Испытание на зрелость

1

Молодая стройная женщина вскапывает огородик за домом. Озорной весенний ветер пытается забраться ей под платок и растрепать густые темные волосы. Женщина на минуту выпрямляет спину, и в живых глазах ее отражается яркий луч утреннего солнца. Огрубевшими руками она затягивает узел под подбородком и снова налегает на лопату, острые края которой режут влажную землю на черные распадающиеся пласты.

Марушка засовывает в землю пухленький пальчик. Влажная земля нежно и ласково пристает к коже, будто желая ее поласкать.

— Сюда, в эту ямку, я посажу семечко, — рассуждает девочка, — и буду его каждый день поливать. У семечка вырастут листики, и оно вылезет на поверхность. А я все буду его поливать, и листики будут расти больше и больше.

Она поворачивается к забору, где на корточках сидит ее младшая сестра Фанушка.

— Иди сюда, ну давай же быстрее! — зовет она Марушку, тряся от нетерпения головой, и темные колечки густых волос, которые выбиваются у нее из-под платочка, задорно скачут туда-сюда.

Марушке не хочется идти. Она любит смотреть, как работает мама, будь то в огороде или в комнате, в поле или на винограднике. Все у нее в руках спорится, ну прямо горит, будто ее руки волшебные! Или когда она красит яйца — тут уж Марушка совсем не дышит. Плоды, какие бывают разве что только в раю, жар-птицы с распростертыми крыльями и пышными хвостами, розочки, о шипы которых накололась Спящая Красавица и которыми потом зарос весь спящий замок, — все это умеет делать мамочка.

Неожиданно Фанушка затихает. Она сидит на корточках, как и до этого, и что-то внимательно разглядывает на своей руке.

— Посмотри, какой странный жучок, — обращается она к Марушке, которая, заинтересовавшись, подошла к ней. — Как он смешно ползет!

— Это не жучок, это гусеница, — объясняет ей Марушка. — Пяденица называется.

— Пяденица? — переспрашивает Фанушка. — Какое чудно́е имя! Ты хотела бы иметь такое же имя?

— Это невозможно, я ведь не гусеница, — отвечает Марушка.

И Фанушке остается только вздохнуть:

— Жаль! — Однако сразу же ее внимание привлекло что-то другое. — А что это такое? — показывает она на красные острые обрубки стеблей, торчащие из земли.

Марушка задумывается. Она садится на корточки возле Фанушки, осторожно прикасается пальцем к стеблю и потом пожимает плечами:

— Этого я не знаю. Наверное, какое-то мясо. Может быть, копченое.

Фанушка таращит от удивления глаза:

— Мясо разве может расти в саду?

— Ну да, если его там посадили, — рассудительно отвечает Марушка. — Папа осенью закопал здесь какое-то мясо. Я сама видела.

— Давай попробуем, — предлагает Фанушка и сразу же отщипывает кусочек от стебелька. — Вкусно, — хвалит она. — Попробуй и ты!

Марушка отламывает кусочек и сует его в рот.

— Какое-то оно кислое, — приходит она к выводу спустя минуту. — Наверное, еще не поспело.

Они так увлечены этим занятием, что даже не заметили бабушку, севшую отдохнуть недалеко от них.

— Посмотри-ка, Францка! — зовет старушка свою дочь. — Вон там эти проказницы едят пионы!

Мама спешит к девочкам. Платочки сбились у них с голов, и непокрытые кудри упали на глаза.

— Что вы тут делаете, щебеталки?

— Ничего, мамочка, мы только смотрим, поспело ли это копченое мясо.

— Я вам дам копченое мясо, ведь это же пионы!

Дочки смотрят на нее с удивлением.

— Наверное, они такие горькие и кислые, — рассудительно произносит Марушка, — потому, что они из пива[1].

Мама смеется. Бабушка тоже не удерживается от улыбки.

Марушка бросает на них взгляд, полный облегчения, хихикает, хватает Фанушку за руку и, придерживая другой рукой широкую юбочку с фартуком, улепетывает со злополучного места, прежде чем мама и бабушка перестают смеяться.

На улице Марушка видит женщин с ведрами. Они ходят к их колодцу за водой, и Марушка может подолгу стоять, не двигаясь и наблюдая за соседками.

В том, как они качают воду, нет ничего интересного. Почти все делают это одинаково. А вот песни, которые каждой из них поет железный насос, всегда разные.

На этот раз воду качает бабушка Станцу. Ей это удается с трудом: она уже старая и слабая, руки у нее тоненькие, как палочки; нажмет она на рычаг — и должна передохнуть.

«Ум-ру, ум-ру, но не зна-ю ког-да!» — кряхтит железный насос, и на кладбище, расположенном неподалеку, как будто раздается похоронный звон.

Зато когда к насосу подходит тетенька Шантава, музыка звучит уже совершенно иная.

«Ходим, ходим по деревне!» — радостно восклицает насос на всю округу, и Марушка сразу же перестает бросать взгляды на кладбищенскую стену.

Но самую прекрасную из всех песенок насос поет Стазке. И песенка эта каждый раз другая, в зависимости от того, какое у Стазки настроение. Иногда насос восклицает бодро: «Музыканты, что делаете? Скрипки есть, а не играете!» А иногда мечтательно тянет: «Девушка, девушка, ласточка, знал я тебя сызмала». И только потом начинается то, главное. Стазка цепляет ведра на коромысло и идет домой. Но как идет! При каждом шаге широкая юбка ее сначала заколышется вокруг бедер, словно плеснется на колени, а потом отскочит от ног. Как же это Стазка так делает? Марушка пробует пройти, как Стазка, вздергивает попку, крутит бедрами, но все напрасно. Юбочка будто прилипла к ее ногам. Наверное, потому, что она еще маленькая. А Стазка уже взрослая и имеет кавалера.

«За мной тоже будет ухаживать кто-нибудь, как за Стазкой, когда я стану взрослой», — думает Марушка и уже представляет, как вышагивает по Зноровам со своим кавалером: юбка у нее плавно колышется и при каждом шаге отскакивает от ног; женщины из деревни, увидев это, все глаза проглядят. А за ними будет бежать ватага ребятишек с криками: «У Марушки есть жених! Марушка замуж выходит!» Ничего, уже совсем скоро она пойдет в школу, а потом, вскоре после этого, станет взрослой!

Фанушка неожиданно припускается по дороге по направлению к школе.

— Папочка! — кричит она. — Папочка, ты уже идешь домой?

Марушка устремляется за сестрой. Она перегоняет ее и первой подбегает к отцу. Он высоко поднимает ее над головой, несколько раз подбрасывает вверх.

— Теперь меня! Теперь меня! — тянет его за брюки Фанушка.

Отец опускает свою старшую дочь на землю и берет среднюю. Служба у него не тяжелая: он работает на железнодорожной станции в Весели сцепщиком вагонов. Но для больного человека и такая работа утомительна. Бабушке и маме, однако, долго пришлось уговаривать его, чтобы он, как бывший легионер, хотя бы добивался места на железной дороге.

«Пусть сначала поступят на работу те, у кого дела еще хуже, чем у меня, — возражал он с упорством. — Неужели я такой калека, что не способен работать в поле?»

Ну конечно, он может работать в поле, но чего это ему будет стоить?! С нарастающим беспокойством молодая здоровая жена тайком наблюдала, как бледнеет муж, работая в поле, как все чаще вытирает потное лицо и мученически корчится, чтобы унять гложущую боль в желудке.

— Это не для тебя, Йозеф, — сказала она ему однажды. — С хозяйством мы управимся вместе с мамой. У нас найдутся силы обработать эти пять гектаров, да и брат нам поможет. И с коровами и птицей тоже как-нибудь управимся, так что будь спокоен.

Наконец он все же дал себя уговорить. Это случилось, когда он узнал, что другие поступают не столь деликатно, как он, и когда в люльке заагукал третий ребенок. Четыре сотни, которые он ежемесячно приносил домой, — небольшие деньги. Но у его жены руки были воистину золотыми. Быстро переделает все по хозяйству, а в свободное время еще вышивает рукава к нарядным женским платьям. Да и бабушка помогала, чем могла.

И тетушка Маруша, сестра матери, работала больше, чем любая здоровая женщина. Была тетушка слабой и болезненной, но в ее хилом теле билось бесконечно доброе сердце, полное любви и готовое к самопожертвованию.

Дети в ней души не чаяли. Ведь она в течение весны, лета и осени заменяла им мать, которая работала с бабушкой на винограднике или на отдаленном поле. Тетушка рассказывала им сказки, учила любить добро и ненавидеть зло.

Однажды отец принес домой красивую книжку с картинками, которая называлась «Жучки-светлячки». Каждую страницу сверху и снизу украшал орнамент, и Марушка с Фанушкой всегда спорили, какой орнамент будет на следующей странице: из поповника, одуванчиков, листиков, шишек, черники, колосьев или стручков…

Тетушка Маруша прочитала им всю книгу, но дети умоляли перечитывать снова и снова.

— «Послушай, кто же она, эта Янинка?» — читает тетушка Маруша.

Маленькая Марушка совсем не дышит, не сводя глаз с тетушкиных губ. А тетушка продолжает тихим, ласковым голосом:

— «Чья она есть?» — «Она ничья, она сама по себе». — «И что же, у нее нет папы?» — «Нет, она совсем одна».

«Янинка — это тетушка Маруша, — говорит про себя Марушка. — Но она не одна, она наша».

Каждый день тетушке приходилось читать о светлячках. После ужина отец, обойдя двор и садик и проверив хлев, садился к печке и слушал сказки вместе с детьми, держа зажженную сигарету в согнутой ладони и после каждой затяжки выпуская дым в открытое поддувало печки.

— «И была весна, — дочитывала тетушка Маруша последнюю страницу. — Все распускалось и зеленело, а там, под можжевельником, цвело двенадцать маргариточек — девять беленьких, как молоко, и три с каемочкой, красной, как кровь. Они цветут там и по сегодняшний день».

Тетушка захлопнула книгу.

— Так оно и есть на самом деле, — вздохнув, задумчиво произнес отец, бросил окурок в печку и прикрыл дверцу.

Марушка неожиданно заплакала навзрыд.

— Что с тобой? — испугалась тетушка. — У тебя что-нибудь болит?

Но Марушка только плакала, закрыв лицо ладонями.

— Ну скажи же, что случилось? — погладил ее по голове отец. Это было уже не первый раз, когда девочка ни с того ни с сего принималась плакать. Марушка была необычайно впечатлительна и чувствительна. Бог знает что с нею будет дальше, если она с годами не избавится от этого. — Ну скажи мне, почему ты плачешь?

Марушка подняла заплаканные глаза и проговорила с отчаянием:

— Я не хочу умирать!

Теперь расплакалась и Фанушка. Она подбежала к тетушке, спрятала голову у нее в коленях и запричитала:

— Я тоже не хочу умирать! Я тоже не хочу умирать!

Тетушка прижала ее к себе.

— Не плачь, — успокаивала она ее, — и ты тоже не плачь, Марушка. Все мы однажды умрем…

— Но я не хочу умирать! Никогда! — страстно воскликнула Марушка, и глаза ее заблестели.

— Это только тело умирает, душа же продолжает жить. Она — бессмертна, — спокойно произнес отец.

Услышав эти слова, Марушка сразу замолчала, и задумалась. Помолчав с минуту, она устремила серьезный взгляд на отца и прошептала:

— Что это такое, душа?

2

Небольшой луг за кладбищем — весь золотой. Там, где еще вчера было зелено, сегодня красуются в солнечном свете желтые одуванчики. В низинах расцвели кусты терна.

Марушка с Фанушкой следят за младшей сестричкой. Тетушка Маруша спит: несколько ночей она глаз не смыкала, так сильно у нее болело колено.

Кто-то постучал в окно.

— Марушка, ты дома? — Это Бетка Грдликова, которая живет напротив. — Марушка, ты дома?

Марушка подбегает к окну и растворяет его настежь. На улице так прекрасно, что и описать нельзя. Отовсюду доносится какое-то настойчивое стрекотание, слышен какой-то неземной звон.

— Пойдем на луг, одуванчики цветут, — предлагает Бетка, запыхавшаяся и радостно возбужденная.

— Я не могу, — отрицательно качает головой Марушка, — наша Бетка еще не спит. — А когда Бетка из дома напротив с интересом заглядывает в комнату, она добавляет: — Мы с Фанушкой ее укачиваем.

— Подожди, я ее в два счета укачаю, — предлагает Бетка. — Нашу Лидку я так всегда укачивала. — И вот она уже на подоконнике.

— Не надо, стены недавно побелили, ты их все обдерешь! — предостерегает ее Марушка.

— Что я, глупая, что ли? — сердится Бетка. — Мы тоже побелили стены, и я помогала, — хвалится она и прыгает с подоконника в комнату.

— Ну, где у вас эта девушка? — спрашивает она, подражая взрослым.

Бетка из дома напротив уже большая, ходит во второй класс, и Марушка очень рада, что дружит с ней. У нее ведь можно узнать, как там, в школе, не злой ли пан учитель. Марушка постоянно просит подругу, чтобы она учила ее читать и писать. Бетка каждый раз охотно рассказывает ей обо всем, что произошло в школе, но учить ее — нет, этого ей не хочется.

— Каждому овощу свое время, — отмахивается она от Марушки. — Ты и сама скоро все узнаешь. Этому тебя научит пан учитель в школе.

Маленькая Бетка садится в люльке. Большая Бетка прижимает ее опять к подушке.

— Вот еще, не хватало, чтобы ты вывалилась! — ворчит она и раскачивает люльку. — Надо это делать посильнее, не так, как ты, — говорит она Марушке. — Пусть ребенок почувствует, что качается.

Фанушка от удивления таращит глаза, видя, как их Бетушка летает в люльке. Марушке это не нравится.

— Слушай, Бетка, а не может с ней что-нибудь случиться?

— А что с ней может случиться?

— У нее может быть родимчик!

— Что это тебе взбрело в голову? Она рада, что ее так качают.

И действительно, маленькая Бетушка довольно улыбается. Марушка становится с другой стороны и помогает подружке качать. С одной стороны люльку толкает Бетка, с другой — Марушка. Раз-два, раз-два! А Фанушка нажимает ногой на ремень, приспособленный для качания люльки, чтобы люлька летала еще быстрее. Они добились своего, и вдруг — шлеп! Маленькая Бетушка лежит на полу вместе со своими перинками. С минуту она молчит, но потом, как только приходит в себя после испуга, начинает так реветь, будто ее режут.

Фанушка с ужасом выбегает во двор, глаза ее полны слез от страха. Марушка с большой Беткой поднимают с полу малышку.

— Не реви, — уговаривает ее Бетка, — с тобой же ничего не случилось, упала как раз на перину. — А когда маленькая снова лежит на своем месте, она добавляет: — Трудно тебе, вон ты какая тяжелая, такой не место в люльке. Ты уже должна бегать.

— А она у нас и бегает, — вступается Марушка за сестренку, — но во время сна она бегать не может.

Маленькая Бетушка не перестает плакать.

— Да у нее еще не затянулся родничок, — кивает головой большая Бетка.

Потом она бросает взгляд на Марушку, и они на цыпочках направляются к дверям.

— Фанча, иди качай Бетушку! — кричат они во дворе, потом выскакивают на улицу, перебегают дорогу, обходят кладбище и через низину устремляются прямо на луг.

— Красота-то какая! — восклицает Марушка, увидев золотой ковер из одуванчиков.

Они рвут желтые цветы и кладут в фартуки, а когда их уже некуда класть, садятся на межу и плетут венки: сначала ободок на голову, а потом к нему приплетают еще концы.

От кирпичного завода доносится шум. Это готовые кирпичи по движущейся ленте переправляют в сушилку. До недавнего времени рабочие возили их туда на телегах, а теперь — представьте только! — туда их доставляет транспортер, говорят, американский.

— Пойдем посмотрим! — выкрикивают обе одновременно и, как есть, с желтыми венками на головах, бегут к горе глины, заслонившей собой кирпичный завод.

Шум становится все сильнее и сильнее. Девочки уже на самой вершине глиняной горы. Нетерпеливо заглядывают вниз. Под ними, в глубине, по длинному узкому коридорчику, движутся ровненькие красные кирпичи — один за другим, как пароходики по реке.

Девочки с восхищением смотрят на это чудо. Вот бы сесть на эту движущуюся ленту да прокатиться! Они садятся на край обрыва, беззаботно болтают ногами над пропастью и завороженно смотрят на сказочный коридорчик. Мужчины снизу кричат на них, машут руками, но девочки не замечают этого.

Кто знает, как долго они сидели бы так и чем все это кончилось, если бы…

— Сохрани их господи! — причитает бабушка, возвратившаяся с поля.

— Вот какой ребенок противный! — отводит душу Беткина тетушка.

Она прибежала одновременно с Марушкиной бабушкой, после того как один из рабочих пришел и сказал им, что вытворяют девочки. Они боялись накричать на них, потому что девочки от неожиданности могли испугаться и упасть вниз. Сколько же они страху натерпелись, прежде чем подкрались к девочкам и крепко схватили их под мышки! Счастье еще, что Марушка и Бетка были так заняты наблюдением, что ничего, совершенно ничего вокруг себя не замечали.

На их украшенные венками головки низвергается град упреков и угроз. Подожди, вот придет отец, он поставит тебя на место! Подожди, придет мама, она тебе покажет кирпичный завод!

Самое страшное, конечно, то, что как раз сейчас больше всего работы в поле, в саду, на винограднике. Кто должен следить за детьми? Ведь после длинной зимы они словно с цепи сорвались! А тетушка Маруша часто болеет.

— Я присмотрю за ними, — предлагает Беткина тетя. — Смотрю же я за Лидкой, так послежу и за этими двумя, большими.

Беткина тетя — старая дева, она часто бывает ворчливой.

— Это оттого, что у старых дев нет детей, — объясняет Марушке Бетка с серьезным выражением лица.

— Им надо просить детей у аиста, — поучительным тоном говорит Марушка, однако тут же вспоминает, что совсем недавно Бетка сообщила ей по секрету, что детей не аист приносит, а женщины ловят в Мораве.

— Лойзик Студник плыл по Мораве, — сказала Бетка таинственно, — а на берегу как раз были женщины, она вытащили его граблями и принесли Студникам. Те хотели ребенка, вот и взяли его.

Бабушка Марушки и Беткина тетя ведут девочек мимо кладбищенской ограды. С кладбища выходит священник. Обе женщины спешат ему навстречу. Но где же Марушка с Беткой? Еще минуту назад они едва тащились, а теперь, проскользнув за спинами взрослых, припустились так, что венки из одуванчиков едва держатся на их головах. Бабушка и тетя сетуют: какая невоспитанность, что может подумать о девочках преподобный отец? Но священник только снисходительно улыбается — ведь это же дети.

Между тем Бетка с Марушкой юркнули в дом Грдликов. Наконец-то они в безопасности! Если бы в последнюю минуту они не заметили, что с кладбища идет священник, и вовремя не убежали, то должны бы были поцеловать ему руку, как заведено в деревне.

В сенцах вперевалку ходит младшая сестра Бетки Лидка. Она ходит и хнычет, потому что дома нет тетушки.

— Не реви, — утешает ее Бетка, — она разговаривает со священником. Скоро придет.

Едва она это сказала, как в дом входит тетушка. Она приказывает детям, чтобы играли тихо, и идет, в комнату готовиться к исповеди.

— На исповеди надо рассказывать священнику обо всех грехах, иначе господь бог не отпустит грехи, — поучает Марушку Бетка, которая уже была на исповеди.

— А почему священнику? — удивляется Марушка. — Я должна выложить своих грехи священнику, а господь бог будет мне их прощать?

— Этого я не знаю, — пожимает плечами Бетка. — Но думаю, что священник сообщает об этом господу богу, а господь бог посылает с неба прощение.

— На это требуется, наверное, много времени?

— Какое там много! — машет рукой Бетка. — Все это происходит быстро: раз, два — и готово.

Марушка морщит лоб.

— Ты мне не рассказывай, — окидывает она подозрительным взглядом подружку, — До неба ведь очень далеко, и попы не могут так быстро все передать боженьке. Даже если бы они орали на всю округу, все равно боженька на такой высоте их не услышал бы.

В дверях, ведущих в комнату, появляется Беткина тетя. У нее злое лицо.

— Ах вы, безбожницы эдакие, будете мне здесь богохульствовать! Подождите, господь бог еще вас накажет, пришлет к вам ведьму.

Она грозит им костлявой рукой и вновь исчезает за дверью.

Бетка и Марушка с ужасом глядят друг на друга, Марушка в раздумье закусывает нижнюю губу.

— Ничего, не бойся, — успокаивает ее более опытная подруга. — Никаких ведьм нет, нам об этом говорил преподобный отец. Есть только ангелы на небесах и черти в аду, а больше никого.

Больше никого… Хорошо Бетке говорить, ей-то что! Прямо перед Марушкиными испуганными глазами потихоньку открываются двери комнаты, и в них появляется сгорбленная фигура под белым платком.

Бетка по выражению Марушкиного лица догадывается, что происходит что-то страшное. Она оборачивается, вскрикивает — и через секунду она уже во дворе. За ней с пронзительным визгом улепетывает двухлетняя Лидка. И вот стоит Марушка одна-одинешенька, а сгорбленная покачивающаяся фигура все приближается к ней. Вот она уже протягивает к ней руку…

Как это минуту назад говорила Бетка? Никаких ведьм нет…

Марушке жутко. Страх нашептывает ей, чтобы она упала на пол и закрыла голову подолом юбки.

Нет! Ведьм нет! Словом, она решается посмотреть, что скрывается под платком.

Дрожащей рукой девочка стягивает белый платок с чудовища.

Смотрите-ка, да это же тетушка Грдликова! Какая же это ведьма?!

— Ах ты, безбожница эдакая! — приходит в ярость Беткина тетя и со злостью срывает с Марушкиной головы венок из одуванчиков. — Ничего для тебя нет святого!

Но Марушке сейчас уже хорошо. Так хорошо, что она даже не слушает, как ругается тетя. Она одержала победу над собой. Это было нелегким делом, нет, это было тяжело, очень тяжело, но тем приятнее победа. Марушка с удовольствием побежала бы сейчас в поле или на виноградник и закричала: «Мамочка, папочка, бабушка, ведьм нет! И я не испугалась, не убежала!»

3

— Цемела, биза, дера! Цемела, биза, дера!

Деревянный «скворец», которого зноровские дети называли цемелом, летает как настоящая птица, особенно если еще удастся попасть по нему палкой в воздухе. Хуже бывает, когда такая «птичка» влетает кому-нибудь в окно.

Мальчики умеют забрасывать «скворца» гораздо дальше, чем девочки, и цемел умеют вырезать сами. Девчонки не хотят отставать от них. Чуть ли не каждую минуту они бегают к Кудержиковым.

— Послушайте, дяденька, вырежьте нам цемел, — клянчит Бетка Грдликова.

— Вот еще! — ворчит папа Кудержик. — А что, если вы разобьете окна у половины домов деревни?

Но наконец он все же дает себя уговорить.

— Цемела, биза, дера!

Проходит совсем немного времени, и девочки снова здесь.

— Послушайте, дяденька…

В комнате вкусно пахнет сдобой, в шкафу светятся золотом лепешки, а возле них, в плетенке, красуются разрисованные яркими красками яйца. Их разрисовала мама. Она приготовила их много-много. Однако сделано это не ради шутки: в семье три дочери, для которых приготовлены три праздничных нарядных платья. Завтра ребята будут стегать девушек помлазками[2], причем ребята будут не только зноровские, но и из соседней деревни Лидержовице.

Марушке сшили новый фартук, но она не хочет его надевать — нет, и все тут! Она хочет носить старый, к которому привыкла. К тому же ей не хочется отличаться от остальных девочек. Но мама не разрешает. Наденешь новый фартук, и баста! Однако Марушка упряма. Она злится, топает ногой и делается красной, как индюк.

— Тогда я не пущу тебя сегодня ночевать к Бетке! — Это последний козырь измученной ее упрямством мамы.

Марушка уже хочет снова топнуть, но в эту минуту до ее сознания доходит, что этим она лишила бы себя радости, к которой готовится с самого рождества. Да и как бы отнеслась к этому Бетка?

Девочка бросает мрачный взгляд на новый фартук. Фартук отличный, на зеленом фоне изображены пестрые цветы, прямо как луг весной. Весь фартук окаймлен кружавчиками, белыми, как цветы терна.

Еще раз напоследок в ее глазах появляется упрямство, но потом она все же покоряется и тихо говорит:

— Ладно уж, надену.

После ужина, держа ночную рубашку под мышкой, она бежит в дом напротив. На улице женщины с ведрами; они идут на кладбище поливать цветы и кусты. За ними, словно танцуя, пружинисто вышагивает Стазка. Юбка на ней колышется и задорно отлетает от ног.

Каждый год на пасху ночь под понедельник Марушка проводит у Грдликовых. Это она делает для того, чтобы мальчишки не застигли ее дома, если придут к ним с помлазкой. Эта маленькая хитрость не теряет своей волнующей прелести, и Марушка сама не знает, что же лучше: то ли завтрашнее утро, то ли этот вечер, когда они с Беткой, лежа на кровати, болтают и смеются до тех пор, пока сон не смежит им веки.

«Тук, тук!.. Тук, тук, тук!..»

Марушка открыла глаза. Она смотрит в белый потолок и ждет, когда зашевелится Бетка. Что же ей снилось ночью? Ага, она уже вспомнила! Она идет с бабушкой в костел, вся в новом; новый фартук с пышными кружевами светится на солнце, как покрывшийся цветами луг. Она идет, идет, и при каждом шаге широкая ее юбка обвивается вокруг бедер и отлетает от ног. Все женщины оглядываются на нее и шепчутся: «Какая Марушка сегодня нарядная! Она ведь уже стала взрослой».

На алтаре зажигают свечи, и в воздухе распространяется запах ладана. И вот уже зазвучал орган, поначалу тихонько, а потом все громче и громче. Марушка слушает, но какой-то другой звук, настойчивый и совершенно не похожий на величественный хорал, привлекает ее внимание к высокому окну храма, через которое внутрь проникает солнце. Сквозь цветные стекла видны ветки одной из грустных верб, растущих у костела, которые равномерно стучат в оконное стекло: «тук, тук, тук…»

— Что это такое? — неожиданно вскрикивает Бетка.

Двери распахиваются, и в них появляется группа зноровских мальчишек — рты до ушей, в руках у каждого помлазка из прутьев.

— Ага, вот вы где! — радостно кричат они.

Марушка быстро натягивает простыню на голову. Бетка трет глаза и, когда до нее доходит, что это все наяву, набрасывается на парней:

— Ну-ка марш из дома, дурни! Неужели не видите, что мы еще в рубашках?

Ребята отпрянули назад, но сдаваться они не собираются.

— Одевайтесь, да побыстрее! — приказывает старший из них.

— Вынесите скамейку во двор и ждите там! — гонит их из дома Беткина мама.

А через некоторое время Бетка и Марушка решительно перегибаются через приготовленную скамейку. Помлазка — это целый обряд, и все считают его важным делом.

Едва девочки успели позавтракать, как прибегает маленькая Лидка с сообщением, что идут лидержане. Чтобы ребята из соседней деревни застали их вот так, в комнате? Никогда!

— Знаешь что, Марушка? Полезем наверх!

Они приставляют лестницу к стенке и лезут на чердак.

— Никому ничего не говори! — грозит Бетка сверху Лидке.

В это время перед домом раздаются радостные восклицания и смех.

— Нигде, кроме этого дома, она быть не может! — шумят лидержане, — Дома ее нет, в остальных домах деревни тоже…

— Это все Фанушка! Наговорила нам! Водила, водила нас от одного дома к другому. А Марушка из какого-нибудь уголка над нами смеется.

Девочки на чердаке даже дыхание затаили. Сидят на корточках и ловят каждое слово снизу. В сенях стало светлее — это открыли наружную дверь. На каменном пороге раздался топот.

— Ладно, заходите и угощайтесь хлебом, — приветствует парней хозяйка с невинной улыбкой на лице. — Обязательно попробуйте, он у нас на петушином молоке.

— Мы ищем Марушку Кудержикову, тетушка. Нет ли ее у вас?

— Да откуда ей у нас взяться? — деланно удивляется хозяйка. — Она живет вон там, напротив, возле школы.

— Ну что ты говоришь! — вступила в разговор Лидка. — Она же на чердаке, вместе с нашей Беткой. — Девочка тут же опомнилась и приложила ладонь к губам: — Вот дура, проболталась!

Лидержане неслышно лезут на чердак. Первый из них просовывает голову в отверстие. Всюду стоит тишина, даже паутинка не шелохнется. Один за другим ребята влезают на неровный пол чердака. Через чердачное оконце пробивается солнечный свет, и в его лучах кружится мелкая пыль. Ребята осторожно переступают ногами, чтобы их не выдал скрип какой-нибудь доски. Ищут, ищут, но все напрасно — девочек нигде нет.

— Неужели вылезли через чердачное окно? — Они растерянно озираются.

Неожиданно где-то в углу раздается постукивание. Все смотрят в угол. В дальнем конце чердака стоит большой раскрашенный сундук. А что, если…

Они на цыпочках подкрадываются к нему и поднимают крышку. Ну конечно же обе здесь! Сидят, пригнувшись, на корточках и смеются. Мальчишки все равно, конечно, догадались бы, даже если бы девочки не стучали. Ну, теперь давайте вниз, надо вам юбки как следует выбить, а то ведь вы вытерли в сундуке всю пыль и паутину.

Солнечные лучи, проникающие сквозь чердачное окно, становятся все теплее. Воздух накаляется, будто нагреваясь от пылающих щек девчат. Внизу, в сенях, верещит Лидка. Она рада, что мальчишки все же нашли тех больших девчонок.

Все самое интересное уже позади. Теперь к ним в избу может забрести только кто-нибудь из опоздавших или из другой деревни.

— Пойдем к нам, — говорит Марушка и решительно тащит Бетку через дорогу.

Из ворот вслед им несется Лидкин смех.

— Были здесь ребята и пили вино из праздничных рюмок, — встречает их Фанушка. — Вон там, в избе, остались бутылка и рюмки.

Во дворе стоит пустая телега. Марушка, как ласка, проскальзывает через окно в комнату, хватает со стола бутылку с остатками вина и посеребренные рюмки, подает это все наружу Бетке и Фанушке, и те быстро уносят трофеи в телегу. И в то время как Марушка доливает в вино воду, Бетка возвращается домой, чтобы взять несколько кусков сахару.

Они размешивают вино, переливают его из одной рюмки в другую и все никак не могут решить, что сначала будет: месса, а потом уже пир или же пир и только потом месса?

— Я буду служить мессу, а потом мы будем пировать, — решает наконец Бетка. А так как она старше всех, то с ней никто не спорит.

Она наливает Марушке и Фанушке вино в рюмки и приказывает им встать на колени.

— Сейчас мы выпьем…

— А из чего ты будешь пить? — спрашивает Марушка.

— Из чаши, — отвечает Бетка, — как пан священник в костеле.

— А где у тебя эта чаша?

Бетка обеими руками хватает бутылку и подносит ее к лицу Марушки.

— Это бутылка, а никакая не чаша, — возражает Марушка. — Надо сделать по справедливости. А не так, чтобы самой все выпить, а другим ничего не осталось.

— Не богохульствуй! — делает ей замечание Фанушка, которая уже не может дождаться, когда начнется игра. Вскоре бутылка с разбавленным вином опустела.

— Хорошо бы еще одну бутылку, — аппетитно причмокивает губами Бетка.

А в доме уже началась суета. Сквозь раскрытое окно доносится испуганный голос бабушки:

— Боже мой, Францка, бутылка исчезла! Самые лучшие рюмки — тоже поминай как звали!

Девчата на телеге притихли и прижались к дощатым бортам. Теперь мама с бабушкой наверняка бросятся на розыски.

Прошло немного времени, и на пороге дома действительно раздались чьи-то шаги. Девочки пригнулись, насколько это было возможно, и затаили дыхание, чтобы ничем не выдать себя.

— Марушка, Фанушка, где вы?

Бабушка ходит по двору, ищет в сарае, заглядывает в курятник и хлев, обходит вокруг телеги, но дощатые борта высокие, а девчата за ними притихли, как мышки. Бабушка качает головой и не может понять, куда исчезли внучки. Однако ее не покидает ощущение, что пропажа вина и праздничных рюмок — дело рук ее внучек.

Тогда она начинает искать снова. Сад, сарай, курятник, хлев… А не сидят ли они в телеге?

Она поднимается на цыпочки и заглядывает через борт. Первое, что она обнаруживает, — это густые темные волосы обеих внучек.

— Ах, вот вы где, негодницы!

Но ни одна из них ее не слышит. Изнуренные действием вина, жарой и напряженной тишиной, девочки спят как убитые.

4

Как медленно тянется последний день перед началом нового учебного года! Марушка, нетерпеливая, взволнованная, то и дело бегает в горницу, где на постели лежат отлично выглаженные новые юбочка, фартук и кофта. В школу она пойдет во всем новом.

Ей не сидится. Вот она выскакивает из дома и сияющими глазами смотрит на школу, стоящую рядом с их домом, потом бежит к Бетке и начинает расспрашивать ее, как там, в первом классе, и чему учат.

— Что, если я ничему не научусь и мне запретят ходить в школу?

— Вот глупая! — утешает ее Бетка. — Первый класс — это ерунда. Первый класс — пустяки, какой еще может быть страх? Там еще ничему не учат.

— Как это — не учат? — хмурится Марушка. — А когда ты ходила в первый класс, то говорила, что это очень тяжело.

— Да это только так кажется, а на самом деле все не так.

Марушка не может дождаться утра. Часы на костеле с равнодушной размеренностью отбивают время. Наконец хриплым голосом кукарекает петух. Марушка немедленно вскакивает на ноги — и сразу к новому платью.

— Что ты тут делаешь в такую рань? — ворчит бабушка. — Ведь еще темно на дворе.

— Нет, бабушка, петух уже прокукарекал.

— Он кукарекает еще до восхода солнца, давай-ка беги в постель!

Хорошо бабушке говорить, ей в школу идти не надо… «Беги в постель…» А что, если Марушка проспит? Все дети уже будут в школе, а она нет. Пани учительница даже не будет знать, что она тоже идет в первый класс. «Нет! — скажет она, когда Марушка с заспанными глазами наконец прибежит в школу. — Все места в классе уже заняты, и никто сюда больше не войдет».

Этого не должно случиться! Ведь школа рядом. Вот будет стыд, если она не придет вовремя!

— Да что же это с тобой? — сетует бабушка. — Все еще спят, а ты уже бродишь как привидение.

— Бабушка, я боюсь опоздать в школу, — сокрушенно признается Марушка.

— Не бойся, мы же все об этом знаем, так что разбудим тебя вовремя.

Мама понимает Марушкино возбуждение. Сама лет двадцать назад не спала всю ночь, когда должна была в первый раз идти в школу. Гладит дочурку по голове. «Сегодня, моя девочка, начнутся твои заботы, которые будут сопровождать тебя всю жизнь. Если бы ты всегда с ними справлялась, чтобы они никогда не поглотили тебя с головой!..»

Разнаряженная Марушка крутится перед бабушкой.

— Вот и выросла у нас ученица, — шутит старушка, глотая слезы.

Отец берет Марушку за руку и выводит из дому.

Сколько раз уже бывала она у школы, да и в самой школе! И совсем одна. Но сегодня… Сегодня она идет в первый класс, в свой первый класс, сегодня она школьница! Тихо и важно вышагивает она рядом с папой, и ее маленькая, детская ручка прячется в его большой твердой ладони.

В светлом коридоре перед дверью с надписью: «1-й класс» царит оживление. Девочки — как пестрые полевые цветы, мальчики — словно пташки в ветвях яблони, а возле них отцы и матери, растроганные, серьезные, сосредоточенные.

Наконец открываются двери, и пани учительница, приветливая и улыбающаяся, приглашает детей.

— Не стойте, юноши, под окнами, проходите лучше в классную комнату, — шутит она.

И «пташки с веток яблонь» воспитанно, без всякого щебетания, семенят в класс. А вот открываются двери напротив — и туда устремляются «пестрые полевые цветочки», стыдливые и дрожащие от волнения.

Учительница приветливо улыбается родителям:

— Полчасика побеседую с детьми, а потом отпущу их домой. — И закрывает двери.

Из школы Марушка прибегает сияющая. В руке она держит тетрадь и карандаш.

— Это нам дала пани учительница, — заявляет она важно. — А завтра мы уже будем писать. Пока что только мелом на доске, а потом уже и в тетради. А тетради мы должны хорошо обернуть, чтобы не запачкать, — поспешно сообщает она одну новость за другой. Все, что им задала пани учительница, она должна немедленно сделать. — А еще нам пани учительница сказала, — не перестает щебетать новоиспеченная школьница, — что наша деревня правильно называется Вноровы, а не Зноровы. Зноровы она называлась раньше.

Бабушка улыбается, тетушка смотрит растроганно, мама гладит девочку по волосам, а Фанушка от удивления забыла закрыть рот. Как много уже знает Марушка!

— Ну а теперь расскажи нам, почему нашу деревню переименовали, — подбадривает отец старшую дочь.

Марушка рассказывает все, что она запомнила. Оказывается, в поле за деревней в некоторых местах начала проваливаться земля, и когда приехали ученые, они приказали рыть в этих местах и обнаружили подземные ходы, которые вели из костела за деревню. Эти ходы служили жителям деревни укрытием во время вражеских набегов.

— Это было очень и очень давно, — разводит она руками. — В то время на нашу землю часто совершали набеги эти… дикие орды…

— Кто совершал набеги? — переспрашивает Фанушка.

— Да орды, — охотно объясняет Марушка с чувством превосходства. — Это такие дикие кочевники, они очень злые и жестокие, и их было страшно много — как коров в стаде всей нашей деревни, когда пастух гонит их на пастбище… — Она бросает быстрый взгляд на отца, стараясь понять, какое впечатление произвел на него ее рассказ, и, заметив его довольную улыбку, восторженно продолжает: — Еще больше… Как стадо коров из Зноров, Лидержовице, Заразиц и всех других деревень нашей округи.

— Это как же так, — подтрунивает над ней отец, — только что ты сказала «из Зноров». Так как же наша деревня правильно называется?

Марушка задумывается, но только на мгновение.

— Ой, я спутала! Больше я уже не буду говорить Зноровы, а только Вноровы. Знаешь, папа, — обращается она к отцу, — это от слова «вноры», это такие ходы, которые ученые обнаружили под землей… Они ведут от костела в поле.

Не было дня, чтобы Марушка не пришла из школы с каким-нибудь новым сведением.

— Надо говорить литературно, — поучает она всех в доме. — Нельзя говорить «коштовать»[3] — это неправильно.

А букварь! То был ключ ко всякому знанию. Марушка это чувствовала, хотя и не могла еще выразить словами.

Десять, двадцать раз могла девчушка с кудрявой головой повторять обычные слова из букваря, как заклинания, которые имеют сказочную силу открывать гору кладов.

— У меня нет к ней претензий, — говорит пани учительница. — Она очень внимательна, за весь урок ни разу не пошевелится, прямо не спускает своих серьезных глаз с моих губ… Она внимательна и старательна, даже чересчур старательна. С трудом переносит, когда кто-нибудь в классе нарушает дисциплину, может из-за этого даже заплакать. Внушите ей, чтобы она не принимала все так близко к сердцу.

Отец рад, что слышит о дочери только хорошее. Но нет-нет да и появится в отцовском сердце беспокойство. Например, когда Марушка раз, другой и третий с плачем переписывает домашнее задание только потому, что оно кажется ей некрасиво написанным.

— Да хватит тебе, иди спать, — уговаривает он ее, — ведь у тебя же написано отлично.

— Нет, это не отлично, — возражает Марушка. — Все как-то разбросано, все буквы вкривь и вкось.

— Не боги же горшки обжигают, — утешает ее отец.

— А я хочу, чтобы все было написано как положено! — И со слезами она снова переписывает задание.

— Шлепни ее да отправь спать, — теряет наконец терпение мать, но отец только качает головой:

— Надо проконсультироваться с доктором…

При первом же удобном случае он обращается к полицейскому врачу. Доктор обследует Марушку, смотрит ее язык, простукивает легкие, прослушивает работу сердца, а потом велит закрыть глаза и вытянуть руки вперед.

— Ну как, пан доктор? — со страхом в голосе спрашивает отец, когда они остаются в комнате одни.

— Все в порядке, — машет рукой полицейский врач. — Девочка совершенно здорова, только для своего возраста необычно развита. — Заметив неспокойный взгляд отца, он добавляет: — Вам нечего бояться. Одним словом, хорошая и умная девочка, можете ею быть довольны.

Отца, конечно, радует Марушка, но одновременно его начинает мучить сомнение. Марушка слишком чувствительна. Что с нею будет, когда однажды она оставит родное гнездо? Будет ли она в состоянии справиться со злобой и жестокостью мира? Не захлебнется ли она от ужаса и отвращения? Не уничтожит ли ее ненависть, которой еще в мире гораздо больше, чем любви?

5

— «Наступила осень. Дни стали короче, а ночи длиннее, и жучки уже теперь никуда не полетят. Только папа должен пообещать куманьку, что приедет к нему с мамой и жучком еще раз и сделает это сразу же, завтра, пока не ударили морозы…»

Марушка слушает, как читает тетушка. Девочка уже знает, что будет дальше: тетушка не впервые читает о светлячках. Сейчас будет картинка: светлячки в доме куманька разливают виноградный сок. На картинке нарисована комната с маленьким окошком, на столе миска с пирогами, а рядом с ней огромная виноградина.

Тетушка Маруша перевернула страницу — и действительно, комната куманьков!

— «Положите ее вот сюда, на стол, это будет лучше всего», — советует куманек, держа наготове трубочку. Потом он взял молоточек, выбил стебелек и вставил в отверстие трубочку. Кумушка приготовила хрустальную чашечку, в которую должен был потечь сок. Куманек налил в чашечку сладкий искрящийся сок…»

Всякий раз, когда Марушка слушает о том, как все они пьют этот сок и как он им нравится, у нее текут слюнки. Огонь из открытых дверок плиты озаряет потолок, но девочке кажется, что это золотое осеннее солнце ласкает тяжелые заиндевевшие гроздья винограда в их винограднике. А пока что виноградный сок бродит в просмоленных бочонках, и пройдет еще немало времени, прежде чем папа разольет вино в бутылки.

На кладбище напротив мигают в тумане огоньки на могилах. Это светлячки пришли проститься с людьми перед долгой зимней спячкой.

Марушка отрывает глаза от окна и смотрит на маму, которая сидит за столом и смуглой натруженной рукой рисует очаровательные словацкие орнаменты. Ее рука скользит по бумаге легко, будто танцует. Кажется, что перо даже не касается бумаги, и все же оно оставляет на ней волшебные следы.

Папа выпускает дым в открытое поддувало плиты и сосредоточенно слушает. И самая маленькая, Бетушка, сидящая на коленях бабушки, внимательно смотрит на тетушку и старается все понять…

Микулаш[4] с чертом уже разнесли по избам сушеные фрукты и орехи, дети теперь ждут сочельника. Чем ближе рождественский сочельник, тем нетерпеливее становятся девочки. В конце концов Марушка с Фанушкой нарисовали на двери черточки мелом, означающие количество дней, оставшихся до сочельника, и каждый день одну из них стирают. Вот остается только семь черточек, потом шесть, пять… и наконец одна-единственная черточка. К этому времени у них от любопытства уже замирает дыхание, а сердце от волнения колотится в самом горле.

А когда исчезает и та единственная, последняя черточка, дети собираются на кухне и посматривают на дверь комнаты. Там, за той дверью, Христос-младенец наряжает елку, а ангелы ему при этом помогают. Напряжение растет, но, несмотря на то что девочки постятся с самого утра, ни одна из них и думать не хочет о еде.

Бабушки нет дома с обеда. Так она делает всегда в рождественский сочельник. Марушка хорошо помнит, что и в прошлом году было точно так же.

— Мамочка, почему бабушки никогда нет в рождественский сочельник? — спрашивает она с любопытством.

— Я этого не знаю, наверное, у нее есть какая-нибудь работа, — сразу отвечает мама.

— Мама, почему Христу-младенцу требуется так много времени, чтобы нарядить нашу елку? — выпытывает Фанушка. — Как же он справится, ведь ему надо нарядить елки во всей деревне?

— Во всем мире, — поправляет ее Марушка. — Ведь он же не один, у него есть еще помощники ангелы, не так ли?

— Конечно, — поддакивает тетушка Маруша. — Он ведь в доме даже не останавливается, только скажет ангелам, что делать, и летит дальше.

— Значит, у нас в доме сейчас одни только ангелы? — спрашивает Фанушка и, когда тетушка с мамой подтверждают это, спрыгивает со стульчика и как ветер летит к двери комнаты.

— Эй, ангелы, вы там? — стучит она кулачками в дверь. — Что вы там так долго делаете? — С минуту она прислушивается, а потом вопросительно смотрит на маму: — Может, они уснули?

— Что ты говоришь? Ангелы не спят! — отвечает мама с серьезным лицом.

— Никогда? — пугается Фанушка.

— Они просто не могут спать, — разрешает проблему Марушка. — Кто бы нас охранял, чтобы с нами не случилось ничего плохого?

Фанушка снова прислушивается. Из комнаты слышится какое-то шуршание.

— Слышишь? — шепчет она Марушке с выражением таинственности и страха на лице. — Это ангелы машут крыльями…

Марушка впивается своими глазами в дверь комнаты, и неожиданно в ее душе начинает рождаться смелая, прямо дьявольская идея. Что, если вот сейчас вскочить и открыть? Увидела бы она ангелов? Или услышала хотя бы хлопанье крыльев, когда они стали бы удирать? Впрочем, нет, это грех, надо отогнать прочь эту мысль!

Но докучливая идея уже не дает покоя. А может… может, все получится так, как тогда у Грдликов с ведьмой. Ужас! Христос-младенец не принесет ей никаких подарков, если она будет гневить бога!

Марушка проговаривает про себя разные заклинания, но навязчивая мысль не уходит. В конце концов девочка разражается громким плачем. Мир вдруг кажется ей чужим и недобрым, полным непонятных загадок, с которыми она не может справиться. Она чувствует, что где-то есть ключ ко всем этим загадкам, но добраться до него нельзя, грех. И вот она сидит, маленькая, беспомощная, и кулачками размазывает по лицу слезы обиды.

Из-за плача она даже не замечает, что вернулась бабушка — без пальто, без платка, совсем налегке.

Мама накрывает на стол к ужину. Пост кончился, и на столе появляются сушеные фрукты, орехи, суп, заправленный поджаренной мукой, манная каша, пироги. Мама посыпает их маком и поливает медом, молоком и маслом. Пироги тают во рту.

После ужина отец уходит в комнату, где стоит елка. Спустя немного времени оттуда раздается звонок колокольчика.

Марушка резко открывает дверь комнаты и останавливается на пороге. Посредине сияет новогодняя елка, величавая, сверкающая и необыкновенно красивая, с золотой звездой на макушке. На цыпочках девочка приближается к этому чуду, едва дыша от изумления. Хорошо, если бы на какой-нибудь из веточек уснул от усталости маленький пухленький ангелочек…

С робостью и радостью одновременно принимает Марушка подарки от отца: остро заточенные цветные карандаши и два альбома, один маленький, а другой большой, как у пани учительницы. Как хорошо в них рисовать!

И Фанушка счастлива. Она гладит руками новый школьный портфель и прижимается к папе. Глазенки ее горят.

— Папочка, папочка, смотри, что мне Микулаш принес. Скоро я тоже буду школьницей, как и Марушка.

Отец улыбается. Что из того, что он бедняк и сцепщик вагонов?! В эту минуту он чувствует себя самым богатым человеком на свете.

На улице раздается протяжный звук рожков.

— Быстро, быстро, пастух уже трубит! — торопит бабушка. — Наверное, идет к нам.

Во всей деревне коров пасут два пастуха. Каждый год в рождественский сочельник они обходят своих хозяев, чтобы пожелать им счастливого и веселого праздника и получить подарки.

Дай вам господь бог праздник веселый,

В первую очередь пану хозяину,

Потом его жене,

А потом и всей семье…

Бабушка с мамой кладут на стол пироги, муку и сушеные фрукты, папа идет к шкафу за приготовленными деньгами, а дети с ликованием скачут вокруг пастуха Янко и его жены, краснощекой и черноглазой Розарки. Они принесли с собой в комнату рождественский мороз, а от их сумок исходит запах рождественского сочельника.

6

1929 год дал о себе знать трескучими морозами. Птицы замерзали на лету. 21 февраля в Ческе-Будеёвице было зафиксировано сорок два градуса ниже нуля. В Словакии — больше тридцати градусов мороза.

— Наверное, будет конец света, — молитвенно складывали руки люди. — Возвращается ледниковый период. Весь скот умрет, и на земле вновь появятся доисторические звери.

— Такие морозы в России бывают каждую зиму, — говорил отец. — А в Сибири морозы бывают еще крепче.

Крестьяне возвращались с полей с озабоченными лицами.

— Вымерзнет, все вымерзнет, — повторяли они и уныло склоняли головы над тарелками дымящегося супа.

Что они будут делать, если не уродится хлеб? Как прокормить семью? Чем кормить птицу и скот? Бедняк в Моравской Словакии не был нищим, но все, что ему было необходимо для пропитания, он с трудом добывал у природы. Он не жаловался, не причитал, покоряясь воле божьей.

Весна пришла с опозданием, но все равно была такой же красивой, пестрой и радостной, как и предыдущая. Урожай в том году был богатый. Молотилки гудели днем и ночью, обмолачивая хлеб. Ожидали обильного урожая винограда. Тяжелые гроздья под палящим солнцем быстро наливались соком.

— Вот только орех жалко, ох как жалко! — вздыхала бабушка. — Он уже не отойдет.

Прекрасное ореховое дерево, росшее в их винограднике, этой зимой мороз буквально разорвал на части. Из зияющей раны на стволе вытекал сок. Когда-то пышное, дерево теперь теряло силы и с каждым днем увядало. Безжизненно свисали с его ослабевших ветвей посеревшие листья, цветы, которые гибнущее дерево с последним отчаянным усилием распустило весной, не превратились в плоды и засохли. Горько было думать, что красавец орех доживает свое последнее лето.

Солнечный день. Босые ноги девочек топают по дорожке, ведущей к винограднику. Девочки несут обед взрослым, которые обрабатывают виноградные кусты.

— Подожди, Марушка, я больше не могу! — охает Бетка.

— Ну давай присядем на минутку, обед все равно в такую жару не остынет, — предлагает Фанушка и первая садится на межу, прямо в цветущий чебрец.

— Здесь пахнет чебрецом, — вдыхает воздух Марушка, ставит корзину с обедом на землю и наклоняется к кустику маленьких фиолетовых цветочков.

Из травы выпрыгивают зеленые кузнечики, пугая неповоротливых шмелей. Тяжелый, терпкий аромат земли одурманивает.

— Нам нельзя здесь задерживаться, — спохватывается Марушка, — наши ждут обед.

По стрекочущим и жужжащим межам, источающим запах ромашки и чебреца, девочки бредут к винограднику…

Виноградные лозы с каждым днем прогибаются все больше. Гроздья золотятся и краснеют. Между кустами прохаживается бабушка и обрывает молодые зеленые листья. Дома в палисаднике расцвели георгины, а на кухне пахнет уксусом, вскипяченным с горчичными семенами.

— Дети растут, как грибы, — покачивает головой тетушка Маруша, готовя Марушке и Фанушке новые юбки к школе. — Боже, как бежит время…

Марушка украдкой бросает взгляд на тетушку и тихонько вздыхает. В ее душе зарождается какое-то особенное беспокойство. Она осознает быстрый бег времени, недолговечность всего живого. Куда убегают эти секунды? Они складываются в минуты. А минуты? Разумеется, в часы. А часы — в дни, дни — в недели, недели — в месяцы, месяцы — в годы, а годы… нет, это они еще не изучали, это она еще не может себе представить, но уже при одной мысли об этом по спине пробегает мороз, как будто она очутилась в холодном подвале.

Жизнь ставит перед ней все новые и новые загадки, и Марушку охватывает страх, что она не сумеет все разгадать, что на это у нее просто не хватит времени. Столько вокруг тайн — а она идет всего лишь в третий класс…

Школьный год раскачивался как-то медленно, словно каждый день спотыкался о какое-нибудь препятствие.

— В крае свирепствует какая-то эпидемия, — сообщает им тетя из Лидержовице, когда тетушка Маруша с детьми зашла к ней в гости. — Много детей болеет, шоферы об этом говорили.

Фанушке хочется сказать, что и у них в классе несколько учеников отсутствуют по болезни. Сегодня не пришла в школу и Жофка, что сидит рядом с ней. Вчера на уроке ей сделалось плохо, ее тошнило и лихорадило. Фанушка прилагает все силы, чтобы удержаться и не рассказать обо всех этих новостях, — она ведь знает, что, когда говорят взрослые, дети не должны вмешиваться в их разговор.

— Их трясет лихорадка, — продолжает рассказывать тетя из Лидержовице, — и рвота сильная.

Фанушка молча слушает, и вдруг ее охватывает озноб, у нее сжимается желудок.

— Что с тобой? — пугается тетя Маруша, взглянув на нее. — Ты такая бледная!

Фанушка бы рада ответить, да боится открыть рот, чтобы ее не начало рвать, как и тех больных детей, о которых рассказывала тетя.

— Не нравится мне наша Фанушка, — качает головой тетушка и вдруг начинает торопиться. Хватает Бетушку за руку, другой рукой обнимает за плечи бледную Фанушку и подгоняет старшую: — Пойдем, Марушка, как бы наша Фанушка не заболела.

От Лидержовице до Вноров рукой подать. Какой-нибудь посторонний человек даже не определит, что это две разные деревни. У них даже кладбище общее.

Кладбище…

Они сейчас как раз около него. Достаточно перебежать дорогу — и они будут дома. Уже перед домом Марушка еще раз оглядывается на кладбищенскую ограду и неожиданно разражается плачем.

У матери дома забот полон рот, а теперь еще бледная, дрожащая Фанушка…

— Хорошо, что тебя вырвало, — гладит она дочку по щекам, которые за это короткое время так побледнели, что почти просвечиваются.

Терна в этом году уродилось как никогда раньше! Наверняка Фанушка его наелась. Разве можно углядеть за детьми?! Вполне возможно, что после этого она напилась воды. Сейчас все это уже вышло наружу, и скоро снова все будет хорошо.

— У тебя уже ничего не болит, правда? — спрашивает мать тревожным голосом.

— У меня болит только горло, — отвечает Фанушка непривычно сиплым голосом.

— Это ничего, это у тебя от рвоты. Поспишь, и все пройдет.

Утром, однако, руки и ноги Фанушки холодны как лед, а с бледного осунувшегося лица испуганно смотрят большие темные глаза.

— Посмотри, Францка, какое лицо у Фанушки прозрачное, — шепчет отец. — Поеду за доктором. — Он выводит из сарая велосипед и едет в полицейский участок.

Врач приходит еще до обеда. Он просит дать ему маленькую ложечку и подзывает Фанушку к окну. Девочка подходит к нему мужественно, с улыбкой на лице, запрокидывает голову и открывает рот.

Доктор долго смотрит на ее горло, потом щупает железки под подбородком, слушает сердце, считает пульс. Под конец осмотра он надавливает в нескольких местах ее живот.

— Вероятно, это дифтерит, — произносит он потом.

Мать бросает на него взгляд, полный растерянности.

— Скажите, пан доктор, а это опасная болезнь, дифтерит?

— Заболевание очень серьезное. Но если не будет никаких осложнений, то причин для особого беспокойства нет, — успокаивает доктор, заметив ее тревожный взгляд. — Все будет зависеть от течения болезни. — Потом он сказал, чтобы ребенка положили в постель отдельно от остальных. — Измеряйте ей каждый час температуру, а пить давайте только теплый чай или молоко. Завтра утром я снова к вам приеду и тогда уже точно скажу, дифтерит это или ангина. Если у нее начнут синеть ногти и отекать горло или ей трудно станет дышать, немедленно сообщите мне.

К вечеру Фанушке стало хуже. Как только она съедала что-нибудь, ее рвало. Она просила дать ей только холодную воду и плакала, когда приносили теплый чай. Ее горло быстро отекало, из открытого рта вырывалось тяжелое, хриплое дыхание. Вечером девочка уже никого не узнавала. Она водила отсутствующим взглядом по потолку и беззвучно шевелила губами. Потом неожиданно весело рассмеялась. Родители, страшно обеспокоенные, склонились над дочерью.

— Ой как много ангелочков! — смеялась Фанушка. — Они пришли ко мне поиграть и дадут мне холодной воды из колодца… Они добрые!

Отец громко вздохнул и поехал на велосипеде за доктором.

Был уже поздний вечер, когда на машине полицейского врача бредившую Фанушку повезли в больницу в Угерске-Градиште.

Обследование в больнице было очень быстрым. Осматривавший Фанушку врач пригласил еще одного коллегу. Они обменялись какими-то незнакомыми, наверное иностранными, словами, которых ни мать, ни отец не понимали. В то время как в металлическом автоклаве кипела вода, а проворная медсестра позванивала блестящими инструментами, седой доктор произнес загадочное слово:

— Внутривенно.

Второй, как эхо, повторил:

— Внутривенно.

Это слово звучит в ушах родителей, когда они покидают больницу. В длинном коридоре, где пахнет карболкой, стоит гробовая тишина. Лишь откуда-то с верхнего этажа до них долетает звук закрываемых дверей — и снова тишина. Долгая и глубокая, время которой отмеряют лишь удары собственного сердца.

— Можете идти домой. Ей уже лучше, — раздается вдруг рядом с ними голос.

Родители вздрагивают и отрывают глаза от окна, за которым осталась их дочь. Перед ними стоит врач и приветливо улыбается. Сестра, стоящая рядом с ним, смотрит на них внимательно, но ничего не говорит.

Фанушкины родители благодарят их и направляются по длинному коридору к входной двери. В конце коридора они оглядываются. Сестра все еще стоит на прежнем месте…

Во Вноровы они пришли около полуночи и сразу легли.

Мать не спит, она думает о медицинской сестре, смотревшей на них как-то особенно. Сестра словно хотела им что-то сказать, что-то объяснить…

Часы на костеле бьют полночь.

Неожиданно мать вспоминает, что через неделю ей исполнится двадцать девять лет. Как летит время! Ведь, кажется, совсем недавно бабка Цибулкова впервые положила ей на руки новорожденного, чтобы она поприветствовала его в этом мире. Всех своих дочерей, первую, вторую и третью, мама встречала одинаково, всех принимала как дар. «Здравствуй, дитя мое, сам господь бог послал мне тебя».

А потом дома резали курицу и варили роженице суп для подкрепления…

Неожиданно кто-то стучит в окно. Мама вздрагивает. Она так далеко ушла в своих воспоминаниях, что не может понять, показалось ей, что стучат, или это происходит на самом деле.

Стук повторяется.

— Йожка, — будит она мужа, — поднимись, бабушке Шантаве, наверное, плохо, видимо, пришли к нам за помощью.

Йозеф быстро одевается и выскакивает из дому. Однако через минуту он возвращается.

— Ничего не случилось, там все спят.

Мама привстает на постели и хватает мужа за руку.

— Йозеф, случилось плохое… — шепчет она прерывисто. — Фанинка умерла… и пришла с нами проститься.

Напрасно муж успокаивает жену, напрасно уговаривает ее вздремнуть хотя бы несколько минут. Едва только наступает рассвет, как они снова отправляются в Градиште.

Больничные ворота еще закрыты.

— Пойди к сторожу, Йозеф, — просит жена мужа. — Он все знает.

Йозеф идет тяжелыми, неуверенными шагами. Несколько раз он останавливается, словно раздумывая, идти ему дальше или нет. Тем не менее все же доходит до сторожки.

Жена терпеливо ожидает его возвращения. Сердце ее сжимается от страха, а в душе пустота, будто пронеслась метель и смела все, что там было.

Пустота такая огромная, что вызывает боль, страшную, нестерпимую боль…

Но то, что так страшно болит, уже не пустота. Это слова, которые падают, как тяжелые камни в пропасть, это отчаянный крик мужа:

— Ну почему именно она должна была умереть?!

7

Бабушка с мамой как раз копали картошку, когда за ними прибежала тетушка Зибалка.

— Идите скорее за своим стариком, он лежит в трактире, как бревно!

Бабушка выпрямилась:

— Что это ты говоришь, какой старик?

— Ну ваш же! Из Америки вернулся!

Бабушка выронила из рук мотыгу.

— Францка, слышишь? — обратилась она к дочери. — Наш старик вернулся из Америки.

Мама недоверчиво покачала головой. Она не могла себе представить, что ее отец, отсутствовавший двадцать семь лет, вернулся к семье. Ведь за все это время он не прислал о себе ни весточки, лишь от посторонних они узнавали о его судьбе за океаном. А теперь вдруг…

— Послушайте, тетушка, — обратилась она к Зибалке, пытаясь унять волнение, — это, наверное, какой-то другой человек. Сидит в трактире пьяный и болтает бог знает что.

— Пьяный, это уж точно, даже имени своего не помнит, — с обидой сказала Зибалка. — Но это твой отец. Я узнала его по большому красному носу.

Бабушка бросила на нее колючий взгляд. Болтунья бесстыжая! Когда ее муж уезжал в Америку, у него не было красного носа. Задержав, однако, острое слово, уже готовое сорваться с языка, бабушка произнесла:

— Ну если ты так уверена, то я пойду посмотрю, в чем там дело.

Не успели мать с дочерью выехать с поля на повозке, запряженной коровами, как Зибалки уже и след простыл. Со всех ног она бежала обратно в трактир, чтобы сообщить старику, что «его бабы уже идут». И к отцу она успела заскочить. Он вышел навстречу женщинам.

Никому не хотелось разговаривать. Францке было два года, а ее брату три, когда отец бросил их. Она даже не помнит его. Однако она очень хорошо знает, сколько пришлось вынести матери, чтобы одной вырастить детей. Ночи напролет она шила, чтобы заплатить хотя бы проценты по долгу за дом. А сколько пота она пролила на полях — на своем и господском! И Францка, как только немного подросла, пошла работать. Склонившись над кормилицей-землей, которая могла быть такой немилосердно требовательной в жесточайшую жару, мать с дочерью шаг за шагом продвигались с одного конца поля на другой, а потом обратно. На целый день у них бывала краюха хлеба с терновым вареньем да бутылка кофе или козьего молока.

В душе молодая девушка протестовала против такой жизни, но потом поняла, что без хозяйства жить нельзя, без него человек будет в деревне рабом.

«Мама, мы так жить больше не будем», — все чаще повторяла она изнуренной матери. Ее быстрые, умные глаза смотрели далеко в будущее, а критичный, рассудительный ум мог комбинировать и рассчитывать. Нужно сделать то-то и то-то, чтобы раздобыть денег и купить землю, корову, птицу… И тогда они уже не будут рабами, которые за мизерную плату гнут спину на других, у них будет свое хозяйство.

Потом, уже будучи помолвленной с Йозефом и готовясь к свадьбе, она собрала в большую плетеную корзину пестро разрисованные пасхальные яйца и вместе с подружкой Анчей поехала в Прагу.

Бывший провинциальный город Австро-Венгерской империи только привыкал к роли столицы самостоятельной республики. Повсюду царили суета и приподнятая взволнованность. Солнце освещало старинные дома, и их серые стены выглядели необычайно весело. Близилась пасха.

Францка с Анчей, разодетые, в шелковых передниках, прямо цвели под весенним небом. Искрящиеся девичьи глаза над корзиной, полной пасхальных яиц, жадно впитывали все новое и до сих пор невиданное, с любовью осматривали незнакомую столицу, слава о которой долетит до звезд, как предсказывала княгиня Либуше.

Столько солнца и радости было в тот день на пражских улицах, что все должно было непременно кончиться хорошо. Девушки продали все пасхальные яйца, которые привезли в Прагу. На вырученные деньги Францка купила теленка. А потом их хозяйство начало разрастаться.

Теперь же дочь молча шла рядом с матерью, женщиной пятидесяти лет, с молодыми еще глазами, в которых отражалась тяжесть двадцати семи лет жизни, прошедших с того самого часа, когда муж уехал в Чикаго, чтобы заработать денег и расплатиться с долгами.

— Не плачь, — утешал он ее, уезжая. — Через год-другой я вернусь богачом. И тогда мы построим еще один док.

Несчастный дом! Сколько она с ним намучилась, прежде чем смогла полностью расплатиться с долгами и отдать его вышедшей замуж дочери! Несчастный дом! Его глинобитные стены и щели менаду досками пола пропитаны кровью и потом! И еще — слезами. Она провела мозолистой рукой по лицу, словно смахивая с него паутину. Нет, это все уже в прошлом, давно в прошлом, на котором пустила корни новая жизнь. Она закончила счеты со своим стариком. Давно. И в глубине души была убеждена, что навсегда. И вдруг он возвращается почти через три десятка лет…

— Ну что ж, я пойду за стариком, — вздохнул Йозеф. Он распряг коров и направился к трактиру.

Мать с дочерью начали собирать что-нибудь поесть. Ведь нужно же человеку подать хлеб и соль. Бабушка, однако, решила приготовить настоящее угощение. Она зарезала двух цыплят, ощипала их, и не успела мать развести огонь в плите и вскипятить воду, как оба цыпленка, выпотрошенные и очищенные, уже лежали на противне. Прошедшие двадцать семь лет были трудными, лучше о них и не вспоминать. Но теперь муж возвращается домой, и, как бы там ни было, это все же ее муж и отец ее детей. Так надо же, встретить его достойно,!

— Бабушка! Мамочка! Папа ведет какого-то старого забулдыгу! — ворвалась в кухню Марушка. — Идите посмотрите!

Женщины выбежали к воротам. Йозеф буквально тащил рослого мужчину в грязной поношенной одежде. Облысевший череп с жалкими остатками седых волос над ушами блестел в лучах послеполуденного солнца, а посреди рыхлого, изборожденного морщинами лица, словно красная лампочка, светился большой опухший нос.

Испугавшись, Марушка выбежала во двор. Мама недоуменно смотрела на дряхлого мужчину с лицом пьяницы. Бабушка тоже стояла как вкопанная и с ужасом осматривала приближающегося старика. Другим, совершенно другим выглядел тот, кто двадцать семь лет назад покинул молодую жену с двумя маленькими детьми…

— Добро пожаловать домой, Карел, — произнесла бабушка дрожащим голосом, когда муж и зять подошли к дому.

Бродяга смерил ее взглядом с головы до ног, потом выпрямился и хриплым голосом спросил:

— Кто эта баба?

Слезы навернулись у бабушки на глаза. Неужели он ее совсем не узнает?

— Я твоя жена, а это твоя дочь Францка, — прошептала она.

Старик мрачно рассмеялся. Хватая ртом воздух, сопя и заикаясь, он спросил:

— Это ты… это ты моя жена? — Неожиданно перестав смеяться, он со злостью процедил сквозь зубы: — Вот до чего мне пришлось дожить! Уезжал я от красивой жены, а теперь вижу старую развалину!

Францка, молчавшая до сих пор, покраснела и решительно сделала шаг вперед:

— Какое право вы имеете так говорить о моей матери? Если она вам не нравится, можете возвращаться в Америку! — Голос у нее сорвался, и слезы выступили на глазах.

— Что? — сжав кулаки, произнес пьяный. — Ты позволяешь себе разевать рот на отца? Кто этот дом построил, а?

Отец, едва сдерживаясь, произнес:

— Ведь мы христиане… Поэтому мы не оттолкнем его от нашего дома. Входите, дедушка, успокойтесь и поешьте.

Старик переступил порог, продолжая что-то бубнить про себя. Дочь наблюдала за ним напряженно и неприязненно. Она налила в умывальник воду, поставила на стол хлеб. Отец следил за ней злым, колючим взглядом.

— Вот гляжу я на тебя, и кажется мне, что ты вовсе не из нашего рода. И на мать совсем не похожа. Наверняка мать тебя заимела от какого-нибудь бродяги или священника. Ведь все эти моления просто так не проходят.

Бабушка без единого слова склонила голову. Зато дочь вскочила, словно ее ущипнули, и, показывая рукой на дверь, выкрикнула:

— Если я не ваша, так вот дверь и можете идти прочь! Чужой человек в доме нам не нужен.

Старик снова хотел разругаться, но, видя горящие глаза своей дочери, покраснел и отвернулся.

Напряженную тишину нарушила вошедшая в комнату маленькая Бетушка. Вслед за ней проскользнула Марушка.

— Мамочка, это наш дедушка? — с восторгом спросила Бетушка. — Тетушка говорила, что наш дедушка вернулся из Америки.

— О, смотрите, девочки, и какие большие! — приветливо произнес старик. — А как тебя зовут и сколько тебе лет? — спросил он, обращаясь к старшей.

Марушка молча опустила глаза.

— Ну скажи дедушке, как тебя зовут, или ты забыла? — попросила ее бабушка.

Но Марушка, ничего не говоря, смотрела вниз.

— Черная коза, — покачал головой дед. — Черная коза, вот как зовут эту девочку. Цыганка какая-то!

Он отвернулся от Марушки и наклонился к Бетушке.

— А вот эта — Кубикова! — сказал он, гладя ее по голове. — Вот она мне нравится.

— Моя фамилия Кудержикова! — запротестовала Бетушка. — А зовут меня Альжбета.

— А это наша Марушка, она ходит уже в четвертый класс и учится только на пятерки, — похвалила старшую внучку бабушка.

— Ну, эта прорубит окно в мир со своими пятерками, — ухмыльнулся старик. — А мне нравится маленькая. — И он снова погладил Бетушку по волосам.

Бетушка, вдохновленная его приветливостью, посмотрела на него и, прелестно улыбаясь, спросила:

— А что вы нам, дедушка, привезли из Америки?

— Увидишь, — напустив на себя таинственность, произнес дед, подняв указательный палец. — Я все оставил на вокзале, это очень тяжело… Пусть ребята привезут… — С этими словами он подошел к столу и молча принялся за еду. Заглатывая куски еды, сопя и не замечая ничего вокруг, он ел, словно в комнате никого, кроме него, не было.

— Да, вот были времена в Америке! — вздыхал он во время коротких пауз. — Там я мог один съесть целого гуся. Клал его перед собой, отлично запеченного, отрывал куски и каждый глоток запивал водкой. Вот было время!

Марушка смотрела на него большими карими глазами. Дедушка схватил бутылку вина, которую перед ним поставила дочь, провел ладонью по горлышку и запрокинул голову. Он пил большими, жадными глотками, не прерываясь, словно опасаясь, что кто-нибудь вырвет бутылку из рук. Внучки, остолбенев, смотрели, как вино из бутылки постепенно убывает, с бульканьем вливаясь в горло старика, как его выступающий большой кадык ходит по жилистой шее вверх-вниз все быстрее и быстрее.

Наконец дед оторвал бутылку от губ и тыльной стороной ладони вытер рот.

— Вот так, целого гуся, — продолжал он. — А здесь дают какие-то кусочки. — Затем, уставившись на Марушку помутневшим взглядом, он запел какую-то мелодию. — Это индейская, — усмехнулся он. — Наши-то я уже все забыл. Спой мне какую-нибудь нашу, словацкую!

Марушка молчала.

— Ну в чем дело? — разозлился дед. — Отличница, а петь не умеешь?

Всунув в руки зятю пустую бутылку, он выкрикнул:

— Бутылку на стол! Да только что-нибудь покрепче, чтобы мне согреться на родине. Какой-нибудь огненный напиток! Эта четвертинка можжевеловки, которую я выпил в трактире, — сущая ерунда.

8

— Что же вам старик привез из Америки? — с нетерпеливым любопытством выпытывала Зибалка. Она видела издали, как пан Кудержик вез с вокзала на тачке черный чемодан.

Бабушка упорно молчала. Ну как она объяснит любопытной соседке, почему ее муж вернулся домой с тем же самым чемоданом, с которым двадцать семь лет назад уехал в Америку?

Перед домом появилась малышка Бетушка. Улыбаясь, она жевала край фартука и переминалась с ноги на ногу.

— Ну что случилось, Бетушка? — спросила ее бабушка.

— Бабушка, — прощебетала девочка, — дедушка открыл свой отвратительный черный сундук.

Стыдливо улыбаясь, Бетушка засунула конец фартука в рот.

— Ну и что? — выдохнула бабушка.

— А потом он вытащил из него какой-то замок от крольчатника. Совсем проржавевший. Он говорит, что это американский патент.

Зибалка ладонью прикрыла рот, чтобы скрыть улыбку. Бабушка лишь вздохнула, схватила внучку за руку и направилась с ней к дверям.

— Иди посмотри сама, ребенок еще маленький, ему ничего не стоит наговорить! — крикнула Зибалка и, обратившись к проходившей мимо Студничковой, сообщила ей новость.

— Замок от крольчатника? — изумленно повторила Студничкова. — Ничего себе, хорош подарок!

Они долго шептались с Зибалкой, а потом Студничкова проронила вполголоса:

— Я бы такого муженька послала к черту!

Она уже собиралась идти своей дорогой, как вдруг открылись двери дома Кудержиковых и на пороге вновь появилась бабушка.

Соседки впились в нее глазами.

— Вот грех! — всплеснула руками старушка. — У нашего старика в чемодане всякое барахло, гвозди и ржавые замки от крольчатника!

Зибалка сочувственно посмотрела на нее, потом покачала головой и вздохнула:

— Что ж поделаешь! Чему быть, того не миновать. Господу богу виднее.

Тяжело теперь жилось Кудержиковым. От спокойствия и семейного благополучия не осталось и следа. Словно черная грозовая туча, висело над головами всех возвращение деда. В каждую секунду мог прогреметь гром. Бежали дни, недели, месяцы, а атмосфера в семье становилась все более накаленной. Систематически кому-нибудь приходилось искать деда по трактирам. Два дня в неделю он работал на других, потом получал получку и шел в кабак.

— Каждый день он, наверное, выпивает по ведру вина, — вздыхала мать. — А на детей вчера как напустился! Заявил, что насыплет им в еду битого стекла, если не оставят его в покое.

Как только старик напивался, он начинал угрожать всем, кто был рядом.

— Я отравлю вас, как крыс! — кричал он вне себя от злости.

А пьяным он был почти все время.

Где-то в глубине души у него теплились воспоминания о той решимости и намерениях, с которыми он двадцать семь лет назад там, за океаном, взялся за работу. Изрезанными в кровь пальцами он еженедельно пересчитывал получку и складывал деньги на дно черного чемодана.

— Оставьте меня в покое! — раздраженно говорил он землякам, когда они приглашали его выпить.

— Подожди, ты еще будешь выпивать, и с удовольствием! — пророчили они ему со смехом. — Мы тоже когда-то были другими.

Тогда он им не верил. Но потом попал в другие края, занялся иной работой. Друзья были такими же, только с другими лицами и именами. Он уже не противился, не отказывался, когда его приглашали выпить «огненной воды». Жадными глотками он смывал едкую пыль, оседавшую во рту, раздражающую глаза, нос, разъедавшую ладони и легкие. Пить! Пить! Только так можно забыть о нищете, о неудавшейся жизни, о невстреченном счастье.

— Я бы хотел только лежать и ничего не делать, а из бочки чтобы по шлангу мне в рот вино текло! — часто повторял он теперь.

— Мама, если бы у него выросли рога, то это был бы настоящий черт! — говорила про отца Францка.

Отец, бывший по натуре неразговорчивым, долго молчал. Но однажды, когда старик вновь начал угрожать, что насыплет внучкам в еду битого стекла и всех отравит, отец решительно положил ему руку на плечо.

— Послушайте, — сказал он, как всегда, рассудительно, — то, что вы приехали из Америки, очень плохо. Никогда в жизни у нас не было здесь такого ада, как теперь…

Старик смотрел на зятя мутными, бегающими глазами. Он хотел бы сделать что-нибудь такое, о чем семья могла бы долго вспоминать, что-нибудь, что оттеснило бы на второй план все унижение, какое он испытал, вернувшись на родину и обременив свою состарившуюся жену, покинутую им когда-то, которой, кроме старого ржавого железа да своих поношенных завшивленных тряпок, не привез ничего. Ему хотелось сделать какой-нибудь королевский жест, который покорил бы их всех, но вместо этого он испытывал стыд, и лицо его полыхало огнем, как те тряпки, которые после его возвращения бросили в горящую плиту. Руки и ноги старика обмякли, не хотели слушаться, язык едва ворочался во рту, и старик болтал то, что не нужно.

Отец некоторое время с осуждением смотрел на него. Увидев, что старик не способен ничего понять, покачал головой и снял руку с его плеча. И в ту же минуту старик сполз на пол.

Отец открыл окно в комнате и вышел в кухню. Не говоря ни слова, он сел к плите и закурил, как всегда, выпуская дым в открытую дверку. Молча, склонив голову, сидел он в глубокой задумчивости. Докурив, папа погасил сигарету и бросил ее в печь.

— Это может кончиться несчастьем, — произнес он грустным голосом, — и несчастной будет вся семья.

Мать взволнованно вздохнула, бабушка тайком вытерла слезы. Разве недостаточно она уже вынесла на этом свете? Разве это не ужасно, когда двадцатипятилетняя женщина остается совершенно одна с двумя маленькими детьми на руках и по уши в долгах? Разве в человеческих силах покинутой женщине, одной, воспитать этих детей и, кроме того, заплатить долг за дом? Чем она согрешила? Разве что в мыслях… Даже когда от мужа в течение многих лет не было ни одной весточки, когда ее молодые годы опадали, словно лепестки пиона, и она уже смирилась со своим одиночеством, она не изменила своему мужу! Навсегда похоронила она в себе память о нем и тайком носила на его могилу в своем сердце самые прекрасные цветы воспоминаний. Почему же теперь, по прошествии почти трех десятилетий, когда вся боль уже поросла травой забвения, вдруг возвращается этот оплаканный ею муж?! В чем ее грех, почему он, словно призрак, наводит страх на тех, кому сам дал жизнь: на своих детей и детей своей дочери?

Дорога в ложбине почти полностью очистилась от снега. Прошел еще один год, и Кудержиковы решили переехать. Папа, мама, дети и тетя Маруша. Переезжали из-за деда, потому что не могли больше жить с ним под одной крышей.

В доме во Вноровах с ним осталась бабушка. Может быть, дед все-таки исправится, послушается добрых советов и станет на путь праведный…

На железнодорожной станции в селе Врбовцы, расположенном на границе со Словакией, освободилось место служащего на вокзале, и отец попросил перевода. Они продали весь урожай этого года, скот, оставив старикам лишь козу, кур и немного зерна, — пусть сами ведут свое хозяйство во Вноровах, так будет лучше для всех.

Как-то примет их новый край среди бедных полей, разбросанных по косогорам, как там будет житься им, привыкшим к ласковой, урожайной долине!

Мать с удивлением смотрела на новую соседку, грузную черноглазую женщину, с волосами цвета воронова крыла. О таких обычно говорят, что может сглазить. Широко размахиваясь, она сама колола дрова, а на лошади ездила не хуже мужчины.

— Ничего, не бойся, — успокаивал маму отец, — это хорошие люди.

Ганчаровы прямо напротив железнодорожной станции построили гостиницу «У вокзала». Внизу была пивная и их квартира, а на втором этаже — семь гостиничных комнат. Для такой небольшой деревушки, как Врбовцы, это было сооружение, построенное с несколько излишним размахом. Когда на путях производились ремонтные работы и было много приезжих рабочих, дела шли хорошо, но как только работы завершались, число клиентов сразу сокращалось и начинала расти задолженность за гостиницу.

Гостиница была видна из окна кухни Кудержиковых. Казенная квартира их была маленькой — кухонька и комната с окнами, выходящими на полезную дорогу, а рядом прихожая и чулан. Электричества во Врбовцах не было, и приходилось пользоваться керосиновой лампой. Зато в сарае около вокзала оказалось много угля.

— Это хорошо! — обрадовалась мать. — Будет чем топить всю зиму.

Однако отец тут же омрачил ее радость.

— Это не наш уголь, — сказал он, как всегда, рассудительно, — поэтому мы не будем его брать.

Мать с укором посмотрела на него. Эта безмерная честность, сколько раз уже она им дорого обходилась! Мы будем надрываться, таскать дрова из леса, а другие все сожгут, не испытывая никаких угрызений совести. Однако, не сказав ни слова, мать пошла осмотреть еще два сарая, чтобы выяснить, сколько места у них будет для домашней утвари.

С окрестных холмов дул свежий вечерний ветер. С Острого Верха дуло так сильно, что матери пришлось вернуться в комнату за шерстяным платком. Все здесь не так, совсем не так, как в родных Вноровах.

Кругом поднимались крутые вершины, покрытые лесами, косогоры с распаханными склонами, между ними то там, то здесь виднелись какие-то строения. Новое окружение совсем не похоже на прежнее. Но это ее не пугало. Она всегда мечтала о такой девственной природе, поэтому здесь ей нравилось. Кроме того, у нее добрый и честный муж, сестра Маруша, хилое, болезненное, но добрейшее создание, и две дочки, красивые, здоровые и умные. Третьей, Фанушки, уже нет среди них. Она спит вечным сном в сырой земле…

Молодая женщина смахнула набежавшую слезу.

Марушка с Бетушкой тоже не скучали во Врбовцах. Они нашли себе подруг напротив, в гостинице.

— Зденка-а-а! Драга-а-а! — раздавалось каждый вечер под окнами квартиры Ганчаровых. — Мы уже идем за молоко-о-ом!

И с бидончиками в руках девочки лугами шли по тропинке, бежавшей рядом с железной дорогой вниз, к Саботам.

— Ну что, нравится тебе у нас? — спрашивал Марушку пожилой крестьянин Сабота.

— Мне очень здесь нравится, — отвечала она без колебаний.

— Но ведь здесь одни горы да камни! — удивлялась мамаша Саботова. — У вас во Вноровах красивее.

Но Марушка лишь с улыбкой качала головой, при этом тяжелые косы били ее по спине. Ей хотелось бы рассказать дяде и тете о лесосеке на словацкой стороне, где растет столько малины и ежевики, что глаза разбегаются. Она могла бы отвести их на поляну, где между неповоротливыми шмелями порхали легкие бабочки, а в высокой траве им постоянно подыгрывал музыкант-сверчок. Она показала бы им… да нет, ничего бы она им не показала, все равно у них нет времени. Едва окончив уборку и обмолот хлеба, они должны были беспокоиться о сенокосе на горных лугах, и едва успевали заготовить сено, как им уже нужно было копать картошку. Не успевали они разогнуть спину, как их уже ждала свекла, чтобы было чем кормить скот. Мать ходила им помогать, и Саботы пообещали дать ей лошадей, чтобы вспахать участок поля у железной дороги, а после уборки отвезти зерно к себе на гумно.

— Нам здесь будет неплохо, — говорил отец, — прокормимся тем, что вырастим, а на одежду заработаем, руки у нас крепкие.

И он был прав. Когда пришла зима, у них в сарае уже стояли две козы, а по двору расхаживали куры. Зерно для них мама заняла у Саботов. В следующем году она будет ходить на поле Величановых — они уже говорили отцу, когда приезжали с грузом на вокзал, что у них всегда остается на поле множество колосков. И свой хлеб у них тоже будет. И сад они разобьют, поставят ульи.

Действительно, здесь им будет неплохо. Мать — хорошая хозяйка, дело у нее спорится, она знает, где достать самое дешевое масло, сколько и когда его купить, чтобы перетопить на зиму. Весной они купят поросенка и откормят его. Чего же им бояться?

Они оказались словно в ином мире, все было снова как раньше, до возвращения из Америки деда. Опять отец вечерами играл в кухне с детьми, и зачастую Здена и Драга не хотели уходить домой от Кудержиковых.

Знаешь, как крестьянин хлебушек сеет,

Косит, убирает, молотит и веет?..

Девочкам очень нравилась эта игра, они увлекались и смеялись, как никогда прежде.

А что было, когда пришла зима! Зима во Врбовцах совсем не такая, как во Вноровах. Проснувшись однажды утром, они вообще не смогли открыть дверь. Хотели выглянуть в окно кухни, но ничего не было видно.

— Господи боже мой! Нас снегом занесло!

Дети на кухне визжали от радости, ничего подобного они еще не видели. Они не знали, куда смотреть сначала-то ли через кухонное окно на отца, прорывающего туннель к дверям их дома, то ли из окна комнаты на железную дорогу, где стоял поезд, весь засыпанный снегом, и из сугроба выглядывала одна труба. В морозном горном воздухе мелькали лопаты. Шапки мужчин были надвинуты едва ли не на самый нос.

Зима во Врбовцах — вот это да! Везде полно снегу, а горы! Ребята носились на санках так, что только ветер свистел в ушах. Снег был такой глубокий, рыхлый и чистый, что валяться в нем было наслаждением. А игры в снежки, которые с таким азартом затевали дети! Они так увлекались игрой, что забывали обо всем на свете. Лишь свет в окне кухни, мерцавший в сумерках, как светлячок, напоминал им, что пора возвращаться домой.

Да, здесь хорошо… Все здесь хорошо, даже ежедневные поездки в школу в Вельку и обратно. Окна вагонов светились в зимних сумерках, а за стеклом танцевали снежинки. На перроне улыбающийся отец, приложив руку к козырьку форменной железнодорожной фуражки, приветствовал уезжающих девочек. Стучали колеса, и их стук словно отсчитывал убегающие дни.

Рождество… Рождество…

Воздух был чистым и морозным. На станцию из отдаленных сел приезжали хуторяне, закутанные в шубы. У лошадей из ноздрей шел пар, а гудок паровоза в морозном воздухе разносился далеко-далеко по широким необжитым просторам.

И сочельник во Врбовцах был не такой, как во Вноровах, но от этого он не становился менее прекрасным. Посреди комнаты сверкала высокая елка, которая своим блеском могла соперничать с вокзальными фонарями. И подарки были, как и во все предыдущие годы, и пончики с маслом, политые медом и молоком и посыпанные маком. После ужина пришли Ганчаровы, и все вместе пели:

Струночка, струночка,

Зеленое яблочко!

Пастухи пасли овец,

Ели кашу из горшочка…

Как раз сейчас в родных Вноровах пастухи трубят и хлопают длинными кнутами, чтобы сообщить односельчанам, что они идут за гостинцами. Во Врбовцах пастухи не ходили по домам, зато в костеле служили полуночную мессу, чего не бывало во Вноровах.

Они пошли на полуночную мессу на словацкую сторону вместе с Ганчаровыми около десяти часов вечера, чтобы прийти вовремя. Впереди шли Ганчар с папой, за ними Марушка со Зденой, а последними мама с Ганчаровой. Небо было ясное, звезды освещали им путь.

Вокруг царила величественная тишина, лишь голубоватый снег при каждом шаге скрипел под ногами. Однако нет… Тишину праздничного вечера временами нарушал какой-то шорох, как будто с перегруженных веток падал снег.

Мать внимательно прислушалась.

Снова…

Она посмотрела в направлении, откуда раздался шорох, и остолбенела. Соседка как раз откусила кусок сухой колбасы и засовывала остаток обратно в карман.

— Пани Ганчарова, почему вы в сочельник едите мясо?

Но Ганчарова не смутилась. С аппетитом дожевав и проглотив колбасу, она беспечно махнула рукой:

— При таком долгом пути кусок мяса не грех!

Таковы здешние люди. Суровые, несентиментальные. Ты голоден? Так поешь, даже если и пост. Господь бог нам простит, ведь на другие грехи у нас даже нет времени. Кто здесь хочет жить, должен с этим смириться. И с людьми, и с краем. И мать в глубине души чувствовала, что она не только смирилась, но даже полюбила и этих людей, и этот край, такой же суровый, как и его люди.

9

Зима с косогоров уходила с опозданием, зато наступление весны было бурным. Луга на склонах почти сразу расцвели такой буйной красотой, что глаза разбегались от этих сияющих красок. Солнце здесь было ближе, чем во Вноровах, и это ощущалось всем существом.

Весна пришла в горы, и расцветающие кусты колючего можжевельника приветствовали ее. Тетя поручила Марушке съездить во Вноровы и попросить швею сшить чепчик для новорожденного. Скоро девочка перестанет быть ребенком — ведь ей идет уже двенадцатый год, и она не может не замечать, что семья ждет прибавления.

— Вот, наверное, мамочка рассердилась бы, если догадалась, что я об этом знаю, правда? — шепотом спрашивает Марушка у тети.

Подготовка к рождению ребенка велась по традиции без какой бы то ни было пышности. Обычно приданое для новорожденного собиралось где-нибудь на стороне, совсем незаметно, как будто не происходило ничего особенного. И родители не показывали своей нежности к детям, хотя все в семье знали, что родители и дети очень привязаны друг к другу.

В середине сентября родился Йожинек.

— Бабка Йозефацкая сегодня ночью принесла нам мальчика, — сообщила Здене Марушка, сама, однако, сомневавшаяся, можно ли этому верить.

Когда она спросила у бабки, откуда та принесла братишку, старая знахарка недружелюбно ответила ей:

— Откуда, откуда! Из леса! Он на дубе сидел и плакал. Так я его забрала и принесла к вам. У вас же еще ни одного мальчика нет.

Но ведь Йожинек пока что может только лежать на спинке. Как же он мог сидеть на ветке?

У Здены в глазах запрыгали два лукавых чертенка. Они прыгали туда-сюда, пока не уселись в ямочках на щеках.

— Бабка Йозефацкая, говоришь? — переспросила она, а непоседливые чертенята все больше и больше разжимали ей губы. Она наклонилась к Марушке и долго-долго шептала ей что-то на ухо.

— Вот как это бывает, — закончила она и добродушно хлопнула смущенную подружку по спине.

Такова здесь жизнь — без поэзии, суровая и острая, как камни на косогорах.

Через несколько дней после рождения Йожинека для железнодорожной станции во Врбовцах пришла посылка от Общества друзей природы в Весели. Новый начальник станции, который за зиму сжег все запасы угля в сарае, как раз того угля, к которому Кудержиковы год назад не притронулись из-за своей честности, передал посылку Йозефу со словами:

— Там какие-то деревца, так вы их здесь где-нибудь посадите, пусть будет красиво.

Йозеф Кудержик вытащил из плотной бумаги три молодые липки.

— Три липки, словно трое моих детей. Эта будет для Марушки, эта — для Бетушки, а эта, самая маленькая, — для моего сына.

В тот же день он вместе с Ганчаровой посадил три деревца прямо перед гостиницей.

— Мы будем любоваться ими из кухни, — сказал он потом своей жене, — будем ухаживать за ними, пусть растут и крепнут.

Из окна расположенной напротив гостиницы на три молодых деревца задумчиво смотрела Здена.

— Примутся ли? Какие-то они увядшие, — размышляла она.

Она сидела над тетрадкой в твердом черном переплете и кусала конец ручки. Надо что-нибудь написать Марушке в дневник, но ничего толкового не приходило ей в голову. Она спросила мать, но Ганчарова отмахнулась от нее. У этих нынешних девушек в голове сплошная ерунда. Вот у них были другие заботы, им приходилось работать, да еще как! Какие там дневники, на такие глупости времени не оставалось!

Здене не хотелось ударить лицом в грязь. У нее тоже есть дневник, совсем новый, и она уже давала его подружке. И хотя она никогда в жизни не сможет нарисовать такие прекрасные орнаменты, какие в нем нарисовала Марушка, какие-нибудь стишки надо все же написать.

Пусть розами устлана будет

Дорога жизни твоей… —

написала ей среди орнаментов в дневнике Марушка, и Здена тщетно ломала голову, пытаясь придумать что-нибудь подходящее.

Весь прошлый год они каждый день встречались с Марушкой. Утром, садясь в поезд, они махали рукой папе и маме Кудержиковым и на следующей остановке выходили. От вокзала в Вельке до школы было недалеко, но сколько страшно серьезных секретов слышала эта узкая тропинка, убегавшая из-под ног девушек вниз!

— Марушка, а Мартин Сабота спрашивал, учишься ли ты уже танцевать. Он хочет пригласить тебя на танцы.

Марушка довольно улыбнулась. Такой верзила, а хочет танцевать с маленькой девочкой! Здена тоже рассмеялась, но все же она чувствовала себя не в своей тарелке. Когда последний раз они пришли к Саботам за молоком, Мартин смотрел на Марушку совсем не так, как на нее, Здену, — она это отлично заметила. А Мартин уже не мальчишка, ему скоро будет семнадцать.

— Марушка, а что, если ты ему нравишься?

— Кому? — недоуменно посмотрела на подружку Марушка.

— Мартину, кому же еще!

Марушка бросила на нее быстрый взгляд из-под черных ресниц, перекинула за спину тяжелые косы и вновь рассмеялась.

А черная тропинка бежала дальше, прямо к деревянному мостику через Величку. Отсюда, из-за крон деревьев, уже виднелся циферблат церковных часов. Кто из них увидит его первой, кто из них первой крикнет, сколько они показывают?! Девушки высоко подпрыгивали, раздувались их широкие сборчатые юбчонки.

А там, внизу, по камням бежала Величка, унося на своих вспененных волнах радости и заботы праздников и будней…

Здена глубоко вздохнула. Это было так недавно — дорога в школу, Конерзов колодец, лесосека, беспечное щебетание двух девочек-подростков!

Теперь все изменилось. Марушка ездит уже не в Вельку, а в Стражнице, в гимназию. Она стала гимназисткой. Она уезжает рано утром, а возвращается поздно вечером. Иногда они еще ходят вместе пасти коз, но Марушка всегда берет с собой какую-нибудь книжку, чтобы не терять времени.

Здена снова вздохнула и сжала ручку зубами.

Как это говорила та барышня на сцене в Весели? Это было такое замечательное представление! Хотя Здена тогда еще не все понимала, но она помнит, что та барышня писала письмо одному господину: «Когда я буду за горами… вдали от милых черных глаз…» При этом она была очень печальной и сильно плакала. Держа в руке белый кружевной платочек, она делала вид, будто вытирает глаза, хотя у нее даже не покраснел нос, как у Здены, когда она плачет.

Как же было дальше? Кусая ручку, Здена напряженно думала. Вдруг что-то мелькнуло в голове, словно молния, быстро и внезапно. Девушка тотчас обмакнула перо в чернила и написала:

Когда я буду за горами,

Вдали от милых черных глаз,

Ты вспоминай меня почаще,

И вспомню я тебя не раз.

Вот так. Так говорила тогда барышня на сцене. И наверное, то же самое испытывала сейчас и Здена.

— «Когда я буду за горами… вдали от милых черных глаз…» — прочла она вполголоса и не смогла сдержать слез. Здена уронила голову на стол и разрыдалась.

В комнату вошла Ганчарова с охапкой дров и сердито взглянула на дочь. Сколько раз она просила Здену принести дрова, но та словно ничего не слышала! Мерзкая девчонка! Ни в чем нельзя на нее положиться. В пивной полно народу, а барышня себе здесь посапывает!

Она решительно подошла к дочери, размахнулась, чтобы дать ей подзатыльник, и тут услышала всхлипывания.

Рука матери остановилась в нерешительности. Взгляд ее упал на раскрытую тетрадь. Склонившись над исписанной страницей, мать прочла:

Когда я буду за горами,

Вдали от милых черных глаз…

Рука, готовая ударить, беспомощно упала. В очерствевшем сердце что-то шевельнулось. Здена подняла голову и посмотрела на мать заплаканными глазами. Ганчарова почувствовала, что нужно что-то сделать…

В полном смятении она перебирала что-то в памяти. Ведь она тоже когда-то была молодой, у нее тоже тревожно билось сердце, но эта безумно трудная жизнь словно превратила его в камень. Теперь она не смогла бы, наверное, даже приласкать девочку.

Беспомощно взглянув на свои огрубевшие от работы руки, она глубоко вздохнула и произнесла сдавленным голосом:

— Ну что ж, у каждого есть какая-нибудь своя цель…

10

Поезд медленно тащился из Врбовцов в Весели. Было половина седьмого утра, на горы опустился туман. Марушка сидела в вагоне совсем одна. Играя тяжелыми черными косами, она не отрываясь смотрела в окно.

Она хорошо знала лишь родную Моравскую Словакию и лесосеки по склонам гор. И еще кусочек Словакии, куда от них из Врбовцов было рукой подать. Вся деревня практически находилась в Словакии, только вокзал, гостиница Ганчаровых и несколько домов относились к Моравии.

Но это еще далеко не весь мир. Неизвестный и непонятный мир, который то притягивает и пугает, то что-то сулит… Да и Братислава — это не весь мир, лишь часть, совсем малая часть Чехословакии. И там она уже была, даже не раз и совсем одна. Впервые она туда ездила, когда ходила во второй класс. Тогда они еще жили во Вноровах, а отец работал на железнодорожной станции в Весели. Тогда он посадил ее в вагон к окошку и еще раз повторил то, что она уже слышала дома от матери и бабушки: чтобы она ни у кого не брала конфеты и ничего из еды, чтобы ни с кем не выходила, даже если бы ей бог знает что наобещали, а в Братиславе чтобы она махала из окошка, потому что на перроне ее будет встречать тетя. А если вдруг они по какой-либо причине не встретятся с тетей, то не нужно терять голову. Ведь она знает адрес родственников в Братиславе.

— Никого ни о чем не спрашивай, для этого есть полицейские, — напомнил ей отец еще раз с перрона, когда поезд тронулся.

Марушка улыбнулась. Теперь ей уже не нужны такие напоминания. Она пошла уже в четвертый класс гимназии, и весной ей исполнится пятнадцать. За последние два года она выросла и похорошела, темные глаза, опушенные длинными, густыми ресницами, приобрели теплый блеск, смуглая кожа лица порозовела. На губах ее играет нежная, мечтательная улыбка.

Низкие станционные здания выплывают из тумана словно сказочные заколдованные замки.

Яворник.

Велька-над-Величкой.

Только теперь в «школьный» поезд начали садиться и другие студенты. Фанинка из Луки, Богунка из Липова, а в Блатнице под непрерывные насмешки остальных сели Стазка с Карелом. Вагон заполнился людьми, раздавались молодые веселые голоса, а взрывы смеха стирали последние, остатки сна с тяжелых век. В Весели поезд ожидала целая толпа. Они стучали в окна, махали руками и что-то кричали.

Кто-то дернул сзади Марушку за косу:

— Привет, Марушка!

Марушка узнала этот голос, и кровь бросилась ей в лицо. Фанинка из Луки многозначительно улыбнулась. Она-то хорошо знает, что Милан к Марушке неравнодушен. Вчера, войдя в вагон, он даже прошептал ей: «My golden baby»[5]. Марушка сделала вид, будто не расслышала, но Фанинка поняла все отлично, хотя сидела напротив.

My golden baby…

Поезд замедлил ход и остановился. Вноровы… Фанинка вопросительно посмотрела на подружку. На этой остановке Марушка каждый раз становилась к окну и потом уже до самой Стражнице жадными глазами смотрела на проплывающую за окном местность. Часто она здоровалась со знакомыми, обмениваясь с ними различными новостями. Ведь здесь она родилась, и здесь был, по сути, ее дом.

Однако сегодня Марушка сидела как вкопанная, углубившись в книгу. И только тогда, когда поезд вновь тронулся и студенты один за другим поднялись и направились к дверям, она закрыла книгу и резко встала.

Милан, молча наблюдавший за ней до этого момента, испуганно вскочил. Пошарив в карманах серых брюк, он вытащил из них маленький конвертик и, не говоря ни слова, сунул его Марушке в сумку. Затем поспешно пробрался через толпу к дверям и, едва поезд остановился в Стражнице, первым выскочил на перрон и как угорелый побежал от вокзала к городским воротам.

— Покажи, что он тебе дал, — попросила Фанинка, с любопытством склонившись над открытой сумкой подруги. Однако Марушка быстро защелкнула замок, резким движением головы отбросила тяжелые косы на спину, и не успела Фанинка опомниться, как сборчатая юбка Марушки уже скрылась за углом вокзала.

«Посмотреть… или не смотреть», — раздумывала она, оглядываясь на низкие дома на Весельской улице. Нет, здесь, на улице, она не может читать письмо. И нельзя даже подумать о том, чтобы войти в какие-нибудь двери.

Она прибавила шагу, сумка жгла ей руки. Она уже хотела повернуть на Беднаржскую улицу, где находилась гимназия, но вдруг раздумала. А что, если зайти в гостиницу «Черный орел»? Но перед гостиницей она вновь заколебалась. Нет, там ее могут увидеть, наверняка там есть швейцар. Она прошла еще немного дальше, ко входу в кинотеатр. Но будет ли там открыто так рано утром?..

Сердце у нее едва не выскочило из груди, когда она повернула ручку. Тяжелые ворота поддались, и Марушка проскользнула внутрь. Нетерпеливо вытащив из сумки узкий конверт, она прочла: «Барышне Марушке Кудержиковой, студентке четвертого «А» реальной гимназии в Стражнице-на-Мораве ».

Нерешительно повертев некоторое время конверт в руках, она с серьезным видом разломила красную печать с выпуклым сердечком.

«Любимая, — прочла она, и сердце у нее вновь забилось, — нет ни дня, ни часа, чтобы я не думал о твоих глубоких страдальческих глазах. Их свет показывает мне дорогу в темноте жизни, как маяк в открытом море. Твои мягкие черные волосы манят меня волшебством очаровательных ночей, оживляемых щебетанием соловья и запахом лилий. Как мне убедить тебя в моей неугасимой любви?

Любящий тебя до смерти М.

P. S. Если ты любишь яблоки, скажи, и они у тебя будут. У нас их полная кладовка. Каждое весит по меньшей мере полкило. Они с наших карликовых яблонь, которые я собственноручно окапывал, а также удобрял».

Четвертый «А» должен был все время менять аудитории. Каждым предметом они должны были заниматься в разных классах.

Все гимназисты с удовольствием ожидали бродячей жизни и поэтому были неприятно удивлены, когда один из них воспротивился этому.

— Это, конечно, аристократ, — ворчали они, неприязненно посматривая на нового однокашника.

— Не удивляйтесь, он привык ездить в карете.

— И иметь собственного лакея.

Юла пришел в их класс только в этом году. Он должен был учиться в шестом классе, но долго болел; даже сейчас он еще ходил с палкой. Он не пробыл с ними и недели, как пронесся слух, будто он сын бедного дворянина из Италии, который погиб во время войны, будучи морским офицером.

— Говорят, что этот дворянин однажды приехал в Весели, в замок, — шептались по секрету девушки, — и там познакомился с матерью Юлы. Она тогда там служила и была очень красива. Он влюбился в нее и против воли своей семьи женился на ней.

Вздыхая, они мечтательными глазами смотрели на высокую фигуру Юлы. По всему было видно, что он аристократ: как прямо он держится, какое у него одухотворенное лицо, какие светлые волнистые волосы! Он совсем не такой, как остальные гимназисты, какой-то особенный, благородный. И тем, что Юла припадал на одну ногу, он словно подчеркивал свое дворянское происхождение.

— Послушай, Маруша, мне нравится этот Юла, — доверилась подружке Лида, девушка с огнем в черных глазах. — Серьезно, у него такие небесно-голубые глаза!

Марушка лишь скривила губы:

— Мне он кажется страшно напыщенным. Воображает о себе бог знает что.

Однако Лида продолжала следить за Юлой томным взглядом, заранее восхищенная всем, что он скажет или сделает.

— Как же мы сможем сосредоточиться, — доказывал «аристократ» классному руководителю, — если на каждый урок мы будем переходить из кабинета в кабинет? Это само по себе рассеивает внимание.

Классный руководитель иронически усмехнулся:

— Так вы считаете, что школа вам может дать знания исключительно в одном кабинете?

Однако Юла не поддавался. Два года, которые он проболел, не были для него потеряны. За это время он прочитал столько книг, что смело мог вступить в спор с любым из преподавателей.

— Дело не в том, чтобы школа давала как можно больше знаний, — возразил он твердым голосом, — а, главным образом, в том, чтобы она приучала учеников к точности, внимательности и методичности.

Классный руководитель покраснел от злости.

В классе воцарилась тишина. И в этой тишине в сердцах однокашников рушилась стена, которой они, выходцы из семей бедных железнодорожников, крестьян и ремесленников, отгородились от этого пришельца аристократического происхождения.

В проходе между партами зашелестела записка. Юла развернул сложенную бумажку, которая прилетела к нему с Марушкиной парты: «Здорово ты его поддел. Поздравляю! М. К.».

С этого дня Юла стал своим. Он публично поддержал их идеалы, думал так же, как и они. Иначе он и не мог. Его мать жила трудом своих собственных рук, а он рос среди рабочих нефтяных разработок в словацких Гбелах, в этом суровом краю нищеты и каторжного труда. Легенда о его дворянском происхождении рассеялась как дым.

Когда гимназисты собирались перед началом уроков, теперь каждое утро звучал пламенный голос Юлы. Он знал больше остальных, у него уже сложилось свое мировоззрение, появились политические убеждения.

Марушку притягивала его образованность, начитанность, но стоило ей поговорить с ним, как она уходила от него в глубоком разочаровании.

«Это безбожник, — думала она с ужасом, — для него нет ничего святого!»

Но какая-то тайная сила вновь и вновь тянула ее к светловолосому молодому человеку.

«Буду говорить с ним о чем-нибудь другом, например о литературе, — думала она. — Разве нужно говорить только о религии?»

Но о чем бы они ни говорили, всегда, в конце концов, речь заходила о боге.

— Религия, как таковая, потеряла свой смысл, — сказал ей как-то Юла, — церковь превратила ее в орудие власти.

— Ладно, — согласилась Марушка, — допустим, что с религией дело обстоит именно так. Но ведь господь остается всегда одинаковым, церковь на него не может иметь никакого влияния, на господа вообще никто не может иметь влияния.

Юла снисходительно улыбнулся.

— Ребенок, — сказал он, — ты до сих пор не поняла, что не бог создал человека по образу своему, а, наоборот, человек по своему подобию создал богов.

«Ведь это правда, — с ужасом подумала Марушка, и перед ее глазами возник образ Иисуса и святых. — Все они имеют подобие человека. Но…»

Однако на каждое ее «но» у Юлы был готов быстрый и обоснованный ответ. Рушился детский мир Марушки, мир дорогой и близкий, окружавший ее с колыбели. А в душе появилась и постоянно углублялась трещина…

Пожелтели листья на деревьях, то там, то здесь они отрывались и неслись к земле, окоченевшей под октябрьским небом. По ночам на темном небе зажигались звезды, и их яркий ясный свет дышал холодом.

Обычный круговорот жизни. Весна, лето, осень…

Так же, как и в прошлом, и в позапрошлом году…

И все-таки нет! В холодном воздухе этого года ощущалось нечто новое. Какая-то угроза. Напряженность.

— «Итальянские войска вошли в Абиссинию»! — выкрикивали продавцы газет на улицах. — «Совет Лиги Наций предпринял санкции против Италии»!..

Четвертый «А» гудел, как улей.

— На такое варварство способен только фашизм! — возмущался Юла. Он стоял на кафедре, окруженный однокашниками, размахивая руками. — В эти минуты фашистские бомбы падают на абиссинские села и убивают невинных людей — мужчин, женщин, стариков, детей… Местные жители, босые и безоружные, воюют с итальянской армией, вооруженной до зубов и оснащенной самой современной военной техникой. Лига Наций объявила Италию агрессором. Но какой от этого толк? Это — пустая формальность. Где гуманность? Это отвратительно, чудовищно — так вероломно напасть на беззащитный народ!

Он на мгновение замолк. Класс внимательно смотрел на него. Юла многозначительно взглянул на Марушку и тихим, словно упавшим голосом произнес:

— И это фашистское оружие, несущее смерть невинным людям, освящает сам папа римский!

Марушка, слушавшая его до этой минуты с расширенными от ужаса глазами, вздрогнула. Испуганно оглянулась, словно ища бомбу замедленного действия, которая вот-вот должна взорваться. Наконец сделав несколько шагов, она оказалась рядом с Юлой.

— Наши симпатии на стороне каждого народа, защищающего свою свободу и независимость, даже если он борется против самого папы…

11

— Наверное, так будет лучше всего, — рассудительно сказал папа, отложив газету, — ответим на объявление, и готово. Девочка научится говорить по-немецки и религиозность не утратит. Ведь она будет жить в доме священника, будет молиться с членами его семьи и в церковь с ними ходить.

В прошлом году родители помучились с Марушкой. С ней происходило нечто загадочное. Когда ребенок взрослеет, разумеется, он бывает строптивым — это они могли понять. Но с Марушкой происходило что-то другое, чего они не понимали.

— Когда мне было шестнадцать, как теперь ей, то я каждый вечер на коленях молилась, — вздыхала мама.

А папа добавлял:

— Конечно, мир меняется, но наша девочка уже давно мне не нравится.

Мама тайком, чтобы не знала Марушка, просматривала ее сумку. Все чаще она находила там разные записки, которые ей не следовало бы читать. О чувствах у них в семье никогда не говорили. Но как иначе понять причины всех тревожных изменений, происходящих с ее старшей дочерью!

Однако как бы внимательно она ни читала эти любовные записки, ничего особенного она в них не находила.

«Я знаю, что ты встречаешься с Миланом, — писал Марушке некий Ю. К. — Может быть, тебе импонирует то, что он на год старше тебя. Однако обращаю твое внимание на то, что я старше тебя почти на три года. Ты должна мне раз и навсегда ответить: или я, или он. Иначе быть не может. Жду…»

Мама снова тщательно сложила лист бумаги, вырванный из словаря, и сунула его обратно. Гм, ничего нового под этим солнцем, такие записки когда-то получала и она.

Объявление в газете, что приход в Желетицах, на границе с Германией, примет на время каникул на полный пансион двух девушек из католической семьи, подоспело как раз вовремя. Стоить это будет недорого, а польза двойная. Ведь безбожные замечания Марушки уже вызывали серьезные опасения. И двенадцатилетняя Бетушка сколько раз уже настороженно прислушивалась к ним. Не хватало еще, не дай бог, чтобы какое-нибудь дьявольское семя попало в невинную душу.

Когда Марушке сказали, что она поедет на каникулы в Желетицы, она нисколько не обрадовалась. Скорее наоборот. У нее даже вырвался невольный вздох.

Мать лишь качала головой. Может быть, у нее появился парень? В последний год она иногда приезжала домой вечером, а когда ее спрашивали, где она так долго была, девушка отвечала, что в Весели. Мать каждый раз думала, что она там с подружкой, но кто знает…

Испытующе смотрела она на старшую дочь. Девочка сама ничего не говорит, она всегда была неразговорчива, в отца. А ворошить старое? Нет, лучше пусть она подготовится к поездке и побудет в другой обстановке. Это ей пойдет только на пользу.

Она положила в чемодан дочери чистое белье, новое платье, туфли, чулки — одним словом, все, что нужно шестнадцатилетней девушке, отправляющейся на каникулы.

— Помогай им по дому, Марушка, и посуду с ними мой, лишь бы хорошо научиться говорить по-немецки. Разговорная практика для изучающих иностранный язык лучше всего, — говорила она дочери при расставании.

Вся семья стояла на перроне, когда поезд тронулся в сторону Весели. И еще долго-долго Марушка видела из окна белые платочки, развевающиеся на ветру.

Дом священника находился на площади за костелом. Это было самое лучшее строение в деревне. Чистенький двухэтажный домик с нежными ярко-фиолетовыми петуниями на окнах и сад, полный роз, гладиолусов и белых ромашек. Здесь пахло сырой землей и свежестью, а надо всем царил мир деревенской жизни, в которой для всего хватает времени.

Марушка глубоко вдохнула этот чистый, успокаивающий воздух и счастливо улыбнулась. Наверняка ей здесь понравится. Она даже и не представляла себе, что здесь так хорошо. Поставив чемодан на дорожку, посыпанную крупным желтым песком, она размышляла, через какой из двух входов ей войти.

— A, Fräulein ist schon da![6] — раздалось из окна на втором этаже.

Сразу после этого по лестнице послышались быстрые шаги, и к Марушке, что-то бормоча, подбежала одетая в черное худая женщина с седыми волосами, собранными в пучок.

— Приветствую вас, — продолжала она по-немецки. — Барышня из Моравии, если не ошибаюсь?

Марушка подтвердила.

— Я сразу так и подумала, — прощебетала дама в черном. — Мы ведь ждем еще одну барышню, из Праги.

Откуда ни возьмись, рядом неожиданно оказалась еще одна женщина, тоже в черном, немного повыше и худее, чем первая. Пучок седых волос на ее голове казался гораздо большим, чем у первой.

— Schau, Tina[7], — обратилась к ней маленькая, — это фрейлейн Марихен из Моравии.

— Очень приятно, — манерно улыбнулась та, к которой обратились.

— Чтобы вы лучше поняли, — продолжала щебетать первая из них, — мы сестры господина священника. Это фрейлейн Тина, она старше, впрочем, это видно, nicht wahr[8], а меня зовут фрейлейн Мина. Я моложе. — И она смущенно хихикнула.

— Однако входите, — пригласила фрейлейн Тина, — господин священник вернется через часок, он пошел в деревню причащать.

Они подвели Марушку к черному входу.

— Здесь ходим мы, — разъясняла Мина, — а через парадный вход — господин священник.

В доме было чисто, от стен веяло приятным холодком. В комнате, где ей предстояло жить, стояли две кровати, ночные столики, шкаф, умывальник, стол и два стула. На свежевыскобленном полу лежал серый половик.

Марушка подошла к окну и открыла его. Белые занавески с кружевами по краям надулись, и с огорода в комнату влился освежающий запах политой огородной зелени. Из двух цветочных горшков на окне сбегал водопад маленьких хрупких колокольчиков, из одного — голубых, а из другого — белых. Жених-и-невеста…

Все в комнате дышало спокойствием и благополучием прошлого века и немного печалью, словно по комнате пронесся целомудренный запах увядших цветов. Марушка посмотрела на голубой и белый водопады колокольчиков и с горькой улыбкой вспомнила о двух старых барышнях.

Налив из тяжелого фарфорового кувшина воду в умывальник, она погрузила в нее лицо и почувствовала приятный холодок. Одновременно в сердце у нее проснулось воспоминание.

— Юла, — вздохнула она, — почему тебя нет рядом со мной? Как было бы хорошо, если бы я теперь посмотрела из окна, а внизу стоял ты…

На деревянной вешалке около умывальника висели два белоснежных полотенца с длинной бахромой. «Grüß Gott, tritt ein bring Glück herein»[9] — гласила надпись, вышитая голубыми нитками на первом из них, а на втором красовалось: «Morgenstunde hat Gold im Mund»[10].

Она развернула первое, призывавшее господа бога принести в дом счастье, и прижала его к лицу. Полотенце пахло травой, солнцем и водой. Марушка вспомнила, как бабушка с жестяной лейкой в руке ходила по траве от одного куска полотна к другому. Вода струилась из сеточки, звонко падая на просохшие холсты, от которых поднимался запах озаренного солнцем отбеливателя.

Что сейчас делают дома во Врбовцах? Бетушка, наверное, пасет коз у Конерзова колодца, папа сидит в билетной кассе или в товарной конторе станции и выдает сельчанам пришедший багаж, а мама если не убирается, то наверняка работает в саду или возится с курами. Только тетушка Маруша… Она хотя и пришла вместе со всеми на вокзал проводить Марушку, однако, бедняжка, уже едва ходит.

Под окнами зашумели. Марушка разобрала писклявый голосок фрейлейн Мины:

— Ach, so ein schönes Fräulein! So elegant![11]

Вскоре по лестнице уже раздался топот нескольких пар ног. Затем распахнулись двери, и в комнату ввалилась сначала фрейлейн Мина.

— Прошу вас, входите, барышня, — щебетала она по-немецки, — у вас тут уже есть компаньонка, Марихен из Моравии.

Через порог переступила наряженная девушка с золотыми кудрями, а вслед за ней вошла строгая и важная фрейлейн Тина.

— А это наша дорогая фрейлейн Элен из Праги, дочь господина главного профсоюзного советника, — рассыпалась в любезностях Мина. — Прелестная, nicht wahr? Красивенькая, как на картинке!

Марушка с Геленой не понимали друг друга. Не потому, что у Гелены было шелковое кружевное белье, а у Марушки — лишь полотняные рубашки, сшитые бабушкой, и не потому, что одна была дочерью высокопоставленного государственного чиновника, а другая — простого железнодорожного служащего. Ведь Марушка ей не завидовала, а Гелена не кичилась перед ней ни своим происхождением, ни гардеробом. Она была не плохой, а просто легкомысленной.

— Называй меня Элен, а я тебя буду звать Мери, хочешь? — предложила она Марушке в первый же день.

Марушка с улыбкой покачала головой:

— Я привыкла, когда меня называют Марушкой или Марженкой.

— Как хочешь, — охотно согласилась Гелена, — я просто думала, что это тебе понравится.

Наконец она нашла некий средний вариант и стала называть ее Мару.

— А знаешь, это звучит необычно, — щебетала она, — или подожди, еще лучше было бы — Марью…

Знаю, что, когда ты мне поешь, Марью,

Разлуку от меня скрываешь, Марью… —

запела она низким, грубым голосом, подражая ресторанным певицам. — Нет, лучше не так, — затрясла она головой. — Это глупая песня, она мне напоминает о чем-то очень неприятном. Лучше будет Мару, это похоже на румынское имя или… Ты уже была в Югославии?

Ах, эта ее вечная болтовня! Именно это и не нравилось в ней Марушке. Она давала Гелене об этом понять своим упорным молчанием, но многословие той не становилось меньше.

— Югославы — красавцы, кра-сав-цы, серьезно! В прошлом году в Дубровнике я встречалась с одним. Знаешь, вот это франт! А у тебя есть кто-нибудь? — И, не ожидая ответа, она живо заговорила: — Ой, а у меня парней! У Гарри есть машина марки «Аэро», такой красный лимузин. В этом году он на ней будет участвовать в ралли «Тысяча миль». Подожди, ты его увидишь, он сюда ко мне приедет. Но только здесь для этих двух небесных коз он будет моим кузеном, понимаешь?

У Марушки от этой болтовни разболелась голова. Поэтому она обрадовалась, когда на третий день фрейлейн Мина послала ее пасти коз. Тогда она еще не предполагала, что так будет каждый день…

А ведь она приехала сюда учиться немецкому!

С горечью думала она о том, сколько пришлось поработать отцу с матерью, в чем пришлось им себе отказывать, чтобы иметь возможность отправить ее на каникулы. А пока она за те же деньги, что заплатила и Гелена, пасет здесь коз и носит от церковного сторожа коровье молоко.

Больше того, и за столом она не получала того, что получала Гелена. Если Гелене давали шницель размером с тарелку, то Марушке — лишь суп (суп — это главное, да в деревне и не едят ничего другого), а на второе — лепешку из сухарей, которая пеклась рядом со шницелем. Одним словом, Гелена — это фрейлейн из Праги, а Марушка — это Марихен из села.

Священник был добряк, но что он мог сделать с двумя старыми девами, более скупыми, чем Гарпагон! Как не по-христиански они чертыхались, если расходовался хотя бы один лишний грош! Как тогда, в воскресенье, на экскурсии, когда священник купил девушкам газированной воды.

— Куда бы мы дошли с таким хозяйствованием! — ворчала Тина.

А Мина шипела вне себя от злости:

— Он ведь всегда был такой, помнишь, Тина? Сама щедрость, за каждого сразу платил. Сколько с ним выстрадала покойница мать!

Бедный священник шел за ними, низко опустив голову, чтобы девушки не видели его лица.

«Юла, только здесь, в доме священника, я начала понимать, что может скрываться за религиозностью, и мне делается грустно. Ты был прав, милый, а я была настолько слепа, что не понимала этого раньше», — писала Марушка Юле. Она писала ему и о поверхностной болтливой Гелене, но ни словом не обмолвилась о том, что здесь ее обманывают и ущемляют.

Их любовь еще благоухала новизной, хотя они встречались уже целый год. Однако никто об этом не знал, кроме Лиды, ближайшей подруги Марушки.

К своей любви Марушка подходила чрезвычайно осторожно, она словно ходила вокруг нее на цыпочках. В глазах Юлы ей хотелось выглядеть как можно лучше, лучше всех! Как же она могла ему признаться, что здесь с ней обходятся как с прислугой! А при этом она так мечтала о близком, настоящем человеке, которому она без стыда могла бы излить все свои страдания.

Вечером обе гарпагонки, Мина и Тина, снова послали ее к церковному сторожу за коровьим молоком. Как всегда, она постучала в дверь низкого опрятного домика. Но в этот раз вместо обычного «herein»[12] двери открылись, и в них появился стройный молодой человек.

Марушка попятилась от удивления.

— Входите, входите, барышня, — сказал из комнаты сторож, — это мой сын, учитель. Он приехал домой в отпуск.

В тот вечер она дольше обычного задержалась у сторожа. На деревню уже опустились влажные сумерки, когда сын сторожа проводил ее до дома священника.

12

Над лугами слышалось жужжание пчел и шмелей, пахло отцветшими травами. Воздух был густой и тяжелый, и маленькие паучки, путешествующие на своих длинных паутинках с места на место, висели в нем неподвижно.

— Hochsommer[13], — сказал сын сторожа.

А Марушка, шедшая рядом с ним, с улыбкой повторила:

— Hochsommer…

Она была благодарна молодому учителю за то, что он уделял ей столько времени. Она делилась с ним всем, что ее беспокоило. Ему она не стеснялась признаться в том, что сестры священника обращаются с ней так, словно она пришла к ним в услужение, а не приехала на каникулы, за которые заплатили ее родители. Наверное, так происходило еще и потому, что на чужом языке можно высказать то, что мы не отважимся сказать на родном.

— Послушай, Мару, а этот учитель — красавец! — одобрительно буркнула Гелена, когда после ужина они вместе поднялись к себе в комнату. — И какой галантный, — добавила она, многозначительно посмотрев на цветы, стоявшие на ночном столике Марушки. — Чеху и в голову не пришло бы принести девушке букет.

На этот раз Марушка спокойно слушала пустую болтовню своей соседки. Более того, сегодня она была ей даже приятна. Марушка чувствовала себя свободной, беспечной. Ей льстило внимание молодого образованного человека. В эту минуту даже Гелена была ей мила. Хотелось сказать что-нибудь приятное, что ей понравилось бы.

Марушка села к Гелене на постель и доверительно взяла ее за локоть:

— А что Гарри, приедет?

Гелена приуныла. Склонив свою златокудрую голову, она вздохнула:

— Не знаю, он даже не пишет, прохвост. Наверное, нашел себе другую. — Она на минуту задумалась. — Впрочем, его зовут не Гарри, это я его так называю. Мне кажется не совсем удобным писать «милый Ярда», понимаешь? Получается, как «миллиард». — Махнув рукой, она деланно веселым голосом проронила: — Ну и пусть, на одном свет клином не сошелся! А что твой… Как его зовут?

— Юла.

— Юла… это Юлиус, да? — спросила Гелена и, не ожидая ответа, напустилась на Марушку: — Такое благородное имя, а ты его зовешь Юлой! Юлиус… Это все равно что Гай Юлий Цезарь. На твоем месте я бы звала его Чезаре. Это по-итальянски, понимаешь?

Марушка прыснула. Но ее смех только еще больше раззадорил Гелену.

— Чего ты смеешься? Впрочем, если тебе это не нравится, можешь звать его Джил. Или знаешь что? Зови его Джу. Это звучит возвышенно и вместе с тем непринужденно. Джу-у… — протянула она с наслаждением. — А он пишет тебе?

Марушка быстро кивнула.

Юла писал, но из его писем она мало что понимала. Ей хотелось бы услышать от него, что он любит ее, что скучает без нее, что вспоминает о ней днем и ночью, ежечасно и ежеминутно. Она хотела бы получить от него какое-нибудь необычное письмо — ведь Юла пишет стихи и умеет так красиво говорить! А пока что она встречала в его письмах лишь упреки: что она причиняет ему боль своим непониманием, что она не может осознать…

— У тебя, случайно, нет перекиси? — вывела ее из задумчивости Гелена. — Но только десятипроцентной.

Марушка недоуменно посмотрела на нее:

— У тебя болит горло?

— Да нет, посмотри вот сюда. — Склонив голову, Гелена откинула золотые локоны.

— Ах вот оно что, — поняла Марушка, — ты крашеная.

Гелена вздохнула:

— Это мучение — киснуть в таком захолустье! Даже парикмахера здесь нет.

— Что ему тут причесывать, скажи ты мне?! — рассмеялась Марушка, — Разве что бороды козлам.

— Да, на наших небесных козах он бы не разбогател, — поддакнула Гелена, — эти из-за геллера удавились бы, гарпагонки!

Девушки рассмеялись, довольные таким сравнением.

— Да мне, в общем-то, и не очень нужен здесь парикмахер, — продолжала Гелена, — я и сама причешусь. Но мне надо покрасить волосы. Я не ожидала, что они так быстро вырастут. — С минуту она раздраженно копалась в волосах, а затем неожиданно спросила: — А почему ты не отрежешь свои косы? Без них ты выглядела бы гораздо лучше. Серьезно, на твоем месте я бы причесывалась так, — поучала она Марушку, — спереди такую волну на лоб, затем по бокам за уши и свободно к плечам. Ты была бы похожа на Кармен.

Она с удовольствием переделала бы всю Марушку с ног до головы.

— Тебе нужно немного выщипать брови, тогда сразу выразительнее стали бы глаза. И ногти надо носить подлиннее. А почему ты их не красишь? И вообще, Мару, если бы я была на твоем месте, то сделала бы из себя настоящую конфетку.

Гелена вскочила с кровати, выпрямилась и легкими шагами принялась ходить по комнате.

— В волосы я вставила бы красную розу, пусть люди думают, что я испанка. Мужчины называли бы меня сеньоритой.

Сеньорита, когда стемнеет,

Когда заблещут звезды,

Пошлите мне мимолетный привет,

Мое сердце его воспримет… —

запела она низким голосом и с такой мимикой, что Марушка от смеха повалилась на кровать. Она смеялась безудержно, словно желая заглушить в себе какую-то неприятную мысль.

Сеньорита…

И ее кто-то назвал так примерно два года назад.

В памяти всплыл образ молодого чехословацкого офицера. В то время как раз проходили маневры, и в горах вокруг Врбовцов было много военных. Местные жители говорили, что их около двадцати тысяч.

— Так что, замуж еще не хочешь? — остановила ее однажды Ганчарова, когда Марушка возвращалась домой.

Девушка с удивлением посмотрела на нее. Замуж в четырнадцать лет? Что за мысль!

— Жених уже есть, — улыбнулась хозяйка, — наш постоялец… ветеринар.

Из здания вокзала вышел отец.

— Пан Кудержик, — обратилась к нему Ганчарова, — тому офицеру, что живет у нас, очень нравится ваша Марушка, он хочет жениться на ней.

Отец довольно улыбнулся:

— Придется ему немного подождать.

— И я ему говорила, что она еще ребенок, в школу ходит. Он не хотел этому верить, говорит, что она выглядит вполне взрослой.

Марушка от смущения не знала, куда девать глаза.

— Очень ему, этому офицеру, правится ваша Марушка, он на нее в бинокль смотрит, когда она пасет коз. И все время мне говорит: «Пани Ганчарова, я за ней приеду, когда она будет постарше».

Этого Марушка не выдержала. Смотреть на нее в бинокль! Сконфуженная, со слезами стыда на глазах, она перебежала через железную дорогу и спряталась в зарослях орешника, чтобы этот молодой офицер не видел ее в бинокль.

Она потом не хотела даже выходить на улицу. А встретившись с ним неожиданно около гостиницы, покраснела до корней волос и не смогла даже с ним поздороваться.

Офицер, очевидно, по-своему истолковал ее смущение. Он подошел к ней и поднес ее руку к губам.

— Сеньорита… — выдохнул он.

Марушка быстро вырвала у него руку. Она была оскорблена, возмущена и сконфужена.

Тщетно потом бродил молодой офицер под их окнами. Марушка всеми силами избегала его, и он уехал, не обменявшись и двумя словами с этой моравской девушкой, расцветшей на каменистых склонах особой, экзотической красотой.

Через несколько дней после того как ушли военные, Марушка получила письмо. С любопытством вскрыла она конверт и прочла:

«Сеньорита…»

Где он сейчас? Вспоминает ли когда-нибудь о ней?.. Сегодня эта его влюбленность не возмущала бы ее, как тогда, сегодня она ей даже поправилась бы.

Ах Юла, Юла, почему ты хотя бы немного не можешь быть таким?! Почему каждую сладкую минуту ты обязательно должен отравить каким-нибудь горьким замечанием? В шестнадцать лет девушка хочет смеяться и радоваться тому, что она молода, хочет слышать, что она нравится, что о ней кто-то думает, только о ней одной, и больше ни о ком на свете…

В комнате полумрак. Из сада доносился тяжелый, пьянящий запах. В тишине погруженной в темноту комнаты раздался неожиданно серьезный голос Гелены:

— Мару, ты думаешь о Джу?

— Гм…

— Он тебя уже целовал?

Марушка не ответила. Воспоминание о первом поцелуе у кладбища в Весели было скрыто в самых потаенных уголках ее сердца, и обращалась она к нему только в одиночестве, полном одиночестве.

В открытое окно что-то влетело и упало на пол. Гелена быстро вскочила.

— Это тебе, Мару… — И положила на Марушкино одеяло букет красных роз.

13

— Мы-то думали, что в доме священника она укрепится в своей вере, а она… — разочарованно вздохнула мать, когда Марушка вернулась из Желетиц.

Стоял теплый сентябрь, на кустах можжевельника краснели глянцевые ягодки, а трава пахла поздним летом. Каждый день после уроков Марушка бродила с Юлой по узким тропинкам стражницкого парка вокруг замка графа Магниса. Было так прекрасно молчать, а про себя повторять: «Мой, мой…» И верить, что и он говорит то же.

Юла не мог любить беззаботно, с улыбкой на губах. Это могли себе позволить те, у кого было преимущество перед ним. А такое преимущество, по его мнению, было у каждого. Юла несказанно страдал от своего порока, в его глазах принимавшего гигантские размеры. «Хромой дьявол!» — горько посмеивался он над собой. Ему даже не хотелось верить, что такая красивая девушка, как Марушка, могла влюбиться в него. Он внушил себе, что сможет привязать ее к себе только духовными качествами. Лишь за них она будет любить его. Но выделиться он хотел не только для того, чтобы понравиться Марушке. Его пугала мысль о том, что ему до смерти придется жить в нищете. Он читал, учился… И думал. Думал о том, как преобразовать общество, как изменить мир.

Он жил среди рабочих-нефтяников, и это окружение заставляло его задумываться над такими проблемами, которые других людей в таком возрасте еще не волнуют. Он яростно взялся за учебу и нашел то, что искал, нашел путь для себя и для всего человеческого общества. Это было так просто! Устранить эксплуатацию человека человеком, гарантировать каждому право на свободное развитие всех способностей, избавить рабочих от унизительного рабства, вырвать их из плена капитала… Юла твердо верил в коммунизм и был полон решимости сделать и Марушку коммунисткой.

— Послушай, — сказал он ей после того, как она изложила ему свой план оказания помощи страдающему человечеству, — между твоими буржуазными реформами и нашим революционным путем есть разница. Представь себе, что у тебя на окне в горшке стоит цветок и этот цветок вянет. Почему? Потому что его корни гложет червь, лишает его сил, высасывает из него соки. Что сделаешь ты? Будешь окапывать цветок, рыхлить землю и добросовестно поливать. Этим ты, возможно, продлишь ему жизнь, отдалишь смерть, но не спасешь его. А что сделаю я, чтобы спасти цветок? Есть только одно средство. — радикальные действия. Я вытащу цветок из горшка и уберу червя, который паразитирует на его корнях.

Юла обладал удивительным даром красноречия. Он умел убедительно аргументировать свои утверждения и разбивать любые возражения. Марушка не могла на него насмотреться, когда он стоял, гордо подняв голову, с огнем в глазах, с взъерошенными светлыми волнистыми волосами. Иногда, любуясь им, она даже не слышала, что он говорит, — так он ее очаровывал.

Она приносила от него домой политические журналы и литературу. Однажды отец взял в руки одну из этих брошюр, полистал ее и положил обратно.

— Революция… — глубоко вздохнул он.

— Революция гораздо хуже, чем война. У войны есть свои законы, свои правила борьбы, тогда как революция — это беснующаяся стихия, уничтожающая все, что оказывается на ее пути, — передала на следующий день Марушка Юле слова отца.

На этот раз Юла вместо длинных объяснений принес ей роман Вересаева «В тупике».

— Прочти его, — сказал он, — и подумай над тем, что я там подчеркнул.

Марушка нетерпеливо листала книгу. В конце одного абзаца она увидела две жирные черты и с любопытством прочитала то, что было отмечено. Автор утверждал, что когда победитель осторожно перевязывает неприятелю раны, которые он сам ему нанес, это более ужасно, глупо и постыдно, чем добить его. Как же он тогда мог колоть и рубить живого человека? Настоящая война может вестись лишь со злобой и ненавистью.

Юла на все умел найти ответ. Могла ли Марушка его не любить? Ведь она знает, что Юле приходится давать уроки, чтобы заработать на учебу, что у него нет отца, который позаботился бы о нем. Именно потому, что он был совсем не такой, как остальные, она его и любила.

Наконец-то начался учебный год!

Бетушка уже ездила в стражницкую гимназию и каждый день возвращалась домой раньше Марушки. В Весели, делая на обратном пути пересадку, она часто видела, как сестра уходит с вокзала с высоким, стройным, слегка прихрамывающим парнем. Бетушка не ябедничала на нее. А когда дома ее спрашивали, не видела ли она Марушку, отвечала: «Видела в Весели».

— А с кем она там была?

— Да с ребятами из шестого класса, — правдиво отвечала Бетушка.

Сегодня Бетушка вышла из поезда во Врбовцах с каким-то особым предчувствием. «Наши еще не спрашивали меня о том, что это за ребята, с которыми Марушка осталась в Весели», — подумала она и заранее уже начала беспокоиться за сестру, потому что знала, что лгать нельзя.

Выйдя из здания вокзала, она столкнулась с Йожинеком. Братишка бежал со всех ног, и его темные кудри прыгали на голове. Бетушка позвала его, но мальчик даже не оглянулся. Запыхавшийся, он вбежал в прихожую их квартиры.

— Там, около леса, сидит бабушка!

Мама, которая в это время ощипывала курицу, спокойно заметила:

— Ну что ж, пусть отдыхает, она уже старенькая и не может летать так, как ты.

— Ну, мам, бабушка сидит, потому что не может встать!

— Что это ты говоришь? — испугалась мать. — Почему она не может встать?

— У нее нога сломана, она упала с того большого бугра, что над Конерзовым колодцем.

Мать в отчаянии всплеснула руками. Боже мой, вот беда! Бабушка приехала к ним в гости, чтобы отдохнуть от вечных ссор с неисправимым дедом, — и такое несчастье!

Бетушка позвала отца, и они все вместе направились к лесу за бабушкой.

Старушка сидела на крутом склоне, потирая ладонью правую ногу. Мать со страхом в глазах бросилась к ней.

— Ничего, — улыбнулась бабушка, — уже лучше.

Они довели ее до дома Саботов. Сабота послал Мартина за знахаркой, которая могла в таких случаях помочь.

Все испытывали какое-то особое беспокойство, какую-то напряженность. В этой необычной обстановке никто не заметил, как вернулась Марушка. Узнав, что произошло с бабушкой, девушка разрыдалась.

Бетушка удивленно посмотрела на нее, хотела что-то сказать, уже собралась с духом, однако вместо слов у нее из горла тоже вдруг вырвались отчаянные всхлипывания.

— Ну что вы плачете? — улыбнулась бабушка, которую уложили в постель. — Ведь ничего не случилось. Нога цела, и завтра я уже опять буду бегать.

«Надо же так испугаться, — подумал отец. — Бывает, что до человека все доходит потом, когда все уже позади».

Последний поезд на Мияву ушел. До станции еще доносился удаляющийся стук колес. За стеной, в кабинете начальника станции, раздавались размеренные звонки.

Марушка никак не могла заснуть. Впечатления прошлых дней, копившиеся у нее в подсознании, переплетались, дробились и группировались в новые, подчас бессмысленные представления. Как только она погружалась в сон, перед ней возникал сын желетицкого церковного сторожа в форме офицера, державший в занесенной руке нож.

Хрипло прокукарекал петух.

Через клубы тумана начал пробиваться новый день.

Марушка приоткрыла занавеску на окне. В голове у нее роились беспокойные мысли, обрывки воспоминаний и разговоров, которые она слышала в школе или на улице.

На рельсах стоял поезд. Из-под колес выходил пар, как из ноздрей хуторских лошадей, на которых хуторяне зимой привозили груз на вокзал. Он стоял пять, десять минут и все никак не трогался.

Вот из своего кабинета выбежал начальник станции и бросился к паровозу. Что случилось? Машинист наклонился к нему. В утреннем тумане были видны его глаза на испачканном лице. С минуту он говорил с начальником, а потом вышел из паровоза. За ним вылез кочегар, а потом прибежал и проводник. Они стояли тесным кружком, словно о чем-то советовались.

У Марушки от страха сжалось сердце. В этот предутренний час их встреча показалась ей ужасной, как заговор. Призрачные тени разговаривавших, как привидения, прыгали по стенам, озаряемым отблесками вокзальных фонарей. Когда в открытых дверях появился отец, девушка испуганно бросилась ему на шею.

— Что случилось?

Отец немного помолчал, а затем глубоко вздохнул:

— Что?.. Генлейновцы в пограничных областях объединяются. Хотят к Гитлеру.

— Они этого Гитлера хотели бы привести сюда, к нам, скоты! — откликнулась мать. — Вместе с теми ордами, которые вооружили винтовками и пушками и научили орать «хайль Гитлер!» и убивать!

Марушка закрыла глаза. Она увидела школу во Вноровах, залитые солнцем окна, у доски стоит учительница и рассказывает первоклассникам о происхождении названия их деревни.

Тогда, в старые времена, в эту страну часто вторгались дикие орды…

14

События развивались неудержимо. Словно прорвало плотину и в пролом устремились мутные воды, несущие с собой гибель. С границы раздавались брань, лживые обвинения, из Берлина неслись ругательства и угрозы.

Соседняя Австрия уже аннексирована гитлеровской Германией.

В минуты опасности люди становятся ближе друг к другу. Им грозило бедствие, пожалуй, еще более губительное, чем средневековая чума.

Подняться против этого шторма! Остановить его голыми руками, распахнутой грудью!

— Союзники нас не бросят! — надеялись люди. — Ведь еще Бисмарк говорил: у кого Чехия, у того вся Европа. А великие державы не хотят отдать Европу Гитлеру!

Первомайский праздник 1938 года проходил под одним лозунгом: «Дружно объединимся в едином строю против общего врага, угрожающего отечеству и нашей свободе!»

Из окон вагонов длинного поезда выглядывали спешно призванные резервисты. Они смеялись, шутили и перебрасывались фразами с людьми, стоящими на перроне.

— До свидания, Мартин! Возвращайся быстрее! — Марушка помахала рукой молодому Саботе.

Мартин поднял черный чемоданчик и занес ногу на подножку вагона. Он уже хотел подняться наверх, однако в последний момент наклонился и поцеловал Марушку.

— Это если я вдруг не вернусь, — сказал он в свое оправдание и в ту же минуту скрылся в вагоне.

— Ты вернешься! — весело крикнула ему вдогонку Марушка. Эти слова она говорила не только Мартину, но и всем парням, которые признательно улыбались ей из окон вагонов.

Захлопали двери, раздались крики проводников, и поезд тронулся. Марушка стояла на перроне и махала ему вслед, пока не рассеялся дым паровоза, тянувшийся над поездом, словно вуаль.

Это было в ночь на субботу 21 мая.

Мутные воды натолкнулись на преграду пограничных гор и с беспомощным ревом откатились назад.

Враг не прошел!

Мы выстояли!

Солдаты возвращались, гордые и удовлетворенные. Напряженность ослабла, после долгого перерыва люди снова дышали свободно. Приятно быть уверенным в том, что сил для защиты хватит.

Тяжелые облака, висевшие над домами, развеялись, выглянуло солнце. Гнетущая подавленность, характерная для прошедших месяцев, исчезала, сердца широко открывались навстречу теплым солнечным лучам и беззаботному лету.

Грозный призрак исчез, все будет хорошо. Ведь союзники их не оставят. Молодость имеет право на беззаботность. Молодость быстро забывает о дурных, страшных снах…

Есть, однако, и такие среди молодых, кого жизнь отучила от беззаботности. Им жизнь не позволяла забывать о дурных снах, поскольку то, что для других было дурным сном, для них — повседневная действительность.

Юла не мог беспечно радоваться вместе с остальными.

— Они придут, — говорил он Марушке, — придут снова. Нельзя упиваться успехами, нужно готовиться отразить новый удар.

Марушка уже привыкла думать его мыслями, жить его интересами. Юла открыл ей новый мир, лучший и справедливый, в котором не будет бедных и угнетенных, он показал ей цель, и она шла к этой цели рука об руку со своим любимым.

«Я хочу подниматься все выше и выше, хочу учиться, хочу по-настоящему любить свой народ, — записала она в своем дневнике. — Хочу работать с любовью, поддерживать своего Юлу и всему этому учить людей, которые будут в этом заинтересованы, но я хочу и сама пробуждать этот интерес. Стоит мне представить, сколько работы, кропотливой работы еще ждет коммунистов, а я при этом сама все еще не стала хорошей, умной, трудолюбивой и интеллигентной коммунисткой и люди одного со мной возраста ушли гораздо дальше, мне хочется поколотить себя! Действительно, нас ждет работа!»

Марушка любила работать и не умела бездельничать. С малых лет она познала труд. Она видела, как трудились ее мать, отец, бабушка и тетя. Их рукам она была обязана и своими нынешними духовными качествами.

Она была благодарна своей семье, которая делала все для того, чтобы Марушка училась. Насколько тяжелее было Юле! Ему приходилось много работать, бороться, прежде чем он добивался того, что ей доставалось совсем без труда.

Мать уже знала, что у Марушки есть парень. Слишком изменилась ее маленькая девочка. Детская строптивость дочери превратилась в своенравное упорство. Марушке шел восемнадцатый год, в этом возрасте девушки в деревне уже начинали думать о замужестве.

— Что ж, пусть к нам приедет твой Юла, — разрешила она, посоветовавшись с отцом, — пусть он приедет на троицу.

Юле понравилось в доме Марушки, но он был атеистом и не хотел даже слышать о том, чтобы пойти с Кудержиковыми в церковь.

— Хотя бы один раз, Юлушка, — просила его Марушка, — прежде чем наши привыкнут.

Но Юла не уступал. Он никогда не изменял своим принципам. Не изменит и теперь, хотя подобным шагом мог настроить против себя семью своей любимой. Он знал, что его ждет еще более острая борьба, но тем не менее не хотел прибегать к хитрости, чтобы облегчить свою жизнь.

Марушка пыталась уговорить его, однако сама она лучше всех знала, что ее попытки безнадежны. Она боялась услышать, что скажут родители, когда после праздника Юла уедет от них, и в то же время все сильнее, словно подземная река, кипела в ней гордость за любимого, который на ее глазах превращался из юноши в мужчину.

Бабушка неприязненно поглядывала на него. Она никогда много не разговаривала, а с того времени, когда неожиданно вернулся из Америки ее муж, могла целыми часами упрямо молчать, лишь бы не произносить слова осуждения. Даже когда она приехала в гости к дочери, она не жаловалась и никого не упрекала. Молчала она и сейчас, но ее взгляд осуждал безбожного чужака, который красивыми словами обманул ее внучку и толкал к погибели.

Зато Бетушка следила за Юлой полными восхищения глазами. Она уже слышала в школе о том, какой он образованный, и поэтому не удивлялась, что сестра так любит его. И она тоже, когда будет постарше, влюбится в такого же мужчину. Пока что ей без малого тринадцать лет, и светловолосый утонченный Юла был для нее почти героем романа. Он говорил о вещах, которых она не понимала. Эти разговоры казались ей страшно нудными; насколько интереснее было просто слушать его приятный голос и наблюдать за размашистыми жестами! Она внимательно следила за каждым движением поклонника сестры, а в том, что это поклонник, у нее не оставалось никаких сомнений. Как только девушка однажды приводит в дом юношу, то каждому сразу становится ясно, что это ее жених.

После отъезда Юлы настроение в семье Кудержиковых было такое, словно дочь предстояло принести в жертву злому дракону.

— Господи боже мой, из такого дома, а сосватает себе антихриста! — сетовала бабушка.

— И отказываться от него не собирается, — вздохнула мать и безнадежно посмотрела в пустоту.

Отец мял в руке форменную фуражку. Он знал свою дочь: она не уступит, она упрямая.

— Если так, то делать нечего, — произнес он в отчаянной тишине. — Если она не хочет от него отступиться, пусть выходит за него.

В течение недели после троицы семья работала изо всех сил. Если не поспешить, то пропадет сено в долине. У бабушки ныла вывихнутая нога, и это означало, что погода изменится.

Вся семья Саботов косила траву на лугу.

— Здесь, внизу, сыро, поэтому тут нельзя оставлять сено после уборки, как наверху, на лугах, — объясняла Саботова маме, которая помогала им ворошить сено.

И Марушка, вернувшись из школы, прибежала на помощь. Бабушка помогать не могла, она еще хромала.

— Что-то бабка Йозефацкая забинтовала вам ногу вкривь и вкось, — подтрунивал над ней Ганчар.

Бабушка только рукой махнула.

— Пойдемте выпьем пива, — не унимался Ганчар, — все сразу пройдет. Я знал одного парня, так у того после хорошего пива три пальца приросли. А были почти отрезаны, болтались на одной коже, — Подняв доверху наполненную кружку с высокой шапкой белой пены, он громко, чтобы слышали все, предложил: — Давайте выпьем вместе!

Была середина июня. В течение дня солнце отдавало весь свой жар, а вечером, утомленное, отдыхало. Однако работы на лугах не прекращались. Через два дня, к празднику, сено уже должно быть под крышей. Ведь эта хорошая погода долго не продержится, все так говорят…

Саботова остановилась и оперлась на грабли. Марушка, глядя на нее, вспомнила вчерашний вечер.

Она довольно поздно возвращалась от Саботовых. С Острого Верха дул свежий ветер, в траве у дороги трещали сверчки, а далеко на холмах уже загорелись первые огни. По дороге застучали колеса телеги. Это один из сельчан возвращался с отдаленного луга. Он медленно шел рядом с телегой, с вожжами в руках и по привычке размеренно повторял:

— Гей!.. Гей!

— Красота-то какая! — сказала Марушка, чтобы доставить удовольствие усталому человеку.

Он посмотрел на нее тяжелым, тупым взглядом:

— Мы этой красоты не замечаем… при нашей каторжной работе.

Сейчас, глядя на отдыхающую Саботову, Марушка про себя повторила эти слова, услышанные вчера вечером.

— Что скажете, тетушка? — обратилась она к ней. — Не лучше ли для вас было бы отработать свои восемь часов в день, а потом отдыхать?

— Восемь часов в день? — недоуменно взглянула на нее Саботова. — Это можно только на фабрике или в учреждении, а не на поле, — объяснила она. — На поле надо работать от зари до зари.

Марушка начала излагать ей план коллективизации. Как объединятся несколько маленьких хозяйств, как каждый будет работать на своем строго определенном участке, как все будет по-научному управляться, самую тяжелую работу будут выполнять машины, скот будет содержаться вместе, появятся ветеринар, зоотехник, агроном…

— Понимаете, тетушка, хозяйство будущего уже не будет такой нечеловечески каторжной работой, это будет скорее фабрика по производству сельскохозяйственных изделий.

Она рассказывала, убеждала и рисовала лучшее будущее, как ее учил Юла. Саботова смотрела на говорящую девушку недоуменным взглядом, в котором проскальзывало недоверие.

— Фабрика, говоришь, — прервала она ее, — а кто же будет фабрикантом?

— Это будет общая собственность. Фабрика будет принадлежать всем, кто там будет работать.

— Ну, в этом я ничего не понимаю, — покачала головой женщина, — политикой я никогда не интересовалась. — И она вновь принялась за работу. — Я только знаю, что должна вовремя убрать, накормить скот, приготовить еду. Вот моя политика. — Саботова продолжала ворошить сено привычными, тренированными движениями так же, как это делали ее мать и бабка. — Для нас это пустые разговоры. Кто знает, как оно там все будет…

— Подождите, тетушка, вы еще доживете до того, когда жизнь станет лучше.

Чтобы человек жил лучше… Ведь есть путь, прямой и надежный, по которому можно прийти к этому лучшему будущему. Но люди противятся, не понимают, не хотят понимать. Боятся собственного счастья. Боятся ответственности, не верят в себя. Предпочитают вручать все свои чаяния, всю свою судьбу в руки божьи. Господь бог это сделает, он всеведущ и вездесущ, он — высшая мудрость, высшая справедливость. Какая наивность!

В холодном мраке костела в Вельке светились платки на головах женщин. Свободно ниспадавшие на спины концы платков своими ярко-желтыми вышивками и богатыми кружевами напоминали крылья прелестных бабочек. Марушка стояла сзади и наблюдала за ними. Женщины опустились на колени, склонили головы, и прелестные «бабочки» с кружевными крыльями взлетели над разноцветными цветами на лентах девушек.

Марушка любила эти народные торжества и праздники, когда руки отдыхают от тяжелого труда, а душа пробуждается для того, чтобы распахнуть двери красоте и величию жизни. Поэтому девушка до сих пор ходила на этот праздник, хотя уже давно не носила корзинку с цветочными лепестками, как другие девушки.

Что-то задело ее за ногу. Марушка вздрогнула от испуга. Неужели в костел могла попасть собака? Она быстро посмотрела вниз и остолбенела. По земле полз человек с перебитыми конечностями и издавал какие-то нечленораздельные звуки. Вероятно, он молился. А люди стояли, падали на колени, склоняли голову, но никто из них не замечал человеческой нищеты и убогости. Они взывали к королю всех королей, поклонялись ему, но не бросили даже взгляда на нищего у своих ног. А разве этот их король не говорил им: «Возлюби ближнего своего, как самого себя»? «Ах люди, люди, — думала Марушка, — разве поможет вам сохранение обрядов, если из религии вы берете лишь то, что вас устраивает: если богу нужно, чтобы были бедные и калеки, то он знает, для чего так делает, на все воля господня. Но смерть все уравняет, все исправит, только после смерти будет справедливость для всех, потому что смерть — это единственный путь к спасению… Не упрекайте коммунистов в том, что они отрицают религию, эту вашу бессмысленную религию. Ведь они предлагают гораздо более прекрасное! Человек человеку — друг. Здесь, на этой прекрасной земле…»

В течение двух дней Марушка была молчаливой. В ней зрела решимость.

— Нельзя служить двум господам, — уговаривал ее Юла, — нельзя зажигать с одной стороны свечку дьяволу, а с другой — господу богу.

Да, действительно нельзя…

В воскресенье вся семья снова собиралась в костел. Марушка наблюдала затаив дыхание за всеми этими приготовлениями. В движениях и действиях, ставших в результате многолетнего повторения обыденными, сегодня было нечто очень важное, чего она прежде никогда не замечала. И то, как бабушка брала с полки молитвенники, как отец щеткой смахивал невидимые пылинки с рукава праздничного костюма, как мать перед уходом из комнаты завязывала платок на шее, — все это представлялось ей таинственным обрядом, который она видела перед собой словно на сцене, будучи зрителем.

Вот сейчас. Сейчас…

— Ну пойдем, — сказал отец.

И эта фраза сегодня прозвучала совсем иначе. Как сигнал к атаке. Как звук горна.

Марушка подняла голову. Решено.

— Я в костел не пойду, — сказала она тихим, но твердым голосом, — я в бога уже не верю.

15

Можно было танцевать…

В стражницкой гимназии в сентябре начались уроки танцев.

— В январе будет первый бал! — радовались ученицы седьмого класса.

Танцевать-то можно, но кому сейчас хочется танцевать?

Безумец, охваченный манией величия и жаждой власти, кричал из Берлина, что Прага — это немецкий город, что она некогда входила в состав Германской империи, что чехи — это убогие карлики, которым нет места в Европе, что их нужно выгнать из Европы и переселить в Сибирь.

Генлейновцы уже длительное время организовывали провокации в пограничных областях. Рейхсминистр пропаганды Геббельс подсчитывал, за сколько минут тот или иной город Европы может быть уничтожен советскими самолетами, которые будут взлетать с территории Чехословакии. Чехословакия несет ответственность за обострение отношений между ней и Германией! Чехословакия породила напряженность в Европе, Чехословакия угрожает миру!

Генлейновцы угрожали, шантажировали. Чехословакия в своих уступках уже дошла до предела, выполняя требования великих держав якобы в интересах безопасности Европы, в интересах мира во всем мире.

В ответ на добрую волю чешского народа из третьего рейха неслись циничные насмешки и грубая брань. Генлейновцы уже даже не делали вида, что хотят вести переговоры. Они нападали на чешское население в пограничных областях, громили общественные здания, занимали полицейские и жандармские участки, вокзалы, учреждения… А когда правительство республики пресекло их неистовые бесчинства, Конрад Генлейн, бежавший после неудачного путча в Германию, заявил, что не может допустить, чтобы Чехословакия с таким кровопролитием подавляла волю судетских немцев.

Кто, собственно говоря, вызвал эту пагубную бурю? Где корни нынешней неуверенности? Откуда проистекает все это зло?

— Немецкий империализм хотел бы разбить и уничтожить Чехословацкую республику и открыть себе тем самым путь в Юго-Восточную Европу, а затем установить господство над всей Европой! — гремел Юла с кафедры.

— У нас же есть союзнические договоры, — возразил ему Блажичек, — а это правовая гарантия. Что с этим может поделать Гитлер?

— Дело в том, что для этого безумца не существует никаких правовых гарантий. Он признает только право сильного.

— Это глупость! Даже такой диктатор, как Наполеон, заявил: в мире господствуют две силы — меч и дух. Дух, однако, в конце концов всегда побеждает.

Блажичек в июле был на слете в Праге и вернулся оттуда исполненный уверенности в победе добра над злом.

— Нужно было видеть восторг зрителей во время выступлений участников слета! Весь страговский стадион поднялся в едином порыве, словно у всех присутствовавших была одна душа, одно сердце…

Однако Юла скептически покачал головой:

— Ты еще не знаешь, что готовят в Лондоне.

Глаза всех присутствующих вопросительно обратились к нему. Но не успел Юла закончить начатую фразу, как к ним вбежал Данек из восьмого класса.

— Вы уже слышали? Только что передавали… Они хотят, чтобы мы отдали немцам пограничные области.

— Не может быть! — возразил Блажичек, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Кто этого хочет?

— Союзники… Англичане и французы.

Народ вышел на улицы.

Перед зданием парламента в Праге состоялась демонстрация протеста. Во что бы то ни стало защитим республику! Не пустим врагов в свою страну! Будем прочно стоять на своем месте. Один за всех, все за одного. Клянемся!

Тысячи рук, поднявшихся в клятве, взметнулись в небо.

Был четверг, 22 сентября.

Правительство подало в отставку. Было сформировано новое правительство, которое не должно допустить капитуляции. Во главе его встал генерал Сыровы. Народ, живший своим славным революционным прошлым, видел в нем нового Жижку.

В пятницу по радио передавались военные марши. Время от времени музыка прерывалась сообщениями:

— «Обращаем внимание слушателей на то, что мы ожидаем чрезвычайно важное сообщение о заседании нового правительства… Пожалуйста, оставайтесь у своих радиоприемников, вы услышите сообщение чрезвычайной важности».

И снова звучали бравурные марши.

— Будет объявлена мобилизация, — с удовлетворением и решительностью говорили люди.

На город опустилась теплая сентябрьская ночь. Однако люди не собирались спать. С трепетом и напряжением они ждали чрезвычайного сообщения.

Наконец в девять часов вечера из радиоприемников раздалось:

— «Всеобщая мобилизация для защиты государства…»

Была пятница, 23 сентября.

Нет, сегодня ночью никто не ляжет спать. Разве что самые маленькие. Сердца бьются, как колокола, но не тревожно. Это молодая кровь от нетерпения ускорила свой бег. Новое правительство не подвело. Мы не будем капитулировать, встанем на борьбу с фашизмом и с помощью союзников победим. Ведь они не могут нарушить заключенные договоры. Франция наверняка придет нам на помощь, у нас с ней договор, как и с Советским Союзом. А на стороне Франции должна выступить и Англия, так как она тоже имеет договорные обязательства. Так требует международное право.

После аннексии Австрии каждому стало ясно, что если подобная судьба ожидает и Чехословакию, то Германии открывается путь в Венгрию и Румынию, затем будет окружена Польша, а потом Гитлер набросится на Францию. А из Франции он нападет на Англию, чтобы добиться господства над Европой.

Да, у кого Чехия, у того и Европа. А потому можно быть уверенным, что весь демократический мир встанет на нашу сторону.

На смену ночи пришел день. Из домов выходили молодые люди с деревянными чемоданчиками, готовые к отправке в свои воинские части. По дорогам проезжали набитые до отказа грузовые машины, обвешанные гирляндами из роз.

Восторженные лица парней, сияющие глаза.

Крики, ликование.

На вокзале во Врбовцах было оживленно. По освещенному перрону сновали солдаты. У перрона стоял длинный состав, украшенный цветами. На каждом вагоне были надписи: «Защитим республику!», «Не отдадим Прагу!», «Не уступим ни одной пяди!».

Ганчар прикатил на перрон бочку пива.

— Выпейте, ребята, за нашу республику!

Люди раздавали по вагонам фрукты, шоколад, сигареты. Девушки подавали только что налитое пиво.

Через некоторое время остановился еще один поезд. И снова ликование, возгласы, цветы, море цветов…

Ганчарова вместе со Зденой прикатила на перрон новую бочку.

— Выпейте, ребята, за нашу республику!

И так продолжалось всю ночь.

Народ, как один человек, добровольно соблюдал воинскую дисциплину. Молодежь и старики дежурили в частях гражданской противовоздушной обороны.

Погасить свет!

Затемнить на ночь окна! Если враг нападет на нас с воздуха, пусть ему не по чему будет ориентироваться.

Не разжигать костров на открытых местах!

Погасить свет!

В стражницкой гимназии на неделю прервали занятия. Теперь появились другие заботы. Ребята помогали охранять военный аэродром, вбивали по сторонам взлетно-посадочной полосы колышки, натягивали проволоку, рыли окопы в полях и на незастроенных пространствах.

На границе с современными укреплениями стояла хорошо вооруженная армия, полная решимости и желания защитить родину, отстоять свободу.

Прошло воскресенье. Дни бежали в неизвестное будущее.

Понедельник.

Вторник.

Среда.

Четверг.

А потом снова пришла пятница, самая черная, самая унизительная из всех. Пятница, 30 сентября 1938 года.

В Мюнхене собрались представители четырех держав, чтобы найти выход из кризиса в Центральной Европе. Нужно устранить корень зла.

И выход был найден: Чехословакия должна уступить Германии почти тридцать тысяч квадратных километров пограничной территории.

Без борьбы.

Добровольно.

— Потому что, если вы не примете эти условия, вам придется решать эти вопросы только один на один с Германией. Может быть, французы облекут это в более красивые фразы, но, поверьте мне, они такого же мнения, что и мы, они не хотят конфликта с Германией, — сказал чехословацким представителям в Мюнхене некий английский дипломат.

Чехословацкое правительство приняло эти условия.

В Европе зазвенели колокола, воздавая хвалу господу богу за предотвращение войны.

16

И вновь поля засыпало снегом, как уже бывало много раз в прошлом. Всего в нескольких десятках метров отсюда свирепствовал людацкий террор. А ведь еще совсем недавно Словакия с улыбкой раскрывала гостеприимные объятия.

Марушка теперь больше, чем когда-либо, просиживала над страницами своего дневника. В ней зрело сознание того, что мир, по сути говоря, создают люди и что он будет именно такой, каким его создаст современный человек. Она понимала, что и ей предстоит стать одной из тех, кто будет творить мир, что в ближайшее время она вступит в их ряды.

«Скоро мне восемнадцать лет. Задумываясь над прожитой жизнью, я вижу свои ошибки, понимаю, что уйма времени потеряна в бездействии, ощущаю свое незнание, неумение, и это меня огорчает. Я хочу оставить что-нибудь людям, хотя бы плоды своего будущего честного труда. Для этого мне нужны силы, труд, любовь, нужна надежная программа, которая поддерживала бы мою нравственность, направляла мою работу, мои действия. Через год я проверю, справилась ли я с этим».

Она привыкла проводить дни с Юлой, привыкла думать его мыслями. Без него ей становилось тоскливо, она теряла веру в себя, чувствовала себя неполноценной. Теперь, когда рухнули все идеалы и откуда-то из темных, затхлых уголков выползала расчетливость, Марушка особенно нуждалась в поддержке близкого человека, который не перестал верить, не перестал надеяться.

— Словаки готовят переворот, хотят самостоятельности, — все чаще и чаще повторяли люди.

А нацистская Германия трубила на весь мир, что Чехословакия стала теперь источником тревоги и беспокойства. Старый, проверенный лозунг «Разделяй и властвуй!» годился для данного случая. Словацкий парламент, окруженный эсэсовцами, по указанию Гитлера принял решение о самостоятельности Словакии.

В тот же день президент Гаха и министр иностранных дел Хвалковский выехали в Берлин. В это время первые воинские части вермахта уже захватывали Остравский угольный бассейн.

Был вторник, 14 марта…

Из радиоприемника доносилась серьезная музыка. Вновь ждали чрезвычайных сообщений.

В среду рано утром в комнату вбежал отец. Был полумрак, и дети еще спали.

— Немецкие войска маршируют по нашей территории, — произнес он хриплым голосом, — мы будем оккупированы!

— Так вот почему Гаха вчера поехал в Берлин, — дрожащим голосом сказала бабушка, и по щекам у нее потекли крупные тяжелые слезы. Сложив руки, она подняла их перед собой. — Господи боже мой, за что ты нас так наказываешь?! Разве недостаточно уже было позора и унижения?

Йожинек громко заплакал. Марушка с Бетушкой вскочили с постели. За окнами занималось хмурое мартовское утро. Падал снег, подгоняемый порывами холодного ветра.

Сестры молча умылись и оделись. О еде сегодня никто и не думал. Было всего шесть часов утра, когда девушки с портфелями стояли на перроне. Ветер бросал им в лицо снежную крупу, но они этого не замечали, словно кожа их стала нечувствительной.

В половине седьмого, как обычно, они сели в «школьный» поезд. На этот раз они не пошли каждая в свое купе, чтобы занять места одноклассникам. Они сели рядом, не говоря ни слова, опустив головы.

Все было, как всегда. Поезд тянулся из Врбовцов в Весели. Низкие вокзальные здания выплывали из тумана, словно заколдованные сказочные замки.

Яворник.

Велька-над-Величкой.

Позже села Фанинка из Луки, необычно серьезная и задумчивая. В Липове к ним подсела Богунка, едва сдерживавшая слезы. Даже Стазка с Карелом не хотели сегодня шутить.

В Весели поезд ожидала толпа гимназистов. Однако они не стучали в окна, не махали руками и не покрикивали, как обычно. Они вошли в вагон, склонив головы, словно на похоронах.

— Уже передавали по радио, — выдавил Данек из восьмого «А», — что германская армия перешла границу и оккупирует нашу территорию.

«Во сколько они могут быть здесь?» — прикинула Марушка, когда в Стражнице они вышли из поезда.

Вокруг пока было спокойно. На дороге перед вокзалом сплошная грязь. Шел дождь со снегом.

У городских ворот стояла группа людей. Немного поодаль — другая.

Марушка пробилась через толпу. На стене висело объявление, напечатанное на машинке:

«Всем гражданам!

Сегодня войска германского рейха займут территорию нашей страны. Наша армия будет разоружена.

Если не возникнет никаких самых незначительных инцидентов и если армия германского рейха никоим образом не будет затронута населением, то нам позволят жить в автономии при одновременных гарантиях немецкому меньшинству и оккупация будет временной.

Поэтому войскам германского рейха ни в коем случае нельзя оказывать ни малейшего сопротивления и чинить препятствий. Все приказы военного командования должны выполняться беспрекословно и в полном объеме.

Если войска германского рейха потребуют сдать оружие, это требование должно быть выполнено. Гражданские учреждения остаются на своих местах и будут продолжать выполнение своих обязанностей, если командующий оккупационными войсками не даст иных указаний».

Марушка выбралась из толпы читающих и, глядя на носки забрызганных туфель, побрела по Весельской улице к гимназии. В репродукторе на улице радио затрещало, а потом послышалось:

— «Сохраняйте спокойствие и благоразумие! Если войска германского рейха встретят хоть малейшее сопротивление, это будет иметь самые серьезные последствия».

«Так вот он, фашизм, — подумала Марушка. — Беспрекословное повиновение… Самые серьезные последствия… Словно речь идет о капитуляции наголову разбитого врага».

По лицу ее стекали капли от таявшего снега. Люди, которых она встречала, были подобны теням.

В коридорах школы сутолока.

— Говорят, Гаха попросил Гитлера взять нас под защиту!

— А от кого он нас должен защищать?

— Да от России… Чтобы у нас не развился большевизм.

— Говорят, будто у нас голод и нищета и мы угрожаем миру во всем мире.

— Этому всерьез верят?

— Наверное. Иначе Гитлеру не позволили бы так бесчинствовать.

— Сначала Австрия, теперь мы… Чья очередь после нас?

— Польша, это ясно. А потом Балканы.

Они спорили, препирались, ругались и даже не услышали звонка.

Только голос учителя чешского языка, приглашавшего всех в класс, вернул их к действительности.

С учебой ничего не выйдет. В другое время они, конечно, радовались бы этому, но сейчас было бы гораздо лучше, если бы сегодняшний день прошел обычно, как и все остальные.

Учитель чешского языка, сгорбившись и заложив руки за спину, ходил по классу. Время от времени он останавливался, качал головой и, скорее для себя, чем для класса, повторял:

— Как наш бедный народ из всего этого выберется?

На улице была слякоть. Снежинки, не долетая до земли, превращались в капли. Небо по-прежнему было затянуто тучами, в классе стоял полумрак. Время тянулось невыносимо медленно.

После чешского была физика, потом немецкий, который вел классный руководитель Шмеллинг.

Он сел к столу и весь урок неподвижно просидел с отвисшей нижней челюстью, уставившись взглядом в стену над головами учеников. Теперь он больше, чем когда-либо, походил на популярного немецкого боксера, в честь которого ему и дали прозвище. Сильные сухие пальцы его левой руки выстукивали по крышке стола все время один и тот же ритм.

Звонок…

Но классный руководитель словно не слышал его, продолжая безучастно сидеть и барабанить пальцами.

Вдруг с улицы донесся шум моторов, сначала слабый, потом все более усиливающийся.

— Едут!

Моментально все бросились к окнам. Им было приказано не открывать их, но в ту минуту об этом никто не вспомнил. В несколько секунд все окна были распахнуты настежь.

По улице внизу сначала проехало несколько грузовиков с солдатами, потом группа мотоциклистов… А затем земля задрожала под броневиками. Солдаты в касках заметили в окнах ребят и направили на них пулеметы.

По чешской земле шли орды варваров, как бывало уже неоднократно в истории чешского народа. По обеим сторонам дороги двигались мотоциклы. Сидящие на них солдаты размахивали желтыми табличками, на которых черными буквами было написано: «Rechts fahren»[14].

И на стоящий напротив столб они прибили желтую табличку с такой же черной надписью.

— Теперь они введут у нас правостороннее движение, — глухим голосом произнес Юла.

В шуме моторов и грохоте броневиков городское радио повторяло призывы к порядку и дисциплине. Затем из репродуктора послышался марш и вскоре после него — немецкое сообщение:

— «Hier ist Volksdeutscher Sender Prag II…»[15]

На фоне музыки и приглушенного пения зазвучал немецкий репортаж о вступлении вермахта в Прагу.

— «Наступил исторический момент. Пятнадцатого марта тысяча девятьсот тридцать девятого года в десять часов сорок минут отряды Адольфа Гитлера дошли до сердца города — Вацлавской площади. И святой Вацлав смотрит со своего постамента на марширующих немецких солдат в серо-стальной форме, на немецкие автомобили, выкрашенные маскировочной краской…» — надрывался диктор.

Классный руководитель, до сих пор неподвижно сидевший за кафедрой и словно отсутствовавший, вдруг встал и быстрым шагом вышел из класса.

— Ребята, надо бы спросить Шмеллинга, можно ли нам идти домой, — предложила Марушка и побежала за классным руководителем.

Его высокая, могучая фигура только что скрылась за поворотом коридора.

— Господин преподаватель! — крикнула Марушка. — Господин преподаватель!

Шмеллинг, не оглядываясь, прибавил шагу. Марушка, запыхавшаяся, обогнала его и преградила дорогу.

— Господин… — Она взглянула ему в лицо и сразу замолчала.

Шмеллинг плакал.

17

«В хаосе взглядов, сплетении лжи и насилия, в беспомощности человечества мне исполняется восемнадцать лет. Я мало знаю, я еще ребенок, хотелось бы спрашивать, узнавать. Я люблю. Что мне делать дальше? Какую дорогу избрать, чтобы не сгореть слишком быстро и напрасно, чтобы не жить впустую и не вредить людям, а, наоборот, принести благодатную почву туда, где это нужно? Как добиться, чтобы закипать энтузиазмом там, где это нужно, и, наоборот, успокаиваться там, где спокойствие принесет пользу? Нужно помогать людям радостно жить».

Эта ужасная беспомощность все чаще заставляла Марушку открывать свой дневник.

Позади остались сплошные развалины, лучше не оглядываться. Лучше смотреть вперед. Но там, впереди, покоренная родина; за компромисс с сильным, агрессивным соседом Чехословацкая республика заплатила собственной жизнью.

Везде, куда ни кинь взгляд, серо-зеленые мундиры гитлеровских солдат. Они заполонили улицы, растеклись по площадям. Гитлеровцы быстро сообразили, что на одну марку можно купить здесь столько еды, сколько им в Германии и не снилось. К своему супу они больше не прикасались, и повара раздавали его местным жителям на корм скоту.

— Неудивительно, — сказал старый Фара, у которого была лавка за почтой, — ведь эта их жратва годится только для свиней.

Солдаты знали каждый магазин в городе.

— Конечно, чего же им, прохвостам, не покупать, если одна их воровская марка стоит десять наших честно заработанных крон, — ворчали люди.

В кондитерских ежедневно за несколько часов все бывало продано. Белый хлеб солдаты таскали из булочной целыми сетками и корзинками. За одну марку можно было купить полную сумку рогаликов, а также килограмм колбасы или десять сосисок.

Желудки уже отказывались принимать все эти деликатесы. Закупив большие чемоданы для посылок, солдаты снова отправились в магазины.

— Они хуже саранчи, — жаловались работники почты, которые из-за потока посылок, отправляемых в рейх, не успевали выполнять свои текущие дела.

— А зачем вы, собственно говоря, к нам пришли? — выпытывал старый Фара у розовощекого солдата, который с приятелем покупал у него двадцать пять килограммов сахару и двадцать килограммов рису.

— Потому, что у вас хаос и беспорядок, — не задумываясь, ответил солдат, в то время как его приятель не переставая жевал шпекачку[16], — мы пришли спасать вас от большевизма.

— Отравы бы вам отвесить, — пробубнил Фара и угрюмо посмотрел на солдат. — Одни танки да пулеметы имеете, а вот накормить людей — так на это вас не хватает.

Склады опустошались, и некогда уютной стране Центральной Европы грозили голод и нищета.

По улицам города ходили юноши и мужчины в темных кепках с твердыми козырьками и трехцветными ленточками.

— Знаешь что, Марушка, — предложила подружке Лида, — давай свяжем себе синие свитера с красной и белой полосой, а?

Марушка лишь грустно улыбнулась. Бедная Лида! Знала ли она, какая судьба ее ждет?

— Тебе нужно уехать в Прагу, — советовал Лиде Юла, — здесь жизнь для евреев с каждым днем становится все хуже и хуже. Тебе нужно уехать, пока это еще возможно.

Лида вздохнула:

— Я знаю. Но наши и слышать не хотят об отъезде. Отец говорит, что он здесь родился, здесь и умереть хочет.

Кнеждубский лавочник так привык к своей лавке, к родной деревне, что не допускал возможности, что его могут похоронить не на местном кладбище, на котором спят вечным сном его братья и Антош Фролка — художники, столь близкие его родному краю и его сердцу, — а где-нибудь еще.

— Поезжайте одни, — говорил он дочерям, словно отпуская их в кино, — мы с мамой останемся дома.

Юла еще давал уроки в Весели. Марушка ездила с ним. Но однажды обычный распорядок дня был нарушен. Юла привел Марушку в приземистый домик на окраине города.

Домик утопал в небольшом саду. Когда весной ветви деревьев покрывались цветами, домик полностью исчезал с глаз прохожих. По дорожке, выложенной бетонными плитами, они прошли к коричневым дверям. Через застекленную веранду был виден белый шкаф с вентиляционными отверстиями, в котором обычно хранят продукты. Юла позвонил. Открыла им пожилая, седая женщина в чистом белом фартуке. «Она похожа на госпожу директрису», — пронеслось в голове у Марушки.

— Входите, — улыбнулась Юле женщина, — Йожка уже ждет.

Она провела их в небольшие сени и показала на дверь. В затемненной комнатке пахло цветущими маслинами, но к этому аромату примешивался запах нафталина. Через окно, закрытое желтой занавеской, были видны кусты самшита, а за ними — серая стена дома напротив.

В комнату вошел стройный человек с поразительно густыми курчавыми волосами. Он пожал им руки и, показав на диван в углу, сел на стоявший напротив стул. Марушка обратила внимание на то, что он сильно прихрамывает на одну ногу.

И только когда он начал разговаривать с Юлой, Марушка поняла, что он еще совсем молод, пожалуй, всего на три-четыре года старше Юлы, и что его волосы, которые в первый момент показались ей седыми, на самом деле были белокурыми. С интересом смотрела она на молодого человека.

Так вот он какой, Йожка Петруха… Юла в свое время намекнул ей, что Йожка — руководитель организации коммунистической молодежи в Весели…

Все, что еще недавно было прочным и устоявшимся, что могло служить фундаментом будущего строительства, распалось. Остались лишь развалины и пепелища. А ведь на пепелище нельзя жить. Нужно строить новую жизнь, но как?

— Мы живем среди немецкого народа, вокруг нас немцы, — сказал в своем выступлении по радио депутат Нечас, — у нас с ними много общих интересов — экономических, социальных и культурных. Поэтому наши исконные интересы заставляют нас сотрудничать с немецким народом.

Но чешский народ не хотел сотрудничать. Всеми возможными способами он заявлял о своем противодействии оккупантам. Люди уничтожали и повреждали немецкие объявления, срывали злобу на кроваво-красных флагах со свастикой посередине, никто не ходил на немецкие фильмы…

Однако Марушка чувствовала, что всего этого недостаточно. Поэтому она с нетерпеливым любопытством смотрела на белокурого молодого человека, словно пытаясь по выражению его лица прочесть ответ на мучивший ее вопрос: выведет ли он их с Юлой на правильный путь?

— Вы оба гимназисты, в этом-то и состоит трудность, — вздохнул Йожка, — гимназисты не имеют права вступать ни в какую политическую партию. Вам нельзя заниматься политической деятельностью.

Но ведь формальное членство не может быть решающим фактором. То, что они хотели с Юлой делать, можно делать и без партийного билета. Они хотели действовать, а не сидеть сложа руки.

Йожка положил перед ними размноженную на ротаторе листовку с обращением: «К чешским рабочим, трудящимся, ко всему чешскому народу!»

Это было заявление КПЧ в связи с событиями пятнадцатого марта.

— Мы распространяем его среди людей, — объяснил Петруха, — для противодействия официальным политикам, братающимся с оккупантами.

Марушка была слегка разочарована. Она надеялась, что сегодняшний день станет переломным в ее жизни, что у нее сразу откроются глаза и она увидит перед собой прямой путь, который приведет ее к единственной цели — свободе. Задание оказалось слишком скромным: от Йожки они с Юлой унесли много листовок с текстом заявления.

«Наверное, все так и должно быть, — утешала себя Марушка. — Ведь мы, по сути дела, новички, а начало всегда бывает таким».

— В следующий раз встретимся на вокзале, — сказал, прощаясь с ними, белокурый молодой человек. — на второй платформе, там, где стоят пустые вагоны.

18

— Пани Кудержикова, идите сюда, я вам кое-что скажу! — Ганчар в рубахе с распахнутым воротом стоял на пороге своей гостиницы и скреб ногтями волосатую грудь. Майское солнце весело светило, а ветерок раскачивал мокрое белье на веревке. Мама с пустой корзиной вышла со двора. Ганчар лениво сошел по ступенькам и приблизился к ней. — Послушайте, мне сегодня ночью приснился сон, будто через Острый Верх к нам идут русские, а я стою здесь, как теперь вот с вами, и кричу: «Хорошо! Хорошо!»

Вокзал во Врбовцах после 15 марта стал моравско-словацкой пограничной станцией с названием Яворник. Сама деревня отошла к территории Словацкого государства. У дороги рядом с гостиницей за несколько дней, словно грибы после дождя, выросли приземистые деревянные домики для немецких таможенников, а недавно сюда прибыло и гестапо.

И в гостинице Ганчара тоже жили таможенники.

— Теперь у нас здесь собралось такое дерьмо, — ругался Ганчар, — что даже нос из дома страшно высунуть! Здесь, на станции, гавкают эти двуногие черные твари, а внизу, у дороги, — те, четвероногие.

У тропинки, прямо около домов, немцы построили псарню, окружили ее высоким проволочным забором. Как только кто-нибудь проходил рядом, собаки с остервенелым лаем бросались на проволоку.

Лучи майского солнца скользили по рельсам, и зайчики отражались на лице Марушки. Она стояла на перроне и читала письмо от подруги. Лида уехала в Прагу, как советовал Юла.

«Прага мне нравится, — писала она Марушке, — я уже довольно много видела. Мне кажется, что все теперь немного запуганы, но вместе с тем упрямы. Где только можно, везде украшают скульптуры Гуса, св. Вацлава…»

Из кабинета начальника станции за читающей девушкой наблюдал гестаповец Кюнце.

— Liebesbrief?.. Liebesbrief?[17] — Он шутливо надувал губы и плотоядно щурил глаза за толстыми стеклами очков.

Марушка бросила на него полный ненависти взгляд и повернулась к нему спиной.

«Если бы ты знал, от кого это письмо, — подумала она, — так сразу перестал бы кривляться, болван!»

Ровно неделю назад, когда к Марушке приехала Лида, Кюнце устроил отцу разнос.

— Я считал вас приличными людьми, — кричал он, выкатывая глаза за стеклами очков, — а вы встречаетесь с таким сбродом!

Отец с ненавистью смотрел на него и дрожал от негодования.

— Как будто нам здесь не приходится встречаться с худшим сбродом! — процедил он сквозь зубы.

Со стороны склада донеслось щелканье кнута. Еще раз, еще.

Марушка вздрогнула, сунула письмо в карман и бросилась за матерью. Но та уже услышала. Схватив мешок, она побежала вдоль сараев к подъездному пути. Так они договорились. Если возчики из Словакии везли под сеном какую-нибудь посылку или что-то другое для тех, кто жил в протекторате, они подавали сигнал щелканьем кнута.

Мать подбежала с мешком к складу:

— Дайте мне сена! Дайте мне сена!

Возчики сбросили с телеги сено, а в нем — привезенную посылку.

Мать проворно наклонилась и в считанные секунды положила все в мешок. Затем, перебросив его через плечо, она ушла.

— Прохвосты! — шутливо кричала она возчикам. — Такой ношей вы меня нагрузили, что я едва тащу ее!

Начальник станции этого не любил. Во всем должен быть порядок, и все должно делаться по инструкции, считал он. У складов рядом с подъездным путем людям делать нечего. Если Кудержиковой нужен корм для козы, пусть насушит летом сена сама.

— Вы пристаете к мужчинам! — напустился он на нее. — Как только они едут сюда, вы уже тут как тут!

Матери хотелось бы высказать ему свое мнение начистоту, как она привыкла, но времена сейчас такие, что нельзя говорить того, что думаешь. А если дело так пойдет и дальше, то придется говорить все наоборот.

Что делать?! Ей было жаль людей и не хотелось им отказывать. Продукты в протекторате становились дефицитом, а в Словакии их пока хватало.

Она оставила мешок с сеном и посылкой в сторожке у пасеки и продолжала свою работу. Пока светло, нечего и думать о том, чтобы взять мешок, ведь напротив, в гостинице, живут немцы. Вечером отец перенес мешок в сарай. Ночью кто-то постучал в окно. Отец открыл двери и вернулся с седым человеком.

— Это Микеш из Липова, — подмигнул он жене.

Мать быстро набросила на плечи платок.

— Для вас есть посылка. Подождите здесь, я сейчас сбегаю в сарай, — сказала она. В сарае мать схватила пустую корзину, стащила с веревки часть высохшего белья, набросила его на контрабандную посылку и вернулась в кухню.

Дождавшись полной темноты, Микеш с рюкзаком за спиной сел в поезд.

Теплая майская ночь была такой тихой и спокойной, что даже было слышно, как в окно комнаты влетела ночная бабочка. Марушка лежала в постели с открытыми глазами. С перрона в комнату попадал свет фонаря, и от этого все вокруг приобретало нереальные, призрачные очертания. Откуда-то, видимо из леса, доносилось приглушенное завывание. То ли какая-то ночная птица, то ли ветер в ветвях…

Юла был далеко отсюда, в австрийском Хаускирхене. Там за полевые работы платили больше, чем в протекторате, а это для парня было важно. Проклятые деньги, везде человек с ними сталкивается! Это — настоящее зло, пока что, к сожалению, необходимое. «Но и это зло коммунистическое общество устранит, — говорила себе Марушка. — Когда будет свергнут и разбит фашизм. Тогда и люди станут умнее, будет у них больше сурового, собственной свободой оплаченного опыта».

— Веди дневник, но только обязательно каждый день, — посоветовал Марушке Юла, когда уезжал.

Когда она провожала его, на сердце у нее было очень тяжело. Она глотала слезы, но губы ее улыбались.

Дни летели, словно сухие осенние листья, и каждый из них уносил с собой частицу воспоминаний о прошлом. Некоторое время Марушка провела с матерью Юлы в Гбелах. Она с нетерпением ожидала вечеров, бессловесных разговоров с ним, спокойных минут после трудовой суеты, когда усаживалась к страницам своего дневника или за письма своему любимому, полные тоски и преданного обожания.

«Я читаю твои стихи и впитываю из них нежные чувства и веру в народ. Я люблю их, я нахожу в них то, что не могу выразить словами… Ты должен продолжать писать. Твои лучшие стихи еще впереди. Я жду их, любимый».

Она так верила в своего Юлу, так гордилась им! Но это была горькая любовь, и сердце девушки гораздо чаще сжималось от боли, чем от счастья. Так было, например, когда она дома вела борьбу за свое право на любовь к ному, когда она выслушивала упреки матери или бабушки, но более всего страдала тогда, когда он сам, единственный и любимый, обижал ее резким словом, недоверием, ревностью… Это была мучительная любовь! И тем не менее Марушка жаждала ее всем своим тоскующим сердцем.

«Конечно, все так и должно быть, — убеждала она себя. — Мы оба еще молоды, и нам нужно воспитывать друг друга для совместной жизни».

Дни начинались и кончались, проходили без сожаления и печали. Было жаль каждой впустую потерянной минуты, а жизнь проходила быстро.

В ночной тишине снова послышалось завывание, на этот раз уже более громкое. Нет, это не из леса.

Марушка вздрогнула. Неужели ей это показалось?.. Затаив дыхание, она напряженно прислушалась.

Завывание послышалось вновь.

Марушка села на постели и уставилась в темноту. Может быть, стало плохо кому-нибудь из членов семьи?.. Фонарь с перрона освещал середину комнаты. Все спали, только Марушка с бьющимся сердцем сидела на постели и слушала.

Завывание сменилось протяжными стонами, которые затем перешли в жуткий вой. Звуки доносились из кабинета начальника станции. Вдруг послышались немецкие ругательства вперемежку с ударами. Явственно слышались свист хлыста в воздухе и удары по… человеческому телу.

Марушка в ужасе заткнула уши, но мгновением раньше до нее донесся хриплый голос отца из угла комнаты:

— Свиньи… опять кого-то схватили и допрашивают.

Тяжелая скорбь давила на грудь. Порой казалось, что в сердце застрял кусок свинца. Хотелось вырвать эту тяжесть из груди, но руки были связаны. А тяжесть все увеличивалась.

Земля содрогалась под ногами. Великогерманский рейх гремел сталью своих орудий, дабы защитить Европу «от красной опасности».

— Что-то должно произойти, — говорили хуторяне, — и дай бог, чтобы мы ошибались, если это не кончится войной.

Странно начинался тот учебный год. 1 сентября германская армия перешла польскую границу.

Началась война с Польшей.

Война.

Но разве она началась только сейчас?

Через два дня в войну с Германией вступили Англия и Франция.

Так для Марушки и Юлы начался восьмой класс.

Никто не знал, что будет дальше. Как просто и ясно было все раньше! Они с Юлой любили друг друга, после получения аттестата зрелости собирались пожениться. Марушка хотела продать поле, которое ей давали в приданое, а на вырученные деньги Юла должен был выучиться на юриста. Родители уже смирились с их предстоящим браком. Только бабушка все ворчала, что этот парень принес несчастье в дом. Но тетушка Маруша ночами напролет молилась за Марушку.

Шел сентябрь 1939 года, и любовь была с привкусом пороха…

19

Молчаливо вздымалась к небу Яворжина. Там, с другой стороны, была Словакия, государство якобы свободное. Но мало было в нем свободы. Зато у людей сердца были золотые, а зоркие глаза издали и даже в темноте замечали опасность. Ноги их были проворны и выносливы. Эти люди умели держать язык за зубами и были молчаливы, словно загадочная гора Яворжина.

Десятки самоотверженных, бескорыстных рук были готовы каждую минуту спасти человека, и сотни людей уже были спасены в первые же дни, когда урезанное, изуродованное тело республики было так жестоко распято.

На новых границах между протекторатом и Словацким государством в те мартовские дни еще лежал снег, когда Ягош, учитель из Вельки, пошел охотиться на вальдшнепов. Охота на вальдшнепов во время весенних перелетов всегда привлекала охотников.

Солнце как раз заходило. В лесу стояла тишина, лишь из густых кустов доносилась меланхоличная песня зорянки. Учитель с нетерпением ждал курлыканья вальдшнепов. Но вдруг уха его коснулись звуки, не имевшие ничего общего с брачными песнями вальдшнепов.

Ягош остановился и прислушался. Звуки раздавались все ближе и ближе, уже можно было ясно расслышать немецкую речь. Охотник спрятался за деревьями и стал ждать. Через минуту рядом с ним прошли шесть человек в серо-зеленой форме пограничников.

— Это уже совсем другие следы, — сказал один из них, — здесь шел только один человек.

— Но ведь они могли разделиться и идти каждый в отдельности, — возразил другой.

Учитель забыл о вальдшнепах. Он понял, что немцы отправились совсем на другую охоту, и повернул обратно. Осторожно по своим собственным следам спустился он в долину. Сворачивая в аллею, учитель увидел двух заросших бородами мужчин. Они были без пальто, в одних костюмах.

— Далеко ли идете, господа? — обратился он к ним.

— Вышли прогуляться.

— Черт возьми, этого я бы вам не советовал. Пограничники как раз прочесывают местность, вам лучше вернуться.

Мужчины озадаченно посмотрели друг на друга.

— Не бойтесь, я вас не выдам. Я учитель из Вельки, вы можете верить мне.

Мгновение длилась тишина. Лишь дрозд напоследок перед сном напевал свою веселую песенку.

— Мы верим вам, — сказал затем тот, что был повыше. — Мы офицеры и бежим в Словакию.

— В Словакии бесчинствует гвардия Глинки. Впрочем, пойдемте отсюда быстрее, ведь немцы в любую минуту могут вернуться.

Взяв одного из них за локоть, он повел его прочь от опасного места. Второй устало потащился за ними.

— Мы идем пешком от Годонина, — признались они. — Оба страшно устали, голодны и хотим спать.

— Тогда пошли к нам в Вельку, там вы немного отдохнете, — не раздумывая предложил им гостеприимный учитель.

Ягош не считал себя знатоком людей. Он привык обращаться со всеми без коварства, искренне, как с детьми в школе. К хитрости он прибегал только на охоте, а в отношениях с людьми всегда был прямолинеен и того же ждал от них.

Мужчины послушно пошли за ним. Холод пронизывал их до костей, усталость после длинного пути и голод валили их с ног. Каждый шаг давался с большим трудом.

— Здесь мы живем, — показал учитель на большой дом посреди сада.

Перед путниками, измученными голодом и жаждой, словно мелькнул оазис.

— Позаботься о них, — попросил Ягош молодую женщину, вышедшую им навстречу. — Это офицеры, их преследует гестапо. — Он произнес это таким тоном, словно спасение чехословацких офицеров от гестапо было для него и его жены обыденным делом.

Затем он отправился в Мияву. Нельзя же этих людей послать через границу без надежных документов, ведь они могут попасть в руки гвардейцев Глинки. Кроме того, у них не было словацких денег. Но у учителя на той стороне были знакомые. Словаки добросердечны, они наверняка помогут.

Он поговорил с одним, с другим и наконец отправился на Штрбское озеро. Все получилось гораздо лучше, чем он ожидал. Ему даже не верилось. Главное, чтобы все было безопасно, ведь речь идет о жизни людей.

Словаки лишь посмеивались над его тревогами:

— Ну и осторожны же вы, чехи, вот уж правда!

Знакомый владелец кафе на Штрбском озере махнул рукой:

— Чего ты боишься? Устроим…

И устроил. На другой день учитель возвращался домой уже с подробным планом.

— Утром переведу вас через границу, — сказал он офицерам, — там вас примет Палко и позаботится о дальнейшем.

По склонам Яворжины стелился туман, а сама вершина горы была окутана тучами. Люди молча шли вдоль путей, и каждый их шаг был выверен до миллиметра. Нужно попасть точно в след, который здесь незадолго до них оставил посыльный. Они могли поплатиться жизнью за малейшую неосторожность.

Они приближались к месту, где рельсы переходили с территории протектората на территорию Словакии. Теперь нужно свернуть — прямо идти нельзя. Учитель остановился и поднятой рукой дал им знак сделать то же самое. Затем, вытащив одну ногу из глубокого снега, он оттолкнулся второй и прыгнул прямо в высокие кусты. Двое последовали за ним. Этот способ не очень удобен, но иначе нельзя.

«Когда сойдет снег, то ходить здесь будет гораздо легче», — пролетело в голове у Ягоша, и он даже не осознал, что, по сути дела, подумал о переводе других беженцев. Еще метров сто, и они будут на границе. Вдруг его натренированное ухо охотника услышало шелест. Кто-то шел по снегу. Он остановился и прислушался. Шли двое, причем совершенно свободно, никого не опасаясь и ни от кого не прячась.

Учитель прижался к стволу стоявшей рядом сосны, его спутники сделали то же. Шаги приближались. Вот появились два человека. Ягош вздрогнул и невольно крепче сжал ружье. На одном из мужчин, постарше и ниже ростом, была темная форма словацкого полицейского, на ногах — сапоги. Второй был в штатском, он шел впереди в нескольких шагах перед полицейским, склонив голову и заложив руки за спину.

«Черт возьми, ведь он же его конвоирует», — догадался Ягош.

— Послушайте! — вдруг сказал полицейский конвоируемому. — Я схожу по нужде. Подождите меня здесь. — Он махнул рукой перед собой. — Здесь уже протекторат, так что не вздумайте убегать! — Затем он повернулся и спокойно пошел прочь.

Учитель и его спутники стояли, боясь пошелохнуться, чтобы не выдать себя. Конвоируемый человек беспомощно оглядывался по сторонам.

В нескольких метрах от них промелькнула чья-то тень.

Палко…

Ягош хотел дать ему понять, чтобы он вернулся, что здесь опасно, однако Палко широко улыбнулся и без страха побежал к ним. Вначале он остановился около человека, которого только что оставил словацкий полицейский, что-то ему сказал и со смехом кивнул головой, затем ладонью хлопнул его по спине и несколько раз показал пальцем на землю у его ног, словно говоря: «Останься здесь и никуда не ходи».

Все еще продолжая улыбаться, Палко подошел к людям, прижавшимся к деревьям.

— Здесь словацкий полицай! — выдохнул Ягош.

— Был, а теперь нет, — улыбнулся Палко. — Это хороший парень, его зовут Кубица. Он всегда так делает. Если глинковцы поймают какого-нибудь беженца, он конвоирует его до самой границы протектората, а там идет «облегчиться». Теперь мы пойдем в Мияву, — весело сообщил он и с каждым поздоровался за руку. — Там районный судья посадит вас в каталажку.

Десятки, сотни добрых рук и сердец помогали людям, которым нужно было бежать за границу.

Благодаря заботливым людям вокруг учителя Ягоша вскоре сформировалась тщательно организованная сеть, имевшая связь не только со Словакией, но и с Польшей, Венгрией и Закарпатской Украиной. К учителю из Вельки приходили обычные, простые люди и предлагали совершенно бескорыстную помощь, лишь бы скорее свергнуть бесправие и насилие.

Беженцев становилось все больше. И всюду вокруг них смыкалась цепь надежных рук и сердец.

Учитель Ягош был необыкновенно закаленным человеком. Он любил говорить, что родился в лесу, под буком, когда его мать пошла искать своего мужа-лесника, чтобы послать его за повитухой. Но даже и этот закаленный человек часто буквально валился с ног от усталости.

К счастью, в лесу он был как дома. Лес был его другом. В морозы на полянах полыхали костры, разведенные рабочими лесозаготовок. Совсем как в той сказке о двенадцати месяцах, которую он читал детям в школе.

— Черт возьми, не делайте этого один, — сказал ему один из дровосеков, когда учитель подсел к их костру погреться.

Ягош лишь устало взглянул на него и вытащил бутылку сливовицы. Стоял уже апрель, но на Яворжине еще лежал снег. В тот день Ягош уже перевел через границу три группы беженцев, а дома его ждали еще два человека.

— Послушайте, мы можем вам помочь. Почему вы нам ничего не говорите? — допытывались рабочие.

Огонь весело потрескивал, сливовица приятно обжигала горло, замерзшие ноги отогревались у пылающего костра.

«Вы добрые ребята, — подумал про себя Ягош, осматривая обветренные лица дровосеков, — но здесь дело не только во мне, я не имею права рисковать связными».

А оставшихся двоих беженцев в тот же день перевела жена Ягоша. До этого она уже переводила людей несколько раз, и вскоре «генеральская линия», как начали называть всю сеть, уже не могла обойтись без ее услуг. Она стала важным и незаменимым звеном во всей длинной цепочке.

20

В двухэтажном доме учителя Ягоша все время были гости. Они ночевали, отдыхали, переодевались из городской в рабочую одежду дровосеков и однажды с пилой через плечо и топором в руках отправлялись на Яворжину, с тем чтобы в протекторат уже больше не возвращаться.

Жена Ягоша как раз собирала в саду смородину. Круглая корзинка ее наполнилась красными ягодами. Яблоки на дереве за беседкой уже созревали. Сначала они сильно опадали, потому что плоды были тяжелыми, а стебельки первых созревающих плодов — еще слабыми. Но у хорошей хозяйки ничего не пропадает: жена учителя знала рецепт отличного варенья из смородины и первой летней падалицы. Осторожно обрывала она красные ягоды с веточек, обдумывая, где брать сахар. Их запасы быстро истощались, ведь за четыре месяца у них побывало столько посетителей! Говорили, что с октября будут введены продовольственные карточки. Ну что ж, как-нибудь переживут. Главное — избавиться от оккупантов.

— Добрый день, пани, не продадите ли смородину?

Молодая женщина вздрогнула. Она была так погружена в свои мысли, что даже не заметила, как к забору подошел посторонний человек. Выглядел он прилично, одет по-городскому.

Женщина подошла к забору.

— Мне нужно поговорить с Ганой, — вполголоса произнес незнакомец.

— А сколько вам нужно смородины? — улыбнулась женщина.

— Килограмма два хватит.

— Входите, я вам взвешу.

На стенах в кабинете учителя красовались оленьи рога различных размеров.

Незнакомец изумленно осматривался.

— Вы всех оленей сами застрелили? — спросил он учителя.

— Ну конечно, — довольно улыбнулся Ягош, — и к тому же я выбираю только самые лучшие экземпляры. — Затем он начал рассказывать посетителю, как охотился. — Но ведь вы пришли ко мне по другому поводу, — прервал он свой рассказ на полуслове.

Незнакомец сел на предложенный ему стул.

— Меня к вам послал Эда Уркс из Центрального Комитета партии. Вы, конечно, его помните.

— А как же! — воскликнул учитель. — Старый друг! Ведь мы вместе в школу ходили. Он из этих краев. — Улыбнувшись какому-то далекому воспоминанию, Ягош спросил: — Что ему от меня нужно?

За последние месяцы учитель уже привык, что его разыскивают только те, кто нуждается в его помощи.

Незнакомец, упершись локтями в колени, слегка наклонился:

— Ему нужно перевезти на словацкую сторону важные материалы Центрального Комитета. Только все должно быть сделано надежно, потому что от этого зависит жизнь многих людей.

На минуту воцарилась тишина.

Жизнь многих людей… Сколько их, начиная с марта, прошло через руки учителя из Вельки! Но, несмотря на то что пока дело обходилось благополучно, учитель не мог дать полную гарантию. Он задумчиво посмотрел на посетителя и спросил:

— Сколько их?

— Много, — тихо ответил мужчина, — целые картотеки и еще масса папок… И все совершенно секретное.

— Понимаю.

Снова воцарилась тишина.

Картотеки… Секретные материалы… Совершенно секретные…

Учитель не разбирался в политической терминологии и не знал приказов партии. Но совесть требовала от него отдать все силы делу спасения жизни многих людей. Одновременно он мысленно начал тщательно перебирать в памяти людей, на которых мог положиться. Кто бы мог с большей ответственностью и надежностью перевезти эти материалы? Одно несомненно: этот человек должен иметь возможность свободно передвигаться между протекторатом и Словакией и пользоваться абсолютным доверием властей.

Во Врбовцах, нынешнем Яворнике, есть черноволосая студентка с косами, дочь железнодорожного служащего. Она ходила в пятый класс в школе в Вельке. Сам он ее не учил, но помнил. У всей их семьи были пропуска в Словакию, они ездили туда за покупками. Девушка была замкнутая и для своего возраста необыкновенно серьезная. Кроме того, она встречалась с Йожкой Петрухой из Весели. Ягош хорошо знал Йожку и то, чем юноша занимался.

Учитель поднял голову и посмотрел незнакомцу в глаза.

— Передайте Эде, пусть присылает эти материалы, — сказал он твердым голосом, — я все устрою.

До Врбовцов от Вельки было недалеко. Для человека, выросшего в лесу, это приятная прогулка. Тем более что он привык преодолевать этот путь в более сложных условиях.

По перрону вокзала в Яворнике время от времени пробегали гестаповцы или немецкие таможенники. Снизу, от дороги, доносился лай собак, а где-то вдалеке тоскливо гудел паровоз.

— Добрый день, пан учитель!

Ягош оглянулся. За его спиной стояла девушка, лицо которой было ему знакомо. Но кто она, он никак не мог вспомнить.

— Ты сестра Марушки, да? — наконец сообразил он.

В ответ раздался смех. Ягош не выдержал и засмеялся тоже.

— Да что вы, я и есть Марушка! — услышал он и изумился.

— Что? — Он внимательно приглядывался к высокой девушке, стоявшей перед ним. — А где твои косы?

Новый взрыв смеха.

«Наверное, я сказал какую-нибудь глупость, — упрекнул себя Ягош. — Это уже взрослая барышня, а я говорю с ней, как с ребенком».

— Косы я остригла, — просто ответила девушка.

У Ягоша едва не сорвалось с языка, что ему очень жаль, потому что косы у нее были замечательные, однако он вовремя сдержался. Ведь он пришел сюда говорить не о дамских прическах. Он отвел девушку в сторону.

— Марушка, не могла бы ты мне помочь? Нужно перевезти кое-что в Словакию, но только тайно, понимаешь?

У девушки от радости заблестели глаза.

— Ой, пан учитель, с большим удовольствием!

— Хорошо, тогда сделай вот что. Когда снова поедешь в Мияву, зайди к приходскому священнику и передай ему, что скоро привезешь от меня груши.

Марушка выжидательно смотрела на него.

— А затем каждое воскресенье, возвращаясь из церкви, будешь внимательно смотреть, нет ли меня рядом…

Родители радовались, что Марушка снова каждое воскресенье ходит в церковь. Со времени ее отказа они об этом уже не говорили; хотя она время от времени заходила с ними на службу, они чувствовали, что девушка заставляет себя делать это только ради них. Теперь же она ходила в церковь каждое воскресенье.

Наконец она дождалась!

У стенки стоял учитель Ягош, держа в руке свернутую газету. Точно так, как договорились тогда, на вокзале: «Народная газета» с оторванным углом.

Марушка и виду не подала, что заметила его, и спокойным шагом пошла через площадь к школьным воротам. Вскоре после нее пришел учитель. Открыв портфель, он вынул из него несколько больших желтых конвертов.

— Это очень важно, Марушка. Эти конверты ты оставишь в доме миявского священника, а через неделю расскажешь мне, как все прошло. Потом я тебе дам другие конверты.

Марушка взяла конверты и спрятала их.

Репродукторы на улицах Стражнице сообщили, что будет передано обращение президента Эмиля Гахи к народу.

— Снова какая-нибудь чушь! — ворчал старый Фара, приклеивая продовольственные карточки. — Наверное, опять уменьшат паек. Президент должен поговорить, для того чтобы народ не заметил, как у него изо рта кусок вырывают.

— «В последние дни произошли события, поставившие под серьезную угрозу дело нашей нации и статут, определенный фюрером», — послышалось из репродукторов.

Фара поднял голову от длинного листа бумаги и внимательно прислушался.

— «Чешское население позволило безответственным людям спровоцировать себя на поступки, достойные крайнего сожаления. Эти несознательные элементы вновь поддаются враждебной пропаганде и подстрекательству со стороны эмигрантов…»

В открытые двери лавки Фары заглянул сосед столяр.

— Пан Фара, слышите? Вот вам, пожалуйста! Лавочник поднялся и вышел из лавки.

— «…В результате имеются человеческие жертвы и потери иных, дорогих нам ценностей», — монотонно продолжал голос из репродуктора.

— Видите, это правда, — кивнул головой столяр. — Арестовали массу студентов, а девятерых убили. Это были представители студенческих союзов.

— Да, — сдавленным голосом добавил Фара, — вчера об этом передавали из Лондона. Говорят, Франк сказал, будто в Праге две тысячи немецких солдат. Ленты с патронами заправлены в пулеметы, достаточно только нажать на спусковой крючок.

— «Я убежден, — раздавалось из уличного репродуктора, — что вы прислушаетесь к этому обращению, что в будущем не будут организовываться никакие сборища, не будет столпотворения и прочих нарушений общественного порядка и спокойствия. Каждое такое нарушение будет безжалостно подавлено властью протектората и властью рейха, что приведет к новым жертвам, не имеющим смысла для дела чешского народа…»

— Ну-ну, поугрожай еще нам, урод! — прошипел столяр и, вздохнув, добавил: — Говорят, высшие школы закрыли на три года в наказание за то, что студенты на похоронах Оплетала кричали: «Да здравствует свобода!», а после чешского гимна запели словацкий… У меня старший сын учится в Брно на философском факультете, а младший сейчас в восьмом классе, будет заканчивать. Ну скажите, пан Фара, как молодежь сможет учиться?

Его сосед молчал. Только пальцы жилистых рук в черных сатиновых нарукавниках беспомощно сжимались в кулаки.

21

В воскресенье учитель Ягош снова ждал у церкви в Вельке. В этот раз он сразу же подошел к Марушке, как только она вышла из ворот. Девушка вопросительно посмотрела на него.

— Чрезвычайные обстоятельства, Марушка, дело очень спешное, — сказал он, едва они оказались на улице. Глаза у него были грустные и более серьезные, чем обычно. — Может быть, зайдешь к нам?

Марушка, не говоря ни слова, последовала за ним. Они перешли Величку и направились к Яворнику. Учитель жил в конце села.

Они молча долго шли рядом, а затем Марушка спросила:

— Что вы думаете о закрытии высших учебных заведений, пан учитель?

Ягош вздохнул и печально покачал головой:

— Это плохо для вас, молодых. И особенно для твоих сверстников. Ведь скоро экзамены на аттестат зрелости… — Помолчав минуту, он добавил: — Мой сын учится в пятом классе.

— Через три года высшие школы опять откроют, — успокоительно заметила Марушка.

Учитель горько улыбнулся:

— Не строй иллюзий, девочка. Это продуманный удар по нашей интеллигенции. Они хотят ее ликвидировать. Думающий человек для фашистов — самая большая опасность.

Они поднялись на застекленную веранду. Дом был просторный и тихий. Учитель отвел Марушку на второй этаж и тихонько постучал в крайнюю дверь. В замке повернулся ключ, и в приоткрытых дверях появился темноволосый молодой человек. Глаза его за стеклами очков смотрели удивленно.

— Не бойся, — успокоил его Ягош, — веду к тебе компаньонку.

Марушка села в предложенное кресло.

— Я не буду представлять вас, подобные формальности сейчас ни к чему. Да и мы тоже незнакомы, — показал учитель головой в сторону молодого человека, — Я знаю о нем лишь то, что он студент из Праги, беженец. Немцы напали на их общежитие. Ему нужно попасть в Словакию.

Студент молча кивнул.

— Поэтому я и позвал тебя к нам, Марушка, — продолжал учитель. — Этот молодой человек должен исчезнуть как можно быстрее. Уже сегодня.

— Днем? — удивленно посмотрела на него Марушка.

— А почему бы и нет? — беззаботным тоном произнес Ягош. — Что удивительного в том, если ты в воскресенье выйдешь на прогулку с красивым молодым человеком?

— Конечно, — поняла Марушка, — и отведу его в какой-нибудь дом, который находится уже за шлагбаумом. Скажем, к Черниковым или лучше к Саботовым, это будет безопаснее. Мартин может переодеть его в одежду брата, и немцы ничего не узнают.

— Ну и молодец Марушка! — восхитился учитель. — Откуда это в тебе? Или ты уже занималась подобными вещами?

— Нет, — засмеялась Марушка, — просто я знаю, что Мартин уже кое-что подобное делал.

— Так ты зайди к нему, чтобы предупредить… А после обеда будешь ждать нас на Вапенке, я приведу тебе туда кавалера, — пошутил учитель, — Посмотрите на себя как следует, чтобы узнать потом друг друга. Смотри, Марушка, не уйди с другим. И будь с ним приветлива, пусть у него за границей останутся воспоминания о том, какие милые у нас девушки.

— Но он же вернется, когда мы их выгоним, — быстро проговорила Марушка, заметив, что в глазах студента после слов учителя появилась грусть. — А мы их выгоним.

Утренние зори становились все холоднее, иней на траве держался долго, до середины дня. А однажды траву покрыл толстый слой снега. Перед вокзалом вновь появились сани из отдаленных деревень. У лошадей, накрытых попонами, из ноздрей валил пар.

В трактире у Ганчаровых все время было полно народу. Хотя в гостинице жили немецкие таможенники, в трактире все равно собирались хуторяне, чтобы поиграть в карты и поговорить за стопкой можжевеловки.

Близилось рождество, и немцы пытались завязать дружеский разговор с местными жителями.

— Спойте что-нибудь, какую-нибудь вашу, национальную, — благосклонно улыбнулся гестаповец Кюнце группе заросших мужчин.

Хуторяне так посмотрели на него, что у очкастого гестаповца мороз пробежал по коже. Но он попытался взять себя в руки.

Та наша песенка чешская… —

запел он и бодро произнес:

— Да, это очень хорошая песня, патриотическая, — и снова запел:

Та наша песенка чешская…

Мужчины посмотрели друг на друга, и все сразу грохнули:

Забросьте, людишки,

Вилки и ножики,

Все равно нечего жрать,

Все у нас забрали,

Лишь нам оставили

Гаху и протекторат…

Кюнце удовлетворенно улыбнулся и, покачиваясь из стороны в сторону, довольно сказал:

— Да, Гаху и протекторат… Тоже очень патриотическая песня, национальная.

В прокуренное помещение трактира ворвалась снаружи волна свежего морозного воздуха. На пороге стоял посыльный с фонарем в руке. Он тревожно оглядывал помещение. Увидев Кюнце, посыльный подошел к нему и что-то взволнованно сказал, показывая при этом рукой в сторону путей.

Глаза гестаповца за стеклами очков побелели.

— Что? — заорал он и замахнулся.

Хуторяне поднялись из-за столов. Но Кюнце уже выскочил из трактира и бросился бежать.

— Что случилось? — спросили у посыльного.

— Немецкий таможенник попал под поезд, — сообщил он дрожащим голосом, — тот высокий… красавец.

На путях было полно народу, около стоящего поезда мелькали мундиры гестаповцев, серо-зеленая форма таможенников и кожаные плащи протекторатских жандармов.

— Как я мог остановиться? — отмахивался машинист от орущего Кюнце. — Ведь такой туман, что в двух шагах ничего не видно!

— Позвоните доктору, быстро! — приказал Кюнце.

— Доктор ему уже не поможет, — проворчал жандармский прапорщик, но все же направился в кабинет начальника станции.

В эту минуту учитель Ягош разъяснял доктору из Вельки:

— Ничего уже нельзя было сделать, пан доктор. Он поймал нас как раз на границе. Я переводил десять человек… Мы просили его отпустить их подобру-поздорову, но он ни в какую. И сразу за пистолет…

Ягош помолчал, вытащил платок и поспешно вытер со лба пот… С той ужасной минуты он жил как в кошмарном сне. Он даже не знал, кто из них, собственно говоря, сбил немецкого таможенника. Опомнился он лишь тогда, когда услышал вдалеке свисток паровоза.

— Быстро положите его на рельсы, как раз идет поезд из Миявы.

Все это было делом нескольких мгновений.

— А теперь идите туда! Заблудиться вы не можете. Через минуту встретите Палко… Пароль: «Не знаете, кто бы нам продал трубочный табак?» Не забудьте. А ответ вам известен, — торопливо говорил он беженцам. — Мне сейчас же нужно к доктору. Все в его руках.

Теперь он стоял здесь, и доктор из Вельки слушал его, сосредоточенно глядя на него серыми глазами.

На письменном столе зазвонил телефон.

Врач поднял трубку. Минуту он держал ее у уха, несколько раз хмыкнул и наконец сказал:

— Хорошо, я сейчас же туда приеду. — Положив трубку, он обратился к учителю: — Как раз по этому поводу звонили.

Ягош уставился на него испытующим взглядом:

— Теперь все зависит от вас, пан доктор.

Врач снял белый халат, повесил его в шкаф и подал руку учителю со словами:

— Я сделаю все, что будет в моих силах. Можете на меня рассчитывать.

22

Шел 1940 год. Европа была в огне.

Предупреждения, предостережения, угрозы. И вновь предупреждения, предостережения, угрозы… Слова и слова. И так без конца.

В этой беспокойной атмосфере формировалось мировоззрение молодых людей.

До экзаменов на аттестат зрелости Марушка осталась во Вноровах. Оттуда ей было близко до Стражнице. А главное — она могла быть вместе с Юлой. Дядя Кубик взял его к себе в дом, когда власти отказали юноше в выдаче пропуска в Словакию.

Дедушка уже был плох, поэтому Марушка сама вела хозяйство в доме. Лишь тетушка Кубикова изредка заходила к ним. Иногда из Врбовцов приезжала и бабушка, однако в последнее время она здесь бывала редко.

В свободные минуты Марушка прогуливалась с Юлой вдоль речки Велички, спешащей сюда с косогоров.

— Я пошлю тебе по ней письмецо, — обещал Йожинек перед отъездом.

Вечером после захода солнца Марушка оставляла приоткрытым окно своей каморки. Она еще боролась с остатками предрассудков в своей душе, но, как только приходил Юла, от сомнений не оставалось и следа: «Ведь мы новые люди и хотим жить без предрассудков».

В саду под кустами жасмина снова расцвели одуванчики. «Помнишь, Бетка, сколько мы там баловались и какими важными казались все наши тогдашние радости и горести! Десять лет пролетели, словно облака над нашими головами, и точно так же, как облака, развеялись. Мы стали умнее, опытнее, и лишь последний шаг отделяет нас от зрелости».

Преподаватель чешского языка уже сообщил им тему экзаменационного сочинения на аттестат зрелости: «Опишите в письме своему другу какую-нибудь область вашей родины и собственными доводами, а также в плане этнографическом, фольклорном, литературном и художественном пробудите в нем интерес к этому краю».

Марушка написала Лиде, которая уже четыре месяца жила где-то в Палестине. Она писала ей о Моравской Словакии, вкладывая в описание родного края все свое молодое, горячее сердце и надеясь в глубине души, что Лида в конце концов вернется домой. Ведь это и ее родной край…

Ослепительно белые цветы терновника в ложбине уже давно опали, пожухли и одуванчики под кустами жасмина, и вместо желтых пушистых чашечек на них появился нежный белый пух. Уже прошли письменные экзамены на аттестат зрелости, и с каждым днем все ближе становился устный экзамен.

«В последний день мая все будет позади! — радовалась Марушка. — И больше уж никогда-никогда не буду так бессмысленно зубрить. Буду развивать свои знания логично и систематически, а не по экзаменационным вопросам, составленным с учетом требований протектората».

Дни летели с головокружительной быстротой, мелькая, как телеграфные столбы за окнами скорого поезда.

В предпоследний день мая Марушка в новом темном платье предстала перед экзаменационной комиссией. Сколько горьких слез пролила девушка из-за этого платья!

— Очень короткое, — строго заявил Юла, когда она появилась перед ним в этом платье. — Короткое и очень узкое. Ты выглядишь в нем фривольно и даже безнравственно! — И он мрачно отвернулся.

Марушка села за длинный стол, покрытый темно-зеленым сукном, перед членами экзаменационной комиссии. На вопросы экзаменаторов она отвечала словно во сне.

— Отлично, Кудержикова, — сказал преподаватель чешского языка, и Марушка с облегчением вздохнула.

— Отлично, — улыбнулся преподаватель латыни. А председатель экзаменационной комиссии добавил:

— Поздравляю!

Только на немецком она споткнулась. Нет, здесь пятерки не будет, жаль. И все-таки надо бы закончить с отличием ради родителей. Их нельзя огорчить. Ведь она училась, готовилась, все восемь лет была среди лучших учеников.

Оставалось еще естествознание. «Только бы получить какой-нибудь нетрудный вопрос», — думала она, напряженно следя за членами экзаменационной комиссии. Председатель взял лежавшую на столе гипсовую модель и поставил перед ней.

Человеческий мозг…

Марушка с энтузиазмом принялась рассказывать, сама удивляясь той легкости, с которой строила предложения, и их логичности. Председатель экзаменационной комиссии с интересом смотрел на нее.

— А как вы думаете, — спросил он, — зависит умственное развитие от величины и веса мозга?

— Нет, — быстро ответила Марушка, — умственное развитие зависит от общей площади коры головного мозга, то есть чем больше извилин в коре головного мозга, тем выше умственное развитие.

— Потому что если бы все зависело от величины и веса мозга… — улыбнулся ей председатель.

— …То, например, слон был бы самым умным созданием на свете, — закончила Марушка.

— Да, отлично! — сказал председатель и встал.

Это томительное ожидание в коридоре, пока совещалась экзаменационная комиссия! Марушка нетерпеливо поглядывала на двери, и минуты, отведенные на необходимую формальность, казались ей невыносимо долгими.

Наконец двери открылись.

— Поскольку Мария Кудержикова продемонстрировала знания, полностью соответствующие требованиям закона, ей присуждается аттестат зрелости с отличием… — услышала она.

Лишь после того как они вышли из здания школы, радость взыграла в ней с полной силой. Ей больше всего хотелось пойти к Юле, но он сдавал экзамен вчера и нелегально отправился в Словакию к матери, чтобы похвастаться успехами.

В тени одного из кленов, росших перед гимназией, стоял белокурый молодой человек.

Йожка Петруха!

Марушка радостно бросилась к нему. Хоть один близкий человек, с которым она могла разделить свою радость! Однако, взглянув ему в лицо, она опешила. Губы Петрухи были плотно сжаты, а покрасневшие глаза выражали беспокойство и тревогу.

Он повел Марушку по Весельской улице за городские ворота.

— Сегодня ночью нам нужно перевести одного человека в Словакию, — поспешно сказал он, когда они сели на траву.

— Надо сказать Ягошу?

— Что ты! — махнул рукой Петруха. — Ты переведешь его сама. Ведь Ягоша арестовали, кто-то предал его.

— Но его уже отпустили, — возразила Марушка, — почти месяц назад.

Йожка сморщил лоб.

— А что, если за ним следят? Ведь это их тактика: отпустить арестованного на свободу и наблюдать за ним. А потом арестуют и его, и всех тех, с кем он встречался. — Петруха огляделся и сел поближе к Марушке. — Теперь слушай внимательно! Вы поедете с этим человеком из Весели вечерним поездом. Он сядет во втором вагоне у окна, правая рука у него будет забинтована. По этой руке ты его узнаешь. Хорошенько в поезде рассмотри его, но только незаметно. Сама ты в дороге будешь любоваться вот этим. — Он кивнул на аттестат зрелости, который Марушка осторожно держала в руке. — Он выйдет за одну остановку до тебя и будет ждать на развилке дорог, пока совсем не стемнеет.

Йожка замолчал, затем провел рукой по покрасневшим глазам и прерывисто вздохнул.

— Совсем ни на что не остается времени. Короче говоря, ты все должна сделать сама. Но я верю, что если ты смогла сдать экзамен на аттестат зрелости, то это задание не будет для тебя трудным.

На землю опустилась ночь — последняя ночь мая. Ночь, тишину которой разрывал злобный лай служебных собак.

Франция находилась на грани падения.

Немецкая военная машина захватила Данию и Норвегию, овладела Голландией, Бельгией и Люксембургом. Кроваво-красные флаги со свастикой развевались во всех государствах от Северного полярного круга до Бискайского залива. Коварный фашистский хищник приготовился к прыжку.

— Wir fahren gegen England![18]

Самоуверенность нацистов росла день ото дня.

— Где сейчас развевается флаг со свастикой, там он будет развеваться всегда! — заявляли они.

Майскими ночами цвел папоротник. Где-то в глубине темного леса, потихоньку, скрытно. Марушка всматривалась в темноту. Она была уверена, что, если бы ей удалось найти цветок папоротника, исполнилось бы любое ее желание.

Стволы сосен взметнулись к темному небу. Было безветренно, ни одна ветка не шелохнется. В густых ольховых зарослях у ручья пискнула спросонья птица, и снова воцарилась тишина, нарушаемая время от времени слабым треском веточек под ногами Марушки. Сюда уже не доносился лай из псарни у шлагбаума. Девушка, спешившая на свидание с незнакомым мужчиной, слышала лишь биение собственного сердца.

Нет, она не боялась, а, скорее, волновалась. И от волнения ускорялся бег крови в жилах и стучало в висках. В нескольких метрах от нее, у самой земли, что-то забелело. Марушка затаила дыхание.

Цветок папоротника…

— Хоть сегодня и полнолуние, но в двух шагах ничего не видно, — прозвучал приглушенный мужской голос.

— Это потому, что… что облачно, — шепотом выдавила из себя Марушка дрогнувшим голосом.

Так резко прозвучал голос мужчины, что она едва не забыла ответ на пароль.

С земли поднялся мужчина и подал Марушке перевязанную руку. Вот оно что! Повязку на его руке она приняла за цветок папоротника.

— Вы храбрая девушка, — улыбнулся он ей.

Они шли молча — впереди Марушка, а за ней мужчина.

И снова тишина, время от времени нарушаемая лишь треском веток. После получаса ходьбы Марушка остановилась и повернулась к незнакомцу:

— Мы в Словакии, теперь уже идите один, — и показала ему дорогу. — Заблудиться вы не можете, держитесь все время вдоль ручья. А в Мияве, вы уж знаете…

— Знаю, — кивнул мужчина и снова повторил: — Вы храбрая девушка.

Марушка подала ему руку.

— Вы сегодня сдали экзамен на аттестат зрелости?

Марушка подтвердила.

— Желаю вам большого счастья и успехов во всех дальнейших испытаниях. — Он пожал ей руку и взволнованным голосом добавил: — Спасибо вам!

Марушка некоторое время смотрела ему вслед. Белая повязка на его руке была видна в темноте еще какое-то время и наконец исчезла.

Цветок папоротника…

Нет никаких волшебных цветов, приносящих счастье! Есть лишь суровая, безутешная действительность, есть слабые люди, ищущие ради утешения четырехлистник в траве или цветущий папоротник. Ради утешения и счастья.

Но ведь счастье нужно добыть самому, добыть в борьбе. Потому что только борьба может вернуть потерянное, только борьба вновь принесет свободу и независимость.

Но это будет нелегким и непростым делом. Нас еще ждет много испытаний, гораздо более сложных, чем сегодня.

Испытаний на зрелость.

23

«Любимый, любимый, любимый! Мне так грустно! Когда я представляю себе разделяющее нас расстояние, разлуку, то сердце сжимается от болезненного, отчаянного желания быть рядом с тобой. Расцветает первая ночь… Боже мой, как она тяжела! Любимый мой, приди, обласкай, убаюкай меня!..»

Перед ее глазами одна за другой мелькали фигуры людей, с которыми она рано утром прощалась во Врбовцах. Мать, бегающая с места на место и непрестанно затягивающая под подбородком узел платка, чтобы скрыть волнение. Отец, серьезный и молчаливый, с форменной железнодорожной фуражкой в руке. Растерянная бабушка, словно не понимающая, что эта девушка уже действительно стала взрослой и теперь будет жить одна среди чужих. Тетя Маруша, с большими глазами на исхудавшем лице, наблюдающая всю эту суету перед отъездом Марушки и в душе молившаяся за ребенка, покидающего родное гнездо. И наконец, пятнадцатилетняя Бетушка с прелестным кукольным личиком. Бетушка доехала с сестрой до самого Брно и там еще помогла ей погрузить в автобус чемоданы. В Веверска-Битишку Марушка уже поехала одна, сохраняя в сердце образ милого, чья фотография стояла на столе у ее постели.

На улице шел дождь. Была неприветливая последняя ночь июля 1940 года.

— Ну, знаете, в такое время и писать кавалеру! — пропищала бледненькая брюнетка на соседней постели.

— А почему бы и нет? — сонным голосом отозвалась другая. — Она хочет его покрепче заарканить.

Первая с отвращением повернулась на бок:

— А по мне, лучше лежать на животе и ногами бить себя по заду.

— Ты можешь себе это позволить: у тебя туберкулез, и тебя не заберут в рейх, — донеслось из противоположного угла, утопавшего в темноте.

— Девчонки, кончайте треп и спите, иначе сюда прибежит старуха и будет скандал!

Марушке, привыкшей к приятному моравско-словацкому говору, каждое слово врезалось в сердце, будто осколок. Ей так было нужно одиночество, в котором она могла бы укрыться со своими чувствами, со своими воспоминаниями о Юле! Никто третий в их мир не войдет, каждый будет нарушителем, чужаком.

Чем больше она удалялась от своего любимого, тем сильнее чувствовала себя привязанной к нему. В полдень она сошла с автобуса, поставила чемоданы на землю и осмотрела тихую площадь.

Из пекарни вышел молодой немецкий солдат:

— Eine Dame muss man entlasten?[19]

Со стыдливой улыбкой он взял ее чемоданы. В нацистской форме он выглядел беспомощно и смешно.

«Хочешь помочь женщине нести тяжесть, кавалер, а твои соплеменники между тем отправляют женщин покоренных народов в рейх на принудительные работы», — с ненавистью думала Марушка, идя по изрытой площади мимо городских весов.

— Я тоже славянин, — сказал молодой солдат, пытаясь нарушить затянувшееся напряженное молчание, когда они проходили около церкви.

Марушка только сжала губы. «Тем хуже для тебя», — подумала она, ища между низенькими домиками здание школы. Ее взгляд упал на двухэтажный дом.

«Частная языковая школа Академического общества» — гласила надпись на фасаде.

Марушка остановилась перед входом и впервые с того момента, как они пошли вместе, посмотрела на своего сопровождающего. Солдат поставил чемоданы на землю и растерянно улыбнулся.

— Да, — сконфуженно пробормотал он, и кадык на его худой шее подпрыгнул, — мы оставим о себе в мире плохую славу. — С минуту он молча переминался с ноги на ногу, а затем вдруг сказал: — Но мой отец, Венде, — лужицкий серб. Так что у нас обоих славянское происхождение, только нас германизировали гораздо раньше, чем вас.

И, не ожидая ответа девушки, он быстрым шагом направился обратно к церкви.

«Нас германизировали гораздо раньше, чем вас».

Он будто выносил приговор. Словно судьба народа была уже решена.

«Юла, Юла, как ты далеко! Столько лет мы были вместе, рядом, мы стали единым целым. Мы были одной душой. Наверное, неправильно я поступила, приехав сюда. Мне не нужно было уступать. Продайте мое поле, продайте мое приданое, и пусть на эти деньги Юла закончит учебу, чтобы мы могли пожениться. Ведь так и должно было быть. Как я допустила, что Юла, с его образованностью и способностями, пошел работать на стройку наемным рабочим! Я эгоистка, — упрекала себя Марушка, лежа на железной интернатской кровати. — Юла был прав, я росла будто в теплице, никогда не знала голода и нищеты. Сколько людей обслуживали меня с малых лет и до сего дня! Словно я принцесса, а не дочь железнодорожного служащего и малоземельного крестьянина из моравской деревни».

Таким образом, мир ограничился четырьмя стенами. Четыре стены внизу, в каждом классе, четыре стены наверху, в девичьих спальнях. Имело ли это вообще какой-нибудь смысл? Однако что можно было еще предпринять, если двери высших учебных заведений закрылись буквально у них перед носом?! А ведь человек должен многое постигнуть. А как же Юла?..

Дни бежали неторопливо, сопровождаемые стуком пишущей машинки. Марушка с трудом разгибала усталые пальцы. Склонившись над клавишами, она бесконечно выстукивала слова «милый, единственный, любимый». Как могла она сидеть в школе над книгой, если Юла был так далеко!

Прошла томительная неделя, и Марушка получила письмо, потом еще одно. Юла писал, он думает о ней, стремится к ней, любит! От радости Марушка пела.

Пришли девушки из остальных комнат и внимательно слушали прелестные мелодии родного края Марушки. Все вдруг стало иным — ясным, веселым, и дружеским!

Слетай, сокол, белая птица,

К моему любимому…

«Главное, не верь людям, — писал Марушке любимый, — я им не верю. Пусть они думают обо мне, будто я гордый, властный, эгоистичный, но зато они не станут смеяться за моей спиной и говорить, что я глупый».

Парень, парень, ласточка…

«Стремись всегда иметь больше козырей против любого, с кем ты встречаешься, чем имеет он против тебя».

Любовь, боже, любовь…

Молодые девичьи голоса звенели летними вечерами, любопытные глаза были обращены к миловидной брюнетке. «Не верь людям…» А Марушке хотелось бы обнять всех, с каждой девушкой поделиться своим счастьем. Нет, они вовсе не противные, не поверхностные девчонки, как показалось ее изболевшемуся сердцу в самый первый вечер. И среди здешних девушек были такие, с которыми можно подружиться. В соседней комнате жила тихая блондинка из Пльзеня. Звали ее Люба. Она была сдержанна, замкнута, но с ней можно было говорить о многих интересных вещах. И даже о таких проблемах, которые в течение многих лет они обсуждали вместе с Юлой.

Марушка с Любой любили ходить на прогулку в Лажанки или в другую сторону — в Худчице. Вдоль Белого ручья вела в благоухающий лес тихая тропинка. Лес встречал их свежестью. Высокий темно-зеленый папоротник бил по ногам. Марушка некоторое время смотрела в прозрачную воду, журчавшую по гальке. Где-то в подсознании ей слышался предостерегающий голос Юлы: «Главное, не верь людям, не верь людям…»

Но сердце ее переполнялось впечатлениями. Мелодичный шум воды, сопровождавший особую музыку леса, складывавшуюся из шума деревьев, жужжания насекомых, пения птиц, способствовал доверительному разговору. Сначала слова подбирались осторожно, девушки словно прощупывали друг друга.

— Нельзя просто так сидеть и ждать, чем все кончится, — сказала Марушка, шлепая по холодной воде Белого ручья, — нам нужно восстать.

Люба подставила ладонь шаловливой волне.

— Восстать? — переспросила она задумчиво. — Но как?

«Она не очень общительна, — подумала Марушка, — но такие бывают наиболее надежными, они умеют молчать».

— У тебя есть какие-либо политические убеждения, — прямо спросила она Любу, — определенное мировоззрение?

Люба много читала, размышляла. Ей было многое известно, но она не могла точно выразить, как представляет себе будущий мир. Девушка искала подходящие выражения, а Марушка помогала ей, вставляя то там, то здесь слово, заканчивая начатую фразу. И вдруг Марушка начала говорить сама, четко, не сбиваясь. Раньше она слышала эти слова от своего любимого. Все, что за годы их любви прививал ей Юла, она теперь передавала Любе. А Люба молча, сосредоточенно слушала, устремив взгляд на подругу.

— Ну что ты теперь скажешь? — закончила Марушка вопросом.

Люба на минуту задумалась. Высказать ли ей возражение или оставить его при себе? Однако Марушка смотрела на нее таким понимающим взглядом, что Люба решила сбросить с себя застенчивость. Сначала она говорила осторожно, но, поняв, что никто не станет злоупотреблять ее доверием, решительно высказала собственные взгляды.

Марушка внимательно слушала Любу, иногда согласно кивала. Она вдруг почувствовала, что у нее словно крылья выросли. Печаль и тоска по Юле постепенно начали рассеиваться. Ведь она всегда мечтала о том, чтобы помогать людям. Она полагала раньше, что будет это делать непременно рука об руку с Юлой, но он сейчас так далеко…

«Делать что-нибудь, делать что-нибудь, чтобы заглушить боль в сердце! Ведь любовь сама по себе нас не спасет, ведь и слово это в таких условиях имеет привкус горечи. Добиться, чтобы смолкли пушки, утихла ненависть и расцвела любовь! Тогда мы с Юлой сможем построить новый, лучший мир, в котором будут жить люди будущего».

Первая встреча после долгой разлуки была грустной. Марушка приехала к Юле в Вышков. Недостроенные здания, леса, кучи кирпича, разбросанный песок, наполовину размотанные барабаны с проволокой, а в отдалении — низкие жилые бараки. Там, в узкой комнате, жил Юла, а с ним еще несколько человек.

— Ты была бы разочарована, Марушка, если бы узнала, какая здесь обстановка среди рабочих, — жаловался он ей. — У них нет никакого классового сознания. Это люди, согнанные с разных концов света, среди них есть авантюристы, негодяи. За грош травят своего же коллегу-рабочего, за теплое местечко способны предать кого угодно.

Юлу переполняло разочарование. Он ожесточился, понимая, что с такими людьми нельзя строить новый мир. Ведь у них нет никаких идеалов, они живут лишь сегодняшним днем, не думая о будущем…

Марушка и Юла стояли рядом под соснами, и девушка не отрываясь смотрела на него. Она представляла себе, как проходят его суровые, беспросветные дни, будто кирпичи, откладываясь в жизни без взлета, без поэзии. Он хотел быть поэтом, а здесь шершавыми кирпичами в кровь изодрал себе руки. Она плакала, принимая близко к сердцу его горечь, его разочарования, его нищету. Какое будущее ждет их обоих? Ему так нужен аттестат зрелости!..

В Битишку она вернулась расстроенная. Только Любе доверила она свое горе.

— Если бы наши продали это поле и отдали деньги Юле, я бы не осталась здесь ни минуты. Мы поженились бы, и он продолжал бы обучение.

Люба улыбнулась. Она не могла представить себе полную энергии, стремящуюся к новым знаниям Марушку обычной домохозяйкой, которая удовлетворится четырьмя стенами кухни, где изо дня в день она будет терпеливо ждать возвращения мужа. Правда, многие девушки сейчас выходят замуж: высшие учебные заведения закрыты, многим угрожает отправка на принудительные работы в рейх, поэтому брак — это самое разумное, что может сегодня девушка сделать. А в это трудное время каждый жаждал иметь близкого человека, чтобы можно было прильнуть к нему и ничего не видеть и не слышать вокруг.

— Разве ты могла бы чувствовать себя счастливой, если бы остановилась на полпути?

Марушка серьезно посмотрела на Любу.

— С Юлой я бы не остановилась. Мы все делали бы вместе, помогали друг другу. Ты его не знаешь, не знаешь, как он может ободрить и успокоить! — страстно воскликнула она, словно стремясь защитить своего любимого перед Любой. — Он мой преданный и все понимающий друг. С ним я не боюсь ничего.

Последние слова Марушки показались Любе несколько напыщенными. Но потом первое впечатление сменилось восхищением. Любе нравилась смелость Марушки, сбросившей путы религиозных предрассудков.

Быстро пролетела половина августа. Дни стояли дождливые, в комнатах общежития было холодно и сыро. Девушки залезали в свои постели и лежа читали.

Марушка сидела у стола, перед ней стояла фотография Юлы. Девушка думала о том, что надо бы снять какую-нибудь частную квартиру, чтобы быть одной.

«Веди дневник, он станет барометром твоих мыслей и действий. Записывай все подробно, пиши о своем окружении, о людях, с которыми ты встречаешься, — призывал ее в каждом письме Юла. — Ты хорошая девушка, но я не знаю, какой ты вернешься. Больше всего я опасаюсь воздействия на тебя окружающей среды. Если ты не одолеешь ее, то люди, окружающие тебя, одержат над тобой верх. А если ты поддашься, то потеряешь меня».

Чувствовал ли Юла, как меняется Марушка, как постепенно освобождается от него? Но ведь она его все еще любит, любит его одного, любит до слез. Она не может потерять его! Надо уйти из интерната, найти себе частную квартиру. Как можно скорее, сейчас же!

Она побежала к преподавателю Кратохвилу. Он вел у них в гимназии в Стражнице философию, а жил в Битишке, в красивом домике, окруженном садом. Это он обратил ее внимание на здешнюю языковую школу и посоветовал поступить в нее учиться.

Жена преподавателя послала Марушку к своей сестре.

— Она очень хорошая, и муж у нее добряк. В саду — тишина и спокойствие, тебе у них понравится, увидишь.

У Климовых был опрятный домик на берегу Свратки. Он был маленький, словно клетушка, но какая вокруг красота! Марушка оглядела склоны холмов. Здесь ей будет хорошо, здесь она останется наедине со своей любовью.

Дома никого не было. Марушка прислонилась к забору, отделявшему маленький сад от полевой дороги. Все здесь было таким естественным, словно граница между людьми и природой вообще не существовала.

Со стороны Битишки к дому подошли мужчина и женщина, держащая за руку маленького мальчика. Вокруг них прыгала девочка. Перед домом семья остановилась. Все с интересом взглянули на красивую смуглую девушку в коричневом коротком пальто.

Это были Климовы.

— Не сдадите ли вы внаем комнату?

Немного смущаясь, они ввели ее в комнатку шириной немногим более двух, а длиной почти пять метров. Но Марушке комната понравилась, прежде всего, потому, что имела отдельный вход.

Девушка так сжилась с представлением о частной квартире, что решение Климовых значило для нее многое. Про себя она призывала на помощь Юлу: «Юлушка, помоги мне! Я должна получить эту комнату».

Мысль о любимом словно имела волшебную силу. Лицо пана Клима, выглядевшее поначалу не очень довольным, прояснилось. Он подергал себя за ухо и сказал:

— Ну что ж, если вам эта макаронина нравится, то с богом, переезжайте.

24

Под окном цвел сад, за ним проходила полевая дорога, а еще дальше блестела лента реки. С другой стороны домика сразу начинался крутой склон, заросший кустарником. А вокруг — одни горы. Было уютно, безопасно.

На стол Марушка постелила скатерть со словацкой вышивкой, постель накрыла пестрым покрывалом, а по стенам развесила разрисованные мамой сердечки. На столе стояла фотография Юлы. Его переполнила бы любовь, если бы он пришел в эту белую комнату, в которую поток времени вносил одну тоску. Но не только боль, не только печаль, что-то еще, чужое, вкрадывалось в комнату, где она хотела остаться наедине со своей любовью.

Чужое? Мороз пробежал по спине Марушки. Почему сердце ее сжимается, когда она представляет, как страдают люди? Юла говорит: «Не верь людям, остерегайся их, не будь такой доверчивой». Но как она может послушать его, любимого, когда мир полон нищеты и страданий?!

В последний день августа был арестован учитель Кратохвил. Узнав об этом, Марушка поспешила в его квартиру. Всю корреспонденцию, все документы, все, что могло бы послужить компрометирующим доказательством, нужно было сжечь.

— Может быть, не все? — со слезами посмотрела на нее жена учителя и накрыла ладонью связку писем, перетянутых розовой ленточкой.

— Нет, все, абсолютно все нужно сжечь!

Марушка не знала, за что арестовали учителя Кратохвила, не знала этого даже его собственная жена; девушка действовала под впечатлением слов, столько раз слышанных ею от Йожки Петрухи: уничтожить за собой все улики!

А жизнь продолжалась.

Каждое утро Марушка ходила вдоль реки в школу. Там, где на берегу росло несколько деревьев, она каждый раз замедляла шаги. Шуршали под ногами опавшие листья, тихо журчала в реке вода.

Пять уроков в школе, во второй половине дня еще машинопись, а затем домашние задания. И для чтения, и для прогулки нужно было найти время, потому что она не могла жить в затворничестве, ее тянуло к людям, к их радостям и печалям.

Из комнаты Марушки были видны окна расположенной на противоположном берегу реки ткацкой фабрики Рачека. Там на станках работала самая младшая сестра пани Климовой, Аничка Скршитекова, бойкая и улыбчивая девушка с веселыми глазами и ямочками на щеках. Они с Марушкой были почти одногодки, но Аничка относилась к ней с благочестивым уважением. Марушка была для нее почти тем же, что и учитель Кратохвил, муж сестры.

— Она такая красивая и умная! И совсем не гордая! — рассказывала о ней Аничка дома родителям и брату.

— Ну так приведи ее к нам, и мы с ней познакомимся, — предложила ей мать.

Через несколько дней Марушка шла в гости в дом к бабушке.

Никто не называл мать Анички иначе как бабушка. Ведь у нее было уже несколько внучат. Лишь самые младшие, Ольда и Аничка, еще не жили семейной жизнью. Но Ольда бегал в Лажанки к Власте, а Аничка… Бабушка хорошо знала, с кем на фабрике девушка делила завтраки, поэтому всегда старалась дать ей с собой на работу побольше продуктов.

Они все сидели вокруг большого стола: старый пан, с щегольскими усами, рядом с ним бабушка, добродушная и улыбчивая, потом Аничка, Марушка и Ольда. Марушка была очень счастлива, что находится среди близких людей.

Она измучилась от бесконечного ожидания. С Юлой она встречалась редко. Каждый раз Марушка с детским нетерпением ожидала встречи, но всегда случалось что-нибудь непредвиденное, что мешало им. Чья в том была вина? На этот вопрос трудно дать ответ.

Над домом у Белого ручья шумели грабы, в кухне на плите подпрыгивала крышка на черной кастрюльке, а в окно закрадывались осенние сумерки. В этих мягких сумерках словно кто-то прошел по кухне, ступая легко и неслышно. Близкая душа, близкое сердце, дом… Далекий и такой родной.

Сколько незабываемых минут пережила Марушка над дымящимся супом, над миской картофеля в мундире, над золотистым лекарственным чаем, подслащенным янтарным медом!

— От собственных пчелок, — никогда не забывал отметить дед.

— И из собственных трав, — подхватывала бабушка. — Это волшебные цветы, сорванные в ночь накануне Ивана Купалы. Они притягивают любовь, если даже она удалена на сотни верст.

Ах, бабушка, если бы это было так! Но Марушка уже давно поняла, что никаких волшебных цветов нет, что все на свете человек должен добыть сам — и любовь, и счастье. И утраченную свободу.

Марушка стремилась к людям. Юла среди рабочих не нашел понимания, но ведь там, где промышляют случайной работой люди самых разных характеров, которых нельзя объединить общей идеей, вряд ли можно добиться успеха.

Аничка работала на фабрике. Ольда, ее брат, тоже, наверное, понял бы… И второй брат, который работал в Збройовке в Брно. А они наверняка знают и других. Нужно только добиться их доверия, убедить их, что у нее честные намерения, что она не предаст.

Из дома бабушки домой ее провожала Аничка, иногда Ольда, а однажды к ним присоединился и старший брат Ольды. Он рассказал о Брно, о работе на заводе, о том, как рабочие саботируют. По пути они свернули на лесную тропинку и уселись на траву. Было почти темно, от земли шел пряный аромат, а в просвете между темными кронами деревьев на небосводе мерцала единственная звезда. Звезда надежды…

Брат Ольды зажег большой плоский фонарь с голубым стеклом.

— Я вам кое-что принес. — Он вытащил из нагрудного кармана листок бумаги.

Марушка склонилась и в голубом конусе света прочла:

— «Чешская молодежь! Друзья и подруги! В ваши руки попало заявление, с которым к вам обращается революционная организация молодого чешского поколения. Мы призываем вас к революционной активности и усилению сопротивления и борьбы против необузданных бесчинств нацистских оккупантов, против рабской эксплуатации, которой оккупанты и чешские капиталисты подвергают нас, весь трудовой народ…»

Это было заявление Коммунистического союза молодого поколения.

«Не верь людям…» «Нет, Юла, я не могу не верить — не сердись на меня за это, — никто еще меня не подвел, никто мне не навредил. Только ты, любимый, ранишь меня суровым словом, равнодушием, недоверием».

«Без моего участия ты станешь совсем другой, — написал он ей недавно, — а благодаря мне ты окрепнешь!» «Я хочу оставаться твоей, я все время твоя, но сегодня я уже не могу быть Марушкой, которую только воспитывают. Сегодня я Марушка, которая сама будет воспитывать, потому что те семена справедливости и красоты, которые ты посеял в моей душе, уже давно взошли и теперь дают плоды. Я богата, настолько богата, что должна давать все, что знаю, всем, кто жаждет и голодает, кто стремится к знаниям».

Благоухающими и тихими были леса вокруг Веверска-Битишки. Они со всех сторон обнимали город, и во все стороны по ним разбегались тропинки в близлежащие села: Лажанки, Книнице, Чебин, Куржим, Драсов, Островачице, Мартов, Бранишов, Мальгосговице, Гвоздец…

Сколько людей-единомышленников, сколько сердец, горящих нетерпением, сколько рук, готовых разбить все старое и открыть простор для нового и лучшего! И как же она была слепа, что всего этого не видела! Она ходила вокруг них, погруженная в свои личные переживания, отупевшая от своих собственных мелочных болей.

— Марушка, куда ты все время ходишь? — спрашивала Люба.

Она привыкла в интернате, что все свободное время Марушки принадлежало ей. Теперь и Люба переехала в Худчице, и без подруги ей было грустно. Она догадывалась, что Марушка выполняет какую-то важную работу, и хотела бы сопровождать ее в дороге, но та никогда не брала Любу с собой. Почему?

Марушка будто бы читала ее мысли.

— Не думай, что я тебе не верю. Но прежде чем человек займется чем-нибудь подобным, у него должна быть полная ясность.

Она сказала: «Чем-нибудь подобным». Она была уверена, что Люба отлично поняла, что она имеет в виду.

Они как раз проходили около худчицкой мельницы. В воздухе кружилось множество разноцветных листьев. Стоял теплый осенний день, какие иногда бывают в середине октября. Небосвод оставался еще голубым, но солнце уже не было таким щедрым, как летом.

— Ну что-нибудь менее важное, чтобы ты убедилась… чтобы я могла доказать тебе, — несмело произнесла Люба. Она никогда не была многословной.

«Как наша бабушка, — подумала Марушка. — Идеальный характер для борца».

— В этой работе все одинаково важно, — возразила она, а увидев разочарованное лицо Любы, успокоительно обняла подругу за плечи, — но кое-что для тебя у меня все-таки есть. И к тому же это нам очень поможет на экзаменах. Упражнения, понимаешь? — Вытянув перед собой руки, Марушка задвигала пальцами так, словно стучала на пишущей машинке.

Люба насторожилась.

— Нужно только быть очень осторожной. Если кто-нибудь заметит…

Но Марушка с Любой были осторожны и изобретательны. Во второй половине дня, когда кончались уроки, они еще некоторое время оставались в школе и на пишущей машинке перепечатывали на восковку статьи из нелегальной газеты «Руде право». Интернат с октября был ликвидирован, и поэтому после уроков в школе не оставалось ни одной живой души. А если кто-нибудь и приходил, то у них всегда было время спрятать запрещенные материалы и благопристойно печатать какой-нибудь безвредный текст. Старание девушек никому не могло показаться подозрительным, потому что в конце ноября их ждал экзамен по машинописи.

И девушки старались. Если им не удавалось получить пишущую машинку, то они переписывали статьи печатными буквами. А вечером, когда на землю опускалась темнота, разносили сделанные листовки по окрестным селам.

— Был бы у нас ротатор, — мечтала Марушка, — вот бы мы напечатали листовок!

Ей не потребовалось много времени на реализацию этой идеи.

В доме у Белого ручья они начали создавать небольшую типографию. Отец Ольды был квалифицированным столяром, поэтому недостатка в инструментах у них не было. А нужное полено всегда можно было найти.

— Что это еще за игрушки? — ворчал отец, когда Ольда с Марушкой наклеивали резиновые буквы на деревянные дощечки. — Не можете заняться чем-нибудь поумнее? Вы как маленькие…

Бог знает, что у них на уме! Но тайком он кое-что разузнал. Недавно он обнаружил, что потерял ключ от квартиры хозяев на втором этаже. Хотя доктор с семьей жили в доме только летом, он, как порядочный консьерж, не мог допустить, чтобы у него пропадали ключи от квартир в доме! Он был уверен, что эта пара наверху что-то мастерила. У хозяев там четырехламповый приемник… Черт возьми! Неужели эта девчонка ходит туда с его сыном слушать Кромержиж?

Осторожно ступая, старик поднялся на второй этаж и неслышно открыл дверь в комнату. Перед приемником сидела Марушка с блокнотом на коленях. Рядом с ней пристроился Ольда. В приемнике что-то затрещало, послышались знакомые позывные и потом слова:

— «Говорит Москва…»

Старик все понял. Так вот оно что! Марушка записывала передачи, а потом вместе с Ольдой размножала текст. Вот, значит, какие у них игрушки! Чертенята!

Он насупился и закусил свои щегольские усы, но когда из радиоприемника послышался спокойный мужской голос, он сразу же забыл, что хотел отругать ребят. С того дня он стал ходить на «докторский» второй этаж слушать вместе с ними передачи.

25

Время крошилось в руках, как засохший хлеб. Марушка мечтала о теплом слове, о ласке. Она знала, что любит Юлу, и в то же время понимала, что общность у них возникает в основном только в интимные моменты, которых было очень мало. А в остальном была обыденная жизнь, полная боли и непонимания. Марушка уже не могла быть терпеливой, послушной и покорной. Да и была ли она вообще когда-нибудь такой?

Было время, когда она хотела, чтобы ею руководили, когда она благоговейно слушала каждое слово любимого. Было время, когда и он ее уважал и обращался к ней с нежностью, когда он интересовался каждой ее мыслью. Но затем пришла пора, когда Юла стал только приказывать и запрещать. Она была его безраздельной собственностью, он обращался с ней как хотел.

Ах как ранили сердце все резкие слова, упреки и обиды, накопившиеся в нем за эти годы! Оно уже не могло удовлетвориться подаянием, ему было мало мгновения страсти, которая насыщала изголодавшиеся чувства. Марушка жаждала целебной неги. Но сердце Юлы оставалось глухим.

После мимолетных мгновений опьянения любовью оставались лишь горечь и разочарование. В изболевшееся сердце, как острые осколки, врезались слова: «Сейчас у меня нет времени, мне нужно в парикмахерскую». А она так ждала ласки!..

Марушка вдруг поняла, какую преграду между двумя возлюбленными могут возвести условия. Ей стало ясно, что они никогда не будут счастливы. Но Юла занимал такое место в ее жизни, что его ничто не могло заменить. Словно огромная бездонная пропасть разверзлась перед ней, когда она представила себе жизнь без него. Все вокруг потемнело. Еще несколько капель… и чаша переполнится.

Его убивает суровая работа, нищета, порабощение? Но почему же он не восстанет, почему рука об руку с ней не борется против угнетения и бесправия? Ведь он сам учил ее этому, прививал ей высокие нравственные идеалы, помог ей стать коммунисткой!

— Еще не пришло время, — говорил Юла, — голыми руками нельзя бороться с вооруженным до зубов извергом. И морально люди еще не готовы к такой борьбе. А если они поднимутся на нее неподготовленными, то это вызовет никому не нужные жертвы. Это будет не борьба, а авантюра, жертвами которой станут многие люди.

Ждать и снова ждать, все время ждать… Нет, это невозможно, от этого тупеешь! Надо действовать, и действовать сейчас же! С каждым днем враг высасывал из порабощенного народа жизненную силу, с каждым днем народ все больше изнемогал, истекая кровью.

Марушка не могла отступить, не могла подчиниться интересам Юлы. Сегодня — нет! Она хотела иметь друга, а не хозяина и не командира. В свете новых отношений и ее любовь к Юле представала перед ней совершенно иной.

Погасли свечки на рождественской елке, догорели бенгальские огни, и в воздухе после них остался лишь едкий чад. В трезвом свете будней вчерашняя прелесть выглядела по-детски наивно. Подарки были розданы, уже нечего было положить под елку, нечем удивить.

Но Марушка хотела дарить, хотела удивлять тех, кто ждал подарков.

Над Белым ручьем за домом бабушки вздымался крутой склон, поросший стройными грабами. Словно серны, карабкались Марушка с Ольдой наверх, к большому плоскому камню, месту их собраний. Там им было лучше всего, там они чувствовали себя в безопасности.

Их мысли соединялись, слова переплетались, словно ветви граба. Год назад они еще не были знакомы, а сейчас вот вдруг осознали, что стали близки друг другу, настолько близки, что даже боялись поверить в это.

Под ними лежала спокойная долина, тишина которой нарушалась лишь едва слышным журчанием Белого ручья. Тихой и благополучной казалась поздняя осень, будто и нет никакой войны.

Марушка улыбнулась нежно и тепло, и отблеск ее улыбки словно позолотил стройные стволы деревьев. Ее коснулось мимолетное воспоминание, такое хрупкое, что его даже нельзя было облечь в слова. Может быть, выразить песней? И песня девушки понеслась в долину, укачивая паутину бабьего лета.

Чуть поодаль лежал огромный камень. Наверное, этот валун находился здесь с ледникового периода. Он имел необычную форму. Нижняя часть этого монолита была скрыта глубоко под землей, в то время как верхнюю дождь и ветер подточили так, что получился навес, а под ним небольшая пещерка.

Ольда с Марушкой вырыли под навесом яму и таким образом сделали нечто вроде бункера. Здесь их никто не мог найти, а они видели все. Глубоко под ними лежала долина с узкой лентой Белого ручья, а на противоположной стороне вздымались вершины Острая и Гранечник.

— Подождите, подождите, когда-нибудь вы за это поплатитесь, — сказал им отец, вновь обнаружив на пасеке пакет с листовками.

Ольда не любил таких замечаний. Его молодость восставала против любой перестраховки. Какое еще там «подождите, подождите»! Разве немцы полезут на пасеку? Однако пусть отец не беспокоится. Если уж они построили бункер, то перевезут туда все снаряжение, листовки и множительную машину. Ведь в бункере тоже можно печатать листовки. Это будет не так удобно, как дома, но…

Ночи в это время уже были длинными. Слава богу, ведь столько нужно было успеть сделать! Не успевали они разнести все листовки, как наступал рассвет. А у Марушки приближались экзамены, и она не могла целыми ночами бегать по улицам. Климовы не знали, когда она уходила и возвращалась. Ей нужно было много заниматься. А без сна молодая девушка не могла долго выдержать.

Около двенадцати часов ночи она возвращалась по дороге из Лажанок. Справа от нее был лес, слева — луга. Но она не боялась. Она уже давно подружилась с ночной темнотой. Кто мог бы напугать ее в этой близкой ей темноте, ласкающей усталое лицо!

Дорога резко спускалась к Битишке, через минуту уже должны были начаться первые дома. Вдруг в ночной тишине она услышала шум. Марушка вздрогнула, чутко прислушалась. Нет, это не машина. Мотоцикл…

Не оборачиваться, а спокойно идти дальше! Колеса легко скользили по пыльной дороге. Марушка слышала их шелест уже почти рядом с собой. Но мотор молчал.

Молодой человек, ведший мотоцикл, наклонился и снизу посмотрел ей в лицо. Марушке показалось, что она окаменела. Наверное, такие чувства обуревали жену Лота, когда она превращалась в соляной столб. Нужно сохранять спокойствие и рассудительность.

Этот молодой человек был чиновником с местной почты. Небольшого роста, пухленький, улыбчивый, он всегда был виден в окошке склонившимся над бумагами и печатями. Чего нужно ему так поздно ночью? А как он ее рассматривал! Конечно, он ее узнал — ведь она довольно часто ходила на почту.

Почта в Битишке находилась за Рабочим домом. В коридоре было сумрачно и сыро. Так рано утром сюда не заглядывал ни один солнечный луч, особенно осенью.

Марушка затаила дыхание. Коричневая дверь на первом этаже слегка заскрипела, когда она вошла через нее в знакомое помещение. Такая обычная, совершенно обычная почта небольшого города, с двумя окошками. Она подошла к одному из них. Через окно, выходившее на улицу, был виден железный насос под развесистым каштаном. Сорванный утренним ветром, на землю падал пожелтевший скрученный лист.

— Пожалуйста, марку за одну крону…

«Только спокойно, ведь я здесь не впервые, а этого пана я вижу здесь уже несколько месяцев». Под бумажной протекторатной кроной был клочок бумаги. Молодой чиновник незаметно сунул его в карман, а в окошко подал Марушке марку за одну крону. Затем, бросив взгляд на коллегу у соседнего окошка, он вышел в смежную комнату.

По дворику размеренно вышагивали три жирных гуся. Сделав несколько шагов, они остановились, почистили клювами перья, вытянули шеи и загоготали. Постояв минуту на одной ноге, словно раздумывая, идти ли дальше, они наконец все-таки пошли. С достоинством прошагав мимо деревянного сарая, они свернули к калитке, которая вела в сад.

«Выйдите, пожалуйста, в коридор», — прочел молодой человек на клочке бумаги, который ему минуту назад подсунула эта симпатичная студентка языковой школы.

— Мне нужно с вами поговорить, — прошептала Марушка, когда он через несколько минут вышел к ней. — У вас есть время сегодня вечером?

Чиновник с любопытством смотрел на черноволосую девушку, стоявшую перед ним. Она не была похожа на тех, которые охотятся за мужчинами.

— Если вы этого хотите, — ответил он тоже шепотом, — в девять вечера перед домом Торгового клуба. Знаете, где это?

— Знаю, — улыбнулась девушка, — недалеко от Битишки, там еще есть деревянный мостик.

Поток воды падал на замшелые камни и крутился среди них в дикой карусели. Кусты переплелись в густую стену, от которой доносился запах увядания. Гниющие листья, набухшие каштаны, потрескавшиеся желуди… Если бы было лето, наверняка здесь пели бы соловьи. Но стоял ноябрь, и осенний ветер немилосердно срывал с ветвей последние сухие листья.

Оба пришли вовремя, с точностью до минуты. Они были нетерпеливы, как возлюбленные, но в их словах не звучала любовная нота.

— Я узнала вас вчера ночью, — прошептала девушка, — вы меня, конечно, тоже, я заметила, как вы меня осматривали.

Молодой человек выжидательно молчал. Марушка нетерпеливо провела рукой по густым черным волосам.

— Вы были в Лажанках, как и я, — продолжала она приглушенным голосом. — Чем вы там занимались, это, разумеется, ваше дело. Но у меня есть подозрение, что мы с вами были там с одной целью.

Потемневшее небо было покрыто тучами. Темнота вокруг сгущалась, а двое все еще стояли друг против друга. В гармоничное журчанье воды и благодарную тишину одиночества вкрадывался фальшивый звук. Прислушайся внимательнее, может быть, уловишь предостерегающий сигнал.

— Я знаю, что вы хороший чех, я навела о вас справки, — поспешно продолжала Марушка, — и знаю, что мне не надо вас бояться… — Она растерянно переминалась с ноги на ногу. Под подошвой зашуршала галька. — Мы еще молоды и неопытны, но хотим бороться с нацистами. Мы сейчас создаем организацию. — Она минуту помолчала, словно взвешивая свои слова. — Ведь вы делаете то же самое, — решительно выложила затем она. — Не говорите, что нет, я это знаю, ведь уже была проведена большая работа.

— Что вы знаете? — спросил наконец мужчина.

Марушка осторожно оглянулась. Здесь наверняка никого нет, только они вдвоем, вода, камни и еще этот беспросветный небосвод среди голых ветвей.

— Что вы — Боб. И еще об этих деньгах из «Сокола». Не бойтесь, — быстро заверила она его, когда человек заметно вздрогнул, — я не предатель, вы можете мне верить.

«Можете мне верить»… Где, черт возьми, эта девчонка пронюхала? Ведь об этом знали всего-навсего три человека».

«Послушай, Арношт, ведь не отдадим же мы эти деньги немцам», — сказал он кассиру, когда возникла угроза роспуска «Сокола». На счету этой физкультурной организации было почти тридцать тысяч. Они пригодятся, ведь даром ничего не дается: ни бумага, ни восковки, ни патроны, ни оружие. Они объединились, и Арношт, который был одновременно кассиром в сберкассе, в тот же день выписал вклад «Сокола» из книг сберкассы, а деньги отдал Бобу. Тот положил всю сумму в Татрабанк в Брно на пароль «Круги».

Мужчина стремился взглядом проникнуть сквозь густую тьму. Нет, эта студентка действительно не похожа на предательницу или провокатора! Но как она доверчива и неосторожна, опасно неосторожна!

— Послушайте, барышня, — сказал он спокойно, — я не знаю, за кого вы меня принимаете. Скорее всего, вы меня с кем-то спутали. То, что вчера ночью я ехал из Лажанок, еще совсем ничего не значит. Может быть, у меня там есть девчонка? Что вы удивляетесь? — раздраженно спросил он, хотя Марушка не произнесла ни слона. — Как будто у меня не может быть девчонки, хотя я и женат.

К успокоительному журчанию воды вдруг присоединился безудержный девичий смех. Он звенел над замшелыми валунами, взбирался по стволам деревьев и танцевал по голым ветвям.

Мужчина запнулся:

— Но позвольте, барышня…

Однако Марушка продолжала смеяться, беззаботно и так заразительно, что даже ее собеседник не смог удержаться от смеха.

— Вы забавный! — Марушка пыталась подавить приступ веселья. — Не сердитесь, пожалуйста, но именно теперь вы мне кажетесь ужасно забавным!

26

Я знаю хрустальный колодец,

Где самый глубокий был лес…

Так они когда-то учили в школе.

Марушка любила людей, которых видела насквозь, как чистую воду в лесном колодце. Было время, когда и душу Юлы она видела до дна, когда и она ему нараспашку открывала свою душу, делилась с ним каждой своей мыслью. Ее ли вина, что тонкие нити между ними оборвались?! Почему теперь она уже не могла делиться с ним своими мыслями? Почему именно их она от него скрывала? Ведь это чрезвычайно серьезное дело — вступить в нелегальную молодежную организацию.

Слова в его письмах, которые раньше опьяняли ее до головокружения, потрясали и опутывали ее душу, сегодня пролетали как осенняя изморось, которая время от времени колко барабанит в окно, но потом безнадежно стекает по стеклу грязными струйками.

Время все переоценивало. Марушка выросла, ее сердце созрело. Подошла пора жатвы, но тому, кто прививал и пестовал молодые побеги, не суждено уже было вкусить плоды.

Словно в дурном сне, где-то в глубине души догорало воспоминание о всех противоречиях, слезах, горечи и разочарованиях первой горькой любви. Преследуемая упреками родителей, Юлы и угрызениями совести, она металась, словно молодое деревце в буране. Сколько раз вновь и вновь она протягивала поломанные ветви к солнцу, не надеясь, что они опять оживут! А когда они все-таки оживали и на них распускались цветы, то их сжигал мороз недоверия, отчужденности и непонимания. Но теперь она была свободна. Она познала желанный и правдивый мир, такой, о котором всегда мечтала. И везде в этом мире было столько любви и дружбы!

В мыслях она все время возвращалась в Брно, видела стройного черноволосого Милоша Красного, чувствовала его крепкое рукопожатие, слышала его голос: «Мы верим тебе!»

То, что еще несколько месяцев назад казалось недостижимым, сейчас стало действительностью.

— Я так рада, что меня приняли в партию! — поделилась она с подругой.

Люба уже знала, что Марушка работает в подпольной молодежной организации, что она помогает создавать новые ячейки, что ездит в другие города, но не предполагала, что она входит в ядро местного движения Сопротивления. И Любе тоже хотелось работать, работать систематически и организованно. Марушка обещала привлечь ее к работе по-настоящему, но все почему-то оттягивала. Люба помогала Марушке как могла, но ей хотелось получать и серьезные задания. Она догадывалась, что Марушка выполняет директивы какого-то третьего, скорее всего того самого Польды, о котором она при ней несколько раз вскользь упоминала. Польда… Только Марушка знала, кого называют так, но ни за что на свете никто не узнает этого от нее, пусть даже ее четвертуют. Она была уверена в своей стойкости, поэтому ее тогда так рассмешил Боб, который хотел преподать ей урок, когда они стояли на деревянном мостике перед Торговым клубом.

Теперь уже и он ей доверял и оказывал значительную помощь. Но чего ей стоило убедить его! Для этого из Праги пришлось приехать самому Бобину, но даже и тогда недоверчивый Боб долго возражал.

С Бобином она встретилась около дуба у дороги на Лажанки. Стояла темная, беззвездная ночь. Они вместе входили через железную калитку в сад. С клумбы на них пахнуло густым ароматом ночных фиалок. В нескольких метрах от них белел дачный дом, который снимал Боб. Они сели в беседке в саду и ждали.

— Что ты опять наделала, Марушка? — бранил ее Боб, когда они остались одни. — Привести его сюда, ко мне домой! Ты когда-нибудь жестоко поплатишься за свою доверчивость! Ты знаешь хотя бы, кто он такой?

Марушка лишь серьезно кивала, но про себя посмеивалась. «Я-то знаю, но вот если бы ты знал, что Бобин — это не кто иной, как Милош Красный из Центрального Комитета партии, ты бы меня так не отчитывал!»

Боб был до смешного осторожен. Ну да ладно, главное, что теперь он давал им не только бумагу, но и оружие, патроны и деньги. Лишь о присоединении их группы к его партизанскому отряду он пока не хотел и слышать. А Марушка горела нетерпением, мечтая о крупных делах. То, чем она занималась сейчас, казалось ей таким незначительным!

— В нашей группе только надежные люди. Мы молоды и неопытны, это правда, но если вы возьмете нас к себе, то от этого польза будет и вам и нам. А главное — нашему общему делу.

Боб покачал головой. Нет, пока это невозможно. Еще не пришло время для открытой борьбы. А потом…

— Не сердись, Марушка, но к девушкам с оружием в руках у меня нет доверия. Я вообще не могу себе представить, как ты, например, бросаешь гранату.

— Я научусь! — воскликнула Марушка. — Офицеры из вашего отряда тоже не родились с винтовкой в руках. И не сразу им было тридцать или сорок. — Ее глаза возбужденно горели. — Впрочем, возраст — это вовсе не заслуга!

— Но и молодость — тоже! — обиженно отрезал Боб.

«Бюрократ, — думала Марушка, идя домой. — Мещанин! На сто лет отстал от обезьян. Как будто сейчас дело в том, мужчина ты или женщина!»

Между тем Климовы уже несколько раз серьезно говорили с Марушкой. Они, конечно, заметили, что девушка часто не бывает дома по ночам. При этом они отнюдь не подозревали ее в легкомыслии: такая серьезная, трудолюбивая девушка наверняка не имела подобных наклонностей, хотя люди о ней болтали бог весть что.

— Не такая уж она хорошая! Таскается даже с женатыми, — стали говорить о ней с того времени, когда Боб однажды отвез ее на мотоцикле в Лажанки. — А эти местные мужики прямо с ума сходят по девчонкам из языковой школы.

Но и это входило в ее планы. Пусть о ней думают, что она легкомысленная.

«Марушка хороша собой, все парни на нее засматриваются, — думала пани Климова. — И Ольде она нравится. Но она все больше затягивает его в какую-то тайну, опасную игру. Только бы все это не кончилось так, как с Кратохвилом!»

— Марушка, оставьте это, ведь речь идет о жизни и о смерти. Не женское это дело, — говорила она ей.

Но Марушка лишь качала головой и отвечала:

— Женщина может сделать больше мужчины!

Сам пан Клима смиренно махнул рукой. Все впустую, не хочет эта девушка ничего слушать.

А Марушка повернулась и, словно ветер, понеслась на позаимствованном велосипеде к дому у Белого ручья. Экзамены по педагогике и машинописи она уже сдала, и теперь у нее было немного больше времени.

Бабушка как раз собиралась за водой.

— Подождите, бабушка, я принесу воды! — Марушка взяла у нее ведра из рук.

— Не стоит, Марушка, ты такая красивая, еще испачкаешь себе платье, — протестовала бабушка.

Через некоторое время вернулся с работы Ольда.

— Мне нужны красные карточки, — торопливо сообщила ему Марушка, — для работающих на принудительных работах.

Ольда знал, что Марушка еще с несколькими ребятами из Мальгостовиц помогает продуктами семьям арестованных. Если бы как-нибудь договориться с шефом, то кое-что можно было достать. У мясника ведь всегда найдется лишний кусочек.

— Только это нужно сделать быстро, — попросила Марушка, — кто быстро дает, тот дает вдвойне.

В прачечной, расположенной в подвале дома, был большой выдолбленный камень в форме миски. Марушка называла его каменным тазом. Здесь была их лаборатория. Однажды Ольда придумал, как сделать взрывчатку. Все было очень просто: брали серу, селитру и древесный уголь и все это перемешивали. Древесный уголь они уже приготовили. Отец им даже посоветовал, как лучше разложить костер. Если бы он, бедняжка, знал, для чего им это было нужно!

Деревянной лопаткой они смешивали в каменном тазу раздробленное сырье. Целый месяц они собирали и прятали пустые консервные банки и проволоку. Затем Ольда взял у отца запальный шнур, который тот применял для корчевания пней.

Соседняя вилла пустовала — владельцы приезжали туда только на лето. В целой округе никого не было, поэтому можно было без опасений испытать взрывчатку. Никто не узнает, где произошел взрыв.

С изготовленной собственными руками бомбой они отправились в лес. Ольда закопал банку со взрывчаткой в землю. Черный запальный шнур извивался между деревьями, будто змея. Ольда поджег его, и они оба побежали в близлежащий овражек. Огонь шипел, заглатывая шнур сантиметр за сантиметром и неудержимо приближаясь к месту, где была закопана консервная банка. Вот-вот должен был раздаться взрыв…

Но в лесу было тихо, лишь далекий крик птицы нарушал его молчание.

Марушка посмотрела на Ольду.

«Мы допустили какую-то ошибку», — хотела сказать она, но вдруг над зарядом со шлепком подпрыгнула глина, ровно столько, сколько выбрасывает крот, выбираясь из земли на свет.

Ольда озабоченно покачал головой:

— Это слабо, так мы ничего не взорвем. — И он пошел к кучке глины.

— Подожди, — задержала его Марушка, — а что, если взрыв еще только будет? А может, заряд отсырел в земле?

Ольда лишь махнул рукой.

— Какое там отсырел! За одну минуту? Ведь мы же обмотали банку проволокой, оттуда торчит лишь запальный шнур.

Они подождали еще минуту, и потом Ольда пошел уничтожить их бомбу. Она, к сожалению, оказалась слабой. А Марушке так хотелось показать Бобу, что и девушка умеет обращаться со взрывчаткой. Тогда он не стал бы отмахиваться от нее, утверждая, что такие опасные игрушки нельзя давать в руки женщинам.

Выпал снег, и теперь Марушка могла ходить в школу через замерзшую реку. Каждое утро после нее в снегу оставались глубокие следы.

Близилось рождество. Марушка собиралась на праздники во Врбовцы, а Люба — в Пльзень.

— На почитай кое-что во время рождественских каникул, — сунула Марушка ей в руки толстую книгу, — а после праздников я, может быть, привлеку и тебя.

Люба с любопытством посмотрела на обложку книги.

— «Основы марксизма-ленинизма», — прочитала она вслух.

— Это тебе для теоретической подготовки, — улыбнулась Марушка, — Когда человек знает, почему и для чего он что-либо делает, то и на практике, все выглядит по-иному.

Таким было это поколение. Верующим и ищущим. Впереди их ждали новые мечты и беспощадная борьба. Будучи однажды обманутым, оно не побоялось вновь поднять знамя надежды и выйти в первые ряды борцов. Без фанфар, пусть неуклюже и спотыкаясь, но с убеждением, что оно идет на борьбу за справедливое дело.

Рождественские праздники Марушка провела в разъездах. Годонин, Угерске-Градиште, Злин, Пршеров… Всюду у нее были дела, везде надо было передать важные распоряжения или пакет с листовками. Она имела студенческий проездной билет, поэтому его нужно было как можно больше использовать, пока она еще училась. И домой девушка привезла листовки. Бетушка с отцом уже знали, что с ними делать.

Учителя Ягоша из Вельки ей увидеть не удалось. С сентября он снова находился в тюрьме. Его арестовали, когда он на велосипеде ехал в школу. Жаль, теперь они вместе могли бы хорошо поработать! Сегодня Марушка была уже гораздо опытнее, чем год назад; у нее появились связи, она узнала много хороших, патриотически настроенных людей.

— Продайте мое поле, — уговаривала она родителей, — продайте его, мне оно не нужно. Сегодня на карту поставлены большие ценности.

Об учебе Юлы, о браке с ним она не сказала ни слова. Бабушка молчала. «Девочка набралась ума», — радовалась она про себя. Но мать следила за дочерью озабоченными глазами. Она-то знала свою Марушку, хорошо знала, какой неуступчивой и суровой могла быть дочь к себе и другим. Марушка все делала тщательно и добросовестно, и она всегда была такой. Раньше она боролась за Юлу с ней, бабушкой, отцом. Теперь Марушка включилась в опасную и беспощадную борьбу, и она не будет оглядываться ни направо, ни налево.

Тяжелым на этот раз было прощание с дочерью, плохое предчувствие сжимало сердце матери. Она хотела уговорить свое неразумное дитя, пока еще было время. Завтра, послезавтра уже могло быть поздно.

— Ты погибнешь, — предостерегала она Марушку перед самым отъездом.

— Ну и пусть!

В этом была вся Марушка. Компромисса для нее не существовало, она никогда не выбирала золотую середину.

Снизу от дороги в морозном воздухе доносился бешеный лай. Из гостиницы Ганчара слышались немецкие песни. Поезд уже давно скрылся из глаз, а мать все еще стояла на перроне, сжав кулаки и устремив отсутствующий взгляд вдаль. Она словно окаменела. Только губы ее едва заметно шевелились:

— Это убьет тебя…

27

Живи одним днем,

Свой тихий угол получи

И ни о чем не тужи… —

лениво лились звуки с граммофонной пластинки в полупустом кафе. Да-да, свой тихий угол получи, но где? В неуютной частной квартире, которая не отапливается и в которой, кстати, даже хозяева не живут? За широким окном кафе шел снег с дождем. По стеклу сбегали капли воды, похожие на потоки слез. Юла сидел у круглого мраморного столика за чашкой горячего кофе и думал, что будет есть завтра. Уже субботний вечер, в канцеляриях, естественно, никто не работает. Где бы обогреться? Он напрягал память, вспоминая многие страницы прочитанных книг. Бродяги и беспризорники ночевали на вокзалах. И в приемной у врача бедняк мог погреться, но, как только подходила его очередь, он должен был уходить.

Поденную работу в Вышкове он бросил, а здесь, в Простеёве, работать чиновником тоже было несладко. Находиться рядом с мамой и постоянно ощущать ее внимание — это приятное чувство, которое может сделать светлым даже самый пасмурный день, но Юла мог попасть к матери только по пропуску, так как его дом находится за границей, в протекторате. Он не виноват в том, что переживания ожесточили сердце.

Не смей спрашивать, что было вчера, —

пел печальный мужской голос на грампластинке. Юла заметил парня и девушку, сидящих неподалеку. Они держались за руки и, улыбаясь, смотрели друг другу в глаза. У него тоже была любимая, но это все в прошлом… Виноват ли он в том, что ревность, болезнь и бедность заставляли его говорить ей вместо нежных обидные слова? Он боялся за нее, свою ненаглядную любимую, поэтому бросал ей в лицо жестокие слова унижения, чтобы подавить ее величие. Подобно скряге, изобретательно и неустанно оберегал он от разбоя свой золотой клад. Она ему все возместила. Вдвойне отплатила за переживания и горечь, которые в течение шести лет наполняли его душу. Она унизила его, как еще никто в жизни не унижал. В ответ на его письмо, в котором он жаловался на свои лишения и клялся в любви, она прислала сто крон. Вместо того чтобы приехать, прислала деньги! Какая трагикомедия! Острая боль в сердце борется с желанием мести. Он уедет отсюда далеко! И хотя война потрясает опустошенную Европу, все же есть еще места, где с удовольствием примут на работу униженного изгнанника.

Он почувствовал резь в глазах, возможно, от бессонницы или от курения в непроветренной комнате. Что делать, как избавиться от мучений? Мысль о мести на мгновение притупила мучительную боль в разбитом сердце. Но кому может отомстить человек, который чувствует себя таким одиноким? Юла отвел завистливый взгляд от счастливой пары. В противоположном углу сидит еще одна пара, тоже держась за руки. А Юла одинок. Может быть, ему на роду написаны страдания, вечная бедность, вечные унижения?

Спрятанный в глубокой долине за Лажанками, в Петрове, на крутом склоне длинного оврага стоит дачный домик. Родители Людвика построили его, чтобы отдыхать в нем во время полевых работ. Поле от деревни далеко, и, когда наступала летняя страда, они ночевали в этом домике. Подход к нему был только с одной стороны, сверху, так как по дну оврага протекал ручей. Здесь Марушка и Людвик прятали ручной типографский станок. С Людвиком она познакомилась осенью на танцевальном вечере в языковой школе, но до этого уже слышала о нем от Ольды. Марушка долго медлила, прежде чем вовлечь Людвика в освободительное движение. Он был вспыльчивый и резкий — полная противоположность Ольде, и она опасалась, как бы парень при своем крутом характере когда-нибудь не попал впросак. Но ей нужны были сильные, отважные люди, а Людвик был именно таким.

В домике холодно и сыро. Стоит март. Солнце освещает склоны холмов и высушивает пропитанную влагой почву. День удлинился, но вечером Марушка все равно должна зажигать лампу, чтобы можно было работать. Людвик закрывает деревянные ставни.

«…Народ непобедим. В его руках средства производства, которые нацисты используют для своих военных целей. Наши рабочие и крестьяне, саботирующие труд на заводах, полях, железных дорогах, служащие в канцеляриях могут нанести удар оккупантам… Будем воевать и работать не на них, а против них!» — так закончила Марушка листовку по случаю второй годовщины оккупации Чехословакии. Сегодня ночью они с Людвиком разнесут их по ближайшим селам. Оба работают без перерыва, без отдыха. Кипа листовок на столе растет. На кроны молодых яблонь у домика уже опускается ночь, когда они закрывают двери и отправляются вдоль ручья к Лажанкам. Где-то вдалеке слышится шум мотора. Это в Веверска-Битишки приезжает последний автобус.

На ворота пожарного депо наклеены плакаты с большой печатной буквой «V» — Виктория! Империя побеждает на всех фронтах Европы… Людвик осматривается, подходит к воротам и бросает несколько листовок. Марушка тем временем идет по дороге к кладбищу. Листовки, спрятанные под теплой курткой, согревают ее, как меховая прокладка. Она слышит, как ее догоняет Людвик.

— Я провожу тебя…

— Лучше не надо, — отказывается она. — У тебя хватит дел, пока все это разнесешь… Не забудь зайти в Мартов и Браншнов.

Людвик в ответ кивает. Минуту он молча идет рядом с ней, а затем спрашивает:

— А кличка для меня у тебя есть?

Они проходят мимо столба электросети. На черном дереве в темноте виднеется белая полоса плаката с буквой «V». Марушка смотрит на плакат, затем на Людвика и тихо, но ясно произносит:

— У тебя будет кличка Виктор.

Простая могила, без надгробного камня, без эпитафии. Железная решетка, надгробная доска и на ней надпись: «Иржи Волькер, поэт, 1900—1924». У стены спит вечным сном какой-то японец или китаец, а с правой стороны — Анна Кожелухова из Бойковиц. За могилой — кормушка для птиц. Здесь Юла хотел встретиться с Марушкой, чтобы попытаться наладить с ней отношения. Если он ее потеряет навсегда, то утратит все, что в жизни имеет смысл, — любовь, теплый домашний очаг…

Марушке надо было везти в Простеёве листовки и партийную печать, поэтому она согласилась принять предложение Юлы. Разве есть более подходящее алиби, чем свидание двух давно не видевшихся влюбленных?!

Свидание…

— Знаешь ли ты этих молодых людей, с которыми встречаешься? — откуда-то издалека донесся до нее голос Юлы. В ответ на этот вопрос она снисходительно улыбнулась. — Меня ты знаешь целых шесть лет, — раздраженно продолжал Юла, — и, несмотря на это, ты мне не доверяешь настолько, чтобы поделиться со мной своими планами! — «Нет, только не так, я вовсе не хочу вести себя таким образом, я должен говорить с ней спокойно, разумно», — подумал он и начал поэтому ласковым, тихим голосом: — Мир болен, Марушка!

— Это я и сама вижу! — В ее глазах появилось выражение снисходительности.

— Но на самом деле все выглядит совершенно иначе, — не сдавался Юла, — Я тебя убеждал, чтобы ты не верила людям, но ты рассудила по-своему. Говоришь, что видишь, но что? Видишь, как кулаки и предприниматели богатеют на несчастье и лишениях других? Посмотри вокруг себя повнимательней. Ты увидишь, что каждый трудится до кровавых мозолей, лишь бы побольше заработать, разбогатеть, расплатиться с долгами. И с такими людьми ты хочешь выиграть войну?

— Я общаюсь с совершенно другими людьми. Они работают не ради денег, а из-за любви… из-за любви к правде.

— Из-за любви! — ядовито рассмеялся Юла. — И это говоришь ты! Однако стимулом жизни является не любовь, а предательство. Да, предательство! Ты ведь знаешь это по своему опыту!

— Я знаю людей, которые готовы умереть за правду! — твердо заявила Марушка.

— Но смерть же не должна быть целью! — воскликнул с отчаянием Юла. — В мире существует еще кое-что кроме смерти.

— И нечто большее, чем жизнь.

Ее спокойный тон взорвал его.

— В тебе говорит твое религиозное прошлое! — бросил он ей в лицо. — Мученичество, вознесение на небо… вера в загробную жизнь.

— Думаешь, что такие мысли уместно высказывать именно здесь? — Марушка скользнула взглядом по могилам.

— Предательство, измена… — цедил Юла сквозь зубы. Он не хотел сдаваться. Не мог сдаваться. Вероятно, это последний шанс вернуть Марушку. Сегодня или никогда!

Он повел ее в сады за Простеёвом. Они сели на пустую скамейку, с трех сторон закрытую густой листвой. Вокруг стояла тишина, лишь птицы весело пели под ярким весенним небом. А сердце Марушки было спокойным и холодным. Она все уже решила бесповоротно. Юла глядел сбоку на ее милое лицо, и его сердце болезненно сжималось при мысли, что когда-то он мог обнимать ее и целовать. Сейчас он обнаружил в ней новые, незнакомые черты, которые его раздражали. Можно ли в восемнадцать — двадцать лет любить жизнь и людей и одновременно стрелять в них, убивать? И все это во ими любви к людям… Нет, Юла не хочет, чтобы именно Марушка стреляла, не хочет, чтобы она убивала!

— Нечто подобное понятно в мирное время, но сейчас война.

Это, кажется, ее слова?

— Марушка, — убеждал он ее нежным голосом, — пойми, что речь идет не об игре. Попасть в руки гестапо — это конец. Речь идет о жизни. О твоей жизни… А это равносильно тому, если бы моя жизнь тоже была под угрозой.

В то время как он говорил, Марушка вспоминала о первом заседании Союза молодых коммунистов. Ее избрали в руководство в составе пяти членов. Через окно дома, где проходило заседание, была видна широкая водная гладь Книничского водохранилища. По дороге, проходящей наверху, проезжали немецкие автомашины, и Ольда внимательно за ними наблюдал. И если бы какая-нибудь автомашина остановилась, он тут же дал бы знак.

— Всякий фанатизм приводит человека к гибели. Согласись, что ты фанатичка. У вас всегда это было и семье. Опомнись, милая, пока не поздно… — умолял ее Юла.

А Марушка тем временем вспоминала о перекрестке дорог между Худчице и Чебином, куда Ольда привез ее на велосипеде и где они встречались с человеком, который поддерживал связь между малгостовицкой ячейкой и ее тройкой.

Юла подсел к ней вплотную и взял за руку.

— Ты теряешь ориентировку, Марушка. Катишься в пропасть, и все это происходит потому, что ты отвернулась от меня. — Она вздрогнула, а он попытался ее обнять: — Вернись…

Вернуться в темницу? Теперь, когда она наконец-то обрела свободу?! Марушка вырвалась и оттолкнула его.

— Марушка, мы столько боролись за нашу любовь, столько волнений она нам принесла, и теперь мы должны забыть о ней?

Она наклонила голову. Сердце ее наполнялось болью. Прощай, любовь, погас твой святой огонь!.. Ее глаза повлажнели. Она оплакивала свое прошлое.

Юла воспринял ее слезы как росинку надежды, которая освежит увядшие цветы. Он вновь схватил ее за руку и прижал к себе.

— Не трогай меня, или я позову полицию.

Юла замер как громом пораженный. Полицию?! Он отдает ей свое больное сердце, а она хочет позвать полицию! Возможно ли это? Неужели его Марушка способна на такое?

Когда он любил ее, он чувствовал себя красивым, сильным и непобедимым. Без нее же он стал слабым и беспомощным. Ее восхищение прежде так вдохновляло его! Юла верил, что когда-нибудь он станет известным поэтом. Ее же холод и пренебрежение превратили его в нищего, лишнего, никому не нужного человека. Он бросил на нее долгий взгляд, полный беспредельной тоски. Но Марушка ничего не заметила. Нечто другое, более сильное, чем бывший любимый, пленило сердце девушки и овладело ее чувствами.

Домой Марушка вернулась к рассвету. Болели ноги, но душу согревала мысль о том, что она окончательно порвала со всем, что мешало ей выполнять поставленную задачу. Марушка горько усмехнулась, вспомнив слова Юлы.

Она хочет бороться, бороться с оружием в руках. Но Боб все медлит. По его мнению, ситуация еще не ясна. Он говорит почти как Юла, и это раздражает Марушку. Возможно, Боб и прав, ведь он получает достоверную информацию. Над почтой на втором этаже размещается жандармский пост. Пользуясь возможностью, Боб подслушивает их служебные разговоры. Много полезного он узнает из болтовни начальника поста, прапорщика, который пошел на службу к немцам в надежде на повышение. Ему хотелось быть важной персоной. Он наводил на людей ужас, распуская о себе невероятные слухи. В сущности, он был неплохим парнем.

— Черт возьми, что я наделал! — сетовал он однажды, когда они остались с Бобом на почте вдвоем. — Они такие мерзавцы, а я у них служу! Что теперь делать?

— Помогать нам, — ответил ему тогда Боб.

Прапорщик повернул к нему красное, мясистое лицо. По всему было заметно, что он напряженно думает. Он тогда не сказал ни да ни нет, но с той поры стал на многое закрывать глаза. Например, увидев где-нибудь наклеенные на стене листовки, он ждал, пока люди прочитают их, и лишь затем о них докладывал. А листовок появлялось все больше и больше.

— Это только начало, — говорила Марушка. — Люди должны знать, что кое-кто действует, и не должны терять надежду.

Скоро ей исполнится двадцать лет. В этом возрасте девушки выходят замуж, рожают детей.

«Ты ошиблась, полагая, что можно сразу порвать с тем, за что мы боролись многие годы», — написал ей недавно Юла.

Нет, она не ошиблась. Такой она себе любовь не представляет. Такую любовь она отвергает. Разве можно насильно заставить человека полюбить? Но он этого не поймет, сегодня уже не поймет…

В день двадцатилетия Марушки с ее родителями приехал Юла. Родители привезли его, чтобы они помирились.

— Поскольку ваши отношения зашли так далеко, тебе надо выйти за него замуж, — слезно умоляла Марушку мать. — После всего, что было, ты не можешь с ним разойтись, это было бы вопреки божьей воле.

В душе Марушки росло возмущение. Разве она таким образом представляла свой день рождения?! Сидеть и выслушивать просьбы, упреки, угрозы…

Сердце Юлы переполняли боль и отчаяние. Все, за что он боролся многие годы и что, по его мнению, было прочным, теперь неожиданно ускользало из его рук и, более того, было враждебно настроено против него. Его самолюбие восставало при воспоминании о тех минутах, когда он признавался Марушке в любви. А ведь он никогда ни перед кем не унижался!

— Ты не выйдешь замуж, ты некрасива… И не подходишь для семейной жизни, — твердил он ей, когда они возвращались к Климовым. — Каждый мужчина мечтает о покорной и любящей жене, а ты вздорная и бесчувственная. Со временем ты будешь несчастной, потому что способности у тебя средние и ты никогда не достигнешь в жизни высокого положения. Со мной же тебе будет хорошо, я уже привык к твоему характеру. Никто другой тебя не возьмет, запомни мои слова. Если не пойдешь за меня, останешься одинокой.

Эти резкие слова больно ранили сердце Марушки. Глава ее вспыхнули.

— Выйду замуж, заруби себе на носу! — гневно воскликнула она. — Через месяц выйду замуж! Но не за тебя…

28

Сахарная вата и розы из креповой бумаги, пряничные сердца и пестрые гусары, разноцветные кусочки сахара и турецкий мед без миндаля, облепленный назойливыми мухами, жалобный скрип раскачивающихся качелей, гулкий треск пуль в тире и лязганье цепей карусели — все это звуки ярмарки, открывшейся за худчицкой мельницей. Под ясным небом, простирающимся над цветущими лугами, в лучах солнца сверкает пестрое полотно крамаржских ларьков, и пчелы, привлеченные разноцветными красками и запахом сладостей, меняют маршрут своего ежедневного полета.

Люба, опершись о тонкий ствол березы, наблюдает за приближающейся парой. На Марушке блузка со словацкой вышивкой. Ольда в вышитой рубашке. Они идут, взявшись за руки, оба стройные, словно созданы друг для друга. «Как они прекрасны!» — думает Люба и щурит глаза от яркого солнца.

Ее глаза устали от бесконечного чтения книг. До сих пор чувствовалось страшное перенапряжение подготовки к экзаменам по немецкому языку. Зато Марушка выглядела свежо, как будто позади у нее не было тяжелейшего экзамена.

— Отметим это, Люба, отметим сегодня! — воскликнула она возбужденно и потянула Ольду и Любу к карусели.

Ее сердце наполнилось трепетом воспоминаний. Сколько раз они с Беткой Грдликовой стояли во Вноровах под каруселью, запрокинув головы, сжимая в потных руках двадцатигеллеровые монеты, и изнывали от страшного нетерпения и внутреннего напряжения. Посадят их или нет?

Тогда, в детские годы, был период запрета. Теперь барьер запретности больше не существует. Смешно даже и думать о том, что когда-то внушало страх. Этот страх часто будоражил маленький детский мир, заключенный в рамках желаемого и дозволенного. Он постепенно расширялся, чтобы в тот момент, когда они мечтали достигнуть невозможного, вновь оказаться в путах вечного компромисса между желанием и необходимостью.

В Рабочем доме в Битишке вечером должен быть вечер танцев. Марушка и Люба отмечают сегодня свой день. Сегодня можно быть веселыми и беззаботными. Экзамен по немецкому языку сдан! Напряженный труд, опасения и страхи остались в Брно, в экзаменационных помещениях. Теперь, отдохнув, девушки повеселели.

Завтра исчезнут пестрые палатки, утихнет трескотня в тире за худчицкой мельницей и погаснут огни в Рабочем доме. Наступит обычный день, который принесет с собой новые волнения, связанные с другими экзаменами. Снова будут школа и листовки, темная ночная дорога к месту нелегальных встреч. Она снова будет в дачном доме в Гвоздци, у Белого ручья, или в Петрове, где ее ждет лист бумаги и валик, намазанный типографской краской.

Завтра уже не будет Ольды, а только Йожин. Людвик, с которым Марушка сейчас танцует, превратится в Виктора, а она сама станет Ярушкой, как того требуют правила конспирации.

А сегодня — сегодня Марушка танцует. Людвик смотрит на двери, кому-то кивает. Марушка бросает взгляд в ту же сторону — там стоит отец Людвика, мрачный, насупленный. Рядом с ним Ольда. Он пытается что-то объяснить старику, но тот зло отмахивается от него.

Марушка с Людвиком направляются к нему, пробираясь сквозь танцующие пары. Девушка чувствует, как ее радость начинает омрачаться. В зале душно, накурено. Ольда бросает на Марушку умоляющие взгляды.

Все четверо выходят из зала. В коридоре их обдаст приятным холодком. Они останавливаются у дверей, но старик выбегает на улицу и быстрым шагом направляется к костелу. Они следуют за ним до угла. Только там отец останавливается.

— Вы возвращайтесь, — говорит он сыну и Ольде. — А она, — кивает на Марушку, — пойдет со мной.

Людвик многозначительно посмотрел на Ольду. Затем повернулся и пошел к Рабочему дому. Ольда стоит рядом с Марушкой.

— Что тебе здесь надо? — набросился на него старик. — Разве ты не слышал, что я тебе сказал? — Лицо у него исказилось от злости, руки сжались в кулаки. — За нашей девчонкой ты бы так не бежал, не так ли? Ты ее там бросил, бабник!

Блеснула молния, загрохотал гром.

— Девчонка не спит, не ест, только плачет! — шумит старик. — А у тебя на уме бегать за другой. Здорово ты себя проявил, ничего не скажешь. Ты думаешь, что получишь что-нибудь лучшее… с образованием! Девчонки из деревенской избы для тебя мало! А у самого голый зад. А у той, с образованием, тоже ничего, кроме хаты! А что будете есть? У вас не будет даже картофельной кожуры. Но это, конечно, неважно, важно, что у тебя будет учительница! Эх ты, олух!

А вверху, на небе, мерцает звезда, холодная и далекая, которая погасла, возможно, уже тысячи лет назад.

Когда-нибудь жители далекой планеты будут наблюдать свет нашей земли, может быть, уже мертвой. Когда-нибудь… через тысячи, миллионы лет… К тому времени на нашей планете сменятся сотни поколений, мечтающих, ищущих, любящих. Каждый будет искать свой идеал и любить по своему собственному усмотрению.

Было время, когда Марушка считала, что ее долг — помочь любимому достигнуть поставленной им цели. Жизнь убедила ее в другом. Обязанность, которую на нее, неискушенную, возложила первая любовь, была для нее чрезмерно обременительной. Она выросла, повзрослела. Поняла, что природа одарила ее ценным качеством — влиять на людей. Она стала разумнее после первой любви. Теперь она обрела новую любовь, более светлую и радостную, подобно художнику, после мук творчества создающему новое произведение, в которое он после первого разочарования вкладывает не только горячее сердце, но и более трезвый разум.

Верят ли старшие в чистоту и безупречность молодежи? Вспоминают ли они идеалы своих молодых лет? Ведь счастье заключается не только в том, чтобы ложиться спать в чистую постель да сытно есть, но и в борьбе за него.

Какое счастье накануне Первого мая прятаться в кустах недалеко от фабрики Рачека с подготовленными лозунгами и плакатами!

Они пришли туда с Аничкой в платьях, но у каждой в сумке был тренировочный костюм, для того чтобы переодеться и мгновенно изменить свой внешний вид.

Деревянные ворота фабрики были закрыты, вокруг стояла тьма. На фабрике еще работала ночная смена.

— Быстрее, Аничка, прикрепим там плакат!

Они выбежали из кустов, переодетые уже в свитера, и прикрепили на ворота фабрики Рачека обращение к рабочим не работать Первого мая.

— Марушка, осторожно, идет полицейский! Сорви скорее плакат! — Аничка бросилась к воротам. Затем быстро повернулась к Марушке и почти перед носом жандармского прапорщика прошептала ей: — Не надо, оставим его здесь. Это хороший парень.

Прапорщик подошел к воротам, на минуту остановился, как бы размышляя, что делать, потом повернулся и таким же спокойным, ровным шагом удалился.

Да, им повезло. На воротах фабрики остался висеть плакат с призывом не выходить на работу Первого мая…

Несмотря ни на что, Климовы должны выслушивать долгие причитания отца Людвика о том, как эта потаскуха, при этом старик показывал пальцем на Марушку, уводит от его дочери парня. Но ничего, он наведет в этом деле порядок! Если же все будет продолжаться по-старому, то он примет меры, он кое-что знает…

— Люба, ты одна знаешь, что я не сошла с правильного пути. Я не повиновалась слепо голосу своего сердца, мои чувства не противоречили моим идеям. Я знаю, что мне никто не будет верить, но ты останься со мной, будь со мной в тот момент, когда я буду сводить счеты со своей женской безрассудностью…

Какая знакомая дорога! Каждый камень доверчиво прижимается к подметке, елочки как бы в знак приветствия покачивают пахучими ветвями. Из высокой травы выпрыгивают зеленые кузнечики. Голубые глаза черноголовки, напоминающей крупную богородскую траву, спокойно следят за двумя девушками, идущими к Лажанкам.

Окна всех домов открыты настежь, но сердца под их крышами на замке. Стоит жаркий воскресный день начала мая.

— Не лучше ли нам вернуться?

— Нет, Люба… Будет трудно, но иначе нельзя. Я здоровая и сильная, а Власта слабенькая, она не пережила бы потери любви. Я-то выдержу. Пережила первую любовь, переживу и вторую. Не все еще кончено. Слышишь, Люба? Не все еще потеряно!

Перед низким домом стоят две груши. Окна открыты, но сердечности в этом доме не найдешь.

Люба с Марушкой входят в сени. Из комнаты слышны звуки радио. На стук никто не отвечает. Марушка нажимает на ручку. Маленькая комната с низким потолком, на окне в цветочном горшке чахлая мирта.

На кровати сидит стройная бледная девушка. Светлые волосы ниспадают на заплаканные глаза.

— Власта! — обращается к ней Марушка. — Где ваши? Что ты здесь одна делаешь?

Бледная девушка встает с кровати, она примерно одинакового роста с Марушкой.

— Я слушаю радио, — всхлипнула она. — Передают «Сказку мая».

Во дворе раздались шаги. Лицо Власты скривилось в страдальческой гримасе:

— Наш отец…

Люба замерла. Сейчас наступит тот момент, которого она так боялась. И зачем Марушка пришла сюда? Ведь ее никто не заставлял!

— Плохо, когда женщина поддается своим чувствам. Нет ничего страшнее этого, — говорила она Любе по пути сюда.

«Но ведь сердцу приказать нельзя! Женщина вряд ли сможет воспротивиться естественному чувству. Да, я знаю, женщина имеет такое же право на любовь, как и мужчина, и она вправе отвергнуть любовь. Все это внушала мне ты, Марушка. Но попробуй-ка осуществить подобное в жизни! Хватит ли у тебя решимости? Не отступишь ли?» — думала Люба.

Старик хмурый, как туча. Зыркает разгневанными глазами по всем углам комнаты. Что здесь ищет эта девица?

— Я помогу вам в уборке урожая…

Трудно найти путь к сердцу человека, трудно сделать его откровенным, завоевать его и вызвать в нем благородные чувства. А вот Марушка обладала таким редким даром покорять человеческие сердца, даже самые черствые.

Он встретил ее враждебным взглядом, а расставаясь с ней, пожимал ей руку.

29

Часы неумолимо отбивали время. Каждый день Марушка ждала из Праги вызова на последний экзамен по стенографии. К множеству забот неожиданно прибавилась еще одна — телеграмма из дома: «Немедленно приезжай, серьезные причины, откладывать опасно. Отец».

«Неужели что-нибудь случилось дома? — испугалась Марушка. — Болезнь… Травма… А может, и того хуже… — думала она с тревогой. — Или гестапо напало на след и арестовало кого-нибудь из членов семьи, чтобы получить необходимые сведения? Они так всегда делают, это их метод. И Юла об этом в тот раз говорил в Простеёве».

Юла… Она перестала отвечать на его письма, была глуха к его телеграфным вызовам, не пошла на телефонные переговоры, с помощью которых он хотел под разными предлогами заставить ее вернуться к нему. А может, и последнюю телеграмму послал он? Да, наверняка так и есть, ее послал Юла, а подписал отец. Хотят заманить ее хитростью.

Как ужасна эта война нервов! Марушку страшит, что она должна вернуться к Юле. Опять возникнут противоречия между идеалом и действительностью! Он ратовал за свободу, а отчитываться за каждое слово, за каждый шаг должна была она. Не было ни одного дня, который прошел бы без скандала, без мучительных переживаний. Он подавлял ее волю и обращался с ней по-разному, в зависимости от настроения. А она его еще защищала… Но сегодня Марушка его уже не боится, даже если бы он стал угрожать, что убьет ее. Она стала равнодушной, безразличной ко всему. Вероятно, и ненавидеть его она уже не смогла бы. В последнее время она не чувствовала душевной боли, у нее было лишь какое-то внутреннее отчаяние, страшное беспокойство, ей казалось, что ее разум всего этого не выдержит. Кому она может довериться?

«Если бы ты знала, мамочка, что со мной происходит, ты сразу бы приехала ко мне, — написала она домой. — Если бы ты могла понять, какие ужасные потрясения я переживаю и что за эти годы мне пришлось испытать! Но тебе это трудно понять, так как ничего подобного в твоей жизни не было. Я всегда считала отношения между тобой и отцом прекрасными. Вы так уважаете, любите друг друга… — Крупные слезы падали на желтую почтовую бумагу. Слишком долго она носила в себе боль, ни с кем не делясь своими переживаниями. — Мамочка, умоляю тебя, приезжай ко мне!.. Ради бога, приезжай, но без Юлы! Не проси о нем, я его не хочу видеть, скажи ему об этом, я не могу его видеть! Мамочка, ты мне нужна, как никогда! Не бойся за меня. Люби меня…»

Сорокалетняя мать еще не отвыкла от своей двадцатилетней дочери, и это горячее признание Марушки разрушило стену упрямого молчания, которая в последнее время возникла между ними. Материнская любовь ждала того мгновения, когда она сможет принести свою жертву. Мать ждала, встревоженная всем, что в этот раз волновало дочь, что отнимало у нее время и силы. И когда она услышала первый крик о помощи, бросила все — и работу на вокзале, и дом — и без колебаний приехала к своему бедному ребенку.

Когда они встретились, дочь рассказала матери о своих горьких любовных переживаниях, объяснила ей, почему не обручилась с Юлой, хотя и принадлежала ему. И мать была потрясена мыслью о том, что ее маленькая дочь выросла, что теперь она уже взрослая и живет своей жизнью, в корне отличающейся от ее собственной.

В ту ночь Марушка засыпала в объятиях матери, как когда-то давным-давно, в далеком детстве. Все в жизни встало на свои места, обрело уверенность. Даже экзамены перестали вызывать страх и воспринимались как обычное, логичное завершение учебного года. Все казалось естественным, исчезли переживания и нервозность недавних дней, одно событие вытекало из другого, в них была взаимосвязь.

Еще накануне последнего экзамена Люба зашла с Марушкой в тишновское заводоуправление. Девушки шли туда с чувством неуверенности. Удастся или нет?! Они обсудили с Аничкой Скршитековой тайный план и теперь с нетерпением ждали его осуществления. Могут ли они верить словам рабочего с фабрики Рачека, что он обо всем договорился с начальником тишновской канцелярии?

— Не сомневайтесь, — заверял он их, — я знаком с Сойкой, он не подведет. Ведь у нас на заводе работает семнадцать выпускников школы.

Марушка со скрытым беспокойством следила за пальцами управляющего Сойки, роющегося в картотеке, на стенке которой стояла надпись: «1921 год». Он напоминал играющего пианиста. Наконец его пальцы остановились и вытянули длинную карточку. Прошла целая вечность, прежде чем он окунул перо в чернила и в свободной графе написал:

«С 7 июля 1941 года — ткачиха у фабриканта Рачека, фабрика по выпуску перевязочных материалов. Веверска-Битишка».

Все прошло гладко: никаких вопросов, почему Марушка не пошла работать в канцелярию, почему девушка, сдающая госэкзамены в языковой школе, хочет работать на фабрике простой ткачихой. А главное, нет никакого риска попасть на работы в рейх.

Сдав последний экзамен в Праге, девушки отметили это у Любы в Пльзене. Марушка давно мечтала пойти в оперу, но в то время в театрах, как назло, шли только драматические спектакли. Ничего, важно, что экзамен сдан и что все произошло так, как они хотели. Почему бы им теперь и не отдохнуть на каком-нибудь спектакле! Неизвестно, когда еще они увидятся!

Люба через несколько дней устроилась работать переводчицей с немецкого языка. Марушка же решила немного побездельничать.

— Здесь, в Пльзене, к тебе скоро зайдет один человек, — шепотом сказала она Любе, когда они шли по Сушицкой. — Назовешь пароль, и он должен что-то передать для меня.

Вот какими были каникулы для Марушки. Надо спешить! Прежде чем она пойдет работать на фабрику и кончатся льготные билеты, надо как можно больше получить пакетов и развезти их в разные города.

Вокзал… Уставшая, бледная, вечно спешащая. Сколько этих вокзалов видела Марушка в то время! Сколько людей, скорчившихся в позе вечного ожидания или несущих в темноте свертки и рюкзаки, тюки и мешки!.. Резкий лязг буферов… Неприятное шипение паровозов…

Будут ли когда-нибудь другие вокзалы, веселые и радостные, встречающие людей пестрыми цветами, как было раньше? Сбросят ли они с себя вечную серую мглу, озаренную слабым миганием газовых рожков?

На тихую площадь в Веверска-Битишке опустилась теплая июльская ночь. Непроглядная темень, ни единой звезды на небе.

Возле тротуара стоят два пустых автобуса. Ольда ждет, когда придет последний автобус из Брно. Наконец в половине двенадцатого долгожданный автобус останавливается в нескольких шагах от него и с тяжким вздохом выбрасывает из своей утробы пассажиров. Один за другим спрыгивают со ступенек усталые люди и исчезают во тьме. Марушка появляется среди последних. Ольда галантно принимает у нее чемоданчик и берет девушку под руку. «Это необходимо для конспирации», — мысленно говорят оба, и им становится от этого обидно. Остановились ли они на темной площади и прижались друг к другу, как будто не могут расстаться, стоят ли в ожидании автобуса, который утром отвозит рабочих на ближайшие фабрики, — все это делается в целях конспирации. Каждая минута, каждый час, которые не будут затрачены на труд для рейха, означают еще один шаг к победе. А для того чтобы рабочие попали на работу с опозданием более чем на час, достаточно подсунуть под колеса автобуса большие острые гвозди.

Только после этого они оба, изображающие молодых влюбленных, расходятся — каждый в свою сторону. Марушка — к Климовым, Ольда с чемоданчиком — к дачам на Белом ручье.

— Возьми это домой и хорошо спрячь, — сунула ему Марушка сверток, прежде чем они расстались.

Двери дома уже были закрыты. Как в этой темноте найти ключ, засунутый в щель между досками?

С тяжелым чемоданчиком в руке Ольда тихо входит в спальню. Дома уже все спят. Он вслепую нащупывает шкаф в углу у окна и кладет чемоданчик среди зимней одежды. Глаза у него слипаются, а ему ведь рано утром вставать и идти на работу. Он вешает брюки и рубашку на спинку стула возле кровати и быстро ныряет под одеяло.

И снится ему худчицкая ярмарка. Они с Марушкой раскачиваются на качелях. Лодка взлетает так высоко, что стальные тросы становятся горизонтально и при каждом движении слышен скрип петель и стук металла о дерево. И еще испуганные женские голоса.

— Быстро, быстро, иначе их кто-нибудь найдет у нас! — вдруг слышит Ольда совершенно отчетливо и не понимает, почему его торопят. С трудом открывает глаза и удивленно щурится.

В нескольких шагах от него стоит его старшая сестра и подбрасывает дрова в печку. Ольда испуганно смотрит на нее. Топить теперь, летом? Его взгляд быстро скользит по комнате и останавливается на открытом чемоданчике, стоящем на стуле возле камина.

— Ты что делаешь? — кричит он и вскакивает с кровати.

На его крик в комнате появляется бабушка. Она сразу же склоняется над чемоданчиком и читает:

— «Каждый не поставленный вовремя танк, пулемет или самолет приближает конец войны. Каждый взорванный мост, испорченный кабель или телеграф, каждый пожар на заводе, на железной дороге — все это приближает нашу победу». Ты что, сумасшедшая? — набрасывается она на дочь. — Кто знает, сколько труда им стоило получить эти листовки!..

Она захлопывает чемоданчик с листовками и засовывает его под кровать.

— Какие же вы еще глупые, дети! — набрасывается потом мать на Ольду. — Вы же рискуете жизнью!

Из кухни прибегает отец:

— Снова связались с этими листовками? Когда-нибудь дождетесь! Доиграетесь!

Ольда молча вздыхает и начинает быстро одеваться. Ему сегодня не хочется ни умываться, ни завтракать. Он спешит.

Когда отец с сестрой уходят, мать вытаскивает из-под кровати чемоданчик и сует его в руки Ольде.

— На отнеси это куда-нибудь. И в другой раз такие вещи оставляй где-нибудь в лесу.

Ольда выходит из дому и прячет чемоданчик в бункере. Там он будет в надежном месте.

Ольда уже направлялся на работу, когда увидел бегущего Алоиса Мишку с покрасневшим от напряжения лицом. Алоис остановился рядом с Ольдой и, едва переведя дух, выдавил из себя:

— Сегодня ночью Германия напала на Советский Союз!

Было влажное, теплое утро после ночи летнего солнцестояния.

30

— В России немцам дадут по зубам, — говорили многие. — Как в свое время Наполеону.

— Как бы не так! — возражали другие. — Русские не вооружены, а у немцев современная военная техника, и на них работает вся Европа.

Марушка крутилась как белка в колесе. Во все ячейки она должна разнести директиву местного руководства: создать бригады, а еще лучше — тройки из надежных и преданных людей, которые будут организовывать саботажи и диверсии на железной дороге, на фабриках и в других местах.

— Я свяжу тебя с одним товарищем, — сказала она Ольде. — Мы расширяем сеть, поэтому должны быть крайне осторожны. Позднее ты создашь собственную тройку.

На перекрестке между Чебином и Сентице Ольду ожидал стройный парень. Ольда узнал его по описанию Марушки и сразу, не мешкая, спросил, как кратчайшим путем добраться до Островачиц.

— Йожин, — вместо ответа назвал парень тайную кличку Ольды, которая одновременно служила паролем, на что Ольда должен был сказать: «Он работает в Брно и домой ездит по воскресеньям».

Они быстро договорились встречаться каждую среду в шесть вечера на этом перекрестке.

С того времени Рихард, связной между малгостовицкой ячейкой и Марушкиной тройкой, получал от Ольды из Битишки листовки и письма.

— Связной, говоришь, — пробурчал Боб и бросил на Марушку укоризненный взгляд. — Как-то ты все делаешь слишком быстро.

Марушка играла в саду с его маленькой дочкой, которая пыталась пальчиком дотянуться до божьей коровки, ползущей по стебельку колокольчика.

— Дзинь-дзинь! — проговорила Марушка и слегка покачала синий колокольчик.

Девочка сначала вытаращила глазенки, а затем залилась звонким веселым смехом. Боб нахмурился.

— Разве у тебя нет более серьезной работы? — не выдержал он.

У девочки от смеха началась икота, и это еще больше разозлило Боба.

— Ты соображаешь, что делаешь? — напустился он на Марушку. — Разве можно быть такой неосторожной? Ты готова вовлечь в подпольную борьбу каждого встречного. Еще недавно вас было семь, а теперь ты спокойно сообщаешь: что вас — тринадцать. Так нельзя организовывать движение Сопротивления!

Марушка лежала на животе в траве возле ребенка и болтала ногами в воздухе.

— Я сплю каждую ночь одетым, а ты здесь забавляешься с кузнечиками, — ворчливо продолжал Боб. — Даже на работе мне нет покоя, Каждую минуту жду, что за мной придут.

Девочка забыла о божьей коровке. Ее внимание привлекла ленточка в волосах Марушки.

— Как-то к нам пришли на почту, — мрачно продолжал Боб, — чтобы в окно, которое выходит во двор, вставить решетку. Решетку!

Девочка стала развязывать ленточку, потянула за конец.

— Можешь себе представить, как бы это выглядело? Я — за решеткой! — Боб посадил дочку на колени. — Но я сказал: «Решетки в окне не будет, и баста!» — На мгновение он замолк, а потом сказал со вздохом: — Да, дорогая, подпольная борьба — тяжелая, опасная, адская работа, это тебе не игрушки.

Марушка лишь усмехнулась. Будто бы она сама не понимает! Тысячи километров она уже изъездила поездом и на велосипеде, сотни километров прошла пешком днем и ночью, в дождь и мороз, чтобы получить или разнести нелегальную литературу, листовки, патроны, оружие, а также деньги и продовольственные карточки для тех семей, кормильцы которых были арестованы или казнены. Сколько протекторатных подметок уже изношено на этих дорогах и по бездорожью! На подошвах и пятках натерты кровавые мозоли. Сколько раз от голода, усталости и недосыпания она теряла сознание! И все же ни на минуту, никогда она не сомневалась в том, что если страну захватил враг, то ради ее освобождения стоит жертвовать здоровьем, свободой и жизнью. Именно ради этого.

Время струится безвозвратно. Среди залитых солнцем полей уже остался вокзал во Врбовцах, чистый, такой близкий сердцу вокзал, под высоким голубым небом остались цветущие луга, вырубка, на которой в малиннике ягоды сами падают в руки. Как во сне промелькнули семь беззаботных дней, которые прожили там Марушка с Аничкой Скршитековой до поступления на фабрику Рачека.

Теперь Аничка впервые ведет ее в цех.

— Не бойся, — успокаивает она Марушку, — ты быстро привыкнешь к работе, это пустяк.

Но Марушка не испытывает страха. Однако интуитивно она чувствует, что ей не рады, что ее считают чужой. Никто ей не сказал ни одного обидного слова, но по взглядам пятнадцати девчат она угадывает их мысли.

«Да-да, ты образованная, — говорят их глаза, — ты знаешь больше, чем рабочие. Будешь здесь задаваться, учительница!»

Мастер Подепршел подвел ее к высоким ткацким станкам:

— Будете работать на третьем и четвертом станках.

К остальным девушкам он обращается на «ты», по отношению же к Марушке он не может себе этого позволить. Ведь она как-никак образованный человек. Мастер Подепршел родом из Валашского края, и это чувствуется по его произношению. Он надевает очки, проводит рукой по жидким волосам и, откашлявшись, говорит:

— Чтобы вам долго не объяснять…

Челноки молниеносно летают по прямой туда-сюда, туда-сюда…

От низких станков прибежала Аничка посмотреть, как идут дела у Марушки.

— Ты что, не знаешь, где твое место? — закричал на нее Подепршел. — Что глазеешь? Марш на свое рабочее место!

За его спиной Аничка скорчила рожицу. Вот тебе, получай! Затем она возвратилась к своим четырем станкам, но тут же позвала наладчика.

— Крупица что-то зачастил к ней! — пробурчал мастер Хац, но потом замолчал. Аничка и этот парень влюблены друг в друга. Что с ними сделаешь?! Молодость есть молодость… Он грустно покачал седой головой.

Через широкое окно цеха Марушка видит русло реки Свратки и на другом берегу дом Климовых. Как это близко! Достаточно перейти реку и сразу очутишься на фабрике! Пальцы проворно работают, а мозг ищет, анализирует, подсчитывает и комбинирует.

— Удивляюсь, зачем эта Кудержикова пришла сюда работать? — бормочет мастер Хац и поглядывает на Марушку. — Девушка с дипломом…

В перерыве все выбегают из цеха во двор и садятся на траву в тени старой березы.

— Может, ей лучше было бы работать где-нибудь в канцелярии? — спрашивают девушки.

Марушка только посмеивается и качает головой. Она вообще не может представить себя в качестве служащей. Она бы не выдержала в канцелярии. С детства она всегда была связана с активным трудом, плоды которого можно видеть, потрогать руками.

— Зачем же ты тогда училась?

Но как им это объяснить?

Вскоре она приспособилась, освоилась, подружилась с молодыми ткачихами. Научилась и прерывать работу, не вызывая подозрений. Достаточно всунуть в челнок едва заметную щепку, и нить порвется.

— Посмотри, как у Анички хорошо получается! — говорил ей наладчик, спеша на помощь. — Учись у нее работать.

Но через мгновение и Аничкины станки остановились. Затем то те самое произошло и с другими станками. Мастер подходил к каждой работнице, чтобы научить ее устранять неполадки на тот случай, если всех мужчин мобилизуют в армию.

— Или если я умру, — добавляет он всякий раз с грустным лицом.

Однако девушки знают, что в действительности он их учит тому, как вызывать неполадки в работе станка, и с готовностью пользуются представляющейся возможностью.

— Идите сюда, девчата! — слышит однажды Марушка в грохоте станков. — Я что-то нашла!

Глазастая работница машет листком бумаги. Весь цех сбегается к ней.

— «Война с гитлеровской Германией вступает в решающий этап, — читает работница громко, чтобы все слышали. — Первоначальный план молниеносной войны Гитлера против Советской России сорван…»

Девчата удивленно слушают.

— «Территория Чехословацкой республики является для Гитлера важным тылом. И здесь — главное место нашей борьбы, здесь мы должны внести свой основной вклад в общее дело разгрома кровавой гитлеровской бестии».

Но это была не единственная листовка. Еще одну работницы нашли в раздевалке. Подобную же листовку обнаружил в своем сапоге и грузчик.

— Боже мой! Гестапо! Нас всех арестуют! — выкрикивал он, бегая из угла в угол, как перепуганная курица. — Будьте разумны, люди!

— Будьте разумны, — убеждал их и управляющий, когда листовка попала ему в руки. Он сразу же дал команду прекратить работу и собрал всех работниц. — Вы хорошо знаете, что за подобные дела серьезно наказывают. Это подрывная деятельность. А за нее в лучшем случае — тюрьма, а в худшем… — Он провел рукой по шее. — Вы все — молодые девушки, вся жизнь у вас впереди. Этим вы никому не поможете, напротив, навлечете несчастье на себя и на других.

— Листовки — это только начало, — говорила Марушка Аничке. — Их пишут для того, чтобы люди знали, что идет борьба. Это их будет вдохновлять.

Ночами она продолжала печатать листовки с призывами и распространяла их на улицах, в поезде, расклеивала на телеграфных столбах, заборах и на стенах домов. Днем работала на двух высоких ткацких станках у окна и, измеряя взглядом расстояние между рекой и фабрикой, обдумывала план действий.

Стояла холодная летняя ночь. В такие ночи земля быстро остывает в предчувствии приближающейся осени. Марушка с Ольдой переходили вброд реку напротив задней части фабрики. Они выбрали сегодняшнюю ночь потому, что плохая погода загнала всех домой, подальше от темной реки, от которой тянуло холодом и сыростью. Из камыша раздавалось кваканье лягушки, где-то вдали ей отвечала другая. Больше никаких звуков не было слышно.

Они вылезли на берег и направились к темному зданию. Их окружала кромешная тьма. Возможно, где-то в кустах или за стеной склада их подкарауливала смерть, таящаяся в дуле пистолета охранника. Их судьба зависела от случая.

Ольда остановился. Дальше Марушка пошла одна. Некоторое время он слышал глухой шум ее шагов, потом все стихло. Тишина, которая окружила его, сделалась зловещей и угрожающей. Возле его головы пролетела бабочка, и он услышал, как она упала на воду. С другого берега до его слуха донесся шум. Может быть, кто-то тонет? Он попытался рассмотреть что-нибудь сквозь густую тьму, разорванную блестящим потоком реки. Ему почудилось, что он находится на незнакомом месте, возможно, в чужой стране или на другой, далекой планете, заселенной таинственными существами, которые общаются друг с другом и двигаются с помощью звуковых волн.

Он посмотрел в сторону фабрики. Почему там тихо? Уже пора взметнуться пламени, ведь склад находится в задней части фабрики. Может быть, Марушку схватили? Но в этом случае он должен был услышать свист, крик, выстрелы… Или он от этой страшной тишины оглох? А может быть, ее уже нет в живых, ее застрелили? Поэтому такая тьма, холод и сырость…

— Скорее отсюда!

Что это? Закричала ночная птица или ему это послышалось?

— Слышишь? Что с тобой?

Марушка тащит Ольду к реке торопливо, безмолвно, суматошно. Он безропотно позволяет тянуть себя, а губы, онемевшие от холода и переживаний, лишь шепчут:

— Почему не горит? Почему ничего не горит?

31

У Любы сжимается сердце при взгляде на этого худого, бедно одетого молодого человека. Ей стыдно за то, что она получает несколько сот крон в месяц, стыдно за его костюм, перешитый из отцовского, стыдно за то, что она живет сытно и беззаботно рядом с этим мужчиной, истощенным от голода, усталости и недосыпания.

Стоит прекрасная летняя погода. Воскресенье. Небо такое ослепительно голубое и чистое, что даже не хочется верить, что где-то неподалеку тянутся по нему зловещие стаи самолетов со смертоносным грузом, который каждую минуту может быть сброшен и на эту залитую солнцем улицу, по которой беззаботно прогуливаются празднично одетые люди. Кое у кого в шкафах еще висят шерстяные костюмы, но военная мода милосердно рекомендует женщинам свободную разноцветную одежду с юбкой ниже колен.

Они вырываются из толпы, сгрудившейся перед футбольным полем, и направляются к вышеградскому кладбищу. Здесь просторнее. Большинство жителей столицы протектората проводят отдых в разных районах страны, а те, кто остался в Праге, наверняка избрали для прогулок другие места.

Это место, которое предназначено для последнего отдыха избранников народа, Люба представляла себе совершенно иным. Могилы заросли травой и одичавшим плющом, на дорожках вместо желтого песка растоптанная глина, вокруг повалившиеся надгробные камни, поломанные кресты…

Она тайком утирала слезы, катившиеся из глаз. А парень в поношенном костюме вел ее все дальше и дальше, к глухим пражским переулкам с облупившимися домами, с взлохмаченными женщинами и испачканными грязью детьми, бросающими друг в друга камни и показывающими прохожим язык.

Люба пытается прочитать мысли черноволосого напарника. Она не знает, кто он. При подобных встречах не представляются. Марушка, очевидно, его хорошо знает, иногда шутит с ним о его девушке.

— Я не смог бы ей изменить, — говорил он в таких случаях страстным голосом, и в его взгляде появлялась нежность.

То, что в нем сразу же привлекало внимание, — это его необычные глаза. Иногда казалось, что они немного косят. Он был еще молодым, но выглядел гораздо старше.

Незнакомец говорил тихим, ровным голосом и при этом незаметно оглядывал Любу. Видимо, сравнивал с тем, что раньше о ней рассказывала ему Марушка. Он обратился к Любе с каким-то вопросом, и она покраснела. Застенчивая, молчаливая и скрытная от природы, она не умела сразу сближаться с людьми. И лишь с Марушкой у нее установились близкие отношения.

Еще в письме, в котором Марушка звала подругу в Прагу, была фраза о том, что в Праге решится судьба Любы.

На другом берегу Влтавы дымят трубы. Эти заводы днем и ночью работают на оккупантов. Руками чешских рабочих там по приказу фюрера производится оружие, которое используется против них же. Ломать, разрушать эту военную машину! А потом придет время, когда они сами нанесут врагу удар!

Внизу дымят трубы фабрик. Здесь, на вышеградском крепостном валу, молодой мужчина передает девушке нелегальные газеты, в то время как она застенчиво подсовывает ему свой завтрак. Они принадлежат к той невидимой армии, которая бьет по самым основам нацистского господства. Голодные, оборванные, гонимые на своей собственной земле с места на место, они знают друг друга только по кличкам.

После этого летнего воскресенья Люба получила, как и Марушка, подпольную кличку. В будущем связные из Пльзеня будут передавать материал Ярке.

И все эти связные передают приказы о диверсиях и саботажах. Приказы летят быстро и надежно, как по проводам, от одного человека к другому. Один из них гласит: вывести из строя телефонную связь. Каждый должен сделать это по месту своего жительства и в ближайших окрестностях.

По дорогам протектората расходятся и разъезжаются солдаты, девиз которых — любовь к свободе.

Над их головами слабо шумят кроны деревьев, с поля доносится шелест созревающей пшеницы. Серая полоса дороги, ведущей к Росицам, убегает под колеса велосипедов. Марушка с Ольдой едут к островачицкому кладбищу. Едут они молча, так как обо всем уже поговорили. В кронах деревьев чирикают воробьи, разбуженные шорохом шин.

Перед Островачицами от кладбищенской стены отделяется стройный юноша, молча садится на велосипед и присоединяется к ним. Через несколько минут они добираются до густых кустов надо рвом, прячут там велосипеды. Марушка отходит в сторону, чтобы осмотреться.

С помощью ремня, надетого на ноги, ребята взбираются по гладкому столбу. Кусачками они перерезают все шесть телеграфных проводов, спускаются на землю и пробегают немного дальше, чтобы перерезать провода в другом месте.

Из тьмы раздается крик совы. Ребята на телеграфных столбах вздрогнули, услышав этот сигнал, предупреждающий о том, что приближается опасность. По неосвещенной дороге проезжает автомашина. Парень, который присоединился к ним у островачицкого кладбища, молниеносно съехал по столбу вниз.

Ольда быстро оценивает ситуацию. Поздно. Автомашина едет медленно, но если бы он теперь слез на землю, как напарник, его наверняка заметили бы. Он взобрался на самую верхушку столба, прижался к пахнущей смолой древесине и застыл в напряженном ожидании. Автомашина замедлила ход, почти остановилась… Нет, поехала дальше. Уехала!

Ни за что на свете Марушка не отказалась бы от своей цели. Чувство правды и справедливости, унаследованное от родителей, слилось с преданностью идее освобождения родины от фашистских захватчиков.

Этой главной цели служили встречи в тиши благоухающих деревьев, у тихой, блестящей в свете месяца воды и возле придорожных крестов, оплетенных полевыми цветами. Нет, Марушка — это не Геленка из охотничьего домика, она не встречается в долине «Сказка мая» со своим Ришей для любовных утех. Высокие голые стволы сосен, окаймляющие дорогу к роднику Геленки, могли бы подтвердить, что то, чем здесь занимается эта стройная черноволосая девушка, вовсе не развлечение. Это исключительно серьезное дело требует столько любви, веры, твердости духа и мужества, сколько едва ли нашлось бы у влюбленных в старые времена — времена соломенных широкополых шляп и длинных сборчатых юбок.

Эта новая Геленка выходит ночью в теплом тренировочном костюме и кедах, с туго набитой сумкой через плечо, садится на велосипед, взятый напрокат, и едет в темноту. На перекрестке к ней присоединяется молодой велосипедист с такой же сумкой…

Оба молча едут по направлению к Моравске-Книнице.

Несколько часов Ольда с Марушкой толкли стекло в бабушкиной старой ступке так, что оно превратилось в мелкий порошок. Затем его смешали с сухим песком — и материал для диверсии был готов. Одна чайная ложка этого порошка может вывести из строя железнодорожный вагон.

Если бы бабушка знала, что эти маленькие серебряные ложечки были взяты из ее сервиза! Ложечки лежали как святая реликвия в черной шкатулке на белом атласе. Бабушка получила их много лет назад от крестной матери и не пользовалась ими.

— Вот придет время… — говорила бабушка и год за годом ждала того торжественного момента, когда она сможет воспользоваться маленькими блестящими ложечками.

Они добрались до Моравске-Книнице и свернули на дорогу, ведущую к костелу. Было так темно, что они не видели друг друга. Часы на башне костела как раз пробили двенадцать. Равномерно, величественно разносился ночью бой часов, как будто от каждого удара что-то зависело. Из темноты возникла чья-то фигура.

— «Облачность сегодня низкая».

— «Давно не было дождя».

Это он.

Это они.

Узнали друг друга по паролю.

Вслепую, спотыкаясь о камни и глыбы глины, выбрались они на дорогу и осторожно поехали дальше.

Перед Куржимом спрятали велосипеды под мостом и разошлись каждый в свою сторону. Встретиться договорились у вокзала. Марушка еще днем все осмотрела. Со здешней железнодорожной станции отходят вагоны с авиационными моторами, производимыми Зброевкой и немецким заводом в Куржиме.

Марушка — истинная дочь железнодорожника. Всем тройкам, которым девушка передала приказ вывести из строя вагоны с важным военным грузом, она послала через связного и подробную инструкцию. А сейчас она сама ползет со своим соратником к поезду, стоящему на темной станции. Открывает крышку буксы на колесе вагона а бабушкиной серебряной ложечкой насыпает внутрь смесь песка с толченым стеклом. Для того чтобы весь вагон вышел из строя, достаточно насыпать смесь только в одну буксу. На каждого из них приходится по пять вагонов.

Не впервые они занимаются такой работой. До этого они с Ольдой и двумя ребятами из малгостовицкой ячейки уже дважды были в Драсове. Там станция была безлюдной, в то время как здесь, в Куржиме, дежурит жандарм.

Темнота, густая и тяжелая, давит на их согнутые спины и плечи. Ольда работает целеустремленно и сосредоточенно. Ему мало одного колеса, он насыпает песок во все четыре буксы. У него нет даже секунды времени для каких-либо раздумий. Он не должен думать о том, что здесь, в темноте, всего в нескольких метрах от него, сидит на корточках красивая черноволосая девушка, которая может задеть самые чувствительные, самые нежные струны его сердца. Но там, где стреляют пушки, соловьям не до песен. Вот когда пушки замолчат, когда кончится война и мир будет вылечен от смертельного недуга, оба встретятся иначе, уже не как бойцы.

После войны…

Задание выполнено. Они закрывают пустые сумки и один за другим ползут через рельсы.

Резкий свист неожиданно нарушил тишину.

Ольда на мгновение остановился.

— Быстрее отсюда! Беги! — шепнула ему на ухо Марушка, оказавшаяся рядом.

— Стой!

И снова свист.

Сердце Марушки сильно колотится в груди. Она подбегает к насыпи, бросается на траву и скатывается вниз. В темноте она слышит за спиной топот ног. Возможно, это Ольда или другой напарник, а может, и еще кто-нибудь.

До моста все трое добежали почти одновременно. Молча сели на велосипеды. Парень из Моравске-Книнице поехал в сторону Тишнова, Ольда с Марушкой — в противоположную сторону. Им нельзя ехать прямо в Битишку, надо замести следы.

Было три часа утра, когда Марушка вернулась домой. А в шесть она снова должна быть на фабрике.

А когда же спать? Не может спать тот, кто воюет. Лишь вздремнуть разрешается воину в перерывах между двумя боями, победоносными боями. Ибо первый же проигранный бой станет для него и последним.

На этом поле битвы не воюют лицом к лицу. Здесь безоружный и бесправный человек сражается против могучего колосса, вооруженного до зубов, который может уничтожить его одним движением пальца.

— Все время ищут черноволосую девушку, — шепчет жандармский прапорщик Бобу, встретив его на почте. — Думаю, что вас это могло бы заинтересовать.

Боб даже и бровью не повел. Откуда-то сзади, через закрытые двери, до него доносится насвистывание. Это коллега сортирует прибывшую почту.

Боб подхватил услышанную мелодию, затем повернулся к прапорщику.

— Да, конечно, — проронил он беззаботно, — меня интересует все, особенно когда речь идет о девушках.

Наступило молчание. Никто из них не знает, что последует дальше.

— Они еще не знают о ней, — продолжал прапорщик.

— Кто — они?

— Ясно, гестапо.

— А кто она?

— Да та, что ходит к вам. Та самая, что закончила языковую школу и теперь работает на фабрике.

Опять молчание, нарушаемое лишь тиканьем старых настенных часов да насвистыванием.

— Она часто шатается по ночам, они могут прийти к выводу, что она…

Боб хватает печать, прижимает ее к штемпельной подушечке, затем прикладывает к какой-то бумаге, снова к подушечке и опять к бумаге…

— Видите ли… господин прапорщик, — медленно роняет он слова между ударами печати, — почему бы молодой красивой девушке… не гулять по ночам! В этом нет… ничего подозрительного. Странным было бы… если бы она сидела дома… и не гуляла… Разве я не прав?

Прапорщик смотрит на Боба застывшими глазами, как старый охотничий пес, который прямо из-под носа упустил куропатку.

32

На крытом току полно пыли. Она летает в воздухе и садится на волосы, лезет в нос, проникает в горло, уши, глаза. Цепы ритмично отбивают древнюю мелодию: «та-та-да-дам… та-та-да-дам…»

Первым бьет цеп старика, потом Людвика, затем Марушки и, наконец, двоюродного брата Ладислава. И снова поочередно старик, Людвик, Марушка, Ладислав… Все время по кругу, без остановки, ритмично, однообразно.

«Та-та-да-дам… та-та-да-дам…»

Та же картина, как и несколько лет назад, когда они с мамой помогали на гумне Саботовым во Врбовцах.

— Марушка, ты же такая хорошая девушка, могла бы найти себе другого парня, — говорил ей тогда Мартин. Но она не хотела даже слышать об этом, потому что всем сердцем была с Юлой.

Как это было давно! И все же не очень, ведь с тех пор прошло не больше трех лет. Марушка улыбается. Если бы Мартин знал… В последний раз, когда она была во Врбовцах с Аничкой Скршитековой, он ее спрашивал, почему не приехал Юла.

Здесь ее бывший любимый не найдет. Она не зарегистрирована в лажанской полиции, тут ее выдают за родственницу. Она хорошо спрятана.

От чего, от любви?

Если бы год назад ей кто-нибудь сказал, что она будет скрываться от Юлы, поверила бы она? Вряд ли…

Плечи болят от тяжелого физического труда, спина онемела как тогда, когда она толкала повозку с пшеничными снопами на холм у Петрова — ей было жалко коровы, запряженной в повозку. В глазах резь от соломенной пыли и мелких усиков с колосьев пшеницы.

«Та-та-да-дам… та-та-да-дам…»

Когда закончат молотьбу, начнут собирать картошку. Едкий дым от горящей сухой ботвы будет расстилаться над раскопанным картофельным полем. Но до этого времени Марушку ждет еще много работы. Она уже связала Людвика, получившего кличку Виктор, с Рудольфом Дуфеком из своей тройки, и они оба будут самостоятельно выводить из строя товарные вагоны на станциях в Драсове, Тишнове и Куржиме.

Сеть организаций и ячеек Коммунистического союза молодежи разрастается, члену местного руководства прибавляется работы и ответственности. Ночью, когда тело, натруженное от работы, хочет отдыха, девушка выпрыгивает через открытое окно и исчезает в темноте.

— Она похожа на парня, — осуждают ее женщины из Лажанок.

— Каждую минуту к ней кто-то стучится в окно. Как ты можешь это терпеть? — упрекают они мать Людвика.

И мать, добрая душа, которая никого не посмеет обидеть, уговаривает отца и сына:

— Скажите ей, чтобы она сюда никого не приводила. Опять здесь был неизвестный человек.

«Та-та-да-дам… та-та-да-дам…»

Но это уже не цепы бьют на гумне. Это мать Людвика с Марушкой стирают белье у реки.

«Та-та-да-дам… та-та-да-дам» — мирно отбивают дробь деревянные скалки.

Типографская краска плохо отмывается. Ничего нельзя поделать с этими ребятами! Мать глубоко вздыхает. Лишь бы все было хорошо! Она склоняет голову над мокрым бельем и молчит. Так же она молчит и вечером, когда Людвик и Марушка слушают старый радиоприемник, на котором прикреплен оранжевый щиток с надписью: «Помни, что прослушивание заграничных передач карается тюрьмой или смертью!» Когда из радиоприемника раздается: «Говорит Лондон» или «Говорит Москва», она подсаживается к ним и слушает.

Все заграничные передачи Марушка стенографирует, переписывает на восковку и затем вместе с Людвиком в дачном доме у Петрова размножает на своей ручной типографской машине. Нарисовали и плакаты с черными буквами: «Смерть фашизму!» На плакате изображены серп и молот, разбивающие фашистский знак. Марушка прячет плакаты под куртку и вместе с Людвиком разносит их в Лажанки, Явурек, Девять Крестов, Глубоке и Радошков.

— Марушка, умерь свое рвение, — уговаривает ее отец Людвика, когда она, усталая и голодная, возвращается в Лажанки. — Патрули в деревне уже заметили, что ты поздно ночью ходишь по улице. А один мне говорил, что ты пропадаешь по нескольку дней.

— Дядя, разве вы не можете им объяснить, что я езжу домой к родителям. Этого мне никто не может запретить.

— Конечно, но как ты выглядишь, когда возвращаешься! Испачканная, усталая. Дорогая моя, только не навлеки беду на всех нас!

«Умерь свое рвение…»

Нет, сейчас этого делать нельзя. Сколько было затрачено усилий, прежде чем они объединились, договорились, создали нелегальные тройки! Теперь она не может стоять на месте, нужно идти только вперед. И поскольку все члены их организации постоянно что-то делают, то руководители — Польда, Ирка, Индра, Йозеф и она, Марушка, не имеют права расслабляться ни на один миг.

Год назад она еще искала связи, мучительно переживала свою беспомощность. С каким подъемом, с каким огоньком она распространяла первые листовки, первые нелегальные газеты и журналы! А потом в Гвоздеце печатала собственные листовки.

Сегодня все по-другому. Нет, она не склонна недооценивать прошлую нелегальную работу. Она до последнего времени печатает и разносит листовки, но одновременно занимается более сложными делами.

— Собирай жестяные банки, — упрашивает она Аничку Скршитекову.

С Ольдой и еще с одним парнем из малгостовицкой ячейки они готовятся взорвать железную дорогу за Тишковом. Марушка принесла инструкцию, как делать мины и где зарывать их под рельсами…

И так было повсюду. Люди обретали веру, избавлялись от отчаяния и малодушия, хотели действовать. Под внешне спокойной поверхностью назревала буря.

В конце сентября 1941 года вместо заболевшего имперского министра фон Нейрата пост протектора занял обергруппенфюрер СС Рейнгард Гейдрих.

«В последние недели обстановка в протекторате характеризуется саботажем, деятельностью террористических групп, уничтожением урожая, снижением производительности труда. Эту подрывную работу, бесспорно, проводит большая подпольная организация… Положение в последние недели сложилось такое, что уже можно говорить о том, что единство империи оказалось под прямой угрозой. Подполье так активизировалось, что имеется лишь один выход — ударить по нему немедленно к решительно!» — так заявил спустя два дня новый протектор в своем выступлении в Чернинском дворце. Было объявлено чрезвычайное положение.

Выследить, сломить, обезвредить, ликвидировать! Такие приказы поступили сверху. Ищейки пошли по следу. И в рядах борцов появился первый предатель…

На землю опустилась тьма. Под колесами велосипеда Марушки перекатываются упавшие листья. Она хорошо знает эту дорогу из Лажанок в Битишки и сейчас могла бы ехать буквально с закрытыми глазами. Здесь же растет и тот дуб, под которым она встречалась с Милошем Красным.

— Будь крайне осторожна, — сказал он ей в последний раз. — Кто-то нас предал. Возможно, это Владислав Бобак. Не все ясно и с Ондроушеком из местного руководства. Его арестовало гестапо, но пока неизвестно, истинный это арест или подстроенный гестаповцами. Не исключено, что с его помощью хотят напасть на след Мазоура. Поэтому Карел на некоторое время исчезнет из Моравии, его заменит Мишка… Иначе говоря, — добавил он с легкой усмешкой, — Польда на время исчезнет, а вместо него придет Ирка.

С минуту Милош стоял, прислонившись к стволу дерева, и смотрел перед собой. Затем снова обратился к Марушке:

— Мы же вдвоем не нуждаемся в подпольных кличках, оба знаем слишком много. Я верю, что ты не предашь, так же, как и ты веришь мне. — Он наклонился к ней и погладил ее по волосам: — Возможно, мы уже не увидимся. В нашем положении мы должны быть готовы ко всему. Будь осторожна, чтобы не навлечь на себя беду.

Как много еще осталось невысказанного! Рядом с этим красивым мужчиной Марушка всегда испытывала волнение.

Первую любовь она потеряла, от второй добровольно отреклась. Но, как говорят, третьей не миновать. Какое же все-таки слабое человеческое сердце! Нельзя запретить ему ни любовь, ни ревность, не всегда удается заставить себя подчиниться разуму. Милош говорил, что любит лишь свою девушку, свою самоотверженную, скромную Бобину, и вместе с тем всячески стремился воспрепятствовать сближению Карела Мазоура с Марушкой. Он предпочитал всеми делами с ним заниматься сам, ездил даже к нему в Прагу. Возможно, к этому его вынуждала осторожность опытного революционера, боязнь за Марушку, так как она оставалась для него новичком.

Они ничего не говорили о своих чувствах, как бы стыдясь их. О них — потом, когда все закончится, когда будет время подумать о капризах сердца и решить его хитросплетения.

В саду у дома на окраине Битишки цветут астры, скоро начнут распускаться бутоны хризантем.

Марушка обошла дом, прислонила велосипед к стене и подала условный сигнал свистом. Через мгновение открылось одно из верхних окон.

— Сейчас иду! — отозвался глухой мужской голос.

В беседке холодно и сыро. Немудрено, ведь уже октябрь. Входить обоим в закрытое помещение опасно. Марушка и Боб давно знают о лазейке в задней части забора, закрытой ореховым кустарником. Через нее в случае опасности они проникнут в соседний двор и оттуда — прямо в лес.

Боб наклонился к уху Марушки:

— Ты должна как можно быстрее скрыться, иначе тебя схватят. Как можно быстрее, иначе…

Марушка лишь молча сжала пальцы в кулаки так, что хрустнули суставы.

— Обстановка обостряется, — продолжал Боб, — Прапорщик намекнул мне, что гестапо тебя подозревает. Речь идет уже о какой-то черноволосой девушке. Видимо, они напали на твой след. Так что быстрее исчезай. К примеру, завтра. Потом будет поздно.

Со стороны вспаханного поля, черневшего за дорогой, подул резкий, воющий ветер, занес в беседку сухие листья. Марушка съежилась и плотнее запахнула пальто.

33

Пани Витановская вовсе не была восхищена тем, что ее единственная дочь после выпускного экзамена заявила, что она выходит замуж. У матери были другие планы. Она мечтала о том, что ее Аничка станет известной актрисой, самостоятельной и независимой. Она хотела, чтобы дочь претворила в жизнь ее собственные неосуществившиеся мечты.

Дочь же перечеркнула все надежды матери. Она влюбилась в своего преподавателя и решила переехать к нему в Брно.

Но уехать из Словакии в протекторат ради замужества — это равносильно добровольному отказу от всякой карьеры!

Пани Витановская вскоре поняла, что все уговоры напрасны. Девица сразу вспыхивает как порох, ну что ж, пусть выходит замуж за своего пианиста. Чтобы не быть слишком далеко от дочери, пани Витановская попросила разрешения переселиться в пограничную деревню Врбовцы… Там она начала работать начальником почты и прежде всего позаботилась о том, чтобы время от времени переправлять дочери через границу в голодающий протекторат посылки с продуктами. Вышло так, что она познакомилась с Кудержиковыми, проживающими в другой, протекторатной части Врбовцов, раньше, чем ее Аничка. Сама Аничка познакомилась с ними лишь в конце сорокового года, накануне рождества.

Когда в дверях их привокзальной квартиры появилась Марушка, Аничка была поражена. Как только Аничка узнала, что по датам рождения они чуть ли не близнецы, она была готова поклясться, что судьба прислала ей сестру, чтобы облегчить ее переход к самостоятельной жизни.

Это произошло в рождественские дни прошлого года.

— Если когда-нибудь мне нужно будет переночевать в Брно, разрешишь остановиться у тебя? — спросила тогда Марушка.

Теперь она позвонила в квартиру Коваржовых на Каменной улице, и ее встретили радостными восклицаниями.

— Я попросила перевести меня в брненское отделение, — сообщила она подруге, — чтобы посещать вечерние курсы немецкого языка и стенографии.

— Оставайся у нас сколько хочешь, — запрыгала вокруг нее Аничка, а потом кинулась накрывать на стол.

Она вообще придавала значение каждой мелочи и теперь тщательно разглаживала вышитую салфетку, осторожно ставила на нее блюдце и чашку из полупрозрачного фарфора с филигранной ручкой, сахарницу. Она вела себя так, как будто исполняла какой-то танец или сочиняла стихи в порыве творческого вдохновения. Именно эти черты девушки больше всего нравились матери Кудержиковой во Врбовцах, ее постоянная жизнерадостность. И называла она Аничку не иначе как солнышко. И Марушка, когда прочитала роман Хьютона «Тайна Елены», стала ее называть Соррел. И теперь, приехав к Коваржовым, она многое хотела рассказать Аничке.

— Я должна снять какую-нибудь комнату, — повторяла изо дня в день Марушка.

Нет, не потому, что ей не нравилось у Коваржовых или их квартира была тесной. У них было две комнаты, обе проходные, и кухня. Марушка знала, что Соррел воспитана в духе своей эмансипированной матери и одно из доказательств равноправия видит в том, что спит с мужем в разных комнатах. Сколько споров у них уже было по вопросу об отношениях между мужем и женой! Они дискутировали об этом и в рождество, когда познакомились.

— Тебе не мешает, что я заняла твою комнату и ты теперь должна спать в одной комнате с мужем? — спросила Марушка.

— Если бы это мне мешало, — смеясь ответила ей Соррел, — то я сама осталась бы здесь, а тебя послала туда. — И она пальцем показала на двери комнаты мужа.

Да, многое изменилось в отношениях между мужчиной и женщиной за последнее полустолетие.

— Например, Михелет в своем научном трактате «Любовь» пишет о женщине с восхищением, — говорит Марушка, которая чувствовала себя в этой сфере как рыба в воде. — Это скорее поэма, чем социологический анализ. Прочитав эту книжку, я поняла, какие коренные перемены произошли в наше время по сравнению с прошлым веком. По мнению Михелета, женщина не должна работать ради заработка, так как это противоречит ее естественным обязанностям рожать детей, заботиться о своем муже и ублажать его, когда он возвращается усталым домой с работы.

— Но в этом есть и какая-то доля правды, — замечает Соррел. — Я считаю, что замужняя женщина должна работать лишь в том случае, если она обладает исключительными способностями. Она может быть врачом, артисткой, ученым. Кстати, вести домашнее хозяйство тоже дело нелегкое, особенно когда появляются дети.

Марушка, однако, придерживается иного взгляда. Каждая женщина имеет право жить своей личной жизнью, заниматься тем, чем она хочет, а заботу по воспитанию молодежи должно взять на себя общество, как это делается в Советском Союзе.

— Я об этом не знаю, поскольку там не была, — отзывается Соррел. — Но я припоминаю, что и Михелет говорит об одном исключении, ты заметила? Он пишет о женщине, которая целый день работает на темной парижской улице в довольно трудных условиях. Она руководит торговой канцелярией своего мужа, пока он находится в служебной командировке. И, несмотря на это, муж прекрасно к ней относится, и семья живет счастливой, гармоничной жизнью.

— Это уже высшая ступень взгляда на роль женщины, и для тех времен даже весьма смелая. — Марушка задумывается. — Да, — продолжает она через несколько минут, — автор допускает, что замужняя женщина могла бы работать, но дальше он эту мысль не развивает. И этим все ограничивается. Его уже не беспокоит, как она должна жить дальше. Он, например, не говорит о том, что было бы, если бы работающая женщина родила ребенка. Как быть в этом случае? Здесь существует единственный выход, о котором я уже упоминала.

— Все же твой вариант, во-первых, далек от жизни, а во-вторых, речь идет об эксперименте, который должен быть еще проверен, — бросает реплику Соррел и косится на Марушку, ожидая от нее отпора.

Марушка, однако, приветливо и спокойно улыбается в ответ. В ее памяти возникает такая далекая картина прошлого.

— Знаешь, я и сама еще год назад считала, что неспособна жить самостоятельно, что я могу быть только неотделимой частью любимого мужа. Мне казалось, что мы с Юлой будем работать вместе, — например, он будет писать стихи, а я буду их печатать на машинке.

— Ты — и скромная женушка?!

— Вот видишь! — торжествует Марушка. — Тебе это кажется сейчас странным. Я и сама-то этому еще не совсем верю. Но как я могла в то время знать, что у меня есть какие-то способности? А ты говоришь, что работать может только женщина, обладающая исключительными способностями. Ведь для того чтобы у нее могли проявиться такие способности, ей прежде всего надо освободиться внутренне и внешне, морально и физически. А такое освобождение возможно лишь при условии, если она избавится от хозяйственных забот, если она не будет зависеть от своего мужа, то есть начнет зарабатывать сама.

Всякий раз Соррел проигрывает. Но это неважно. Она любит подобные споры с умной и начитанной женщиной. Она знает, что любая дискуссия с Марушкой, даже о том, как правильно резать лук, неизменно закончится политикой.

— А вот скажи, — подтрунивает подруга, — когда наступит коммунизм, можно будет купить красивую одежду? Разумеется, не один костюм или платье, а несколько. Или все будут ходить в униформе?

Марушка не поддается на провокацию и отвечает ей спокойно, аргументированно. Но Соррел не унимается:

— А как с квартирами? Будет у меня трехкомнатная квартира? И индивидуальное питание, чтобы сохранить стройную фигуру? Или все будут жить вместе — несколько семей в одной квартире и еда будет для всех одинаковой?

Марушка трясет головой, как это всегда делала бабушка.

— Так говорят девицы из буржуазных семей! — с напускным раздражением парирует она. — Они не умеют нарезать лук, но ужасно беспокоятся, какой обед будут для них готовить в будущем. Ты же знаешь, что в идеальном обществе у тебя будет все необходимое. Новое общество не уничтожает, а развивает индивидуальность. Но вначале ты должна научиться резать лук и еще многому другому, чтобы быть свободной. Ведь тот же рабовладелец был, по существу, и рабом, рабом своих привычек — ему нужен был раб, без которого он не мог обойтись.

— Ну вот, ты любой разговор превратишь в политическую лекцию, — ворчит Соррел.

Они сидят вместе на ковре и беспечно болтают, как будто нет войны, как будто одну из них не гоняют с места на место, как будто ей не приходится исчезать на целые ночи неизвестно куда.

— Не думайте обо мне ничего плохого и ни о чем не спрашивайте, — сказала она Коваржовым в первый же день своего появления.

Ей дали ключ от дома и ни о чем не спрашивали. Даже о том, почему у нее измазаны грязью туфли и где она разорвала пальто.

— Это я вымыла их! — бросила Соррел на ходу, когда Марушка однажды утром удивленно посмотрела на свои вычищенные туфли.

Что может она, всегда чистая, опрятная, холеная, знать об этой грязи на Марушкиных туфлях? Разве она может предположить, что это частица той самой родной земли — нашей опоры и надежды, — земли, к которой можно прильнуть, как к матери, поплакать на ее груди, излить душу, а в моменты отчаяния ее можно грызть, и она не закричит от боли?!

Звонок в дверях прервал их разговор. Марушка испуганно подумала о том, что сам Коварж не звонит никогда, у него есть ключ. Сердце бешено заколотилось. Бесконечно долго тянулось время, прежде чем Соррел вернулась в комнату.

— Тебя спрашивает какой-то мужчина, — сообщила она подруге. — Он одет в гражданское, — добавила она, заметив испуг Марушки. — Это, видимо, какой-нибудь твой хороший знакомый.

В углу прихожей стоял Алоис Мишка. Лицо помятое, встревоженное.

— Польда погиб. Вчера в Кийове он бросился под поезд, — сказал он охрипшим голосом.

Карел Мазоур… Марушка вспомнила, как он с ней прощался перед отъездом в Прагу. Чья очередь после него?

— Его арестовали на пражской квартире, — тяжело дыша, продолжал Мишка. — Когда его вели, он прыгнул под паровоз. Это, видимо, работа Бобака, он по приказу гестапо следил за Ондроушеком. Ондроушек был арестован, но из гестапо выпустили его домой как приманку. Родители ничего не знали, он не мог им об этом сказать. Бобак за ним следил. Этот подлец ждал, когда у Ондроушека появится Мазоур, ведь раньше он к нему часто заходил.

Мишка внимательно осмотрел комнату.

— Эта квартира не очень подходящая. Тебе нужно жить на первом этаже. — Он судорожно глотнул, будто у него пересохло в горле. — И еще я хотел тебе сказать, что на следующей неделе ты должна ехать в Злин. Повезешь туда листовки, а обратно мины.

В ту ночь Марушка вновь не была дома. А когда утром вернулась, бледная и уставшая, она сказала подруге:

— Не сердись, Соррел, поищи для меня, пожалуйста, где-нибудь комнату. У вас мне очень нравится, но я должна жить на первом этаже. — И тут же легла и заснула в чем была — в юбке и свитере, в мокрых и разорванных чулках, как будто она пролезала через колючий кустарник.

34

Квартира Добшиковых находилась напротив квартиры Коваржовых. Комната была хорошей, уютной, со старомодной мебелью и окном на улицу. Здесь Марушка чувствовала себя спокойно.

— Марушка, где вы так долго были? — с материнской заботой спросила ее пани Добшикова, когда квартирантка на другой день после переезда вернулась поздно вечером, вся окоченевшая от холода. Ее тяжелый портфель был чем-то набит.

— Во Вноровах у родственников, — с улыбкой ответила Марушка и быстро запихнула портфель в шкаф.

— Не хотите немного картофельного супа, чтобы согреться? Я не протопила в вашей комнате, думала, что вы уже не придете.

— Не беспокойтесь, я погреюсь в кухне. — Она села и с аппетитом начала есть горячий суп.

— Он немного густоват, не так ли? — словно оправдываясь, сказала пани Добшикова.

— Нет, что вы, я как раз такой и люблю…

Дочь пани Добшиковой с любопытством наблюдала за Марушкой, не пропуская ни одного ее движения. Она заметила, что перед сном Марушка вновь, как и накануне вечером, повязала голову небольшим платком. Зачем она это делает?

Рано утром Марушка позвонила к Коваржовым.

— Оставляю это пока у вас, но будь осторожна, чтобы не уронить и не разбить. — И она приоткрыла перед подругой крышку коробки.

Соррел с удивлением смотрела на ампулы для инъекций, наполненные чем-то белым.

— Это вши, зараженные тифом, — шепотом объяснила ей Марушка. — Мы будем их зашивать в наушники, предназначенные для немецких солдат. Только, ради бога, не разбей их. Это была бы катастрофа, — предостерегала она подругу.

В душе она просила у доброй, доверчивой Соррел прощения за несуразную ложь о зараженных вшах. Но что ей оставалось делать? Самодельные зажигательные шашки нельзя было держать в ее комнате. Если Марушку арестуют, то их заберет у Соррел кто-нибудь другой и доставит по назначению. Их будут сбрасывать с моста на вагоны с военными материалами.

Марушка привезла известие о том, что гестапо арестовало в Праге Милоша Красного. Кольцо сжимается, опасность растет, и в связи с этим повышается ответственность каждого. Каждый шаг теперь нужно тщательно взвешивать, мостик узкий и шаткий, следует идти осторожно, чтобы не оступиться. Ночью, как и прежде, она будет неслышно, подобно лисе, красться в темноте, а утром, вся забрызганная грязью и уставшая, тихо сядет за швейную машинку в бандажном отделе на Французской улице, чтобы молча шить бандажные пояса.

Во время такой работы можно думать, взвешивать, оценивать обстановку. Здесь, в мастерской, Марушка по-настоящему отдыхает, здесь она в безопасности, в тепле и тишине. И здесь можно отдаваться воспоминаниям о чем-нибудь приятном или веселом.

— Этот пакет положишь в деревне перед входом в евангелический костел, — сказала она подруге, когда та отправлялась в Словакию к матери.

Соррел с готовностью кивнула. Она никогда не задумывалась над тем, почему должна выполнить то или иное поручение. Марушка просила, и этого было достаточно. Марушке не нравилось, когда ее расспрашивали.

Когда Соррел делала пересадку в Весели, ей внезапно пришла в голову мысль посмотреть, что спрятано в пакете. Она зашла в туалет и развязала пакет.

— «Чехи и словаки! — прочитала она, и сердце ее тревожно забилось. — Мы переживаем самые печальные дни нашей жизни, но верьте, что снова наступит 28 октября — символ свободной Чехословакии, — и чехи и словаки отметят его в едином государстве… — Ее глаза лихорадочно перескакивали с одной строки на другую. — Немцы должны быть любой ценой разгромлены… за их бесчеловечные преступления… Боритесь всеми средствами против фашизма, за возрождение свободной Чехословакии!»

На ее лице выступил пот, буквы прыгали перед глазами. Она испуганно оглянулась. Как быть? Она разделила листовки на две части и осторожно подсунула их под кофточку.

— Марушка, я так испугалась, — рассказывала она после возвращения в Брно.

Марушка тряслась от смеха.

— И как же ты потом перед костелом во Врбовцах извлекла их из своего тайника?

Теперь, сидя за швейной машинкой, Марушка улыбалась при этом воспоминании. Важно, что листовки попали в нужные руки. Их забрал местный учитель.

— Что поделаешь, я такая трусливая, — оправдывалась Соррел. — Мне стыдно, когда я вспоминаю, какой ужас тогда меня охватил… Такие трусливые люди вам наверняка не нужны.

— Ты ошибаешься, — заметила Марушка. — И мне во время подобных дел бывает страшно. Все боятся. Но безумцы, которые рискуют в любую минуту, нужны только сейчас. В мирное время в них не будет потребности.

Швейная машинка стучит, игла накладывает один стежок за другим, и в каждый стежок девушка прячет волнение, страх и надежду. Так проходит день за днем.

Какое счастье, что человеческое сердце отличается от машины! Иначе сердце матери на расстоянии не могло бы почувствовать волнение ребенка.

Когда мать нажала кнопку звонка на воротах, все в квартире Добшиковых уже спали, дом был закрыт.

Марушка услышала звонок. Ей показалось, что кто-то произнес ее имя. Этот незабываемый голос… Но может быть, это лишь иллюзия? Не ждет ли ее перед воротами мама?

— Мамочка! Я думала, что звонит гестапо!

Сердце матери замерло в смертельном страхе. Да, она предчувствовала, что Марушка в опасности. Они об этом не раз говорили. Но только сейчас, когда она услышала это страшное слово, перед ее глазами возник череп с перекрещенными костями — эмблема гестапо. И мать, охваченная невероятным отчаянием, обняла дочь и уложила, как ребенка, в постель.

За окнами выл ветер. В ту беспокойную ночь, полную страха и ужаса, Марушка спала в объятиях матери.

«Прости меня, дорогая мама, за то, что я доставляю тебе столько переживаний и боли. Но я уже не могу иначе, не могу вернуться в теплую, безопасную квартиру, пока не выполню своей задачи. Тебя, возможно, ждут еще большие переживания, но, что поделаешь, меня не переделать. Сколько матерей сегодня ждут своих дочерей и сыновей…»

Снаружи снова завыл ветер, протяжно и отчаянно, как будто оплакивали мертвого.

В эту ночь последнего дня ноября был арестовал Рудольф Дуфек из Марушкиной тройки.

Хмурым, дождливым был ноябрь 1941 года, да и декабрь не лучше. Беспрерывный холодный ливень хлестал по лицу Марушки, когда она вышла из автобуса в Веверска-Битишке.

Как здесь ей все знакомо и близко!

Площадь со стоящими автобусами, городские весы, старинный костел. Дорога поднимается вверх, к Лажанкам. Окна домов темны. Сколько же она здесь изъездила и исходила!

И этот предпоследний дом со скрипящей калиткой так знаком ей. Еще недавно в саду цвели астры и хризантемы. Сегодня земля размокла и стебли без цветов гниют в грязи.

Она долго подавала свистом условный сигнал, прежде чем Боб выглянул. Порывистый ветер вырвал дверь из его рук. В последний момент Боб все же схватил дверь, но ветер в отместку плеснул ему в лицо струи холодного дождя.

— Входи! В такое ненастье и собаку на улицу не выгонишь, — прошептал Боб и втащил Марушку в прихожую.

Она не сопротивлялась, двигаясь как заведенная кукла.

Боб включил свет и остановился как вкопанный. Лицо Марушки, мокрое от дождя, было уставшим и смертельно бледным.

— Что-нибудь случилось? — спросил он ее дрогнувшим голосом.

— Арестовали одного из нашей тройки, — выдавила из себя Марушка, и Бобу показалось, что она пошатнулась.

Он легонько схватил ее за локоть.

— Плохи дела! Но это не означает, что должны арестовать и тебя.

Марушка молчала. Он чувствовал, как она дрожит.

— Заходи, обогрейся, — пригласил он ее.

— Нет, — отказалась она, хотя зубы ее выбивали дробь. — Сейчас очень опасно. Боюсь, что он не выдержит и выдаст.

— Мне кажется, ты его недооцениваешь. Никто из нас не знает, на что способен сам.

Она слушала его с закрытыми глазами. Ее мокрые волосы свисали из-под платка, посиневшие веки вздрагивали.

— Достань мне яд, какой-нибудь сильный яд, — прошептала она, едва шевеля губами.

— Что? Яд? — вскрикнул Боб и, ошеломленный, попятился назад. — Что с тобой?

— Какой-нибудь сильный яд, — повторила Марушка как в бреду.

— Ты больна, тебе надо полежать. — Боб снова взял ее за локоть. — Останься у нас, отдохнешь, а потом я отвезу тебя куда-нибудь. Это будет самым разумным.

— Нельзя. Я должна вернуться обратно.

— Это безумие. Говоришь, что боишься, как бы он не выдал, а сама лезешь в капкан. Подумай сама!

Марушка открыла глаза. В них сквозили смертельная усталость, печаль и безразличие.

— Среди тех листовок, которые я отдала Дуфеку незадолго до его ареста, я случайно оставила письмо Любе в Пльзень.

Боб вздрогнул и заметно побледнел.

— Возможно, он нашел письмо и успел уничтожить, — предположил он, но голос выдал его волнение.

Марушка снова покачала головой. Ее лицо исказила гримаса, как будто она испытывала невыносимую боль.

— Это непоправимая ошибка! — вырвалось из уст Боба.

— Именно поэтому мне и нужен яд, — прервала она его.

— Подожди, подожди, это не решение, — Боб напряженно думал, как ее разубедить. — У меня нет яда. Где его достанешь?

— Попроси у местного врача, ты же его знаешь. Может, он тебе даст.

Мгновение он смотрел на нее, потом решительно произнес:

— Нет, этим ты никому бы не помогла. Мертвый воин не принесет пользы нашему делу. Ты не одна отвечаешь за других. Поэтому ты должна бороться за жизнь любой ценой, понимаешь? Это твой долг.

Марушка опустила голову. Мокрые волосы упали на ее лицо. Она не отбросила их, как будто ей все было безразлично.

— Ты устала, — убеждал он ее. — У тебя сдали нервы. И потом, попасть к ним в руки еще не означает умереть. Арестованные часто возвращаются домой и приносят еще много пользы.

Она стояла неподвижно, словно не слыша его. Затем медленно повернулась и взялась за ручку двери. В последний раз он попытался ее задержать:

— Не ходи, умоляю тебя, останься у нас, пока обстановка не улучшится.

Марушка отрицательно покачала головой и сжала ручку.

— Я должна… предупредить… — тихо произнесла она. — Остается мало времени.

Она открыла дверь. Тьму декабрьской ночи обильно орошали струи дождя. Марушка подняла воротник плаща и направилась в глубь сада.

— Куда идешь? — остановил ее Боб.

— Пойду через сад, — прошептала она и быстрым шагом направилась к голому кустарнику у забора.

Когда Боб подошел к нему, он услышал только ее удаляющиеся шаги.

Марушка перелезла через забор соседнего двора и исчезла в лесу. Высокие деревья окружили ее, как молчаливый отряд солдат, ждущих сигнала к атаке. Где-то здесь должна быть дорога. Марушка посветила себе фонариком. В нескольких метрах справа она заметила обнаженные корни, торчащие из глины. Девушка направилась к ним, а затем по узкой тропинке стала спускаться вниз. Подошвы скользили, и ей пришлось несколько раз хвататься за ветви, чтобы не упасть.

Тропинка все сужалась, по обеим сторонам сплошной стеной стоял кустарник.

«Может быть, я сбилась с дороги?» — подумала Марушка, когда зацепилась полой за колючую ветку. Теперь ей нужно было буквально продираться вперед. Вода хлюпала в ботинках, стекала по спине. Она снова зажгла фонарик. Почему так затянулся путь? Должен же он когда-нибудь закончиться! И действительно, в эту минуту перед ней открылась опушка леса. Там уже не было никаких кустов. Марушка с трудом сделала еще несколько шагов, снимая с пальто и чулок прицепившиеся веточки, и испуганно остановилась.

Она оказалась на краю обрыва. Под ней зияла глубокая темная пропасть, из которой тянуло сыростью.

Марушка тяжело опустилась на землю и заплакала.

35

Вероятно, уже никогда не выглянет солнце, никогда не развеется тяжелый, беспросветный мрак, окутавший землю.

Ледяной дождь хлестал по лицу Марушки, когда она спешила по знакомой протоптанной дорожке вдоль Белого ручья к бабушке. Слева глухо шумела вода, справа виднелись низкие дома и за ними лес. Сколько раз она туда ходила! Всего несколько месяцев назад на огородах вдоль ручья цвели огурцы и дыни, оттуда тянуло тяжелым запахом цветущих олив. Еще недавно она с бабушкой пекла картофельные оладьи, ловила с Ольдой рыбу к ужину. Она вспомнила, как они печатали в подвале листовки и рассуждали в своем бункере о том, что произойдет после окончания войны в освобожденной стране и что они построят жизнь иначе, лучше и справедливее…

Марушке казалось, что с того времени она будто бы постарела на десятки лет и до смерти ей осталось совсем немного. Окрестность так ей знакома, что она могла бы идти вслепую, но сейчас все здесь кажется чужим, враждебным. Будто на каждом шагу в темноте подстерегает опасность.

Домик бабушки должен быть уже близко. Дождь такой сильный, что не видно ничего в двух шагах, но Марушка нашла бы его с закрытыми глазами.

— Боже мой, Марушка, да ты вся промокла и трясешься от холода! — ужаснулась бабушка, открыв двери. — Где ты была?

— У подруги. А сейчас иду в Лажанки, но по дороге решила зайти к вам.

— В такое ненастье! Разденься, я посушу одежду, затоплю. Ты хорошенько выспишься, а утром пойдешь дальше. Работа не убежит.

Марушка сидит на краю стула, устремив неподвижный взгляд куда-то в угол.

— А Ольда… Его нет дома?

Бабушка бегает по кухне, накрывая ужин.

— Еще не вернулся, — доносится сквозь стук посуды ее голос. — Он ушел к Власте в Лажанки.

Марушка откинулась назад, чтобы прислониться к плите.

— Лучше разденься, иначе простудишься, — уговаривает ее бабушка. — Ведь так можно получить воспаление легких. Не забывай, послезавтра Микулаш, а там и рождество. Хороший бы подарок ты себе преподнесла. — И она пытается снять пальто с Марушки.

— Нет, бабушка, я на самом деле должна идти. Ко мне придут с другой стороны. — Марушка встала и поправила волосы. — Смотрите, платок уже высох, — смеясь сказала она.

— Ну тогда и я с тобой пойду через лес, — заявила бабушка. — Одну я тебя не пущу. — Она набросила на плечи шерстяной платок, взяла фонарь и вышла вместе с Марушкой в непроглядную тьму.

Ботинки чавкают в размокшей земле, из-под слоя еловых иголок выступает вода. Они идут молча в сопровождении шума дождя. Фонарь, мерцая, освещает тропинку между высокими стволами деревьев.

— Вы не боитесь, бабушка?

— Что ты, дорогая, мы ведь всю жизнь живем на отшибе. — И они снова идут рядом молча.

Вот и дорога, вдоль которой летом выглядывают из густой травы грибы-зонтики на высоких ножках. Неожиданно Марушка останавливается.

— А теперь вы должны вернуться. Мне осталось пройти немного, доберусь сама.

— Я доведу тебя, Марушка, до дуба в конце леса.

Вдали затарахтел мотор. На дороге показалась черная легковая машина. Марушка вздрогнула и судорожно схватила бабушку за локоть.

— Погасите фонарь, быстрее! — И она потащила бабушку за куст ежевики.

Спрятавшись за кустом, они ждут, пока машина проедет. Пожилая женщина чувствует, что Марушку трясет как в лихорадке.

— Ты боишься, Марушка?

— Кто их не боится? — шепчет Марушка, посиневшая от холода. — Возвращайтесь, бабушка, я очень прошу вас. — Ее голос дрожит от возбуждения.

— Ну ладно, если уж ты так хочешь.

Нерешительно, колеблясь, бабушка поворачивает обратно.

— До свидания, бабушка!..

Марушка обняла ее и поцеловала в щеку, и обе расплакались.

— Это похоже на прощание, — говорит бабушка, стараясь подавить волнение. — Как будто мы уже никогда не увидимся.

— Сейчас все возможно, — шепчет Марушка и оглядывается по сторонам. — А если действительно не увидимся, вспомните когда-нибудь обо мне.

— До свидания, Марушка. До свидания! — глухим голосом произносит старуха и еще долго смотрит, как Марушка удаляется по дороге в сторону Лажанок.

Неприятная декабрьская ночь, словно каменная плита, давит на склоненную голову девушки. Марушка идет быстрым шагом, не оглядываясь.

Над кладбищем на фоне темного неба вырисовываются силуэты крестов. Неожиданно на улице из-за угла возникла мужская фигура. Марушка отскочила в сторону и прижалась к толстому стволу дерева. Прислонившись мокрым лицом к его шершавой коре, она затаила дыхание.

Мужчина прошел мимо нее.

— Ольда…

Это был скорее шепот, чем зов, но он услышал и повернулся к ней.

— Ты ходил к Власте? — спросила она спокойно, почти равнодушным тоном, который всегда на него так сильно действовал. Он бы не смог спокойно спросить: «Идешь к Людвику?»

Вместо ответа он только кивнул.

— Людвик уже в Литомишле в сельскохозяйственной школе, — добавил он.

— Знаю, он писал мне.

Ольда вдруг понял, что случилось какое-то несчастье. Он посмотрел на нее долгим, испытующим взглядом.

— В Брно во время операции схватили одного из нашей тройки, — произнесла она. — Боюсь, что он не выдержит пыток, проговорится. — Ольда вздрогнул. Марушка почувствовала это и сказала успокаивающе: — Не бойся, из меня ничего не вытянут. Даже если бы разорвали на части.

Он смотрел на нее, потеряв дар речи. Он должен был ей сказать, чтобы она не возвращалась в Брно, чтобы спряталась в дачном доме в Петрове или еще где-нибудь. Но она с этим наверняка не согласилась бы. Ее взгляд говорил о том, что именно сейчас она очень спешит.

— Я попытаюсь сделать все, что в моих силах. А ты сразу же сообщи Рихарду, чтобы он предупредил малгостовицких.

Горло его сжалось, в груди бешено билось сердце. Его переполняли чувства, которые он полгода подавлял в себе. Как будто сердце вырвалось наружу. В этот момент смертельной тоски, охватившей его, он ясно осознал, что Власта несправедливо обвиняла Марушку. «Видишь, ты за ней бегаешь, а она тебе изменяет с нашим Людвиком, — сказала Власта ему потом, когда Марушка перебралась в Лажанки. — Я их застала вместе в кухне».

Он долго думал об этом, пытался превозмочь горечь, разочарование и успокоить оскорбленное самолюбие. И хотя они с Марушкой договорились, что проблему личных взаимоотношений решат после окончания войны, он не мог ей этого простить. Но сегодня он безошибочно почувствовал, что девушка не сделала ничего плохого. Он должен был бы поговорить с ней, задержать, убедить ее, чтобы она где-нибудь спряталась — на пасеке, в их бункере или в каком-либо другом месте.

В эту минуту Марушка подала ему руку:

— Прощай, Ольда. Я останусь сегодня на ночь в Лажанках, а утром поеду прямо на работу. Если меня арестуют, к тебе придет связной. Пароль знаешь. — Впервые за все время она улыбнулась нежно, по-матерински. — И будь спокоен. От меня никто ничего не узнает.

Мастер Малек ужаснулся, когда увидел в цехе грязные туфли Марушки. Странно, ведь в Брно нет никакой грязи. Он посмотрел на голову девушки, склоненную над швейной машинкой, на бледное, усталое лицо, и его сердце сжалось от боли. Такая молодая и красивая… жалко, если случится что-нибудь.

Швейная машинка торопливо накладывает один шов за другим. В среду в Пльзени арестовали Любу. Опасения Марушки приобрели реальность. Теперь она на очереди, в этом нет сомнений. Все ее существо напряжено, каждый нерв, каждая клетка ее тела находятся в постоянной готовности. В цехе шумят швейные машинки, окна выходят во двор, но Марушка старается услышать все звуки, доносящиеся с улицы.

В кабинете фабриканта Рачека зазвонил телефон.

— Пан Рачек, пришел представитель гестапо, хочет с вами поговорить.

Фабрикант уже не впервые сталкивался с гестапо. Он знал, что этот звонок ничего хорошего не сулит. Ему показалось, что прошло много времени, прежде чем раздался стук в дверь. Прилично одетый мужчина в гражданском показал ему удостоверение тайной полиции.

— У вас работает Мария Кудержикова? — Его чешский язык был безупречным.

— Да, — ответил фабрикант после краткого молчания. — В бандажном цехе в качестве швеи.

— У меня приказ арестовать ее. Отведите меня в цех.

Рачек начал заметно нервничать.

— Прошу не арестовывать ее на рабочем месте. Это может вызвать большую панику и отрицательно сказаться на результатах труда. Я приведу ее сюда, если не возражаете.

Он прошел через двор и поднялся на второй этаж. Перед дверями бандажного цеха он остановился. А что, если в последний момент она убежит? Но куда? Цех находится на втором этаже, а под окнами забетонированный двор. А через дверь? Нельзя, двери, ведущие в здание, стеклянные. Ее может спасти только чудо. Но, может быть, она сама что-нибудь придумает, ведь у нее, наверное, все предусмотрено.

Он приоткрыл дверь и заглянул в цех. Марушка будто бы ждала этого. Несколько быстрых шагов — и она у дверей.

— За вами пришли из гестапо.

Он произнес эти слова или она поняла их по движению губ? Он хотел еще добавить: «Бегите из этого проклятого города», но Марушка уже исчезла за дверями.

Она быстро избавляется от всех вещей, которые могли бы уличить ее или друзей. От страха, который сжал сердце после слов Рачека, все внутри похолодело и как бы окаменело. Только мозг продолжал работать хладнокровно, точно машина. Она уничтожает все найденное в карманах и под подкладкой пальто.

Только после этого в пальто и с сумкой в руке она выходит из цеха и идет с директором в его кабинет.

Чешский агент гестапо сидит в кожаном кресле за столом. Жестом руки он показывает Марушке на другое кресло.

— Вы часто бываете в Пльзени? — спросил он ее, и в то время, когда Марушка спокойно и обдуманно подбирала слова и давала уклончивые ответы, Рачек, сидящий за письменным столом, увидел, как она вытащила из сумки конверт и незаметно для гестаповца засунула его под никелированную шкатулку для сигар.

У нее как будто бы исчезли страх и волнение последних дней. То, чего она с такой боязнью ожидала, чего хотела избежать, произошло. Теперь ничего не нужно ждать, скрываться и опасаться.

Она с улыбкой подошла к Рачеку и протянула руку:

— Прощайте…

— Марушка, я надеюсь, что вы скоро вернетесь, — с улыбкой говорит ей Рачек, хотя прекрасно знает, что оттуда, куда увезут Марушку, никто не возвращается.

Гестаповец галантно открывает перед ней дверь кабинета и ведет ее на улицу. У тротуара стоит черная автомашина. Дверь захлопывается, раздается тихое шуршание шин по асфальту.

Рачек стоит у окна и неподвижно смотрит на то место, где только что стояла полицейская машина. Мысленно он провожает ее по брненским улицам, по Коуницкому проспекту до самого Вевержи, где в красном здании правового факультета размещается гестапо.

Проходит немало времени, прежде чем Рачек выходит из состояния оцепенения. Очнувшись, он медленно подходит к столу и отодвигает шкатулку для сигар.

Письмо адресовано Марушке, конверт пустой. На штампе читает: Литомишль, 1.XII 1941 года.

Рачек смотрит на календарь на своем письменном столе. Сегодня пятница, 5 декабря.

Он механически отрывает листок календаря, аккуратно складывает его и кладет в нагрудный карман.

На столе директора завода опять звонит телефон.

— Эта Добшикова, — слышится в трубке. — У меня квартирует Марушка Кудержикова, и я хочу спросить, что с ней случилось. — Голос женщины дрожит от волнения. — Она со среды не была дома… А сегодня к ней приехал отец, привез подарок к празднику.

Судя по голосу, человек на другом конце провода испытывает к ней материнские чувства, переживает и волнуется за девушку.

Как же объяснить все этой женщине? Не может же он сказать прямо: ее арестовало гестапо…

— Будет лучше всего, уважаемая пани, если вы с господином Кудержиком приедете сюда, — отвечает он официальным тоном. — Но не в канцелярию, а в мою квартиру на втором этаже.

В квартире Рачека чувствуется нервозная обстановка. Сейчас нельзя отделаться банальными фразами. Моложавое лицо госпожи Рачековой застыло в неподвижности. Ее руки дрожат, когда она предлагает горячий чай и пирожные.

— Надо согреться, — говорит она с улыбкой, бросая ласковый взгляд на гостя. Потом ее взгляд встречается с взглядом пани Добшиковой, и та сразу же догадывается, что произошло что-то страшное.

Пани Добшикова встает и идет в коридор.

— Я не могу ему сказать об этом, — шепчет госпожа Рачекова, выйдя вслед за ней. — Марушка арестована.

Пани Добшикова растерянно смотрит на нее. Она не в состоянии произнести ни одного слова. Невероятный вихрь мыслей, впечатлений и ощущений, пронесшийся у нее в голове, создает какую-то путаницу и вызывает головокружение. Через некоторое время головокружение проходит, а перед глазами что-то появляется.

Это платок Марушки. Тот, которым она повязывала голову каждый вечер перед сном.

36

Комиссар Лангер, который занимался брненским подпольем, на этот раз был настроен весьма миролюбиво. «Видимо, на него влияет приближающееся рождество», — подумала Иржина и бросила на него измученный взгляд.

— Послушайте, эта женщина плохо выглядит, не правда ли? — обратился Лангер к переводчику.

Иржину допрашивали с помощью переводчика, так как во время своего ареста она сумела убедить гестапо, что не только не знает немецкий, но и вообще не обладает никакими филологическими способностями. Когда комиссар Лангер и переводчик приехали за ней на квартиру, Иржина сразу же стала разыгрывать спектакль.

— Я тоже учила немецкий, — говорила она Лангеру, когда ее вели на первый допрос. — Я уже знаю язык достаточно хорошо. Например, слова «ди мессер», «ди хаус», «ди тыш»…

Лангер покраснел и нервно дернулся.

— Знаю также слово «ди фенстер»…

Комиссар вытер платком вспотевшее лицо:

— Ну хватит!

— Или «ди шранк», — продолжала Иржина, как будто не понимая его окрика.

— Достаточно, — вмешался переводчик. — Мы верим, что вы действительно учили немецкий.

Иржина теперь оказалась в благоприятном положении, так как услышала многое такое, что ей не положено было знать. Вскоре она убедилась, что гестапо ею не особенно интересуется, ведь она не член партии. Они разыскивают ее сестру Ярку, работающую в Праге. Однако Ярка скрылась, и ее не могут найти.

— Как вы думаете, где сейчас ваша сестра Яромира? — задал вопрос Лангер необычно спокойным тоном.

— В Праге, — уверенно отвечает Иржина. — Она работает на Поржичи.

— Ее нет, — отрицательно качает головой Лангер.

— Святая Мария! — делает Иржина удивленное лицо.

— Может быть, она поехала в Вену на курсы кройки? — захихикал комиссар.

У Иржины в Брно на Заградниковой улице было свое ателье. К ней ходило много клиентов, и поэтому в общей массе не был заметен какой-нибудь специальный визит. Территория вокруг дома тоже была весьма подходящей — вся изрыта, поскольку там начинали что-то строить. Поэтому ателье Иржины использовалось как пункт для рассылки нелегальной печати.

— Если у тебя ее найдут и будут спрашивать, откуда она взялась, то скажи, что к тебе ходит много людей и каждый может принести все, что ему вздумается, — наставляла ее сестра.

Когда же гестапо арестовало нескольких человек, с которыми Иржина поддерживала связь, она уехала на несколько недель к матери в село. Рабочим же сказала, что едет в Вену на курсы кройки. В ее отсутствие гестапо дважды побывало у нее на работе.

— Она уехала в Вену на курсы кройки, — отвечали гестаповцам.

Когда Иржину допрашивали в гестапо, она призналась, что «поездка» в Вену была всего лишь торговым трюком.

Последующие допросы не дали никаких результатов. Иржина постоянно твердила, что ничего не знает, ни с кем не знакома и с сестрой давно не виделась.

— Отпустите меня, пожалуйста, я ничего плохого не сделала, — смотрела она на Лангера невинными глазами.

— Действительно, все говорит о том, что она не имела ничего общего с коммунистами, — обратился Лангер к переводчику. — Мы с ней возимся уже семь месяцев и за все это время не сдвинулись с места.

В канцелярию вошел худой мужчина в гражданском.

— Мы выяснили, — радостно сообщил он комиссару. — Эта Кудержикова проживает на Каменной улице, в доме номер девять. Мы за ней едем.

— Меня это не касается, — заявил Лангер, заглянув в бумагу, которую ему вручил агент. — Молодежью занимается мой коллега Дорш, это здесь, рядом, — показал он пальцем на соседнюю комнату.

«Кудержикова, Каменная, девять… Кудержикова, Каменная, девять… — повторяет про себя Иржина, сидя вместе с несколькими другими арестованными в ожидании окончания допросов. — Сегодня пятница, замена белья, мать принесет чистое белье, а грязное заберет домой. Нужно спрятать в белье записку, чтобы предупредить Кудержикову. Каменная, девять… Каменная, девять…»

Арестованные поочередно идут на допрос и снова возвращаются, многие из них выглядят измученными и подавленными, но после каждого допроса они испытывают некоторое облегчение: еще один день позади. Время как будто бесцельно блуждает по зданию правового факультета. Заглянет в одни двери, снова захлопнет их и идет дальше. Такое ощущение, что оно замедлило свой бег, стало равнодушным ко всему.

Наконец допросы завершаются. Долго ли они длились — час, два, десять? Заключенные строятся по двое и спускаются вниз, чтобы сесть в красную тюремную машину. Их вызывают по фамилии, чтобы кто-нибудь не затерялся в здании или не убежал. Правовой факультет размещен в нескольких зданиях, вокруг которых разбиты сады. Там трудно искать сбежавшего.

Выкрикивают одну фамилию за другой. Иржина ждет, когда назовут и ее. Неожиданно до ее сознания дошли слова: Кудержикова Мария! В тюремную машину входит высокая брюнетка с красивым лицом, опухшим от многочисленных побоев.

Кудержикова, Каменная, девять…

«Ее били, мерзавцы», — думает Иржина.

Дорш уже прославился этим. Он старается выколотить из каждого как можно больше, не жалеет времени на допросы, не щадит заключенных, лишь бы доказать свое служебное рвение и продемонстрировать фюреру, что такие, как он, незаменимы в протекторате.

На скамейках вдоль кузова сидят, плотно прижавшись друг к другу, люди. Хлопает дверь, щелкает замок. Наступает самый напряженный момент. Все испуганно устремляют взгляд в окошко. Вдали видны неприветливые многоэтажные дома на Коуницком проспекте и двухэтажные виллы, поднимающиеся вверх до самых Коуничков.

Автомашина сворачивает с Вевержской улицы, в глазах исчезает испуг, напряжение на лицах постепенно слабеет. Один, второй, третий дом… Слышен звон трамваев… Вот остановка на перекрестке… теперь поворот — и они уже на улице, ведущей к тюрьме. Знакомая дорога. Теперь они будут медленно ехать по большому кругу. В окне появляется низкое заводское здание, кинотеатр. Через минуту они оставят позади сводчатые ворота и остановятся у кирпичного здания тюрьмы, своего «дома».

Дом… Это грязная, вонючая камера на втором этаже, где установлены железные кровати одна возле другой. Это два умывальника на двадцать женщин, отданных на произвол гестапо. Допросы, во время которых нацисты пользуются методами, ничуть не уступающими по жестокости средневековым, бывают несколько раз в неделю, иногда и ежедневно, а чистое белье им разрешают приносить раз в неделю. Двадцать железных кроватей, двадцать грязных, истлевших от времени одеял и тучи клопов. В углу камеры деревянная будка без крыши, а в ней большой железный горшок с двумя ручками и крышкой. Это туалет.

«Мамочка, милая моя, что ты сказала бы о таком «уюте»?» Марушка с горькой усмешкой вспоминает о безупречной чистоте в их доме, о постоянных напоминаниях: умойся, сними обувь, возьми чистую рубашку, не носи старое пальто…

Воздух в камере спертый. Две женщины спорят у умывальника, выясняя, могут ли они выстирать в нем чулки или нет, толстая заключенная на противоположной кровати разматывает намокший от крови бинт на голени и рассказывает, что рана открылась у нее в тюрьме на Панкраце, когда ей пришлось тридцать часов подряд стоять лицом к стене.

В потрясенной душе Марушки все еще живы воспоминания о допросе.

— Как звали ваших сообщников? — Комиссар Дорш спокойно, размеренно постукивает ручкой по столу.

Марушка молчит.

— Я жду.

Марушка перевела взгляд на стрелку настенных часов и стала следить за ее движением.

Высокий, подтянутый мужчина в форме поднялся из-за письменного стола и приблизился к ней:

— Почему молчишь?

Стрелка замерла на цифре «три». «Прошла первая четверть часа», — подумала Марушка.

— Ты думаешь, что я с тобой здесь буду играться? — Сильная пощечина едва не сбила ее с ног. — Говори, ты, мразь, или я посажу тебя голой на двадцать пять часов в карцер!

Еще несколько пощечин, но они уже не застигли ее врасплох.

На втором, третьем, четвертом допросах все повторилось.

— Карл, беги к шефу, пусть придет сюда, — просит Дорш переводчика и обращается к Марушке: — Если бы я был твоим отцом, я бы задал тебе взбучку! — И он тут же наглядно демонстрирует, как сделал бы это.

— Мы не можем ничего из нее выудить, — жалуется комиссар шефу.

— А допрашивали ее напротив?

Напротив длинное, облицованное кафелем помещение с душем. Там допрашивают тех, кто особенно упорно молчит. Двойные двери плотно закрываются, наружу не проникает ни один крик, а кровь заключенных тщательно смывается водой.

— И это не помогло, — проворчал комиссар. — Она необычайно упряма.

— Ну тогда остается единственный способ — динамит! — цинично смеется начальник отделения гестапо.

Дорш, осененный внезапной идеей, подбежал к письменному столу и вынул из ящика свернутый запальный шнур.

— Видишь? — сует он его под нос Марушке. — Его мы нашли у твоего сообщника. Он хотел взорвать один объект. Теперь мы проверим, как действует шнур. — Он обмотал шнур вокруг ее шеи. — Взвесь все и, если захочешь говорить, крикни, мы будем рядом.

Марушка слышит, как Дорш, переводчик и шеф, посмеиваясь, уходят.

— Ну, я уже зажигаю, слышишь? Прежде чем огонь дойдет до тебя, у тебя будет возможность подумать.

Что скажет стрелка часов, старая знакомая по допросам?

Она уже движется к девяти. «Последняя девятка, которую вижу в жизни», — промелькнуло в голове Марушки.

— Ну как, ты еще не готова? — доносится из другой комнаты. — Будешь говорить?

Марушка вспоминает, как год назад она и Ольда ждали у Белого ручья взрыва самодельной бомбы. Что-то долго бежит огонь с одного конца запального шнура до другого…

— Вам здорово повезло! — раздается смех рядом. — Он не хочет гореть. Одним словом, большевистское изделие!

Здесь, в камере, Марушка чувствует себя как дома, несмотря на вонь, крики, грязь… Ведь дом там, где человек найдет пристанище, где он среди своих. И тяжело покидать даже этот душный, мрачный дом, если не знаешь, куда тебя везут.

Колеса поезда выстукивают знакомую мелодию. «Та-да-да-дам… та-да-да-дам…» Это во Врбовцах у Саботовых молотят зерно. Нет, это на току в Лажанках… или стирают у реки в Петрове. «Та-да-да-дам… та-да-да-дам…»

В камере в иглавской тюрьме большое окно, из которого была видна окрестность. Марушка сидела в ней одна, в тишине, лишь с близлежащего пруда через вентиляционное отверстие доносились оживленные крики катающихся на коньках. Настоящая жизнь была совсем рядом. Она могла досыта на нее насмотреться, наслушаться биения ее пульса. Могла растянуться на нарах, прикоснуться к полке для книг и вообразить, что приехала сюда отдыхать после тяжелой, изнурительной болезни. Какое это облегчение для больного тела и измученной души! Она бы с радостью здесь осталась, если бы ее никто не трогал, не мешал быть наедине с собой, со своими мыслями. Но ей предоставили лишь три дня.

Перед тюрьмой стоял черный лимузин. На заднем сиденье развалился мрачный гестаповец. Второй, помоложе и улыбающийся, галантно открыл перед ней дверцу и мягко поддержал ее за локоть, когда она садилась в машину.

Поля были мокрыми и голыми, лес за ними едва просматривался в фиолетовой дымке. По черной борозде уныло расхаживали вороны.

— Не понимаю, — мрачно изрек старший по возрасту гестаповец, — как могла девушка с аттестатом зрелости связаться с таким сбродом? — Он с отвращением фыркнул и выпустил клубы дыма, как бы желая оградить себя от всего этого.

Автомашина подпрыгнула и тут же резко затормозила.

— Что случилось? — вздрогнул гестаповец и испуганно заморгал покрасневшими веками.

— Шина, — проворчал шофер и выскочил из машины.

Старший гестаповец несколько минут наблюдал через боковое стекло, затем открыл дверцу и с трудом вылез из машины. Кивком головы дал знак младшему, чтобы он и Марушка тоже вышли.

— Немецкий Брод, — произнес младший, выйдя на дорогу.

Марушка с любопытством осмотрела площадь и остановила взгляд на угловом доме, башенки которого четко выделялись на сером зимнем небосклоне. Это дом Карела Гавличека Боровского. Сколько уже прошло с тег пор, когда она и Юла впервые прочитали его эпиграммы! Это было так давно, что даже не верится. Ясное беспечное детство, цветущие луга, межи, запах ромашек и чебреца… Первая любовь…

— Марженка, — нежно шепчет молодой гестаповец, чешский агент, — вы красивы, мне вас очень жаль. Не будьте упрямой, будьте умной, и все для вас кончится хорошо.

«Обещайте, приказывайте, угрожайте, я не стану предателем!» — повторяет Марушка про себя снова и снова. Когда они ехали вокруг Кутна-Горы, Марушка увидела здание областного суда, где Гавличек был осужден девяносто лет назад.

— «Как можно поверить, что я могу продать свою Марженку! — пропел чешский агент ей на ухо арию из оперы «Проданная невеста» и многозначительно прижал свое колено к ее ноге. — Марженку свою, ангела своего!»

Марушка неподвижно смотрит в окно машины и про себя цитирует стихи любимого поэта, чтобы не слышать назойливого соседа:

Ах, земля прекрасная, земля любимая,

Колыбель моя и могила моя, родина моя,

Отчизна единственная, в наследство полученная,

Еду по той земле, земле единственной!

А гестаповский лимузин уже проезжает через Колин.

Земля прекрасная, земля любимая, которую мы хотели сделать еще прекрасней, еще любимей. А пока…

Камера в тюрьме на Панкраце, серая и холодная, допросы у комиссара Фридриха, оскорбления, удары.

Так встречала Марушка рождественский сочельник 1941 года. Это был первый сочельник, встречаемый ею в одиночестве. Держа в одной руке кусок посоленного хлеба, а в другой — веточку рождественской елки, которую нашла в коридоре, возвращаясь в камеру, она вспоминала о всех прежних праздничных рождественских вечерах, о подарках и ночных гуляниях… И внутренне собралась с силами, чтобы не расстраивать себя воспоминаниями о прошлом и заставить думать о счастливом и веселом будущем.

Последний декабрьский день подкрался незаметно, как преступник.

Люди встречают Новый год без радостей, сохраняя, однако, веру в победу добра над злом. Веру в победу света над тьмой.

Лишь благодаря этой вере они смогли пережить столько мук, столько потерь, лишь поэтому они смогли усилием воли изобразить на опухших от побоев лицах улыбку, когда комиссар Фридрих после допроса втолкнул их в четырехсотую камеру и поставил лицом к стене.

Она стоит избитая, измученная. Густые черные волосы ее растрепаны, местами слиплись от крови. Ярка, которую допрашивали перед Марушкой, смотрит на нее с любопытством. «Опять устроили облаву, — подумала она. — Эта девушка еще совсем молода, ей нет и двадцати. Но как ее избил Фридрих!..»

Допрашивают последнюю. Через некоторое время открывается дверь, и в камеру буквально влетает девушка с раскрасневшимся лицом и полными слез глазами.

— Конец! — слышен голос комиссара Фридриха.

Под охраной двух эсэсовцев заключенные колонной по два спускаются по лестнице. Вначале мужчины, за ними женщины. Ярка пристально смотрит на худого черноволосого арестанта. Она узнала его, хотя за два месяца пыток он очень изменился. Нужно ему дать знать, чтобы на допросе он говорил, что они незнакомы.

Милош Красный, как бы почувствовав на себе ее взгляд, на мгновение остановился и посмотрел на группу женщин. Его глаза перебегали от одной пары к другой и наконец застыли на черноволосой девушке в последней паре.

Марушка поймала его взгляд и улыбнулась, вспомнив далекое прошлое. Они стоят над Влтавой. На другом берегу дымят заводские трубы. Марушка и Люба робко суют ему бутерброд. Затем наступает ночь. Милош и Марушка вдвоем стоят возле дуба на дороге между Битишкой и Лажанками, на том месте, где кончается лес и начинается поле, и с неба прямо над их головами падает звезда.

Они не успели сблизиться, но невысказанные чувства ждали лишь своего часа, чтобы вылиться наружу. Они оба были солдатами на одном фронте и должны были думать о других. Свою собственную судьбу, если не погибнут в бою, они будут решать после войны.

За те несколько мгновений встречи в коридоре тюрьмы, которая, видимо, была для них последней, они смогли сказать глазами: ты единственный человек в мире, к которому я действительно питаю симпатию.

37

Когда комиссар Фридрих и чешский агент Нергр позвонили в двери двухкомнатной квартиры на шестом этаже, они еще не подозревали, кто попадет им в руки.

Это произошло сразу после рождественских праздников. Хозяин квартиры торговал в букинистическом магазине на Народной улице. Ярка еще спала, а ее подруга Францина, которую с сентября искало гестапо, гладила белье.

Услышав звонок, Францина вздрогнула и выбежала в прихожую.

— Не открывай, — предостерегла ее Ярка и повернулась на другой бок.

— Но ко мне должен прийти Вашек, — сказала Францина.

— Он знает, как нужно звонить. На такие звонки вообще не отвечай.

Звонок раздался снова, на этот раз долгий, настойчивый, требовательный.

— Видишь, это Вашек, — с укором произнесла Францина и подошла к дверям.

Через минуту в квартиру вошли двое мужчин в гражданском и предъявили удостоверения тайной полиции. Один из них, высокий и худой, потребовал, чтобы девушки показали удостоверения личности.

— «Вера Матейкова, учительница и переводчица», — прочитал он и перевел взгляд с фотографии в удостоверении на девушку, стоящую перед ним. — Вы настоящая блондинка или крашеная? — спросил он сухо.

— Что вы, господин… господин… — обиделась Ярка.

— Я комиссар Фридрих, комиссар Фридрих, — с подчеркнутой вежливостью поклонился он и тут же бросился к ее сумке, лежащей на стуле.

Нергр взял другую, принадлежавшую Францине.

Ярка, мгновенно оценив обстановку, проворно схватила куртку и, как лиса, юркнула между ними в прихожую.

— Куда? — крикнул ей вслед Фридрих.

Но она уже захлопнула за собой дверь туалета.

— Надо же привести себя в порядок по случаю прихода гостей!

Она выложила из карманов куртки все компрометирующие бумаги, разорвала их на клочки и спустила в унитаз.

«Теперь можете искать!» — вздохнула она облегченно.

При обыске квартиры гестаповцы не обнаружили ничего серьезного. И только справку из полиции о том, что они прописаны, ни одна из девушек не могла найти.

— Вы вообще отмечались в полиции? — подозрительно спросил Фридрих.

— Разумеется, — уверенно ответила Ярка, и на ее лице застыло выражение обиды, которое не сошло с него и во время следования в полицейский комиссариат в Либени.

— Я невеста хозяина квартиры, а не посторонний человек! — протестовала она, когда было установлено, что ни одна из них не зарегистрирована в Либени. — Вы должны принять это во внимание.

— Мы все проверим! — с угрозой произнес Фридрих и приказал отвезти их на полицейской машине на Бартоломеевскую улицу.

Нацистский следственный аппарат заработал на полную мощность.

— Ваша фамилия? — снова спросил у Ярки комиссар Фридрих уже в тюрьме.

— Вера Матейкова.

— Меня интересует ваше настоящее имя, а не то, под которым вы скрываетесь!

— Вера Матейкова, — повторила она.

— Вы знаете Яромиру Крислову, которую мы ищем с апреля? — ехидно допытывался Фридрих.

— Нет.

— Вы с ней состоите в родственных отношениях?

— Нет.

Комиссар вскочил из-за стола:

— Лжете! Мы все знаем.

Она взглянула на него непонимающе:

— Тогда зачем вы меня об этом спрашиваете?

Фридрих вплотную подошел к ней, сжав кулаки.

— Не прикидывайтесь глупой! — закричал он ей в лицо. — Или я с вами поговорю иначе! — Он вытащил из кобуры пистолет и сунул его к лицу Ярки. Затем вновь сел к письменному столу, положив пистолет перед собой, и деловым тоном произнес: — Почему вы полгода жили под фальшивым именем?

Ярка посмотрела на него удивленно:

— Это не фальшивое имя, это мой творческий псевдоним.

— Триста приседаний! — зарычал Фридрих. — И с вытянутыми вперед руками! — Он положил линейку на ее вытянутые руки и стал считать: — Раз, два, три…

Ярка смотрит на стену за головой Фридриха и приседает механически, как машина…

— Сто сорок восемь… сто сорок девять… сто пятьдесят!

Внезапно она остановилась, положила линейку на стул и гордо подняла голову.

— Ну? — изумленно протянул фальцетом Фридрих. — Это только половина.

— Хватит! — отрубила Ярка.

На этот раз Фридрих вышел из себя. Подскочил к ней, размахнулся и со всей силой ударил ее по лицу. Он уже готов был вылить на ее голову поток грязных оскорблений, открыл рот, но вдруг у него зашумело в ушах и посыпались искры из глаз. Это Ярка ответила ему пощечиной.

Он остолбенел. Никогда еще такого не было, чтобы заключенный давал пощечину комиссару!

Неслыханно! Его душила ярость, сердце так сильно колотилось, что казалось, сейчас выскочит из груди.

— Ауски! Гейне! — заорал он, сверкая глазами.

В помещение ворвались два здоровенных эсэсовца. Фридрих жестом показал, чтобы допрашиваемую увели. Куда вести, они знали. Ведь для того они здесь и находились.

Только вечером Ярка пришла в себя. В камере было холодно, но все тело ее горело как в огне. В голове медленно проплывали воспоминания обо всем случившемся. Она осмотрелась в темной камере и слабо улыбнулась. Резкая боль пронизала челюсть.

— Мы спрятали для тебя суп, — склонилась над ней низкорослая женщина и приподняла ее голову.

На очередной допрос Ярку не повели. Вместо этого она стояла три дня и три ночи лицом к стене. Время от времени к ней подходил эсэсовец и интересовался, будет ли она признаваться.

— Черт возьми, в чем я должна признаться! Я ничего не знаю! — крикнула она ему на второй день и развела руками.

Эсэсовец быстро исчез.

Она выдержала до конца, до того момента, когда ее бросили снова в камеру. Там она свалилась на соломенную подстилку и уснула крепким сном. Исчезли тюремные коридоры, исчезла тюремная камера, время остановилось. Но суровая и безжалостная действительность осталась.

Ей приснился прекрасный сон. Будто она ехала по белой зимней дороге в шикарном лимузине, погрузившись в мягкое, пружинящее сиденье. Рядом сидели Францина и та черноволосая девушка, которая несколько дней назад на тюремной лестнице обменивалась взглядами с Милошем Красным.

В Иглаве начальник тюрьмы поставил их лицом к стене, одну подле другой.

— Ваше имя? — грубо спросил он.

— Франциска Петерка, — ответила Францина в соответствии с инструкцией.

— Ваше имя? — продолжал он по-немецки.

— Мария Кудержикова.

— Как вас звать? — обратился он к Ярке.

— Яромира Крислова.

— Как? — переспросил он.

— Яромира Крислова.

— Ваше имя? — угрожающе повторил начальник.

— Яромира Крислова.

— Имя вашего отца?

— Теперь у него уже нет имени.

— А раньше?

— Антонин.

— Дальше!

— Крисл.

— А ваше имя?

— Яромира Крислова.

Начальник замолк. С минуту он сдерживал себя, чтобы не засмеяться, а потом спросил Ярку изменившимся голосом:

— Хотите чего-нибудь?

Она смерила его взглядом с головы до ног и кратко ответила:

— Сигарету.

Это была ее манера. Она была убеждена, что должна оставаться независимой в любой обстановке. Даже за решеткой, среди вони и клопов нацистского застенка в Цейле, куда их через неделю перевезли из иглавской тюрьмы.

Комиссар Лангер, маленький, круглый австриец с подстриженными под ежик волосами, с интересом осматривал стройную девушку, которую к нему прислали сюда, в Брно. Так это она дала пощечину его пражскому коллеге, комиссару Фридриху? Гм, комиссар Фридрих, официант, какой из него может быть специалист? Судя по его бумагам, он явный дилетант. Лангер презрительно перелистал толстую пачку документов. И образование у этого официанта тоже соответствующее.

— Почему вы жили под чужим именем?

Ярка поняла, что пощечина, которую она подарила Фридриху, поднимает ее авторитет в глазах этого комиссара.

— Я знала, что, арестовав мою сестру, вы придете и за мной.

— Как вы могли знать, что мы будем вас искать?

— Вы же всегда так поступаете.

Он бросил на нее быстрый взгляд:

— Кто вам передал фальшивые документы?

Девушка пожала плечами.

— Ведь вы не станете меня уверять, что встретили на улице незнакомого человека, попросили его достать вам фальшивые документы и он ни с того ни с сего принес их?

— Нет, конечно, но их принес именно совершенно незнакомый человек, — спокойным тоном объясняла Ярка.

— По своей инициативе?

— Да.

Лангер с яростью стукнул кулаком по столу:

— Кого вы просили подготовить фальшивые документы?

— Никого.

— Вы будете сидеть до тех пор, пока не станете брюнеткой!

— О, этого вам долго ждать не придется, — с легкой иронией отпарировала Ярка и взъерошила крашеные волосы, которые вдоль пробора стали уже чернеть.

38

После возвращения в Брно Марушка попала в первую камеру, где находилась и сестра Ярки Иржина. Опять новые лица, новая обстановка. Но комиссар прежний — садист Дорш.

Допросы повторялись почти каждый день. Кровавые ссадины покрыли всю спину. Она никому не жаловалась и никому не говорила, почему ее арестовали. А если среди двадцати женщин окажется доносчица?

Иржина помнила Марушку с того дня, когда их вместе везли после допроса. Потом она не видела ее больше месяца — до тех пор, пока в середине января девушку не втолкнули к ним в камеру.

— Ты, случайно, не с моей сестрой приехала? — спросила Иржина Марушку, когда через окно камеры заметила во время прогулки во дворе Ярку.

Они быстро сблизились. Марушка могла верить сестре той девушки, которая влепила пощечину комиссару Фридриху и без единого стона вытерпела все пытки.

— Расскажи мне о ней, — попросила она Иржину.

— Садись ко мне на кровать, поговорим, — радостно сказала Иржина.

— Нет, я лучше постою, — отказалась Марушка, — ужасно не люблю сидеть.

Иржина, восприняв это как неуместную вежливость, крепко обняла Марушку за плечи и хотела усадить рядом с собой. В этот момент она почувствовала, как Марушка резко дернулась и сжалась от боли. Минуту Иржина удивленно смотрела на нее и вдруг все поняла. Быстро принесла свое полотенце, намочила его и выжала.

— Ложись на живот, я положу тебе на спину компресс. Станет легче.

Иржина сидела на кровати около Марушки и рассказывала, время от времени меняя компресс. Остальные женщины в камере делали вид, что ничего не замечают. Страшно было смотреть на покрытую кровоподтеками спину девушки.

На кровати рядом с туалетной будкой плакала тридцатипятилетняя проститутка. Она попала в тюрьму за то, что заразила нескольких немецких солдат.

— Каждый воюет своим оружием, — заявила она в первый же день своего заключения и попросила выделить для нее одну из двух раковин.

— Я не жалею, что заразила этих негодяев, — повторяла она каждый вечер перед сном. — По крайней мере, вывела их из строя. Боюсь только, что моя дочка, оставшись без присмотра, займется таким же ремеслом. Я этого не переживу.

Теперь она сидела на кровати возле самого грязного, вонючего места в камере и рыдала.

Иржина снова намочила в умывальнике полотенце и положила на спину Марушки.

В высоких сводчатых залах бывшего костела в Цейле мучеников теперь стало значительно больше, чем когда-либо раньше. Но среди них мало покорившихся, а лицемеров еще меньше.

— Ярка совершенно другая, — рассказывала Иржина Марушке. — Она знает, что делает, чего хочет и за что борется. А я слабая. Правда, я хотела во что бы то ни стало бороться и пошла с кем угодно, кто меня позвал бы. По воле случая этими людьми оказались именно коммунисты. А Ярка состоит в партии уже многие годы.

За толстыми каменными стенами тюрьмы в Цейле бежит время, заполненное допросами, пытками и короткими прогулками по тюремному двору. Здесь люди радуются мелочам — куску угля, пронесенному в камеру в ведре, свертку, который тайком передаст жалостливый надзиратель, письму, которое удастся переправить на волю.

Израненная спина постепенно заживала. Марушка снова начала шутить и смеяться. Печальный это был смех.

После ужина они говорили о книгах и фильмах, пели песни, читали стихи. В воздухе уже пахло весной, она проникала в тюрьму через все лазейки, через все трещины древних стен. Вместе с пробуждением природы и в сердцах заключенных загоралась надежда.

Через двор были видны окна мужских камер. Заключенные переговаривались с помощью азбуки Морзе. Иногда им удавалось обменяться и записками.

У Ярки, сидящей в соседней, двухместной камере, в мужском отделении появился поклонник — Ферда. Она усердно перестукивалась с ним, а однажды Ферда прислал ей письмо через одного из заключенных, подметавших двор.

Но надзирательница через глазок в дверях заметила это. Как молния ворвалась она внутрь и набросилась на Ярину. Она хотела вырвать листок бумаги из рук девушки, но Ярка быстро запихнула его в рот.

— Выплюньте его, немедленно выплюньте! — потребовала надзирательница.

Но Ярина быстро-быстро жевала и не собиралась выплевывать.

— Хорошо подумайте об этом! Я доложу! — угрожала надзирательница, протягивая к ее лицу ладонь. — Немедленно выплюньте!

Ярка быстро проглотила изжеванную бумагу и плюнула в подставленную ладонь.

Надзирательница была в ярости.

— Какая наглость! — закричала она. Ругательства посыпались одно за другим. — Подожди, проклятая стерва! Тебе это не пройдет даром! За это ты пойдешь в особое отделение, а там из тебя выбьют наглость. Уж я об этом позабочусь, ручаюсь тебе!

Ярка спокойно ждала, пока надзирательница угомонится, затем выразительно посмотрела на ее вздутый живот и спокойно тихим голосом произнесла:

— А разве вы не боитесь, что ребенок, который у вас родится, впитает в себя всю вашу злобу? Он будет относиться к вам так же, как вы к нам!

Надзирательница побледнела, положила руки на живот, как бы желая уберечь его от проклятия, и с выпученными глазами попятилась в коридор.

Весна ускорила движение сока от корней к кронам деревьев. На закрытом от солнца дворе, между толстыми каменными стенами, местами еще лежал лед, но весенний воздух с такой силой вторгался в камеры сквозь замерзшие стены и окна, что от него кружилась голова.

Вчера к ним в камеру втолкнули двух женщин — мать и дочь из Пршерова. Они укрывали в своем доме партизан, и кто-то их выдал. Утром женщин отвезли на допрос, и больше они не вернулись. Тюремная машина, видимо, повезла их в другую сторону, вверх, между ухоженными виллами, на которых в это время начинает зеленеть плющ и дикий виноград и где в садах разбивают грядки, чтобы посеять в них семена. Эта дорога вела к Коунички, откуда еще никто не возвращался. Очевидно, те две женщины не подозревали, куда их везут, и радовались пробуждающейся природе.

Ярку и еще одну женщину из камеры отправили за углем. Они взяли бак за ручки и пошли в заднюю часть двора, где сложен уголь. Неплохо было бы прихватить побольше, ведь весной в каменных стенах так сыро, что кажется, будто вся влага переместилась в помещение.

— Что вы там так долго возитесь? — нетерпеливо крикнул им надзиратель.

— Набираем уголь, — в один голос ответили они.

— И хотите прихватить себе побольше, не так ли?

— Ну что вы! — обиженно произнесла Ярина. — Как вы можете так говорить? Я сейчас думаю о серьезном деле.

— О каком таком деле?

— Нельзя ли здесь подписаться на газету «Фолькишер Беобахтер»?

Надзиратель опешил:

— А для чего?

— У нее самый большой формат, — спокойно пояснила Ярка. — А мы в камере не имеем туалетной бумаги. — И величаво, как королева, она прошествовала мимо надзирателя в камеру.

— Это оскорбление имперской печати! — вдогонку им завопил надзиратель. — Я доложу об этом!

Через несколько дней, когда обитательницы второй камеры гуляли по сырому тюремному двору, перед входом появился маленького роста человек в эсэсовской форме. Увидев женщин, ходящих по кругу, он пристроился к ним и повернул свое личико к весеннему небу.

— Кто из них чернил имперскую печать? — спросил он надзирательницу.

Эти слова могли прозвучать резко, если бы его голосок не был писклявым и жалобным, как будто человек звал на помощь.

Надзирательница показала на Ярку.

Карлик в эсэсовской форме быстро пошел к ней. Его только что сшитые новые сапожки скользили по мокрым булыжникам, и казалось, что у него вот-вот разъедутся ноги и он грохнется. Наконец он добрался до Ярины. Расправил плечи, выпятил грудь и, грозно подняв голову, пискнул:

— Как вы могли отважиться чернить имперскую печать?

Ярина на мгновение опустила голову, но тут же подняла ее и, не реагируя на вопрос, продолжала идти.

— Слышите? — не отставал он. — Я с вами разговариваю, да-да, с вами!

Ярина молчала, продолжая двигаться по кругу, а у ее ног по скользкой мостовой прыгал эсэсовец в блестящих сапожках. Великий дух «сверхчеловека», который он решил продемонстрировать на тюремном дворе, испарялся на глазах. Ярина это почувствовала.

В окнах мужских и женских камер появились лица любопытных, тут и там раздались смешки, сначала робкие, потом все более смелые, и наконец со всех сторон послышались взрывы хохота.

Человечек в эсэсовской форме внезапно осознал смехотворность своего положения и так же быстро исчез, как и появился.

39

Каждую пятницу заключенным приносили из дома чистое белье, а с ним часто передавали тайком и сверток с едой. Пятница была для всех праздничным днем.

Выстиранное белье пахнет домом, материнскими натруженными руками. От Марушкиного белья исходит запах свежести, высокого голубого неба, лугов с сочной травой и ветра с пограничных гор, на которых местами еще лежит снег. Прижимаясь лицом к белью, Марушка живо вспоминала свое детство, счастливое, беззаботное.

В каждый сверток мать вкладывала цветы. «Дорогая, любимая мама, ты видела в жизни лишь тяжелый труд на поле, грязную посуду дома и потертый пол вокзальных канцелярий, а все тепло своего сердца отдавала своим ненаглядным малюткам. Я благодарна тебе за нежную любовь, которой окружила меня с первых дней моей жизни. Насколько труднее было бы мне сейчас, не будь твоих страстных писем, твоей материнской заботы и твоих цветов. Представляю, каково тебе было, когда Дорш заявил, что ты должна собственными руками задушить меня, или когда ты выслушивала ругань и оскорбления, которыми он меня обливал».

Неделю назад мать привезла в Брно маленького Йожинека.

— Я хочу ее увидеть! Я хочу ее увидеть! — плакал десятилетний мальчик и никак не хотел отойти от ворот.

Надзиратели сжалились над ним и вывели Марушку из камеры, чтобы он мог посмотреть на нее хотя бы издалека. Глядя на сестру удивленными глазами, он судорожно теребил складки юбки матери. Марушка улыбалась, не отводя от него взгляда. Неизвестно, когда она его еще увидит и увидит ли вообще.

В пятницу тюрьма наполнялась домашним теплом, которое может оживить и суровые каменные стены. Оно заставляло забыть боль и слезы, приносило смех и радость. Но такое бывало только раз в неделю, один-единственный вечер.

Весна, быстроногая и благоухающая, шла по городским улицам, останавливалась у корзин с фиалками и печеночницами, пробиралась через каждую щель в стене. Проникла она и на бывший правовой факультет, в канцелярию отвратительного чудовища — комиссара Дорша. Как еще можно было объяснить то, что с людьми он стал обращаться по-человечески?! Раньше он орал, неистовствовал, угрожал, теперь злоба будто бы испарилась и открылось доброе, мягкое сердце.

— Садитесь, мамаша, — предложил он стул деревенской женщине. — Я рад, что вы пришли ко мне. Давно хотелось с вами откровенно побеседовать.

Мать слушает перевод его слов и не верит своим ушам. Наверное, переводчик добавил что-то от себя. Но когда она внимательно пригляделась к приветливому, улыбающемуся лицу комиссара, то поняла, что комиссар на самом деле сегодня не такой, как всегда.

Дорш приказал принести ей чашку чаю и хлеб с маслом.

— Пожалуйста, пожалуйста, — предложил он ей и сел напротив. На его вычищенных сапогах заиграли солнечные зайчики.

— Видите ли, госпожа Кудержикова, — продолжал он с легкой усмешкой, — я рад помочь вашей дочке, ведь она еще молода и неразумна.

— Конечно, — с готовностью согласилась мать, и сердце ее забилось от радости и нетерпения. Может быть, он ей сейчас скажет, что Марушку освободят? Видимо, он потребует обещания, что дочь не будет больше вести борьбу против них, и отпустит ее.

— Она влипла в эту историю не по своей вине…

— Да, конечно, — кивнула мать и подумала: «Все тебе обещаю, лишь бы освободили ее».

— Должен вам, однако, откровенно сказать, что вы плохо ее воспитали. Если бы над ней была твердая рука, если бы это была моя дочь… — Внезапно Дорш почувствовал, что его снова охватывает гнев. Он быстро придал своему лицу спокойное выражение, откашлялся и продолжал: — Но я прекрасно знаю, что она выполняла чьи-то приказы. Знаем мы таких хитрецов! Сами небось где-нибудь притаились в безопасном месте, а молодых, неискушенных девушек посылают делать за них опасную работу. Если победим мы, они будут чувствовать себя хорошо, с ними ничего не случится, потому что они останутся в стороне. А если победят русские, опять-таки эти окажутся в выгодном положении, поскольку они руководили борьбой против нас.

Мать все еще кивала, слушая его, но не так усердно. В том, что говорил этот комиссар, был какой-то смысл, она раньше и сама высказывалась в таком же духе, но теперь стала сомневаться, права ли была.

— У нас, немцев, в крови любовь к порядку и справедливости, — продолжал Дорш. — Мы — дисциплинированный народ. Мы не позволим подрывать наш порядок. Ни одно государство в мире не допустит, чтобы кто-то расшатывал его основы ни в мирное время, ни тем более в период войны.

В сердце деревенской женщины постепенно нарастала волна возмущения. Она чувствовала в его словах фальшивый тон. «Расшатывать основы»… Ведь все это настоящая ложь, жестокость и насилие! У матери появилось ощущение, что комиссар готовит ей ловушку.

— Я готов освободить вашу дочь, но она не хочет этого. Понимаете, она мне совсем не помогает, как я ни стараюсь. Не знаю, как вам объяснить… Словом, она сама сует голову в петлю. Я упрашиваю ее, чтобы она назвала имена тех, от кого получала приказы, но она упрямо молчит или упорно твердит, что все делала сама. Страшно твердолобая. Я таких еще не встречал!

Мать насторожилась еще больше.

— Теперь понимаете, в каком тяжелом я положении? Я же не могу выпустить на свободу того, кто твердит, что боролся против империи. Я не всемогущ. Неразумно покрывать тех, по вине которых она стала несчастной. — Дорш помолчал, на его лице появилось выражение глубокого сочувствия и печали. Внезапно он как бы мимоходом спросил: — Она знает немецкий?

«Что ответить?» — мать внутренне напряглась.

— Видите ли, — проговорила она наконец с самым невидным видом, — я из деревни и не понимаю таких вещей. Лучше спросите ее.

Ей стало понятно, почему он так обходителен. Она должна убедить дочь, чтобы та заговорила и выдала имена своих товарищей. Вот почему комиссар с такой готовностью звонил в тюрьму и просил разрешить встречу Марушки с матерью. Все это с самого начала было подозрительным. Одним словом, на устах мед, а в сердце яд.

Два надзирателя привели Марушку в служебное помещение.

— Марженка, — улыбаясь, говорит мать и бросает на нее быстрый многозначительный взгляд, — я была в Вевержи, и комиссар Дорш сказал, что если ты не признаешься, то заберут и меня. И еще он спрашивал, знаешь ли ты немецкий. Я ответила, что не знаю, пусть они спросят у тебя.

Надзиратели, услышав это, громко захохотали.

— Ты правильно ответила ему, мама, — обрадовалась Марушка, счастливая и гордая за свою мудрую и смелую мать.

Через неделю, когда мать снова пришла в тюрьму с чистым бельем для дочери, там были те же два надзирателя.

— Дорш страшно злился, что у него ничего не получилось, — прошептал один из них матери и весело подмигнул ей, в то время как второй незаметно отнес Марушке вместе с бельем и сверток с едой.

Мать поспешила на вокзал, счастливая и улыбающаяся. Есть еще на земле добрые люди! Даже среди надзирателей.

Поравнявшись с театром, она вдруг услышала крик. Посмотрев в ту сторону, вздрогнула. По противоположной стороне улицы шел комиссар Дорш в парадной форме и блестящих сапогах. Он погрозил ей кулаком и закричал:

— Никакой дочери! Марш, марш!

— А я к ней и не иду, — ответила мать, а про себя подумала: «Бесись, бесись, черта с два тебе это поможет!»

40

Марушка тяжело расставалась с тюрьмой в Цейле. Из старых знакомых там уже никого не осталось. Увезли в концлагерь и Иржину, ее самую близкую знакомую. Покидая это место, где она пережила столько мук и унижений, Марушка все же испытывала страх и волнение за будущее.

После покушения на Гейдриха, в период чрезвычайного положения, тюрьма в Цейле стала воротами смерти. Сколько прошло перед глазами Марушки людей, которые больше не возвращались! Как сжималось ее сердце всякий раз, когда в замке гремел ключ. Не примкнет ли и она к тем, кто с узлом своих вещей покинул не только камеру, но и этот мир?

Два дня продолжалась поездка в Бреслау — польский город Вроцлав. А высокая стена из красного кирпича доходила почти до второго этажа большой тюрьмы. На стенах первого этажа были наклеены плакаты с большой буквой «V», обрамленной венками с надписью: «Германия побеждает на всех фронтах Европы!»

Стояло начало лета, но в тюремных камерах было прохладно. Их пятерых провели вместе по длинному, бесконечно длинному коридору. Где она уже видела такой коридор? Когда-то давно, совсем давно, в детстве… Да, вспомнила! Тогда она приехала в Братиславу к родным. Ее так же долго вели тогда по длинному коридору, и у нее появился страх, дойдут ли они до его конца.

Всех поставили лицом к стене до тех пор, пока не были завершены необходимые формальности. Марушка к этому привыкла и наловчилась, стоя лицом к степе, поглядывать по сторонам.

По длинному коридору приближается арестант в черном полотняном костюме с желтыми полосами. На Марушку повеяло чем-то давним и знакомым.

В этом бесконечном коридоре шаги звучали как в бездонном колодце. Марушка была не в силах отвести глаза, хотя знала, что подвергает себя опасности, не соблюдая требований. А фигура в черной арестантской одежде уже совсем приблизилась.

— Господин учитель!

Учитель Ягош остановился как вкопанный. Он сразу же узнал девушку. Она осталась прежней, какой он ее и помнил, лишь немного побледнела. Как она сюда попала? Он готов был спросить ее об этом, но его уже догнал охранник и нетерпеливо подтолкнул вперед. Через несколько шагов учитель оглянулся. Марушка смотрела ему вслед и улыбалась.

«Марушка, ты могла бы что-нибудь сделать для меня? Не отвезла бы кое-что в Словакию? Но тайком, понимаешь!»

«Конечно, господин учитель, с радостью!»

Да, так тогда все начиналось. Так несколько лет назад она оказалась в рядах тех, кто сегодня заявил протекторатному режиму решительное «нет!».

Медицинский осмотр — обязательная процедура в нацистских тюрьмах. Жаль, что Марушку не направили к врачу полгода назад, когда на ней не было живого места. Фашисты хорошо знали, когда нужно придерживаться законных предписаний и когда их можно игнорировать.

Снова мир замкнулся в четырех стенах с одним оконцем. Камера во вроцлавской тюрьме до смешного мала, и человек чувствует себя в ней страшно одиноким. Через зарешеченное окно Марушка видела кусочек неба и слышала щебетанье ласточек. Ее мысли были где-то в далеких лучезарных горах, между которыми, окруженный цветами, стоял маленький вокзал. Ей слышалось гудение пчел, вылетающих из улья позади сарая, и блеянье рогатой злючки, доставившей им много забот…

Все это — жизнь, и самое большое искусство состоит в том, чтобы к ней приспособиться. И в этих мрачных стенах человек может пережить короткие минуты счастья, имеющие большое значение, если мысленно представить камеру уютной квартирой. Фрау Шёбель, такая же пожилая, как и мать Марушки, старалась хотя бы что-нибудь сделать для девушки.

На столике стояла целая армия маленьких фигурок. Марушка должна была раскрасить их с помощью кисточки. На них появится военная форма — голубовато-зеленые штаны с белой полосой, красный мундир и высокая черная шапка. Когда-то и мама разрисовывала кисточкой во Вноровах пасхальные яйца.

Благодаря нежной заботе, которой окружила Марушку пожилая немка, сердце девушки потеплело. Однажды Марушка даже запела. Одна за другой лились словацкие песни.

— Какие у вас прекрасные песни! — восхищенно произнесла госпожа Шёбель. — В них видна душа вашей страны.

— А если бы вы посмотрели, как веселятся у нас на свадьбах! Там поет и танцует вся деревня!

— Когда-нибудь, может быть, увижу, — улыбнулась немка. — Позовешь меня на свою свадьбу, хорошо?

Стол, стул, нары, одеяло с чехлом, умывальник и маленькая полка на стене, глиняная миска и ложка, вешалка с полотенцем — это все, что есть в камере. В одном углу — ведро, в другом — батарея центрального отопления. На стене — небольшое зеркало и тюремный распорядок. И целая армия клопов.

В этих четырех стенах день за днем текла жизнь, серая и однообразная. В четверть шестого подъем, в шесть завтрак, перед обедом десятиминутная прогулка, в двенадцать обед и после пяти ужин. А между ними работа, работа и снова работа.

Серые будничные дни иногда сменялись светлыми и радостными. Один раз в неделю обменивали книги, один раз в шесть недель бывал душ. И так проходили день за днем. Несколько слов в письме из дома создавали праздничное, радостное настроение.

«Как у нас сейчас красиво! На лугах всюду цветы, а леса такие прекрасные, каких нет в целом мире, — писала Бетушка сестре в одном из первых писем во Вроцлав. — Я хотела бы, чтобы ты увидела маму, склонившуюся над столом с ручкой в руке. Слезы текут по ее впалым щекам и капают на бумагу…»

У Марушки сжималось сердце при мысли о том, что эти слезы из-за нее. Ей самой хотелось рыдать, но нельзя было выдать себя, нельзя было показать окружающим печаль, переживания, страх. Нужно держаться гордо и независимо.

Под небольшим окном камеры зашумели листья деревьев — полил дождь. Когда Марушка услышала этот шум, в ее душе сразу же притупились боль и печаль, как будто деревья уже выплакали ее горе. И вместо этого возникло ощущение счастья. Ей послышалась тихая, приятная музыка. Девушка закрыла глаза…

Тесная тюремная камера исчезла. Марушка сидит рядом с Соррел в брненской квартире и слушает, как муж подруги играет на пианино. «Играйте, играйте, пожалуйста».

«Представь себе, у меня будет ребенок, — сообщила ей Соррел в письме… — Я знаю, что будет мальчик, чувствую это».

Марушка рада за подругу и думает: «Может быть, и у меня когда-нибудь…» Но лучше не думать об этом, такие мысли могут вызвать только слезы.

Подобных дождливых дней было много. Ведь лето уже прошло, наступила осень, теплая и солнечная, но все же это была осень с утренними туманами и мокрыми паутинками в траве. И вот в одно такое утро спустя два часа после завтрака в коридоре послышалось щелканье отпираемых замков, как будто открылась стрельба. На прогулку еще рановато, что же случилось?

— Всем строиться и выходить во двор!

У заключенных защемило сердце. Вновь чрезвычайное положение? У всех в глазах молчаливый вопрос. Идут по длинному коридору, ботинки стучат по полу, потом по лестнице. Вот люди уже во дворе, осматриваются. Не видно никакой тюремной машины. Напряжение ослабевает, на лицах появляется что-то похожее на улыбку, которая тут же исчезает. А может быть, здесь во дворе… у стены?..

Марушка заметила Ярину, которая вместе с темноволосой девушкой тащила мешок картошки. Ярина не изменилась, лишь ее волосы почернели.

— Иди поближе к нам! — позвала она Марушку. — Будем перебирать картошку.

Мешков становилось все больше. Девушки притащили скамейки. Вспыхивавший в разных конца двора смех унес последние остатки грусти. Смешно, сколько было страху из-за картошки!.. Девушки сидели рядком, улыбались, что-то рассказывали друг другу. Как мало надо человеку для счастья!

Здесь Марушка познакомилась с Витезславой Вылегаловой из Остравы. Славку осудили за нелегальную деятельность. Ее приговорили к четырем годам тюремного заключения.

Во время ареста ей не было еще и восемнадцати. Высокая, рослая девушка выглядела красивой даже в арестантской одежде из светло-голубой мешковины. Она только что познакомилась с Марушкой, но они сразу почувствовали себя как давние знакомые и щебетали, словно ласточки, только что слетевшие с телеграфных проводов.

— Девчата, — шепнула им Ярка, — та худая бледная немка ходит каждое воскресенье в костел.

Они сдвинули головы, чтобы расслышать слова Ярки.

— Ее родителей отправили в концлагерь, когда к власти пришел Гитлер. По дороге в костел она встречается с друзьями заключенных и передает им записки. Она сама об этом говорила.

Через стену тюрьмы во двор будто бы заглянул дорогой потерянный мир, от которого они отделены решетками и толстыми стенами. Марушка глубоко вздохнула. Если бы этой картошки было побольше, если бы она вообще не убывала! Однако время неудержимо двигалось. В полдень надзирательницы начали загонять их в камеры.

Люди уже построились, только Марушка, Ярка и Славка сидели, прилежно перебирая картофель.

— Вы что, не слышали? — набросилась на них небольшого роста полная фрау Нау.

— Мы хотели бы закончить, фрау Нау, — попросила ее Ярина.

— А обед я вам буду носить? — рявкнула надзирательница.

— Нет, мы сегодня вообще не хотим обедать. Работа прежде всего.

Нау растерялась. Она, способная мыслить лишь в рамках полученных указаний, столкнулась с новой проблемой. Заключенные, разумеется, должны трудиться, работа, конечно, прежде всего, но по инструкции в это время пора обедать. Она судорожно ломала голову, как поступить. Еще немного — и девушки одержали бы верх, но вдруг со стороны дверей послышался грубый, резкий голос старшей надзирательницы:

— Что там происходит? Немедленно все убрать — и по камерам!

Марушка, Ярина и Славка расстались неохотно. Да, в этот день для них действительно был праздник. А сколько появилось новых надежд! Можно обменяться с другими информацией, послать письмо. Голова кружилась от ощущения счастья. Время наполнилось новым содержанием, оно уже не бежало бесцельно. Возникли новые идеи, человеческая общность, союз сердец…

Надежды эти были связаны не только с бледнолицей светловолосой немкой. Изобретательная Ярина обнаружила вскоре еще одну связную, мастера с игрушечной фабрики Нойбертову, которая отвечала за работниц в тюрьме. Каждый день она приносила им новых, еще не покрашенных солдатиков, а готовых уносила с собой. Это была молодая красивая девушка с приветливой улыбкой.

Однажды вечером надзирательница Эрна открыла камеру и указала пальцем на Марушку. Девушка посмотрела на нее удивленно и заметила в глазах надзирательницы загадочное, но доброе выражение.

Эрна долго вела Марушку по коридорам. Наконец они дошли до переговорной. Надзирательница открыла дверь и втолкнула девушку в помещение.

— Мамочка! Отец!

— Марженка!

Они обнялись и поцеловались так, как никогда прежде. Как давно они не виделись!

Тишину тюремных коридоров неожиданно прорезал пронзительный звук, как сирена во время тревоги.

Марушка отбежала от родителей и быстро направилась к дверям.

— Быстрее отсюда, пока нас не заперли! — выкрикнул переводчик и потащил через дверь ничего не понимающих родителей.

Подталкиваемые молодым незнакомым мужчиной, они направились к выходу и лишь на улице опомнились, удивленно огляделись.

Может быть, им все только показалось, может быть, это была обычная иллюзия, родившаяся в их уставшем, отчаявшемся сердце. Они приехали во Вроцлав во второй половине дня, имея на руках только пропуск из Годонина. Однако для посещения тюрьмы потребовалось еще подтверждение из Брно и разрешение на встречу из Берлина. У них этих бумаг не было. Их не принял защитник Марушки, и они отправились в тюрьму на свой страх и риск. Они выглядели измученными, подавленными и отчаявшимися.

Вахтер с сочувствием смотрел на красивую сорокалетнюю женщину в словацком платье, муж которой пытался объяснить, в чем дело. Вахтер видел в их глазах страх и отчаяние.

— Подождите немного, может, удастся что-нибудь сделать, — проворчал он и поднял трубку внутреннего телефона.

Через несколько минут в проходной появился молодой мужчина, который представился им переводчиком. Он предложил идти с ним. Мать и отец шли по широкой лестнице, подавленные и испуганные, не веря своему счастью.

Как во сне до них донесся голос переводчика, потребовавшего, чтобы привели Марушку. Как во сне они перешагнули порог переговорной… Все произошло так быстро, так неожиданно…

И, только оказавшись на вечерней улице, они пришли в себя.

Нет, это был не сон. Произошло чудо. Они действительно видели свою дочь.

41

В начале ноября выпал снег. Вокруг все бело, чисто, без единого пятнышка. Как мало нужно, чтобы закрыть грязь и серость! Белый покров создает свежее и радостное впечатление даже на тюремном дворе.

Марушка стоит, переминаясь с ноги на ногу. Ей жаль топтать этот снежный покров. Она вспоминает, как однажды старик Клукан поехал на повозке вокруг поля, окольным путем, чтобы не испортить первый снег.

— Господь бог хотел иметь эту дорогу нетронутой, как же я мог ехать по ней на лошади? — рассказывал он потом в пивной у Ганчаров.

Старика никто не высмеял. Напротив, каждый, кто ехал в тот день с вокзала, так же, как он, объезжал вокруг, чтобы не испортить чистый снежный покров.

Врбовцы…

Из дома Марушке писали, что отец ушел на пенсию и вся семья собирается переехать обратно во Вноровы. Жаль было расставаться теперь с этим веселым приветливым вокзалом, со сверкающими полосами рельсов, извивающихся между холмами. С родным домом связана не только природа, в нем бьются человеческие сердца, сердца близких.

«Марушка, не было еще приговора суда? — спрашивала в письме мать. — Я верю, что тебя отпустят домой».

За десять дней до начала процесса Марушка получила извещение. Ее судьба будет решена 16 ноября 1942 года в 11 часов в здании областного суда во Вроцлаве.

Кудержиковы к этому времени еще не переехали во Вноровы, и на заседание суда во Вроцлаве они отправились поэтому из Врбовцов. Ганчарова, Саботовы и остальные провожающие на вокзале долго махали им и желали успеха.

— Привезите ее к нам! — дрожащим голосом кричала им вслед Здена Ганчарова, хотя поезд уже скрылся за поворотом.

Мартин Сабота удивленно посмотрел на Здену, а затем кивнул головой и положил ей руку на плечо. Он хотел что-то сказать, но потом только махнул рукой и, сгорбившись, отправился домой.

У Ганчаровой тоже пропало желание говорить.

«Вот если бы отец дожил до этого дня», — мелькнула у нее мысль. И тут же в памяти возник образ далекого прошлого… Она стоит в комнате у окна, наклонившись над Зденой, которая становится уже взрослой, смотрит на ее опущенную голову и трясущиеся от горьких рыданий плечи и произносит сдавленным голосом:

— У каждого есть какая-нибудь цель…

«Та-та-да-дам… та-та-да-дам… та-та-да-дам…» — стучали колеса. За окном мелькали телеграфные столбы, опустевшие поля чередовались с лесами и редкими рощами, где иногда, как бы в знак приветствия, качнется ветка с уцелевшими желтыми листьями. Они испытывали волнение, щемило сердце, стучало в висках.

«Та-та-да-дам… та-та-да-дам…»

За окнами плыла ночь, отяжелевшая голова опускалась на грудь, но сон не приходил.

Хорошо бы уснуть и проснуться уже после заседания суда, когда охранники передадут им их ребенка, их девочку, чтобы отвезти ее домой. Но в памяти отца всплыли и обожгли его, как раскаленное железо, строки из письма дочери:

«Я верю, что мне будет вынесен справедливый приговор с учетом всех обстоятельств. Однако, мои самые дорогие, я должна быть в любом случае готова к наказанию, и вам придется с этим смириться».

Много, чересчур много ступенек нужно пройти, прежде чем попадешь в зал областного суда. Сердце матери разрывалось от переживаний, дыхание участилось. Ей казалось, что она упадет и не сможет дойти до зала заседаний.

Идущий рядом мужчина поддержал ее и повел по длинному коридору. «318», «319», «320», «321»… — видит она цифры на дверях. Не здесь, наверное, за углом…

«322»! Тревожно бившееся сердце вдруг остановилось. Мать растерянно огляделась вокруг. В коридоре стояли люди, много людей, в одиночку и группами, ожидая чего-то.

Половина одиннадцатого… Откуда-то-донесся удар башенных часов. Женщина в сборчатой юбке и платке схватилась за руку мужа. Такую картину она уже когда-то видела, все это она когда-то пережила… Она и Йозеф остановились в коридоре, вдали на башне так же пробили часы. Затем открылась дверь, и им сказали: «Можете идти домой, ей уже лучше». А потом была длинная процессия от их дома к вноровскому кладбищу, подружки с цветами… Перед ними зияла черная яма, и в нее опускали маленький детский гроб.

Фанушка!

— Йозеф, какое сегодня число?

— Шестнадцатое… — еле слышно прошептал он.

Открылась дверь зала заседаний с номером 322. Люди устремились внутрь. Жена беспомощно смотрела на мужа. Появился защитник Марушки и повел их в большое помещение с высоким потолком. Все скамьи уже были заняты, впереди стояли немецкие солдаты.

Все мысли матери сосредоточились на одном: когда она увидит своего ребенка? В дверях появились конвойные. Как много их на троих парней и одну девушку! Парней посадили на одну скамью, Марушку — на другую.

Внезапно все встали, как по команде. Вошли люди в мантиях, видимо судьи. Один, другой, третий, четвертый. Чужие, незнакомые лица… Сел на свое место и защитник.

Марушку вывели в центр судебного зала. Какой маленькой, одинокой выглядела она! «Марушка, дочурка, я здесь, рядом с тобой, слышишь? Здесь твой отец, твоя мать. Не бойся ничего».

Марушка как будто услышала, повернулась в сторону родителей и улыбнулась. На ней новое платье, она хорошо причесана, черные волнистые волосы стянуты лентой.

По залу пронесся шум.

— Какая юная красивая девушка, — сказал кто-то по-немецки.

Председатель суда поднялся.

Стало тихо, как в костеле. В соответствии с установленными предписаниями председатель открыл судебное заседание и предоставил слово обвинителю.

Прокурор начал речь спокойно, сдержанно.

— Тяжелое время, испытание сил немецкого народа… — говорил он. — Германия побеждает на всех фронтах! Лучшие сыны Германии проливают кровь на восточном фронте ради новой Европы… — В зале послышалось сморкание, и прокурор повысил голос: — Немецкие матери оплакивают своих сыновей, которые принесли свою жизнь на алтарь отечества… — Голос прокурора сделался громовым. — И в то время когда каждая немецкая семья оплакивает отца, мужа, сына, брата, эти молодые большевики, воспитанники Москвы, наносят немецкому народу удар ножом в спину…

Переводчик переводил, с трудом ворочая языком. Обвиняемые отвечали кратко. О чем здесь говорить? Ведь все уже сказано на допросах. А этот суд — чистая формальность, комедия.

«Жаль, — подумала Марушка, когда взял слово защитник, — а ведь эти трое парней могли выкрутиться. Напрасно они во всем признались, я же всю вину взяла на себя. Нет, моя тройка сработала не так, как должна была».

Защитник читал текст тихим и монотонным голосом, тяжело поднимая и опуская набухшие веки, отчего создавалось впечатление, что он сейчас заснет. В зале стояла тоскливая тишина. Наступил полдень, и каждый, очевидно, думал о том, что жена подаст на обед. Один из судей, который до этого момента ковырял в носу, обратился к своему коллеге, безучастно смотрящему в окно:

— И эта девушка руководила целой партизанской бандой?

— Как вы сказали? — переспросил тот.

— Я говорю, неужели эта девушка командовала целой преступной бандой? — повторил судья.

Сосед посмотрел на него бесцветными глазами. Иногда в конце концов до него дошло, что от него хотят одобрительного ответа, он с готовностью сказал:

— Разумеется, она была душой всей группы. Отпетая девица. Чехи все такие!

Он снова уставился в окно, и его одутловатое лицо приобрело мечтательное выражение.

— Она похожа на цыганку, — прошептал он.

Его коллега кивнул:

— Да, но это же чехи!

Судьи покинули зал — суд удалился на совещание.

Зрители остались на своих местах в ожидании большой сенсации. Зашелестела бумага, люди начали жевать свои бутерброды.

— Как вы думаете, каким будет приговор? — спрашивает кто-то сквозь шорох бумаги.

— Этим парням, разумеется, виселицу, а девушке — двадцать — двадцать пять лет.

— Исключено! Наша имперская юстиция не осуждает женщин так строго.

— Но не забывайте, дорогая пани, что сейчас идет война. И действуют военные законы.

Когда судьи вернулись, в зале установилась тишина, как бывает, когда в театре поднимается занавес перед последним актом.

Обвиняемые — три парня и одна девушка — выстраиваются в ряд.

— Именем рейха!..

Все встали, чтобы выслушать приговор.

— Лишение гражданских прав… Конфискация всего имущества… — резкие слова больно ударили по сердцу матери. Она взглянула на отца. Йозеф сидел бледный, белее стены. Какие нестойкие мужчины!

— Ну не имеет права голосовать, — вздохнула мать, — это еще не так страшно.

Йозеф уставился на нее тупым взглядом. Он потерял дар речи, сердце его окаменело. Он не способен думать, действовать. А мать, счастливая и спокойная, улыбалась.

Подожди, суровая действительность, не спеши, пощади немного материнское сердце, не наноси ему смертельной раны!

— Ты не знаешь?

Глаза у нее пока счастливые, полные надежды.

— А что? Что такое?

Они потемнели от испуга. Неужели придет несчастье? Неужели повторится то, что было тринадцать лет назад? Им тогда сказали: «Ей уже лучше». А потом…

Фанушка!

— Что с ней?

В глазах матери — удивление, испуг, отчаяние…

— Ведь она будет казнена…

Слова, которые дошли до ее сознания, стали расти, как снежный ком. Но только одна-единственная мысль, ставшая жгучей, как огонь, билась в голове: «Казнена… казнена…» Не может быть, не может быть! Сердце, и без того тяжелое, как камень, становилось все тяжелее и тяжелее, грудь сдавило, в висках стучало.

Но их ребенок пока еще здесь, хоть и в наручниках.

Нет, это не наручники, это бабушка Цибулкова, выкупав новорожденную, закутала ее и к повивальнику прикрепила четки. Передала девочку сначала матери, потом отцу, а затем всем остальным родным.

Приветствую тебя, мой дорогой ребенок! Господь бог посылает нам тебя на радость и заботы!

Был тогда Зеленый четверг, и люди возвращались из костела. Роженице для подкрепления сварили курицу, и даже гости остались довольны обедом.

Садитесь, добрые люди, к нашему столу и покушайте с нами!

Но как они будут есть, если у них связаны руки?

Судебный зал уже пуст, все зрители разошлись. Здесь остались лишь осужденные со своими несчастными родителями и охранники.

Из материнских глаз льются тяжелые слезы, растекаясь по щекам, которые еще недавно были гладкими и цветущими. Теперь это дорогое лицо сморщилось, как яблоко после зимы, а в темных волосах появились серебряные нити. На лицо, которое после урожайного лета должно было спокойно и счастливо пережить осень, преждевременно дохнула зима.

42

Никто не поверил бы, что в такой маленькой камере может быть столько пыли. На столе какие-то перья. В носу щекочет, глаза слезятся. Не с кем поговорить, некому довериться, и в душу неудержимо вползает страх.

Здесь нет допросов с ударами по лицу, здесь не бьют дубинками или кованой обувью, и все-таки тут хуже, чем в Цейле. Там Марушка после каждого допроса возвращалась к своим друзьям. Руки Иржины с готовностью прикладывали к ее израненной спине холодные компрессы. Остальные женщины подбадривали ее и поддерживали взглядами. С ними она делилась всем, что присылали из дома, им несла свою радость и горе. Здесь же ей не с кем общаться. Она одна в одиночной камере номер 62, предназначенной для смертников.

Приближался волшебный рождественский щедрый вечер. Было ли Марушке хуже год назад на Панкраце, когда она с еловой веточкой в руке только вступила на путь страданий? Приближался конец ее жизни. Сколько ей еще осталось жить?

Пятница была днем казней, и в этот день любой из приговоренных мог быть казнен. Те из них, кто пережил этот день, могли уверенно рассчитывать еще на целую неделю. В том году рождественский вечер приходился на четверг. Возможно, фашисты не станут казнить под рождество? Они же верующие… А в следующую пятницу будет Новый год!

К новому, 1943 году пани старшая надзирательница прислала каждой заключенной ломтик хлеба с куском жареного гуся. И еще одну пятницу пережила Марушка. В тот день она получила от матери отчаянное письмо с просьбой не отказываться от соборования:

«Исполни мое желание, дитя мое, и я понесу на себе этот крест мучений до смертного одра».

Через несколько дней мать, отец и Бетушка приехали к Марушке. Они сели за длинным столом, между ними устроился строгий, официальный переводчик. Надзирательница ушла, они остались в помещении одни, но строгие правила не разрешали им приблизиться друг к другу.

— Я умру, если ты не выполнишь мою просьбу, — проговорила мать и умоляюще посмотрела на дочь. В эту минуту Марушка вспомнила, как во Врбовцах они вместе бродили несколько часов по лесу молча. Тогда они понимали друг друга.

Согласиться с просьбой матери?

В последнее время Марушка много думала о жизни. Она получила от пани Нойбертовой несколько симпатичных солдатиков и хотела передать их Йожинеку. Мысленно она уже видела, как братишка радуется, играя с ними в длинные зимние вечера. В ней проснулось и чисто женское желание. Соррел ждала ребенка. Марушке тоже хотелось бы когда-нибудь воспитывать собственных детей.

Она протянула сверточек матери, но переводчик запротестовал:

— Это запрещено!

— Пани старшая надзирательница разрешила! — возразила Марушка.

Переводчик замолчал. Возможно, это и так, начальство наверху иногда проявляет странные капризы. Он бдительно следил, как бы они не передали вместе с подарком и записку.

Руки родителей и дочери соединились. Сколько любви, выстраданной нежности можно передать одним прикосновением! Может быть, это прикосновение последнее.

— Нет, я больше не буду сюда приезжать, — сказал отец, когда свидание окончилось. — У меня нервы не выдерживают. Смотрю на нее и думаю о том, что, возможно, завтра она уже будет мертвой.

А Марушка все больше мечтала о жизни.

И жизнь была к ней милосердна. Однажды в замке неожиданно загремел ключ, и в камеру ввалилась старшая надзирательница.

— Идите сюда! — рявкнула она, и не успела Марушка опомниться, как оказалась в соседней камере, а следом за ней туда проскользнула небольшая девочка.

— Юлинка!

— Марушка!

Они были знакомы с того времени, когда Марушка, еще до вынесения приговора, ходила с остальными на общую прогулку по тюремному двору. Теперь они удивленно смотрели друг на друга, одна держала в руке откусанный кусок хлеба, другая — миску с недоеденным супом. И только после того как закрылась дверь, обе осознали, что это не сон и не ошибка, а обычное переселение из одной камеры в другую.

Опять можно говорить по-чешски, слышать чешскую речь. Они ведь были из одной области.

— Юлинка, вспомни Стражнице…

— Знаю, Марушка, знаю, ведь я же сама оттуда.

— К счастью, немцы не разбираются в географии, иначе бы они не посадили нас вместе.

Они вместе, вдвоем! Жизнь приобрела новый смысл, новое содержание. Радовать, учить, воспитывать эту милую, низкорослую девочку, которая с пятнадцати лет сидит в нацистских тюрьмах. Необходимо подготовить ее к жизни, о которой она пока ничего хорошего не знает.

Дни побежали веселей, как будто они не могли дождаться весны.

— Этот период я больше всего люблю, — шептала Юлинка с чувством. — Канун весны… когда все прекрасное еще впереди.

43

Грязный февральский снег тает на тюремном дворе. Совсем недавно Марушка не решалась тронуть первый снежный покров. А теперь уже весна стучится в дверь. Неужели Марушка еще жива?

Склонив голову, она с детской милой улыбкой на лице делала круги по грязному дворику. В этот момент до ее слуха донеслась какая-то знакомая мелодия. Да, она вспомнила: Стражнице, студенческая библиотека… Марш плебеев!

Его пели девушки из мастерской.

Марушка глубоко вдохнула и почувствовала запахи приближающейся весны, которые проникли в тюремный двор.

Все наполнилось весной. В садах расцветают форзиции, в канавах и у дорог вылезают желтые лохматые цветы мать-и-мачехи. Этот великий переворот в природе, это ежегодное чудо все заключенные братиславской тюрьмы расценивают по-своему. Тайными, неуловимыми путями в тюрьму проникают новости с фронта. У Сталинграда фашисты получили по заслугам, и теперь русские наступают.

Надзирательница Нау появилась в черном траурном костюме.

«Наш фюрер сказал…» — передразнивали ее за спиной заключенные.

— Наш фюрер объявил трехдневный траур, — сообщила им Нау вместо обычной тирады. — Мы сократим линию фронта и победим. Зиг хайль!

Приговоренные к смерти хорошо понимают, что после такого разгрома фашисты никого не будут щадить, что они теперь будут мстить. Но что стоит собственная жизнь по сравнению с судьбой целого народа! Прекрасная, цветущая весна, поторопись, весь мир ждет тебя с открытыми объятиями!

Ярину перевели в вальдгеймскую тюрьму. Распался надежный треугольник. Расставание было тяжелым. Одна надзирательница, добрая душа, тайком провела Ярину накануне ее отъезда в камеру Марушки. Девушки обнялись. Марушка хотела сказать Ярине, что она ее любит, что она восхищена ее смелостью и уверенностью, но горло сдавили спазмы, и Марушка произнесла лишь несколько бессвязных фраз.

А Ярина, мужественная Ярина, никогда не терявшая оптимизма, вся дрожала. Сколько раз она мысленно провожала подругу к месту казни, сколько раз вместе с ней умирала, и если бы в эту минуту ей предложили пойти вместо Марушки на казнь, Ярина без колебаний согласилась бы.

— Покажи руку, — попросила она Марушку, чтобы отвлечь себя и подругу от переживаний. Торопливо схватила ее ладонь и наклонилась над ней: — Слушай, у тебя длинная линия жизни. И нигде не прерывается. Клянусь, ты переживешь всю эту заваруху!

Марушка благодарно улыбалась. От Ярки не скрылось выражение снисходительности в ее глазах.

— Ради этого стоит жить, Марушка! — страстно воскликнула Ярка.

— И умирать ради этого стоит, — спокойным голосом прервала ее Марушка. «Есть вещи сильнее жизни, — донеслись к ней откуда-то издалека голоса. — Да, Простеёв, могила Волькера… Слышишь, Юла, я не бросала тогда при встрече с тобой слов на ветер». — Я не боюсь, и если бы начала жить снова, то повторила то же самое.

— Представляешь, немцы потеряли под Сталинградом больше восьмисот тысяч солдат! — В глазах Ярины снова появились веселые искорки. — Паулюс сдался вместе со своими генералами.

Веселое настроение Ярины передалось Марушке.

— Может быть, я дождусь еще победы! А если нет… — Ее голос задрожал, она на минуту замолчала. Потом, однако, упрямо мотнула головой: — Ведь на фронте каждую минуту погибает столько людей!

Они снова обнялись.

Это было в феврале. А сейчас март. Марушке и Витезке так не хватает Ярины.

Через тюремные стены проникают потрясающие новости. Время насыщено событиями. Марушка доверяет все свои мысли, надежды и сомнения бумаге. Счастье, какого она никогда до сих пор не испытывала, охватило ее.

Когда-то, еще в гимназии, Юла учил ее выражать мысли стихами. Но это была лишь форма, теперь речь идет о совершенно другом. Здесь она в каждое слово вкладывает часть самой себя, каждая написанная ею строка как бы составляет частицу ее сердца. Девушку волнует не гладкость написанных строк, а их глубокое содержание. Марушка довольна, когда ей удается перекинуть мост между мыслью и ее выражением.

«Читаю стихи Незвала «Мать надежды» и тоскую о вас, мои дорогие. Тоскую о твоих коленях и твоей ласке, моя милая мама, о твоем крепком пожатии руки, отец, о ваших голосах», — писала она.

Никогда в прошлом Марушка не испытывала такого доверия к людям, как сейчас, находясь в мрачной тюремной камере. Она связана невидимыми нитями с их сердцами, а они стали составной частью ее жизни. Они — ее союзники в борьбе против страха перед смертью.

На Фрайбургерштрассе находится тюрьма, предназначенная преимущественно для женщин. На Клечкауштрассе — тюрьма для мужчин. Каждую неделю там происходят казни. Палач двадцатого столетия не отсекает голову осужденного мечом, как это было в средние века. Он лишь нажимает на рычаг, и механизм гильотины совершает казнь.

Каждые две минуты падает голова. А два пожарных шланга смывают в стоки все следы. Так что очередная жертва, попадающая на место казни спустя сто двадцать секунд, уже не видит крови предыдущего казненного.

И ножи всегда острые. Их точит бывший жестянщик Тонда. Он сидит в одиночке и под шум точильных кругов размышляет о том, что наступит день, когда этот нож отделит от тела и его собственную голову. Кто же будет точить ножи после него?

Тупой, ужасный, чудовищный мир! Ты убиваешь и цинично улыбаешься! Люди, люди — все, кто достоин этого звания, кто чувствует и мыслит, действуйте! Месть и справедливость в ваших руках! Отомстите за невинных, уничтожьте, свергните чудовище с мерзкого трона и поднимите знамя справедливости и расплаты! За миллионы тех, чья кровь пролита и каждый день проливается! Товарищи, братья, люди!

1 марта 1943 года было воскресенье. Грязный тюремный двор неожиданно похорошел. Под ногами появилась свежая зеленая травка, поют птицы, из открытого окна канцелярии доносится веселая музыка.

Марушка оглядывается вокруг. Из окон тюремных камер ей улыбаются женские лица. Самая добрая улыбка на лице Витезки. «Как мне хочется прижать вас всех к груди, мои дорогие! А пани Шёбеловой из 91-й камеры написать что-нибудь приятное, ведь она так переживает за мою судьбу».

Пять дней назад минуло ровно четыре месяца после вынесения приговора. Приведения приговора в исполнение принято ждать 99 дней. А Марушка проводит здесь уже четвертую неделю «сверхсрочно». Возможно, это хороший признак. Может быть, ее помилуют в качестве подарка к дню рождения.

Через месяц у Юлинки закончится срок заключения.

— Подожди, я тебе потом пришлю пирог с начинкой. Сама его испеку, — обещает девушка.

— Ты хочешь дешево отделаться, — дразнит ее Марушка. — Пирогом…

После воскресного обеда неожиданно тихо щелкнул замок, дверь приоткрылась и тут же закрылась.

Перед ними стояла Витезка.

Марушка бросилась к ней в объятия. Сердца их переполнились радостью.

— Ты знаешь, тетушка Маруша предлагает свою жизнь взамен моей, — дрогнувшим голосом сообщила Марушка Витезке.

Они говорили, мечтали о том, как будут строить жизнь на земле, освобожденной от всего темного, злого, от тирании. Как мог мир дойти до этого?

— Придет время, а его, видимо, осталось недолго ждать, когда эта мечта осуществится за счет сотен тысяч жизней, принесенных в жертву нашим поколением. Мы собственными руками построим новый мир, который перед нашими глазами возникает и растет благодаря жертвам наших современников. — Витезка произнесла эти слова, неотрывно глядя в зарешеченное окно, через которое в камеру неудержимо проникает суровая, полная мучений и все же прекрасная, неодолимая, вечная жизнь.

Марушка бросила нежный взгляд на притаившуюся Юлинку.

— Наша Юлинка больше всего заботится о том, как мы будем жить на том свете. А пока, — горько усмехается она и делает широкий жест рукой, — а пока мы еще не умеем жить на этой земле.

— Да, это так, — вздохнула Витезка, оторвав взгляд от окна. — Человечество еще молодое, неопытное и не научилось жить на земле, как это положено людям.

Теплая полоса солнечного света, незаметно перемещаясь от одной стены камеры к другой, легла на ноги девушкам. Марушка вытянула перед собой руки, как бы желая набрать в ладони солнце.

— А все же я верю, что все изменится, — живо сказала она. — Должно измениться, если человечество не хочет себя погубить.

— Представьте себе, девушки, как однажды после войны… — заговорила Юлинка, которая до сих пор сидела молча.

— Вы вместе пойдете по Остраве или по Стражнице, — подхватила Марушка. — Солнце будет светить так же, как сегодня. Вокруг вас будут раздаваться смех и радостные голоса многих счастливых людей. И вы будете с ними разговаривать без боязни и лицемерия как свободные люди.

Юлинка бросилась к ней, схватила за плечи и стала ее трясти:

— Но ты будешь с нами, Марушка, несомненно будешь с нами!

— И не будет никаких унижений и угроз, — радостно продолжала уже Витезка, — не будет рабов и господ, потому что все люди будут равноправными. И мир станет справедливым и прекрасным, ибо в нем не будет никаких решеток. Слышишь, Марушка?

Марушка прислушалась к звукам первого весеннего дня. Откуда-то издали до нее будто доносился звон колоколов победы.

— Слышу! — зашептала она страстно. — И хотела бы быть с вами!

44

Три дня спустя Марушка отмечала свое двадцатидвухлетие. Прекрасные минуты, полные солнца и надежд. Свети, солнышко, свети хотя бы сегодня! Неизвестно, взойдешь ли ты завтра и не появятся ли на небе серые тучи. Может быть, завтра или послезавтра под твоими животворными лучами на тюремную мостовую упадет страшная тень топора палача.

Прошел еще один прекрасный весенний день. А затем наступила пятница, 26 марта.

Она началась так же, как и другие дни. Марушка с Юлинкой, склонившись над доской, раскрашивали солдатиков. Затем Марушка гуляла по тюремному двору. Напряженные нервы отдыхали, воспринимая поэзию будней — запах вареной картошки, дым, стук ложек… Вот в коридоре уже гремит половник. Разносят обед. Сегодня будет торжественный обед с птичьим концертом за окном, с танцем солнечных лучей на стенах. В такой день хочется верить в чудеса.

— Юлинка, когда я вернусь, придешь к поезду?

— Ты же знаешь, что да. И принесу вот такой букет, — смеется Юлинка и руками показывает размеры букета.

— А если это произойдет зимой?

— Нет, что ты, так долго немцы не продержатся. Как приеду домой, сразу же посею… — Юлинка на минуту задумывается и затем спрашивает: — Какие цветы ты больше всего любишь?

— Я люблю всякие. Главное, чтобы их было много. Когда я вернусь домой, превращу наш сад в настоящий рай. Ты не представляешь, как я скучаю по цветам! Сегодня я увидела во дворе маленький жалкий одуванчик. Он еще не раскрылся, но уже был готов к этому. У нас их повсюду тьма, даже рябит в глазах.

Щелканье замка прервало приятную беседу. В камеру вошла старшая надзирательница Стернецкая.

— Слушайте, — кивнула она головой в сторону Марушки, даже не взглянув на лее, — наденьте пальто и идите вниз. С вами хочет говорить пан правительственный чиновник.

Марушка побледнела.

— Казнь… — произнесла она, и это тихое слово прогремело в камере подобно камню, оторвавшемуся от скалы и падающему в бездонную пропасть. — Это казнь…

Смерть, вот она, смерть… Девушка чувствовала ее приближение, научилась не бояться ее, а теперь, когда смерть оказалась рядом, кровь застыла в жилах от леденящего душу страха.

Марушка одевается и подходит к трясущейся Юлинке. На губах Марушки появляется слабая улыбка.

— Передай привет дома и скажи, что я тебя очень любила.

Из глаз Юлинки брызнули слезы. Она не могла их сдержать и, пытаясь скрыть это от Марушки, быстро обняла ее и долго-долго целовала. Стояла гробовая тишина, и только где-то снаружи за решеткой свистел дрозд.

Затем заскрипел деревянный пол — Марушка твердым, спокойным шагом вышла из камеры.

Здание нацистской тюрьмы на Клечкауштрассе тоже построено из красного кирпича, но оно больше и шире, чем то, которое Марушка только что покинула. Сверху до самого низа свисает флаг с фашистской свастикой, чудовищно огромной и напоминающей щупальца осьминога или лопасти ветряной мельницы.

Лопасти раскручиваются сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Сумасшедшая карусель… Марушка вспомнила, как однажды во Вноровы приехали комедианты и она с Беткой каталась на каруселях так долго, что им стало плохо. А затем она и Ольда катались на каруселях на ярмарке в Худчице. Внизу, опершись о дерево, стояла Люба и смеялась над ними.

«Люба, где ты сейчас? Жива ли ты?»

Смерть, ее смерть… Неужели это возможно? Сейчас она так близко. Какое у нее лицо? Наверняка грязное, страшное. Она о чем-то спрашивает, но голос у нее не скрипучий и не хриплый. Таким голосом разговаривают с безнадежно больными перед операцией. Для чего это, зачем составляют историю болезни, если через короткое время она должна умереть?

Нет, смерть совсем не страшна. Ведь во Вноровах она находится рядом с селом, лишь дорога и забор отделяют их дом от могил. «Где меня похоронят, дома или где-нибудь здесь?» Марушка ждет, когда ее спросят, где она хочет быть похоронена. Но ее спрашивают о каких-то пустяках.

— Скажите, пожалуйста, пошлют ли мой прах родителям?

Пожилой седоватый пан в очках сосредоточенно чинит карандаш, как будто от этого теперь зависит судьба осужденного. Марушка терпеливо ждет, когда он закончит.

— Еще я хотел бы вас предупредить, — говорит он, глядя на ее черные густые волосы и делая вид, что не слышит ее вопроса, — что к своим вещам вы можете добавить и волосы. Члены семьи все возьмут.

Надзирательница уводит ее в соседнее помещение.

Она и перед экзаменами стриглась. Матери говорила, что делает так затем, чтобы волосы не мешали, а на самом деле из-за Юлы. Он ревновал, когда ребята трогали ее косы.

Экзамены…

«Помните о моих экзаменах? Помните, что я никогда не боялась и не тряслась перед экзаменами в любой ситуации? Страх, боязнь, робость, переживания всегда исчезали в решающий момент, их сменяли уверенность, решительность и настоящее вдохновение. Подобное происходит и сегодня, верьте мне».

Последнее письмо… Марушка склоняет остриженную голову над бланком с надписью: «Тюрьма, Бреслау».

«Дорогие мои родители, мои любимые мамочка и папочка! Моя единственная сестра и братишка! Дорогая тетушка! Мои друзья, милые, дорогие знакомые. Прощаюсь с вами и посылаю вам привет. Не плачьте, не плачьте. Я ухожу без жалоб, без тени страха, без боли. Сегодня, 26 марта 1943 года, в половине седьмого вечера, я вздохну в последний раз. И все же до последнего мига я буду жить и верить! Я всегда имела мужество и не потеряю его и перед лицом смерти…»

Все силы, предназначенные для будущей жизни, сосредоточились в этих нескольких последних часах. Нет времени для слез, нет времени для страха, нет времени для отчаяния. Быстрее излить всю нежность и любовь, чтобы ничего из этих дорогих даров не осталось на месте казни.

— Казнь будет совершена в восемнадцать тридцать, — сказали ей. — Вас всего девять, и очередность еще не установлена. Все происходит быстро, поэтому разница может составить максимально пятнадцать минут.

На пятнадцать драгоценных минут жизнь больше или меньше. Таков шанс, последний жизненный шанс.

Сейчас половина пятого, до казни остается еще два часа. Два часа жизни. А что, если отсюда незаметно выскользнуть? Никто не стал бы преследовать… Она пробралась бы безлюдными каменными коридорами и подождала, пока у входа никого не будет. На улице ее никто не узнал бы, скоро будет темно… И она шла бы на юг, все время на юг, домой, домой! Через два часа…

— Могла бы я еще кое-что дописать родителям?

На подоконник зарешеченного окна уселся дрозд и засвистал веселую мелодию. Вот он склонил головку, как будто ожидая, что ему кто-нибудь ответит, и потом засвистал снова.

По губам Марушки пробежала слабая улыбка. В этот момент она поняла, что уже давно перешла границу жизни.

«Не боюсь смерти. Знаю, что умираю за правду».

Первый поцелуй на кладбище в Весели. Это место последнего отдыха как бы предзнаменовало ее будущую судьбу.

Ежедневная обыденная жизнь. Любите ее, любите друг друга, учитесь любви, защищайте любовь. Это нелегко сделать среди того потока ненависти, эгоизма и злобы, который несет нас вниз, в мутный омут. Немногие способны выбраться из него обратно к солнцу.

«Я становлюсь перед вами на колени, мои дорогие, прошу любить и простить меня. Простить меня за все, за всех тех, кого я когда-нибудь обидела. В общении с людьми я часто разочаровывалась, лишь в сердце оставалась вера и надежда.

Все остановилось, замолчало. Приближается решающий момент. Вы возвращаетесь с виноградника, из сада, с пасеки. Я иду с вами, вы чувствуете это?»

В маленькую камеру с девятью смертниками вошел эсэсовец.

— Слесарь Рудольф Дуфек!

Это означает, что сейчас 18.30. Немцы очень пунктуальны.

Первый из Марушкиной тройки уходит в небытие. Он идет как во сне. Останавливается в низких дверях, как бы только сейчас осознав страшную действительность. Несколько секунд стоит, застыв на месте, потом наклоняет голову и идет навстречу уготованной ему судьбе.

Тотчас же откуда-то сверху раздалось пение. Те, кто ждет смерти в камерах, провожают своих друзей.

Где мой дом, где мой дом?

Вода шумит по излучинам,

Леса шумят на скалах…

Снова открылись двери камеры, и донесся шум воды, льющейся из двух шлангов.

— Слесарь Иоганн Кахлик!

Второй из Марушкиной тройки уходит из жизни.

Это прекрасная земля,

Земля чешская, родина моя…

Люди будут охвачены ужасом до тех пор, пока над крышами их домов не будет тишины и мира. По земле, покрытой трупами, понесут они факел мира. Толпы людей, которые пойдут почтить память павших, будут идти через море крови. Осмелится ли кто-нибудь в будущем не называть вещи своими именами и под прикрытием лозунгов о человечности и прогрессе посылать людей на новую бойню?

Снова шумит вода.

«Мои дорогие, я хотела бы защитить своими руками ваше сердце, чтобы ослабить удар, который нанесет вам мое послание. Я буду всегда с вами, никогда не покину вас. Я люблю вас и ухожу от вас с твердой верой».

Она пошла на казнь седьмой. Теплый весенний вечер нежно коснулся ее плеч и лица.

Над кирпичным забором ей приветливо махнули ветви деревьев. Они приветствовали ее и одновременно прощались с ней. А над ними плыли те самые облака, о которых когда-то ей писала мать.

Горы покрылись зеленью. По голубому небу плывут легкие облака, и каждое из них несет привет от матери.

«Облака, плывите на юг, постарайтесь еще сегодня добраться до нашего виноградника… По пути передайте привет моей земле, прекрасной любимой земле, моей колыбели и моей могиле, матери моей… матери моей…

Кровь дочери течет по ней».

Примечания

1

В чешском и словацком языках произношение слов «пион» и «пиво» созвучно. — Прим. ред.

2

Помлазка — плетка из ивовых прутьев, а также название обряда. — Прим. ред.

3

Коштовать (просторечн.) — пробовать пищу. — Прим. ред.

4

Николай. Имеется в виду раздача подарков детям в канун дня святого Николая (5 декабря). — Прим. ред.

5

Мое золотко (англ.).

6

А, фрейлейн уже здесь! (нем.)

7

Смотри, Тина (нем.).

8

Не так ли (нем.).

9

Слава творцу! Входящий да принесет счастье (нем.).

10

Хорошее утро — хороший день (нем.).

11

Ах, какая прекрасная фрейлейн! Такая элегантная! (нем.)

12

Войдите (нем.).

13

Бабье лето (нем.).

14

«Держитесь правой стороны» (нем.).

15

«Говорит немецкая радиостанция «Прага-2» (нем.).

16

Обжаренные колбаски со специями. — Прим. ред.

17

Любовное письмо (нем.).

18

Мы выступаем против Англии! (нем.)

19

Может быть, даме помочь? (нем.)

Content

Испытание на зрелость

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Примечания