедет. А бомбу он может оставить себе, ей она уже порядком надоела.

Она навалила на ящик подушек, забралась на него и уселась в углу. И велела оставшемуся внизу Хольгеру выкладывать все как есть. Так и сказала:

– Выкладывай все как есть!

Номбеко была готова к чему угодно, но, когда спустя сорок минут Хольгер изложил свою историю, почувствовала облегчение.

– Да ерунда это. Если тебя не существует только в том смысле, что у тебя нет соответствующих бумажек, то ты не представляешь себе, сколько в ЮАР народу, которого тоже не существует. Да я и сама существую только потому, что дубине инженеру, на которого я ишачила, так было удобнее.

Слова Номбеко утешили Хольгера-2, и он тоже забрался на ящик и, устроившись в другом углу среди подушек, молча дышал. В самом деле, многовато для одного человека, начиная с бомбы в ящике под ними обоими и кончая только что выложенной автобиографией. Наконец он хоть кому-то рассказал всю правду о себе.

– Ну что, останешься или уедешь? – спросил Хольгер-2.

– Я бы осталась, – сказала Номбеко. – Если можно.

– Можно, – ответил Хольгер-2. – А теперь я бы немножко отдохнул.

– И я, – сказала Номбеко.

И вытянулась напротив своего нового друга, чтобы тоже перевести дух.

Тут из ящика послышался треск, и одна из досок стала отходить от его торца.

– Что это? – вскрикнул Хольгер-2, и в тот же миг на пол упала вторая доска и показалась женская рука.

– У меня есть предположения, – сказала Номбеко, и они тотчас подтвердились, когда из ящика вылезли, хлопая глазами, три сестрички-китаянки.

– Привет, – сказала младшая, увидев Номбеко.

– Поесть ничего не найдется? – осведомилась средняя.

– И выпить, – предложила старшая.

Глава 10

О неподкупном премьер-министре и о планах похитить короля

Да кончится ли этот безумный день? Номер второй сидел на своем ложе из подушек и таращился на трех девушек, только что выбравшихся из ящика.

– Что происходит? – спросил он.

Номбеко на самом деле беспокоилась за сестер и их судьбу после усиления режима безопасности на базе Пелиндаба. Она опасалась, что их постигла участь, уготованная ей самой.

– Что произойдет дальше, я не знаю, – сказала она, – поскольку так, видимо, устроена жизнь. А только что произошло то, что объясняет, как и почему оказались перепутаны большая и маленькая посылки. Ловко получилось, девчонки!

За четверо суток в ящике с бомбой, двумя килограммами холодного риса и пятью литрами воды китаянки проголодались. И были препровождены в квартиру Хольгера, где впервые в жизни попробовали кровяной пудинг с брусникой.

– Похоже на глину, из которой мы как-то слепили гуся, – жуя, заметила средняя сестра. – Можно добавки?

Наевшихся девушек уложили, всех троих, на широкую кровать Хольгера. И сообщили, что им выделена последняя худо-бедно сохранившаяся квартира на верхнем этаже, но жить в ней нельзя – надо прежде заделать большую дыру в стене гостиной.

– Так что, к сожалению, пока придется потесниться, – объяснил Хольгер-2, но китаянки уже заснули.

• • •

Дома под снос называются так потому, что их нужно и должно сносить. Люди в таких домах могут находиться только в исключительных случаях.

Так что в качестве примечательного следует упомянуть тот факт, что в одном и том же доме под снос в сёдерманландской Гнесте одновременно проживали гончар-американец, два необычайно похожих и очень непохожих брата, юная злюка, исчезнувшая из лагеря беженцев южноафриканка и три незадачливые сестренки-китаянки.

Все они находились на территории безъядерной Швеции. Через стенку от атомной бомбы в три мегатонны.

До сих пор в число ядерных держав входили США, СССР, Великобритания, Франция, Китай и Индия. Общее число соответствующих боеголовок, по мнению экспертов, составляло примерно шестьдесят пять тысяч. Те же эксперты расходились в том, сколько раз всем этим можно уничтожить Землю: мощность у зарядов все-таки была разная. Пессимисты полагали, что от четырнадцати до шестнадцати. Оптимисты скорее склонялись к двум.

В то же число можно было включить ЮАР. И Израиль, хотя ни та ни другая страна не спешили объяснять, как так получилось. И Пакистан – он обещал создать собственную ядерную бомбу, едва Индия взорвала одну из своих.

И вот теперь Швеция. Пусть и не по своей воле. И без собственного ведома.

• • •

Хольгер и Номбеко, покинув китаянок, отправились на склад, чтобы переговорить наедине. Из заваленного подушками ящика с бомбой получился вполне уютный уголок, хотя ситуация не то чтобы располагала к уюту.

Оба влезли на ящик и уселись с двух его концов.

– Держать здесь бомбу… – начал Хольгер-2.

– …пока она не перестанет представлять общественной угрозы, невозможно, – продолжила Номбеко.

В душе номера второго шевельнулась надежда. А сколько времени это займет?

– Двадцать шесть тысяч двести лет, – ответила Номбеко. – Плюс-минус три месяца.

Разумеется, двадцать шесть тысяч двести лет – это слишком долго, даже если им повезет и погрешность окажется меньше. Далее номер второй объяснил, что бомба – это не просто бомба, а бомба политическая. Швеция – нейтральная страна, к тому же – по собственному убеждению – главный представитель сил добра на мировой арене. Страна, полагающая себя полностью безъядерной, к тому же не воевавшая аж с 1809 года.

По мнению Хольгера-2, бомбу, во-первых, следовало передать руководству страны, во-вторых, сделать это аккуратно, чтобы не вызвать никаких кривотолков. А в-третьих, провести эту операцию как можно оперативнее, чтобы брат номера второго и компания не успели смешать им карты.

– Так давай действовать, – предложила Номбеко. – Кто у вас глава государства?

– Король, – ответил Хольгер. – Хотя он ничего не решает.

Глава, который ничего не решает. Примерно как на базе Пелиндаба. Там инженер делал в основном то, что говорила ему Номбеко, правда, сам того не сознавая.

– А кто же тогда решает?

– Видимо, премьер-министр.

Хольгер-2 сообщил, что премьер-министра Швеции зовут Ингвар Карлссон. И что он стал им в ночь, когда его предшественника Улофа Пальме убили в центре Стокгольма.

– Звони Карлссону, – предложила Номбеко.

Хольгер так и сделал. Он позвонил в канцелярию правительства, попросил к телефону премьера и был переведен на его референтку.

– Добрый день, это Хольгер, – сказал Хольгер. – Я хотел бы переговорить с Ингваром Карлссоном по крайне важному делу.

– Вот как? А о чем именно?

– К сожалению, не могу вам сказать. Это секрет.

Телефон Улофа Пальме в свое время имелся даже в телефонном справочнике. Любой гражданин, которому что-то надо было от своего премьера, мог просто-напросто набрать его домашний номер. Если он в это время не укладывал детей или не ужинал, то запросто брал трубку.

Но это было в старые добрые времена. Которые закончились 28 февраля 1986 года тем, что Пальме, ходивший повсюду без телохранителя, получил выстрел в спину на выходе из кинотеатра.

Его преемника постарались защитить от всякого сброда. Референтка ответила, что господин Хольгер, вероятно, понимает: она никак не может допустить, чтобы с главой правительства беседовал незнамо кто.

– Но это важно!

– Это может сказать кто угодно.

– Страшно важно!

– Мне очень жаль. Если хотите, можете направить письмо на имя…

– Речь об атомной бомбе, – сказал Хольгер.

– Что? Это угроза?

– Да нет же, черт! Наоборот. Хотя нет, бомба – это угроза, и поэтому я хочу от нее избавиться.

– Вы хотите избавиться от атомной бомбы? И звоните премьер-министру, чтобы ее подарить?

– Да, но…

– Должна вам сказать, люди довольно часто пытаются делать премьер-министру подарки. Не далее чем на прошлой неделе нам звонил один навязчивый представитель некой фирмы-производителя, желавший прислать новую стиральную машину. Но премьер-министр не принимает такого рода подарков, это касается даже… атомных бомб. А вы точно уверены, что это не угроза?

Хольгер снова заверил референтку, что ни о чем таком и не помышляет. Поняв, что дальнейший разговор не имеет смысла, он поблагодарил собеседницу за неоказанную помощь и попрощался.

Затем по наущению Номбеко он позвонил королю и переговорил с гофсекретарем, который сообщил ему примерно то же самое, что и референтка премьер-министра, только надменнее.

В идеальном мире премьер-министр (или хотя бы король) ответил бы на звонок, принял информацию к сведению, тотчас отправился в Гнесту и забрал оттуда бомбу вместе с упаковкой. И все это прежде, чем брат Хольгера, потенциальный ниспровергатель устоев, успел бы заметить ящик, спросить о нем и – не приведи Господь – задуматься.

Но то в мире идеальном.

А в реальном на пороге склада возник номер первый вместе со своей юной злюкой. Они явились выяснить, как вышло, что кровяной пудинг, который они рассчитывали стащить из холодильника номера второго, оттуда исчез, а в квартире полно спящих китайцев. Затем последовали вопросы: что это за негритянка сидит на ящике в углу. И что это за ящик, на котором она сидит.

По жестам вошедших Номбеко поняла, что речь идет о ней и ящике, и сказала, что с удовольствием поучаствует в беседе, если есть возможность продолжить ее по-английски.

– Американка, что ли? – поинтересовалась юная злюка, добавив, что ненавидит всех американцев.

Номбеко ответила, что она южноафриканка и что, на ее взгляд, ненавидеть всех американцев – дело хлопотное, с учетом их количества.

– А что в ящике? – спросил Хольгер-1.

Хольгер-2 отвечать не стал. Вместо этого он сообщил, что три китаянки в квартире и женщина рядом с ним – политические беженки и что какое-то время они пробудут в этом доме. В этой связи номер второй выразил сожаление, что они съели кровяной пудинг прежде, чем первый номер успел его стащить.

Да, брат находит такой поступок возмутительным. А что за ящик? Что в нем?

– Мои личные вещи, – сказала Номбеко.

– Твои личные вещи? – повторила юная злюка таким тоном, словно ожидала уточнений.

Заметив, что любопытство крепко угнездилось в глазах номера первого и его сердитой подруги, Номбеко решила, что пора обозначить границы.

– Мои личные вещи, – повторила она, – прибывшие сюда из Африки. Как и я сама. Характер у меня добрый, но непредсказуемый. Как-то я всадила ножницы в бедро одному деду, который не умел себя вести. В другой раз… всадила их снова. Тому же деду, кстати, – правда, другие ножницы и в другое бедро.

Хольгер-1 и его подруга растерялись. Женщина на ящике говорила любезным тоном, но в то же время давала понять, что может наброситься с ножницами, если от ее ящика не отстанут.

Так что номер первый взял юную злюку под руку, попрощался от имени обоих и вышел.

– Кажется, у меня в нижнем ящике холодильника оставалась колбаса, – сказал им вслед номер второй. – Если вы не намерены купить себе еду сами.

Хольгер-2, Номбеко и бомба остались на складе втроем. Номер второй объяснил Номбеко, что только что она имела счастье встретить его брата-республиканца и его сердитую подругу.

Номбеко кивнула. От присутствия этой пары и атомной бомбы на одном и том же материке кому угодно стало бы не по себе. Тем более в одной стране. А тут они под одной крышей. Этим придется срочно заняться, но пока надо бы перевести дух. День был долгий и насыщенный.

Хольгер-2 не мог не согласиться. Долгий и насыщенный.

Номер второй выдал Номбеко плед и подушку, а сам с матрасом под мышкой пошел впереди, чтобы показать ей квартиру. Распахнул дверь, поставил свою ношу на пол и сообщил, что тут, конечно, не дворец, но он надеется, ей понравится.

Номбеко поблагодарила его, попрощалась до завтра и остановилась на пороге. Она стояла и размышляла.

На пороге жизни, думала она. Непростой, конечно, с учетом атомной бомбы на шее и как минимум одного, а то и двух целеустремленных моссадовцев на хвосте.

И тем не менее. Теперь у нее своя квартира, а не хижина в Соуэто. Больше не надо заниматься учетом экскрементов и сидеть взаперти за двойным контуром вместе с инженером, который практически в одно лицо поддерживает все национальное коньячное производство.

На Национальной библиотеке в Претории теперь придется поставить крест. Зато есть ее аналог в Гнесте. Весьма солидный, по словам Хольгера-2.

А что еще?

Больше всего на свете ей хотелось вернуть проклятую бомбу в израильское посольство. Оставить ее посреди улицы, сообщить охраннику и удрать. А потом вернуться к процессу натурализации, получить вид на жительство, поступить в университет, а со временем обрести и шведское подданство.

А дальше? Стать послом Швеции в Претории было бы неплохо. Первое, что можно сделать в новой должности, – это пригласить президента Боту на обед и не подать ему еды.

Номбеко улыбнулась собственным фантазиям.

Но реальность состояла в том, что Хольгер отказывался отдать бомбу кому бы то ни было, кроме шведского премьер-министра. Или на худой конец короля. Между тем ни тот ни другой на запрос не ответили.

Из всех, кто ей до сих пор встречался, Хольгер казался самым нормальным. И вообще довольно симпатичным. Так что отмахнуться от его мнения было бы неправильно.

Но, если не считать Хольгера, она, похоже, обречена иметь дело сплошь с придурками. А какой смысл спорить с придурками? С другой стороны, не соглашаться же с ними!

Взять хоть американского гончара, про которого рассказывал Хольгер. Что лучше – оставить его в покое и не обращать внимания на его безумие? Или подойти к нему и объяснить, что она необязательно подослана ЦРУ, раз говорит по-английски?

Или девчонки-китаянки – а на самом деле вполне взрослые женщины, хоть по их поведению этого и не скажешь. Скоро они придут в себя после путешествия и кровяного пудинга, отоспятся и снова примутся шарить глазами по сторонам. В какой мере Номбеко отвечает за их будущее?

В этом смысле проще с братом Хольгера, которого тоже зовут Хольгер. Братца главное не подпускать к бомбе. Как и его подружку. И ответственность за это нельзя делегировать никому.

Уборщица с базы Пелиндаба понимала, что ей и в Швеции предстоит навести порядок и все расставить по местам, прежде чем начать тут жить нормальной жизнью. Первым делом выучить шведский язык. Жить в паре километров от библиотеки и не иметь возможности ею воспользоваться – сама эта мысль казалась невыносимой. Охрана бомбы – дело не менее важное. К тому же Номбеко понимала: ей не обрести душевного покоя, пока она не устроит судьбу безумного гончара и трех беззаботных и крайне неосмотрительных сестричек. И хорошо бы осталось время на общение с единственным человеком, который ей был по душе, – а именно с Хольгером-2.

Но сейчас главное – поспать. Номбеко вошла в квартиру и заперла за собой дверь.

• • •

Когда на другое утро она отправилась инспектировать склад, выяснилось, что Хольгер-1 уже уехал в Гётеборг вместе с грузом подушек и юной злюкой. Три сестренки-китаянки проснулись, слопали вареную колбасу и уснули снова. Хольгер-2 занимался расчетами в уютном уголке на складе (одновременно сторожа бомбу), а поскольку большая часть документов была на шведском, помочь ему Номбеко не могла.

– Может, я тогда схожу познакомлюсь с гончаром? – предложила она.

– Удачи, – пожелал Хольгер-2.

– Кто там? – спросил гончар из-за двери.

– Меня зовут Номбеко, – сказала Номбеко. – Я не из ЦРУ, наоборот, это за мной гонится МОССАД, так что впустите меня, будьте так добры.

Поскольку фобию у американца вызывали американские спецслужбы, а не израильские, то дверь он открыл.

Обстоятельство, что вошедшая оказалась женщиной и к тому же чернокожей, в его глазах выглядело смягчающим. Разумеется, агенты американских спецслужб во всем мире способны принимать любые цвета и формы, но архетипически это все-таки белый мужчина лет тридцати.

К тому же гостья продемонстрировала, что владеет языком одного из африканских племен. И сообщила столько подробностей о своем предполагаемом детстве в Соуэто, что не стоило исключать, что она и правда оттуда родом.

Номбеко в свою очередь поразило, до чего у бедняги гончара истрепаны нервы. Пожалуй, стоит захаживать к нему почаще, но ненадолго – так будет легче установить доверие.

– До завтра, – сказала она уходя.

Этажом выше китаянки успели проснуться и обнаружить в кладовке хрустящие хлебцы, каковые и грызли в тот момент, когда к ним присоединилась Номбеко.

Она спросила, что сестрички собираются делать дальше, и услышала в ответ, что так далеко они не загадывают. Но можно, например, отправиться к дядюшке по имени Чэн Тао, брату матери, он живет тут неподалеку. В Базеле. А может, в Берне. Или в Бонне. Возможно, даже в Берлине. Дядя – специалист по изготовлению древностей, и лишние руки ему наверняка не помешают.

В массив знаний, почерпнутых Номбеко в библиотеке Пелиндабы, входили и сведения о географии Европы и ее городах. Поэтому у нее имелись все основания полагать, что до Базеля, Берна, Бонна и Берлина не то чтобы рукой подать. И что отыскать дядюшку может оказаться не так просто, даже если удастся выяснить, в каком именно городе он живет. Или для начала – хотя бы в какой стране.

Ерунда, заверили ее сестрички, главное, раздобыть машину и немножко денег, а остальное наладится само собой. Какая разница, Бонн или Берлин, – язык до Базеля доведет. Главное, что они теперь в Швейцарии.

Денег для сестренок-китаянок у Номбеко более чем хватало. По крайней мере, в косвенной форме. Шов ее единственной с подросткового возраста куртки заключал в себе целое состояние – в виде алмазов. Вытащив один из них, она отправилась к местному ювелиру, чтобы его оценить. Но того в свое время обманул помощник с иностранными корнями, и с тех пор ювелир держался распространенной точки зрения, что доверять иностранцам нельзя.

Поэтому едва чернокожая вошла в лавку, заговорила по-английски и положила на прилавок необработанный алмаз, как он велел ей покинуть помещение, пригрозив полицией.

Номбеко, не испытывая ни малейшего желания вступать в более тесный контакт со шведским законом и порядком, схватила свой алмаз, попросила прощения за беспокойство и удалилась.

Нет уж, пусть сестрички сами раздобывают и деньги, и машину. Если в этом Номбеко сможет им помочь, то ради бога, – но не более того.

К вечеру вернулись Хольгер-1 и юная злюка. Номер первый обнаружил, что закрома брата опустели, и поневоле поплелся в магазин, дав Номбеко возможность впервые переговорить с юной злюкой с глазу на глаз.

План состоял из двух частей. Сперва изучить противника – сиречь Хольгера-1 и юную злюку, – а затем переключить их внимание, а желательно и их самих, от бомбы на что-нибудь еще.

– А, американка, – сказала юная злюка, увидев, кто к ней стучится.

– Южноафриканка, я ведь уже говорила, – напомнила Номбеко. – Ну а ты откуда будешь?

– Шведка, естественно.

– Значит, ты предложишь мне кофе. А еще лучше – чаю.

Чай – это можно, кивнула злюка, хотя сама предпочитала кофе, поскольку слышала, что условия труда на кофейных плантациях в Южной Америке лучше, чем на чайных в Индии. Хотя, может, это и враки. В этой стране вообще все только и знают, что врать.

Номбеко уселась на кухне у юной злюки и заверила ее: в остальных странах тоже врут, как дышат. И для начала задала самый простой и общий вопрос:

– Как дела?

Как выяснилось, юную злюку злило все. Зависимость страны от ядерной энергетики. И от нефти. Плотины, которыми перекрывают шведские реки. Шумные и уродские ветряки. Недавно затеянное строительство моста в Данию. Датчане – тем, что они датчане. Зверофермеры – тем, что они держат зверофермы. Как и животноводы в целом, строго говоря. Те, кто ест мясо. Те, кто его не ест (тут Номбеко почувствовала, что теряет нить). Все капиталисты. Почти все коммунисты. Собственный отец – тем, что работает в банке. Собственная мать – тем, что вообще не работает. Бабушка, мать матери, – тем, что она из графского рода. Она сама – тем, что ишачит за зарплату вместо того, чтобы преобразовывать мир. И весь мир – тем, что не может предложить приличную зарплату тем, кто за нее ишачит.

Возмущало ее и то обстоятельство, что они с Хольгером живут в доме под снос бесплатно – и поэтому не могут отказаться платить за жилье. Боже, как бы ей хотелось выйти на баррикады! Но больше всего ее выбешивало то, что она до сих пор не нашла ни одной достойной баррикады.

Номбеко подумала, что юной злюке не помешало бы поработать пару-тройку недель негритянкой в ЮАР, а то и вынести бадью-другую из отхожего места – чисто для корректировки угла зрения на жизнь.

– А как тебя зовут?

Оказалось, что злюка способна разозлиться еще больше. Ее имя так отвратительно, что его и произнести невозможно.

Однако Номбеко настаивала и наконец услышала:

– Селестина.

– Это же так красиво! – сказала Номбеко.

– Папочка придумал. Директор говнобанка, чтоб ему!

– А как тебя можно называть без риска для здоровья? – поинтересовалась Номбеко.

– Как угодно, только не Селестина, – сказала Селестина. – Тебя-то как звать?

– Номбеко.

– Тоже говноимя.

– Спасибо, – сказала Номбеко. – Можно еще чайку?

Поскольку Номбеко звали так, как звали, то после второй чашки она получила позволение называть Селестину Селестиной. И пожать ей руку на прощание в благодарность за чай и беседу. Уже на лестнице она решила отложить встречу с Хольгером-1 на следующий день. Изучение противника – дело непростое.

Главным профитом от встречи с той, которая не желала называться собственным именем, стало разрешение пользоваться ее читательским абонементом в библиотеке Гнесты. Политической беженке он мог принести несомненную пользу, тогда как сама юная злюка давно поняла, что все книги в библиотеке – сплошная буржуазная пропаганда, не одного сорта, так другого. За исключением Das Kapital Карла Маркса, он хотя бы полубуржуазный, но есть только на немецком.

В первый же свой поход в библиотеку Номбеко взяла «Курс шведского языка» с набором кассет.

У Хольгера-2 был кассетный магнитофон, и три первых урока они прослушали вдвоем на складе, устроившись в подушках на ящике.

– Здравствуйте! Как поживаете? Как вы себя чувствуете? Я чувствую себя хорошо, – сказал магнитофон.

– Я тоже, – ответила Номбеко, которая все схватывала на лету.

Под вечер того же дня она решила, что пора наведаться к Хольгеру-1. И, найдя его, спросила напрямик:

– Я слышала, ты республиканец?

Так и есть, признал Хольгер. Да и всем давно пора ими стать. Монархия – это катастрофа. Проблема только в том, что лично у него отчаянно плохо с идеями.

У республики тоже есть свои нюансы, взять хотя бы Южно-Африканскую, ответила Номбеко, но тем не менее. Она готова ему помочь.

Помочь номеру первому держаться подальше от бомбы, имела она в виду; впрочем, ее слова открывали простор для разных толкований.

– Как это любезно со стороны мисс Номбеко, – сказал он.

В соответствии с намеченным планом она поинтересовалась у Хольгера-1, какие именно республиканские идеи посетили его после того, как на его отца свалился король.

– Да не король! Ленин!

Хольгер-1 признался, что соображает не так шустро, как брат, но одна идея у него все-таки есть. Надо прилететь на вертолете, похитить короля у телохранителей, увезти в укромное место и заставить отречься от престола.

Номбеко взглянула на первого номера. Так вот до чего он додумался?

– Да. Что скажет мисс Номбеко?

Номбеко предпочла бы не говорить ничего, но все же заметила:

– Немного непроработанная идея, нет?

– В смысле?

Ну хотя бы: где он собирается взять вертолет, кто будет им управлять, откуда он похитит короля, куда его затем увезет и на каком основании предложит отречься от престола. Как минимум.

Хольгер-1 молчал, опустив глаза.

Номбеко еще раз убедилась: когда между братьями делили здравый смысл, второй номер не ушел обделенным. Но сообщать о своих догадках не стала.

– Дай мне подумать недельку-другую, и все устроится. А теперь я пойду поищу твоего брата. Для разнообразия.

– Спасибо огромное, мисс Номбеко, – сказал Хольгер-1. – Огромное спасибо!

Номбеко вернулась ко второму номеру и сообщила, что начала переговоры с его братом и теперь прикидывает, как бы переключить его мысли с ящика и его загадочного содержимого на что-нибудь еще. Надо как-то внушить ему, что смена строя будет тем ближе, чем сам он будет дальше от бомбы.

Хольгер-2 одобрительно кивнул. На его взгляд, все должно устроиться.

Глава 11

О том, как на какое-то время все устроилось

Сестренкам-китаянкам, отвечавшим за кухню на базе Пелиндаба, довольно быстро приелись кровяной пудинг, вареная колбаса и сухие хлебцы, и они занялись готовкой еды – для себя и всех остальных жильцов дома на Фредсгатан. Готовить они и правда умели, так что Хольгер-2 охотно финансировал их труд за счет сверхприбылей подушечного бизнеса.

Кроме того, номеру второму с подсказки Номбеко удалось перепоручить сбыт юной злюке, хотя поначалу переговоры буксовали. Только поняв, что ей предлагают незаконную езду на машине с чужими номерами, Селестина загорелась по-настоящему.

Конечно, имелось три мегатонны оснований не привлекать полицейского внимания к дому на Фредсгатан (пусть юная злюка об этом и не догадывалась). Номерные таблички на внешне ничем не примечательном грузовике изначально были краденые и никак не связывали его с Гнестой. Но тут еще несовершеннолетний водитель, не имеющий прав. Поэтому на случай, если ее тормознут, злюку проинструктировали не говорить ничего, даже как ее зовут.

Юная злюка сомневалась, что сможет смолчать при встрече с полицейскими. Слишком уж она их не любила.

Тогда Хольгер-2 предложил ей в подобной ситуации что-нибудь запеть – чтобы и полицию выбесить, и не проболтаться.

В итоге они договорились, что в случае задержания Селестина назовется Эдит Пиаф, включит дурочку (к чему, по мнению второго номера, у нее имелись природные данные) и запоет Non, je ne regrette rien. И больше ничего, пока не появится возможность воспользоваться телефоном, чтобы сделать звонок Хольгеру. В разговоре следует ограничиться той же музыкальной фразой, второй номер сам все поймет.

Продолжать он не стал, позволив юной злюке сделать вывод, что он тотчас бросится ей на выручку. Хотя рассчитывал перво-наперво сбагрить со склада бомбу, пока Селестина сидит под надежной охраной.

Юной злюке предложение понравилось.

– Какой кайф – постебаться над мусорами! Ненавижу этих фашистов, – заключила она и пообещала вызубрить французский классический текст назубок.

И столько было в ее глазах предвкушения, что Хольгеру-2 пришлось дополнительно подчеркнуть: попасться полиции – не самоцель. Наоборот, в числе задач дистрибьютора подушек – даже не пытаться угодить в КПЗ.

Юная злюка кивнула. Теперь уже не такая довольная.

Она поняла?

– Да поняла, блин. Все я поняла.

Примерно тогда же Номбеко удалось, причем с неожиданным успехом, всерьез отвлечь внимание Хольгера-1 от ящика на складе. Поначалу она думала отправить первого номера на курсы пилотов-вертолетчиков. Никакой опасности это не представляло: вероятность осуществления Хольгером его замысла была бесконечно мала.

От получения лицензии на управление вертолетом курсанта отделяло в среднем не меньше года учебы, а этого конкретного курсанта – не меньше четырех. Временной промежуток, более чем достаточный для Номбеко, второго номера и бомбы.

Но, углубившись в подробности, Номбеко выяснила, что номеру первому придется сдавать экзамены по бортовым системам, безопасности полета, пилотажу, маршрутизации, метеорологии, навигации, правилам эксплуатации воздушного судна и аэродинамике. И поняла: восьми предметов такому курсанту не потянуть. А сами курсы ему надоедят за пару месяцев, если его не выпрут раньше.

Номбеко стала думать дальше. Подключила к делу номера второго. День за днем оба изучали газетные объявления о вакансиях, прежде чем наткнулись на кое-что подходящее.

Оставалось произвести небольшую косметическую операцию. Или, как это называется в шведской юриспруденции, подделку документов. То есть сделать запредельно неквалифицированного брата второго номера другим человеком.

Номер второй писал, вырезал и вклеивал – под неизменным руководством Номбеко. Пока она, довольная, не взяла результат под мышку и не отправилась к Хольгеру-1.

– На случай, если хочешь получить работу, – сообщила она.

– Пф, – сказал номер первый.

Однако Номбеко имела в виду не работу вообще. И объяснила, что АО «Вертолетное такси» в Бромме ищет представителя для взаимодействия с клиентами и прочего в том же роде. Получив эту должность, первый номер смог бы и нужные связи завести, и узнать, как водят вертолет. Чтобы быть готовым, когда настанет момент.

Номбеко не верила ни единому собственному слову.

– Класс! – решил Хольгер-1.

Но как ему пробиться на это место – что думает мисс Номбеко?

А известно ли Хольгеру, что библиотека в Гнесте только что приобрела новый ксерокс, который делает копии в четыре цвета с любой бумаги?

И она показала ему готовенькие документы и превосходные рекомендации на имя Хольгера-1 (и в этом смысле одновременно на Хольгера-2). Для чего понадобилось немало повозиться и даже выдрать несколько страниц из публикаций Королевского технологического института. Но все вместе выглядело неплохо.

– Королевского? – скептически переспросил Хольгер-1.

Номбеко, воздержавшись от комментариев, продолжила:

– Вот это – диплом об окончании КТИ, его королевского инженерного факультета. Ты – инженер и знаешь кучу всего о всевозможных воздушных судах.

– Я?

– Это – справка о том, что ты четыре года проработал помощником авиадиспетчера в аэропорту Стуруп, близ Мальмё. А это – что ты четыре года работал диспетчером в «Такси Сконе».

– Но я не… – начал было Хольгер-1.

– Так что марш подавать заявление, – перебила его Номбеко. – Даже не раздумывай. Иди и подавай.

Он пошел и подал. И его в самом деле взяли на работу.

Хольгер был доволен. Он не похитил короля на вертолете и по-прежнему не имел ни летного удостоверения, ни воздушного судна, ни идеи. Но теперь он будет иметь дело с вертолетом (вернее, с тремя), время от времени слушать бесплатные лекции пилотов воздушных такси и – в точном соответствии с планом Номбеко – сохранит верность своей безумной мечте.

К тому же, приступив к работе, он перебрался в просторную однушку в Блаккеберге, откуда до Броммы, считай, рукой подать, – ну, двумя. Так что от бомбы не слишком одаренного братца Хольгера-2 удалось на некоторое обозримое время несколько отдалить. Оптимальным было бы отправить следом за ним его еще менее одаренную подружку, но та, охладев к проблемам энергетики (все известные формы энергии суть зло), вдруг увлеклась борьбой за женское равноправие. Оно, на ее взгляд, подразумевало, в частности, ее право водить грузовик, не имея водительских прав, и перетаскивать за один раз столько подушек, сколько не по силам ни одному мужчине. Поэтому она по-прежнему жила в доме под снос и ишачила за зарплату, а с любимым Хольгером виделась только урывками.

К вещам, которые постепенно налаживались, относилось и общее состояние американского гончара. Каждый новый ее визит, замечала Номбеко, напрягал американца все меньше. К тому же сама возможность поделиться хоть с кем-нибудь своими страхами перед всесильным ЦРУ приносила ему облегчение. Номбеко охотно шла ему навстречу: слушать гончара было ничуть не менее интересно, чем в свое время истории об африканских подвигах Табо. Согласно гончару, эта американская спецслужба присутствовала примерно везде. Да будет известно Номбеко, новые автоматизированные системы заказа такси, используемые по всей стране, разработаны в Сан-Франциско. Однако обзвон из телефона-автомата всех подряд компаний показал, что по крайней мере одна из них отказалась следовать в фарватере американской разведки: «Бурленге-Такси» до сих пор практикует прием заказов в ручном режиме.

– Это может пригодиться вам, мисс Номбеко, если надумаете куда-нибудь поехать.

Номбеко не знала, где расположен Бурленге относительно Гнесты, так что эта глупость, в отличие от многих других, сошла американцу с рук.

В общем, психика у вьетнамского дезертира-ветерана шалила, и ему вечно что-то мерещилось. Зато в том, что касалось создания прекрасных вещей из керамики или фарфора с глазурью всех оттенков цвета «желтый напалм», ему не было равных. Ими он и торговал на рынках в базарные дни. Всякий раз, когда ему нужны были деньги, он отправлялся на автобусе или «Бурленге-Такси» на очередной рынок. Никогда на поезде, поскольку всем известно: Шведские железные дороги давно спелись с ЦРУ. С собой он брал две тяжеленные сумки своей продукции. Уходила она за несколько часов, потому что цену он ставил бросовую. Если он еще и вызывал «Бурленге-Такси», то и вовсе нес убытки. За двести двадцать километров даром никто не повезет. В число вещей, доступных пониманию гончара, не входило ни соотношение дебета и кредита, ни масштаб собственного таланта.

• • •

Довольно скоро Номбеко уже говорила на сносном шведском с Хольгерами и Селестиной, на китайском диалекте у – с сестренками и по-английски – с американским гончаром. А книги в городской библиотеке Гнесты брала в таких количествах, что вскоре была вынуждена отказаться – от имени Селестины – от почетной должности главы Литературного объединения Гнесты (ЛОГ).

В основном она общалась со сравнительно нормальным Хольгером-2. Помогала ему вести подушечную бухгалтерию и предлагала эффективные решения касательно закупки, продажи и доставки. Номер второй был признателен за помощь, но лишь в начале лета 1988 года понял, что Номбеко умеет считать. Вернее – СЧИТАТЬ.

Это случилось ясным июньским утром. Когда Хольгер вошел на склад, Номбеко приветствовала его словами:

– Восемьдесят четыре тысячи четыреста восемьдесят.

– И тебе доброе утро, – ответил Хольгер. – Что ты сказала?

А дело было в том, что накануне Хольгер костерил покойного предпринимателя на чем свет стоит: тот погиб, не успев оформить, как полагается, передачу имущества. Например, объем подушечного запаса так и остался неизвестен.

И вот Номбеко протянула Хольгеру четыре листка бумаги. Пока он валялся в постели, она промерила склад шагами, рассчитала объем одной подушки и вычислила их точное количество.

Хольгер посмотрел на первый листок и ровным счетом ничего не понял. Номбеко ответила, что это неудивительно: на уравнение следует смотреть как на единое целое.

– Вот гляди, – сказала она и взяла следующий листок.

– Тень Е? – задал вопрос Хольгер-2 за неимением других.

– Да, я воспользовалась моментом, когда сюда заглянуло солнце, чтобы рассчитать объем склада.

И она взяла следующий листок.

– Что это за человечек? – задал Хольгер-2 вопрос – опять-таки за отсутствием иных.

– Это я, – сказала Номбеко. – Лицо малость беловатое, а в остальном, позволю себе заметить, похоже. С тех пор как инженер любезно выправил мне паспорт, свой рост я знаю. Осталось замерить тень по отношению к размерам чердака. Солнце в этой стране, слава богу, высоко не поднимается. Что бы я делала на экваторе – фиг его знает. Или в дождь.

Видя, что Хольгер по-прежнему не понимает, Номбеко предприняла следующий заход.

– Все очень просто, – начала она и собралась взять следующий листок, когда Хольгер ее перебил:

– А вот и нет. Ты учла подушки на ящике?

– Да. Все пятнадцать.

– А твою, у тебя в комнате?

– Забыла.

Глава 12

О любви на атомной бомбе и о дифференцированном ценообразовании

Жизнь Хольгера-2 и Номбеко складывалась непросто. Впрочем, в те дни трудно пришлось не им одним. Целые страны и телекомпании не знали, например, как относиться к концерту, объявленному на июнь 1988 года и приуроченному к семидесятилетию Нельсона Манделы. Мандела ведь был террористом и остался бы им, если бы мировые звезды одна за другой не решили иначе и не сообщили, что примут участие в концерте на лондонском стадионе «Уэмбли».

В результате многие все-таки одобрили это событие – но с оговорками. Говорят, например, будто компания Fox Television, транслируя концерт в записи, вырезала из речей и песен все, что могло показаться политикой, чтобы не раздражать компанию «Кока-Кола», скупившую все рекламное время трансляции.

Тем не менее концерт увидели шестьсот миллионов человек в шестидесяти семи странах. И только одна страна не проронила о нем ни звука.

ЮАР.

• • •

А несколько месяцев спустя на выборах в шведский риксдаг победили социал-демократы, так что Ингвар Карлссон сохранил власть.

Увы.

Не то чтобы Хольгер-2 и Номбеко придавали результатам выборов какой-то идеологический смысл, но то, что Карлссон остался сидеть, где сидел, делало бесполезной очередную попытку связаться с правительственной канцелярией. И бомба осталась лежать, где лежала.

Другим примечательным результатом состоявшихся выборов стало то, что несколько мест в риксдаге досталось новому политическому движению – Партии зеленых. А несколько менее значимым обстоятельством – то, что единственный голос, отданный за несуществующую партию «Снести все к черту!» только-только отметившей свое восемнадцатилетие жительницей Гнесты, так и не был засчитан.

17 ноября 1988 года исполнился год со дня, как Номбеко поселилась в доме под снос. В честь этого на складе ее ожидал сюрприз – торт на ящике с бомбой. Правда, сестричек, хоть они и прибыли с ней одновременно, на склад не пригласили. Там были только Номбеко и Хольгер – так решил он. И она тоже.

Какой он все-таки милый, Хольгер, подумала Номбеко и поцеловала его в щеку.

Повзрослевший Хольгер-2 ни о чем так не мечтал, как о собственном существовании во всей его полноте. Он хотел простой человеческой жизни – с женой и детьми, с достойной работой – любой, только не связанной с подушками. Или с королевской семьей.

Мама-папа-дети… господи! У него самого детства считай что и не было. В спальнях у одноклассников висели постеры с Бэтменом и группой Sweet, а у него – икона финского президента.

Но удастся ли ему когда-нибудь найти потенциальную маму возможных детей в гипотетической семье? Согласную на то, чтобы папа жил ради нее и детей, а не ради общества в целом? И поэтому готовую к тому, чтобы семья ютилась в доме под снос? Где первой детской игрой станут подушечные бои вокруг атомной бомбы?

Нет, об этом, конечно же, и речи идти не могло.

Единственным, что могло идти, было время.

Но с его ходом Хольгеру пришла мысль, вернее, смутное осознание, что Номбеко… в каком-то смысле ее тоже не существует. И с бомбой она повязана еще крепче его. К тому же она в общем и целом… прямо-таки восхитительная.

А теперь поцеловала его в щеку.

И номер второй решился. Мало того что это та самая девушка, с которой ему хочется быть больше всего на свете, она еще и единственная на свете, на которую он может рассчитывать. Если он не воспользуется шансом, значит, он его и не заслуживает.

– Послушай, Номбеко, – начал он.

– Да, милый Хольгер?

Милый? Значит, надежда есть!

– Если я… если я позволю себе пододвинуться чуть ближе…

– Да?

– То в дело вступят ножницы?

Номбеко ответила, что ножницы лежат в ящике кухонного стола и брать их оттуда никто не собирается. На самом деле, добавила она, ей давно уже хотелось, чтобы Хольгер сделал именно это – пододвинулся чуть ближе. Им обоим вот-вот исполнится двадцать восемь, и Номбеко призналась, что с мужчиной до сих пор не бывала. В Соуэто она была еще ребенком, а затем на одиннадцать лет оказалась заперта среди во всех отношениях отталкивающих мужчин запретной расы. Но то, что запрещалось там, к счастью, не запрещено тут. К тому же Номбеко давно отметила, что Хольгер – прямая противоположность своему брату. Так что если бы он захотел… то и она тоже.

У Хольгера аж дыхание перехватило. Что он – прямая противоположность брату, было лучшее, что он когда-либо слышал в свой адрес. Он ответил, что тоже не имеет никакого опыта… в этом смысле. Просто он… дело в том, что папа… Если Номбеко правда…

– Лучше замолчи и иди сюда, – сказала Номбеко.

Разумеется, человеку, которого не существует, больше всего подходит такой же несуществующий. Ведь Номбеко покинула лагерь беженцев в Упландс-Вэсбю всего через несколько дней после прибытия и как сквозь землю провалилась; год назад она была объявлена в розыск и с тех пор присутствовала в национальном реестре населения только в скобках. А получить вид на жительство попросту не успела.

Что до Хольгера, то он не существовал по-прежнему и для изменения этого статуса до сих пор ничего не предпринял. Все обстояло крайне сложно. А стало и того сложнее – с учетом его нынешнего интереса к Номбеко. Если власти начнут докапываться, кто он такой, и проверять его слова, они могут выйти и на Номбеко, и на бомбу. В обоих случаях Хольгер рисковал утратить семейное счастье, которого и обрести-то не успел.

На подобном фоне могло показаться странным, что Хольгер с Номбеко сразу решили: если у них будут дети, то и пусть будут. А если их не будет, будет очень жалко.

Номбеко мечтала о дочке, которой не придется начиная с пятилетнего возраста таскать бадьи с дерьмом и мама которой не живет на одном только растворителе, да и то недолго. Хольгеру было в этом смысле все равно, лишь бы ребенку не промывали мозги.

– Значит, девочка, которая может относиться к королю как ей угодно? – сказала Номбеко и придвинулась к своему Хольгеру на подушках, наваленных на ящик.

– Чей папа не существует и чья мама в розыске, – добавил Хольгер. – Неплохой жизненный старт.

Номбеко пододвинулась еще ближе.

– Повторим? – спросил Хольгер.

Было бы неплохо.

А ничего, что на ящике? Номбеко успокоила его, что от этого бомба не взорвется – вне зависимости от количества раз.

• • •

Кулинарное мастерство сестренок-китаянок и правда оказалось чем-то запредельным. Но китайский ресторанчик в гостиной на четвертом этаже не то чтобы ломился от публики. Хольгер-1 работал в Бромме. Селестина развозила подушки. Гончар-американец питался консервами, чтобы зря не рисковать (в чем состоял риск, знал он один). Иной раз и номер второй с Номбеко в поисках романтики отправлялись куда-нибудь в центр Гнесты.

Будь в китайском диалекте у выражение «метать бисер перед свиньями», оно бы приблизительно описывало мнение сестер относительно собственных усилий. К тому же денег за работу им не платили, что ничуть не приближало их к швейцарскому дядюшке.

И незадачливые сестрички решили открыть настоящий ресторан. В этой мысли их укрепило еще и то, что единственный китайский ресторанчик в Гнесте держал швед, для пущей убедительности нанявший на кухню двух уроженок Таиланда. Позволить тайкам готовить китайское – прямое нарушение закона, решили сестры и дали анонс в местной бесплатной газете, что на Фредсгатан открылся ресторан «Маленький Пекин».

– Гляди, что мы сделали, – похвастались они Хольгеру-2 и показали рекламу.

Придя в себя, номер второй объяснил: то, что они сделали, называется организация несогласованной хозяйственной деятельности в аварийном здании, проживать в котором они не имеют права, в стране, находиться в которой они также права не имеют. Заодно они собрались нарушить не менее восьми строжайших заповедей Госпотребнадзора.

Девушки вытаращились на него в изумлении. Какое властям дело, где и как люди готовят еду и кому ее продают?

– Добро пожаловать в Швецию, – сказал номер второй, хорошо знавший страну, которая его самого знать не желала.

К счастью, объявление было маленькое и к тому же на английском; единственным их посетителем в тот вечер стала заведующая муниципальным отделом устойчивого развития, причем пришла она не поужинать, а закрыть то, что едва успело открыться.

Разумеется, уже в арке ее встретил Хольгер-2 и успокоил, объяснив, что объявление дали хулиганы. В здании под снос, конечно же, никто никому никакой еды не продает, да и кто бы стал этим заниматься? Здесь складируют исключительно и только спальные подушки.

Кстати, не желает ли фру заведующая приобрести пару сотен подушек? Возможно, для отдела устойчивого развития это будет дороговато, допускал Хольгер, но поскольку продажи осуществляются оптовыми партиями, о меньшем количестве речи не идет.

Но нет, подушки заведующей оказались не нужны. Отдел устойчивого развития коммуны Гнеста гордится тем, что бдит на протяжении всего рабочего дня и, как можно заметить, по его окончании тоже. Тем не менее объяснение про подушки заведующую удовлетворило, и она отправилась восвояси.

На этот раз угроза миновала. Но Хольгер-2 и Номбеко понимали, что с сестричками пора что-то делать – их неудержимо манили новые горизонты.

– Мы ведь уже использовали отвлекающий маневр, – сказал номер второй, имея в виду как работу номера первого на вертолетном поприще, так и увлечение его подружки незаконным вождением грузовика с фальшивыми номерными знаками. – Может, еще разок попробовать?

– Дай-ка подумать, – попросила Номбеко.

• • •

На другой день она отправилась к гончару-американцу для очередной короткой беседы. В то утро ей пришлось выслушать доказательное утверждение о том, что все телефонные разговоры в Швеции записывает и анализирует американская разведслужба и что в ее штаб-квартире в штате Вирджиния этим занимается целый этаж сотрудников.

– Этажи у них там, похоже, немаленькие, – заметила Номбеко.

Пока гончар без складу и ладу развивал эту тему, мысли Номбеко сместились в направлении сестер-китаянок. Чем их занять вместо ресторана? Что еще они умеют?

Ну да, травить собак. Это они умеют, пожалуй, даже чересчур хорошо. Но в Гнесте и окрестностях такой талант вряд ли имеет бизнес-перспективы.

Остаются гуси эпохи Хань. А что? Прямо через дорогу – гончарная мастерская. Может, их свести вместе?

А это идея!

– Встреча завтра в три часа дня, – сообщила Номбеко, покуда гончар продолжал разглагольствовать насчет прослушки.

– Вы о чем? – спросил гончар.

– В три часа, – подтвердила Номбеко.

И строго в назначенное время она постучала в дверь нервного американца. С нею вместе были три южноафриканские китаянки.

– Кто там? – спросил гончар из-за двери.

– МОССАД, – ответила Номбеко.

С юмором у гончара обстояло неважно, но голос он узнал и дверь открыл.

До этого американец с китаянками практически не встречался, поскольку из соображений безопасности предпочитал их изысканным обедам и ужинам свои консервы. Ради облегчения контакта Номбеко сообщила гончару, что девушки принадлежат к одному из этнических меньшинств северовьетнамской провинции Каобанг, где они мирно выращивали опиумный мак, покуда их оттуда не выгнали гадкие янки.

– Я глубоко сожалею и сочувствую вам, – истово произнес гончар, похоже, приняв все за чистую монету.

Номбеко предоставила слово старшей сестре, и та рассказала, что они в свое время искусно производили керамику двухтысячелетней давности, но сейчас у них, во-первых, нет производственных мощностей, а во-вторых, их шеф-дизайнер, мама, осталась в Южной Африке.

– В Южной Африке? – переспросил гончар.

– Во Вьетнаме, – поспешила поправиться старшая.

Если мистер гончар допустит их в свою мастерскую и займется изготовлением предметов эпохи Хань, то девушки готовы его консультировать насчет внешнего вида изделий. К тому же они умеют так обрабатывать керамическую поверхность на последнем производственном этапе, что на выходе получается подлинный ханьский гусь. Ну, полуподлинный.

Что ж, это гончара устраивало. В отличие от отпускной цены. На взгляд гончара, тридцать девять крон было бы в самый раз, а китаянки скорее склонялись к тридцати девяти тысячам. Долларов.

Номбеко вмешиваться не хотелось. Но под конец она все-таки предложила:

– Может, сойдетесь примерно посередине?

Сотрудничество и правда оказалось удачным. Американец быстро усвоил, как должны выглядеть гуси, и к тому же так навострился делать вдобавок к гусям ханьских лошадок, что каждой для вящей аутентичности приходилось отбивать ухо.

Готовых гусей и лошадей девушки закапывали в землю позади гончарной мастерской и поливали куриным пометом и мочой, так что за три недели фигурки успевали состариться на две тысячи лет. Что же касается розничной цены, то решено было разделить товар на две категории. Первая, по тридцать девять крон, предназначалась для продажи на шведских ярмарках, а ко второй, по тридцать девять тысяч долларов, прилагался сертификат подлинности, искусно выполненный старшей из сестер, научившейся этому у мамы, которая, в свою очередь, училась у своего брата, мастера-виртуоза Чэна Тао.

Компромисс устроил всех. Продажи шли превосходно. Уже за первый месяц девушки вместе с гончаром нашли покупателей на девятнадцать статуэток. Восемнадцать разошлись на Чивикской ярмарке, а одна – с аукциона «Буковскис».

Но продавать фигурки через этот солидный стокгольмский аукционный дом было небезопасно: существовал риск угодить за решетку, а этот опыт у Номбеко и китаянок уже имелся. Так что они через Китайскую национальную федерацию в Стокгольме отыскали некоего садовника на пенсии. После тридцати лет в Швеции он собирался вернуться домой в Шэньчжэнь и согласился за десять процентов от цены выступить посредником при продаже артефакта. Ведь даже если старшая сестра не оплошала с сертификатом подлинности, оставался риск, что через год-другой правда выйдет наружу. С другой стороны, до Шэньчжэня длинная рука закона дотянется не скоро. К тому же там проживают одиннадцать миллионов человек – город мечты для любого китайца, имеющего причины опасаться шведской полиции.

Что до Номбеко, то она вела бухгалтерию неофициального предприятия и заседала в его еще менее официальном правлении.

– В общей сложности за первый отчетный месяц мы получили семьсот две кроны от ярмарочных продаж и двести семьдесят три тысячи минус комиссия от аукционных, – сообщила она. – За вычетом шестисот пятидесяти крон транспортных расходов на поездку в Чивик и обратно.

Инвестиции самого гончара за первый месяц принесли ему только пятьдесят две кроны прибыли. Даже он понял, что одно из направлений сбыта явно рентабельнее другого. А впрочем, слишком часто обращаться в «Буковскис» не стоило. Если очередной ханьский гусь всплывет, едва предыдущий ушел с молотка, у аукционного дома могут появиться подозрения, несмотря на отменное качество сертификата подлинности. Значит, раз в год и не чаще. И только если удастся найти очередное убывающее на родину подставное лицо.

На прибыль за первый месяц американец с китаянками приобрели приличный подержанный «фольксваген»-минивэн и подняли ярмарочную цену до девяноста девяти крон: на большее у гончара не хватило духу. Зато он вложил в совместное предприятие свою сайгонскую коллекцию цвета «желтый напалм», так что теперь девушки и гончар зарабатывали от своих трудов в общей сложности десять тысяч крон в месяц и ждали, когда на «Буковскис» снова откроется окно возможностей. Этого им более чем хватало. Жили они скромно.

Глава 13

О счастливом воссоединении семейства и о прозвище, ставшем профессией

До смерти одного из обитателей дома 5 про Фредсгатан еще оставалось некоторое время.

Хольгеру-1 нравилась его работа в АО «Вертолетное такси». Он мастерски отвечал на звонки и варил кофе. Вдобавок время от времени его брали в тренировочный полет на один из трех вертолетов, и каждый раз он воображал, что делает очередной шаг на пути к похищению короля.

Тем временем его юная подруга-злюка раскатывала по Швеции в машине с фальшивыми номерными знаками и тешила себя надеждой, что однажды ее наконец тормознет дорожная полиция.

Три сестрички-китаянки и американец ездили с ярмарки на ярмарку и торговали древними статуэтками по девяносто девять крон за штуку. Поначалу Номбеко ездила вместе с ними, чтобы приглядывать за делом, но, видя, что оно наладилось, стала все чаще оставаться дома. Помимо ярмарочной торговли, примерно раз в год на голову «Буковскис» обрушивался очередной ханьский гусь – и всякий раз с легкостью уходил с молотка.

Китаянки планировали набить микроавтобус керамикой и отправиться к дяде в Швейцарию, как только накопят немного денег. Или много. Правда, особой спешки теперь уже не было. К тому же и в этой стране, как ее там, им жилось неплохо – и привольно, и прибыльно.

Гончар работал с ними вместе, и невротические приступы случались с ним лишь изредка, от случая к случаю. Так, ежемесячно он устраивал обход мастерской в поисках «жучков». Но так и не нашел. Ни единого. Ни разу. Что выглядело в высшей степени подозрительно!

На парламентских выборах 1991 года партия «Снести все к черту!» получила очередной недействительный голос. Тем больше их досталось Умеренной коалиционной партии. В Швеции сменился премьер-министр, так что у Хольгера-2 появились основания набрать номер нового премьера и предложить ему то, что ему наверняка не понравится, но от чего не получится отказаться. Но, увы, шанса принять или отвергнуть предложение премьеру Бильдту так и не представилось, поскольку взгляды его референта на то, кого стоит соединять с шефом, а кого нет, оказались такими же, как у его предшественницы. Хольгер предпринял попытку переговорить с тем же королем, что и четыре года назад, но тот же самый гофсекретарь ответил ему теми же самыми словами. Разве что еще надменнее, чем в прошлый раз.

Убеждение второго номера, что бомбу можно передать только премьер-министру и больше никому, разве что королю, буде тот им встретится, Номбеко в принципе разделяла.

Но по прошествии почти четырех лет и после смены правительства она поняла: чтобы подобраться к шведскому премьеру достаточно близко и не вызвать объявления общей тревоги, надо быть кем-то. Оптимально – президентом какой-нибудь страны, на худой конец – главой предприятия, на котором занято тридцать-сорок тысяч человек.

Или артистом. В тот же год, чуть раньше, девушка по имени Карола спела про то, как ее унес ураган, и выиграла песенный конкурс, который транслировали по всему миру. Встречалась ли она после этого с премьер-министром, Номбеко не знала, но он, по крайней мере, послал ей телеграмму.

Или звездой спорта. Бьорн Борг в свое время мог рассчитывать на аудиенцию, когда хотел.

Главное – быть кем-то. Но Хольгер-2 был никем, а Номбеко находилась в стране незаконно.

Зато она уже четыре года не сидела за контуром под напряжением. И хотела, чтобы так продолжалось и дальше. И поэтому готова была смириться с тем, что бомба лежит там, где лежит, раз уж это неизбежно, благо оставалась возможность каждую неделю поглощать очередную полку книг из местной библиотеки.

Тем временем Хольгер-2 расширил импорт, включив в него такие статьи, как полотенца и гостиничное мыло.

Подушки, полотенца и мыло – не об этом он грезил в юности, мечтая, как вырвется из-под власти папы Ингмара. Но что поделать.

• • •

В начале 1993 года довольны были как Белый дом, так и Кремль. Супердержавы – США и Россия – предприняли очередной шаг по установлению взаимного контроля над ядерным арсеналом. Мало того, они подписали договор СНВ-II, открывавший путь к дальнейшему разоружению.

Джордж Буш и Борис Ельцин решили, что теперь жить на земле станет куда безопаснее.

Ни тот ни другой не бывали в Гнесте.

Тем же летом бизнес-возможности китаянок сильно пошатнулись. Началось все с того, что некий арт-дилер из Сёдерчёпинга обнаружил, что подлинные гуси ханьского периода свободно продаются на ярмарках по всей стране. Закупив дюжину гусей, он явился с ними в «Буковскис» в Стокгольме. И хотел получить за каждого по двести двадцать пять тысяч крон, а взамен получил наручники и место в КПЗ. В подлинность дюжины ханьских гусей плюс к пяти уже проданным аукционным домом за столько же лет никто не поверил.

О попытке мошенничества написали в газетах, те попались на глаза Номбеко, и она немедленно запретила сестричкам приближаться к «Буковскис» – с очередной фальшивкой или без.

– Но почему? – спросила младшая сестра, начисто лишенная чувства опасности.

Номбеко ответила, что если человек сам этого до сих пор не понимает, то объяснять ему бесполезно. Но запрета это не отменяет.

Сестры поняли: бизнес пора заканчивать. Денег они уже поднакопили, а больше с ценовой политикой американца-гончара вряд ли накопят.

Так что они загрузили в микроавтобус двести шестьдесят новеньких керамических древностей, обнялись на прощание с Номбеко и отбыли в направлении Швейцарии, дядюшки Чэна Тао и его антикварной лавки. Гусей предполагалось продавать по сорок девять тысяч долларов штука, лошадей – по семьдесят девять тысяч. Прочие изделия вышли настолько неудачными, что могли считаться уникальными и на этом основании получить ценники от ста шестидесяти до трехсот тысяч долларов. Что до американского гончара, то он возобновил разъезды по ярмаркам, где продавал свои экземпляры по тридцать девять крон. Радуясь, что больше не нужно проводить компромиссную ценовую политику.

В своем напутственном слове Номбеко сказала, что предложенные сестричками цены кажутся ей вполне разумными, ведь вещи такие древние и красивые, особенно на неискушенный взгляд. Но на случай, если швейцарцы окажутся не такими легковерными, как шведы, посоветовала китаянкам быть аккуратнее с сертификатами подлинности.

Тут, заверила старшая сестра, Номбеко может не беспокоиться. У дяди есть свои недостатки, но по части изготовления сертификатов подлинности равных ему нет. Он, правда, отсидел как-то четыре года в Англии, но виноват в этом один лондонский растяпа, который притащил такой затрапезный подлинник сертификата подлинности, что дядин рядом с ним выглядел чересчур новеньким. Этот лопух даже отсидел три месяца под арестом, пока Скотленд-Ярд не выяснил, что фальсификат, в отличие от подлинника, не фальсифицирован.

Для Чэна Тао это стало уроком. С тех пор он избегает совершенства в работе. Примерно как сестренки-китаянки, придумавшие отбить ханьским лошадкам ухо, чтобы набить им цену. Так что все получится, заверили они.

– В Англии? – переспросила Номбеко, в основном потому, что не была уверена, что сестрички понимают разницу между Великобританией и Швейцарией.

Нет, Англия осталась в прошлом. В тюрьме дядя сидел в одной камере со швейцарцем – брачным аферистом, – который оказался таким мастером своего дела, что получил в два раза больший срок, чем дядя Чэн. Вследствие чего временно не нуждался в документах, удостоверяющих личность, и легко мог одолжить их дяде, причем даже без его просьбы. Дядя вообще не имел привычки спрашивать, когда брал вещи взаймы. В день освобождения у ворот его встретили полицейские. Они собирались препроводить его в Либерию, поскольку в последний раз дядя явился оттуда. Но китаец оказался не африканцем, а швейцарцем, так что его выслали в Базель. Или это был Берн? А может, Бонн. А то и Берлин. Но что в Швейцарию, это точно.

– Прощай, милая Номбеко, – сказали сестрички на коса, который местами еще помнили.

– 祝你好运! – крикнула Номбеко вслед удаляющемуся «фольксвагену». – Удачи!

Провожая сестричек-китаянок, она за несколько секунд прикинула статистическую вероятность того, что три незаконные китайские беженки, путающие Базель с Берлином, смогут проехать через всю Европу на незастрахованном микроавтобусе, найти Швейцарию, въехать в страну и найти там своего дядюшку. Так, чтобы никто их не заметил.

Поскольку больше Номбеко с сестричками не встречалась, то так и не узнала, что они решили ехать напрямик через Европу, пока не наткнутся на искомую страну. Другого пути, помимо прямого, для них не существовало, поскольку кто же разберет, что написано на указателях поворота по обеим сторонам дороги? Не узнала Номбеко и того, что туристического вида «фольксваген»-минивэн со шведскими номерами легко преодолел все границы, включая австро-швейцарскую. И того, что, едва оказавшись в Швейцарии, сестрички отправились в ближайший китайский ресторан, чтобы спросить у хозяина, не знает ли он, часом, господина Чэна Тао. Тот его, разумеется, не знал, однако знал кое-кого, кто мог знать того, кто, возможно, знает кого-то, кто говорил, что в гостинице его брата останавливался господин с похожим именем. Так что сестрички обрели-таки своего дядю в одном из пригородов Базеля. И семейство счастливо воссоединилось.

Но ничего из этого Номбеко, как уже сказано, так и не узнала.

• • •

Все прочие обитатели дома 5 по Фредсгатан покуда были живы. Хольгера-2 и Номбеко все больше тянуло друг к другу. Последняя чувствовала, что ей хорошо только рядом с ее Хольгером, который в свою очередь ощущал безграничную гордость, едва она открывала рот. Его Номбеко была самой умной из всех, кого он знал. И самой красивой.

Они по-прежнему не оставляли благородных усилий произвести на свет среди подушек на складе совместное дитя. Несмотря на все сложности, которые вызвало бы его появление, оба страшно переживали, что этого никак не происходит. Обоим казалось, что они попали в некую временную петлю и что рождение малыша позволило бы им из нее вырваться.

Постепенно они пришли к мысли, что во всем виновата бомба. Главное – сбыть ее с рук, тогда рождение ребенка станет лишь делом времени. Умом оба понимали, что связь между ребенком и бомбой – не такая прямая, но эмоции все чаще брали верх над здравым смыслом. Например, раз в неделю они переносили эротическую активность в гончарную мастерскую. Новое место – новые возможности. Или нет.

Двадцать восемь необработанных алмазов все еще хранились в подкладке куртки Номбеко, которую она давно не носила. После предпринятой несколько лет назад неудачной попытки реализовать один из них рисковать самой и подставлять других ей как-то расхотелось. Но теперь она задумалась об этом снова. Если у них с Хольгером будет куча денег, может, удастся найти подход к труднодоступному премьер-министру? Жалко, что в Швеции так плохо с коррупцией. Взятка многое бы решила!

Хольгер задумчиво кивнул. В целом мысль ему нравилась. Он тотчас решил попробовать, нашел телефон Умеренной коалиционной партии, позвонил, представился Хольгером и сказал, что хотел бы пожертвовать партии два миллиона крон, при условии встречи с ее лидером (он же премьер-министр) с глазу на глаз.

В партийной штаб-квартире предложение вызвало неподдельный интерес. Встречу с Карлом Бильдтом, разумеется, можно устроить, если господин Хольгер сообщит, кто он такой и чем занимается, и назовет свое полное имя и адрес.

– Я предпочел бы сохранить анонимность, – начал было Хольгер и услышал в ответ, что он, разумеется, вправе так поступить, однако существуют определенные требования безопасности и их приходится соблюдать, особенно если речь идет о партийном лидере, тем более возглавляющем правительство.

Хольгер сообразил, что может выдать себя за брата, назвать адрес в Блаккеберге и место работы в АО «Вертолетное такси» в Бромме.

– А если я все это вам сообщу, мне гарантируют встречу с премьер-министром? – спросил он.

Этого штаб-квартира обещать не могла, но заверила, что сделает все возможное.

– То есть сначала я пожертвую партии два миллиона, а потом, возможно, с ним встречусь?

Как-то так. Господин Хольгер все правильно понимает.

Однако господин Хольгер не понимал. Разочарованный тем, какое это охренеть сложное дело – поговорить с простым премьер-министром, – он предложил умеренным разводить на деньги других дурачков, пожелал им максимального провала на предстоящих выборах и положил трубку.

Номбеко тем временем размышляла. Ведь премьер-министр не сидит в своей правительственной канцелярии сутками напролет до самой отставки. Он встречается с разными людьми. От глав иностранных государств до собственных сотрудников. Иногда бывает на телевидении. Общается с журналистами налево и направо. В основном направо.

Вряд ли у Хольгера или Номбеко есть шанс возглавить иностранное государство. Скорее удастся найти работу в канцелярии правительства или поблизости, хоть и это будет непросто. Для начала номер второй мог бы поступить в университет. Дело за малым – сдать вступительные экзамены. Дальше он мог бы под именем брата изучать что угодно, лишь бы это помогло подобраться к премьер-министру. Подушечный бизнес им больше не понадобится – стоит только обналичить содержимое куртки Номбеко.

Номера второго идея зацепила. Политология? Экономика? Это займет не один год. И может в результате ничего не дать. Но альтернативой было сидеть на месте до скончания времен или по крайней мере до того момента, пока номер первый не поймет, что он никогда не научится пилотировать вертолет, или пока юной злюке не надоест ждать, чтобы ее наконец задержала полиция. Если прежде что-нибудь не учудит чокнутый американец.

К тому же мысль о высшем образовании манила второго номера давно.

Номбеко радостно обняла своего Хольгера: наконец у них появилось хоть что-то похожее на план. Раз уж не задалось с ребенком.

Оставалось найти надежный способ реализовать алмазы.

• • •

Покуда Номбеко раздумывала, как, где и к какому скупщику алмазов ей лучше подкатить, ноги сами привели ее к ответу на вопрос. Случилось это на тротуаре перед Гнестинской городской библиотекой.

На самом деле его звали Антонио Суарес, он был родом из Чили и бежал в Швецию с родителями после путча 1973 года. Но по имени его здесь мало кто знал. Называли его попросту Ювелиром, хотя занимался он всем чем угодно, кроме этого. Правда, когда-то он работал продавцом в единственной в Гнесте ювелирной лавке и устроил так, что лавочку обчистил его родной брат.

Налет прошел без сучка без задоринки, но назавтра брат с размахом отпраздновал успех, после чего сел за руль сильно пьяным и был остановлен полицейским патрулем, поскольку машина не только крепко превысила скорость, но и рыскала с полосы на полосу.

Брат, будучи натурой романтической, для начала отметил, какая у инспекторши полиции красивая грудь, за что схлопотал в рыло. И немедленно влюбился: ничто так не украшает женщину, как готовность к отпору. Он отложил алкотестер, в который его попросила подуть оскорбленная инспекторша, достал из кармана кольцо с бриллиантом ценой в двести тысяч крон и попросил ее руки.

Взамен согласия, на которое он так рассчитывал, ему достались наручники и бесплатная поездка до ближайшего полицейского участка.

Слово за слово, и брат любителя быстрой езды тоже загремел в кутузку. Хотя отрицал все вчистую.

– В жизни не видел этого человека, – заявил он прокурору в городском суде Катринехольма.

– Но это ваш брат? – уточнил прокурор.

– Да, но я в жизни его не видел.

Однако у прокурора были козыри в рукаве. В том числе совместные фотографии братьев, начиная с раннего детства. Дело осложнялось тем, что оба были зарегистрированы по одному адресу, а большая часть награбленного обнаружилась в их общем шкафу. К тому же против братьев свидетельствовали их честные родители.

Будущий Ювелир отправился вместе с братом на четыре года в исправительное заведение Халль. Потом брат улетел обратно в Чили, а Ювелир пробавлялся продажей дешевой бижутерии из Боливии. Он планировал откладывать денежки, пока не накопится миллион, а потом перебраться в Таиланд на заслуженный отдых. С Номбеко он был знаком по ярмаркам. Не то чтобы они плотно общались, но при встрече кивали друг другу.

Увы, публике на шведских ярмарках никогда особо не нравились серебряные сердечки из боливийской пластмассы. После двух лет трудов Ювелир впал в депрессию, решив, что кругом сплошное дерьмо (в чем отчасти был прав). Из намеченного миллиона он накопил сто двадцать пять тысяч – на большее его не хватило. И однажды субботним днем, пребывая в крайне депрессивном состоянии, он махнул на ипподром Сульвалла и на все свои денежки сделал самую большую за неделю ставку на бегах по системе V75 – с тем расчетом, чтобы все проиграть, лечь на скамейку в парке Хюмлегорден и умереть.

Но случилось так, что лошадь за лошадью проходили дистанцию именно так, как надо (чего за ними сроду не водилось), и по окончании заездов единственный победитель, угадавший все семь результатов, стал обладателем тридцати шести миллионов шестисот тысяч крон, двести тысяч из которых получил непосредственно на руки.

И Ювелир, вместо того, чтобы умирать на скамейке в Хюмлегордене, решил пойти в ресторан «Опера» и напиться.

Это ему более чем удалось. На другой день он проснулся пополудни в сьюте отеля «Хилтон» возле Слюссена, голый, не считая трусов и носков. Трусы наводили на мысль, что ночь он провел не так весело, как к тому располагала ситуация, но наверняка сказать он не мог, поскольку ничего не помнил.

Он заказал завтрак в номер. И за омлетом с шампанским стал размышлять, что ему дальше делать со своей жизнью. Мысли насчет Таиланда он отбросил. Нет, он останется в Швеции и начнет собственное дело.

Ювелиру надо стать ювелиром.

Из чистого ехидства он приобрел помещение в Гнесте стена к стене с тем, в котором начинал продавцом, а закончил одновременно жертвой и соучастником ограбления. А поскольку Гнеста – всего лишь Гнеста, где и одного ювелирного магазина многовато, то не прошло и полугода, как Ювелир разорил своего бывшего босса. Кстати, это был тот самый тип, который пригрозил вызвать полицию, когда его в свое время навестила Номбеко.

И вот однажды в мае 1994 года по пути на работу Ювелир столкнулся перед библиотекой с темнокожей женщиной. Где он ее раньше видел?

– Ювелир! – окликнула Номбеко. – Давно не виделись! Как поживаешь?

Точно, это она. Та, что тусовалась с чокнутым американцем и тремя бестолковыми китаянками.

– Спасибо, неплохо, – отвечал он. – Вот, перешел с серебряных сердечек из боливийской пластмассы на, так сказать, стоящие вещи. У меня теперь ювелирная лавка.

Поразительно, подумала Номбеко. Нежданно-негаданно у нее появился знакомый в шведских ювелирных кругах. С заведомо маневренной совестью. А то и вовсе без таковой.

– Потрясающе, – сказала она. – Так вы у нас теперь господин ювелир. Не заинтересовало бы вас одно дельце? У меня тут завалялась пара-тройка необработанных алмазов, и я бы с удовольствием обменяла их на деньги.

Пути Господа нашего воистину неисповедимы, подумал Ювелир. Молиться ему он, конечно, всегда молился, но ответа сподабливался редко. А тут еще это злополучное ограбление – вряд ли оно улучшило его репутацию в глазах Всевышнего. Но тут Господь возьми да и отсыпь от щедрот.

– Необработанные алмазы меня интересуют в высшей степени, фрекен… Номбеко, правильно?

До сих пор дела шли совсем не так, как он рассчитывал. Но на этот раз Ювелир может себе позволить, чтобы его ограбили еще раз.

Спустя три месяца все тридцать восемь алмазов были оценены и проданы. Взамен Номбеко и Хольгер получили полный рюкзак денег. Девятнадцать миллионов шестьсот тысяч крон – на пятнадцать процентов меньше, конечно, чем дала бы чуть более официальная сделка. Но, как сказал Хольгер: «19,6 миллиона – это все же 19,6 миллиона».

Он только что подал заявление на сдачу осенних вступительных экзаменов. Светило солнце, и пели птицы.

Часть четвертая

Жизнь и не должна быть простой, лишь бы пустой не была.

Лизе Мейтнер

Глава 14

Об одном непрошеном визите и об одной внезапной смерти

Весной 1994 года ЮАР стала первой и на тот момент единственной страной мира, которая сперва разработала собственное ядерное оружие, а потом от него отказалась. Она приняла абсолютно добровольное решение свернуть атомную программу прежде, чем белое меньшинство вынужденно уступило власть чернокожим. Процесс продолжался не один год под наблюдением МАГАТЭ – межправительственной организации, которая по его завершении подтвердила: ни одной из шести южноафриканских бомб более не существует.

Зато седьмая, никогда не существовавшая, существовала по-прежнему. И более того, уже приготовилась вступить в игру.

Началось с того, что юной злюке в конце концов надоело, что полиция никак ее не задерживает. Чем они там вообще у себя занимаются? Она превышает скорость, пересекает двойную сплошную и гудит клаксоном на старушек, переходящих улицу по зебре. Но год шел за годом, и хоть бы один постовой проявил к ней интерес. В стране тысячи ментов, которым давно пора провалиться к чертовой матери, а Селестине не выпало ни единого шанса им об этом сообщить.

Надежда когда-нибудь все-таки спеть Non, je ne regrette rien все еще грела ей душу и не позволяла бросить работу: должно же наконец случиться хоть что-то прежде, чем тебя засосет трясина истеблишмента! Хольгер-2 на днях вообще предложил ей получить настоящие права на управление грузовиком. Но это же будет полный облом!

Вконец расстроенная, она кинулась в Бромму к Хольгеру-1 и сказала, что им пора отметиться.

– Отметиться? – не понял Хольгер.

– Заварить кашу.

– И что ты предлагаешь?

Четких идей у юной злюки не было. Но она отправилась в ближайший магазин и купила номер буржуазной говногазетенки «Дагенс нюхетер», которая только и знает, что облизывать режим. Срань господня!

И стала ее листать. Листала-листала, нашла там много всякого, что подогрело ее злость выше обычного градуса, но маленькая заметка на странице семнадцать взбесила ее по-настоящему.

– Вот! – заявила она. – Вот этого мы точно не потерпим!

В заметке сообщалось, что назавтра сравнительно недавно созданная партия «Шведские демократы» намерена провести митинг на площади Сергеля в Стокгольме. На выборах в риксдаг всего три года назад они получили 0,09 процента голосов, что, на взгляд юной злюки, было адски много. Партия, объяснила она своему бойфренду, состоит из латентных расистов, возглавляет ее бывший нацист, и все они повернуты на королевском семействе!

На митинг «Шведских демократов», по мнению юной злюки, необходимо было ответить контрмитингом!

Последний тезис – насчет отношения к королю и королеве – воспламенил и Хольгера-1. Было бы славно спустя столько лет повлиять наконец на общественное мнение в духе папы Ингмара!

– Завтра у меня, кстати, выходной, – сказал он. – Поехали домой в Гнесту и подготовимся.

Номбеко застала Хольгера-1 и юную злюку за написанием плакатов. Они гласили: «„Шведские демократы“, вон из Швеции!», «Долой королевское семейство!», «Короля – на Луну!» и «„Шведские демократы“ – придурки!».

Номбеко, кое-что читавшая про эту партию, понимающе кивнула. Нацистское прошлое еще не помешало карьере ни одного политика. Таковое имелось чуть не у каждого южноафриканского премьер-министра второй половины XX века. Да, на последних выборах «Шведские демократы» набрали лишь десятые доли процента, но их риторика строится на запугивании, а у страха, на взгляд Номбеко, перспективы есть и были всегда.

Поэтому лозунг «„Шведские демократы“ – придурки!» Номбеко не поддержала. Если нацист избегает называться нацистом, он не так глуп.

В ответ юная злюка произнесла целую речь насчет того, что Номбеко и сама, видимо, нацистка.

Покинув плакатчиков, Номбеко поспешила к номеру второму – предупредить, что возможны проблемы, поскольку его бедовый братец со своей подружкой намыливаются в Стокгольм устраивать беспорядки.

– Нет мира под оливами, – вздохнул Хольгер-2, еще не ведая масштабов предстоящего бедствия.

• • •

Главным оратором на митинге «Шведских демократов» был сам лидер партии. Он стоял на самодельном помосте с микрофоном в руке и говорил о шведских ценностях и об угрозах таковым. В частности, требовал остановить иммиграцию и вернуть смертную казнь, которую в Швеции не практиковали аж с 1910 года.

Вокруг стояло человек пятьдесят сочувствующих и аплодирующих. А сразу позади них – разгневанная девица со своим бойфрендом и свернутыми до поры плакатами. Оба планировали ворваться со своим контрмитингом сразу, как только партийный лидер закончит говорить, – иначе их никто не расслышит.

Но во время его выступления Селестина, помимо бешенства, ощутила еще и позыв по-маленькому. Она шепнула Хольгеру на ухо, что отлучится в Культурхюсет, это рядом, и сию же минуту вернется.

– И уж тут они получат по полной программе, – сказала она и чмокнула своего Хольгера в щеку.

На беду, почти сразу после этого партийный лидер исчерпал свою повестку. Публика начала потихоньку рассасываться. Хольгер-1 понял, что действовать придется в одиночку, разорвал упаковочную бумагу и развернул первый плакат: «„Шведские демократы“ – придурки!» Лучше было бы «Короля – на Луну!», подумал он, но и этот сойдет. Тем более что Селестине этот нравился больше остальных.

Не прошло и пары секунд, как плакат заметили два молодых шведских демократа. И он их не обрадовал.

Оба резво, несмотря на получаемое пособие по инвалидности, подбежали к Хольгеру, вырвали плакат у него из рук и попытались порвать в клочья. Это им не удалось, и тогда один из них вцепился в плакат зубами, в некотором роде подтверждая его актуальность.

Когда и с этим не вышло, его товарищ принялся колотить Хольгера плакатом по голове, покуда тот не разломился пополам. Затем оба повалили беднягу на землю, наскочили на него в своих черных берцах и продолжали прыгать, пока не устали. Сильно истоптанный Хольгер не мог подняться, зато сумел-таки простонать своим мучителям: Vive la République! – и те возбудились снова. Не то чтобы они разобрали, что именно он сказал, но рассудили: раз вякает, значит, желает добавки.

Покончив с экзекуцией номер два, они решили, что негоже оставлять тело жертвы на виду, схватили Хольгера за волосы и за руку и проволокли по всей площади до вестибюля метро. Там они швырнули его на пол возле контролера и напоследок устроили экзекуцию номер три, пнув Хольгера еще пару раз и потребовав, чтобы он, который уже и не шевелился, немедленно уполз в метро и больше не вздумал высовывать рыла на поверхность земли.

– Vive la République! – прошептал истоптанный, но доблестный Хольгер в лицо мучителям, на что те ответили: «Понаехали, гады!» – и удалились.

Подняться Хольгеру помог репортер Шведского телевидения, который вместе со своей операторшей как раз записывал сюжет о маргинальной правоэкстремистской партии, поймавшей в паруса ветер времени.

Репортер спросил жертву нападения, кто он и какую организацию представляет. Растерзанный и растерянный Хольгер сказал, что он Хольгер Квист из Блаккеберга и представляет всех граждан этой страны, стенающих под игом монархии.

– Так вы республиканец? – спросил репортер.

– Vive la République! – произнес Хольгер в третий раз за четыре минуты.

Юная злюка, сделав свои дела, вышла из здания Культурхюсет, но не нашла своего Хольгера, зато увидела скопление людей в вестибюле метро. Она протиснулась вперед, отпихнула телевизионщика и повлекла своего бойфренда под землю – на электричку до Гнесты.

Тут бы история и закончилась, не отсними телеоператорша нападение на Хольгера, все целиком, начиная с безуспешной попытки одного из нападающих порвать зубами плакат. В нужный момент она к тому же сумела заснять крупным планом страдальческое лицо Хольгера, еле шепчущего свое Vive… la… République в лицо здоровым, как лоси, шведским демократам, получающим пенсию по инвалидности.

В урезанной версии избиение заняло тридцать секунд и вместе с коротким интервью появилось тем же вечером в новостной программе. Благодаря исключительному драматизму этих тридцати секунд телеканал за двадцать шесть часов сумел продать права на показ репортажа в тридцать три страны. Вскоре избиение Хольгера-1 увидело больше миллиарда человек по всему миру.

• • •

Наутро Хольгер проснулся оттого, что у него все болело. Но кости вроде были целы, и он решил, несмотря ни на что, отправиться на работу. С утра два из трех вертолетов выходили в рейс, а значит, потребуется оформлять кучу бумаг.

Он явился с десятиминутным опозданием, и его начальник – он же один из пилотов – велел ему немедленно возвращаться домой.

– Я тебя видел вчера по телевизору, как ты еще стоять умудряешься после всего этого? Домой и отдыхать, бери выходной, черт тебя дери, – сказал начальник и поднял один из «Робинсонов-66» курсом на Карлстад.

– Ты с такой рожей нам всех клиентов распугаешь, обалдуй несчастный, – сказал другой пилот и поднял другой «Робинсон» курсом на Гётеборг.

А Хольгер остался на полосе – наедине с третьим, оставшимся без пилота «Сикорски-76».

Заставить себя ехать домой он не мог. Вместо этого доковылял до кухни, налил себе утренний кофе и вернулся за письменный стол. Он сам не понимал, что с ним творится. С одной стороны, из него сделали отбивную. С другой – вчерашний репортаж имел оглушительный успех! Что, если республиканское движение поднимется теперь по всей Европе?

Он понимал: вряд ли остался достойный упоминания телеканал, не показавший эпизод, в котором его бьют. А побили его как следует. И репортаж вышел отличный. Хольгер невольно гордился собой.

И тут в кабинет вошел человек. Без предварительного звонка.

Посетитель посмотрел на Хольгера, который сразу почувствовал: это тот человек и та ситуация, без которых лучше бы обойтись. Но проскользнуть мимо посетителя возможности не было, а в его взгляде читалась такая решимость, что Хольгер остался сидеть.

– Чем могу служить? – встревоженно спросил он.

– Разрешите представиться, – отвечал незнакомец по-английски. – Как меня зовут, не твое дело, и я представляю спецслужбу, название которой тебе незачем знать. Но когда крадут мои вещи, меня это злит. А когда у меня крадут атомную бомбу, это злит меня еще больше. Причем злость во мне копится уже давно. Так что я страшно зол.

Хольгер Квист не понял ровным счетом ничего – ощущение не то чтобы непривычное, однако и не сказать чтобы приятное. Обладатель решительного взгляда (и столь же решительного голоса) извлек из портфеля две увеличенные фотографии и положил на стол перед Хольгером. На одной Хольгер-2 стоял на погрузочной площадке, на другой он же вместе с каким-то мужчиной поднимал на вилочном погрузчике в кузов здоровенный ящик. Тот самый. Фотографии были датированы 17 ноября 1987 года.

– Это ты, – сказал агент и ткнул пальцем в фото Хольгера-2. – А это – мое, – добавил он, ткнув пальцем в ящик.

• • •

Семь долгих лет переживал моссадовец А пропажу ядерного боезаряда. И столько же времени пытался его отыскать. Он сразу же начал отрабатывать две параллельные линии поисков. Первая – вычислить вора в надежде, что он и покража все еще находятся в одном и том же месте. Вторая – держать руку на пульсе и не прозевать, если вдруг в Западной Европе или в мире кто-то захочет продать атомную бомбу. И выйти на нее – не через вора, так через сбытчика.

Для начала А отправился из Йоханнесбурга в Стокгольм и отсмотрел все записи видеонаблюдения в израильском посольстве. Камера у ворот отчетливо зафиксировала Номбеко Майеки, получавшую свою посылку у охранника.

Может, это какая-то путаница? Да нет, зачем бы ей тогда приезжать к посольству на грузовике? Десять килограммов антилопьего мяса уместятся и на велосипедном багажнике.

Окажись это простым недоразумением, она вернулась бы, как только обнаружила, что взяла не ту посылку: в оправдание Номбеко говорило ее отсутствие на имеющихся видеозаписях, зафиксировавших погрузку ящика в кузов. В этот момент она как раз подписывала бумаги за углом на проходной.

Нет, никаких сомнений быть не может. Секретный агент МОССАД, удостоенный многих наград, обманут второй раз в жизни. Уборщицей. Той же самой, что и в первый.

Ничего, ждать он умеет. Однажды, рано или поздно, они встретятся снова.

– Вот тогда, дорогая моя Номбеко Майеки, тебе страшно захочется оказаться кем-нибудь еще. И где-нибудь в другом месте.

Камера на воротах израильского посольства зафиксировала номер красного грузовика, задействованного для хищения оружия. Другая камера, на погрузочной площадке посольства, сделала несколько отчетливых снимков белого мужчины – ровесника Номбеко, который ей помогал. Агент А распечатал их в нескольких экземплярах.

После чего взялся за дело. Дальнейшее расследование показало, что Номбеко Майеки покинула лагерь беженцев в Упландс-Вэсбю в тот же день, когда забрала бомбу из посольства. Далее ее след терялся.

Регистрационный номер грузового автомобиля вывел агента на некую Агнес Саломонсон в городе Алингсос. Где выяснилось, что автомобиль по-прежнему остался красным, но грузовым быть перестал, превратившись в «Фиат-Ритмо». Иными словами, номерные знаки оказались краденые. Уборщица работала, прямо скажем, профессионально.

На первой стадии операции агенту А ничего не оставалось, как передать полученные снимки водителя грузовика в Интерпол. Это ничего не дало. В число известных подпольных торговцев оружием водитель не входил. И тем не менее разъезжал с атомной бомбой в кузове.

Агент А сделал логичный, хоть и ошибочный вывод: его обманул некто, досконально осведомленный о действиях Номбеко, бомба успела покинуть территорию Швеции, и теперь предстоит отслеживать каждый из полустертых следов по всему миру.

Работу агента А немало осложняло то, что к южноафриканской бомбе с годами добавилось и другое бесхозное атомное оружие. После распада Советского Союза атомные бомбы обнаруживались то тут, то там – и реальные, и мнимые. Уже в 1991 году разведки заговорили о похищении ядерного боеприпаса из Азербайджана. Воры, выбирая из двух ракет, взяли ту, что полегче. И в результате унесли только оболочку. Показав, что интеллект у похитителей атомного оружия не обязательно выше, чем у остальных людей.

В 1992 году агент А вышел на след узбека Шавката Абдуджапарова, бывшего полковника Советской армии, который бросил в Ташкенте жену и детей и три месяца спустя появился в Шанхае, где надеялся, по собственным словам, продать бомбу за пятнадцать миллионов долларов. Судя по цене, речь шла об оружии, способном нанести серьезный урон, но прежде, чем агент А успел добраться до Шанхая, полковника Абдуджапарова нашли в акватории порта с отверткой в основании черепа. А бомбу не нашли – ни тогда, ни позже.

С 1994 года агент А застрял в Тель-Авиве, не по своей воле и не то чтобы на низкой должности, хотя она была бы существенно выше, не случись та история с южноафриканским атомным оружием. Рук агент не опускал, продолжая проверять все ниточки удаленно и непрерывно держа в голове фотографии Номбеко и неизвестного мужчины с грузовиком.

И вдруг накануне, семь лет спустя, во время краткой и малоувлекательной командировки в Амстердам, он включает новости. На экране мелькают кадры политических беспорядков на стокгольмской площади. Члены шовинистической партии «Шведские демократы» оттаскивают участника контрдемонстрации. Волокут его в метро. Пинают берцами. И… вот! Жертва крупным планом!

Это же он!

Водитель красного грузовика!

Если верить журналистам, Хольгер Квист из шведского Блаккеберга.

• • •

– Извините, – сказал Хольгер, – а что это за атомная бомба, о которой вы говорите?

– Тебе вчера что, мало врезали? – спросил агент А. – Допивай свой кофе, если угодно, но только мигом, потому что через пять секунд мы отправляемся к Номбеко Майеки, где бы она ни находилась.

Хольгер задумался так крепко, что больная голова разболелась еще сильнее. Стало быть, этот человек по другую сторону стола работает на секретную службу какого-то иностранного государства. Он принял Хольгера-1 за Хольгера-2. И ищет Номбеко. Которая украла у него… атомную бомбу!

– Ящик! – вдруг произнес Хольгер-1.

– Да, где он? – спросил агент А. – Говори, где ящик с бомбой?

И тут Хольгер прозрел. Вот уже семь лет как матерь всех революционных грез лежит у них на складе в доме 5, а он об этом даже не догадывался. Целых семь лет он имел прямой доступ к тому, вероятно, единственному средству, которое способно заставить короля отречься от престола!

– Чтоб тебе в аду сгореть! – машинально пробормотал Хольгер-1 по-английски.

– Что? – не понял агент А.

– Да нет, это я не про вас, – смутился Хольгер. – Это я про мисс Номбеко.

– Тут я согласен, – сказал агент, – хотя в такие вещи верю не особо. Поэтому веди меня к ней, и немедленно. Где она? Отвечай!

Агент А полагался на свой решительный голос. К тому же в руке у него был пистолет.

Хольгер вспомнил детство. Отца и его борьбу. Он тоже вступил в нее, но мало чего добился.

А решение все это время было у него под носом!

Хольгера угнетало не столько присутствие агента иностранной спецслужбы, готового выстрелить, если его не отведут к Номбеко и ее ящику, сколько хитрость южноафриканской подружки брата, водившей его за нос. Но теперь уже слишком поздно. Целых семь лет он имел возможность исполнить отцовскую волю. И не понимал этого.

– Ты не слышал, что я сказал? – спросил агент. – Может, тебе прочистить уши выстрелом в колено?

В колено, не в лоб. Значит, первый номер все еще нужен. А что дальше? Когда он приведет агента на Фредсгатан, человек с пистолетом возьмет ящик весом не меньше тонны под мышку и помашет им на прощание?

Нет, это вряд ли. Наоборот – он всех их там убьет. После того, как они помогут ему погрузить бомбу в кузов красного грузовика.

Он убьет их всех, если Хольгер прямо сейчас не сделает то, что, как он только что сообразил, должен сделать. Ибо единственным, за что теперь имело смысл сражаться, было право брата и Селестины на жизнь.

– Я доставлю вас к Номбеко, мистер агент, – наконец ответил Хольгер-1. – Но только вертолетом, если вы не хотите ее упустить. Они с бомбой вот-вот уедут.

Ложь о необходимости спешить явилась сама собой, из ниоткуда. Ее можно было даже назвать идеей. В первый раз со мной такое, подумал Хольгер. И в последний, потому что наконец-то он поступит со своей жизнью осмысленно.

Отдаст ее.

Агент А не собирался позволять уборщице и ее шайке провести его в третий раз. Он кожей чуял подвох. Но в чем он?

Номбеко, надо думать, поняла, чем рискует, когда Хольгер Квист засветился на телевидении. Не поэтому ли она так заторопилась в дорогу?? Агент умел отличить ханьского гуся от дешевой подделки, а необработанный алмаз от стекляшки. Умел он и много чего другого.

Но управлять вертолетом – это нет. Значит, придется положиться на пилота, иными словами, на вот этого сидящего перед ним человека. Стало быть, в кабине должны находиться двое: один за штурвалом, другой с оружием на изготовку.

Агент А принял решение лететь вертолетом, но прежде снестись с Б на случай, если что-то пойдет не так.

– Точные координаты места, где находится уборщица, – потребовал он.

– Уборщица? – не понял Хольгер-1.

– Мисс Номбеко.

Хольгер выполнил приказ. Благодаря специальной навигационной программе на стоявшем в кабинете компьютере это заняло несколько секунд.

– О’кей. Сиди тут, пока я передам это наружу. А потом взлетаем.

Агент А обладал суперсовременным мобильным телефоном, с которого отправил зашифрованное сообщение коллеге Б с полной информацией о том, где он, с кем, куда направляется и почему.

После чего распорядился:

– Вперед.

За годы работы в АО «Вертолетное такси» в Бромме Хольгер-1 налетал в общей сложности не меньше девяноста тренировочных часов в сопровождении коллег-пилотов. Но самостоятельно не поднимал машину ни разу. Его жизнь кончена, это он понимал. Он охотно бы прихватил на тот свет эту паршивку Номбеко – это ее агент назвал уборщицей? – но не родного брата. И не восхитительную Селестину.

Достигнув неконтролируемого воздушного пространства на высоте две тысячи футов, он перешел в горизонтальный полет со скоростью сто двадцать узлов. Лететь оставалось двадцать минут.

Но когда они приблизились к Гнесте, заходить на посадку Хольгер не стал. Вместо этого он включил автопилот: курс – строго на восток, высота по-прежнему две тысячи футов, скорость те же сто двадцать узлов. После чего привычно расстегнул ремень безопасности, снял наушники и вылез из кабины.

– Что ты делаешь? – спросил агент, но Хольгер не счел нужным отвечать.

Пока он отпирал заднюю дверь вертолета и отодвигал ее в сторону, агент продолжал сидеть в кабине, не в состоянии обернуться и увидеть, чем занимается Хольгер: для этого нужно было расстегнуть четырехточечный ремень безопасности. Но как это делается? Слишком хитро, времени нет. Изогнувшись как мог, он повернулся верхней частью корпуса и пригрозил:

– Спрыгнешь – застрелю!

Хольгер-1, отродясь не отличавшийся находчивостью, поразился самому себе:

– То есть вы меня убьете, не дожидаясь посадки? Любопытно, как это поможет мистеру агенту исправить его положение.

Агента А охватила бессильная ярость. Его вот-вот бросят посреди маршрута на борту воздушного судна, которым он не умеет управлять. К тому же его только что уел пилот, собравшийся покончить с собой. Агент А был готов выругаться второй раз в жизни. Он попытался чуть-чуть переместить свое наглухо пристегнутое тело и переложить пистолет из правой руки в левую – и уронил его.

Пистолет приземлился на пол позади кресла и заскользил дальше – прямо к Хольгеру, стоявшему в воздушном потоке и готовому сделать шаг наружу.

Номер первый удивился, поднял пистолет и сунул во внутренний карман. И пожелал агенту счастливо разобраться с управлением вертолетом «Сикорски-76».

– Обидно, что мы забыли инструкцию в кабинете.

Больше Хольгеру сказать было нечего. И он прыгнул. На один миг ощутив что-то вроде умиротворения. Но только на один.

Потому что в следующий сообразил, что мог бы воспользоваться пистолетом против агента.

Типичный случай, подумал Хольгер-1. В кои-то веки раз пришла умная мысль, и то не вовремя.

В ходе полета с шестисотметровой высоты к жесткой матери-земле его тело успело ускориться до двухсот сорока пяти километров в час.

– Прощай, беспощадный мир. Иду к тебе, папа, – сказал Хольгер, сам себя не слыша в воздушном потоке.

А агент А продолжал одинокий полет на борту вертолета, поставленного на автопилот, курсом строго на восток со скоростью сто двадцать узлов через Балтику, понятия не имея, как отключить автопилот и что будет, если это удастся. С запасом топлива примерно на восемьдесят полетных минут. Притом что до эстонской границы их оставалось сто двадцать. Над морем.

Агент А посмотрел на множество кнопок, лампочек и приборов. Обернулся. Дверь по-прежнему оставалась открыта. Управлять воздушным судном было некому. Этот идиот сунул в карман пистолет и спрыгнул. Суша уже уходила прочь из иллюминаторов. Ее вытесняла вода. Все больше, и больше, и больше.

За долгую службу агент не раз попадал в переделки. Он привык рассуждать хладнокровно. Поэтому он не спеша проанализировал сложившуюся ситуацию. И сам себе сказал:

– Мама!

• • •

Дом под снос по адресу Фредсгатан, 5 в Гнесте ждал сноса почти двадцать лет и наконец дождался. Началось с того, что заведующая муниципальным отделом устойчивого развития отправилась выгулять своего пса. Накануне вечером она выгнала своего гражданского мужа, имея к тому веские основания, и настроение у нее было скверное. Не улучшилось оно и когда удрал пес, догоняя бездомную суку. Все мужики стоят друг друга, что двуногие, что четвероногие.

Пришлось отклониться от обычного утреннего маршрута, и к тому времени, когда возбужденного кобеля удалось снова взять на поводок, заведующая муниципальным отделом устойчивого развития успела обнаружить, что в доме под снос на Фредсгатан, 5, похоже, кто-то живет, – в том самом доме, где, судя по данному несколько лет назад объявлению, некто намеревался открыть ресторан.

Неужели заведующую обманули? Две вещи она ненавидела больше всего на свете: бывшего гражданского мужа и когда ее обманывают. Наихудшей была, конечно, комбинация – обман со стороны бывшего гражданского мужа. Но хватало и просто обмана.

Участок считался промзоной с 1992 года, когда Гнеста вышла из состава муниципалитета Нючёпинга и обрела самостоятельный статус. Муниципальные власти собирались заняться промзоной, но руки никак не доходили. Что, разумеется, не означало, что кому угодно можно заселяться куда угодно. Кроме всего прочего, в старой гончарной мастерской на той стороне улицы, похоже, имеет место неразрешенная предпринимательская деятельность, иначе почему мусорный бак у дверей полон пустых мешков из-под гончарной глины?

Заведующая муниципальным отделом устойчивого развития была из тех, кто считал неразрешенную предпринимательскую деятельность первым шагом к анархии.

Для начала она сорвала досаду на псе, потом пошла домой, положила в миску на кухне пару кусков мяса, попрощалась с Ахиллом – который, утолив свои любовные порывы, спал теперь без задних ног, как всякий мужчина в подобной ситуации, – и отправилась на работу, дабы совместно с коллегами положить конец дикому капитализму на Фредсгатан.

Несколько месяцев спустя, когда административные и политические мельницы медленно, но верно завершили свой помол, владельца недвижимости по адресу Фредсгатан, 5, АО «Хольгер&Хольгер», уведомили, что строение согласно параграфу 15 главы второй Акта о форме правления подлежит экспроприации и сносу, а его обитатели – выселению. После публикации уведомления в государственной газете «Пост о Инрикес Тиднингар» обязанности муниципалитета считались выполненными. Но в качестве жеста доброй воли заведующая отделом и хозяйка любвеобильного кобеля позаботилась о том, чтобы в почтовый ящик каждого из потенциальных обитателей сносимой недвижимости пришло соответствующее письмо.

Оно упало в эти ящики утром в четверг 14 августа. В письме, помимо ссылок на различные параграфы, указывалось, что всем возможным квартиросъемщикам надлежит выселиться из объекта недвижимости не позднее 1 декабря.

Первой, кто его прочитал, оказалась бесновавшаяся по любому поводу Селестина. Раньше тем же утром она помахала рукой вслед своему сильно поколоченному бойфренду – тот настаивал, что отправится на работу в Бромму, несмотря на полученные накануне побои.

Теперь она разозлилась в очередной раз и ринулась к Номбеко, размахивая этим отвратительным письмом. Бессердечные чинуши выбрасывают на улицу честных простых людей!

– Ну, мы тут не то чтобы особо простые или честные, – сказала Номбеко. – Пошли в наш с Хольгером уютный уголок. Все лучше, чем стоять тут и беситься из-за всякой ерунды. Выпьем утреннего чаю, а ты, если убеждения не позволяют, кофе. И обсудим ситуацию – тихо и спокойно.

Тихо и спокойно? Когда наконец – наконец-то! – появилась та баррикада, на которую можно выйти? Номбеко с Хольгером могут хлебать свой сраный чаек в своем гребаном уютном уголке, а она начинает свой протест! Вставай, проклятьем заклейменный!

И, скомкав письмо, юная злюка, разозлившись (а как иначе?), выбежала во двор, свинтила ворованный номерной знак с красного грузовика Хольгера и Хольгера, села за руль, завела мотор и, дав задний ход, заблокировала арку – единственный путь, по которому можно было попасть с Фредсгатан во двор и на склад. Потом поставила машину на ручник, вылезла через окно из кабины, швырнула ключи от машины в колодец и проколола все четыре колеса, так что теперь уже с гарантией никто не мог ни въехать, ни выехать.

После этого первого акта войны против общества, взяв свинченные номера под мышку, она отправилась на поиски Хольгера и Номбеко, чтобы заявить: хватит гонять чаи (и даже кофеи) по уютным уголкам: настала пора самозахвата! Оккупай! По пути она прихватила гончара – чем больше народу, тем лучше. Жалко только, что любимый Хольгер на работе. Ну да тут уж ничего не поделаешь. Последний бой ждать не станет!

Хольгер-2 и Номбеко сидели на бомбе, прижавшись друг к дружке, когда на склад ворвалась Селестина с растерявшимся гончаром в поводу.

– Война! – заявила Селестина.

– Да что ты? – удивилась Номбеко.

– ЦРУ? – спросил гончар.

– А почему у тебя номера под мышкой? – спросил Хольгер-2.

– Они краденые, – ответила юная злюка. – Я решила, что…

В этот миг у них над головой раздался грохот. Это Хольгер-1, пролетев по воздуху шестьсот метров со скоростью примерно двести километров в час, продолжил движение сквозь ветхую крышу и приземлился на пятьдесят тысяч шестьсот сорок подушек, очень кстати оказавшихся на складе.

– Не может быть! Это ты, любимый? – воскликнула юная злюка. – А я думала, ты в Бромме!

– Я что, жив? – поинтересовался Хольгер-1, ощупывая плечо – единственную часть тела, которая не болела после давешних побоев и на которую пришелся первый контакт с черепицей, легко подавшейся под его скоростью и весом.

– Похоже на то, – ответила Номбеко. – А почему ты вошел через крышу?

Хольгер-1 чмокнул в щеку свою Селестину. Потом попросил брата сделать ему двойной виски. Нет, тройной. Ему срочно требуется: выпить, убедиться, что все внутренние органы на месте, собраться с мыслями и чтобы его на минутку оставили в покое. После чего он всем всё расскажет.

Хольгер-2 просьбу выполнил и вместе с остальными покинул брата наедине с виски, подушками и ящиком.

Юная злюка отправилась проверить, не выплеснулись ли протесты в поддержку захвативших здание на улицу. Но ничего такого не происходило. Что неудивительно. Во-первых, транспорта на их улице и прежде было негусто – она проходила по краю промзоны и вела исключительно к пункту приема металлолома. Во-вторых, сделать вывод о захвате здания из того единственного факта, что в воротах стоит грузовик с проколотыми шинами, мог далеко не каждый.

Что это за захват, до которого никому нет дела? И юная злюка решила подтолкнуть события в нужном направлении.

Она обзвонила всех.

Сперва «Дагенс нюхетер», потом «Радио Сёрмланд» и, наконец, «Сёдерманладс нюхетер». В «Дагенс» ей зевнули в ответ. Со стокгольмской точки зрения, Гнеста находилась где-то на краю света. «Радио Сёрмланд» переключило Селестину по инстанции, на Нючёпинг, где ее попросили перезвонить после обеда. Наибольший интерес выказали в «Сёдерманладс нюхетер» – ровно до тех пор, пока не выяснилось, что полиция не в курсе.

– Можно ли считать захват захватом, если окружающие его захватом не считают? – отвечал склонный к философии (а может, к лености) редактор газеты.

Всех троих юная злюка последовательно послала к едрене фене. После чего позвонила в полицию.

– Полиция, чем могу помочь? – отозвалась несчастная дежурная в Сюндсвале.

– Привет, легашка, – сказала юная злюка. – Сейчас мы свергнем продажный строй. Власть пора вернуть народу!

– В чем дело? – пролепетала перепуганная дежурная, которая и полицейской-то не была.

– Сейчас узнаешь, гадина! Мы уже захватили пол-Гнесты. И если наши требования не выполнят…

Тут юная злюка запнулась. Откуда она взяла «пол-Гнесты»? И какие у них требования? И что она сделает, если их не выполнят?

– Пол-Гнесты? – переспросила дежурная. – Позвольте вас переключить…

– Фредсгатан, 5, – сказала юная злюка. – Ты что, глухая?

– А почему вы захватили… кстати, вы – это кто?

– Какая на фиг разница. Если вы не выполните наши требования, мы все один за другим спрыгнем с крыши, так что наша кровь зальет весь город.

Трудно сказать, кого сказанное поразило больше – дежурную или саму Селестину.

– Очень прошу вас, – попросила дежурная, – оставайтесь на линии, я переключу вас на…

Но договорить она не успела, поскольку юная злюка нажала отбой. Теперь полицию точно поставят в известность. Правда, слова прозвучали не совсем те, которые Селестине хотелось бы сказать, и не совсем так, как ей бы хотелось.

Зато теперь захват стал настоящим захватом, и это было приятно.

Тут в дверь Селестины постучала Номбеко. Хольгер-1 разделался со своим двойным или тройным виски и собрался с мыслями. Теперь он им кое-что расскажет. Так что Селестину ждут на складе. И неплохо будет прихватить по дороге гончара.

– Я знаю, что лежит у вас в ящике, – начал Хольгер-1 с места в карьер.

Номбеко, от природы довольно понятливая, на сей раз не поняла.

– Как ты можешь это знать? – спросила она. – Ты свалился к нам сквозь крышу и говоришь, будто знаешь то, чего не знал семь лет. Ты что, на небесах побывал? Ну и с кем ты там побеседовал?

– Заткнись, уборщица, – сказал Хольгер-1, и тут Номбеко сообразила: либо номер первый напрямую пообщался с МОССАД, либо нарвался в небесах на инженера Вестхёйзена. Хотя это навряд ли: инженер скорее пребывает в несколько иных областях того света.

Хольгер-1 продолжил свою повесть: как он сидел в одиночестве в офисе, хотя ему велели ехать домой, и как в дверь вошел представитель иностранной секретной службы и потребовал доставить его к Номбеко.

– Или к уборщице? – уточнила Номбеко.

Угрожая пистолетом, мужчина оттеснил Хольгера к единственному свободному вертолету и велел лететь в Гнесту.

– Значит ли это, что теперь в любой миг на нас сквозь крышу может свалиться сердитый представитель иностранной спецслужбы? – осведомился Хольгер-2.

Нет, не значит. Вышеупомянутый агент в настоящий момент следует курсом через открытое море и скоро в него навернется – как только топливо в баке кончится. А сам Хольгер выпрыгнул из вертолета, чтобы спасти жизнь брату и Селестине.

– А заодно и мне, – добавила Номбеко. – В качестве побочного эффекта.

Хольгер зыркнул на нее и сказал, что лучше бы он свалился ей прямо на голову, чем на подушки, да только ему всю жизнь не везет.

– Ну, на мой-то взгляд, сегодня тебе немножко повезло, – сказал Хольгер-2, которого ход событий привел в некоторое замешательство.

Селестина бросилась на шею своему герою, обнимая его и осыпая поцелуями, и сказала, что больше ждать не может.

– Ну, говори же, что там, в ящике! Скажи, скажи, скажи!

– Атомная бомба, – сказал Хольгер-1.

Селестина разняла руки, сомкнутые вокруг спасителя и возлюбленного, на секунду задумалась и подытожила ситуацию:

– Ого!

Повернувшись к Селестине, гончару и Хольгеру-1, Номбеко объяснила им, насколько важно – с учетом всего, что они только что узнали, – никоим образом не привлекать к Фредсгатан ни малейшего внимания. Если тут по складу начнут бегать люди, с бомбой может случиться неприятность. И это будет не просто неприятность.

– Атомная бомба? – переспросил гончар, который все расслышал, но понял не до конца.

– Похоже, я предприняла избыточные меры, – признала Селестина.

– В каком смысле? – спросила Номбеко.

И тут с улицы донесся усиленный мегафоном голос:

– Это полиция! Если в помещении кто-то есть, просим сообщить ваши имена!

– В самом прямом, – ответила юная злюка.

– ЦРУ! – произнес гончар.

– С какой стати ЦРУ являться вместе с полицией? – спросил Хольгер-1.

– ЦРУ! – снова произнес гончар, а потом еще раз.

– Кажется, его заклинило, – сказала Номбеко. – Однажды на моих глазах такое уже случилось – с переводчиком, когда его ужалил в ногу скорпион.

Повторив это слово еще несколько раз, гончар умолк. И так и сидел на стуле, уставившись прямо перед собой и приоткрыв рот.

– Я-то думал, он выздоровел, – сказал Хольгер-2.

Тут снова донесся голос в мегафон:

– Внимание, это полиция! Если в помещении кто-то есть, дайте знать! Арка заблокирована, так что мы не исключаем возможности штурма. Нам поступил телефонный звонок, который мы не можем игнорировать!

Юная злюка объяснила собравшимся, что она устроила, а именно – оккупировала дом, объявив обществу войну во имя демократии, применив в качестве оружия, в частности, грузовую машину. А в целях информационного обеспечения еще и позвонила в полицию. И, надо признать, зажгла как следует!

– Что ты, говоришь, сделала с моей машиной? – спросил Хольгер-2.

– С твоей? – спросил Хольгер-1.

Юная злюка посоветовала второму номеру не цепляться ко всякой ерунде, когда на карте стоит защита важнейших демократических принципов. Как можно сравнивать с ними один-единственный несчастный прокол колеса? И откуда ей было знать, что соседи держат на складе атомные бомбы.

– Атомную. Бомбу. В единственном числе, – поправил Хольгер.

– Зато в три мегатонны, – веско добавила Номбеко, которой показалось, что Хольгер преуменьшает проблему.

Тут гончар прошипел что-то неразборчивое, по-видимому, название все той же разведслужбы, с которой в свое время не поладил.

– Не сказала бы я, что он выздоровел, – заметила Номбеко.

Продолжать дискуссию о грузовике Хольгеру-2 не хотелось, сделанного не воротишь, но он все же задался вопросом, какой из демократических принципов Селестина имела в виду. Да и несчастных проколов вообще-то было четыре, а не один-единственный, но он и этого говорить не стал. Ситуация и без того складывалась удручающая.

– Ну мы и влипли, – сказал он. – Хуже не бывает.

– Не скажи, – сказала Номбеко. – Посмотри на гончара. Мне кажется, он умер.

Глава 15

Об убийстве покойника и об одной весьма бережливой чете

Собравшиеся поглядели сперва на гончара, а потом на Номбеко – все, кроме гончара, который смотрел прямо перед собой.

Номбеко поняла: их нормальная жизнь со вторым номером в лучшем случае снова откладывается, а скорее, отменяется навсегда. Но сейчас предстояло действовать; оплакать то, что так и не сложилось, успеется и в пресловутом гипотетическом будущем.

Есть как минимум две причины оттянуть визит полиции, объяснила Номбеко. Первая – явный риск, что штурм начнут сквозь южную стену склада и в таком случае могут врезаться сверлом или автогеном аккурат в трехмегатонную бомбу.

– Вот небось удивятся, – заметил Хольгер-2.

– Не успеют, – сказала Номбеко. – А вторая – что у нас на стуле сидит труп.

– Кстати о гончаре, – сказал Хольгер-2. – Он в свое время вроде вырыл подземный ход, чтобы удрать от ЦРУ, если они вдруг сюда заявятся?

– Тогда почему он не удрал? – спросил Хольгер-1. – А сел и умер?

Номбеко похвалила номера второго за мысль о подземном ходе, а номера первого заверила, что настанет день, когда он тоже поймет почему. А затем отправилась выяснять насчет этого самого хода – правда ли он есть, куда ведет и – что немаловажно – пролезет ли в него атомная бомба. Надо было спешить – кто знает, когда снаружи приступят к делу?

– Через пять минут начинаем штурм! – предупредил в мегафон полицейский голос.

Пяти минут, конечно, было отчаянно мало, чтобы:

1) отыскать самодельный подземный ход;

2) выяснить, куда он ведет;

3) с помощью слег, канатов и фантазии утащить с собой бомбу.

Если только она туда пройдет по габаритам. В подземный ход, которого может и не существовать.

Юная злюка чувствовала что-то похожее на чувство вины – в той мере, в какой была способна его испытывать. Ведь когда она звонила в полицию, слова вылетали у нее изо рта отчасти по собственному усмотрению.

Но теперь, пожалуй, оно оказалось даже кстати.

– Мне кажется, я знаю, как нам выгадать время, – сказала она.

Номбеко предложила ей сообщить это как можно скорее, поскольку не исключено, что полиция примется засверливаться в бомбу через четыре с половиной минуты.

Ну, дело в том, объяснила Селестина, что она разговаривала с ментами на несколько повышенных тонах, хотя они первые начали, ответив: «Полиция». Причем весьма вызывающим тоном.

Номбеко попросила Селестину держаться ближе к делу.

К делу, ага. Дело в том, что если они покажут, что готовы осуществить угрозу, которая нечаянно вырвалась у Селестины, эти гады там, снаружи, охренеют. Наверняка. На все сто. Выйдет малость… как его?.. неэтично, но гончар вряд ли стал бы возражать.

И юная злюка изложила свою идею. Что думают остальные?

– У нас есть четыре минуты, – сказала Номбеко. – Хольгер, берешь за ноги, а ты, Хольгер, за голову. Я придержу посередке.

В тот самый момент, когда номера первый и второй взялись каждый за свой конец девяностопятикилограммового бывшего гончара, зазвонил мобильный, который Хольгеру-1 оплачивало АО «Вертолетное такси». Звонил его начальник, чтобы сообщить крайне неприятную новость – один из вертолетов угнали. Что характерно – сразу после того, как Хольгер уехал домой долечиваться, иначе ему удалось бы предотвратить захват машины. Не найдется ли у него минутка, чтобы написать заявление в полицию и связаться со страховой компанией? Нет? Помогает другу с переездом? Ну, хорошо, хорошо, главное, не таскать тяжести.

• • •

Полицейский начальник, руководивший операцией, распорядился прорезать проход на объект автогеном в южной стене склада, склепанной из листового железа. Угроза выглядела серьезной, к тому же неизвестно, кто там засел внутри и что вытворяет. Конечно, проще оттащить блокирующий ворота грузовик с помощью трактора. Но грузовик может быть заминирован, как и, кстати, все окна объекта. Поэтому было принято решение проходить стену.

– Врубай автоген, Бьоркман, – сказал руководитель полицейской операции.

В этот самый миг из-за занавески одного из обшарпанных чердачных окон показался человек. Видно его было плохо, зато хорошо слышно:

– Вам до нас не добраться! Только попробуйте взять дом штурмом, и мы выбросимся из окон, все, один за другим! Слышите? – проорал Хольгер-2 самым исступленным и отчаянным голосом.

Руководитель операции тормознул Бьоркмана с автогеном. Кто это там наверху разоряется? Что ему надо?

– Вы кто? И чего хотите? – спросил в мегафон полицейский начальник.

– Вам до нас не добраться! – повторил голос из-за занавески.

Затем человек шагнул из-за занавески на подоконник и наклонился над улицей. Кажется, не без посторонней помощи сзади… Или?.. Он что, правда собирается выброситься? Выпрыгнуть из окна и разбиться насмерть только ради того, чтобы…

Твою ж мать!

Человек отпустил руки. И спланировал на асфальт. Казалось, он не испытывает ни малейшего беспокойства, как если бы давно уже решил сделать то, что сделал. Не издал ни звука в полете. Не выставил руки вперед.

Приземлился он на голову. С хрустом и глухим ударом. Море крови. Никаких шансов остаться в живых.

Штурм был немедленно отменен.

– Едрить-колотить, – сказал полицейский с автогеном, которому при виде этой картины стало нехорошо.

– Что будем делать, шеф? – спросил его коллега, которому было не лучше.

– Все прекращаем, – сказал шеф, которому, похоже, было хуже всех. – И звоним в Стокгольм, в Национальные силы специального назначения.

• • •

Американцу-гончару было всего пятьдесят два года, на протяжении значительной части которых его, помимо воображаемых преследователей, преследовали вьетнамские флешбэки. Но с тех пор как рядом с ним появились Номбеко и сестрички-китаянки, кое-что стало налаживаться. Он почти избавился от своей параноидальной тревоги, чуть снизились показатели адреналина, и организм приспособился жить в этом новом состоянии. Когда в дверь вдруг постучалось предполагаемое ЦРУ, все произошло слишком быстро, и уровень адреналина не успел вернуться на прежние защитные позиции. У гончара началось мерцание желудочков. Зрачки его расширились, и сердце остановилось.

Когда такое случается, человек становится как мертвый, а потом и правда умирает. Если затем его выбросить из окна четвертого этажа вниз головой на асфальт, то он умрет уже наверняка, если до сих пор не успел.

Хольгер-2 приказал всем отступить назад от окна, выдержал тридцатисекундную минуту молчания в память о том, кого с ними больше не было, и выразил покойному признательность за помощь в нынешних непростых обстоятельствах.

После чего вернул командование Номбеко. Поблагодарив за доверие, она начала с того, что нашла и визуально оценила вырытый гончаром подземный ход. Похоже, покойник поможет им еще раз.

– Он не просто выкопал стометровый проход до мастерской на той стороне улицы. Он его обустроил, провел электричество, развесил на всякий случай керосиновые лампы, сложил запас консервов и бутилированной воды на много месяцев… Короче говоря, он и в самом деле не очень дружил с головой.

– Царствие небесное, – сказал Хольгер-1.

– А проход широкий? – спросил Хольгер-2.

– Ящик пройдет, – заверила Номбеко. – Не то чтобы с большим запасом. Но с небольшим должен пройти.

Номбеко раздала задания всей команде. Селестине поручалось пройти по всем квартирам и забрать все, что могло навести на след их обитателей; остальное оставить.

– Кроме одного, – добавила она. – У меня в комнате лежит рюкзак, его я хотела бы взять с собой. В нем кое-какие важные вещи, которые в будущем нам понадобятся.

19,6 миллиона важных вещей, подумала она.

Хольгеру-1 было велено пробраться подземным ходом и притащить из мастерской тележку, а номера второго любезно попросили демонтировать уютный уголок, превратив его основу обратно в обычный ящик.

– Обычный? – переспросил Хольгер-2.

– Действуй, мой милый.

На этом распределение обязанностей закончилось, и каждый приступил к выполнению своей части.

Подземный ход являл собой блистательный образец параноидального инженерного искусства. Высокий потолок, ровные стены, надежная система опор и перекрытий для предотвращения возможного обвала.

Вел он в подвал гончарной мастерской, откуда был выход на задворки, невидимые для толпы народа, которая уже успела собраться возле дома 5 по Фредсгатан.

Везти восьмисоткилограммовую атомную бомбу на четырехколесной тележке ничуть не удобнее, чем это может показаться. Но не прошло и часа, как боеприпас выкатили на улицу, перпендикулярную Фредсгатан, всего в двухстах метрах от эпицентра бешеной активности, развернувшейся перед домом под снос, куда как раз прибыли Национальные силы специального назначения.

– А теперь поехали отсюда, – сказала Номбеко.

Хольгеры и Номбеко подталкивали тележку с боков, а юная злюка управляла ею за ручку.

Процессия медленно продвигалась по узкой асфальтовой дороге, уходящей вглубь сёдерманландского сельского ландшафта. И вот уже целый километр отделял беглецов от осажденной Фредсгатан. Два километра. Три.

Временами бывало тяжело – всем, кроме Селестины. Но когда, одолев три километра, тележка нечувствительно перевалила через невидимый гребень холма, везти стало полегче. Дорога наконец пошла под легкий уклон. Номера первый и второй и Номбеко получили заслуженный отдых.

На несколько секунд.

Номбеко первая сообразила, что сейчас случится. И велела обоим Хольгерам поднажать с другой стороны. Один понял сразу и подчинился, другой вроде бы тоже понял, но в этот момент как раз приотстал почесать задницу.

Впрочем, его недолгое отсутствие ни на что уже повлиять не могло. Было слишком поздно: все восемьсот килограммов уже катились своим ходом.

Последней сдалась Селестина. Она продолжала бежать за бомбой и направлять ее движение, пока оно не сделалось слишком быстрым даже для нее. Тогда она отпустила ручку тележки и отскочила в сторону. Теперь ничего не оставалось, кроме как смотреть, как оружие массового поражения в три мегатонны мчится прочь по узкой проселочной дороге, все круче уходящей под уклон. А с ним вместе уезжает притороченный к ящику рюкзак с 19,6 миллиона крон.

– Есть идеи, как нам за десять секунд удалиться отсюда на пятьдесят восемь километров? – спросила Номбеко, глядя вслед уносящейся бомбе.

– Насчет идей – это не ко мне, – сказал Хольгер-1.

– Зато ты у нас мастер задницу чесать, – сказал его брат, отметив, что в качестве прощального слова реплика прозвучала своеобразно.

В двухстах метрах впереди дорога резко свернула вбок. В отличие от атомной бомбы на четырех колесах, которая продолжила движение по прямой.

• • •

Господин и госпожа Блумгрен обрели друг в друге родственную душу: главной добродетелью оба полагали бережливость. Последующие сорок девять лет Маргарета крепко держалась за своего Харри, который еще крепче держался за их общие денежки. Сами себя они считали ответственными людьми. Но сторонний наблюдатель скорее все-таки назвал бы их скупердяями.

Харри всю жизнь, с тех пор как в двадцать пять лет унаследовал отцовское дело, скупал железный лом. Последнее, что отец успел сделать, прежде чем ему на голову обрушился «Крайслер-Нью-йоркер», это принять на работу молодую девушку. Наследник Харри счел этот шаг непозволительным транжирством, пока девушка – ее звали Маргарета – не добавила в приходную бухгалтерию таких статей, как «комиссия за счет-фактуру» и «пени за просрочку». После чего он в нее немедленно влюбился, предложил ей руку и сердце и получил согласие. Свадьбу отметили на приемном пункте металлолома, а в гости позвали трех остальных сотрудников – при посредстве объявления на доске в вестибюле о банкете в складчину.

Детей у них не было. Харри и Маргарета постоянно подсчитывали связанные с ними будущие расходы – до тех пор, пока имелись основания заниматься подобными подсчетами.

Зато проблема с жильем разрешилась сама собой. Первые двадцать лет они жили вместе с матерью Маргареты на ее хуторе Экбакка, пока старуха, к радости супругов, не покинула этот мир. Была она мерзлявая и вечно причитала, что Харри и Маргарета до того плохо топят зимой, что на окнах изнутри нарастает иней. Так что на кладбище в Херьюнге, на непромерзающей глубине, ей стало куда теплее. Тратиться на могильные цветы ни Харри, ни Маргарета смысла не видели.

У матери Маргареты было симпатичное хобби – она держала трех овечек, которые паслись на лугу у дороги. Но не успела старуха остыть чуть больше, чем стыла при жизни, как Харри с Маргаретой забили и съели всех трех овец. Опустевший ветхий хлев остался догнивать.

Супруги вышли на пенсию, продали фирму, отпраздновали свое шестидесятипятилетие, затем семидесятилетие и однажды решили, что с развалиной на лугу надо что-то делать. Харри разобрал строение, Маргарета сложила доски в кучу. Затем кучу подожгли, и она отлично разгорелась. Харри Блумгрен стоял со шлангом наготове на случай, если огонь перекинется на что-нибудь еще. А рядом с ним стояла, как всегда, его супруга Маргарета.

Вдруг раздался треск – это восьмисоткилограммовая бомба на колесах проломила забор, въехала на бывшее овечье пастбище супругов Блумгрен и остановилась перед самым костром.

– Боже, что это? – воскликнула фру Блумгрен.

– Забор! – воскликнул господин Блумгрен.

Затем оба умолкли и уставились на группу из четырех человек, следовавшую за тележкой и ящиком.

– Добрый день, – сказала Номбеко. – Вы не могли бы залить костер, так, чтобы он полностью погас? И не откладывая, если можно.

Харри Блумгрен не ответил. И не шевельнулся.

– Не откладывая, если можно, – повторила Номбеко. – В смысле – немедленно!

Наконец Харри Блумгрен отверз уста.

– Вода денег стоит, – сообщил он.

И тут раздался грохот.

От первого взрыва у Номбеко, Селестины, Хольгера и Хольгера случилась остановка сердца вроде той, что около часа назад оборвала жизнь гончара. Но в отличие от него все четверо пришли в себя, поняв, что на воздух взлетело одно из колес тележки, а не весь регион.

За первым колесом последовало второе, третье и четвертое. Харри Блумгрен по-прежнему отказывался залить водой ящик и рюкзак. Прежде он хотел узнать, кто возместит ему поломку забора. И расходы на воду.

– Боюсь, вы не вполне понимаете серьезность ситуации, в которой мы оказались, – сказала Номбеко. – В этом ящике находится… находятся горючие материалы. Если жар окажется слишком сильным, дело кончится плохо. Чудовищно плохо. Уж поверьте!

На рюкзак она уже махнула рукой. 19,6 миллиона, считай, пропали.

– С какой стати мне верить абсолютно незнакомому человеку и ее сообщникам? Лучше отвечайте, кто мне заплатит за забор!

Номбеко поняла, что с таким собеседником ей не совладать. И призвала на подмогу Селестину.

Юная злюка охотно включилась в беседу. И без лишних проволочек гаркнула:

– А ну гаси огонь, а то убью!

Поняв по ее глазам, что она так и сделает, Харри Блумгрен тотчас выполнил приказ.

– Молодец, Селестина, – похвалила Номбеко.

– Моя девушка, – с гордостью заявил Хольгер-1.

Хольгер-2 промолчал, но отметил про себя: когда юная злюка делает что-то полезное для всей четверки, это всякий раз происходит в форме угрозы убийством.

Тележка прогорела наполовину, ящик обуглился по краям, от рюкзака не осталось и следа. Но огонь был потушен. Мир уцелел в своем прежнем виде. Харри Блумгрен приободрился:

– Ну что, обсудим наконец вопрос о возмещении убытков?

Лишь Номбеко и Хольгер-2 понимали: это предлагает человек, который только что спалил 19,6 миллиона крон, пожалев воды. Из собственного колодца.

– Вопрос в том, кто кому и что должен возместить, – пробормотала Номбеко.

Еще с утра ей и ее Хольгеру будущее виделось вполне определенным. Несколько часов спустя само их существование оказалось под угрозой. Причем два раза подряд. А сейчас ситуация зависла примерно посередине между тем и другим. Впрочем, считать жизнь сахаром, по мнению Номбеко, было бы в принципе натяжкой.

• • •

Харри и Маргарета Блумгрен не собирались отпускать непрошеных гостей, пока те не расплатятся за причиненные разрушения. Но дело шло к вечеру, и Харри прислушался к их доводам: дескать, наличных у них нет, было, правда, немножко в рюкзаке, который только что сгорел, но теперь уж ничего не поделаешь, придется ждать до завтра, когда откроются банки. После чего они хотели бы починить свою тележку и уехать вместе с ящиком.

– Кстати о ящике, – сказал Харри Блумгрен. – Что в нем?

– Не твое собачье дело, старый мудак, – отрезала юная злюка.

– Мои личные вещи, – пояснила Номбеко.

Общими усилиями компания перетащила обугленный ящик с того, что осталось от тележки, на автоприцеп Харри и Маргареты. Затем Номбеко удалось ценой долгой торговли и при некотором содействии Селестины добиться, чтобы прицеп занял место в гараже взамен автомобиля Харри. В противном случае ящик будет виден с дороги, и одна мысль об этом лишила бы Номбеко сна.

В Экбакке имелся гостевой дом, который чета Блумгрен сдавала немецким туристам, пока не угодила в черный список фирмы-посредника за попытку взимать с постояльцев дополнительную плату практически за все, включая туалет, где супруги установили автомат-монетоприемник.

С тех пор дом заодно с платным туалетом (десять крон за визит) пустовал. Зато было где разместить незваных гостей.

Хольгеру-1 и Селестине досталась гостиная, а второй номер с Номбеко заняли спальню. Маргарета Блумгрен не без удовольствия продемонстрировала им устройство платного туалета, добавив, что не потерпит, если кому-нибудь из них вздумается облегчиться в саду.

– По десять крон не разменяете? – спросил Хольгер-1, которому страшно хотелось писать, и протянул фру Блумгрен купюру в сто крон.

– Слабо стребовать комиссию за размен? – подначила юная злюка.

Стребовать комиссию Маргарете Блумгрен оказалось слабо, и купюра так и осталась неразменянной. Так что номер первый дождался темноты и справил нужду в кустах сирени. Да только его все равно засекли, поскольку супруги Блумгрен в этот момент сидели у себя на кухне, погасив свет и вооружившись биноклями.

Что незваные гости протаранили своей тележкой забор, было, разумеется, поступком безответственным, но вряд ли преднамеренным. Что они путем угроз заставили супругов потратить воду на спасение своих вещей, отдавало прямой уголовщиной, но хотя бы объяснялось отчаянным положением этих людей.

Но нагло, в нарушение четких инструкций, встать посреди кустов сирени и мочиться прямо в садик супругов – это не лезло ни в какие ворота. Это было имущественное преступление, нарушение общественного порядка и едва ли не худшее из всего, что случалось в их жизни.

– Эти хулиганы нас по миру пустят, – сказала Маргарета Блумгрен своему мужу.

Харри Блумгрен кивнул.

– Да, – сказал он. – Надо действовать, пока не поздно.

Номбеко, Селестина и Хольгеры легли спать. Тем временем в нескольких километрах от них Национальные силы специального назначения готовили штурм объекта на Фредсгатан, 5. В полицию звонила шведка, и мужчина, видневшийся из-за занавески, тоже говорил по-шведски – тот, который потом выбросился из окна. Тело, разумеется, подлежало вскрытию, а пока находилось в машине скорой помощи на улице неподалеку. По данным первичного осмотра, оно принадлежало белому мужчине лет пятидесяти.

Получалось, захватчиков в доме было не менее двух. Полицейским, которые наблюдали за происходящим, показалось, что за занавеской они видели еще людей, но полной уверенности у них не было.

Спецоперация началась в 22:32, в четверг 14 августа 1994 года. Штурмовые группы двинулись одновременно с трех сторон, с применением газа, бульдозера и вертолета. Молодые спецназовцы волновались. Никто из них прежде не участвовал в реальных боевых действиях операции, и немудрено, что в суматохе раздались отдельные выстрелы. По крайней мере один из которых привел к тому, что подушки загорелись и повалил такой дым, что дальнейший штурм стал невозможен.

На другое утро, сидя на кухне супругов Блумгрен, бывшие обитатели дома на Фредсгатан узнали о развязке разыгравшейся там драмы из выпуска новостей.

По свидетельству корреспондента Шведского радио, имели место вооруженные стычки. По меньшей мере одному из спецназовцев пуля попала в ногу, еще трое отравились газом. Принадлежавший силам специального назначения вертолет стоимостью в двенадцать миллионов крон совершил жесткую посадку позади бывшей керамической мастерской, потеряв ориентацию в густом дыму. Бульдозер сгорел вместе со всем строением, складом, четырьмя полицейскими автомобилями и машиной скорой помощи, в салоне которой находилось ожидавшее вскрытия тело самоубийцы.

В целом, однако, операция была признана успешной. Все террористы оказались нейтрализованы. Точное их число еще предстояло выяснить, поскольку огонь уничтожил тела.

– О боже, – сказал Хольгер-2. – Национальные силы специального назначения сражались сами с собой.

– Но хотя бы победили. Значит, кое-что все-таки умеют, – сказала Номбеко.

Во время завтрака супруги Блумгрен даже не заикнулись насчет того, что расходы за него подлежат возмещению. Наоборот, оба молчали. Сосредоточенно. И казалось, несколько стыдливо. Последнее заставило Номбеко насторожиться: людей бесстыднее она в жизни не встречала, притом что навидалась всяких.

Миллионы пропали, но у Хольгера имелось восемь тысяч на банковском счете (оформленном на брата). Кроме того, почти четыреста тысяч крон осталось на счете фирмы. Следующим шагом было откупиться от этих кошмарных людей, взять в прокате машину с прицепом и переместить бомбу с одного прицепа на другой. И увезти ее. Куда – это предстояло еще решить, но определенно куда-нибудь подальше от Гнесты и супругов Блумгрен.

– Мы видели, как вчера вы писали в саду, – вдруг произнесла фру Блумгрен.

Сволочь Хольгер-1, подумала Номбеко.

– Я этого не знала, – ответила она. – В таком случае выражаю сожаления и предлагаю еще десять крон в счет долга, размер которого, как мне кажется, мы должны теперь обсудить.

– Незачем, – отрезал Харри Блумгрен. – Поскольку полагаться на вас невозможно, мы сами позаботились о том, чтобы компенсировать свои издержки.

– Как это? – не поняла Номбеко.

– «Горючие материалы»! Чушь! Я всю жизнь работал с металлоломом, – продолжил Харри Блумгрен. – Он не горит, черт меня дери!

– Вы что, открыли ящик? – спросила Номбеко, исполнившись самых страшных подозрений.

– Я им сейчас обоим горло перегрызу, – воскликнула юная злюка, так что Хольгеру-2 пришлось схватить ее и крепко держать.

Хольгер-1 с трудом понимал, что происходит, и предпочел выйти, почувствовав к тому же настоятельную потребность вновь посетить сиреневые насаждения. Харри Блумгрен отступил на шаг от юной злюки – женщины, на его взгляд, крайне неприятной.

После чего сообщил то, что собирался. Речь его звучала легко и непринужденно, благо он всю ночь ее репетировал.

– Вы решили злоупотребить нашим гостеприимством, вы утаили от нас деньги, вы писали в нашем саду, короче, доверия вам нет. У нас не оставалось иного выбора, кроме как гарантировать себе возмещение ущерба, от чего вы, несомненно, попытались бы уклониться. Так что ваша бывшая бомба конфискована.

– Конфискована? – переспросил Хольгер-2, увидев внутренним взором детонацию атомного заряда.

– Конфискована, – повторил Харри Блумгрен. – Ночью мы сдали ваше старье в металлолом. Из расчета крона за кило веса. Сущие гроши, но хоть что-то. С горем пополам это покрывает нанесенный вами ущерб. Но не ваше проживание в гостевом доме. И не воображайте, что я скажу вам, где находится приемный пункт. Мы и так от вас натерпелись.

Продолжавший удерживать юную злюку от двойного убийства, Хольгер-2, как и Номбеко, сообразил: старик и старуха, видимо, не поняли, что бомба, которую они называли металлоломом и старьем, на самом деле – сравнительно новая и к тому же целая.

Харри Блумгрен добавил, что сделка вопреки ожиданиям принесла даже некоторую прибыль, хоть и незначительную, так что вопросы с водой, старым забором и писанием в саду можно считать улаженными. Разумеется, если гости с этого момента и вплоть до их немедленного отъезда будут пользоваться исключительно туалетом гостевого дома. И не причинят иных убытков.

Тут Хольгеру-2 пришлось вынести юную злюку в сад и попросить ее немножко успокоиться. Видимо, оправдывалась она, в самом облике старика и старухи есть для нее что-то невыносимое. А также в том, что они говорят и делают.

Такой вспышки гнева Харри с Маргаретой не ожидали, когда ночью отвозили бомбу на когда-то принадлежавший им приемный пункт металлолома, теперь находящийся в собственности и управлении их бывшего сотрудника Руне Рунессона. Поведение этой психопатки не укладывалось в рамки логики. Короче, оба перепугались. К тому же Номбеко, которая никогда по-настоящему не злилась, разозлилась по-настоящему. Еще несколько дней назад ей и второму номеру казалось, что у них все впереди. Впервые у них появилась вера, появилась надежда, появились 19,6 миллиона. И от всего этого остались только… господин и госпожа Блумгрен.

– Глубокоуважаемый господин Блумгрен, – сказала Номбеко. – С вашего позволения я хочу предложить вам договоренность.

– Договоренность? – переспросил Харри Блумгрен.

– Да, господин Блумгрен, мой металлолом очень мне дорог. И я предлагаю господину Блумгрену в течение десяти секунд сообщить мне, куда он его увез. В благодарность я обещаю не позволить женщине, которая сейчас находится в саду, перегрызть горло вам и вашей жене.

Бледный Харри Блумгрен ничего не сказал.

– Если помимо этого, – продолжила Номбеко, – вы на неопределенное время предоставите в наше пользование вашу машину, то я даю вам слово, что мы, возможно, когда-нибудь вам ее вернем, а прямо сейчас не разнесем вдребезги ваш монетоприемник и не подожжем ваш дом.

Маргарета Блумгрен уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но супруг пресек ее попытку:

– Тихо, Маргарета, я все улажу.

– До сих пор все мои предложения были сделаны в любезной форме, – повысила голос Номбеко. – Но возможно, господин Блумгрен предпочитает более жесткий разговор?

Все уладить Харри Блумгрен, похоже, собирался с помощью упорного молчания в ответ на любой вопрос. Маргарета снова попыталась было что-то сказать, но Номбеко успела раньше:

– Кстати, фру Блумгрен, вы сами вышили эту дорожку на столе?

От резкой смены темы Маргарета растерялась.

– Да, а что? – ответила она.

– Очень красивая, – сказала Номбеко. – Не хотите, чтобы я запихнула ее вам в глотку?

Из сада этот диалог слышали Хольгер-2 и юная злюка.

– Моя девушка, – сказал Хольгер-2.

Не везет – так уж не везет. Разумеется, бомбу доставили в тот единственный на земле-матушке пункт приема металлолома, куда доставлять ее ни в коем случае было нельзя – в Гнесте на Фредсгатан, 9. Харри Блумгрен не сомневался, что теперь их жизнь повисла на волоске. И признался, что ночью они с женой отбуксировали бомбу на прицепе именно туда. Они надеялись быстро сдать ее Руне Рунессону, но по соседству с приемным пунктом творилось какое-то светопреставление. Два здания всего в полусотне метров дальше пылали огнем. Часть дороги была перекрыта, так что заехать на площадку к Руне не представлялось возможным.

Сам Руне успел проснуться и отправился в контору, чтобы принять ночную поставку, но в сложившейся ситуации ничем помочь им не смог. Прицеп с металлоломом пришлось бросить на улице за полицейским ограждением. Рунессон обещал позвонить, когда оно будет убрано, и пригласить для завершения сделки.

– Хорошо, – сказала Номбеко, когда Харри Блумгрен сообщил все, что мог сообщить. – А теперь катитесь оба к черту, будьте так любезны.

Покинув кухню супругов, она велела юной злюке сесть за руль машины Харри Блумгрена, Хольгеру-1 – на переднее сиденье, а сама вместе с Хольгером-2 устроилась на заднем – для выработки совместной стратегии.

– Вперед, – скомандовала она, хотя юная злюка уже и так дала по газам.

И по пути снесла то, что еще оставалось от забора супругов Блумгрен.

Глава 16

Об изумленном агенте и о графине, которая выращивала картошку

Агент Б служил МОССАД и Израилю почти тридцать лет. Родился он в Нью-Йорке, во время войны, и в 1949 году, сразу после образования Еврейского государства, еще ребенком переехал с родителями в Иерусалим.

Уже в двадцать лет он отправился на свое первое заграничное задание – внедриться в левые студенческие круги Гарварда для фиксации и анализа антиизраильских настроений.

Поскольку его родители выросли в Германии, откуда им удалось бежать в 1936 году, агент Б к тому же свободно говорил по-немецки. В семидесятые годы это позволило ему заняться оперативной работой в ГДР, где он почти семь лет прослужил восточным немцем. Среди прочего он притворялся болельщиком футбольного клуба «Карл-Маркс-Штадт».

Притворяться пришлось всего несколько месяцев. Скоро он стал таким же заядлым фанатом, как тысячи объектов наблюдения вокруг. Даже после того, как капитализму удалось раздеть коммунизм до трусов и город, а вместе с ним и любимая команда сменили имя, Б остался ей верен. В знак тайного и отчасти ребяческого преклонения перед одним из никому не известных, но многообещающих юниоров Б стал работать под неброским, но благозвучным псевдонимом Михаэль Баллак. Оригинал, вдобавок к тому, что был амбидекстром – то бишь бил как с правой, так и с левой, – отличался изобретательностью и стратегическим чутьем. Его ждало блестящее будущее. Агент Б ощущал с ним несомненное внутреннее сродство.

Б временно находился в Копенгагене, когда от коллеги А пришел рапорт о том, что след бомбы обнаружен в Стокгольме и окрестностях. Это был прорыв. Вскоре после этого А исчез с радаров, и Б получил из Тель-Авива санкцию отправиться на поиски коллеги.

Он вылетел утренним рейсом 15 августа и взял в аэропорту Арланда машину напрокат. Первым делом он устремился по тому адресу, который коллега А, по его собственным словам, намеревался проверить накануне. Б изо всех сил старался не превышать скорость, чтобы не замарать славного имени амбидекстра.

Доехав до Гнесты, он аккуратно свернул на Фредсгатан, и… Что же предстало его глазам? Полицейское оцепление? А также выгоревший квартал, множество полиции, фургоны телевизионщиков и толпы зевак.

А что это там такое лежит в прицепе? Неужели?.. Быть того не может. Исключено. И все-таки… Ведь это же…

Внезапно рядом с агентом Б возникла она.

– Привет, агент, – сказала Номбеко. – Все ли у вас благополучно?

Она даже не удивилась, увидев его, стоящего у самой ленты ограждения и пялящегося на прицеп с бомбой. Почему бы агенту там и не стоять, коль скоро все остальное, чего не может быть, вполне себе случилось?

Агент Б оторвал взгляд от бомбы, повернул голову и увидел… Уборщицу! Сперва украденный ящик в прицепе, а потом и саму похитительницу. Что происходит?

Номбеко ощущала странное спокойствие. Она понимала, что агент лишился и дара речи, и возможности хоть что-то предпринять: в непосредственной близости от них болталось не меньше пятидесяти полицейских плюс еще пара сотен человек, включая половину всех шведских СМИ.

– Красиво, правда? – сказала Номбеко, кивнув на обугленный ящик.

Б не ответил.

Рядом с Номбеко встал Хольгер-2.

– Хольгер, – представился он и, поддавшись внезапному порыву, протянул руку.

Б посмотрел на его руку, но пожимать ее не стал, а вместо этого обратился к Номбеко.

– Где мой коллега? – спросил он. – Там, в развалинах?

– Нет. Последнее, что я о нем слышала, что он направлялся в Таллинн. Но добрался туда или нет, не знаю.

– Таллинн?

– Если он туда добрался, – сказала Номбеко и знаком велела юной злюке сдать немного назад. Пока Хольгер-2 цеплял прицеп к машине, Номбеко попросила у агента прощения. У нее срочные дела, так что ей с друзьями пора. Поговорить они смогут в другой раз. Если, на беду, встретятся снова.

– Счастливо, агент, – сказала Номбеко, усаживаясь на заднее сиденье рядом со вторым номером.

В ответ агент Б не сказал ничего. Но подумал. И продолжал думать, покуда машина с прицепом не скрылась из глаз: «Таллинн?»

• • •

Б стоял посреди Фредсгатан, осмысляя произошедшее, а Селестина тем временем гнала машину прочь из Гнесты на север, вместе с первым номером на переднем сиденье и по-прежнему дискутирующими Номбеко и номером вторым на заднем. Бензина почти не осталось. Этот сраный долбаный скаредный мудак, чью машину они позаимствовали, ее даже не заправил, возмутилась юная злюка и свернула на ближайшую бензоколонку.

Наполнив бак, она пустила за руль номера первого: все равно ни одного забора, который можно было протаранить, чтобы сорвать злость, на горизонте не просматривалось. Номбеко замену одобрила: и так мало хорошего – везти в перегруженном прицепе угнанной машины атомную бомбу. Поэтому лучше, если у водителя хотя бы будут права.

Хольгер-1 продолжал путь на север.

– Куда мы едем, любимый? – спросила юная злюка.

– Понятия не имею, – сказал Хольгер-1. – Да и раньше не имел.

Селестина задумалась. А что, если… даже несмотря на?..

– В Норртэлье? – предложила она.

Номбеко прервала переговорный процесс на заднем сиденье, уловив по голосу Селестины, что Норртэлье – не просто один из множества других городов.

– Почему именно в Норртэлье?

Селестина объяснила: в тех местах у нее живет бабушка. Предательница классовых интересов, с какими трудно иметь дело. Но с учетом ситуации… Одну ночь в обществе бабушки юная злюка как-нибудь переживет, если остальные выдержат. Кстати, бабушка выращивает картошку, на худой конец сможет выкопать пару клубней и накормить гостей.

Номбеко попросила Селестину рассказать о старушке и получила на удивление подробный и внятный ответ.

Селестина, как выяснилось, не виделась с бабушкой больше семи лет. За все это время они даже ни разу не звонили друг другу. Притом что в детстве она проводила каждое лето на бабушкином хуторе Шёлида, и им, в общем, было там… хорошо (последнее слово далось Селестине не без внутреннего сопротивления, поскольку сейчас, на ее взгляд, все обстояло с точностью до наоборот).

Еще подростком юная злюка заинтересовалась политикой. Она поняла, что живет в мире чистогана, где богатые становятся все богаче, а она все беднее, поскольку отец отказывался выдавать ей карманные деньги, пока она не откажется отказываться вести себя так, как велят они с матерью (например, перестанет их за каждым завтраком обзывать капиталистическими свиньями).

В пятнадцать лет она вступила в Коммунистическую марксистско-ленинскую партию (революционную) – отчасти из-за слова в скобках: оно влекло Селестину, хоть она толком не знала, что за революция ей нужна, против и ради чего. А отчасти потому, что марксизм-ленинизм вышел из моды. Левых образца 1968 года потеснили правые образца восьмидесятых, которые даже изобрели собственный Первомай, хотя трусливо перенесли его на четвертое октября[3].

Называться революционеркой и бросать вызов моде Селестине очень нравилось, к тому же это была полная противоположность всему тому, что отстаивал отец. Он же директор банка, а значит, фашист. Селестина мечтала, как они с товарищами ворвутся под красными знаменами в папин банк и потребуют выдачи Селестине карманных денег не только за текущий месяц, но и за все пропущенные, причем с процентами.

Но стоило ей предложить на собрании, чтобы местная ячейка КМЛП (р) отправилась в отделение «Хандельсбанка» в Гнесте с целями, примерно соответствующими вышеизложенным, как ее сперва освистали, потом затравили, а потом исключили. Партия занималась делом – помогала зимбабвийскому товарищу Роберту Мугабе. Добиться независимости Зимбабве уже удалось. Оставалось построить однопартийную систему. В таком контексте ограбление шведского банка ради карманных денег одного из членов партии выглядело делом не первой очереди. Председатель местного отделения обозвал Селестину лесбиянкой и выставил за дверь (в то время для марксистов-ленинцев хуже гомосексуалов не было никого).

Исключенной из рядов совсем еще юной злюке пришлось сфокусироваться на том, чтобы окончить среднюю школу с как можно более низкими баллами по всем предметам, к чему Селестина, назло родителям, приложила немалые старания. Например, эссе по английскому она написала по-немецки, а на экзамене по истории заявила, что бронзовый век наступил 14 февраля 1972 года.

На другой день после выпуска она положила аттестат на письменный стол отца, распрощалась с родителями и уехала к бабушке в Руслаген. Те не возражали: дескать, поживет месяц-другой и вернется. Все равно с такими баллами ни о какой приличной гимназии[4] думать не приходится. Да и о гимназии вообще.

Бабушка, которой тогда стукнуло шестьдесят, упорно продолжала возделывать картофельное поле, доставшееся ей от родителей. Селестина помогала как могла, потому что крепко любила свою бабушку. Пока не взорвалась бомба (да простит нам Номбеко эту метафору). Как-то вечером у камелька бабушка призналась, что вообще-то она графиня. Прежде Селестина и слыхом об этом не слышала. Какое предательство!

– То есть? – искренне удивилась Номбеко.

– Ты же не думаешь, что я стану якшаться с классом эксплуататоров? – воскликнула Селестина, вернувшись в более привычное для Номбеко расположение духа.

– Но это же была твоя бабушка? В смысле, она и сейчас твоя бабушка?

Есть вещи, которых Номбеко не понять, ответила Селестина, и хватит об этом. На другой день она сложила сумку и хлопнула дверью. Деться ей было некуда, и несколько раз она ночевала в котельной. Потом встала в пикет напротив папиного банка. Познакомилась с Хольгером-1. Республиканцем, чей отец, младший почтовый служащий, посвятил всю жизнь борьбе за идеалы и пал в этой борьбе. Что может быть прекраснее? Она влюбилась в него с первого взгляда.

– А теперь ты все-таки готова вернуться к бабушке? – спросила Номбеко.

– А у тебя, блин, есть другие предложения? Притом что у нас в прицепе лежит твоя сраная бомба? Лично я с куда большим удовольствием поехала бы в Дроттнингхольм и взорвала эту хрень перед королевским дворцом. Хоть сдохла бы красиво!

Чтобы истребить монархию, а заодно практически все остальное, подумала Номбеко, незачем ехать сорок километров до королевского дворца: это можно сделать дистанционно. Чего она, впрочем, советовать не стала, а похвалила Селестину за идею насчет бабушки.

– В Норртэлье! – скомандовала она и вернулась к прерванной беседе с Хольгером-2.

Чтобы не дать агенту Б найти их снова, второй номер и Номбеко решили замести следы – впрочем, это еще вопрос, кто кого нашел на сей раз.

Первому номеру следовало прекратить работу в Бромме. И больше не появляться по месту регистрации в Блаккеберге. Короче, последовать примеру брата и постараться существовать как можно меньше.

Перестать существовать в этом смысле порекомендовали и Селестине, но та уперлась. Осенью новые выборы в риксдаг, а там и референдум о вступлении в Евросоюз. Нет адреса – нет бюллетеня, а как без бюллетеня осуществить свое гражданское право проголосовать за несуществующую партию «Снести все к черту!»? Насчет Евросоюза она, кстати, собиралась голосовать «за». Все равно он накроется медным тазом, поэтому важно, чтобы в нем на тот момент состояла и Швеция.

Из страны, где большинство населения не имело права голоса, Номбеко попала в такую, где некоторым, подумалось ей, это право явно ни к чему. В конце концов решили, что ради адреса юная злюка заведет себе почтовый ящик где-нибудь в районе Стокгольма, а прежде чем забирать почту, всякий раз будет проверять, нет ли слежки.

С прочими следами, оставленными ими в истории, ничего было не поделать. Разве что обратиться в полицию и написать заявление о том, что группа террористов сожгла подушечную фирму «Хольгер&Хольгер». Лучше всего сыграть на опережение. Но это потом.

А пока Номбеко прикрыла глаза, чтобы чуточку отдохнуть.

• • •

В Норртэлье компания остановилась купить продуктов – ради наведения мостов с Селестининой бабушкой. Попросить приюта и тотчас послать хозяйку в поле за картошкой, было, на взгляд Номбеко, некоторой наглостью.

Далее они отправились в Вэтё, а оттуда по проселку строго на север, в сторону Нюсэттры.

Бабушка жила в паре сотен метров от места, где кончалась дорога, и от гостей за долгие годы успела отвыкнуть. Поэтому, заслышав, а затем и заметив однажды под вечер въезжающий к ней на участок незнакомый автомобиль с прицепом, она на всякий случай вооружилась охотничьим штуцером, с которым ее покойный отец хаживал на лосей.

Не успели Номбеко, Селестина и оба Хольгера вылезти из машины, как пожилая тетка, держа их на мушке, сообщила, что ворам и бандитам здесь брать нечего. Номбеко, и без того усталую донельзя, охватила еще большая усталость.

– Если, на взгляд фру, без стрельбы никак не обойтись, то лучше ей начать с людей, а не с прицепа.

– Привет, бабуля! – воскликнула юная злюка (причем довольно-таки радостно).

Увидев внучку, бабка отставила штуцер и крепко обняла Селестину. Потом представилась – «Гертруд» – и поинтересовалась, что у Селестины за друзья.

– Друзья как друзья, – буркнула внучка.

– Меня зовут Номбеко, – представилась Номбеко. – Наша поездка несколько затянулась, и мы были бы признательны, если бы фру разрешила угостить ее ужином и со своей стороны позволила нам где-нибудь переночевать.

Тетка на крыльце призадумалась.

– Даже не знаю, что сказать, – сказала она наконец. – Но если мне будет позволено узнать, что вы за прохвосты такие, откуда взялись и каким ужином собираетесь меня угостить, то разговор может и получиться.

Тут ее взгляд упал на обоих Хольгеров.

– Что это за двое на одно лицо?

– Я Хольгер, – сказал Хольгер-1.

– Я тоже, – сказал Хольгер-2.

– Куриное жаркое, – сказала Номбеко. – Пойдет?

Куриное жаркое было тем паролем, который отмыкал двери Шёлиды. Ради этого блюда Гертруд иной раз даже резала собственных кур, но готовое жаркое без всяких хлопот, разумеется, выглядело предпочтительнее.

Номбеко встала к плите, а остальные расселись за столом на кухне. Гертруд налила всем домашнего пива, не обойдя и повариху. Номбеко оно несколько взбодрило.

Для начала Селестина объяснила разницу между Хольгером и Хольгером: первый – изумительный парень, а второй – пустое место. Не оборачиваясь к юной злюке, Номбеко заметила, что рада такой оценке: значит, им не придется меняться.

Но когда беседа перекинулась на то, как их занесло в Шёлиду, долго ли они намерены тут оставаться и почему они возят за собой прицеп с ящиком, объясняться стало сложнее. Гертруд, повысив голос, сообщила, что если они обделывают какие-то темные делишки, то пусть занимаются этим где-нибудь еще. Селестине тут, разумеется, всегда рады – но не ее компании.

– Потолкуем за едой, – предложила Номбеко.

Пару стаканов пива спустя жаркое было готово и заняло свое место на столе. Бабка понемногу оттаивала, а после первого съеденного кусочка размякла окончательно. И напомнила, что теперь самое время посвятить ее во все их дела.

– Еда рассказу не помеха, – добавила она.

Номбеко задумалась, выбирая стратегию. На поверхности, конечно, лежал вариант наврать с три короба и потом поддерживать это вранье сколько получится.

С другой стороны, Хольгер-1 и юная злюка никуда не делись… Долго ли ждать, пока они что-нибудь сморозят? Неделю? День? Четверть часа? И что тогда учинит хозяйка – обладательница такого же, судя по всему, холерического темперамента, как и внучка? А также лосиного штуцера.

Хольгер-2 в тревоге глянул на свою Номбеко. Она же не собирается рассказать все?

Номбеко улыбнулась. Ничего, как-нибудь обойдется. Чисто статистически у них на это имелись неплохие шансы – с учетом полного облома во всем остальном.

– Итак? – вопросила Гертруд.

В ответ Номбеко сделала хозяйке деловое предложение:

– Фру услышит всю нашу историю, от начала до конца и без купюр. После чего наверняка выгонит нас взашей, и немедленно, даже если бы мы попросили разрешения остаться тут совсем ненадолго. Но в благодарность за мою искренность она могла бы приютить нас хотя бы на эту ночь. Ну, что скажете? Берите еще жаркого, кстати. Подлить вам пива?

Гертруд кивнула. И сказала, что согласна, но при условии, что они обещают говорить только правду. Никакого вранья она не потерпит.

– Никакого вранья, – пообещала Номбеко. – Ну что, начали?

И она начала.

Это была сокращенная версия всей истории, начиная с базы Пелиндаба. Плюс рассказ о том, как Хольгер и Хольгер стали «Хольгером&Хольгером». И об атомной бомбе, которая задумывалась для защиты ЮАР от злобных коммунистов всего мира, потом была отправлена в Иерусалим для защиты от столь же злобных арабов, но вместо этого прибыла в Швецию, которую ни от кого защищать не надо (норвежцы, датчане и финны вроде не настолько злобные), а затем угодила на склад в Гнесте, который, к сожалению, сгорел.

И вот теперь, на их общее несчастье, бомба лежит в прицепе, а им всем надо где-то перекантоваться в ожидании, пока у премьер-министра страны хватит ума ответить, когда к нему обращаются. Полиция за ними не гонится, притом что основания для этого есть. Зато по пути они нечаянно рассердили одну иностранную службу безопасности.

Наконец Номбеко закончила свой рассказ. Все ждали приговора хозяйки дома.

– Так, – подумав, сказала она. – Не дело бомбе стоять под самыми дверьми. Давайте-ка перетащите ее в кузов картофелевозика за домом, а потом загоним его в амбар, а то не ровен час взорвется. Будут неприятности.

– Вряд ли поможет… – только и успел сказать Хольгер-1, прежде чем Номбеко его осадила:

– Ты был изумительно молчалив с самого приезда. Нельзя ли продолжить в том же духе?

Что такое служба безопасности, Гертруд не знала, но в самом слове слышалась надежность. А коли за ними по пятам не гонится полиция, то почему бы им и не остаться на денек-другой, если иногда на столе будет куриное жаркое. Или запеченный кролик.

Номбеко пообещала и жаркое, и кролика не реже раза в неделю, если, конечно, Гертруд их не выгонит. А Хольгер-2, которому в отличие от первого номера свободу слова не ограничили, решил увести разговор от бомбы и израильтян, пока бабка не передумала.

– А вашу-то историю, бабушка, позволите узнать? – обратился он к ней.

– Мою-то? – переспросила Гертруд. – Да ради бога!

• • •

Гертруд начала с того, что она графиня и к тому же приходится внучкой финскому барону, маршалу и национальному герою – Карлу Густаву Эмилю Маннергейму.

– Буэ! – сказал Хольгер-1.

– На сегодняшний вечер твоя главная задача – молчать в тряпочку, – напомнил ему брат. – Продолжайте, Гертруд, будьте так добры!

В общем, сначала Густав Маннергейм отправился в Россию, где присягнул на вечную верность царю. Клятву он в основном держал, пока она не утратила смысл в июле 1918 года, когда большевики убили и царя, и всю его семью.

– Это хорошо, – заметил Хольгер-1.

– Тихо, говорят тебе! – цыкнул на него брат. – Продолжайте, Гертруд, будьте так добры!

В общем, если коротко, Густав сделал выдающуюся военную карьеру. Более того. В качестве царского шпиона он ездил в Китай и обратно, ходил на охоту на таких тигров, которые могут проглотить человека целиком, встречался с далай-ламой и командовал целым полком.

Что же до личного фронта, то там все обстояло не столь эффектно. Разумеется, он женился на знатной красавице русско-сербского происхождения, у них родилась дочь, а потом еще одна. Накануне XX века появился на свет их сын, но, если верить официальным документам, умер при рождении. Жена Густава после этого обратилась в католичество и отправилась в Англию, чтобы принять монашество, и шансы произвести на свет новых детей катастрофически упали.

Густава это страшно удручало, и, чтобы развеяться, он принял участие в русско-японской войне, где, конечно, стал героем и получил орден Святого Георгия за выдающуюся храбрость на поле боя.

Однако на самом деле, знала Гертруд, мертворожденный мальчик оказался не вполне мертвым. Это будущая монахиня так сказала своему вечно отсутствующему супругу. А на самом деле младенца отправили в Хельсинки в приемную семью, привязав к крохотной ручке записку с именем.

– Чедомир? – изрек новый папаша. – Еще чего! Пусть будет Тапио.

От биологического отца Тапио Маннергейму, сиречь Виртанену, особой храбрости не досталось. Зато приемный научил его всему, что умел, а именно – подделывать банковские векселя.

Уже к семнадцати годам юный Тапио стал виртуозом, но спустя несколько лет, когда отец с приемным сыном успели облапошить половину Хельсинки, фамилия Виртанен оказалась крепко замарана и для работы в избранной отрасли уже не годилась.

К тому времени Тапио уже знал о своем благородном происхождении и в интересах бизнеса решил снова стать Маннергеймом. Дело пошло с невиданным размахом – пока Густав Маннергейм не вернулся домой после экспедиции в Азию, где охотился на крупного зверя вместе с королем Непала. И не услышал перво-наперво, что лже-Маннергейм обманул тот самый банк, в котором Густав был председателем правления.

Приемного отца в результате задержали и посадили под арест, а Тапио удалось через Аландские острова сбежать в шведский Руслаген. В Швеции он вновь стал Виртаненом – везде, кроме работы со шведскими банковскими бумагами: тут фамилия Маннергейм по-прежнему звучала уместнее.

За короткое время Тапио успел четырежды жениться: первые три его избранницы выходили за графа, а разводились с подонком, зато четвертая знала истинную цену Тапио Виртанену с самого начала. Она же заставила его завязать с ценными бумагами, пока дело не кончилось, как в Финляндии.

Супруги Виртанен приобрели маленький хутор Шёлиду к северу от Норртэлье и инвестировали нажитые преступным путем семейные средства в три гектара картофельных полей, двух коров и сорок кур. После чего фру Виртанен забеременела и в 1927 году родила дочь – Гертруд.

Годы шли, в мире снова началась война, Густаву Маннергейму по-прежнему везло во всем, чем бы он ни занимался (не считая личного фронта), он стал героем войны и национальным героем, со временем – маршалом Финляндии, а потом и ее президентом. И даже попал на американскую почтовую марку. А его неведомый сын умеренной одаренности ковырялся все это время на шведской картофельной делянке.

Гертруд выросла, и оказалось, что на личном фронте ей везет примерно так же, как деду: когда в восемнадцать лет она отправилась на вечеринку в Норртэлье, к ней подкатил автозаправщик, угостил бреннвином с лимонадом «Лоранга» и за ближайшем кустом рододендрона сделал ей ребенка: вся романтика уложилась в две минуты.

После чего отряхнул землю с колен, сказал, что ему пора бежать, чтобы успеть на последний автобус, и добавил напоследок: «Может, еще свидимся, если приведется».

Но им не привелось, и они не свиделись. Через девять месяцев Гертруд родила незаконную дочь, а ее мама угасла от рака. На хуторе Шёлида остались папа Тапио, Гертруд и новорожденная Кристина. Двое первых по-прежнему вкалывали на картофельном поле, а девочка росла. Когда ей пришла пора поступать в гимназию в Норртэлье, мама не преминула предупредить ее, что все мужики – козлы, после чего Кристина встретила Гуннара, который был кем угодно, но не козлом. Они сошлись, поженились и произвели на свет малышку Селестину. Гуннар, кстати, стал потом директором банка.

– Да уж, блин, – заметила юная злюка.

– Лучше бы и тебе тоже помолчать, – сказал Хольгер-2 ласковым голосом, чтобы не сердить хозяйку дома.

– Короче, в жизни порой приходится несладко, – подытожила та и допила остатки пива. – Но все-таки у меня есть Селестиночка. Как же здорово, что ты приехала, деточка моя.

За последние семь лет Номбеко успела прочитать целую библиотеку и достаточно ориентировалась в истории Финляндии вообще и биографии маршала Маннергейма в частности, чтобы заметить в рассказе Гертруд ряд нестыковок. Определенные сомнения вызывал и тот факт, что дочь человека, называвшего себя сыном барона, оказалась обладательницей графского титула.

– С ума сойти! – воскликнула Номбеко. – Мы сидим за ужином с настоящей графиней!

Графиня Виртанен покраснела и удалилась в кладовку за новой выпивкой. Хольгер-2 заметил, что первый номер уже изготовился опровергать хозяйкин рассказ, и сыграл на опережение, предупредив, что сейчас молчать в тряпочку актуально как никогда: речь идет не о родословной, а о крыше над головой.

• • •

С тех пор как Гертруд пару лет назад вышла на пенсию, ее картофельная плантация отдыхала под паром. У нее имелся небольшой грузовик-картофелевоз, на котором она раз в месяц ездила в Норртэлье за покупками; в остальное время он стоял за домом. Теперь грузовичок превратился во временное ядерное хранилище и был загнан в амбар в ста пятидесяти метрах от дома. Ключи от картофелевоза Номбеко на всякий случай забрала себе. Ездить за продуктами можно и на «тойоте», которую супруги Блумгрен любезно предоставили им в пользование на неопределенный срок. Теперь Гертруд стало незачем покидать свою Шёлиду, и графиню это устраивало.

Места в доме было навалом. Хольгеру-1 и Селестине отвели спальню наверху, рядом с хозяйской, а номер второй с Номбеко расположились на первом этаже, в комнатке, примыкающей к кухне.

Еще до этого он успел провести серьезную беседу с номером первым и Селестиной. Чтобы никаких демонстраций и чтобы даже не думали трогать ящик. Короче, без глупостей. Они все тут рискуют жизнью, включая Гертруд.

В конце беседы номер второй заставил брата дать слово больше не заниматься ниспровержением общественных устоев и не пытаться завладеть бомбой. Номер первый задал встречный вопрос: что скажет отцу номер второй, когда встретится с ним на небесах?

– Ну, например: «Спасибо, что загубил мою жизнь». Как тебе такое?

• • •

В ближайший вторник предстояла встреча с полицией. Номер второй попросил о ней сам. Весьма возможно, что к нему появятся вопросы о предполагаемых жильцах дома под снос, которые могли быть связующим звеном с никогда не существовавшими и тем более не погибавшими в огне террористами.

Дело решила бы убедительно состряпанная история и присутствие юной злюки. Да, это был риск, но Номбеко раз за разом втолковывала ей, что, стоит отклониться от утвержденного сценария, и пропала вся честная компания. Селестина клятвенно пообещала, что не станет называть ментов позорных ментами позорными.

Хольгер-2 выдал себя за брата и представил единственного наемного работника компании «Хольгер&Хольгер», юную Селестину.

– Здравствуй, Селестина, – сказал полицейский чин и протянул ей руку.

В ответ Селестина произнесла что-то вроде «хррым!», поскольку говорить, одновременно прикусывая губу, не очень удобно.

Полицейский начал с соболезнований по поводу того, что фирма сгорела – вместе со складом и всем остальным. Дальше, как понимает господин Квист, дело за страховщиками. Полицейский также выразил сочувствие фрекен Селестине в связи с потерей работы.

Следствие пока не слишком продвинулось. Так, например, ничего не известно о личностях террористов. Полиция надеялась найти на пепелище их останки, но единственное, что пока удалось обнаружить, это потайной подземный ход, по которому они, по-видимому, и ушли. Тут еще много неясного, поскольку спецназовский вертолет совершил жесткую посадку как раз в точке выхода из туннеля на поверхность.

В то же время один из сотрудников муниципалитета располагает сведениями, что в доме под снос жили люди. Что может господин Квист сказать на этот счет?

Хольгер-2 перепугался – в полном соответствии со сценарием. В компании «Хольгер&Хольгер» был, как уже сказано выше, единственный наемный сотрудник, упомянутая Селестина; она заведовала складом, вела документацию и прочее, в то время как сам Хольгер в свободное время занимался доставкой товара. Вообще-то, как господин полицейский начальник, по-видимому, уже выяснил, он работал в АО «Вертолетное такси» в Бромме, откуда, правда, пришлось уйти в связи с одним неприятным происшествием. Что в этой развалюхе кто-то может жить, ему, Хольгеру, даже в голову не приходило.

Тут, в полном соответствии со сценарием, юная злюка ударилась в слезы.

– Что такое, Селестиночка? – всполошился Хольгер. – Ты хочешь что-то рассказать?

Та, шмыгая носом, призналась, что поссорилась с матерью и отцом (что было правдой) и какое-то время жила в одной из этих ужасных брошенных квартир, не спросив разрешения у Хольгера (что в некотором смысле тоже было правдой).

– А теперь меня посадят в тюрьму, – всхлипнула она.

Хольгер-2 попытался утешить девушку: она, разумеется, сваляла дурака – он только что, сам того не ведая, ввел в заблуждение господина полицейского начальника, но о тюрьме речь все-таки, видимо, не идет, только о большом штрафе. Не так ли, господин полицейский начальник?

Полицейский откашлялся и сообщил, что само по себе временное проживание в промзоне, разумеется, недопустимо, но оно имеет, мягко говоря, крайне отдаленное отношение к расследованию теракта. Так что фрекен Селестине не стоит плакать, поскольку эти подробности никого не интересуют. А если юной фрекен вдруг понадобятся бумажные платочки, то вот они.

Юная злюка высморкалась и подумала, что мент плюс ко всему и продажный: ведь ответственность, блин, положена за любое правонарушение? Но озвучивать эту мысль не стала.

Хольгер-2 добавил, что подушечная фирма отныне ликвидирована и никаких неофициальных жильцов в дальнейшем не предвидится. Так что в этом отношении следствие, по-видимому, можно считать закрытым?

Да. Вопросов у полицейского начальника больше не было. Он лишь поблагодарил господина Квиста и юную фрекен Селестину за то, что дали себе труд явиться в участок.

Хольгер поблагодарил его в ответ, а Селестина снова хрымкнула.

• • •

После побоища на площади Сергеля, прыжка без парашюта с шестисотметровой высоты, убийства покойника, бегства от полиции и предотвращения возгорания атомной бомбы гостям Шёлиды хотелось покоя. Агенту Б, со своей стороны, хотелось обратного.

Несколько дней назад он позволил Номбеко и ее присным уехать и увезти с собой бомбу с улицы Фредсгатан в Гнесте. Не то чтобы по доброй воле, но выбора у него не было. Согласитесь, для секретного израильского агента вступить в драку за атомную бомбу посреди шведской улицы на глазах у пятидесяти полицейских – не лучший способ послужить своему отечеству.

Но ситуация выглядела далеко не безнадежно. Теперь агент Б знал, что обе – и бомба, и Номбеко Майеки – находятся в одном и том же месте. В Швеции. Это было столь же очевидно, сколь и непонятно. Чем уборщица занималась эти семь лет? И где она теперь? И почему?

Чтобы осмыслить ситуацию, Б под именем Михаэля Баллака снял номер в стокгольмском отеле.

В прошлый четверг он получил шифрованное сообщение от коллеги А. Сообщение гласило, что Хольгер Квист (известный благодаря телевидению) локализован и вот-вот выведет их на Номбеко Майеки – гребаную уборщицу, которая обставила их уже второй раз.

С тех пор на связь А с центром не выходил. Не отвечал и на сообщения Б. Значит, погиб. Других предположений у агента Б не было.

Тем не менее коллега А успел оставить похвальное количество наводок. Например, географические координаты уборщицы и бомбы. Адрес предполагаемого места жительства Хольгера Квиста в некоем населенном пункте под названием Блаккеберг. А также место его работы в Бромме. В Швеции, похоже, ничего не утаишь – страна мечты для любого секретного агента!

Для начала Б отыскал дом 5 по Фредсгатан, но дома больше не существовало. Накануне ночью он сгорел дотла.

Бомбу из огня явно успели вытащить в последний момент, судя по тому, что прицеп с обугленным ящиком стоял у самого полицейского ограждения. Это было невероятно. Но еще невероятнее было то, что уборщица возникла под самым носом у агента, весело поздоровалась, забрала бомбу и уехала с места происшествия.

Агент Б последовал ее примеру. Потом купил пару шведских газет и с грехом пополам их прочитал. Когда владеешь английским и немецким, то понимаешь некоторые шведские слова и даже примерно представляешь себе, о чем речь. К тому же в Королевской библиотеке имелись газеты на английском.

Пожар, похоже, вспыхнул во время боя с террористами. Но главная террористка Номбеко преспокойно стояла у самого ограждения. Почему ее не задержали? Не до такой же степени шведская полиция некомпетентна, чтобы сперва вытащить из огня восьмисоткилограммовый ящик, а потом не только не поинтересоваться его содержимым, но и дать каким-то людям его увезти? Или все же до такой?

А коллега А? Наверняка остался в горящем доме 5 по Фредсгатан. Другого объяснения просто не было. Если только он не в Таллинне. Но что он там делает? И что об этом известно уборщице?

Ее спутник назвался Хольгером. Иными словами, человеком, на которого накануне вышел коллега А. Что, если этот Хольгер одолел беднягу? И спровадил его в Таллинн?

Да ну, не может быть. Коллега А наверняка погиб. А уборщица, получается, обставила их уже трижды. Жаль, что убить ее за это можно только раз.

Агенту Б предстояло поработать как следует. И с наводками, оставленными А, и с данными, которые добыл он сам. Взять хотя бы номер прицепа, увезшего бомбу. Он был зарегистрирован на имя некоего Харри Блумгрена, проживающего неподалеку от Гнесты. И агент решил нанести ему визит.

Английским Харри и Маргарета Блумгрен владели скверно, немецким – немногим лучше. Но, насколько агент понял, они пытались стрясти с него возмещение за сломанный забор и украденную машину с прицепом. Оба подозревали, что он каким-то образом связан с уборщицей.

В конце концов агенту пришлось достать пистолет, чтобы призвать допрашиваемых к порядку.

По всей видимости, уборщица со своими прихвостнями въехала в усадьбу, проломив забор, и потребовала пустить их переночевать. Выяснить дальнейшее агенту так и не удалось. Речевые способности супругов создавали стойкое впечатление, будто обоим прокусили горло.

Впрочем, похоже, их единственной виной было то, что они встали у уборщицы на пути. А единственным основанием для агента пустить обоим по пуле в лоб – то, что они ему не понравились. Но убивать людей по таким незначительным поводам агент Б не любил. Так что он расстрелял двух фарфоровых свинок фру Блумгрен, стоявших на камине, и довел до сведения супругов, что с ними произойдет то же самое, если они немедленно не забудут о его визите. Свинки стоили сорок крон каждая, и глядеть на их осколки супругам было невыносимо. Но страх умереть и навеки расстаться с почти тремя накопленными миллионами пересилил горечь утраты. Поэтому оба кивнули и любезно пообещали хранить вечное молчание обо всем пережитом.

Агент продолжал изыскания. Хольгер Квист оказался единоличным владельцем фирмы «Хольгер&Хольгер», расположенной по адресу Фредсгатан, 5. Той самой, что сгорела. Террористы? Да ладно. Конечно, это уборщица, она обставила не только МОССАД, но и шведские силы специального назначения. Дама в высшей степени неприятная. И достойный противник.

Кроме того, этот Квист был зарегистрирован по адресу в Блаккеберге. В течение трех дней агент вел наблюдение за квартирой. Никто в ней не включал и не выключал свет. Сквозь щель для почты удалось разглядеть гору рекламы по ту сторону двери. Стало быть, Квист там не показывался, причем с того самого дня, когда, по-видимому, нечто произошло.

Рискуя поднять лишнюю пыль, Б отправился в АО «Вертолетное такси», представился журналистом «Штерн» Михаэлем Баллаком и попросил разрешения взять интервью у господина Хольгера Квиста.

Но получил отказ. Квист уволился в связи с тем, что несколько дней тому назад был жестоко избит. Господин Баллак ведь в курсе произошедшего?

Где он теперь? Это, знаете ли, неизвестно. Возможно, в районе Гнесты, он ведь еще вел бизнес по импорту подушек, не то чтобы активно, но, насколько известно хозяину АО «Вертолетное такси», он регулярно туда наведывался. Вроде бы там до сих пор живет его подружка.

– Подружка? Господин директор не подскажет ее имя?

Нет, директор его не запомнил. Селестина, что ли? Во всяком случае, какое-то редкое.

Селестин на всю Швецию оказалось двадцать четыре. И только одна из них, Селестина Хедлунд, еще несколько дней назад проживала в Гнесте по адресу Фредсгатан, 5.

«Уж не ты ли, Селестина, управляла красной „Тойотой-Короллой“ с прицепом? – задался вопросом агент. – Причем на заднем сиденье находились Номбеко Майеки и Хольгер Квист. А рядом с тобой сидел неизвестный мне мужчина».

Следы Селестины вели в четырех направлениях. К абонентскому почтовому ящику в Стокгольме. Кроме того, на Фредсгатан. Кроме того, к некой Гертруд Виртанен, живущей близ Норртэлье. Кроме того, к дому предполагаемых родителей в Гнесте. Разумно предположить, что рано или поздно она появится по одному из этих адресов.

Наименее интересным в смысле наблюдения представлялся, разумеется, объект, который превратился в груду пепла. Наиболее интересным – почтовый ящик. Далее в порядке убывания – родительский дом и Гертруд Виртанен.

• • •

Расспросив Селестину, Номбеко выяснила, что та когда-то была, хоть и недолго, зарегистрирована в Шёлиде – обстоятельство довольно неприятное. С другой стороны, вряд ли преследующий их агент подозревает о самом ее существовании.

Нелегальной беженке из ЮАР не то чтобы везло в жизни, особенно с того дня, когда ее сбил в Йоханнесбурге пьяный инженер. И о привалившей ей теперь удаче она так никогда и не узнала.

А случилось то, что агент Б неделю наблюдал за почтовым ящиком в Стокгольме, потом столько же – за домом родителей Селестины. И то и другое – безрезультатно.

Но когда он уже собрался заняться наименее вероятным объектом вблизи Норртэлье, начальнику агента в Тель-Авиве это надоело. На его взгляд, сказал начальник, оно начинает перерастать в личную вендетту, а МОССАД следует руководствоваться иными, более интеллектуальными мотивами. Неужели профессиональная похитительница атомных бомб прячется в шведских лесах? Агенту следует вернуться. Сейчас же. Нет, никаких «как только, так сразу». Немедленно.

Часть пятая

Если кто-то тебя не слушает, наберись терпения. Может быть, просто ему в ухо набилась шерсть.

Винни-Пух

Глава 17

О том, как опасно иметь точную копию самого себя

В ЮАР произошло то, что человека, осужденного за терроризм, спустя двадцать семь лет выпустили из тюрьмы, удостоили Нобелевской премии мира и выбрали президентом страны.

На хуторе Шёлида ничего подобного не происходило.

Дни превращались в недели, недели в месяцы. Лето перешло в осень, потом в зиму и весну.

Никаких злобных агентов иностранных спецслужб на хуторе не появлялось (один из них лежал на двухсотметровой глубине в Балтийском море, а другой томился в одиночестве за письменным столом в Тель-Авиве).

На какое-то время Номбеко и Хольгер-2 полностью отключились от мыслей о бомбе и других неприятностях. Прогулки по лесу, походы за грибами, рыбалка во фьорде с плоскодонки Гертруд – все это имело успокоительный эффект.

К тому же, когда совсем потеплело, хозяйка разрешила им вернуть к жизни картофельное поле.

Трактор и прочая техника были не слишком современными, но расчеты Номбеко показали, что все это принесет примерно двести двадцать пять тысяч семьсот двадцать три кроны годового дохода, – не говоря о том, что первому номеру и Селестине будет чем заняться (вместо очередных глупостей). Небольшой финансовый приварок в дополнение к покою загородной жизни не повредит, особенно с учетом того, что и подушечный бизнес, и 19,6 миллиона крон сгорели дотла.

Лишь в ноябре 1995 года, когда выпал первый снег, Номбеко вернулась к вечной теме их со вторым номером совместного будущего.

– Ведь нам с тобой тут хорошо, правда? – спросила она во время продолжительной воскресной прогулки вдвоем.

– Тут нам хорошо, – кивнул второй номер.

– Жалко только, что на самом деле нас не существует, – продолжала Номбеко.

– И что бомба в ящике существует, – добавил второй номер.

Они принялись обсуждать, как бы раз и навсегда изменить оба этих обстоятельства, и обсуждали так долго, что дискуссия сама собой съехала на тему того, сколько раз они все это уже обсуждали.

Но как бы часто они ни возвращались к проблеме, пытаясь подступиться к ней то с одного, то с другого бока, неизменно упирались в тупик: бомбу не пойдешь и не сдашь первой попавшейся заведующей муниципальным отделом устойчивого развития. Нужен выход на инстанции повыше.

– Может, еще раз позвоним премьер-министру? – предложил Хольгер-2.

– А смысл? – ответила Номбеко.

Они уже трижды попадали на двух разных референтов и дважды на одного и того же гофсекретаря – и получали один и тот же ответ. Ни премьер, ни король их не примут – ни тушкой, ни чучелком. Возможно, первый на это пошел бы – при условии подробного и детализированного изложения сути дела в письме, но ни Номбеко, ни Хольгер-2 не были готовы рискнуть на такой шаг.

Номбеко вернулась к давней идее, что Хольгеру надо под именем брата пойти учиться, чтобы в дальнейшем получить работу в ближнем круге премьер-министра.

Варианта поселиться в доме под снос и жить там, пока он не рухнет, больше не существовало, поскольку не существовало самого дома. Оставалось продолжать выращивать картофель в Шёлиде. Уютно, но с точки зрения будущего не то чтобы перспективно.

– Высшее образование в два счета не получить, – сказал Хольгер. – Мне по крайней мере. Тебе-то запросто. Это история на несколько лет. Ты согласна ждать?

Еще бы. Прошло уже столько лет, что ждать Номбеко давно привыкла. К тому же она найдет чем занять это время. Библиотека в Норртэлье прочитана далеко не вся. Приглядывать за двумя балбесами и бабушкой – это, считай, работа на полставки. Ну и с картофельным полем забот хватает.

– Стало быть, либо экономика, либо политология, – сказал Хольгер-2.

– Либо и то и другое, гулять так гулять, – сказала Номбеко. – А я тебе с удовольствием помогу. Я ведь с цифрами на «ты».

• • •

Весной номер второй сдал наконец экзамены. Благодаря сообразительности и высокой мотивации он набрал приличные баллы, что позволило ему той же осенью поступить сразу на экономический и политологический факультеты Стокгольмского университета. Лекции иногда совпадали по времени, и тогда на экономическую пробиралась Номбеко и в тот же вечер воспроизводила ее Хольгеру почти слово в слово, изредка вставляя комментарий-другой в тех местах, где профессора Бергмана или доцента Йэрегорда малость заносило.

Хольгер-1 и Селестина помогали бабушке по картофельной части и регулярно ездили в Стокгольм на встречи Стокгольмского союза анархистов. Второй номер и Номбеко не возражали, но взяли с них слово не участвовать в публичных акциях. Анархия в Союзе анархистов царила такая, что даже списка членов не существовало, что позволяло номеру первому и Селестине сохранять желанную анонимность.

Оба наслаждались общением с единомышленниками: стокгольмских анархистов не устраивало примерно все.

Капитализм следовало свергнуть, заодно с большинством других «измов». Социализмом. Марксизмом, если вдруг подвернется под руку. Фашизмом и дарвинизмом (разве это не одно и то же?). Кубизм, впрочем, можно оставить, благо правил в нем ровно никаких.

Далее, разумеется, надлежало убрать короля. Некоторые из собравшихся, впрочем, предложили альтернативу – сделать королем любого, кто захочет, – но ее категорически отвергли, и не в последнюю очередь Хольгер. Мало им проблем от одного монарха?

И вообразите: когда Хольгер взял слово, его слушали! И Селестину, когда она призналась в вечной верности собственной партии «Снести все к черту!».

Хольгер и Селестина нашли свое место в жизни.

• • •

Раз уж придется покамест выращивать картошку, то, полагала Номбеко, заниматься этим следует основательно. С Гертруд они прекрасно поладили. Старушка хоть и поворчала по поводу названия фирмы, но когда Номбеко зарегистрировала на ее имя АО «Графиня Виртанен», всерьез возражать не стала.

Вместе они принялись скупать земли по соседству, чтобы расширить посевные площади. Гертруд отлично знала, кто из бывших фермеров самый старый и измученный фермерской жизнью. К каждому из них она отправлялась на велосипеде с яблочным пирогом и термосом кофе, и участок сменял владельца прежде, чем чашки успевали наполниться во второй раз. Затем Номбеко потребовала провести оценку новоприобретенной земли, после чего начертила на плане несуществующую виллу, чем добавила в кадастровую стоимость еще пару нулей.

В результате АО «Графиня Виртанен» удалось взять ссуду в десять миллионов крон под залог поля стоимостью в сто тридцать тысяч. На заемные деньги Номбеко и Гертруд при посредстве яблочных пирогов и термосов кофе прикупили еще земли. Спустя два года Гертруд стала крупнейшим в регионе производителем картофеля, если считать по посевным площадям, но с долгами, раз в пять с гаком превосходящими прибыль с продаж.

Осталось наладить собственно производство. Благодаря разработанной Номбеко кредитной программе оборотные средства у предприятия имелись, однако технопарк требовал как обновления, так и расширения.

Чтобы поправить дело, пришлось усадить Гертруд за руль и вдвоем отправиться в Вестерос, в «Машины Понтуса Виде́на». Вести переговоры Номбеко предоставила старушке.

– Здрасте, здрасте, звать меня Гертруд Виртанен, из Норртэлье, у меня, знаете, картошка посажена на грядках, вот, копаю и торгую помаленьку.

– Вот как, – сказал продавец, недоумевая, на что ему сдались картофельные грядки старухи Виртанен: любая из его машин стоила никак не меньше восьмисот тысяч крон.

– Я правильно понимаю, что у вас тут есть картофельные машины на все случаи жизни? – осведомилась Гертруд.

Продавец почувствовал, что разговор излишне затягивается и лучше обозначить границы сразу.

– Да, – сказал он, – камнеудалители, четырех-, шести- и восьмирядные картофелесажалки, четырехрядные культиваторы и двухрядные копалки. Специальная цена для фру, если она возьмет для своих грядок весь ассортимент.

– Специальная цена? Как мило! И сколько же вы хотите?

– Четыре миллиона девятьсот тысяч.

Гертруд принялась считать на пальцах, и продавец вышел из себя:

– Знаете что, фру Виртанен, вообще-то у меня нет времени, чтобы…

– Тогда мне по две штуки каждой, – сказала Гертруд. – Доставка-то у вас скоро?

• • •

За шесть последующих лет случилось и много всего, и не очень. В большом мире Пакистан вошел в эксклюзивный клуб ядерных держав, чтобы защититься от соседней Индии, которая двадцать четыре года тому назад вступила туда же для защиты от Пакистана. Отношения между обоими государствами были соответствующие.

В ядерной державе под названием «Швеция» жилось значительно спокойнее.

Первый номер и Селестина с удовольствием предавались недовольству. Каждую неделю они вносили весомый вклад в дело борьбы. В демонстрациях не участвовали, зато вели подпольную работу. Выводили спреем анархистские лозунги на дверях каждого общественного туалета, до которого добирались, тайком расклеивали листовки по учреждениям и музеям. Главный политический месседж состоял в том, что любая политика – дерьмо, но Хольгер следил, чтобы не забывали и короля лично.

Параллельно с подрывом устоев истеблишмента Хольгер и Селестина неплохо справлялись с работой на картофельных плантациях. За это они даже получали некоторую зарплату, что было очень кстати: маркеры, баллончики с краской и листовки, как известно, стоят денег.

Номбеко приглядывала за балбесами сама, стараясь не дергать без нужды второго номера. Он учился, теперь уже без ее помощи, – успешно, прилежно и с удовольствием. Глядя на счастливого Хольгера, Номбеко тоже радовалась.

Любопытно было наблюдать и за Гертруд, внезапно воскресшей после, в общем и целом, загубленной жизни. Забеременевшая в восемнадцать лет после первой и последней встречи с одним козлом и его теплой «Лорангой», разведенной бреннвином. Мать-одиночка, еще более одинокая после того, как умерла от рака мама, а потом папа Тапио зимним вечером 1971 года застрял пальцами в первом в Норртэлье банкомате и был найден только на следующий день, успев замерзнуть насмерть.

Картофелевод, мать и бабушка. Ничего на белом свете толком не видавшая. Лишь позволявшая себе мечтать, как все могло бы сложиться, если бы ее родная бабка, аристократка Анастасия Арапова, по своей безбожной черствости не отправила свою кровиночку Тапио в Хельсинки, дабы посвятить собственную жизнь Богу.

Или как там оно все было на самом деле. Номбеко понимала, почему Гертруд избегает слишком уж пристально вглядываться в отцовскую биографию. Имелся риск, что от последней ничего не останется. Кроме картофельной плантации.

Как бы то ни было, но от возвращения внучки и присутствия Номбеко в душе у старушки словно что-то пробудилось. Она сияла за каждым ужином, которые в основном готовила сама. Она резала кур и делала жаркое. Ставила сети на щуку, которую запекала и подавала с хреном. А однажды даже подстрелила в саду фазана из лосиного штуцера папы Тапио и очень удивилась, что ружье работает. И что она попала в цель. Причем с такой точностью, что от фазана осталась только пара перьев.

Земля продолжала обращаться вокруг Солнца с постоянной скоростью и переменным настроением – как обычно. Номбеко читала о большом и малом, о малом и большом. И каждый вечер за ужином получала известный интеллектуальный стимул для дальнейшего чтения, излагая сводку текущих событий. Одним из таких событий стало заявление Бориса Ельцина об уходе в отставку. В Швеции российский президент больше всего запомнился своим государственным визитом, в ходе которого хватил лишнего и потребовал от страны, не имеющей ни единой угольной электростанции, закрыть все угольные электростанции.

Увлекательными оказались и перипетии сюжета о том, как самая развитая страна мира запуталась в собственных президентских выборах и Верховному суду понадобилось несколько недель, чтобы пятью голосами против четырех объявить о проигрыше кандидата, набравшего большинство голосов избирателей. В результате президентом стал Джордж Буш-младший, а Эл Гор переквалифицировался в экоактивиста, которого даже стокгольмские анархисты слушали без энтузиазма. Буш, кстати, вторгся потом в Ирак, чтобы уничтожить все отсутствующее у Саддама Хусейна химическое оружие.

Одной из второстепенных новостей стало избрание бывшего австрийского бодибилдера губернатором Калифорнии. У Номбеко кольнуло в груди при виде газетного разворота, на котором тот позировал с женой и четырьмя детьми и ослепительно улыбался на камеру. Мир все-таки несправедлив, подумалось Номбеко, одним достается все и с лихвой, а другим – вообще ничегошеньки. Это она еще не знала, что упомянутый губернатор в сотрудничестве с собственной экономкой произвел на свет и пятое дитя.

Но в целом жизнь в Шёлиде дышала надеждой и даже счастьем, а большой мир вел себя примерно как всегда.

Что до бомбы, то она лежала до поры, где лежала.

• • •

Весной 2004 года жизнь выглядела радостнее, чем когда-либо прежде. Хольгер почти достиг поставленных целей в области политологии и заканчивал докторантуру по экономике. Соображения, которым вскоре предстояло превратиться в полноценную диссертацию, зародились в голове второго номера как аутопсихотерапия. На него слишком давила мысль о том, что он со своей бомбой в любой день может погубить половину всей округи и целую страну. Чтобы не сломаться, он попытался посмотреть на ситуацию с другой стороны и пришел к выводу, что если рассуждать в чисто экономической плоскости, то Швеция и весь мир сумеют восстать из пепла. Так родилась тема диссертации: «Атомная бомба как фактор роста: динамика позитивных последствий ядерной катастрофы».

Последствия негативные, очевидные и лишавшие сна Хольгера-2, были давно изучены вдоль и поперек. По мнению исследователей, одни только Индия с Пакистаном в случае ядерной размолвки потеряют двадцать миллионов человек прежде, чем сумма взорванных килотонн сравняется с теми, что волею случая находились на хранении у второго номера с Номбеко. Согласно компьютерной модели, уже спустя несколько недель в стратосферу поднимется такое количество дыма, что солнечный свет пробьется через него лет через десять. Причем не только к повздорившим державам, но и ко всей земной поверхности.

Вот тут-то, полагал Хольгер, и восторжествуют законы рынка. В результате роста заболеваемости раком щитовидной железы на двести тысяч процентов снизится безработица. Перемещение огромных масс населения из райских солнечных курортов (в которых с солнцем станет неважно) в мегаполисы по всему миру увеличит разрыв в доходах. Значительная часть зрелых рынков одним махом превратится в незрелые, что, в свою очередь, придаст им динамики. Совершенно очевидно, например, что фактическая монополия Китая на производство солнечных батарей утратит релевантность.

Те же Индия и Пакистан совместными усилиями сумеют свести на нет стремительно развивающийся парниковый эффект. Значит, можно будет с успехом продолжить вырубку лесов и использование ископаемого топлива – с целью нейтрализовать те два-три градуса, на которые в противном случае остудила бы Землю ядерная зима как результат войны между упомянутыми странами.

Размышления такого рода помогали Хольгеру-2 не падать духом. Тем временем Номбеко с Гертруд неплохо преуспели в картофелеводстве. К тому же им – как ни странно – подвалила удача: неурожай картофеля в России, затянувшийся на несколько лет. А в Швеции одна из самых медийных (и, соответственно, бессмысленных) персон явила миру свою обновленную, постройневшую фигуру, объяснив ее СК (Строго Картофельной) – диетой.

Эффект не заставил себя ждать: шведы набросились на картошку.

АО «Графиня Виртанен», сидевшее в долгах как в шелках, рассчиталось почти со всеми. Тем временем Хольгеру-2 оставалось несколько недель до сдачи обоих экзаменов и, благодаря отличным результатам, до старта в направлении личной встречи с премьер-министром. Теперь именовавшимся Йораном Перссоном. Но столь же несклонным отвечать на звонки.

Короче говоря, восьмилетний план приблизился к своему осуществлению. До сих пор все шло как надо. И обещало, судя по всем признакам, продолжать в том же духе. Похожее чувство – что теперь-то ему уже ничего не помешает – в свое время охватило Ингмара Квиста перед поездкой в Ниццу.

Где ему и дал в лоб Густав V.

• • •

В четверг 6 мая 2004 года тираж очередной листовки в 500 экземпляров был отпечатан и ждал отгрузки в типографии в Сольне. Эта листовка, считали Хольгер с Селестиной, им особенно удалась. На ней соседствовали изображения короля и волка. В тексте под ними проводились параллели между королевскими домами Европы и шведской популяцией волков. И там и там главной проблемой назывался инбридинг.

В первом случае решением представлялся завоз волков из России. Во втором как вариант предлагался отстрел. Или по крайней мере депортация в ту же Россию. Допускался и обмен: один русский волк на одну августейшую особу.

Селестине, едва она получила извещение из типографии, приспичило тотчас забрать тираж, чтобы как можно скорее обклеить им как можно большее количество учреждений. Хольгеру-1 ждать тоже не хотелось, но машину на этот четверг забронировал второй номер. Это возражение Селестина категорически отмела:

– Машина такая же его, как и наша. Поехали, милый. Мир ждет, чтобы мы его изменили.

Так сложилось, что тому же самому четвергу 6 мая 2004 года предстояло стать величайшим днем в жизни второго номера. На одиннадцать часов была назначена защита его диссертации.

Но когда в девять утра Хольгер в костюме и при галстуке вышел из дому, чтобы сесть в старую «тойоту» супругов Блумгрен, машины на месте не оказалось.

Стало ясно, что братец-наказание опять взялся за свое, причем наверняка с подначки Селестины. Поскольку мобильное покрытие в Шёлиде отсутствовало, Хольгер-2 не мог позвонить им и потребовать вернуться. Или заказать такси. До шоссе, куда сеть хоть немного добивала, было не меньше полукилометра. О том, чтобы добежать до него, нечего было и думать – как он явится потным на защиту? Пришлось взять трактор.

В десять двадцать пять Хольгер наконец дозвонился. Ответила Селестина:

– Да, привет?

– Это вы взяли машину?

– В смысле? Это Хольгер?

– Отвечай, блин, на вопрос! Она мне нужна! У меня в одиннадцать важная встреча в городе!

– Ах вот оно что, – сказала Селестина. – То есть твои встречи важнее наших?

– Я этого не говорил. Но я забронировал машину на сегодня. Возвращайтесь, черт вас дери. Я очень спешу.

– Боже, не надо так ругаться.

Второй номер собрался с мыслями. Поменял тактику.

– Селестиночка, милая, ну пожалуйста. Про машину давай как-нибудь в другой раз. И про то, кто ее забронировал на сегодня. Но я очень прошу – вернись и подвези меня. У меня правда крайне важная встре…

Селестина нажала отбой. И выключила телефон.

– Что он сказал? – спросил Хольгер-1, который сидел за рулем.

– Он сказал «Селестиночка, милая, ну пожалуйста. Про машину давай как-нибудь в другой раз». Если вкратце.

Вроде бы ничего страшного. А то он уже было забеспокоился по поводу реакции брата.

Хольгер-2 больше десяти минут простоял у шоссе в костюме и полном отчаянии, надеясь поймать попутку. Но для этого она должна была как минимум появиться на дороге. Когда же номер второй сообразил, что давно уже мог бы вызвать такси, то спохватился, что пальто и кошелек остались на вешалке в прихожей. Со ста двадцатью кронами в кармане он принял решение доехать на тракторе до Норртэлье, а там сесть на автобус. Вообще-то правильнее было бы вернуться, взять бумажник, снова вернуться и вызвать такси. А еще правильнее – вызвать такси и, пока оно едет, смотаться туда-сюда на тракторе.

Но стрессоустойчивостью второй номер при всей своей одаренности несильно превосходил блаженной памяти гончара. Он пропустит собственную защиту! После стольких лет и трудов! Кошмар какой!

А это было только начало.

Первой и последней крохой удачи, выпавшей в тот день Хольгеру-2, стало то, что он успел на автобус в Норртэлье, сумев в предпоследнюю секунду заблокировать его трактором. Водитель выскочил из кабины, чтобы сообщить трактористу все, что о нем думает, но прикусил язык, когда вместо ожидаемого деревенщины увидел ухоженного мужчину в костюме, галстуке и лаковых туфлях.

Из автобуса Хольгер позвонил декану, профессору Бернеру, и с глубочайшими извинениями сообщил, что в силу чрезвычайно неудачного стечения обстоятельств опоздает почти на полчаса.

Профессор сухо заметил, что опаздывать на защиту в университете не принято, ну что ж поделать. И пообещал, что попробует уговорить оппонентов и публику не расходиться.

• • •

Хольгер и Селестина прибыли в Стокгольм и уже успели расписаться за полученные листовки. Селестина как стратег операции первой ее целью назначила Музей естественной истории, в котором есть целый отдел, посвященный Чарлзу Дарвину и его теории эволюции. Тезис о том, что выживает наиболее приспособленный, Дарвин украл у одного из коллег и использовал в том смысле, что по закону природы выживает сильный, а слабый погибает. Очевидно, что Дарвин – фашист и теперь, через сто двадцать два года после смерти, должен за это ответить. Правда, несколько фашизоидная логика собственных листовок не смутила ни Селестину, ни ее Хольгера. Листовки надо будет потихоньку расклеить по всему музею. Во имя святого дела анархии!

Что и было проделано без сучка без задоринки, поскольку Хольгеру-1 и Селестине никто не помешал. В шведских музеях вообще не то чтобы каждый день давка.

Следующим пунктом стал Стокгольмский университет, благо до него было рукой подать. Селестина взяла на себя женские туалеты, а Хольгера отправила по мужским. В первом же из них все и случилось. Хольгера поймали прямо в дверях.

– А, так вы уже тут? – спросил профессор Бернер.

Он повлек изумленного Хольгера по коридорам к аудитории номер четыре, покуда Селестина продолжала заниматься дамскими комнатами.

И не успел тот хоть что-то понять, как оказался на кафедре перед пятьюдесятью с лишним слушателями.

Профессор Бернер произнес вступительную речь на английском, с большим количеством разных слов и витиеватостей, так что суть Хольгер уловил с трудом. Похоже, от него ждут выступления о пользе ядерного взрыва. Спрашивается, почему?

Впрочем, он готов, хотя говорит по-английски не то чтобы блестяще. Но важно ведь не как человек говорит, а как он думает, не так ли?

За уборкой картошки первый номер имел возможность вволю мечтать и успел прийти к выводу, что оптимальным было бы отвезти королевскую семью в лапландскую тундру и взорвать бомбу там – если прежде вся эта шайка-лейка не отречется от престола добровольно. При таком варианте невинные люди почти не пострадают, да и общий ущерб окажется минимальным. А возможное повышение температуры в результате взрыва – скорее даже благо, ведь вообще-то на этих северах жуткий дубак.

В том, чтобы вынашивать такие мысли, в принципе, хорошего мало. А тут Хольгер-1 еще и озвучил их с кафедры.

Первым оппонентом выступил профессор Линдквист из Линнеевского университета в Векшё. Пока Хольгер говорил, профессор листал свои записи. Говорить он предпочел тоже по-английски и начал с вопроса, не является ли то, что они только что услышали, своего рода подводкой.

Подводкой? Да, можно назвать и так. После гибели королевского семейства родится и начнет развиваться республиканский строй. Или что господин профессор имеет в виду?

В виду профессор Линдквист имел то, что он не понимает, что все это значит, а сказал он, что убийство всей королевской семьи представляется ему аморальным. Тем более способом, предложенным господином Квистом.

Тут Хольгер почувствовал себя задетым. Разве он убийца? Он исходит из того, что король и компания уйдут сами. А последствия ядерного взрыва они испытают на своей шкуре, только если будут упорствовать, но тогда это будет исключительно их собственный выбор.

Получив в ответ молчание (по причине утраты профессором Линдквистом дара речи), первый номер решил задать дискуссии новое направление. Полному отказу от монархии есть альтернатива: пусть каждый, кому хочется сесть на трон, получит такую возможность.

– Не то чтобы я лично был ее сторонником, но мысль интересная, – добавил Хольгер-1.

Профессору Линдквисту, видимо, так не показалось, судя по умоляющему взгляду, устремленному им на профессора Бернера, который, в свою очередь, пытался припомнить, случалось ли ему прежде попадать в столь отчаянное положение. По его сценарию, защита предполагалась как постановочный номер на публику, в том числе на двух почетных гостей: министра науки и высшего образования Ларса Лейонборга и его новоиспеченной французской коллеги Валери Пекресс. Оба имели далеко идущие планы по внедрению совместной образовательной программы с возможностью выдачи двойного диплома. Лейонборг лично вышел на профессора Бернера с просьбой порекомендовать им с французской коллегой защиту поприличнее. Профессор тотчас вспомнил про образцового студента Хольгера Квиста.

И вот вам пожалуйста.

Бернер решил прекратить это безобразие. Видимо, он ошибся в докторанте, и теперь его следовало немедленно удалить с кафедры. А затем из аудитории. И университета. А желательно, из страны.

Но, поскольку пожелание это было высказано по-английски, Хольгер-1 не вполне уловил суть.

– Вы хотите, чтобы я повторил все сначала?

– Нет, не хочу, – сказал профессор Бернер. – За эти двадцать минут я постарел на десять лет, а мне их и без того немало, так что довольно. Будьте так любезны освободить аудиторию.

Первый номер просьбу выполнил. И уже на выходе сообразил: он только что выступил публично – чего обещал не делать. Видимо, теперь номер второй на него рассердится? Может, брату вообще ничего не говорить?

В коридоре первый номер увидел Селестину. Взял ее под руку и сказал, что им лучше отсюда убраться. Он по дороге объяснит почему.

Пять минут спустя в двери того же университета влетел Хольгер-2. Профессор Бернер как раз успел извиниться перед министром высшего образования, который, в свою очередь, принес извинения французской коллеге. Судя по только что увиденному, ответила та, Швеции в поисках достойного партнера в области образования стоит обратить внимание на Буркина-Фасо.

И тут профессор увидел в коридоре чертова Хольгера Квиста. Неужели он решил, что достаточно сменить джинсы на костюм, и все будет забыто?

– Я приношу глубочайшие извинения… – отдуваясь, начал прилично одетый Хольгер-2.

Но профессор Бернер его оборвал: не извиняться надо, а уйти. И желательно навсегда.

– Защита окончена, Квист. Поезжайте домой. И поразмыслите там об экономической динамике собственного существования.

• • •

Защиту Хольгер-2 провалил. Но ему понадобились целые сутки, чтобы понять, что произошло, и еще сутки, чтобы осмыслить масштаб бедствия. Он не мог позвонить профессору Бернеру и рассказать все как есть: что он учился под именем другого человека и что этот другой человек случайно оказался на защите вместо него. Это ни к чему не привело бы, кроме новых неприятностей.

Больше всего на свете второму номеру хотелось придушить братца. Но это было невозможно: тот с утра уехал на очередную субботнюю встречу анархистов. А когда к вечеру вернулся вместе с Селестиной, ярость второго номера успела смениться депрессией.

Глава 18

О неожиданном успехе одного журнала и о премьер-министре, который вдруг захотел встретиться

При всем ужасе своего положения спустя неделю Хольгер-2 осознал, что дольше валяться в постели не годится: Номбеко и Гертруд требовалась помощь на картофельном поле. Где, кстати, некоторую пользу приносили и первый номер с Селестиной, так что чисто экономического смысла душить их не было.

Жизнь в Шёлиде вернулась в прежнюю колею, включая совместные ужины несколько раз в неделю. Однако за столом чувствовалось напряжение, как ни старалась Номбеко его разрядить. Она продолжала свои политинформации, сообщая, что произошло и продолжало происходить в мире. Среди прочего она как-то вечером поведала, что британский принц Гарри явился на вечеринку, одетый в нацистскую форму (что произвело не меньший скандал, чем спустя несколько лет его же появление на другой вечеринке без одежды вообще).

– Видите, что такое монархия! – заметил Хольгер-1.

– Да уж, – согласилась Номбеко. – В ЮАР нацисты, выбранные демократическим путем, по крайней мере хранили форму дома.

Хольгер-2 не сказал ничего. Даже не послал братца к чертовой матери.

Номбеко понимала: пора что-то менять. В чем они нуждались по-настоящему, так это в новой идее. Для начала им удалось найти покупателя для своего картофельного бизнеса.

Дело обстояло вот как: на текущий момент АО «Графиня Виртанен» могло похвастаться двумястами гектарами картофельных полей, парком современной сельхозтехники, хорошим объемом продаж, высокой окупаемостью и почти полным отсутствием долгов. Все это не укрылось от внимания одного из крупнейших сельхозпроизводителей Центральной Швеции, который прикинул одно к другому и предложил шестьдесят миллионов крон за все про все.

Номбеко подозревала, что шведский картофельный бум скоро закончится. Медийная персона, севшая на картофельную диету, растолстела снова, а по информации ИТАР-ТАСС, урожай картофеля в России впервые прогнозировался скорее высокий, чем низкий.

По-любому выходило, что картофельные угодья графини, даже будь они для кого-то смыслом жизни, пора продавать.

Номбеко обратилась к официальной владелице предприятия, и та ответила, что с радостью займется чем-нибудь другим. Картошка у нее давно уже вот где сидит.

– Вроде бы существует такая штука под названием спагетти? – предположила она.

Ну да, кивнула Номбеко, спагетти существуют, и довольно давно. Примерно с двенадцатого века. Но выращивать их не такое простое дело. Лучше зарабатывать деньги как-нибудь еще.

И тут ее осенило:

– Что скажет Гертруд насчет выпуска собственного журнала?

– Журнала? Здорово! А о чем?

• • •

Репутация Хольгера Квиста, которого буквально вышвырнули из Стокгольмского университета, оказалась уничтожена. Но его познания в области экономики и политологии никуда не делись. Да и себя Номбеко за дуру не держала. Так что они оба могли бы работать закулисно.

Номбеко поделилась этими соображениями со своим вторым номером, и тот не возражал. Но о каких кулисах она говорит? И чего ради вообще все это затевать?

– Ради того, милый мой Хольгер, чтобы избавиться от бомбы.

Первый номер журнала о шведской политике, который так и назывался – «Свенск полити́к», вышел в апреле 2007 года. Шикарное ежемесячное издание было бесплатно разослано пятнадцати тысячам политиков и лидеров общественного мнения по всей стране. Отбить подобные затраты представлялось крайне сложным, но в том-то и была фишка.

Проект заметили и в «Свенска дагбладет», и в «Дагенс нюхетер». По-видимому, журнал выпускала эксцентричная восьмидесятилетняя Гертруд Виртанен, прежде занимавшаяся картофелеводством. Интервью фру Виртанен не давала, зато опубликовала на второй полосе собственную колонку, в которой объяснила принципиальную важность того, чтобы все статьи и аналитические материалы шли без подписи. Поскольку оценивать тексты следует исходя исключительно из их содержания.

Помимо фру Виртанен, интерес представлял и сам журнал – тем, что это был… интересный журнал. Пилотный номер похвалили в передовицах целого ряда газет. В числе его главных публикаций была аналитическая статья о «Шведских демократах», сумевших на выборах 2006 года удвоить прежний результат в полтора процента голосов. Анализ был сделан в широком международном контексте, с огромной фактологической базой и привлечением исторических аналогий с нацистскими течениями в Африке. Вывод звучал, пожалуй, несколько драматически: «Кто бы поверил, что партия, чьи сторонники кидали зиги, приветствуя своего лидера, однажды окажется в риксдаге? И тем не менее!»

В другой статье подробно разбирались гуманитарные, политические и финансовые последствия возможной ядерной катастрофы в Швеции. От одних математических выкладок читателя продирало морозом. Только восстановление закрытых энергоблоков Оскарсхамнской АЭС в пятидесяти восьми километрах к северу от прежнего места потребует создания тридцати двух тысяч новых рабочих мест в течение двадцати пяти лет.

Помимо статей, которые писались буквально сами собой, Номбеко со вторым номером сочинили кое-что еще, призванное потрафить новому премьер-министру из консервативного лагеря. Вроде экскурса в историю Евросоюза в связи с пятидесятилетием подписания Римского договора: вышеназванный премьер как раз присутствовал на праздновании юбилея. Или глубокого анализа кризиса, поразившего социал-демократов. На последних выборах они показали наихудшие с 1914 года результаты. А теперь еще и обрели нового партийного лидера в лице Моны Салин. В статье делался вывод: Салин может выступить в одиночку вместе с зелеными, дистанцировавшись от левых, и проиграть следующие выборы. Либо объединиться с этими бывшими коммунистами, создав трехпартийный альянс, – и проиграть их точно так же (кстати, впоследствии она испробовала и то и другое, после чего лишилась лидерской позиции).

Редакция журнала располагалась в Чисте – одном из пригородов Стокгольма. По настоянию второго номера Хольгеру-1 и Селестине вмешиваться в журнальные дела было категорически запрещено. Вдобавок номер второй обвел свой письменный стол меловым кругом диаметром в два метра и потребовал от первого номера не преступать черту ни при каких обстоятельствах, помимо очистки мусорной корзины.

Он предпочел бы и вовсе не видеть братца в редакции, но тут, с одной стороны, уперлась Гертруд – она не даст согласия на проект, если в нем не будет участвовать ее Селестиночка, – а с другой – оба эти ходячих несчастья нужно было занять хоть чем-нибудь, раз уж отпала надобность копать картошку.

Сама Гертруд, считавшаяся официальным спонсором всей затеи, получила отдельный кабинет, в котором нежилась под вывеской «Ответственный издатель». К чему, собственно, и сводились ее обязанности.

Следующий номер журнала Номбеко и Хольгер-2 наметили на май, а третий – на осень, после сезона отпусков. После чего – так им казалось – премьер-министр станет податливее. Журнал «Свенск политик» попросит его об интервью. И премьер с удовольствием согласится. Рано или поздно это случится, если только они сумеют пройти по лезвию бритвы и не споткнуться.

Но в кои-то веки все сложилось не хуже, а лучше, чем рассчитывали Хольгер с Номбеко. Премьера спросили об отношении к «Свенск политик» на пресс-конференции, посвященной его предстоящему визиту в Вашингтон и Белый дом. И премьер ответил, что прочел журнал не без интереса, что в общем согласен с его анализом ситуации в Европе и с нетерпением ожидает выхода следующего номера.

Большего нельзя было и желать. Номбеко решила, что Хольгеру-2 пора звонить в правительственную канцелярию. Зачем ждать? Что они теряют?

Тот отвечал, что братец и его подружка обладают сверхъестественной способностью изгадить что угодно и что он отказывается хоть на что-то надеяться, пока эту парочку куда-нибудь не запрут. Впрочем, терять и правда было нечего.

Хольгер-2 в который уже раз позвонил референтке премьера, хотя и по другому вопросу, и та – мама дорогая! – ответила, что его надо согласовать с начальником пресс-службы. Тот перезвонил на другой день и сообщил, что премьер-министр готов их принять 27 мая в десять ноль-ноль для сорокапятиминутного интервью.

Иными словами, беседа состоится спустя пять дней после выхода второго номера журнала. Значит, третьего уже не понадобится.

– Или, может, продолжим? – спросила Номбеко. – Таким счастливым я тебя не помню.

Нет, первый выпуск влетел им в четыре миллиона, да и второй вряд ли будет дешевле. А картофельные деньги нужны были для той жизни, на которую оба все еще надеялись. В которой оба начнут наконец существовать – с видом на жительство и всем прочим.

И Хольгер, и Номбеко понимали: когда они уведомят об атомной бомбе главного человека в государстве, на чьей территории та оказалась, может случиться всякое. Маловероятно, скажем, что премьер-министр сильно обрадуется. И не факт, что он отнесется к сложившейся ситуации достаточно серьезно. Или хотя бы оценит более чем двадцатилетние усилия Номбеко и Хольгера по соблюдению режима сугубой секретности.

Но действия давали шанс. В отличие от бездействия.

Второй выпуск был посвящен международной политике. В частности, в нем предлагался анализ политической ситуации в США – в связи со встречей премьер-министра с Джорджем Бушем-младшим в Белом доме. А также экскурс в историю геноцида в Руанде, где истребили миллион тутси за то, что они не хуту. Коренное отличие между этими двумя народами, согласно статье, состояло в том, что в среднем тутси были несколько выше ростом, чем хуту.

Затем шло заигрывание с премьером по вопросу предстоящей отмены аптечной монополии.

Хольгер-2 и Номбеко выверяли каждое слово. Они не имели права на ошибку. Журнал должен был оставаться интересным и содержательным, но ни в коем случае не наступать премьер-министру ни на единую мозоль.

Ошибок вроде бы не нашлось. Так почему бы не пригласить любимую Номбеко в ресторан – отпраздновать окончание работы и отправку номера в типографию? Впоследствии Хольгер-2 станет так себя за это проклинать, что даже позабудет убить братца.

В редакции оставались Гертруд, которая спала в своем начальственном кресле, и Хольгер-1 с Селестиной, проводившие инвентаризацию канцтоваров – скотча, шариковых ручек и прочего. Вот тут-то их взгляд и упал на монитор Хольгера-2, на экране которого висел сверстанный номер журнала.

– Эти-то небось сидят в шикарном кабаке, пока мы тут с тобой скрепки пересчитываем, – сказала Селестина.

– И на целый номер ни единого словечка о чертовой королевской семейке, – сказал Хольгер-1.

– И об анархии, – сказала Селестина.

Номбеко, видимо, вообразила, что все картофельные деньги Гертруд – ее собственные. Кем она себя возомнила? А теперь вон со своим Хольгером-2 подлизывает этому роялисту-консерватору.

– Вперед, любимая, – сказал Хольгер-1, вступая в запретную зону у письменного стола брата.

Он уселся в его кресло и открыл колонку Гертруд на второй полосе. Это была какая-то фигня о слабости оппозиции. Написанная, разумеется, братцем. Хольгер-1, не в силах дочитать текст до конца, просто-напросто его удалил.

Набирая взамен другой, отражавший чувства, которые переполняли его в тот миг, он бормотал, что отныне номер второй может распоряжаться шестьюдесятью тремя из шестидесяти четырех страниц. Но шестьдесят четвертую он экспроприирует.

Дописав, он отправил файл в типографию – с пометкой, что в нем исправлена серьезная ошибка.

• • •

В следующем месяце второй выпуск «Свенск политик» был отпечатан и разослан тем же влиятельным лицам, что и первый. На второй полосе ответственный издатель заявлял:

Пришла пора королю, этому борову, уйти с трона. И забрать с собой свинью королеву. И свинью кронпринцессу. И принца с принцессой – свинское отродье. И старую курицу – герцогиню Лилиан.

Монархия как форма правления годится только для свиней (и отдельных кур). Швеция должна стать республикой – ПРЯМО СЕЙЧАС!

Хольгер-1 не смог придумать, что бы написать еще, и поскольку в одном из двух столбцов колонки еще оставалось пятнадцать сантиметров, нарисовал в графической программе, которой не то чтобы хорошо владел, человечка на виселице со словом «король» на груди. Повешенный, видимо, был повешен так, что мог при этом говорить. И в пузыре из его рта значилось: «Хрю!»

Мало того, в последнюю свободную строку Селестина вписала:

За дополнительной информацией обращаться в Стокгольмский союз анархистов.

Спустя пятнадцать минут после того, как второй выпуск журнала достиг канцелярии правительства, референт премьер-министра позвонила сообщить, что запланированное интервью отменяется.

– Но почему? – не понял Хольгер-2, еще не успевший взять в руки свежеотпечатанный журнал.

– А вы сами, блин, как полагаете? – вопросом на вопрос ответила референтка.

• • •

Встречаться с представителем журнала «Свенск политик» премьер-министр Фредрик Райнфельдт отказался. Однако довольно скоро ему пришлось-таки это сделать. И заодно заполучить на свою голову атомную бомбу.

Мальчик, которому со временем предстояло стать премьером, был в семье старшим из трех детей. В их доме всегда царили любовь, чистота и порядок. У каждой вещи было свое место, и все за собой убирали.

На маленького Фредрика это произвело такое воздействие, что, повзрослев, он продолжал считать, что самое увлекательное на свете занятие – не управлять страной, а пылесосить. Но все-таки он подался в политику, а не в клининг. Ведь талант у него имелся и к тому и к другому. И много к чему еще.

Так, в одиннадцатилетнем возрасте Фредрика избрали в председатели ученического совета. Спустя несколько лет он окончил школу с самым высоким среди всех выпускников баллом и заступил на службу арктическим егерем в Лапландский полк: если нападут русские, они будут иметь дело с человеком, умеющим воевать при минус сорока.

Но русские не напали. А Фредрик поступил в Стокгольмский университет, где посвятил себя экономике, студенческим капустникам и поддержанию армейского порядка у себя в общежитии. И окончил вуз с дипломом магистра экономики.

Интерес к политике тоже шел из семьи. Отец Фредрика был муниципальным политиком, и сын двинулся по его стопам. Добрался до риксдага. Стал лидером молодежного крыла Умеренных.

На выборах в риксдаг 1991 года его партия победила. Молодой Фредрик все еще не был в ней центральной фигурой, тем более после того, как подверг ее лидера Карла Бильдта критике за авторитарный стиль руководства. Возражать Бильдт не стал, а великодушно подтвердил правоту Райнфельдта, засунув его на хранение в партийный морозильник, где тот и просидел двенадцать лет, пока сам Бильдт разъезжал по бывшей Югославии и вел там переговоры по урегулированию. Спасать мир ему представлялось делом куда более захватывающим, чем провалиться, спасая Швецию.

Его преемник Бу Лундгрен считать умел не хуже Номбеко, но, поскольку шведский народ не очень любил голые цифры и хотел вдобавок к ним обнадеживающего словечка-другого, дело тоже кончилось провалом.

Умеренной коалиционной партии срочно требовалось что-то новенькое. Тут-то и распахнулась дверь партийного морозильника, где все это время сидел и дрожал Фредрик Райнфельдт. Его разморозили и 25 октября 2003 года единогласно выбрали председателем. Не прошло и трех лет, как он, его партия и его «Альянс за Швецию» смели на выборах социалистов. Фредрик Райнфельдт стал премьер-министром и лично прибрался в правительственной канцелярии, стерев малейшие следы пребывания своего предшественника Перссона. Для этого он использовал главным образом зеленое мыло, благо оно создает на обработанных поверхностях грязеотталкивающую пленку. Покончив с уборкой, Райнфельдт вымыл руки и начал новую эру в шведской политике.

Он был очень горд проделанной работой. И доволен собой. Какое-то время.

• • •

Номбеко, Селестина, номера первый со вторым и Гертруд вернулись в Шёлиду. Если атмосферу, царившую тут до авантюры со «Свенск политик», можно было назвать напряженной, то теперь она сделалась и вовсе нездоровой. Хольгер-2 не разговаривал с братом и даже не садился с ним за один стол. Первый номер, со своей стороны, чувствовал себя непонятым и отвергнутым. К тому же они с Селестиной после заявления в конце колонки поцапались с анархистами. Поскольку чуть ли не все политические репортеры страны последовали данному совету и ломанулись в штаб-квартиру за фактографией, позволяющей приравнять королевский дом к свинарнику.

Теперь Хольгер-1 проводил дни в амбаре на сеновале, поглядывая сверху на картофельный грузовик. В кузове по-прежнему лежал ящик с атомной бомбой в три мегатонны. Которая не мытьем, так катаньем заставит короля уйти. И которую Хольгер-1 обещал не трогать.

Подумать только: он столько лет держит данное слово, а братец злится на него ни за что ни про что. Обидно!

В свою очередь Селестина наехала на второго номера за то, что тот наехал на номера первого. Номер второй не понимает одного: нельзя выучиться гражданскому мужеству, оно у тебя или есть, или его нет. Так вот у брата номера второго оно есть!

Хольгер-2 пожелал Селестине навернуться как следует, и побольнее. А лично он пойдет погуляет.

Он спустился по тропинке к озеру, сел на скамейку на причале и стал смотреть на воду. Душа его полнилась… да нет, ничем она не полнилась. В ней было совершенно пусто.

Конечно, у него есть Номбеко, и он за это благодарен судьбе. Но в остальном: ни детей, ни жизни, ни будущего. Никогда, думал номер второй, ему не встретиться с премьер-министром: ни с нынешним, ни со следующим, ни с каким бы то ни было в их череде. От двадцати шести тысяч двухсот лет, за которые бомба утратит свою разрушительную мощь, оставалось еще двадцать шесть тысяч сто восемьдесят. Плюс-минус три месяца. С тем же успехом можно просто коротать время на скамейке у озера.

Иными словами, наступила полная, бесконечная безнадега. А спустя тридцать минут стало еще хуже.

Глава 19

О торжественном обеде во дворце и о контакте с другой стороной

Председатель Ху Цзиньтао начал свой трехдневный государственный визит в Швецию с торжественной встречи парусника «Гётеборг» – точной копии флагмана Шведской Ост-Индской компании, который в этот день прибыл в одноименный порт после путешествия в Китай и обратно.

Оригинал совершил тот же тур двумястами пятьюдесятью годами раньше. Тогда он успешно прошел маршрут, одолев штормы, пиратские моря, болезни и голод. Но когда до порта приписки оставалось девятьсот метров, налетел на риф при совершенно ясной погоде и постепенно затонул.

Вышло, мягко говоря, обидно. Но 9 июня 2007 года был взят реванш. Копия одолела весь пройденный оригиналом маршрут плюс еще один, последний километр. «Гётеборг» встречали тысячи восторженных зевак и в их числе – председатель Китая, по пути успевший заглянуть на завод «Вольво» в Турсланде. На этом визите он настоял лично, имея к тому целый ряд причин и оснований.

Дело было в том, что «Вольво» давно имел претензии к шведскому правительству и госаппарату: всякий раз, когда к автомобилю предъявлялись повышенные требования безопасности, предпочтение упорно отдавалось БМВ. Руководство концерна прямо бесилось, глядя, как на каждом официальном мероприятии король и министры выходят из немецких машин. На «Вольво» даже сделали бронеавтомобиль и продемонстрировали его полиции безопасности, но без особого успеха. И вот одному из инженеров пришла гениальная мысль – преподнести председателю Китайской Народной Республики собранный специально для него кремовый суперсовременный полноприводный «Вольво-S80» с восьмицилиндровым двигателем в 315 лошадиных сил. Автомобиль, в высшей степени достойный председателя Китая.

По мнению инженера.

И руководства «Вольво».

И как оказалось, самого председателя.

Согласовали все загодя по секретным каналам. Машину с гордостью продемонстрировали председателю на заводе в Турсланде в субботу утром, а официальная передача должна была состояться на другой день в аэропорту Арланда, перед самым отлетом высокого гостя.

Но прежде предстоял официальный обед в королевском дворце.

• • •

Номбеко сидела в читальном зале библиотеки Норртэлье, просматривая газету за газетой. Начала она с «Афтонбладет», посвятившей четыре полосы конфликту – нет, не израильско-палестинскому, а некоего участника музыкального конкурса и некоего злобного члена жюри, заявившего, что артист не умеет петь.

– Шли бы вы на хутор бабочек ловить, – возразил ему артист, который, во-первых, петь и правда не умел, а во-вторых, плохо себе представлял, где именно находится пресловутый хутор с бабочками.

Второй попавшейся Номбеко газетой оказалась «Дагенс нюхетер», писавшая о вещах серьезных и оттого продававшаяся хуже некуда. Вынесшая, что характерно, на первую полосу государственный визит, а не склоку в телестудии.

Соответственно, в статье говорилось о председателе Ху Цзиньтао, о прибытии «Гётеборга» и сообщалось, что вечером того же дня председатель отправится в Стокгольм, на торжественный обед в королевском дворце, где будут присутствовать в том числе король и премьер-министр.

Информация была бы не то чтобы особо ценной, не привлеки внимание Номбеко фото председателя Ху.

Она взглянула на него раз, потом другой. И проговорила вслух:

– Надо же, уважаемый китаец выбился в председатели!

Итак, шведский премьер и председатель КНР явятся во дворец в один и тот же вечер. Если Номбеко встанет в толпе других зевак и окликнет премьера, когда он будет проходить мимо, в лучшем случае ее оттащат прочь, а в худшем – схватят, а потом выдворят из страны.

Но если окликнуть председателя КНР на диалекте у, результат может оказаться совсем иным. Ежели память у Ху Цзиньтао не совсем короткая, он ее узнает. А ежели он не начисто лишен любопытства, то подойдет к ней спросить, как так получилось, что бывшая южноафриканская переводчица стоит теперь во внутреннем дворе королевского дворца.

После чего Номбеко и Хольгера-2 от премьер-министра – или от короля – будет отделять один-единственный человек. У председателя Ху есть все возможности, чтобы стать мостом между невольными обладателями атомной бомбы, с одной стороны, и лицами, с которыми они уже двадцать лет никак не могут выйти на контакт, – с другой.

Как оно дальше повернется, покажет будущее, но что в этой ситуации премьер просто отмахнется от них и бомбы, выглядело маловероятным. Скорее он прикажет вызвать полицию и задержать их. Либо произойдет нечто среднее между первым и вторым. Ясно было одно – это шанс и упускать его нельзя.

Время поджимало. Было уже одиннадцать утра. Номбеко предстояло доехать до Шёлиды на велосипеде, посвятить в свои планы Хольгера-2 – но ни в коем случае не обоих балбесов и не Гертруд, – сесть в грузовик и подъехать к дворцу заранее, до шести вечера – часа, когда ожидалось прибытие председателя Ху.

• • •

Дело не заладилось с самого начала. Хольгер-2 и Номбеко прокрались в амбар и принялись скручивать с грузовика его слишком уж настоящие номерные знаки, чтобы заменить украденными много лет назад. Но на сеновале наверху сидел, как за ним водилось в последнее время, Хольгер-1, и суета вокруг грузовика вырвала его из душевного оцепенения. Он мигом выпрыгнул из чердачного окна и помчался за Селестиной. Пока Номбеко и Хольгер-2 возились с номерами, Селестина с бойфрендом протиснулись в амбар и уселись в кабину картофелевоза.

– Значит, удрать намылились вместе с бомбой, – констатировала Селестина.

– Вот-вот, – подтвердил Хольгер-1.

Тут его брат не выдержал.

– Довольно! – взревел он. – Немедленно вытряхивайтесь из кабины, чертовы паразиты! Опять все испортить я вам больше не дам! Ни за что!

В ответ Селестина достала пару наручников и приковала себя к бардачку. Если ты политический активист, то это надолго.

Вот так и вышло, что Хольгеру-1 разрешили вести машину. Селестина сидела рядом, в несколько неестественной позе по причине своей прикованности. Позади водителя помещалась Номбеко, а справа от нее, на максимальном расстоянии от брата, – Хольгер-2.

Когда картофелевоз проезжал мимо дома, на крыльцо вышла Гертруд:

– Купите продуктов по дороге, а то у нас есть нечего!

Номбеко довела до сведения Селестины и номера первого, что цель поездки – избавиться от бомбы: по счастливой случайности возникла возможность прямого контакта с премьер-министром Райнфельдтом.

Хольгер-2 добавил, что проедется по брату и его паршивой подружке восьмирядной картофелесажалкой, если те хотя бы попытаются что-то устроить вместо того, чтобы тихо сидеть, где сидят. И молчать в тряпочку.

– Восьмирядная картофелесажалка продана, – попытался возразить Хольгер-1.

– Новую куплю, – пригрозил брат.

Торжественный обед в королевском дворце начинался в 18 часов. Гостей встречали во Внутреннем драбантском зале, после чего те чинно перемещались к обеденному столу, накрытому в зале «Белое море».

Номбеко предстояло занять во внутреннем дворе дворца такую позицию, чтобы сразу попасться на глаза председателю Ху Цзиньтао – дело само по себе непростое. Любопытствующую общественность мягко оттеснили к стенам двора, минимум на пятьдесят метров от коридора для прохода гостей. Как его узнаешь с такого расстояния? Впрочем, ее-то он наверняка узнает. Много ли афроафриканцев говорят по-китайски на диалекте у?

Однако обе стороны узнали друг дружку без особых проблем. В момент прибытия председателя КНР Ху и его супруги Лю Юнцин полиция безопасности заметно оживилась. И тут Номбеко вдохнула поглубже и крикнула на диалекте председателя:

– Привет, уважаемый китаец! Давненько не виделись – с самого нашего африканского сафари!

Спустя четыре секунды к Номбеко с обеих сторон подступило по сотруднику полиции безопасности. Спустя еще четыре секунды они несколько успокоились, поскольку чернокожая не выглядела угрожающе, обе ее руки отчетливо просматривались, и она явно не собиралась ничего метать в высоких гостей. Тем не менее подлежала немедленному выдворению.

Хотя…

Что, собственно, происходит?

Председатель прервал свое шествие во дворец, покинул красную ковровую дорожку и собственную супругу и направился к чернокожей. И… улыбнулся ей!

Иной раз сотрудникам полиции безопасности приходится нелегко. Вот председатель что-то говорит этой активистке… ведь она же активистка? И активистка ему отвечает.

Номбеко заметила замешательство стражей порядка. И заявила по-шведски:

– Господа, не стоит так пугаться. Мы с председателем давние приятели и просто решили перекинуться парой слов.

Тут она снова повернулась к председателю Ху и сказала:

– Думаю, уважаемый китаец, что предаться воспоминаниям мы сможем в другой раз. Вернее, уважаемый китайский председатель, – что само по себе приятная неожиданность!

– Что да, то да, – улыбнулся Ху Цзиньтао. – Возможно, в этом есть и ваши заслуги, уважаемая Южная Африка.

– Уважаемый председатель слишком любезен. Но уж коль на то пошло, позвольте, я сразу перейду к делу. Вы ведь наверняка помните кретина инженера на моей прежней родине, который устроил и то сафари, и ужин? Так вот. Потом у него все сложилось не особенно хорошо, что само по себе скорее хорошо, чем плохо, но он с моей помощью и помощью некоторых других людей все-таки сумел изготовить несколько атомных бомб.

– Да, верно, шесть штук, если я ничего не путаю, – сказал Ху Цзиньтао.

– Семь, – поправила Номбеко. – Кроме всего прочего, он еще и считать не умел. Седьмую он запер в потайной чулан, а потом она отправилась, так сказать, налево. Вернее… в Швецию. В моем багаже.

– У Швеции есть ядерное оружие? – удивился Ху Цзиньтао.

– Не у Швеции. У меня. Хотя я нахожусь в Швеции. В некотором смысле.

На несколько секунд Ху Цзиньтао умолк. А потом сказал:

– Как, по мнению уважаемой Южной Африки… как вас, кстати, зовут?

– Номбеко, – сказала Номбеко.

– Как, по мнению уважаемой Номбеко, мне следует распорядиться данной информацией?

– Не могли ли вы любезно сообщить ее королю, с которым сейчас обменяетесь рукопожатием, чтобы тот милостиво передал ее премьер-министру, а тот, допустим, смог бы выйти к нам и сказать, что делать с упомянутой бомбой. Во вторичную переработку такие вещи вроде бы не принимают.

Председатель Ху Цзиньтао не знал, что такое вторичная переработка (стратегия Китая в области защиты окружающей среды была не настолько амбициозной), но ситуацию понял. И сообразил, что беседу с уважаемой Номбеко надо срочно закруглять.

– Обещаю вам передать это и королю, и премьер-министру и могу вас заверить, что практически не сомневаюсь: их реакция последует немедленно.

Тут председатель вернулся к изумленной супруге на красную дорожку, ведущую в Драбантский зал, где ожидали их величества.

Все гости уже прибыли, и смотреть стало больше не на что. Туристы и другие зеваки разбрелись в разные стороны и с разными планами на остаток чудесного стокгольмского июньского вечера 2007 года. Номбеко стояла одна, сама не зная, чего ждет.

Спустя двадцать минут к ней подошла женщина. Протянув руку, она вполголоса представилась референтом премьер-министра и сообщила, что ей поручено проводить посетительницу в более укромный уголок дворца.

Номбеко идею одобрила, добавив, что хотела бы забрать машину, припаркованную снаружи. Отлично, сказала референтка, это как раз по пути.

Хольгер-1 по-прежнему сидел за рулем, рядом с ним – Селестина (наручники она спрятала в сумочку). Референтка тоже села в кабину, отчего там стало тесновато, и Номбеко с Хольгером-2 перебрались в кузов.

Поездка была недолгой. По переулку Челларгрэнд и вниз по Слоттсбаккен. Потом налево на парковку и обратно наверх. Не мог бы водитель сдать чуточку назад? Стоп! Достаточно.

Референтка выпрыгнула из кабины, постучала в неприметную дверь и, едва та открылась, скользнула в нее и исчезла. Затем оттуда, один за другим, вышли премьер-министр, король и Ху Цзиньтао с переводчиком. Похоже, председатель КНР и правда замолвил за Номбеко словечко – во всяком случае, персонал службы безопасности остался стоять на пороге.

Китайского переводчика Номбеко узнала и двадцать лет спустя.

– Стало быть, ты не умер, – отметила она.

– Это я еще успею, – уныло ответил тот. – Судя по тому, с чем вы тут разъезжаете.

Хольгер-2 и Номбеко пригласили премьер-министра, короля и председателя КНР в кузов картофелевоза. Премьер не колебался ни минуты. Надо получить подтверждение всем этим ужасным заявлениям! За ним последовал король. А вот председатель КНР решил, что проблема эта чисто внутренняя, и деликатно попятился обратно во дворец, в отличие от своего любознательного переводчика, захотевшего глянуть хоть одним глазком на пресловутое ядерное оружие. Телохранители на пороге дворца поежились. Что королю и премьеру делать в кузове картофелевоза? Им это крайне не нравилось.

Тут по иронии судьбы подошла заблудившаяся группа китайских туристов вместе с экскурсоводом, и дверцу кузова захлопнули так поспешно, что любопытному переводчику, зажатому соотечественниками, прищемило пальцы. Номбеко и остальные услышали его вопль: «Помогите, умираю!», а Хольгер-2 постучал в окошко кабины и попросил первого номера включить в кузове свет.

Хольгер-1 послушно зажег его, оглянулся – и увидел короля! И премьер-министра!

Но главное, короля! Боже!

– Папа, это король, – шепнул Хольгер-1 пребывающему на небесах Ингмару Квисту.

– Давай, сынок! – отвечал папа Ингмар. – Жми!

И Хольгер нажал на газ.

Часть шестая

Я никогда не встречал фанатика с чувством юмора.

Амос Оз

Глава 20

О том, что могут короли, и о том, чего не могут

Едва картофелевоз тронулся с места, как Номбеко бросилась к окошку и потребовала, чтобы Хольгер-1 немедленно остановил машину, если хочет дожить до утра.

Однако первый номер, не уверенный в том, что хочет именно этого, попросил Селестину поднять стекло, чтобы не слышать шума из кузова.

Та с удовольствием выполнила просьбу, да еще опустила занавеску, чтобы не видеть величества в темно-синем кителе, белом жилете, темно-синих брюках с золотыми лампасами, белой фрачной сорочке и черном галстуке-бабочке.

Ее переполняла гордость собственным бунтом.

– Куда едем – к бабушке? – спросила она. – Или у тебя есть идеи получше?

– Откуда, любимая? – сказал Хольгер-1. – Ты же прекрасно знаешь, что у меня их не бывает.

Король скорее удивился, зато премьер возмутился до глубины души.

– Что вообще происходит? – воскликнул он. – Это что, похищение короля и премьер-министра? Вместе с атомной бомбой! Атомной бомбой у меня в Швеции – да кто вам позволил?

– Королевство Швеция все же скорее мое, – поправил его король и уселся на ближайший ящик из-под картошки. – А в остальном я, разумеется, разделяю возмущение господина премьер-министра.

Кому именно принадлежит страна, рискующая взлететь на воздух, в данном случае момент второстепенный, заметила Номбеко и тотчас пожалела, поскольку премьер пожелал узнать о проклятой бомбе побольше.

– Какой она мощности? – сурово спросил он. – Говорите!

Но Номбеко решила, что настроение в кузове и так невеселое, чтобы портить его дополнительно. Дернул же черт за язык! И она постаралась повернуть разговор в другое русло.

– Я приношу искренние извинения в связи со сложившейся ситуацией. Ни вы, достопочтенный господин премьер-министр, ни величество рядом с вами ни в коей мере не похищены – во всяком случае, мной или моим бойфрендом. Как только машина остановится, обещаю как минимум открутить нос этому типу за рулем и все исправить! – И для смягчения драматизма добавила: – А уж тем более обидно сидеть взаперти в кузове в такую прекрасную погоду!

Последнее замечание заставило короля – большого любителя природы – упомянуть белохвостого орлана, которого он чуть раньше этим вечером видел над Стрёмменом.

– В центре города! – восхитилась Номбеко и на секунду поверила, что отвлекающий маневр сработал.

Но едва секунда прошла, как вклинился премьер и потребовал, чтобы группа немедленно прекратила обсуждение погоды и природы.

– Лучше скажите, какой ущерб способна причинить бомба. Каков масштаб бедствия?

Номбеко отвечала уклончиво. По всей видимости, пара-тройка мегатонн.

– Сколько именно мегатонн?

– Ну, две. Или три, не больше.

– А это значит?

Вот же он упертый, этот премьер.

– Три мегатонны – это примерно двенадцать тысяч пятьсот пятьдесят два петаджоуля. А король уверен, что орлан был именно белохвостый?

Фредрик Райнфельдт так зыркнул на главу государства, что тот воздержался от ответа. А премьер задумался о том, что такое петаджоуль и насколько опасно, когда их двенадцать тысяч, и решил, что их спутница попросту уходит от ответа.

– Будьте любезны выложить все как есть! – потребовал он. – Так, чтобы людям было понятно.

Номбеко уступила. И выложила все как есть: что бомба уничтожит все в радиусе пятидесяти восьми километров и что непогода и ветер способны удвоить ее поражающее действие.

– В таком случае хорошо, что сегодня ясно, – рассудил король.

Номбеко кивнула, одобряя столь позитивный взгляд на вещи, но премьер-министр заметил, что Швеция стоит на пороге едва ли не величайшего общенационального кризиса с момента своего образования. Главу государства и правительства вместе с оружием массового уничтожения везет неведомо куда человек, чьих намерений никто не знает.

– Не кажется ли королю, – вопросил премьер-министр, – что в этом контексте было бы уместнее подумать о спасении страны, нежели об орланах и о том, что нам повезло с погодой?

Но король был стреляный воробей: премьер-министры приходят и уходят, а он никуда не девается. И с этим новым тоже ничего не случится, если он немножко успокоится.

– Да ладно вам, – сказал он. – Присядьте лучше на ящик из-под картошки, как мы все, и давайте попросим объяснений у господина и госпожи похитителей.

• • •

Вообще-то он мечтал стать фермером. Или экскаваторщиком. Или кем угодно, кто имеет дело с машинами или природой. Или с тем и другим.

А стал королем.

Что, в сущности, не явилось для него сюрпризом. В одном из ранних интервью он описывал свою жизнь как прямую линию от рождения и далее. Считая от сорока двух пушечных залпов, что прогремели над островом Шеппсхольмен 30 апреля 1946 года.

Он получил имя Карл Густав: Карл – в честь деда по материнской линии герцога Карла Эдварда Саксен-Кобург-Готского (поразительным образом соединившего в себе британца с нацистом), а Густав – в честь отца, а также деда, прадеда и прапрадеда по отцовской.

Для маленького принца все началось ужасно. Когда ему было всего девять месяцев, отец погиб в автокатастрофе, что создало серьезную загогулину в порядке престолонаследия. Теперь дед, будущий король Густав VI Адольф, был обязан дожить до восьмидесяти девяти лет, иначе на троне возникла бы вакансия, послужив козырем республиканцам в риксдаге.

В связи с этим все советчики единогласно рекомендовали не выпускать кронпринца за дворцовые стены метровой толщины, пока вопрос с престолонаследием не будет решен, но любящая мама Сибилла сказала «нет». Без друзей сын в худшем случае вырастет чокнутым, а в лучшем с ним будет невозможно иметь дело.

Так что принцу разрешили ходить в обычную школу, а в свободное время заниматься разными моторами и вступить в организацию скаутов, где он научился вязать прямой узел, шкотовый узел и полуштык быстрее и лучше остальных.

Зато в Сигтунской гимназии-интернате он провалил математику и едва сдал остальные предметы. Объяснялось это тем, что цифры и буквы путались у принца в голове: он страдал дислексией. Тот факт, что он лучше всех в классе играл на губной гармошке, давал ему дополнительные преимущества разве что в глазах девчонок.

Благодаря стараниям мамы Сибиллы он и правда завел друзей за стенами дворца, благо никто из них не принадлежал к числу радикальных леваков, которых в Швеции шестидесятых годов поддерживали почти все. Все же монарху не пристало отращивать патлы, жить в коммуне и предаваться свободной любви, хотя последнее, на его взгляд, звучало заманчиво.

Девизом правления деда, Густава Адольфа, было «Долг превыше всего». Возможно, поэтому он и дожил до девяноста лет. Упокоился он только в 1973 году, когда внук вырос и смог наконец занять трон: династия оказалась спасена.

Поскольку в беседе с английской королевой прямой узел и полностью синхронизированные коробки передач затрагиваются не очень часто, поначалу молодому монарху в лучших гостиных было неловко. С годами это прошло, главным образом благодаря тому, что он все меньше стеснялся быть таким, каков есть. После трех десятилетий на престоле он воспринимал торжественный обед в честь Ху Цзиньтао как очередное нудное мероприятие, пережить которое не так уж трудно. Хотя избежать его было бы куда приятнее.

Нынешняя альтернатива – похищение на картофелевозе – тоже не выглядела пределом мечтаний, но королю казалось, что все как-нибудь уладится.

Лишь бы премьер-министр перестал кипятиться.

И выслушал, что скажут похитители.

• • •

Премьер-министр Райнфельдт и не думал садиться ни на один из картофельных ящиков. Кругом была пылища. Да еще и земля на полу. Но слушать он мог.

– Разумеется, – сказал он и повернулся к Хольгеру-2. – Не будете ли вы так любезны рассказать, в чем дело?

Слова были вежливые, интонация – властная, а раздражение на короля никуда не делось.

Речь, адресованную премьер-министру, второй номер репетировал лет двадцать. Он разработал почти бесконечное число сценариев их встречи, ни в одном из которых не фигурировала возможность оказаться запертым с премьером в кузове картофелевоза. Вместе с бомбой. И королем. И с братом-антимонархистом за рулем. Направляющимся неизвестно куда и зачем.

Пока Хольгер-2 подбирал слова и мысли, его брат в кабине размышлял вслух о том, что делать дальше. Папа отчетливо сказал: «Давай, сынок! Жми!» – и более ничего. А что, если дать королю самому выбрать: либо он добровольно покидает свой трон и следит, чтобы никто другой на него не сел, либо, наоборот, садится на бомбу. Тогда первый номер с Селестиной взорвут и короля, и часть королевства, и самих себя в придачу.

– Мой любимый, любимый храбрец, – отвечала Селестина на его размышления вслух.

Это будет всем баррикадам баррикада, на такую стоит выйти! И прекрасный день, чтобы на ней пасть, если уж на то пошло.

Тем временем к Хольгеру-2 в кузове у них за спиной наконец вернулся дар речи.

– Думаю, стоит рассказать все с самого начала, – сообщил он.

И рассказал – и про папу Ингмара, и про них с братом, и как один решил продолжить дело отца, между тем как другой, на свою беду, сидит теперь тут, где сидит, и рассказывает то, что рассказывает.

Когда он закончил, Номбеко дополнила его историю своей и заодно объяснила, каким образом бомба, которой на самом деле не существовало, отправилась гулять по белу свету. Премьер-министр пришел к выводу, что всего этого быть не может, но что действовать следует, допуская и неприятную возможность обратного. А сидевший рядом король почувствовал, что проголодался.

• • •

Фредрик Райнфельдт попытался проанализировать сложившуюся ситуацию. Оценить ее. Он вообразил себе тревогу, которую могут объявить в любой момент, если уже не объявили, и панику, которая охватит всю страну. Национальные силы специального назначения и вертолеты, кружащие над картофелевозом и бомбой. А по бокам вертолета – висящих на тросах взвинченных парней с автоматами и случайную очередь, которой те в любую секунду могут прошить стенку кузова, а затем и защитный слой металла вокруг мегатонн и петаджоулей. Или, как вариант, что кретина за рулем спровоцируют на какой-нибудь опрометчивый поступок. Например, съехать с дороги в кювет.

Это на одной чаше весов.

На другой – истории, которыми только что поделились с ними эти мужчина и женщина. И председатель Ху, который за последнюю только что поручился.

С учетом всех этих обстоятельств не пора ли ему и королю сделать все, чтобы события не вышли из-под контроля и угроза катастрофы не реализовалась как самосбывающееся пророчество?

На этом Фредрик Райнфельдт закончил свои размышления и обратился к королю:

– Я тут подумал.

– Отлично, – отвечал король. – Именно ради этого, если вам угодно знать мое мнение, мы и держим премьер-министров.

Райнфельдт риторически поинтересовался у величества, хотят ли они оба, чтобы над их головами барражировали вертолеты Национальных сил специального назначения. И не требует ли трехмегатонный боеприпас чуть более деликатного обращения.

Король похвалил премьера за то, что тот описал проблему в трех мегатоннах, а не в двенадцати тысячах петаджоулей. Хотя и так ущерб выходил немаленький. К тому же король жил достаточно давно, чтобы помнить репортажи – кажется, из Гнесты, если он ничего не путает, – о первом и покуда единственном боевом задании Национальных сил специального назначения. Они тогда спалили целый квартал, а тем временем предполагаемые террористы ушли с места гуляючи.

Номбеко сказала, что тоже читала о чем-то подобном.

Это решило дело. Премьер-министр достал телефон, позвонил дежурному начальнику охраны и сообщил, что дело касается государственных интересов, что и он и король в полном порядке, что торжественный обед надлежит провести как запланировано, упомянув, что главы государства и правительства в настоящий момент недоступны. В остальном начальнику охраны не следует ничего предпринимать и ожидать дальнейших распоряжений.

Дежурный начальник охраны от волнения взмок. К счастью, его собственный начальник – глава Полиции безопасности, также приглашенный на обед, – стоял рядом, изготовившись взять трубку. Не менее, кстати, взволнованный.

Видимо, по этой причине глава ПБ перво-наперво задал контрольный вопрос, ответа на который его подчиненный не знал: существовала опасность, что сказанное премьер-министром сказано под угрозой.

– Как зовут собаку господина премьер-министра? – начал он.

На что премьер ответил, что никакой собаки у него нет, но что теперь он ее точно заведет, здоровенную и зубастую, и натравит на главу ПБ, если тому не хватает ума помолчать и выслушать, что ему говорят.

Дело обстоит ровно так, как премьер только что сказал. Если у главы ПБ остаются сомнения, он может справиться у председателя Ху: в данный момент они с королем находятся в обществе его приятельницы. Либо он может наплевать на только что озвученное поручение премьер-министра, спросить, как зовут его аквариумную рыбку (которая как раз имеется), объявить в розыск короля и премьера, поднять страну на уши – и начиная с завтрашнего дня приступить к поискам новой работы.

Начальнику Полиции безопасности нравилась нынешняя работа. Должность его устраивала, зарплата тоже. Да и пенсия приближалась. Короче говоря, искать новую работу ему вовсе не хотелось. Так что он решил, что аквариумная рыбка премьер-министра может зваться как ей заблагорассудится.

Тут рядом с ним возникла Ее величество королева, которая тоже хотела сказать пару слов.

Фредрик Райнфельдт протянул трубку своему королю.

– Привет, дорогая. Нет, дорогая, я не сачкую и не прогуливаю…

Угрозу атаки спецназа с воздуха удалось отвести. В ходе дальнейшей поездки Хольгер-2 детализировал сложившуюся проблему. Дело в том, что его брат-близнец за рулем – в точности как их давно покойный отец – вбил себе в голову, что Швеции следует быть республикой, а не монархией. Женщина рядом с братом – это его подруга, злюка и такая же безбашенная, как он сам. Разделяющая, к сожалению, его взгляды на государственное устройство.

– Вынужден заметить для порядка, – сказал король, – что сам я придерживаюсь иной точки зрения.

Грузовик катил себе дальше. Пассажиры в кузове решили подождать и посмотреть. В основном они, конечно, ждали: смотреть было особенно не на что, поскольку окошко между кабиной и кузовом Селестина задернула занавеской.

Внезапно оказалось, что они приехали. Грузовик остановился, мотор умолк.

Номбеко спросила своего бойфренда, кто из них первым пойдет убивать его братца, но второго номера больше занимал вопрос, где они оказались. Король со своей стороны выразил надежду, что их накормят. А премьер-министр разглядывал дверь кузова. Она ведь должна отпираться и изнутри? Пока машина ехала, об этом и речи быть не могло, но теперь оснований и дальше сидеть в грязи Фредрик Райнфельдт не видел. Он единственный всю дорогу простоял на ногах.

Тем временем Хольгер-1 бросился в амбар Шёлиды, влез на сеновал и поднял ведро, под которым почти тринадцать лет пролежал пистолет агента А. И вернулся прежде, чем премьер успел разобраться с функционированием дверного механизма.

– Попрошу без глупостей, – сказал он. – Выходим тихо и спокойно.

Король, бренча всеми своими медалями, спрыгнул на землю. Их звон и блеск прибавили первому номеру сил. Он поднял оружие, показывая, кто тут теперь главный.

– У тебя пистолет? – удивилась Номбеко и решила пока что погодить и с убийством, и с откручиванием носа.

– Что происходит?

Гертруд увидела в окно, что народу в компании прибавилось, и вышла на крыльцо встречать гостей, как и во всякой непонятной ситуации, с лосиным штуцером папы Тапио в руках.

– Час от часу не легче, – сказала Номбеко.

• • •

Гертруд не понравилось, что Селестина и остальные притащили с собой какого-то политика: она их как-то не любила. А король ее устраивал, да еще как. Она еще в семидесятых повесила его вместе с королевой у себя в отхожем месте, и они составляли ей там компанию, тепло улыбаясь, когда приходилось отправлять надобности на пятнадцатиградусном морозе. Поначалу, конечно, подтираться в присутствии короля было неловко, но плюсы перевешивали, и в конце концов она привыкла. Когда в 1993 году Шёлида обрела ватерклозет, Гертруд стало не хватать былых моментов наедине с величествами.

– Приятно встретиться снова, – сказала она, пожимая руку своему государю. – Все ли благополучно у королевы?

– Мне тоже крайне приятно, – отвечал король, добавив, что с королевой все в порядке, и про себя задавшись вопросом, где он мог встречать эту даму с ружьем.

Хольгер-1 загнал всех на кухню, намереваясь предъявить величеству ультиматум. Тут Гертруд спросила, не забыли ли они купить продукты, особенно с учетом того, что у них сегодня гости. И не кто-нибудь, а король, ну и этот, другой.

– Я – премьер-министр Фредрик Райнфельдт, – представился премьер-министр Фредрик Райнфельдт и протянул руку. – Очень приятно.

– Лучше отвечайте, когда вас спрашивают, – сказала Гертруд. – Продукты купили?

– Нет, Гертруд, – сказала Номбеко. – Помешали другие дела.

– Значит, придется голодать.

– А нельзя позвонить и заказать пиццу? – предложил король и подумал, что там, на официальном обеде, уже съели жареные гребешки под соусом песто из мелиссы и теперь приступают к припущенному палтусу со спаржей и кедровыми орешками.

– Тут у нас сеть не берет, – сообщила Гертруд. – А все политики. Не люблю их, – снова посетовала она.

Фредрик Райнфельдт второй раз подумал, что этого не может быть. Он только что своими ушами слышал, как его король предложил заказать готовую пиццу для себя и похитителей.

– Если вы зарежете пару курей, могу потушить их с картошкой, – продолжала Гертруд. – К сожалению, свои двести гектаров картофельных полей я продала, но Энгстрём вряд ли заметит, если мы стащим штук пятнадцать картофелин из его пятнадцати миллионов.

А посреди всего этого стоял Хольгер-1 с пистолетом в руке. Пицца? Пара курей? Король должен либо отречься, либо превратиться в ядерный пепел.

Первый номер шепнул Селестине, что пора бы и к делу. Та кивнула, решив начать с того, чтобы разъяснить ситуацию бабушке, что и сделала, буквально в двух словах. Штука в том, что король похищен, а заодно и премьер. И теперь Хольгер заставит его отречься от престола.

– Премьера?

– Нет, короля.

– Жалко, – констатировала Гертруд, добавив, что никому не следует ни от чего отрекаться на голодный желудок. – Ну что, тушим курицу, или как?

Тушеная домашняя курочка – это, по мнению короля, было бы и сытно и вкусно. И коль скоро он рассчитывает подкрепиться, за дело придется браться самому.

Ему случалось охотиться на фазанов, и поначалу, в бытность кронпринцем, желающие разделать его добычу не то чтобы выстраивались в очередь. Годы закалили юношу, и он подумал, что коли тридцать пять лет назад он мог застрелить и ощипать фазана, то и теперь зарежет курицу и точно так же ее ощиплет.

– Если премьер-министр возьмет картошку на себя, то я займусь курами, – сказал он.

Фредрик Райнфельдт, успевший окончательно убедиться в том, что этого не может быть, взял вилы и отправился на картофельное поле в лаковых туфлях и фраке от итальянца Корнелиани. Все лучше, чем заляпать фрачную сорочку куриной кровью, да еще и находясь бог знает в каком месте.

Король оказался не по годам проворен. За пять минут он отловил трех петушков и при посредстве топора отделил им голову от тела. Перед этим он снял парадный китель и повесил на крюк, торчавший из наружной стены курятника. В лучах вечернего солнца засверкали орден Серафимов, памятный знак в честь юбилея Густава V, памятная медаль в честь Густава VI Адольфа, орден Мечей и орден Полярной звезды. Орден Васы на цепи висел тут же на ржавых вилах.

Белоснежную сорочку, в точности как предвидел премьер-министр, покрывали красные крапинки.

– Дома у меня еще одна есть, – объяснил он Номбеко, помогавшей ему ощипывать кур.

– Надо думать, – сказала Номбеко.

Когда вскоре после этого она вошла в кухню с тремя ощипанными петушками, Гертруд радостно заквохтала, что сейчас она их им потушит! За кухонным столом сидели Хольгер-1 и Селестина с видом еще более озадаченным, чем обычно. Озадаченность возросла дополнительно, когда вошел премьер-министр с ведром картошки в руке и глиной на ногах. А следом король во фрачной сорочке, забрызганной куриной кровью. Китель и орден Васы он забыл на стене курятника и на вилах соответственно.

Гертруд молча забрала картошку, а короля похвалила за ловкость в обращении с топором.

Хольгер-1 не одобрял подобного амикошонства с чертовым величеством. Как и Селестина. В свои семнадцать она бы тотчас уехала, не простившись, но теперь им предстояло выполнить миссию, да и не хотелось второй раз обижать бабушку. По крайней мере, до тех пор, пока не придется взорвать всю здешнюю компанию, и людей, и кур, но это уж другой вопрос.

Первый номер по-прежнему держал в руке пистолет, переживая, что никому до этого словно и дела нет. Номбеко казалось, что сейчас самый момент открутить этому номеру нос (она была уже не настолько сердита, чтобы его убить), но ее останавливало желание отведать напоследок куриного жаркого Гертруд – на тот неприятный случай, если их земная жизнь внезапно оборвется. Причем главную угрозу представляла не бомба, а обалдуй с пистолетом.

Так что Номбеко решила немного подсобить брату бойфренда логикой. Она объяснила: раз король не убегает, то и пистолет ни к чему, а если все же убежит, в запасе у Хольгера остаются пятьдесят восемь километров – радиус действия бомбы. Даже королю не пробежать их за три часа, даром что он снял с себя несколько килограммов медалей.

Хольгеру достаточно спрятать ключ от картофелевоза. После этого в Шёлиде установится равновесие страха, никому не придется ни за кем следить, и можно будет спокойно поесть.

Первый номер задумчиво кивал. Номбеко говорила дело. К тому же ключ он и так уже сунул в носок, еще не понимая, до чего умно поступил. После еще нескольких секунд раздумий он поместил пистолет во внутренний карман куртки.

Забыв поставить на предохранитель.

Пока Номбеко вразумляла номера первого, бабушка поручила Селестине нарезать курицу. А Хольгеру-2 тем временем смешать напитки строго по рецептуре: одну бульку «Гордонс-джина» и две бульки «Нуайи Пра» долить чистым шнапсом и настойкой «Сконе-аквавит» в равных частях. Точного объема бульки второй номер не знал, но предположил, что две бульки примерно в два раза больше, чем одна. Он украдкой попробовал готовую смесь и остался настолько ею доволен, что попробовал еще раз.

Наконец все уселись за стол – кроме Гертруд, которая проделывала завершающие манипуляции с куриным жарким. Король взглянул на обоих Хольгеров и поразился, до чего они похожи.

– Как же вас различать, если вы и зоветесь одинаково?

– Того, который с пистолетом, предлагаю называть Идиотом, – не без удовольствия предложил Хольгер-2.

– Хольгер и Идиот… Ну да, так удобнее, – согласился король.

– Никто не смеет называть моего Хольгера идиотом! – воскликнула Селестина.

– Почему это? – спросила Номбеко.

Премьер-министр, чувствуя, что назревающая ссора никому на пользу не пойдет, поспешил похвалить Хольгера за то, что тот убрал оружие, тем самым вынудив Номбеко объяснить присутствующим сложившийся баланс сил.

– Если мы схватим Хольгера, которого не будем называть идиотом в присутствии его подруги, а во всех остальных случаях – пожалуйста, и привяжем его к дереву, существует риск, что его подруга пустит в ход бомбу. А если мы привяжем рядом и ее, кто знает, что удумает ее бабушка со своим лосиным штуцером?

– Гертруд, – одобрительно уточнил король.

– Если вы Селестиночку хоть пальцем тронете, то пули полетят во все стороны, имейте в виду! – заверила Гертруд.

– Ну, все всё поняли? – спросила Номбеко. – Так что пистолет уже ни к чему, это я какое-то время назад сумела втолковать даже Идиоту.

– Все готово, – сообщила Гертруд.

Меню включало в себя куриное жаркое, домашнее пиво и фирменный бленд на основе шнапса от хозяйки дома. Первым и вторым гости могли угощаться по собственному усмотрению, а шнапс разливала Гертруд. Она выдала каждому по стопке, включая слабо завозражавшего премьера, и наполнила их до краев. Король потер руки:

– Что жаркое получилось, я даже не сомневаюсь. А пока попробуем, что к нему за приправа.

– Ваше здоровье, король, – сказала Гертруд.

– А наше? – спросила Селестина.

– И ваше, само собой. – Гертруд опрокинула свою рюмку.

Король и Хольгер-2 последовали ее примеру. Остальные осторожно отпили по глоточку, кроме Хольгера-1, который не смог заставить себя выпить за здоровье короля, и премьер-министра, незаметно вылившего свой шнапс в горшок с геранью.

– Ей-богу, – одобрительно воскликнул король. – Это же маршал Маннергейм!

Никто не понял, о чем он. Кроме Гертруд.

– Отлично, король! – похвалила она. – Не угодно ли повторить? Между первой и второй промежуток небольшой, а?

Хольгера-1 и Селестину все больше напрягало то, как Гертруд носится с человеком, которому следует отречься от престола. И который к тому же сидит, закатав рукава забрызганной кровью фрачной сорочки, вместо того чтобы облачиться в китель. Первому номеру не нравилось, когда он ничего не понимает, притом что давно мог бы уже привыкнуть.

– Что происходит? – спросил он.

– Прямо сейчас произошло то, что твой друг король опознал лучший в мире напиток, – ответила Гертруд.

– Он мне не друг, – заявил Хольгер-1.

• • •

Густав Маннергейм был мужик не промах. Недаром он несколько десятков лет прослужил в царской армии и объехал верхом и Европу, и Азию.

Когда в России победили коммунисты во главе с Лениным, он отбыл домой в независимую Финляндию, где стал регентом королевства, главнокомандующим и впоследствии президентом. И во все времена он считался лучшим солдатом Финляндии, получал ордена и прочие награды по всему свету – и удостоился уникального титула маршала Финляндии.

Маршальская стопка появилась во время Второй мировой войны: бреннвин пополам с аквавитом, капелька джина и две вермута. Напиток стал классикой.

Впервые шведский король отведал его в ходе государственного визита в Финляндию больше тридцати лет назад, успев побыть королем чуть больше года.

Тридцативосьмилетнего, разволновавшегося, с трясущимися поджилками, его принимал поднаторевший в политике финский президент Кекконен, которому в то время было хорошо за семьдесят. На правах старшего Кекконен решил, что королю срочно надо принять на грудь, уже тогда увешанную медалями, а уж потом визит пойдет как по маслу. Финские президенты какой попало шнапс не подадут, а только маршальский, и с тех пор между королем и шнапсом возникла любовь на всю жизнь, а с Кекконеном король не раз ходил на охоту.

Король опорожнил вторую стопку и поцокал языком:

– У премьер-министра, я смотрю, стопка опустела. Может, добавочки? И кстати, сняли бы вы фрак, раз уж туфли у вас в глине. Причем почти до колена, как я погляжу.

Премьер-министр извинился за свой внешний вид. Конечно, в свете вновь открывшихся обстоятельств ему следовало явиться на торжественный ужин во дворец в комбинезоне и резиновых сапогах. И добавил, что от шнапса воздержится: на его взгляд, король пьет за них двоих.

Фредрик Райнфельдт не знал, как ему унять своего беспечного короля. С одной стороны, главе государства следовало отнестись к этой в высшей степени сложной ситуации со всей серьезностью и не глушить спиртное ведрами (в глазах крайне умеренного премьера ведром выглядела стопка в тридцать миллилитров).

С другой стороны, король явно вызвал замешательство в рядах республиканцев за столом. Премьер-министр заметил, что человек с пистолетом перешептывается со своей подругой. Их явно что-то беспокоило. Король, естественно. Но не в том смысле, в каком он беспокоил премьера. И не в том простом смысле «долой монархию», который, очевидно, двигал обоими оппозиционерами с самого начала.

Что-то явно происходило. Но если к королю не приставать, все они, возможно, скоро узнают, что именно. Так что лучше ему не мешать.

Он, как-никак, все-таки король.

• • •

Первой свою тарелку опустошила Номбеко. Впервые она наелась досыта только в двадцать пять лет, за счет президента Боты, и с тех пор старалась не упускать шанса.

– А нельзя ли добавки?

Еще бы! Гертруд ужасно понравилось, что Номбеко понравилось угощение. Да и все остальное Гертруд тоже ужасно нравилось. А уж король ее прямо очаровал. И ведь не поймешь чем.

Не то личным обаянием.

Не то маршалом Маннергеймом.

Не то его напитком.

Не то всем понемножку.

Что бы это ни было, но было это хорошо. Возможно, королю и Гертруд удалось не только привести заговорщиков в замешательство, но и нарушить их дальнейшие планы.

Что называется, спутать карты.

Номбеко с удовольствием провела бы с королем стратегические переговоры на предмет того, чтобы он и впредь не отдалялся от темы Маннергейма, но, увы, король был целиком поглощен хозяйкой, а она, соответственно, им.

Величество обладало способностью, которая начисто отсутствовала у премьера: радоваться моменту, совершенно игнорируя грядущую угрозу. Королю нравилось общество Гертруд. Старушка вызывала у него неподдельный интерес.

– А позволено ли мне будет спросить, какое отношение Гертруд имеет к Маннергейму и Финляндии?

Это был тот самый вопрос, который подсказала бы королю Номбеко, если бы могла.

Отлично, король! Неужели ты настолько умен? Или нам просто повезло?

– Мое отношение к маршалу и Финляндии? Да вам-то небось не интересно!

Тебе это крайне интересно, король!

– Мне это крайне интересно, – сказал король.

– Это долгая история, – сказала Гертруд.

Времени у нас хватает!

– Времени у нас хватает! – сказал король.

– Неужели? – переспросил премьер-министр, и Номбеко одарила его сердитым взглядом.

Не отвлекайся!

– Началось все в 1867 году, – начала Гертруд.

– В год рождения маршала, – кивнул король.

Король, ты гений!

– Это ж надо, вы знаете! – поразилась Гертруд. – Именно так – в год рождения маршала.

В этот раз родословное древо Гертруд вызвало у Номбеко не меньше ботанических сомнений, чем в прошлый. Зато у короля от хозяйкиного рассказа настроение ничуть не ухудшилось. В свое время он провалил математику в Сигтунской гимназии. Возможно, поэтому упустил из виду тот факт, что от баронов, настоящих или нет, никак не могут происходить графини.

– Так вы графиня! – восхитился король.

– Неужели? – переспросил премьер-министр, у которого со счетом было получше, и Номбеко снова метнула на него сердитый взгляд.

Что-то было в короле, что по-настоящему удручало Хольгера-1 и Селестину. Что-то неуловимое. То ли сорочка в кровавую крапинку? То ли закатанные рукава? То ли золотые запонки, на время сложенные в пустую стопку возле мойки? То ли отвратительный, увешанный медалями китель, так и оставшийся висеть на стене курятника?

Или то, что король только что зарезал трех кур?

Короли не могут резать кур!

Кстати, и премьер-министры картошку не копают (по крайней мере, во фраке), но главное – короли не режут кур!

Пока первый номер и Селестина осмысляли эти противоречия, король ухитрился усугубить ситуацию. Они с Гертруд затронули тему картофелеводства, а следом – старого трактора, давно никому тут не нужного, – и слава богу, все равно он не работает. Гертруд изложила монарху суть проблемы, и тот ответил, что MF-35 – это тонкая штучка и требует ласки и ухода. А затем предложил почистить дизельный фильтр и форсунку. После этого машина запросто раскочегарится, если только аккумулятор не сел окончательно.

Фильтр и форсунку? Короли не чинят трактора!

Ужин завершился. После кофе и прогулки вдвоем, чтобы посмотреть на MF-35, король и Гертруд вернулись принять по последнему «Маннергейму».

Тем временем премьер-министр Райнфельдт убрал со стола и навел порядок на кухне. Чтобы лишний раз не пачкать фрак, он надел графинин фартук.

Хольгер-1 с Селестиной сидели и шептались в одном углу, а его брат с Номбеко – в другом. О том, как они видят ситуацию и каким должен быть следующий стратегический ход.

Тут дверь распахнулась. На пороге возник немолодой мужчина с пистолетом в руке и рявкнул по-английски, чтобы все оставались на своих местах и не делали резких движений.

– Что происходит? – Премьер-министр Райнфельдт застыл с посудной щеткой в руках.

Номбеко ответила премьеру на английском, изложив все как есть: в дом только что ворвался агент израильского МОССАД с целью захвата атомной бомбы, лежащей в картофелевозе.

Глава 21

Об утраченном присутствии духа и о том, как один близнец выстрелил в другого

Тринадцать лет – долгий срок, если проводишь его за письменным столом, не имея никакого осмысленного занятия. Наконец для агента Б настал последний день его карьеры. Агенту стукнуло шестьдесят пять лет и девять дней. Девять дней назад его поблагодарили за службу миндальным тортом и торжественной речью. Однако речь начальника была хоть и торжественна, но фальшива, отчего миндаль в торте здорово горчил.

Прожив неделю на пенсии, бывший агент Б принял решение. И сложил чемодан, чтобы отправиться в Европу. В Швецию.

Дело об уборщице, которая исчезла вместе с бомбой, нагло украденной у Израиля, не давало ему покоя до сих пор и, похоже, не даст и на пенсии.

Кто она, собственно, такая? Помимо кражи бомбы на ее совести, видимо, гибель его друга А. Бывший агент Б сам не знал, что им движет. Но когда человеку нет покоя, то его таки нету.

С абонентским почтовым ящиком в Стокгольме стоило, наверное, проявить больше терпения. И проверить бабку Селестины Хедлунд. Если бы ему это позволили.

Времени, конечно, многовато прошло. Да и с самого начала зацепки были не то чтобы настоящие зацепки. Но уж какие есть. Для начала пенсионер Б решил отправится в леса к северу от Норртэлье. А уж если это ничего не даст, то он будет караулить пресловутое почтовое отделение недели три как минимум.

После этого он сможет уйти на пенсию как человек. Пусть даже по-прежнему задаваясь вопросами и не находя ответов. Но, по крайней мере, сознавая: он сделал все, что мог. Когда ты проиграл достойному противнику – это терпимо. Но не когда ты ушел с поля до финального свистка. Михаэль Баллак так никогда бы не поступил. Кстати, блистательный амбидекстр из «Карл-Маркс-Штадта» дорос до национальной сборной и стал ее капитаном.

Б приземлился в аэропорту Арланда. Там он взял в прокат машину и поехал прямиком к бабушке Селестины Хедлунд. И думал по дороге, что дом наверняка давно пуст и заколочен, – хотя, как знать, может, все окажется так, как он надеялся. Как-никак основной целью поездки было вернуть покой бывшему агенту, а вовсе не найти бомбу, которую все равно уже не найдешь.

Тем не менее бывший агент увидел, что у самого бабкиного дома – в котором светились все окна! – припаркован картофелевоз. Интересно, что он тут делает? И что там внутри?

Агент вышел из машины, подкрался к грузовику, глянул в кузов и… Время словно остановилось! Там стоял ящик с бомбой – все такой же обгоревший по краям, как в прошлый раз.

На всякий случай, коль скоро этот мир сошел с ума, бывший агент проверил, не остался ли ключ в замке зажигания. Таки нет. Значит, все же придется иметь дело с этими в доме, кем бы они ни были. Восьмидесятилетняя бабка, это точно. Плюс внучка. Плюс внучкин парень. И окаянная чертова уборщица. А еще? Хм, возможно, тот неизвестный мужик, что мелькнул в машине Блумгренов возле пожарища на Фредсгатан в Гнесте.

Агент Б достал служебный пистолет, который нечаянно прихватил, когда паковал манатки в день проводов на пенсию, и осторожно нажал на дверную ручку. Не заперто. Открывай да заходи.

• • •

Фредрик Райнфельдт (с посудной щеткой в руке) поинтересовался, что, собственно, происходит. Номбеко сообщила ему по-английски, что в дом только что проник израильский МОССАД с намерением завладеть лежащей в грузовике бомбой. И заодно, возможно, спровадить парочку присутствующих на тот свет. Причем первоочередной целью в этом смысле Номбеко видела себя.

– Израильский МОССАД? – переспросил премьер-министр (тоже по-английски). – По какому праву израильский МОССАД размахивает пистолетом у меня в Швеции?

– У меня в Швеции, – поправил король.

– У кого у кого в Швеции? – услышал агент Б собственный голос, глядя то на мужчину в переднике и с посудной щеткой, то на мужчину на диване, в забрызганной кровью сорочке и с недопитым шнапсом в руке.

– Я премьер-министр Фредрик Райнфельдт, – представился премьер-министр.

– А я – король Карл XVI Густав, – сказал король. – Так сказать, начальник премьер-министра. А это графиня Виртанен, наша любезная хозяйка.

– Благодарю вас, – с достоинством кивнула графиня.

Фредрик Райнфельдт почувствовал не меньшее возмущение, чем несколько часов назад в картофелевозе, когда понял, что похищен.

– Немедленно уберите оружие, не то я позвоню премьер-министру Ольмерту и попрошу объяснить, что происходит. Вы же, как я понимаю, действуете по его заданию?

Агент Б замер, пораженный чем-то вроде мозгового паралича. Не поймешь, что хуже: что мужик в переднике и с посудной щеткой утверждает, будто он премьер-министр, что другой мужик в кровавой сорочке и со стопкой в руке заявляет, что он король, или тот факт, что агент Б узнал обоих. Это были таки премьер и таки король. В доме посреди леса, в конце дороги посреди шведского Руслагена.

Агенты израильского МОССАД никогда не теряют присутствия духа. Но данный агент Б его потерял. Опустил пистолет. Сунул в кобуру под пиджаком. И сказал:

– У вас выпить не найдется?

– Какое счастье, что мы не успели убрать бутылку! – воскликнула Гертруд.

Агент Б опустился на диван рядом с королем и тотчас получил маршальскую стопку. Опрокинул ее, вздрогнул и с благодарностью подставил снова.

Прежде чем премьер-министр Райнфельдт успел обрушить на незваного гостя ливень накопившихся вопросов, к агенту Б повернулась Номбеко и предложила, чтобы они вдвоем рассказали начальнику Райнфельдту и его начальнику королю обо всем, что произошло. Начиная с базы Пелиндаба. Агент Б вяло кивнул.

– Начинайте вы, – сказал он и показал графине Виртанен, что стопка в его руке снова опустела.

И Номбеко начала. Король с премьером уже слышали эту историю в краткой версии, пока сидели взаперти в кузове вместе с бомбой. Новая версия оказалась куда подробнее. Премьер-министр ловил каждое слово, вытирая сперва обеденный стол, затем посудный. Король тоже слушал, сидя на диване, где сидел, – между очаровательной графиней и не столь очаровательным агентом.

Номбеко начала с Соуэто, потом перешла к алмазам Табо и тому, как она попала под машину в Йоханнесбурге. Рассказала про суд. Про приговор. Про инженера и его страсть к «Клипдрифту». Про базу Пелиндаба и ее контуры под напряжением. Про южноафриканскую ядерную программу. Про израильское присутствие.

– Ничего из этого я подтвердить не могу, – прокомментировал агент Б.

– А если поднапрячься? – спросила Номбеко.

Агент Б задумался. Ему в любом случае конец. Либо он сядет в шведскую тюрьму на пожизненный срок. Либо премьер позвонит Эхуду Ольмерту. Пожизненный срок, конечно, предпочтительнее.

– Я передумал, – сказал агент. – Кое-что я мог бы подтвердить.

И подтвердил по ходу рассказа даже больше. Заинтересованность в седьмой, несуществующей бомбе. Договоренность с Номбеко. Идею насчет дипломатической почты. Охоту, начатую агентом А, когда стало известно о том, что посылки перепутали.

– Что, кстати, стало с коллегой? – спросил агент Б.

– Он сел на вертолете в Балтийское море, – сказал Хольгер-1. – Боюсь, довольно жестко.

А Номбеко продолжала свой рассказ. О фирме «Хольгер&Хольгер». О Фредсгатан. О сестричках-китаянках. О гончаре. О подземном ходе. О вмешательстве Сил специального назначения, которые несколько часов сражались сами с собой.

– Кого это удивило, поднимите руку, – буркнул премьер-министр.

А Номбеко продолжала свой рассказ. О чете Блумгрен. О сгоревших алмазных деньгах. О встрече с агентом Б возле пепелища на Фредсгатан. Обо всех бесплодных телефонных разговорах с референткой премьер-министра.

– Она просто делала свою работу, – сказал Фредрик Райнфельдт. – Не найдется ли у вас швабры, Гертруд? Осталось только пол протереть.

– Графиня Гертруд, с вашего позволения, – поправил король.

А Номбеко продолжала свой рассказ. О картофелеводстве. Об учебе второго номера. О выходке Идиота во время защиты диссертации.

– Идиота? – перепросил агент Б.

– Вообще-то это я, – сообщил Хольгер-1 и почувствовал, что, пожалуй, где-то так оно и есть.

А Номбеко продолжала свой рассказ. О журнале «Свенск политик».

– Хороший был журнал, – сказал премьер-министр. – Первый номер. Но кто из вас написал редакционную колонку во втором? Да нет, не говорите. Попробую догадаться сам.

А Номбеко тем временем успела подойти к концу. Она поведала о своем знакомстве с Ху Цзиньтао. Об идее привлечь его внимание перед входом во дворец. И о том, как после этого Хольгер-1 – всем идиотам идиот – похитил их всех.

Агент Б, прикончив третью стопку, почувствовал наконец, что анестезия действует. И дополнил историю своей собственной – начиная с рождения и дальше. Как после выхода на пенсию эти вещи не давали ему покоя. Вот он и приехал. А вовсе не по заданию премьер-министра Ольмерта. Исключительно по собственной инициативе. Ой, до чего он сожалеет!

– Надо же, какой винегрет! – рассмеялся король.

Премьер-министру пришлось признать: величеству удалось на редкость четко обрисовать ситуацию.

• • •

К полуночи глава Полиции безопасности был уже на пределе.

Король и премьер-министр по-прежнему находились неизвестно где. Председатель Китайской Народной Республики уверяет, что они в хороших руках, но ведь то же самое он говорит и о народе Тибета?

Ценно, конечно, что премьер позвонил, заверил, что все в порядке, и попросил сидеть тихо. Но было это много часов тому назад. А теперь его телефон молчит, а местоположение не пеленгуется. А у короля телефона и вовсе нет.

Торжественный обед давно закончился, и поползли слухи. Звонили журналисты и спрашивали, почему хозяев мероприятия не было за столом. Пресс-секретари двора и правительства отвечали, что король и премьер-министр, к сожалению и в силу независимых причин, недоступны для общения, но ни тому ни другому ничто не угрожает.

Увы, недоверие к такого рода совпадениям заложено в журналистах на генетическом уровне. Начальник Полиции безопасности чувствовал, что эти ребята уже на низком старте. В отличие от самого начальника Полиции безопасности, который продолжал сидеть, сложив руки на груди. А что ему еще, в самом деле, оставалось?

Он попробовал осторожно прощупать почву, например, позвонил руководителю Сил специального назначения. Не объясняя, о чем речь, намекнул, что, возможно, назревает некая щекотливая ситуация и может встать вопрос о мерах по штурму и освобождению. Вроде тех в Гнесте, десятилетней давности. Швеция – спокойная страна. Одна штурмовая операция за десять – пятнадцать лет – это нормально.

Руководитель Сил специального назначения не без гордости ответил, что Гнеста была первой и на сегодня единственной спецоперацией его и его группы, но что они всегда готовы.

В пору, когда выгорела часть Гнесты, начальник Полиции безопасности еще не состоял в этой должности. Соответствующих рапортов он тоже не читал. Так что вполне доверял Силам специального назначения. Тем более огорчительным выглядело отсутствие главного условия для успешного освобождения короля и премьер-министра.

А именно – информации, в какой заднице их прикажете искать.

• • •

Б попросил налить ему четвертую стопку. И пятую. О шведских тюрьмах агент знал не слишком много, но сомневался, что тамошним заключенным полагается бесплатное спиртное. Так что надо пользоваться, пока есть возможность.

Король одобрил развитую агентом скорость.

– Вы успели нас догнать и перегнать за сорок минут, – сказал он.

Премьер-министр поднял взгляд от пола, который продолжал подметать. Как можно вот так сидеть и шутки шутить с секретной службой иностранного государства?

В обществе короля графиня Виртанен буквально расцвела. Что он король, уже неплохо, а еще он режет кур, как настоящий мужик, и знает, кто такой Маннергейм, и опознал маршальский шнапс, и на лосей охотился с Урхо Кекконеном. И зовет ее графиней. Наконец-то ее, всю жизнь выращивавшую картошку как простая Виртанен, заметили и признали настоящей финской Маннергейм.

Что бы ни случилось потом, когда маннергеймовский напиток покинет ее организм, а король – ее дом, но здесь и сейчас, сидя на диване между величеством и бесконечно усталым агентом, Гертруд решила, что отныне и впредь она будет графиней! По полной программе!

Хольгер-1 совершенно утратил платформу. Осознал, что его республиканские убеждения все эти годы подпитывались исключительно образом Густава V – в парадной форме, с медалями, моноклем и тростью с серебряным набалдашником. В эту картинку они с братом в детстве метали под папиным руководством дротики. И этот же образ он продал любимой Селестине. А она на него купилась.

И что им обоим прикажете делать теперь? Взорвать себя вместе с правнуком Густава V, а заодно с братом одного и бабушкой другой?

Да, если бы только король не зарезал кур. И не снял парадную форму. И не закатал рукава забрызганной кровью сорочки. Не объяснял Гертруд, как починить трактор. И не опрокидывал не моргнув глазом стопку за стопкой.

То, что премьер-министр в данный момент стоял на четвереньках, отскребая с пола пятно, – перед тем убрав со стола, вытерев его и помыв посуду, – также не упрощало ситуации. Но это были пустяки в сравнении с тем, как на глазах у Хольгера с Селестиной рассыпа́лась в прах непреложная истина.

Что короли не режут кур.

Теперь Хольгеру настоятельно требовалось убедиться в том, что истинное учение выдержит проверку практикой. Тогда он сможет убедить и Селестину.

Монархом из всех монархов, как следовало из рассказов папы Ингмара, был Густав V – именно его особой князь тьмы вознамерился отравить землю-матушку. Поэтому, смекнул Хольгер, надо послушать, что скажет об этом сатанинском отродье нынешний король. И, подойдя к нему, воркующему с восьмидесятилетней бабкой, изрек:

– Король, а король!

Король осекся на полуслове и поднял взгляд:

– Да?

– Я хотел с тобой потолковать кое о чем, – сказал Хольгер-1, обращаясь к величеству на «ты».

Король не отвечал, вежливо ожидая продолжения.

– Короче, насчет Густава Пятого.

– Моего прадеда, – сказал король.

– Вот именно, у вас это наследственное, – сказал Хольгер, сам не вполне понимая, что имеет в виду. – Короче, хотелось бы знать, что вы – в смысле ты о нем думаешь.

Тем временем Номбеко незаметно подошла поближе, чтобы не упустить ни слова из дальнейшей беседы короля с Идиотом. «До сих пор ты отлично справлялся, король! – шепнула она себе. – Ответь и теперь как надо!»

– О Густаве Пятом? – переспросил король, чуя подвох.

• • •

Король окинул внутренним взором свое родословное древо.

Быть главой государства – не такое простое дело, как кажется на непосвященный взгляд. Не в последнюю очередь ему вспомнился Эрик XIV, которого сперва ославили безумцем (отчасти не без оснований), потом по приказу родного брата заключили под стражу и, наконец, накормили супом, приправленным ядом.

Или взять Густава III: отправишься на бал-маскарад развеяться, а тебя там подстрелят. Весело получилось, что и говорить. К тому же стрелок целился настолько скверно, что король прожил еще две недели.

Или тот же Густав V, на котором этот республиканец Хольгер-1, похоже, зациклился. Ребенком прадедушка был хилым, подволакивал ногу, в связи с чем его пользовали новоизобретенным электричеством. Тогда полагали, что если пропустить через человека пару вольт, то ноги у него зашагают веселее.

Вольты стали тому причиной или нет, но Густав V не дрогнув провел нейтральную Швецию через две мировые войны подряд. Притом что его королева была немка, а сын-кронпринц матримониально сочетался с Британией, причем два раза.

Перед самой Первой мировой Густав V несколько раздухарился и громогласно потребовал усилить военную мощь страны, так что премьер-министр Стофф в ярости подал в отставку. Всеобщее избирательное право казалось Стоффу куда важнее постройки пары-тройки броненосцев. Тот факт, что прадед выступил со своим предложением перед самым выстрелом в Сараеве и таким образом оказался прав, не имел значения: дело королей – помалкивать. Нынешний монарх и сам имел случай в этом убедиться, когда неосторожно назвал султана Брунея надежным парнем.

Ну да ладно. Прадедушка правил без малого сорок три года и успешно отражал все вызовы времени. Взять хоть то, что монархия выстояла, когда право голоса появилось у каждого встречного-поперечного, так что к власти пришли социал-демократы. Но вместо ожидаемой революции получилось так, что премьер-министр Ханссон, весь из себя республиканец, стал захаживать во дворец поиграть в бридж.

Правду сказать, прадедушка в первую голову защищал монархию. Впрочем, в нынешней ситуации действовать следовало как раз в его духе: соединив в разумной пропорции решимость с реализмом.

Тот, кого нельзя называть идиотом, сообразил король, задал свой вопрос неспроста. Однако в силу того, что упомянутый идиот вряд ли успел родиться до 1950 года, когда прадед скончался, встретиться они никак не могли. Стало быть, корень проблемы уходит еще глубже в прошлое. Признаться, король не очень внимательно следил за речью фрекен Номбеко, поскольку был слишком занят графиней. Но тот, другой Хольгер, еще в картофелевозе что-то такое говорил об их отце: вроде бы это он внушил близнецам республиканские идеи.

Ну, частично.

Что, если этот отец как-то пострадал от Густава V?

Хмм.

Мысли короля приняли запретное направление.

В сентябре 1881 года, когда прабабушка и прадедушка сказали друг другу «да», идея жениться по любви в королевские круги еще не проникла. Тем не менее прадедушка очень огорчился, когда королева уехала в Египет – погреться на солнышке и поправить здоровье, а заодно заняться более пикантными вещами в бедуинском шатре в обществе простого придворного барона. Да еще и датчанина.

Говорят, с того дня король начисто утратил интерес к женщинам. Что до мужчин, тут никто наверняка не знал. Но с годами поползли всякие слухи. Не говоря об истории с одним проходимцем, вымогавшим у короля деньги в пору, когда гомосексуальность находилась вне закона и могла стать угрозой монархии. Двор сделал все, чтобы ублажить шантажиста, а главное – заставить его молчать.

Ему дали денег, потом еще немного денег, потом еще. Помогли открыть свой ресторан и пансионат. Но если человек проходимец, то это надолго: деньги утекали у него между пальцев, и он вновь и вновь возвращался и клянчил еще и еще.

Однажды ему напихали полные карманы купюр и отправили морем через Атлантику в США, но неизвестно, успел ли он туда добраться, прежде чем явился с очередными требованиями. В другой раз – в разгар войны – его выслали в нацистскую Германию, пообещав пожизненное содержание в виде ежемесячных переводов из Швеции. Но там этот человек-наказание стал лапать мальчиков и в остальном вел себя далеко не так, как полагается истинному арийцу. Так что его выпроводили обратно в Швецию – после того, как он до такой степени выбесил гестапо, что едва не угодил в концлагерь (что с точки зрения шведского двора было бы не худшим вариантом).

Вернувшись в Стокгольм, проходимец написал книгу о своей жизни. Об этом должен узнать весь мир! Не должен, решил начальник стокгольмской полиции, скупил весь тираж и запер в камере полицейского участка.

Наконец замалчивать некрасивую историю стало невозможно (это вам не Бруней!). Общественность встала на защиту короля, и проходимца приговорили к восьми годам тюрьмы, понемножку за все хорошее. К этому времени Густав V уже умер, а проходимец, когда его выпустили, распорядился собой точно так же.

Крайне неприятная история. Но возможно, проходимец был не только проходимцем. По крайней мере, в том, что касается его отношений с Густавом V. Не исключено, что король вступал с ним и другими мальчиками и мужчинами из своего окружения в эту… как тогда выражались… незаконную связь.

Что, если…

Что, если этому подвергся и отец этих двух Хольгеров? И поэтому начал свой крестовый поход против монархии вообще и против Густава V в частности?

Что, если…

Ведь что-то там наверняка было.

• • •

На этом король закончил свои рассуждения. Не во всем верные, но логичные.

– Что я думаю о моем прадеде Густаве Пятом? – снова произнес король.

– Да отвечай, наконец! – сказал Хольгер-1.

– Строго между нами? – осведомился король (в непосредственном присутствии графини Виртанен, Селестины, Хольгера-2, Номбеко, премьер-министра и успевшего заснуть бывшего израильского агента).

– Само собой, – заверил Хольгер-1.

Король мысленно попросил прощения у покойного прадеда на небесах. И произнес:

– Редкостный был мудак.

Вплоть до этого момента все могло объясняться тем, что король – дитя природы и они с Гертруд нашли друг друга в силу чистой случайности. Но когда он не пощадил доброго имени Густава V, это навело Номбеко на мысль, что король понимает ситуацию не хуже их. Он посягнул на честь и достоинство прадеда и, по-видимому, сделал это ради общих интересов.

Оставалось увидеть, как среагирует первый номер.

– Пошли, Селестина, – сказал тот. – Прогуляемся до причала. Надо переговорить.

Первый номер и Селестина сели на лавочку на причале в заливе Вэтёсунд. Уже стемнело, шел первый час короткой и не слишком зябкой шведской летней ночи. Селестина взяла руки Хольгера в свои, посмотрела ему в глаза и для начала спросила, сможет ли он простить ей то, что она почти дворянка.

Хольгер пробормотал, что постарается, ведь это, насколько он понимает, не ее вина, что папа Селестининой бабушки оказался бароном вдобавок к своей более почтенной специальности фальшивомонетчика. Хотя обидно, конечно. Если только все это правда, а то история местами как-то хромает. Впрочем, в ней есть и смягчающее обстоятельство – дедушка Густав Маннергейм на склоне лет переменил убеждения к лучшему, став президентом. Мало того, верный царю дворянин взял на себя руководство республикой. Ох, до чего же все запутано!

Селестина считала так же. С самого детства она чувствовала себя какой-то ошибкой. Пока не столкнулась с Хольгером, который оказался в точности тем, кого она искала. И позже выпрыгнул из вертолета с шестисотметровой высоты ради спасения ее жизни. А потом они вместе похитили шведского короля, чтобы заставить его отречься от престола либо взлететь на воздух вместе со всеми своими медалями – и с ними самими.

На мгновение жизнь показалась Селестине понятной и осмысленной.

И тут вдруг король идет и режет кур. А потом, после кофе, любезно помогает бабушке чинить трактор. Так что теперь к кровавым пятнам на его сорочке добавились пятна машинного масла.

А бабушка тем временем буквально расцвела у Селестины на глазах. Внучке стало стыдно, что она в свое время уехала, даже не попрощавшись, только из-за того, что у бабушки оказался неправильный дедушка.

Стыдно? Это было новое чувство.

Хольгер признал: он понимает, Селестину впечатлила бабушкина вечеринка, а сам он несколько запутался. Искоренению подлежат не только король и его монархия, но и все то, что эта монархия представляет. Чтобы не начала представлять чего-нибудь еще прямо у них на глазах. А то король даже разок выругался. Черт его знает, может, он еще и курнуть выходил вместе с Гертруд.

Нет, Селестина так не думала. Да, они выходили вдвоем, это правда, но исключительно ради трактора.

Хольгер-1 вздохнул. Если бы только король не отрекся от Густава V, да еще в такой форме.

Селестина предложила позвать величество сюда, чтобы найти компромисс, и вдруг поймала себя на том, что произносит это слово впервые.

– В смысле – что мы взорвем бомбу, но немножко? – спросил Хольгер-1. – Или что король останется на троне на полставки?

Впрочем, пригласить короля на причал и обсудить с ним ситуацию, спокойно и основательно, явно не повредило бы. Только король, Хольгер-1 и Селестина. Без второго номера, без Гертруд, без премьер-министра, а главное, без этой гадюки Номбеко и заодно без спящего израильского агента.

С чего начать эту беседу и куда она выведет, не знал ни Хольгер, ни тем более Селестина. Но если разговор сложится, то, может, что-то из него и выйдет?

Король оторвал взгляд от своей графини. Конечно же, он готов побеседовать с фрекен Селестиной и тем, кого нельзя называть идиотом, коль скоро им этого хочется и коль скоро таковая беседа будет способствовать повороту дела в правильном направлении.

Переговоры на причале Хольгер-1 начал с заявления, что королю должно быть стыдно – он ведет себя совсем не по-королевски.

– У всех нас свои недостатки, – извинился король.

Первый номер продолжал в том духе, что его любимая, Селестина, позволила себе порадоваться тем… теплым отношениям, которые сложились у короля с Гертруд.

– С графиней, – поправил король.

Ладно, как бы ее ни называли по разные стороны баррикад, она стала одной из причин, по которым очевидная необходимость взорвать короля и часть королевства в случае, если король откажется отказываться от престола, утратила свою очевидность.

– Вот и отлично, – сказал король. – Так я и сделаю.

– Откажешься от престола?

– Нет, откажусь отказываться, коль скоро это не повлечет за собой вышеописанных драматических последствий.

Хольгер-1 клял себя на чем свет стоит. Он начал разговор не с того конца, выложил на стол свой единственный козырь – угрозу взорвать бомбу. Надо же, за что бы он ни взялся, все выходит наперекосяк! Получается, он и впрямь то слово, которым его назвали.

Заметив, что Хольгера-1 снедают внутренние терзания, король добавил, что господину идиоту не стоит так уж переживать по поводу оборота, который приняли события. В конце-то концов, история свидетельствует: согнать короля с трона – этого мало. Даже если вся династия пресечется, этого все равно будет недостаточно.

– Неужели? – поразился Хольгер-1.

• • •

Над Руслагеном уже рассветало, когда король решил поведать поучительную историю о короле, чьи жизненные обстоятельства сложились не слишком удачно, и о том, к чему это привело.

Началось с того, что отца Густава IV Адольфа подстрелили в стокгольмской Опере. На то, чтобы войти в новую роль, у сына было всего две недели, пока отец лежал на смертном одре. Маловато. К тому же папа успел втемяшить сыну, что шведский король получает свою должность милостью Божьей: король и Бог – это одна команда.

Когда точно знаешь, что Господь твой бдит над тобой неусыпно, то вступить в войну и выиграть ее у императора Наполеона и царя Александра, причем одновременно, это как нечего делать. На беду, император и царь тоже рассчитывали на господне покровительство и действовали соответственно. Так и вышло, что правы оказались все трое, а Бог имел неосторожность пообещать слишком много каждой из сторон. В подобной ситуации Господу ничего не оставалось, как делегировать окончательное решение вопроса реальному соотношению сил.

Видимо, поэтому Швеции прилетело дважды: она получила оккупацию Померании и лишилась Финляндии. Густава прогнали с трона взбешенные графы и разъяренные генералы. Одним словом, случился путч.

– Ты гляди-ка, – удивился Хольгер-1.

– Я еще не закончил, – заметил король.

Бывший Густав IV Адольф страшно расстроился и ушел в запой – а что ему оставалось? Лишенный права именоваться прежним именем, он назвался полковником Густавсоном и мотался по Европе, пока не кончил свои дни, спившийся и нищий, в одном из швейцарских пансионатов.

– Вообще отлично! – воскликнул Хольгер-1.

– Если бы вы не перебивали меня то и дело, вы бы уже поняли, что я не это имел в виду, – сказал король. – А то, например, что на его место тотчас сел новый король.

– Да понятно, – сказал Хольгер-1. – Потому-то и надо извести всю семейку сразу.

– Даже это не помогает, – ответил король и продолжил.

Как говорится, яблочко от яблони недалеко падает, так что путчисты предпочли не рисковать. И решили, что высылке из страны подлежит не только растяпа Густав IV Адольф, но и вся его семья, включая десятилетнего кронпринца. Все они были объявлены навсегда утратившими право на шведскую корону.

А трон занял тот, кто приходился братом убитому в свое время отцу Густава IV Адольфа.

– Ну это уже слишком! – сказал Хольгер-1.

– До того, что я имел в виду, осталось не так долго, – заверил его король.

– Вот и хорошо.

Итак, новый король именовался Карлом XIII, и все бы хорошо, не проживи его единственный сын всего неделю. А новых никак не рождалось (или рождались, но не у тех женщин). Королевскому роду угрожало вымирание.

– Ну хоть с этим-то он разобрался? – спросил Хольгер.

– Да, усыновил одного родича знатных кровей, тоже обладавшего дурной склонностью умирать раньше времени.

– А с этим он как разобрался?

– Усыновил датского принца, который, правда, тоже умер – от инсульта.

Хольгер заметил, что покамест рассказ короля развивается в правильном направлении.

Оставив эту реплику без внимания, король поведал, что после фиаско с датским принцем Карл XIII обратил свой взор к Франции, где у Наполеона как раз завалялся лишний маршал. Вот так, одно к одному, и получилось, что Жан-Батист Бернадот стал шведским наследным принцем.

– И?..

– С него пошла новая династия. Я-то ведь тоже Бернадот. Жан-Батист приходится прадедом моему прадедушке, Густаву Пятому, помните, да?

– Фух, еще бы.

– Уничтожать королевские династии бесполезно, Хольгер, – вежливо произнес король. – Пока народ желает монархии, от нее никуда не денешься. Но я уважаю ваше мнение, у нас, слава богу, демократия. Может, вам лучше вступить в крупнейшую из наших партий? Пойти в социал-демократы и попытаться повлиять на них изнутри? Или стать членом Республиканского объединения и воздействовать на умы с его позиций?

– Или поставить тебе памятник, и пусть он грохнется на меня, чтобы со всем этим покончить, – буркнул Хольгер-1.

– Что-что? – не понял король.

• • •

Солнце уже встало, но никто в Шёлиде и не думал спать, если не считать агента Б, который еще с вечера забылся тревожным сном, сидя на диване.

Короля на причале в Вэтёсунде сменили Хольгер-2 с Номбеко. Впервые после похищения Хольгер и Хольгер получили возможность обменяться парой слов.

– Ты ведь обещал не трогать бомбу, – попрекнул брата Хольгер-2.

– Да знаю, – сказал Хольгер-1. – Но я же держал слово все эти годы, правда? Пока она вместе с королем не оказалась в кузове, а я – в кабине за рулем. Это было сильнее меня.

– О чем ты только думал? И что думаешь теперь?

– Ни о чем я не думал. Я этим вообще редко занимаюсь, сам знаешь. Это папа сказал мне: «Жми!»

– Папа? Но он же скоро двадцать лет как умер!

– Вот да, странно, правда же?

Хольгер-2 вздохнул:

– Страннее всего то, что мы с тобой братья.

– Не смей обижать моего любимого! – вступилась Селестина.

– А ты бы помолчала, – сказал Хольгер-2.

Номбеко поняла, что первый номер с Селестиной уже не столь тверды в убеждении, что наилучшим выходом для страны станет самоуничтожение вместе с некоторой частью ее территории.

– А что вы думаете теперь? – поинтересовалась она.

– Черт, опять я обязан что-то думать, – буркнул Хольгер-1.

– Я думаю, что мы не можем убить того, кто сумел развеселить бабушку, – сказала Селестина. – Она не смеялась ни разу в жизни.

– А ты-то что думаешь, идиот? Ну попытайся, хоть разок в жизни?

– Я кому сказала – не смей обижать моего любимого! – взвилась Селестина.

– Я еще даже не начинала, – ответила Номбеко.

Несколько секунд Хольгер-1 молчал, а потом сказал:

– В той мере, в какой я способен думать, я думаю, что с Густавом Пятым вышло бы проще. У него был монокль и трость с серебряным набалдашником, а не куриная кровь на рубашке.

– И машинное масло, – добавила Селестина.

– То есть вы хотели бы выйти из всего этого с минимальными потерями. Я правильно поняла?

– Да, – пролепетал Хольгер-1, не решаясь взглянуть ей в глаза.

– Тогда для начала отдай ключи от машины и пистолет.

Хольгер протянул ей ключи, но одновременно умудрился уронить пистолет на причал. Грянул выстрел.

– О черт! – вскрикнул Хольгер-2 и повалился без чувств.

Глава 22

Об окончательной уборке и о разъезде гостей

Время приближалось к трем утра, когда премьер-министр возвратился в Шёлиду на мопеде графини Виртанен после поездки до шоссе. Там его мобильный поймал наконец сигнал достаточной мощности, чтобы в нескольких коротких разговорах проинформировать свой и королевский штабы, а также самого довольного в мире главу Полиции безопасности, что ситуация под контролем, что сам он рассчитывает появиться в правительственной канцелярии в первой половине дня и что хорошо бы, чтобы к этому времени референтка встретила его с новым костюмом и туфлями.

Похоже, самая острая фаза драмы подошла к концу, причем никто из участников не пострадал, не считая Хольгера-2, – раненный в руку нечаянным выстрелом брата, он лежал в спальне возле графининой кухни и ругался последними словами. Ранение мягких тканей оказалось серьезным, но шнапс маршала Маннергейма (как дезинфицирующее и общее обезболивающее) вместе с повязкой давали основания надеяться, что через несколько недель второй номер вернется в строй. Номбеко с нежностью отметила, что Хольгер-2 ни капельки не ноет. Наоборот, он, лежа в постели, отрабатывал на подушке удушающий захват одной рукой.

Предполагаемая жертва держалась от него подальше. Они с Селестиной взяли плед и устроились спать на причале. Агент Б, такой грозный в первые минуты, занимался на кухне тем же самым. На всякий случай Номбеко вытащила у него пистолет из кобуры под пиджаком. Во избежание нового несчастного случая.

Король, графиня Виртанен, Номбеко и премьер-министр собрались на кухне, где почивал агент. Король весело поинтересовался, что у них в повестке новенького. Премьер-министр слишком устал, чтобы разозлиться на него еще больше. Вместо этого он повернулся к Номбеко и выразил пожелание переговорить с ней с глазу на глаз.

– Может, пойдем в кабину картофелевоза? – предложила она.

Премьер-министр кивнул.

Как выяснилось, глава шведского правительства умел соображать не хуже, чем вытирать посуду. Сперва он признался, что хотел заявить в полицию на всю собравшуюся в Шёлиде компанию, включая короля, ввиду его крайнего легкомыслия.

Но по дальнейшем размышлении взглянул на вещи более прагматически. Во-первых, королей к ответственности не привлекают. К тому же засадить за решетку Хольгера-2 и Номбеко было бы не вполне справедливо, ведь они как раз старались навести в этом хаосе хоть какой-то порядок. Да и графиня на самом деле ни в чем не виновата, рассудил премьер-министр. Особенно если не докапываться до разрешения на лосиный штуцер.

Оставался агент иностранной спецслужбы. И разумеется, Идиот и его подружка. Эту парочку стоило бы, конечно, засадить на сотню-другую лет в заведение максимально закрытого типа, но, пожалуй, для страны спокойнее и лучше было бы обойтись без столь соблазнительной расправы. Привлечение к суду означает, что прокурор начнет задавать вопросы, ответы на которые, вне зависимости от их формулировки, могут нанести десяткам тысяч сограждан психологическую травму на всю жизнь. Бесхозная атомная бомба. Посреди Швеции. На протяжении двадцати лет.

Поежившись, премьер продолжил рассуждать. И нашел еще одну причину воздержаться от действий в правовом поле. Когда он ездил на мопеде к шоссе, то позвонил сперва главе Полиции безопасности, чтобы его успокоить, а потом своей референтке – по вопросам практического свойства.

Но он не забил тревогу.

Въедливый прокурор, науськанный оппозицией, запросто представит дело так, что премьер сам способствовал затягиванию драмы и участвовал в незаконных действиях.

– М-м, – задумчиво отозвалась Номбеко. – Скажем, создание угрозы безопасности другого лица, согласно статье девятой главы третьей Уголовного кодекса.

– Два года? – переспросил премьер-министр, уже склонявшийся к мнению, что Номбеко знает все вообще.

– Да, – сказала Номбеко. – С учетом потенциальных разрушений – ни днем меньше. К тому же вы ездили на мопеде без шлема. Насколько я знаю Швецию, это еще лет пятнадцать.

Премьер-министр стал думать дальше. Летом 2009 года он рассчитывал стать председателем Европейского совета. Мотать перед этим тюремный срок – не лучшая подготовка к вступлению в должность. Не говоря о том, что его немедленно выгонят и из партии, и с премьерского поста.

Поэтому он спросил умницу Номбеко, как, на ее взгляд, им всем из этого выпутаться с учетом основной задачи: в максимально возможной мере предать максимально возможную часть событий последних суток вечному забвению.

Номбеко ответила, что не знает никого, кто бы лучше наводил чистоту, чем премьер-министр. Кухня прямо сверкает – и это после куриного жаркого, пива, шнапса, кофе и прочего. Единственное, что остается… это, по-видимому, вычистить оттуда спящего агента?

Премьер-министр нахмурился.

Параллельно Номбеко подумала, что самая срочная мера – это изолировать Идиота и его подружку от бомбы. А последнюю запереть в каком-нибудь бомбоубежище скального типа.

Премьер-министр устал: было настолько поздно, что уже скорее рано. И признал, что ему трудно формулировать мысли словами. Но насчет бомбоубежища у него тоже мелькнула мысль, пока мозг еще работал. Чтобы там демонтировать эту самую бомбу или на худой конец замуровать и уничтожить даже память о ее существовании.

А пока что время торопит его не меньше, чем всех остальных. Скорее даже больше. Ближайшим пунктом в официальной программе Фредрика Райнфельдта значилась встреча с председателем Ху в здании правительственной канцелярии, назначенная на десять утра, а затем торжественный завтрак в Доме Сагеров[5]. А до этого он хотел бы принять душ, чтобы не благоухать картофельным полем, и переодеться в костюм и туфли, не заляпанные глиной.

И если вся компания стартует по-быстрому, то все получится. Сложнее другое – успеть отыскать достаточно глубокое и удаленное бомбоубежище скального типа, чтобы спрятать там бомбу и забыть о ней. Но это дело – при всей его важности – придется отложить до вечера.

Обычно премьер разговорчивостью не отличался, предпочитая слушать. И теперь сам на себя удивлялся, что так разоткровенничался с Номбеко Майеки. Хотя, пожалуй, не так уж это и странно. Каждому порой нужно излить душу, а с кем еще, как не с этой южноафриканкой и, возможно, ее бойфрендом, обсудить давящую на них всех проблему весом в три мегатонны?

Премьер-министр понимал, что круг посвященных в эту величайшую тайну придется расширить. Начать он решил с главнокомандующего вооруженными силами, ведь все эти бомбоубежища подчиняются непосредственно ему. А поскольку сам главком не мог ни демонтировать бомбу, ни замуровать вход, понадобится еще несколько вовлеченных. Тогда получается, что по крайней мере следующие лица окажутся в курсе того, чего им знать бы не следовало: 1) главнокомандующий; 2) демонтажник А; 3) каменщик Б; 4) нелегальная иммигрантка Номбеко Майеки; 5) несуществующий Хольгер Квист; 6) его чрезмерно существующий брат; 7) неуемная подружка этого брата; 8) бывшая фермерша-картофелевод, ныне графиня; 9) его беспечное величество король, а также 10) агент МОССАД на пенсии.

– Хорошим это не кончится, – подытожил премьер-министр Райнфельдт.

– Да почему? – возразила Номбеко. – Большая часть упомянутых вами лиц имеет все основания молчать о том, что им известно. А некоторые из них настолько запутались, что никто не поверит в их историю.

– Это вы о короле? – спросил премьер-министр.

Во время завтрака в Доме Сагеров премьер-министру и Ху Цзиньтао предстояло насладиться обществом флагманов шведского бизнеса. После этого председатель Ху должен был направиться прямиком в Арланду, где его ожидал личный «Боинг-767», чтобы доставить в Пекин. Только после этого можно было пригласить в канцелярию главнокомандующего.

– Позволено ли мне в таком случае препоручить фрекен Номбеко бомбу на время беседы с председателем Ху, плюс еще на немножко, пока я введу главнокомандующего в курс дела?

– Хм, что премьер-министру позволено, а что нет, ему самому виднее, но я двадцать лет несла частичную ответственность за эту штуку, и она до сих пор не взорвалась. Думаю, еще на пару часиков меня хватит.

Тут Номбеко увидела, что король и графиня вышли из кухни и направляются к причалу. Похоже, они что-то задумали. Соображала Номбеко быстро.

– Глубокоуважаемый господин премьер-министр. Не могли бы вы зайти на кухню и с присущей вам сообразительностью, которую я уже имела возможность отметить, заняться моссадовским агентом. А я тем временем схожу на причал взглянуть, не затевают ли король с графиней каких глупостей.

Фредрик Райнфельдт сообразил, к чему Номбеко клонит. Все его существо говорило ему, что делать этого нельзя.

Он вздохнул – и вошел в дом, чтобы это сделать.

– Просыпайтесь!

Премьер-министр продолжал трясти агента Б, пока тот не разлепил веки и с ужасом не осознал, где находится.

Поняв, что агент наконец заработал на прием, Фредрик Райнфельдт посмотрел ему в глаза и произнес:

– Я заметил тут рядом машину господина агента. Предлагаю вам – во имя братских отношений между шведским и израильским народом – немедленно сесть в нее, уехать отсюда и незамедлительно покинуть страну. Кроме того, предлагаю вам иметь в виду, что вас тут не было, и никогда сюда не возвращаться.

Законопослушному премьер-министру было физически плохо от мысли, что за несколько часов он не только успел побывать картофельным вором, но и вот-вот усадит пьяного человека за руль транспортного средства. Не считая всего остального.

– А премьер-министр Ольмерт? – спросил агент Б.

– Ему я ничего не скажу, поскольку вас тут никогда не было. Или как?

Агент Б, разумеется, был нетрезв. И к тому же не до конца проснулся. Но он понял, что только что ему вернули его жизнь.

И что надо спешить, пока глава шведского правительства не передумал.

Фредрик Райнфельдт был одним из честнейших людей в Швеции, из тех, кто начал платить телевизионный налог[6], едва отселившись от родителей. Из тех, кто, продав соседу пучок порея за двадцать пять эре, выдавал ему расписку.

Нечего и удивляться тем чувствам, которые он испытывал, когда позволил агенту Б сбежать. И принял решение замолчать все остальное. Закопать. И бомбу в том числе. В бомбоубежище скального типа. Если только получится.

Номбеко вернулась с веслом в руке и сообщила, что только что предотвратила попытку короля и графини отправиться на лодке на браконьерскую рыбалку. И, видя, что премьер-министр не отвечает, а вдали гаснут задние фонари покидающей Шёлиду прокатной машины агента Б, добавила:

– Дело в том, господин премьер-министр, что порой правильно поступить невозможно. Можно только неправильно – в большей или меньшей степени. Окончательная очистка графининой кухни лежала в сфере национальных интересов. Так что не стоит себя винить.

Премьер-министр помолчал еще несколько секунд. А потом произнес:

– Спасибо, фрекен Номбеко.

Номбеко с премьером спустились на причал для серьезного разговора с Хольгером-1 и Селестиной. Оба спали под пледом, а рядышком прикорнули король и графиня.

– А ну вставай, идиот, не то я спихну тебя в воду, – сказала Номбеко, пиная его обеими ногами (ее переполняло такое бешенство, что разрядить его она смогла бы, лишь открутив Хольгеру нос – это как минимум).

Оба бывших киднеппера уже приняли сидячее положение, а двое других сраженных сном постепенно пробуждались к жизни. Премьер-министр начал с того, что думает воздержаться от заявления в полицию по поводу похищения, угроз и тому подобного, в случае если Хольгер и Селестина готовы с ним полностью сотрудничать.

Оба кивнули.

– Что же теперь будет, Номбеко? – спросил Хольгер-1. – Жить нам негде. Моя однушка в Блаккеберге не годится, потому что Селестина хочет забрать отсюда бабушку, если бабушка не против.

– Что же мы, так и не побраконьерим? – спросила пробудившаяся графиня.

– Нам бы эту ночь пережить, – заметил премьер.

– Прекрасная позиция, – похвалил король. – Несколько оборонительная, но прекрасная.

И добавил, что, пожалуй, даже хорошо, что они с графиней так и не сели в ту лодку. «Короля застукали за браконьерской рыбалкой» – против такого заголовка не устоит ни один злонамеренный журналист.

Премьер-министр мысленно заметил, что ни один журналист на земле, будь он злонамеренный или нет, не откажется от такого заголовка, покуда на подобные остается спрос. Но вслух сказал только, что величество его очень обяжет, если выкинет из головы этот криминал, поскольку правонарушений, совершенных за эту ночь, и без того хватит на целый окружной суд.

Король подумал, что статус преспокойно позволит ему и дальше ловить рыбу без разрешения, а здравый смысл – не докладывать об этом премьеру.

Так что Фредрик Райнфельдт может и дальше заниматься всесторонним спасением как ситуации, так и страны. А сам любезно поинтересовался у графини Виртанен, не желает ли она покинуть Шёлиду вместе с внучкой и внучкиным другом.

Пожалуй, желает, ответила графиня, ибо к ней вернулся вкус к жизни. Видимо, благодаря Селестиночке, с которой она смогла провести столько времени, и королю, оказавшемуся таким знатоком финско-шведской истории и традиций. Картофельное поле давно продано, а быть ответственным издателем журнала оказалось, честно говоря, страшной скукой, даром что недолгой.

– Мне, кстати, надоело жить одной. Нет ли у короля на примете какого-нибудь подержанного барона, с которым он мог бы меня познакомить? Не обязательно красавца.

Король успел ответить, что с баронами как раз напряженка, когда его перебил премьер-министр, сказав, что сейчас не время обсуждать наличие подержанных баронов, хоть красавцев, хоть уродов, – пора отправляться в путь. Графиня не составит им компанию?

Составит, конечно. Но где они станут жить? Это простой старухе сгодится любой хутор, а графиням следует блюсти репутацию.

Ну, это они потянут, прикинула Номбеко. От картофельного бизнеса кое-что еще оставалось – с лихвой хватит на достойное жилье для графини и ее двора.

– Пока не сыщется подходящий замок, мы могли бы поселить вас в приличной обстановке. Как насчет сьюта в стокгольмском «Гранд-отеле» – пойдет?

– На переходный период – вполне, – отвечала графиня, а бывшая бунтарка из КМЛП(р) при этом больно стиснула руку своему скривившемуся бойфренду.

• • •

На часах было уже шесть утра, когда картофелевоз с атомной бомбой в кузове вновь покатил по дорогам. За рулем сидел премьер-министр – единственный, кто имел права и был достаточно трезв, справа – Номбеко, а посередине – Хольгер-2 с рукой на перевязи.

Позади них, в кузове, король и графиня Виртанен продолжали любезно беседовать. У короля имелся ряд соображений насчет ее будущего места жительства. Вот, скажем, дворец Пёкштейн, близ австрийского Штрасбурга, образчик классицизма, как раз выставлен на продажу и, возможно, вполне достоин графини. Вот только отчаянно далеко от Дроттнингхольма – в смысле вечерней чашечки чаю. В этом отношении замок Сёдертуна куда лучше, и, кстати, он совсем недалеко от Гнесты. Практически средневековый. Хотя для графини, может, несколько простоват?

Сказать этого с уверенностью графиня не могла, пока не осмотрит все имеющиеся варианты, а уж потом будет судить, что простовато, а что нет.

Король поинтересовался, позволено ли будет ему и королеве присутствовать на каком-либо из подобных показов. Тем более что королева может помочь советом касательно любого дворцового парка, достойного так именоваться.

Да, безусловно, и даже очень мило, коль скоро у них есть такое желание. Было бы крайне приятно повидаться с королевой в обстановке, отличной от отхожего места, когда справляешь свои надобности.

Только в полвосьмого утра король, высаженный у входа на территорию дворца Дроттнингхольм, позвонил в звонок и какое-то время был вынужден доказывать, что он – тот, кем себя называет, прежде чем смущенный начальник дворцовой стражи впустил его внутрь. И заметил багровые пятна на королевской сорочке.

– Ваше величество ранены? – вопросил страж своего короля.

– Нет, это куриная кровь, – отвечал король. – И немножко машинного масла.

Следующей остановкой стал «Гранд-отель». Но тут начались трудности с логистикой. От братской шальной пули у Хольгера-2 поднялась температура. Второму номеру требовалось лечь в постель и принять обезболивающее, поскольку бутылка с Маннергеймовым шнапсом опустела.

– Ты воображаешь, что я соглашусь заселиться в отель и разрешу возиться с собой этому чокнутому, который меня едва не убил? – воскликнул Хольгер-2. – Да я лучше лягу на скамейку в парке и истеку кровью.

Но Номбеко уговорила его, пообещав, что он обязательно придушит брата или, на худой конец, открутит ему нос (если она не успеет раньше), но произойдет это не раньше, чем заживет рука. А улечься истекать кровью именно в тот день, когда они вот-вот избавятся от бомбы, – это же троллинг высшего уровня, нет?

Хольгер-2 слишком устал, чтобы спорить.

Где-то без двадцати девять Хольгера-2 уложили в постель и растворили в воде две таблетки трео – в качестве жаропонижающего и обезболивающего. Он залпом выпил весь стакан и заснул в пятнадцать секунд. Хольгер-1 улегся на диван в гостиной, чтобы сделать то же самое, а графиня Виртанен принялась исследовать содержимое мини-бара в одной из спален сьюта.

– Ступайте, я сама справлюсь.

Премьер-министр, Номбеко и Селестина собрались у входа в отель, чтобы обсудить в деталях то, что предстояло сделать в ближайшие часы.

Райнфельдт поедет на встречу с Ху Цзиньтао. В это время Номбеко и Селестине вместе с бомбой следует как можно осторожнее перемещаться по центру Стокгольма.

Вести придется Селестине, никакого другого водителя не осталось. Хольгера-2 подстрелили и уложили спать, а премьер-министр не мог продолжать управлять грузовиком с адским оружием и одновременно проводить встречу с председателем КНР.

Оставалась непредсказуемая, некогда юная, но по-прежнему злая злюка. Под присмотром Номбеко, но тем не менее.

Вся троица еще стояла у входа в отель, когда позвонила референт премьера и сообщила, что костюм и новые туфли ожидают его в правительственной канцелярии. Кроме того, из штаба китайской делегации поступило неприятное известие. Накануне переводчик председателя крайне неудачно прищемил себе руку дверью, и его только что прооперировали в Каролинском госпитале по поводу размозженного большого пальца и перелома четырех остальных. Председатель попросил своих сотрудников поинтересоваться, нет ли у господина премьер-министра достойного решения проблемы с переводчиком на утренней встрече и последующем завтраке? Не имел ли председатель в виду ту темнокожую женщину, с которой она встречалась возле дворца? Не знает ли в таком случае господин премьер-министр, как ее найти?

Да, господин премьер-министр это знал. Он попросил референтку минутку подождать и повернулся к Номбеко:

– Не могла бы фрекен Номбеко присутствовать на утренней встрече между мной и председателем Китайской Народной Республики? Потому что переводчик председателя лежит в больнице.

– И причитает, что умирает? – спросила Номбеко.

И добавила, не дожидаясь, пока премьер переспросит, что она имела в виду:

– О чем речь! Конечно смогу. Но как нам быть с машиной, бомбой и Селестиной?

Оставить Селестину наедине с машиной и бомбой на несколько часов… В этом не было ничего хорошего. Первой мыслью Номбеко было взять Селестинины наручники и приковать ее к рулю. Но следующая оказалась лучше. Она сбегала в сьют и вскоре вернулась.

– Твой бойфренд прикован к дивану, на котором сейчас так роскошно храпит. Попробуй только устроить какую-нибудь глупость с машиной и бомбой, пока мы с премьер-министром встречаемся с председателем Китая, и я выброшу ключи от наручников в залив Нюбрувикен.

Селестина фыркнула в ответ.

Премьер-министр Райнфельдт позвонил двум своим охранникам, попросил их прибыть к «Гранду» и забрать его и Номбеко на машине с как можно более темными стеклами. Селестине было велено выйти из кабины на первой же парковке и ждать снаружи, пока с ней не свяжутся – он сам или Номбеко. Это всего несколько часов, пообещал премьер-министр, чье терпение было на исходе, потому что вчерашний день все еще длился и кончаться не собирался.

Глава 23

О рассерженном главнокомандующем и о женщине, которая поет

Фредрик Райнфельдт с бутербродом в одной руке и чашкой тройного эспрессо в другой уселся в свое кресло в кабинете. Он только что преобразился – принял душ и облачился в костюм и туфли без глины. В другом кресле сидела его южноафриканская китайская переводчица с чашкой шведского чая в руке. В той же одежде, что и вчера. Впрочем, на картофельное поле она не ходила.

– Ага, так вот вы какой, когда не угвазданный, – отметила она.

– Который час? – спросил премьер-министр.

Было без двадцати десять. Время подготовить переводчика еще оставалось.

Премьер-министр поделился с Номбеко, что планирует пригласить Ху Цзиньтао в Копенгаген на конференцию ООН по климату в 2009 году, когда сам он станет председателем Евросоюза.

– Так что придется немножко потолковать про окружающую среду и вклад в это дело, – сказал он. – Я бы хотел, чтобы Китай тоже подписал соглашение по климату.

– Понимаю, – отозвалась Номбеко.

Кроме того, премьер отметил тонкий момент: он рассчитывает изложить точку зрения Швеции на демократию и права человека. В этих пунктах особенно важно, чтобы Номбеко переводила строго по тексту и не придумывала ничего от себя.

– Что-то еще? – спросила Номбеко.

Ну да, вопросы бизнеса тоже будут обсуждаться. Импорта и экспорта. Китай становится для Швеции все более важным рынком.

– В год мы экспортируем шведских товаров на двадцать два миллиарда крон, – сказал премьер-министр.

– На двадцать и восемь десятых, – уточнила Номбеко.

Премьер допил свой эспрессо и мысленно подтвердил сам себе, что эти сутки страннее всех прочих, какие ему привелось пережить. Причем намного-пренамного.

– Может, переводчица хотела бы что-нибудь добавить? – осведомился он.

Без малейшей иронии.

Это хорошо, признала Номбеко, что на встрече будут затронуты вопросы демократии и прав человека: в таком случае господин премьер-министр сможет сказать, что на встрече были затронуты вопросы демократии и прав человека.

«А она тоже циник, – подумал Фредрик Райнфельдт, – хотя и умница».

• • •

– Господин премьер-министр. Большая честь встретиться с вами теперь, в более привычном формате. – Председатель Ху улыбнулся и протянул руку. – И с вами, уважаемая Номбеко. Вижу, наши пути пересекаются вновь и вновь. Что в высшей степени приятно, должен вам признаться.

Номбеко отвечала, что ей также очень приятно, но что с воспоминаниями о сафари лучше повременить, дабы не заставлять ждать премьер-министра.

– Он, кстати, хочет с места в карьер начать кое с чего насчет демократии и прав человека, с чем, на его взгляд, у вас пока что не очень. Причем в этом вопросе он не то чтобы совсем плавает. Но господину председателю не стоит беспокоиться, думаю, по этой теме он пройдется на цыпочках. Ну что, если вы готовы, то начали?

Ху Цзиньтао скривился от мысли о предстоящем разговоре, но духом не пал. Больно очаровательна была эта южноафриканка. К тому же он в первый раз имел дело с переводчиком, который переводит его фразу прежде, чем он успеет ее закончить. Вернее, во второй. То же самое было в ЮАР много лет тому назад.

Премьер подбирался к теме со всей осторожностью. Он обрисовал шведское представление о демократии, подчеркнул, с каким пиететом в Швеции относятся к свободе слова, и предложил дружественной народной республике развивать сходные традиции. После чего, понизив голос, потребовал отпустить политических заключенных.

Номбеко перевела, но прежде, чем Ху Цзиньтао успел ответить, добавила от себя: на самом деле премьер пытался сказать, что нельзя сажать журналистов и писателей только за то, что они пишут неприятные вещи. А также насильственно перемещать народности, вводить цензуру в интернете…

– Что это вы там говорите? – встрепенулся премьер-министр.

Он заметил, что перевод получился в два раза длиннее, чем следовало ожидать.

– Я только изложила все сказанное господином премьер-министром, а затем пояснила, что именно он имел в виду, – чтобы ускорить беседу. Мы же оба с вами подустали и не намерены тут сидеть целый день, правда же?

– Пояснила, что я имел в виду? Разве я выразился недостаточно ясно? На переговорах на высшем уровне переводчик не должен нести отсебятину!

Ну нет так нет. Номбеко пообещала постараться нести как можно меньше отсебятины и повернулась к председателю Ху – объяснить, что премьер-министр недоволен, что она вмешивается в их беседу.

– Я могу его понять, – сказал Ху Цзиньтао. – Переведите ему, что я принял слова господина премьер-министра и госпожи Номбеко к сведению, но что мне хватает политической прозорливости отличить одно от другого.

После чего Ху Цзиньтао перешел к развернутому ответу, включавшему базу Гуантанамо на Кубе, где заключенные сидят по пять лет и больше, чтобы только узнать, в чем их обвиняют. К тому же председатель, увы, хорошо осведомлен о достойном сожаления эпизоде 2002 года, когда Швеция покорно выполнила требование ЦРУ, выслав двух граждан Египта, чем обрекла их на пытки и тюрьму, – где заодно выяснилось, что по крайней мере один из них не виновен[7].

Председатель и премьер перебрасывались словами и предложениями в подобном духе еще несколько раундов, пока Фредрик Райнфельдт не решил, что хватит. И перешел к окружающей среде. Эта часть переговоров пошла полегче.

Некоторое время спустя подали чай с печеньем, в том числе и переводчице. В неформальной обстановке, которая так легко устанавливается во время перекусов, председатель не преминул выразить скромную надежду на то, что вчерашняя драма разрешилась наилучшим образом.

– Конечно, спасибо, – не слишком убедительно отвечал премьер-министр.

Номбеко догадалась, что Ху Цзиньтао очень хотелось бы узнать чуть больше, и из чистой вежливости добавила – через голову Райнфельдта, – что, похоже, бомбу заперли в одном из скальных бомбоубежищ и как следует замуровали вход. Потом спохватилась, что зря это сказала, а впрочем, это была не то чтобы уж совсем отсебятина.

В молодости Ху Цзиньтао занимался некоторыми вопросами ядерного вооружения (началось это с поездки в ЮАР), и Китай в его лице питал к данной бомбе определенный интерес. Разумеется, она успела устареть на пару десятков лет и в качестве собственно бомбы стране не требовалась: мегатонн у китайских вооруженных сил и без того хватало. Но если разведданные соответствуют действительности, то демонтаж бомбы дал бы уникальную информацию о южноафриканской, читай – израильской ядерной технологии. Что, в свою очередь, стало бы важным элементом для понимания реального взаимодействия и соотношения сил между Израилем и Ираном. Иранцы китайцам вообще-то друзья. Ну как друзья? Нефть и природный газ на восток они, конечно, поставляют, но в то же время у Китая нет другого столь же неудобного союзника, как Тегеран (не считая Пхеньяна, конечно). Помимо многого другого, их не поймешь. Они правда работают над атомным оружием? Или только бряцают имеющимся конвенциональным плюс громогласной риторикой?

Рассуждения Ху Цзиньтао прервала Номбеко:

– Мне показалось, господин председатель хотел бы приобрести эту бомбу. Не спросить ли у премьер-министра, вдруг он готов ее вам презентовать? В качестве жеста доброй воли во имя укрепления мира и дружбы между нашими странами?

Для укрепления мира и дружбы бывают подарки и получше атомной бомбы в три мегатонны, подумал председатель Ху, а между тем Номбеко привела дополнительный довод: бомб этих у Китая столько, что одной больше или одной меньше – разницы никакой. По крайней мере, Райнфельдт наверняка спит и видит, чтобы бомба наконец оказалась на другой стороне земного шара. Или еще подальше, если такое возможно.

Разумеется, бомбе это свойственно – причинять неприятности, заметил Ху Цзиньтао, чего, конечно, никто бы не хотел. Но пусть даже уважаемая Номбеко правильно его поняла в смысле интереса к шведской бомбе, обращаться за подобной услугой к шведскому премьер-министру было бы в высшей степени неловко. Поэтому он попросил бы переводчицу вернуться к переводу, пока у премьер-министра не появилось нового повода для раздражения.

Но было поздно.

– О чем вы опять болтаете, черт вас раздери! – сердито вопросил премьер. – Сказано же – только переводить и больше ничего!

– Да, прошу прощения, господин премьер-министр, я просто попыталась решить одну его проблему, – сказала Номбеко. – Но не вышло. Так что теперь болтайте вы. Про окружающую среду, права человека, вот это все.

Странное чувство охватило премьер-министра – уже в который раз за эти нескончаемые сутки. Ну не может такого быть – чтобы его собственный переводчик перешел от похищения людей к перехвату повестки переговоров с главой другого государства.

Во время торжественного завтрака Номбеко фактически заработала гонорар, которого не ожидала и которого не получила. Она просто поддерживала оживленную беседу между председателем Ху и, соответственно, премьер-министром Швеции и главами «Вольво», «Электролюкс» и «Эрикссон» – особо не вникая. Только пару раз язык у нее сболтнул лишнего. Когда, например, председатель Ху снова поблагодарил главу «Вольво» за потрясающий давешний подарок и добавил, что Китай пока не умеет производить таких замечательных машин. Тут Номбеко, вместо того, чтобы повторять все то же самое, предложила Ху Цзиньтао и его стране купить всё «Вольво» целиком и перестать завидовать.

Или, пока глава «Электролюкса» рассказывал, какой спрос в Китае имеет та или иная его продукция, Номбеко продала Ху идею: пусть тот как генеральный секретарь компартии страны слегка поддержит «Электролюкс» за счет членов собственной партии.

Эта мысль до того понравилась председателю Китая, что он, не сходя с места, спросил главу «Электролюкса», какую бы он предложил скидку, если бы получил заказ на шестьдесят миллионов семьсот сорок две тысячи электрических чайников.

– На сколько на сколько? – переспросил глава «Электролюкса».

• • •

Главнокомандующий вооруженными силами страны проводил отпуск в Лигурии, когда ему позвонили от премьер-министра – через референтку. Надо вернуться, и это не пожелание правительственной канцелярии, но приказ. Дело касается безопасности страны. Главком должен быть готов доложить о состоянии дел с бомбоубежищами скального типа по всей территории Швеции.

Главком подтвердил, что приказ понял, задумался минут на десять, чего именно премьеру от него надо, после чего сдался и истребовал учебный истребитель «JAS 39 Грипен», дабы попасть на родину с затребованной премьером скоростью (в два раза выше звуковой).

Однако шведские ВВС не могут ни садиться на первом попавшемся поле Северной Италии, ни оттуда взлетать; самолет был направлен в Геную, в аэропорт имени Христофора Колумба, куда главком добирался больше двух часов сквозь пробку, которая постоянно и без всяких исключений стоит на шоссе А10 и по всей Итальянской Ривьере. Раньше половины пятого в правительственную канцелярию ему никак не успеть, сколько бы звуковых барьеров по пути он ни взял.

• • •

Завтрак в Доме Сагеров завершился. До встречи с главнокомандующим оставалось несколько часов. Премьер-министр понимал, что ему пора вернуться к бомбе, но еще раз понадеялся на Номбеко и на ненадежную Селестину. Дело было в том, что премьер страшно, отчаянно устал: тридцать с лишним часов он занимался примерно всем на свете, не сомкнув глаз ни на минуту. И решил ненадолго прикорнуть прямо в канцелярии.

Номбеко и Селестина последовали его примеру, только в кабине грузовика на парковке в бывшем дачном поселке Талькругене.

• • •

Тем временем председателю КНР и его свите настала пора уезжать. Визитом Ху Цзиньтао остался доволен, но и вполовину не настолько, насколько довольна была жена председателя Лю Юнцин. Пока супруг тратил воскресенье на политику под отварную треску в масляном соусе, она вместе с несколькими женщинами из делегации успела побывать на двух потрясающих экскурсиях: сначала на фермерском рынке в Вестеросе, а потом на конном заводе в Книвсте.

В Вестеросе супруга председателя сперва любовалась замечательными, истинно шведскими изделиями народных промыслов, а потом подошла к палатке со всякими импортными безделушками. Среди которых – Лю Юнцин глазам своим не поверила! – оказался подлинный керамический гусь времен династии Хань.

Когда она на своем посредственном английском трижды переспросила продавца, действительно ли тот хочет за гуся названную им цену, тот подумал, что иностранка торгуется, и рассердился:

– Говорят вам – нет! Он стоит ровно двадцать крон и ни эре меньше!

Этого гуся продавец в свое время нашел в ящике с хламом, который приобрел в Сёдерманланде на распродаже имущества одного покойника (покойник некогда купил гуся за тридцать девять крон у чудака американца на рынке Мальмамаркен, но знать этого торговец не мог). Гусь ему успел порядком надоесть, но иностранка вела себя уж больно бесцеремонно, да еще стрекотала с подружками на языке, которого не поймет ни один нормальный человек. Так что продавец решил держаться первоначальной цены из принципа. Двадцать крон, и баста.

Наконец бабка заплатила – пять долларов! Еще и считать не умеет.

Продавец был доволен, жена председателя – счастлива. А потом стала еще счастливее, потому что на конном заводе в Книвсте внезапно и страстно влюбилась в вороного трехлетнего жеребца каспийской породы по имени Морфей. Жеребец выглядел как настоящая, взрослая лошадь, но в холке имел не больше метра и дальше, как все каспийцы, расти не собирался.

– Хочу-хочу! – заявила Лю Юнцин, у которой за годы в амплуа первой леди Китая развились исключительные способности добиваться своего.

Но когда в аэропорту Арланда увидели, что именно делегация собирается везти домой в Пекин, с них запросили немыслимое количество всевозможных бумаг. В тамошнем Карго-Сити имелось не только любое оборудование для погрузки и разгрузки, но и полная информация о том, какая печать на какой бумажке должна стоять.

Драгоценный ханьский гусь сумел-таки проскользнуть сквозь этот заслон. А вот с конем вышла незадача.

Уже сидя в своем председательском кресле на борту председательского самолета, председатель КНР спросил секретаря, в чем причина задержки рейса. В ответ ему сообщили, что есть небольшая проблема с доставкой председательского «вольво» из Турсланды – автовозу оставалось преодолеть еще несколько десятков километров, – но куда хуже вышло с лошадью, которую купила супруга президента. Они тут такие странные, в аэропорту: можно подумать, что раз правила написаны, то их вот прямо все и соблюдают, а что речь вообще-то о самолете председателя КНР, им без разницы.

Секретарь добавил, что переговоры вести тяжело, переводчик все еще в больнице и до отбытия делегации не выздоровеет. Секретарь не хотел бы утомлять председателя страны подробностями, но если коротко, то делегация охотно воспользовалась бы напоследок услугами той южноафриканки, ведь председатель не возражает? Можно ли в таком случае считать, что председатель позволил к ней обратиться?

Номбеко и Селестину, спавших валетом в кабине картофелевоза на парковке, разбудил телефонный звонок, и пришлось им отправляться вместе с картофелевозом, бомбой и всем прочим в Карго-Сити Арланды, чтобы помочь председателю КНР и его делегации с заполнением таможенных деклараций.

• • •

Если вам вдруг покажется, что у вас маловато проблем, то купите себе млекопитающее на территории Швеции за несколько часов до вылета на другую сторону земного шара и потребуйте принять животное в багаж.

Номбеко предстояло помочь китайцам, в частности, с получением в Управлении сельского хозяйства действительного разрешения на вывоз каспийской лошади, которая за несколько часов до этого так проникновенно заглянула в глаза китайской первой леди.

Также лошадь должна предъявить соответствующему представителю власти в аэропорту справку о прививках. Поскольку Морфей был каспийцем, а конечным пунктом полета значился Пекин, то по правилам китайского министерства сельского хозяйства требовалось провести тест Коггинса, который бы подтвердил, что лошадь, родившаяся и выросшая в Книвсте, в тысяче километров от полярного круга, не больна тропической болотной лихорадкой.

Далее, на борту должны быть успокоительные средства, шприцы и иглы для инъекций на случай, если животное впадет в панику. А также убойная маска Брюно – если ситуация и лошадь окончательно выйдут из-под контроля.

И последнее, но не менее важное – лошадку должен осмотреть уполномоченный окружной представитель государственной ветеринарной службы при Управлении сельского хозяйства и, прибыв в аэропорт, идентифицировать животное. Когда оказалось, что заведующий стокгольмским окружным отделением ветеринарной службы уехал в командировку в Рейкьявик, Номбеко сдалась.

– Похоже, проблему придется решать иначе, – сказала она.

– А как? – спросила Селестина.

После того как Номбеко решила лошадиную проблему жены Ху Цзиньтао, следовало поспешить назад в канцелярию премьера, чтобы отчитаться. Было важно успеть до прибытия главнокомандующего, так что пришлось ловить такси, предварительно настрого запретив Селестине привлекать внимание к себе или картофелевозу в транспортном потоке. Селестина пообещала этого не делать и сдержала бы слово, не запой по радио Билли Айдол.

Дело в том, что в паре десятков километров к северу от Стокгольма образовался затор из-за ДТП. Такси с Номбеко успело проскочить, а Селестина на картофелевозе застряла в глухой пробке. Согласно объяснениям, данным ею впоследствии, стоять под Dancing with Myself было физически невозможно. И она поехала по полосе, выделенной для общественного транспорта.

В результате женщина, ритмично мотающая головой за рулем картофелевоза с фальшивыми номерами, чуть севернее Рутебру обогнала не с той стороны стоящую в пробке полицейскую машину без опознавательных знаков и в результате была немедленно задержана для серьезной беседы.

Полицейский инспектор проверил регистрационные номера и выяснил, что они принадлежали красному «Фиат-Ритмо» (до заявления об их пропаже). А к Селестине, опустившей стекло, подошел его коллега-стажер.

– Вы не имеете право занимать выделенную полосу, ДТП там или нет, – сказал он. – Будьте любезны предъявить права!

– И не подумаю, ментяра позорный, – заявила Селестина.

Спустя несколько бурных минут она была загружена на заднее сиденье полицейской машины, в наручниках, малоотличимых от ее собственных. Все это время публика в пробке бешено щелкала камерами телефонов.

Инспектор имел за плечами долгие годы службы и спокойным голосом объяснил фрекен, что лучше бы ей сообщить, кто она такая, кому принадлежит грузовик и почему она ездит с фальшивыми номерами. Стажер тем временем обследовал кузов грузовика. Там обнаружился большой ящик, и если наклониться сбоку под определенным углом, то… Ого!

– Ни фига себе! – воскликнул стажер и позвал инспектора.

В следующий миг полицейские вернулись к оставленной в наручниках Селестине, чтобы задать ей новые вопросы, на сей раз о содержимом ящика. Но она уже успела совладать с собой.

– Вы типа хотели знать, как меня зовут? – спросила она.

– Очень даже, – ответил по-прежнему спокойный инспектор.

– Эдит Пиаф! – воскликнула Селестина.

И запела:

Non, rien de rien!

Non, je ne regrette rien —

Ni le bien qu’on m’a fait,

Ni le mal; tout ça m’est bien égal!

Она все еще пела, когда инспектор доставил ее в Стокгольмское управление полиции. Что ни говори о полицейской службе, думал он по дороге, но скучать она точно не дает.

Стажеру было поручено доставить грузовик туда же, причем обращаться с ящиком как можно аккуратнее.

• • •

В воскресенье 10 июня в 16:30 китайский государственный борт вылетел из стокгольмской Арланды курсом на Пекин.

Примерно в это же время Номбеко вернулась в правительственную канцелярию. Она сумела проникнуть в святая святых, связавшись с референткой премьер-министра и объяснив, что имеет важную информацию для ее шефа касательно председателя Ху.

Номбеко впустили в кабинет премьера за несколько минут до того, как туда должен был явиться главнокомандующий. Фредрик Райнфельдт выглядел значительно бодрее: он сумел-таки поспать полтора часа, пока Номбеко ездила в Арланду и колдовала с бумагами, лошадьми и прочим. Хотелось бы знать, с чем она явилась теперь. Он-то думал, они не увидятся до тех пор, пока не проинформируют главкома и не наступит момент организовать… так сказать, вечное хранение.

Нет, господину премьер-министру следует иметь в виду, что в силу обстоятельств его встреча с главнокомандующим теперь представляется излишней. Зато стоило бы не откладывая послать соответствующий сигнал председателю Ху.

Номбеко рассказала премьеру про каспийскую лошадку ростом с пони и о практически нескончаемой волоките, которую пришлось преодолеть, чтобы животное не осталось на земле, к вящему раздражению китайской первой леди и ее мужа. И про то, как удалось найти нестандартное решение, поместив лошадь вместе с оформленным по всем правилам «вольво», подаренным председателю в пятницу на заводе в Турсланде.

– Мне обязательно это знать? – перебил премьер-министр.

– Боюсь, что скорее да, – ответила Номбеко.

Дело в том, что конь в ящик с «вольво» не поместился. Но если бы удалось связать животное как следует и запихнуть его в ящик с бомбой, а потом поменять местами сопроводительные документы, то Швеция за один рейс отделалась бы и от каспийской лошади, и от атомной бомбы.

– То есть вы… – Премьер-министр осекся посреди фразы.

– Я уверена, председатель Ху будет счастлив заполучить бомбу: она даст его специалистам ответы на множество вопросов. А в Китае и так полно ракет средней и большой дальности, одной трехмегатонной бомбой больше или меньше – какая разница? Зато представляете, какая радость для жены председателя забрать с собой свою лошадку? Жалко только, «вольво» так и остался в Швеции. В кузове нашего картофелевоза. Думаю, премьер-министру стоит распорядиться. Пусть кто-нибудь как можно скорее доставит его в Китай. Или он так не считает?

В обморок от полученной информации Фредрик Райнфельдт не упал только потому, что на это уже не осталось времени. В дверь постучала референтка и сообщила, что главнокомандующий прибыл и ждет.

• • •

Всего несколько часов назад главком сидел за поздним завтраком в порту чудесного Сан-Ремо с любимой женой и тремя детьми. После срочного вызова из правительственной канцелярии он гнал на такси всю дорогу до Генуи, где его подобрал учебный экземпляр истребителя «JAS 39 Грипен», гордости шведских ВВС, который за триста двадцать тысяч крон в два раза превысил звуковой барьер и доставил его в Швецию на военный аэродром Упсала-Эрна. Оттуда главком ехал на машине и опоздал на несколько минут из-за ДТП на шоссе Е4. Стоя в пробке, он наблюдал разворачивающуюся на обочине драму жизни. На глазах главкома полиция остановила грузовик с женщиной за рулем. На женщину надели наручники, а она запела по-французски. Странный эпизод.

Однако последовавшая встреча с премьер-министром оказалась и того страннее. Главком опасался, что дело пахнет чуть ли не введением военного положения, судя по настойчивости, с какой требовали его возвращения. И вот теперь премьер сидел перед ним и спрашивал, все ли бомбоубежища скального типа находятся в исправности и выполняют свою функцию.

Главком отвечал, что, насколько ему известно, они все функционируют исправно и что в них наверняка найдется свободная кубатура – хотя, конечно, все зависит от того, что премьер-министр намерен туда поместить.

– Вот и хорошо, – отвечал премьер. – В таком случае не смею больше беспокоить главнокомандующего, он ведь, как я понимаю, в отпуске и все такое.

Когда главком обдумал произошедшее и пришел к выводу, что пониманию это не поддается, его растерянность сменилась раздражением. Человеку не дают спокойно отдохнуть в отпуске! Наконец он позвонил пилоту того же учебного истребителя «JAS 39 Грипен», на котором прилетел и который все еще стоял на военном аэродроме севернее Упсалы.

– Приветствую, говорит главком. Вы не будете так любезны доставить меня обратно в Италию?

На это ушло еще триста двадцать тысяч крон. Плюс еще восемь тысяч, поскольку главком решил добраться до аэродрома на вертолетном такси. Между прочим, это был тринадцатилетний «Сикорски S-76: a», некогда приобретенный в счет страховки за похищенную машину той же марки.

Главком вернулся в Сан-Ремо за пятнадцать минут до того, как семья села ужинать морепродуктами.

– Как прошла встреча с премьером, дорогой? – спросила жена.

– К следующим выборам я думаю перейти в другую партию, – ответил главнокомандующий.

• • •

Председателя Ху звонок премьер-министра Швеции застал еще в воздухе. Обычно председатель не прибегал к своему посредственному английскому во время международных политических переговоров, но в этот раз сделал исключение. Уж больно его разбирало любопытство, что это вдруг понадобилось премьеру Райнфельдту. И спустя всего несколько секунд беседы председатель не удержался от хохота. Мисс Номбеко – это что-то с чем-то, не так ли, мистер премьер-министр?

«Вольво», конечно, был прекрасен, но то, что председатель получил взамен, явно будет получше. К тому же любимая супруга чрезвычайно довольна, что смогла взять с собой лошадку.

– Я лично прослежу, чтобы машину доставили мистеру председателю как можно скорее, – обещал Фредрик Райнфельдт и вытер мокрый лоб.

– Или на ней может вернуться мой переводчик, – предложил Ху Цзиньтао. – Если он когда-нибудь выздоровеет. Нет, погодите-ка! Отдайте ее мисс Номбеко, мне кажется, она заслужила.

После чего председатель Ху пообещал не использовать полученную бомбу по прямому назначению. Наоборот, она будет разобрана на составные части и таким образом прекратит существовать. В процессе разборки атомщики председателя Ху много чего узнают, – кстати, не будет ли это интересно и премьер-министру Райнфельдту?

Нет, премьер-министру Райнфельдту это совершенно неинтересно. Без подобного знания его страна (или страна короля) вполне обойдется.

После чего Фредрик Райнфельдт еще раз поблагодарил председателя Ху за визит.

• • •

Номбеко вернулась в сьют «Гранд-отеля» и сняла наручники со все еще спящего Хольгера-1. Затем поцеловала в лоб спящего Хольгера-2 и укрыла пледом графиню, уснувшую прямо на ковре перед мини-баром. А потом вернулась к своему второму номеру, улеглась рядышком, закрыла глаза, успела подумать: «Где-то теперь Селестина?» – и тоже отключилась.

Проснулась она в полпервого следующего дня оттого, что оба Хольгера и графиня звали ее обедать. Спальное место Гертруд перед мини-баром оказалось самым неудобным, и она первой оказалась на ногах. Не зная, чем заняться, графиня принялась листать гостиничные буклеты – и обнаружила нечто потрясающее. Оказывается, достаточно придумать, чего тебе хочется, поднять трубку, сообщить об этом человеку на том конце провода, и тот, поблагодарив за звонок, без лишних проволочек доставит желаемое тебе в номер.

Называется это дело, как выяснилось, room service. Правда, графиню Виртанен не волновало ни как оно называется, ни на каком языке, главное было убедиться, что оно работает.

Для проверки она заказала бутылку шнапса маршала Маннергейма, каковой и получила, хотя на поиск редкого напитка у отеля ушел целый час. Тогда графиня заказала одежду для себя и остальных, причем так угадала с размерами, что всем все оказалось впору. На сей раз ждать понадобилось два часа. А потом обед из трех блюд – для всех, кроме Селестиночки. Внучки все нету. Не знает ли Номбеко, где она может быть?

Нет, Номбеко не знала. Но даже спросонок сообразила: что-то стряслось.

– Она что, пропала вместе с бомбой? – спросил Хольгер-2, чувствуя, как от одной этой мысли у него поднимается температура.

– Нет, любимый, от бомбы мы отделались навсегда, – отвечала Номбеко. – Сегодня – первый день нашей оставшейся жизни. Я потом объясню. Сейчас мы пообедаем, затем я наконец приму душ и переоденусь – впервые за двое суток – и начну искать Селестину. Насчет одежды, графиня, это была очень и очень правильная инициатива!

Обед был бы всем хорош, кабы Хольгер-1 не причитал то и дело о своей пропавшей подруге. Вдруг она взорвала бомбу одна, без него?

Прожевав, Номбеко заметила, что если бы Селестина и вправду сделала то, что он предположил, то Хольгер безусловно оказался бы в это вовлечен, хочется ему или нет, но ничего такого не произошло, поскольку все они еще живы и едят пасту с трюфелями. К тому же она – мучившая их двадцать лет кряду – теперь находится в другой части света.

– Селестина – в другой части света? – обомлел Хольгер-1.

– Сиди и ешь, – сказала Номбеко.

После обеда она приняла душ, облачилась в новую одежду и спустилась на ресепшен распорядиться насчет некоторых ограничений касательно дальнейших заказов графини Виртанен. Графиня, похоже, вошла во вкус новой, аристократической жизни и наверняка со временем начнет заказывать себе в номер самолеты и персональные концерты Гарри Белафонте.

На ресепшене ей бросились в глаза вечерние газеты.

Заголовок в «Экспрессен», над фотографией Селестины, гласил:

ЗАДЕРЖАНА

ПОЮЩАЯ

ЖЕНЩИНА

«Накануне за нарушение правил дорожного движения на трассе Е4 полиция задержала женщину младшего среднего возраста. Вместо того чтобы предъявить права, женщина заявила, будто она – Эдит Пиаф, и запела Non, je ne regrette rien. Задержанная продолжала петь, пока не заснула в КПЗ».

Публиковать фото полиция отказалась, а газета «Экспрессен» – нет и купила несколько превосходных кадров, сделанных частными лицами. Возможно, кто-то ее опознает? Она, по всей видимости, шведка: по свидетельству многочисленных снимавших ее свидетелей, прежде чем запеть, она оскорбляла полицейских шведскими словами.

– Боюсь, я знаю, какими именно, – пробормотала Номбеко себе под нос и, забыв оговорить ограничения для рум-сервиса, вернулась с газетой в сьют.

Фотографию дочери многострадальных Гуннара и Кристины Хедлунд на первой полосе «Экспрессен» обнаружили их ближайшие соседи. Два часа спустя Селестина воссоединилась с мамой и папой в КПЗ Управления полиции в центре Стокгольма. Она вдруг поняла, что больше на них не злится, и сказала, что хотела бы выбраться из проклятой тюрьмы и познакомить их со своим бойфрендом.

Полиция и сама мечтала избавиться от докучной задержанной, но прежде следовало прояснить некоторые вещи. Номера на картофелевозе были фальшивые, но в угоне он не числился. Его владелицей оказалась бабушка Селестины, дама восьмидесяти лет и не без странностей. Себя она именовала графиней и полагала, что по этой причине находится вне подозрений. Объяснить, как на машине оказались фальшивые номера, она не смогла, но предположила, что это могло произойти в девяностых, когда она несколько раз одалживала грузовик молодым людям из Норртэлье, занятым на уборке картофеля. Что молодежи из Норртэлье доверять нельзя, графиня поняла еще летом 1945 года.

После установления личности Селестины Хедлунд оснований для ее дальнейшего задержания или требования ареста уже не было. Ей придет штраф за незаконное вождение, вот и все. Красть чужие номера, разумеется, преступление, но вне зависимости от того, кто его совершил, он сделал это двадцать лет назад и больше не несет ответственности в связи с истечением срока давности. Правда, разъезжать с фальшивыми номерами тоже незаконно, но полицейский начальник предпочел не увидеть в этом злого умысла – до того ему осточертело бесконечное Non, je ne regrette rien. К тому же дача у начальника оказалась как раз в окрестностях Норртэлье, и прошлым летом оттуда стащили гамак. Так что насчет тамошней молодежи графиня, пожалуй, права.

Оставался новенький, с иголочки, «вольво» в кузове картофелевоза. Первый же контакт с Турсландой выявил сенсационный факт: машина принадлежит председателю КНР Ху Цзиньтао. Но после переговоров руководства концерна с пекинской администрацией в полицию перезвонили и сообщили, что председатель подарил автомобиль некой женщине, чье имя он не хотел бы называть. Надо думать, Селестине Хедлунд. Внезапно нелепое происшествие запахло международной политикой. Дежурный полицейский начальник сказал себе, что больше ничего об этом знать не желает. Дежурный прокурор с ним целиком согласился. Поэтому Селестину Хедлунд отпустили, и она вместе с родителями уехала на «вольво».

Причем полицейский начальник лично удостоверился, кто именно из них сел за руль.

Часть седьмая

Ничто не вечно в нашем грешном мире.

Даже неприятности.

Чарли Чаплин

Глава 24

О том, что значит существовать на самом деле, и об открученном носе

Хольгер-1, Селестина и графиня Виртанен, решившая сменить фамилию на «Маннергейм», прекрасно освоились в сьюте «Гранд-отеля». Так что с поиском подходящего за́мка особой спешки не было.

Не в последнюю очередь из-за прекрасно работающей доставки в номер. Гертруд подбила Селестину с первым номером тоже испытать рум-сервис. Пару дней спустя те плотно на него подсели.

По субботам графиня устраивала приемы, на которых Гуннар и Кристина Хедлунд были в числе почетных гостей. Иной раз заглядывали и король с королевой.

Номбеко не возражала. С одной стороны, счета из отеля приходили гигантские, а с другой – картофельных денег оставалось еще порядочно.

Сама она решила подыскать им со вторым номером жилье на безопасном удалении от графини и обоих ее фанатов. Номбеко выросла в жестяной хижине. Хольгер – в щелястой избе на хуторе. К тому же оба тринадцать лет делили комнату в доме под снос, а затем еще тринадцать – спальню при деревенской кухне руслагенского дома в самом конце проезжей дороги.

На таком фоне двушка в стокгольмском Эстермальме затмевала роскошью все гипотетические графинины замки.

Но прежде чем купить квартиру, Хольгеру-2 и Номбеко следовало как-то разобраться с тем обстоятельством, что ни того ни другой на самом деле не существовало.

У Номбеко это заняло полдня. Премьер-министр позвонил министру по вопросам миграции и политики предоставления убежища, который позвонил своему лучшему сотруднику, который нашел регистрацию Номбеко Майеки от 1987 года, предположил, что фрекен Майеки с тех пор пребывала на территории Швеции, и немедля возвел ее в шведские подданные.

А Хольгер-2 отправился в центральный офис Налогового управления в стокгольмском Сёдермальме и сообщил, что до сих пор не существует, но весьма этого хотел бы. После длительной беготни по коридорам и переадресаций из кабинета в кабинет Хольгера направили в отделение Управления в Карлстаде, к некоему Перу-Хенрику Перссону, лучшему эксперту страны по самым сложным казусам регистрации гражданского состояния.

Пер-Хенрик Перссон оказался, разумеется, бюрократом, но прагматического склада. После того как Хольгер изложил свою историю, бюрократ протянул руку и ущипнул Хольгера за руку. После чего сделал вывод: Хольгер со всей очевидностью существует и утверждать обратное было бы ошибкой. К тому же, рассудил Пер-Хенрик Перссон, как минимум два момента указывают на то, что Хольгер несомненный швед. Первый – рассказанная им история. Обширный опыт Пера-Хенрика Перссона свидетельствовал: нарочно такого не придумаешь (притом что все, связанное с бомбой, Хольгер опустил).

Вторым доводом в пользу Хольгера оказалось вовсе не то, что он выглядел как швед и говорил как швед, а то, что он спросил, разуться ли ему, прежде чем вступить в застеленный ковром кабинет Пера-Хенрика Перссона.

Для проформы Перссон все-таки предложил Хольгеру найти одного-двух свидетелей – шведских граждан с безупречной репутацией, – которые могли бы, так сказать, подтвердить его личность и историю.

– Одного-двух? – переспросил Хольгер. – Да, пожалуй, найду. Премьер-министр и король подойдут?

Пер-Хенрик Перссон ответил, что, пожалуй, хватит и одного.

• • •

Графиня Маннергейм и оба ее помощника все же приняли решение построить себе новое жилье вместо того, чтобы искать старинный замок, которого все равно не найдешь, а тем временем Хольгер-2 и Номбеко зажили наконец собственной жизнью. Второй номер ознаменовал начало вновь обретенного бытия, изложив большую часть своей истории профессору Стокгольмского университета Бернеру, дабы тот назначил ему новую защиту. Номбеко покуда развлекалась тем, что прошла за двенадцать недель трехлетний курс математики и набрала на экзамене максимально возможные 180 баллов, одновременно работая на полную ставку экспертом-китаистом в правительственной канцелярии.

Вечерами и по выходным Хольгер с Номбеко отправлялись на какую-нибудь интересную лекцию или в театр, иногда в Оперу, ходили в рестораны и общались с новыми друзьями – исключительно теми, кого с объективной точки зрения можно было считать нормальными. Дома оба с наслаждением ловили звук, с каким проскальзывает в щель для почты квартирный счет. Квитанции приходят только тем, кто существует.

А еще Хольгер и Номбеко завели домашний ритуал: каждый вечер перед отходом ко сну Хольгер наливал им с Номбеко по рюмке портвейна, и они пили за еще один день, прожитый без Хольгера-1, Селестины и бомбы.

• • •

К маю 2008 года вестманландский усадебный дом на двенадцать комнат был готов. Вокруг имелось пятьдесят гектаров леса. Плюс к этому Хольгер-1, превысив выделенный Номбеко бюджет, прикупил ближайшее озеро – с той мотивировкой, что графине по-прежнему иногда хочется половить щуку. Кроме того, из практических соображений была обустроена вертолетная площадка с прилагающимся вертолетом: его Хольгер незаконно водил в Дроттнингхольм и обратно всякий раз, когда закадычные друзья звали графиню на чай или на ужин. Иногда Хольгера с Селестиной тоже приглашали, особенно с тех пор, как те основали некоммерческую организацию «За сохранение монархии» и пожертвовали на нее два миллиона крон.

– Два миллиона за сохранение монархии? – произнес Хольгер-2, стоявший вместе с Номбеко у крыльца нового усадебного дома, с букетом по случаю новоселья.

Номбеко не произнесла ни слова.

– По-твоему, это выглядит, как будто я поменял взгляды на некоторые вещи? – спросил Хольгер-1, приглашая брата и его подругу в дом.

– Ну, это как минимум, – ответил Хольгер-2, а Номбеко по-прежнему хранила молчание.

Ну нет, тут Хольгер-1 был не согласен. Отец начал свою борьбу с другим монархом и в другое время. С тех пор общество изменилось во всех отношениях, а новые времена требуют новых решений, не так ли?

Хольгер-2 сказал, что сегодня Хольгер-1 городит еще большую чушь, чем обычно, и даже сам не понимает, до какой степени.

– Но продолжай, мне очень интересно.

Ну, в двадцать первом веке все так бешено ускорилось: машины, самолеты, интернет, всё! В такие времена людям хочется чего-то устойчивого, постоянного, надежного.

– Типа короля?

Ну типа да. Монархия существует тысячу лет, а широкополосный доступ – от силы лет десять.

– Широкополосный-то доступ тут при чем? – вырвалось у изумленного Хольгера-2, но ответа на свой вопрос он не получил.

Сегодня, в эпоху глобализации, гнул свое Хольгер-1, каждая страна стремится сплотиться вокруг национального символа. А вот республиканцы, по его мнению, мечтают распродать страну, обменять национальную идентичность на евро и наплевать на шведский флаг.

Примерно в этот момент Номбеко почувствовала, что терпение у нее лопнуло. Она подошла к Хольгеру-1, схватила его нос большим и указательным пальцем – и повернула.

– Ай! – взвизгнул Хольгер-1.

– Боже, как прекрасно! – выдохнула Номбеко.

За стеной, посреди восьмидесятиметровой кухни, сидела Селестина. Она услышала крик Хольгера и бросилась на подмогу.

– Что ты творишь с моим любимым? – воскликнула она.

– Подставляй нос и узнаешь, – сказала Номбеко.

Но Селестине хватило ума этого не делать. Зато она подхватила эстафету у своего Хольгера, не успевшего договорить.

– Шведские традиции сегодня под серьезной угрозой. Как можно сидеть ровно на жирной заднице и смотреть, что происходит? Два миллиона крон – это, в сущности, ничего, на кону стоят несоизмеримые ценности, как вы не понимаете?

Так сказала Селестина.

Номбеко пристально смотрела на ее нос. Но Хольгер-2 успел раньше. Он взял подругу под руку, поблагодарил за прием и повел ее прочь.

• • •

Бывший агент Б сел на лавочку в Гефсимании, надеясь обрести душевный покой, которым этот библейский сад его неизменно одарял.

Но не на этот раз. Агент понял, что должен сделать еще одну вещь. Только одну. После чего сможет оставить прежнюю жизнь позади.

Он вернулся домой, сел за компьютер, зашел в интернет через гибралтарский сервер – и отправил анонимное незашифрованное сообщение в израильскую правительственную канцелярию. Сообщение гласило:

Спросите премьер-министра Райнфельдта про антилопятину.

И все.

Конечно, у премьер-министра Ольмерта возникнут подозрения относительно отправителя сообщения. Но ничего отследить он не сможет. Более того, не станет этим заморачиваться. Агент Б не слишком высоко котировался в последние годы своей карьеры. Но в его верности стране никто не сомневался.

• • •

В ходе большой стокгольмской конференции по Ираку 29 мая 2008 года министр иностранных дел Израиля Ципи Ливни отвела в сторонку премьер-министра Швеции Райнфельдта, помолчала, тщательно подбирая слова, и сказала:

– Господину премьер-министру и самому известно, в каком мы с ним положении. Порой понимаешь, чего делать нельзя, а порой совсем наоборот.

Премьер-министр кивнул. Он догадывался, к чему клонит министр иностранных дел.

– Вопрос, который я задам, может показаться странным, к сожалению, он и правда является таковым, однако мы с премьер-министром Ольмертом по зрелом размышлении все же решили его озвучить.

– Передайте от меня привет премьер-министру. И спрашивайте, – сказал премьер-министр Райнфельдт. – А я постараюсь ответить в той мере, в какой смогу.

Министр иностранных дел Ливни помолчала еще несколько секунд и сказала:

– Возможно, господин премьер-министр располагает какой-либо информацией касательно десяти килограммов антилопьего мяса, представляющего интерес для государства Израиль? Еще раз прошу прощения, если мой вопрос покажется вам странным.

Премьер-министр натянуто улыбнулся. И сообщил, что прекрасно осведомлен об антилопятине. Она оказалась невкусная – премьер-министр вообще не любитель антилопьего мяса, – и были приняты все меры к тому, чтобы никто в дальнейшем не получил возможности ее попробовать.

– Если у госпожи министра иностранных дел остались другие вопросы, боюсь, мне придется оставить их без ответа, – добавил премьер-министр Райнфельдт.

Нет, других вопросов у министра иностранных дел Ливни не было. Она хоть и не разделяет отвращения премьер-министра к антилопятине, но для Израиля важен сам факт, что мясо не попадет в руки тех, кто не считается с международными правилами ввоза и вывоза продуктов животного происхождения.

– Приятно было услышать, – сказал премьер-министр Райнфельдт, – что добрые отношения между нашими народами, судя по всему, сохраняются.

– Безусловно, – подтвердила министр иностранных дел Ливни.

• • •

Если Бог все-таки есть, он наверняка обладает чувством юмора.

Номбеко двадцать лет мечтала родить Хольгеру-2 ребенка и уже пять лет как оставила эту надежду, когда в июле 2008 года, когда ей исполнилось сорок шесть, поняла, что беременна (в тот самый день, когда в Вашингтоне Джорж Буш-младший принял решение вычеркнуть лауреата Нобелевской премии мира и бывшего президента Нельсона Манделу из американского списка террористов).

Но комизм ситуации этим не исчерпывался. Тотчас выяснилось, что то же самое произошло и с несколько более юной Селестиной.

При всех своих недостатках, заметил Номбеко Хольгер-2, этот мир все-таки не заслуживает пришествия в него потомства Селестины и его брата. Номбеко в принципе согласилась, но сочла, что им лучше сосредоточиться на себе и своем счастье, а оба придурка и бабушка одного из них пусть занимаются своим.

Так все и вышло.

В апреле 2009 года Номбеко родила дочку, весом 2860 г и прекрасную как цветок. По настоянию Номбеко девочку назвали Хенриеттой – в честь бабушки.

Спустя два дня Селестина произвела на свет двойню – с помощью планового кесарева сечения в одной из частных клиник Лозанны.

Двух почти идентичных младенцев.

Мальчика Карла и мальчика Густава.

• • •

С рождением Хенриетты Номбеко оставила службу эксперта-китаиста. Работу свою она любила, но почувствовала, что делать на этом посту больше нечего. К примеру, председателя Китайской Народной Республики Королевство Швеция и так более чем устраивало. Ху Цзиньтао ни минуты не сожалел, что подарил Номбеко свой «вольво», но так как машина ему по-прежнему нравилась, он позвонил своему доброму другу Ли Шуфу из «Джили Холдинг Груп» в Чжэцзяне и предложил «Джили» купить всю фирму. Хотя сама идея вообще-то принадлежала Номбеко.

– Я посмотрю, что я смогу сделать, уважаемый председатель, – сказал Ли Шуфу.

– Если затем вы смогли бы по сходной цене организовать вашему председателю бронированный экземпляр, я буду более чем признателен, – добавил Ху Цзиньтао.

– Я посмотрю, что я смогу сделать, уважаемый председатель, – сказал Ли Шуфу.

• • •

Премьер-министр явился с букетом в роддом, чтобы поздравить Номбеко и Хольгера. И поблагодарить первую за исключительные заслуги на посту эксперта по связям с Китаем. Взять хоть то, что она договорилась с председателем Ху о том, чтобы Швеция профинансировала профессорскую ставку по специальности «Права человека» в Пекинском университете. Как Номбеко такое удалось, было выше понимания премьер-министра. Как и председателя Европейской комиссии Жозе Мануэля Баррозу, позвонившего Райнфельдту с вопросом: How the hell did you do that?

– Ну, желаю счастья малышке Хенриетте, – сказал премьер-министр. – И дай мне знать, когда сможешь снова приступить к работе. Мы для тебя точно что-нибудь подыщем. Наверняка!

– Дам обязательно, – пообещала Номбеко. – И скоро, потому что рядом со мной – лучший в мире экономист, политолог и папа в декрете. Ну а теперь премьер-министру пора отсюда двигать. Хенриетте надо поесть.

• • •

6 февраля 2010 года председатель КНР Ху Цзиньтао приземлился в аэропорту имени Оливера Тамбо близ Йоханнесбурга, куда прибыл с государственным визитом.

Его встречала министр иностранных дел Мкоана-Машабане и другие официальные лица. Председатель Ху решил выступить с небольшим заявлением прямо в аэропорту. Он говорил об общем будущем Китая и ЮАР, о своей уверенности в дальнейшем укреплении всесторонних связей между обеими странами, о мире, развитии и других вещах, в которые предлагалось поверить всем желающим.

После этого главу КНР ожидала плотная двухдневная программа вплоть до самого отъезда в следующую страну в рамках африканского турне, а именно в Мозамбик.

Визит в ЮАР отличался от предыдущих – в Камерун, Либерию, Судан, Замбию и Намибию – тем, что председатель выразил настоятельное пожелание провести вечер в Претории в сугубо приватной обстановке.

Разумеется, отказать в этом принимающая сторона не могла. Так что государственный визит был поставлен на паузу начиная с семи вечера и до завтрака следующего дня.

Едва пробило семь, как президента забрал из отеля черный лимузин и доставил его в Хартфилд, в посольство Швеции.

В дверях его встречала лично посол вместе с супругом и младенцем.

– Добро пожаловать, господин председатель, – сказала Номбеко.

– Благодарю вас, любезная госпожа посол, – сказал председатель Ху. – И черт меня дери, если теперь мы с вами не найдем времени потолковать о том сафари.

– И немножко о правах человека, – сказала Номбеко.

– Тьфу ты, – сказал Ху Цзиньтао и поцеловал руку госпоже послу.

Эпилог

Обстановка в Йоханнесбургском муниципальном отделе санитарии стала совсем не та, что когда-то. В организацию давно уже набирали по квоте негров, и всякий знает, каким языком в таких ситуациях вынуждены говорить профессионалы. Неграмотных из Соуэто, например, так называть запретили, вне зависимости от того, грамотные они или нет.

Террориста Манделу в конце концов выпустили из тюрьмы – само по себе мало хорошего. А потом черномазые выбрали его президентом, и Мандела со своим чертовым равноправием начал планомерно изничтожать страну.

Пит дю Тойт за тридцать лет службы в отделе успел добраться до должности заместителя начальника.

Однако теперь его ожидала новая жизнь. Умер тиран отец, передав единственному сыну дело всей жизни (матери не стало уже давно). Отец собирал предметы искусства, что само по себе было неплохо, если бы не его чудовищный консерватизм. И если бы он так упорно не отказывался слушать сына. В коллекции имелись Ренуар, Рембрандт, парочка Пикассо. Были и Моне, и Мане. И Дали, и Леонардо да Винчи.

Были и еще кое-какие вещи – имевшие то общее свойство, что в цене они росли минимально. По крайней мере по сравнению с тем, как могли бы, не будь отец настолько упертым. К тому же старик вел себя как полный непрофессионал – развешивал всю эту дребедень дома на стенах, вместо того чтобы хранить ее в специальном подвале с кондиционером.

Питу дю Тойту пришлось ждать целую вечность, пока он смог прибрать коллекцию к рукам и сделать все как надо, потому что отец не только не желал его слушать, а еще и умирать отказывался. Только когда папаша в день своего девяностолетия подавился долькой яблока, на улице сына настал праздник.

Едва дождавшись похорон, наследник по-быстрому реализовал все полотна. А спустя несколько минут реинвестировал капитал таким способом, который наполнил бы отца гордостью, если бы тот хоть немного соображал. Сын находился в банке «Юлиус Бэр» на Банхофштрассе в Цюрихе и только что получил подтверждение того, что накопленное фамильное состояние в количестве восьми миллионов двухсот пятидесяти шести тысяч швейцарских франков зачислено на личный счет господина по имени Чэн Тао в Шанхае.

Сын понимал: инвестировать надо в будущее. В стремительно развивающемся Китае, где на глазах формируется средний класс и еще более многочисленный высший, цена на традиционное китайское искусство за несколько лет вырастет в разы.

Через эту фантастическую штуку – интернет – Пит дю Тойт нашел, что искал, после чего отправился в швейцарский Базель и там договорился с Чэном Тао и тремя его племянницами о приобретении у них всего эксклюзивного склада керамики Ханьской эпохи. На все имелись сертификаты подлинности. Пит дю Тойт исследовал каждый под лупой и убедился, что все в порядке. Простофили китайцы не поняли, на какой золотой жиле сидят. Теперь все они, ясное дело, вернутся в Китай, вместе с матерью трех племянниц. Вернуться в Китай? Вместо того чтобы радоваться жизни в Швейцарии? Сам Пит дю Тойт чувствовал себя на месте именно здесь, где не надо день напролет якшаться с неграмотными туземцами. Когда тебя окружают люди с таким же складом ума, правильной расы, образованные и приличные. А не всякие сутулые азиаты вроде этого Чэна и его присных. Они, пожалуй, правильно сделают, что свалят в свой богом забытый угол, где им самое место. Да наверняка уже свалили, и это к лучшему. Теперь они не узнают, как их надули.

Одну из сотен керамических фигурок Пит дю Тойт отправил для оценки в лондонский «Сотбис». Этого потребовала швейцарская страховая компания – сертификатов им показалось мало. Швейцарцы порой страшные бюрократы, а впрочем, с волками жить… Пит дю Тойт все равно знал то, что знал. Сперва он, опираясь на свой обширный опыт, убедился в том, что статуэтки подлинные. И лишь после этого предложил цену, не привлекая внимания конкурентов, которые бы ее только задрали. Дела только так и делаются.

И тут раздался телефонный звонок. Это был оценщик из «Сотбис». Он позвонил в точности как обещал, секунда в секунду. Приличные люди не опаздывают.

– Слушаю, это Пит дю Тойт, хотя предпочел бы обращение «арт-дилер дю Тойт». Как? В каком смысле – сижу ли я? Что за чертовщина?

Огромнейшее спасибо агенту Карине, издателю Софии и редактору Анне за вашу прекрасную работу.

Не меньшая благодарность – дополнительным рецензентам Марии, Мауд и дядюшке Хансу. И Риксону, разумеется.

Хотел бы выразить признательность вам, профессор Линдквист и профессор Карлссон, а также вам, инспектор полиции Лёффель из Векшё, за всю предоставленную мне фактологию, которую я затем извратил в силу своего разумения. А также моему другу и африканскому корреспонденту Селандеру – за то же самое.

Кроме того, я должен поблагодарить Хюльтмана из Цюриха. Да и Бриссмана, хоть он и болеет за «Юргорден».

И наконец, главное: спасибо маме, папе, футбольному клубу «Эстер» и Готланду – просто за то, что вы есть.

Юнас Юнассон

Примечания

1

«Боже, храни королеву, она не человек» (англ.) – строчка из одной из наиболее скандально известных композиций британской панк-группы Sex Pistols. – Здесь и далее – прим. пер.

2

Винодельческое имение в пригороде Кейптауна.

3

Весной 1980 года Швецию охватила общенациональная забастовка. Бастующие требовали пересмотра отношений со шведским Союзом работодателей. С 1983 года эти требования выдвигаются на ежегодных массовых демонстрациях, проходящих 4 октября.

4

Шведская система школьного образования состоит из двух этапов: обязательной средней школы-девятилетки и дополнительных трех лет учебы в гимназии. Гимназии имеют различные направления – профессиональные, технические и академические; последние два являются подготовительными для поступления в вузы.

5

Дом (или Дворец) Сагеров – особняк в центре Стокгольма, возведенный в начале XIX века для дипломата Роберта Сагера, ныне официальная резиденция шведских премьер-министров.

6

В Швеции телевидение негосударственное, оно существует благодаря «телевизионной лицензии» – налогу, который платят обладатели телевизоров.

7

Египетские беженцы Ахмед Агиза и Мухаммад Альзери находились в Швеции по поддельным паспортам и были депортированы после обещания египетской стороны обращаться с задержанными гуманно. Однако, по свидетельствам обоих, на родине к ним были применены жестокие пытки.

Content

Юнас Юнассон
Неграмотная, которая спасла короля и королевство в придачу

Часть первая

Глава 1 О девочке из трущобы и о мужчине, который вывел ее оттуда, когда умер

Глава 2 О том, как в другой части света все изменилось с точностью до наоборот

Глава 3 О суровом приговоре, не понятой миром стране и трех многосторонних сестренках-китаянках

Глава 4 О добром самаритянине, похитителе велосипедов и неуклонно скуривающейся супруге

Часть вторая

Глава 5 Об анонимном письме, мире на земле и голодном скорпионе

Глава 6 О Хольгере и Хольгере и о разбитом сердце

Глава 7 О бомбе, которой не существовало, и об инженере, которого вскоре постигла та же участь

Глава 8 Об игре с нулевым счетом и о предпринимателе, которому не удалось пожить для себя

Часть третья

Глава 9 Об одной встрече, одном недоразумении и одной неожиданности

Глава 10 О неподкупном премьер-министре и о планах похитить короля

Глава 11 О том, как на какое-то время все устроилось

Глава 12 О любви на атомной бомбе и о дифференцированном ценообразовании

Глава 13 О счастливом воссоединении семейства и о прозвище, ставшем профессией

Часть четвертая

Глава 14 Об одном непрошеном визите и об одной внезапной смерти

Глава 15 Об убийстве покойника и об одной весьма бережливой чете

Глава 16 Об изумленном агенте и о графине, которая выращивала картошку

Часть пятая

Глава 17 О том, как опасно иметь точную копию самого себя

Глава 18 О неожиданном успехе одного журнала и о премьер-министре, который вдруг захотел встретиться

Глава 19 О торжественном обеде во дворце и о контакте с другой стороной

Часть шестая

Глава 20 О том, что могут короли, и о том, чего не могут

Глава 21 Об утраченном присутствии духа и о том, как один близнец выстрелил в другого

Глава 22 Об окончательной уборке и о разъезде гостей

Глава 23 О рассерженном главнокомандующем и о женщине, которая поет

Часть седьмая

Глава 24 О том, что значит существовать на самом деле, и об открученном носе

Эпилог

Примечания