Кристиан Бэд

Дурак космического масштаба

© Кристиан Бэд, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

От автора

Так случилось, что я вспоминаю будущее.

Если ты веришь в реинкарнацию, знай – душа в череде воплощений не совершает поступательного движения во времени. Вполне возможно, в прошлом рождении ты тоже видел, что будет с миром тысячелетия вперед.

Вспоминать я начал случайно, и не с этой истории. Поначалу не очень себе верил. То, что всплывало в памяти, казалось бредом или болезнью, картинки были обрывочными и бессвязными…

Потом все как-то утряслось. Да, я вспоминаю нечто. Я искренен с тобой, читатель. Все имена и названия в моих историях – настоящие. Огласовку менял лишь в тех случаях, когда она немилосердно резала современное ухо.

Читай. И пусть пройдет время, чтобы мы узнали, что здесь правда.

Я благодарю друзей и помощников. Одни мысленно были со мной, другие помогали исправлять ошибки, третьи не давали забыть, что живу я все-таки в нашем времени.

Перес Мешник

Виктор Ковтуненко

Елена Чернышева

Елена Кулагина

Влад Никитин

Павел Техдир Антипов

Душа Хрустальная

Елена Грушковская

Анна Самойлова

End1

Спасибо вам. Вы спускали меня с неба на землю и давали силы подняться снова.

История первая

Проблемы с внешностью

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Система Кога-2, Карат (Ивирэ)

Еще одна девица склонилась к другой, кивая в мою сторону.

Чего они все уставились?

Маленькие, пестрые, разряжены словно сороки. Есть такие птицы, жадные до побрякушек. Живьем я, правда, сорок не видел, только на голо. Говорят, их привезли когда-то прямо с Земли. Хотя, кто знает, была ли вообще эта Земля? А девчонки – вот они, руку протяни…

Первый раз после того, как покинул дом, еду в общественном транспорте. Он и сохранился-то лишь на заокраинных планетах вроде моей родной или этой.

Парень вот на меня выпучился. Но молчит. Я на полголовы выше.

Одет я обыкновенно (для Центра Империи): плащ из кожи змеептицы (ценой в пожизненную зарплату здешних шахтеров), на запястьях – нанобраслеты, от них руки как будто в перчатках из стальных лучей (тоже очень недешевая штука).

В остальном все просто. Волосы я не обрезал со дня сдачи экзаменов, так, подровнял вчера, и лицо мне немного выбелили от загара. Хотя, сколько ни сиди теперь в салоне, загар въелся – не отбелишь. И ширину плеч никаким плащом не скроешь.

Но это для миров Экзотики вульгарно – иметь такой грубый загар и такие широкие плечи, а здесь коротышка подрался бы со мной как раз потому, что я, по его мнению, слишком ухожен. Вот если бы я еще не смотрел на него с высоты своих двух метров!

Смог бы – съел бы меня глазами…

Здесь, на Ивирэ, не умеют скрывать мысли. Ивирэ – тихая планета. Северные задворки Империи. Выплавка металлов, добыча графита. Люди – прыщавые и мелкие. Девушки… Ну, девушки везде ничего, если помоложе.

Ивирэ называют еще Карат. За вид из космоса. Но лучше не садиться, чтобы не разрушать иллюзию. А я сел. Зачем? А не твоего ума дело.

Тут трилет завис, и я вышел. На остановке. Фантастика. Парням расскажу – не поверят.

Или тот, что смотрел на меня, – узнал?

В гостинице я уставился в зеркало. Может, что-то не так во мне?

Но все было как надо.

Я блондин, у меня большой рот и широкие скулы. Можно, наверное, сказать, что у меня чувственный рот, потому что он-то обычно и притягивает взгляды. Даже если сам смотрю на себя в зеркало, я вижу прежде всего рот. И женщины так же смотрят на меня, то есть на него, ну, как я в зеркало.

А больше и смотреть не на что. Глаза серо-зеленые, морда загорелая, как у любого космо. Скажи, у кого она в космосе не загорелая? Разве что у параба? Это парабы, твари шестирукие, не загорают от ближнего ультрафиолета.

Да, самое главное, мне двадцать два стандартных года. По имперским законам уже не мальчишка, но смотрю на мир все еще как семнадцатилетний. По крайней мере, в зеркале у меня очень наивные глаза, словно не убивал, не имел женщин. С такими глазами и живу. И убиваю.

Работа у меня такая – стрелок космической армады.

Вернее, пилот-стрелок. Второй пилот и второй стрелок. Оттого и волосы отрастил.

Почему? Да потому, что стрелки подчиняются напрямую наводящему. А наводящему плевать на мою прическу. А вот капралу совсем не плевать. Капрал подходит, смотрит сначала на выскобленную башку Дьюпа, потом на мою, волосатую, и долго-долго ругается на пайсаке. Но он плюется и уходит, потому что капрал мне никто, и звать его никак. И мне дела нет до того, что мой внешний вид ему противен. Когда ты полгода без твердой земли, один такой приход – полчаса радости. А поменяют капрала, я и волосы срежу – надоели. Могу даже побриться, как Дьюп.

Дьюп – мой напарник, то есть первый стрелок, а я его дублер и две дополнительные руки.

Дьюп не только в нашей паре первый, он Первый для всего крыла. Потому что мой напарник – один из лучших стрелков армады.

Башка у него всегда блестит, Дьюп бреет ее старинным таянским ножом. А в кожу между бровей он засадил толстое титановое кольцо. Парни говорят, что у Дьюпа не только кожа на лбу проколота, но и черепушка просверлена, и именно поэтому Дьюп – того. У него реакция – «четыре». А у человека потолок – «тройка». У меня тоже «тройка». Может, я и мог бы стрелять быстрее, но есть конкретная скорость прохождения сигнала в мозгах. То есть Дьюп палит туда, где цели пока нет, но сейчас она там будет.

И он не только палит. Еще никто не смог увернуться, когда Дьюп бьет кулаком в морду. Шутка у нас есть на корабле такая: заставить новичка подойти к нему, задрать нижнюю губу на верхнюю и хрюкнуть. Дьюп не обижается, он просто бьет.

За этой шуткой, похоже, скрыта какая-то давняя история. Копался я раз в сети и зацепил глазами слово «дьюп». Оказалось – это животное типа свиньи с такой вот выступающей нижней губой. И я понял, что Дьюп – совсем не имя, но спрашивать ничего не стал. Я слишком ценю дружбу с Дьюпом. Хотя язык у меня чешется. Когда-нибудь не удержусь и спрошу. Интересно, он мне врежет?

Из-за Дьюпа меня на корабле почти не задирают, хотя я первый год в армаде, да и вообще – есть за что.

И тут запищал софон.

Все бы ничего, но мне на этой планете никто не мог звонить. Я местный говорильник по прилете купил, чтобы такси, например, вызвать или гостиницу заказать. На руке болтался, конечно, служебный спецбраслет для связи с кораблем, такси можно организовать и по нему, но «батарейку» тратить жалко. Да и вызов пойдет как межпланетный, спишут еще с кредитки. А барахло однокнопочное можно потом сдать прямо в порту. И тем не менее оно зазвонило! Вот ведь сакрайи Дадди пассейша!

Ответить? Хемопластиковый многогранник не мигал, предваряя голорасширение, и даже не сформировал экран. Значит, номер не определился. Кто-то ошибся? Тогда софоны обменяются параметрами автонабора, и «планетарник» смолкнет…

Нет, звонит, гадина.

Кому я могу быть здесь нужен? А главное – зачем?

«У человека есть сто восемнадцать способов испортить себе жизнь. И сто восемнадцать выходов из трудных ситуаций, но все они против совести», – вспомнил я экзотианскую пословицу и нажал единственную кнопку.

– Слушаю! – я уже не сомневался, что звонят мне.

Софон потеплел и изобразил допотопную трубку с голосовым модулем.

– Господин эрцог, эскорт будет через десять минут, – сказал бумажный голос.

Квэста Дадди патэра! Но вырвалось:

– Какой, к Памяти, эскорт?!

(Ну не мог же я выругаться на пайсаке? И я брякнул, что слышал на экзотианском Орисе. Есть там такая забавная религия Веры и Памяти. Ее последователи считают, что человек в принципе вечен, а убивает его только память. И выражаются типа «да иди ты к Памяти».)

Трубка икнула. Похоже, она и ждала, и боялась чего-то такого.

Эрцог, между прочим, самый высокий титул в мирах Экзотики после Императорского дома. Но если учесть, что власть императора давно номинальная, то эрцог – о-го-го какая рогатая скотинка. Неужели меня до сих пор не опознали по голосу?

– Мы понимаем, что вы здесь инкогнито, господин эрцог, и подчиняетесь ритуалу. Но мы вынуждены настаивать на эскорте, – заходилась трубка. – В провинции восстание шахтеров, беспорядки…

Я перестал слушать. Дешевая мистификация, или меня с кем-то глобально переплели? Эрцог?

– Какое МНЕ дело до ВАШИХ восстаний и ВАШИХ беспорядков? – тихо и язвительно спросил я. Я вообще стреляю и говорю быстрее, чем думаю, однако и навожу тоже быстро – «тройка», она и есть «тройка». – Вам сообщили, что я здесь? Забудьте это. Вы в курсе, что, если… Я… скажу… «УМРИТЕ»… вы умрете?!

Трубка заткнулась, наконец. Она была в курсе, что высокородные миров Экзотики, особенно так называемые ледяные аристократы семи высших домов, действительно могли убить двумя-тремя грамотно построенными фразами. И, похоже, эрцог, за которого меня приняли, тоже мог.

– Сна вам без сновидений! – попрощался я очередной экзотианской пословицей и выключил софон.

Следующим порывом было – выбросить его в окно, но я сдержался. Софоном гостиничное окно не разобьешь даже в провинции.

Эрцог, надо же. Кто у нас вообще сейчас эрцог в двадцать два стандартных года? Ой, газеты надо было смотреть на подлете к Карату, а не зависать на порносайтах!

Включать софон, чтобы глянуть прессу, было бы большой глупостью. Его вообще следовало как можно быстрее сбыть с рук, этот дешевый звонильник.

Я оторвал от пластиковой гостиничной простыни длинную полосу, снял плащ, плотно свернул его, стараясь, чтобы получился прямоугольник, сунул на грудь под рубашку, примотал к телу. (Плащ из кожи змеептицы – не лучшая защита, но хоть что-то.) Потом я воткнул софон в задний карман брюк и пошел в гостиничный бар. Теперь за звонильник можно не беспокоиться, минут через десять он отправится в причудливое путешествие по городу. Ну и Хэд с ним. А в баре к тому же есть раздолбанные терминалы, где можно полистать газеты.

Читая, я почувствовал, как софон «ушел»… Не стал его задерживать. Я искал эрцога двадцати с небольшим лет, последователя Веры и Памяти. Может, кто-то недавно издох, и на парня рухнул титул?

«… стала смерть преподобного Эризиамо Риаэтэри Анемоосто Пасадапори. Наследник – двадцатилетний Агжелин Энек Анемоосто инкогнито отбыл в паломничество по местам молодости дяди. (Ну, правильно: эти ледяные уроды наследуют не отцу, а дяде.) Безвременно ушедший в возрасте двухсот тридцати шести стандартных лет эрцог и эрприор дома Паска оставил наследнику сто семь планетных систем (ого!.. ой, сколько всякой хрени!)… и синийский камень в 1842 карата с записью всех философских догматов дома Паска и высочайшей просьбой к наследнику рода, которую, как полагают родственники, тот и отправился исполнять».

Вот я влип. Хотя… Гори он багровым огнем, этот эрцог. Пива и спать! И пошел он в… Нет, неинтересно ругаться на стандарте. Скучно. Хорошо хоть – завтра на корт[1] и…

Я выпил пива и пошел в свой номер.

Дом Паска – это дом Аметиста по-нашему? Наверное, стремно быть эрцогом в двадцать лет. Стремно и занудно.

В номере я, не раздеваясь и не включая свет, рухнул на кровать, с наслаждением потянулся и… скатился, выхватывая импульсник (дельного оружия, к сожалению, не было – в увольнении не положено).

В дверь ударили. Она устояла. Еще секунда. Крутанул сальто и взлетел на косяк над входной дверью. (Слава вам, строители! Косяк – шириной почти в ладонь, а ведь его могло вообще не быть.)

В три погибели, но я уместился между косяком и потолком.

Дверь вывалилась. Не стреляли. Сначала вошел с фонарем один в светопоглощающем защитном костюме, весь как черная клякса, а следом ввалились четыре полиса.

Я швырнул взведенный на уничтожение импульсник в окно, а сам вылетел в дверь.

В окно со сто тринадцатого этажа я бы не смог – не птица. В лифт нельзя, но в конце коридора должен быть мусорный лифт. Он движется раз в сорок быстрее обычного, однако для космолетчика это не скорость, и я тут же взлетел (малость приплюснутый) на крышу гостиницы.

Набрал через браслет номер такси. Может, возьмет меня на крыше, если успеет? Похоже, успевало. Почему-то меня не стремились убрать из бытия вместе с гостиницей. Ну и к Хэду. Я хотел знать только одно: есть ли у полисов номер моего билета на корт?

Итак, я видел, что убивать меня не хотят. Ну задержат, ну допросят. Через сутки-другие удостоверятся, что я не эрцог. А я тем временем не попаду на корт, не смогу догнать свой корабль в доках, мне вставят в зад «дисциплинарное» и на полгода лишат увольнений. Стоит ли из-за этого рисковать жизнью? А почему нет? Тем более по мне пока не стреляют.

Не успел я отдышаться, как заметил идущее на снижение такси-автоматичку. Сел в него. На крыше все еще пусто. Значит, местные полисы не круче военных. А может, фишка в том, что я сдавал экзамен по программе «Коммуникации и война в городе» меньше года назад, а они, может, вообще не сдавали. Нас же заставили ко всему прочему инструкции зубрить: что делает полиция в таких-то и таких-то случаях. В моем случае полиция обязана была отключить грузовые и пассажирские лифты. Отключить их можно в подвале. Допустим, дали сигнал тем, кто внизу. Но потом-то надо за мной на крышу подняться! Может, полисы сейчас стоят и мусорный лифт нюхают? Ну, мусор, к счастью, давно уже возят в запаянных пакетах.

Хотелось поболтаться на крыше, посмотреть – под силу ли полисам подняться на мусорном лифте, но рисковать я не стал. Это была так, минутная блажь.

В такси сбросил остатки адреналина и стал размышлять медленнее. Ну, допустим, ночь промотаюсь над городом. Мне не привыкать. Утром оцепят космопорт… Нет, не годится. Допустим, лечу в космопорт сейчас и на чем смогу валю куда угодно, а там пересаживаюсь на… Стоп, сколько у меня на кредитке? Опять не выходит.

Мой корт, прежде чем подойти к Карату, делает остановку у местной Луны-4, он отцепит там разгоночный блок и часть двигателей. Корт выйдет из прокола через… через двенадцать часов. До Луны-4 примерно два часа лету на внутрисистемном рейсовом. У Карата восемнадцать лун, так что с рейсовыми проблемы быть не должно, уж что-то по времени да подойдет. Я лечу на Луну-4, жду там свой корт, доплачиваю и сажусь на него. Корт идет к Карату. Заправляется. Висит на орбите. Прилетающих никакой бандак проверять не будет. Отсиживаюсь на корабле и в город не выхожу. Таким образом, в списках вылетающих с Карата меня не будет.

Риск, конечно, в таком плане был, но другого я пока не придумал и полетел в космопорт.

Когда садился на рейсовый до Луны-4, у посадочных терминалов заметил какое-то странное движение. Ну и ладно. Проверять в первую очередь начнут вылетающих из системы, а не болтающихся внутри нее.

В общем, долетел я до Луны-4, убрал в туалете волосы под берет, накрасил губы и ресницы на манер мелкой звезды теледэпов и довольно спокойно сел на свой корт, хотя вылетающих и здесь уже проверяли.

Я был почти доволен, когда вошел в общий салон корта и стал искать глазами свое посадочное место. Место мне досталось самое дешевое, но больше половины салона пустовало, а остановок больше не предвиделось. И я спокойно направился в элитную зону, где кресла поудобнее и проходы пошире.

И тут я увидел его.

Длинные светлые волосы, зеленые глаза, волевой рот… Правда, не такой смуглый, как я, но все-таки… В общем, я сразу понял, что это и есть эрцог. Дрянь земная! Вот же дрянь!

Корт ляжет на геостационарную орбиту через три часа, он не мелочь внутрисистемная, у него только разгон и торможение займут около часа. Этот похожий на меня парень выйдет и… Но ведь его не убьют, меня же не пытались убить? Стоп, это меня бы не убили, сдался я им.

Я прошел мимо эрцога и сел.

Он маячил на два кресла впереди. Я видел его затылок, такой беззащитный, мальчишеский. Вот ведь квэста Дадди патэра!

Поговорить в корте почти что негде – у каждого свое спальное место и место для сидения в общем салоне. Разве в кафе? Но как позвать туда эрцога?

И он, и я расположились на самых дорогих местах – удобное кресло, маленький столик, салфеточки… Эрцог экзотианец?

Я стал складывать из салфетки острую пирамидку, какие видел в ресторанах на Орисе. Башку можно сломать. Испортил три. Наконец вроде вышло. Если парень действительно экзотианец, он почувствует, как я нервничал, пока мастерил эту штуку.

Встал, прошел мимо него.

– Вы… урони… ли? – музыкальный, чувственный голос эрцога звучал неуверенно, словно он запинался на каждом слове.

Я обернулся.

Эрцог вертел в руках мою пирамидку.

«Идите за мной, – думал я, потея от усилия. – За мной». – Спасибо, – забирая салфетку, я коснулся его руки.

Парень вздрогнул. Понял или нет?

Через десять минут он подсел ко мне в кафе.

– В общем, у вас примерно три часа, чтобы решить, что делать, – закончил я свой монолог.

Эрцог слушал сначала удивленно, потом задумчиво.

– А ведь мы даже не знакомы, – сказал он, поднимая невозможно зеленые глаза. Экзотианец был красивее и утонченнее меня на порядок, но в целом мы и вправду оказались здорово похожи. – Если… вам будет удобно, я представлюсь как Энек. Это второе имя.

«Ого, – развеселился я. – Имперца возвели в ранг членов высокородной семьи».

Ответить на такое доверие мне было нечем, у простолюдинов двойные имена не в моде.

– Анджей.

(Вообще-то, мама с папой назвали меня когда-то Агжеем, но Дьюп переиначил на свой манер, и я привык.)

И тут же обозначился еще один повод для путаницы. Первое имя эрцога – Агжелин – было экзотианским вариантом моего!

Энек понимающе улыбнулся.

– Боюсь оскорбить… вас, предложив как-то компенсировать неудобства, которым… вы из-за меня подверглись. Но, возможно, вы примете подарок?

Эрцог снял с указательного пальца одно из старинных колец. Не такое, как сейчас, безо всех этих голонаворотов. Я не взял. Побоялся почувствовать себя хоть чем-то обязанным. – Что будете делать? – спросил, допивая коктейль.

– Не знаю. К несчастью, по условиям завещания, я здесь один – без свиты и охраны…

Эрцог ловко свернул из салфетки такую же пирамидку, с какой бился недавно я. Покрутил ее в тонких, едва тронутых золотом загара пальцах.

Я смотрел на него и понимал, что не хочу ему помогать. Я уже устал быть крутым. И вообще, когда говорю, что убивал и имел женщин, то немного… В общем, пока что это женщины меня имели, а убивал я… не в лицо. В космосе не очень-то видно, куда палишь.

Сейчас мне хотелось одного – поспать и к Дьюпу, чтобы рассказать хоть кому-то понимающему всю эту долбаную историю. А это я мог – только Дьюпу. Я же не виноват, что после академии меня сразу заткнули в действующую армию. Да если бы не Дьюп, добрые сослуживцы до сих пор устраивали бы мне боевые крещения, переходящие в издевательства.

Если бы этой ночью все было не так… Если бы я, как в плохом головидео, сиганул со сто тринадцатого этажа, перебил полсотни полисов… Но я же простой парень, которого поставили вторым к лучшему стрелку северного крыла армады. Да, я не меньше, но и не больше.

И я поднялся, чтобы откланяться.

Но тут эрцог взглянул мне прямо в глаза… И я сел.

К Хэду, он же моложе меня, и не заканчивал военной академии, и драться, скорее всего, не умеет. (Аристократов учили чему-то там с кинжалами, но годится ли это в настоящей драке – я не знал.) И эрцог, похоже, тоже не знал. Он привык ездить с эскортом и охраной. Наверно, сейчас он чувствовал себя голым.

– Вы думаете, Анджей… – опустив глаза, спросил экзотианец, стыдясь, видимо, своего порыва, ведь он же почти попросил о помощи. – Вы думаете, когда они предложили вам эскорт…

Я не знал тогда, что Энека напрягала, скорее, лингвистика момента. Ледяные аристократы обращения на «вы» не употребляют совсем, и молодой эрцог с трудом подбирал необходимые в стандартном языке формы. Но и меня уже достало это выканье.

– Аг, – перебил я его. – Ты думаешь, Аг…

– Ты думаешь, – улыбнулся Энек с облегчением, – эскорт они предложили, чтобы захватить по-тихому?

– Мне так показалось, – я поднял два пальца, чтобы принесли еще коктейль. – Будь дело в беспорядках, действовали бы официально. Обратились бы через посла Экзотики, например. Ведь здесь же должен быть посол? – я взял бокал и пригубил.

Эрцог потер холеными пальцами виски.

– Как я сразу не сообразил? Но он может находиться сейчас на любой из лун. Да и планет у этой звезды хватает.

Пусть они почти не заселены… Беспамятные боги! Пока мы в полете, я даже позвонить не могу…

– У тебя сетевой планетарный? – с коммуникацией я мог помочь Энеку легко.

Эрцог достал дорогущую перенастраивающуюся модель. Стоила она… И тем не менее мое запястье охватывало устройство на порядок круче. Правда, досталось оно мне за госсчет. – Красивая вещь, – сказал я без сожаления и щелчком активировал спецбраслет. – В следующий раз бери что-нибудь из общих систем связи. Давай код.

Эрцог с уважением посмотрел на меня (не на браслет). Я ввел номер. Красненький огонек показывал, что вызов пошел… Но соединения не было даже с автостанцией. Номер блокировали.

Мы переглянулись.

– Вот и все, Аг, – сказал эрцог. – Теперь уже нет сомнений, что я влип.

Я задумался. До прилета оставалось всего ничего. Единственное – я-то в списке транзитных пассажиров, а эрцог – в списке прибывающих. Конечно, он там под псевдонимом или «коротким именем», он же не ташип.

Прибывающие сейчас мало волнуют полисов, но шанс, что эрцога «встретят», есть – по моей вине космопорт будет просто кишеть шпионами.

Я могу отдать ему свои документы. Кредитку тоже не жалко. За утерю личного номера мне будет… А что мне будет? А ничего, кроме порицания с занесением. Переживем. Ну, и выговор за спецбраслет.

Слава богам, я солдат. Мой отпечаток сетчатки, генетические данные и прочее не проставляются в визитной карте. В этом у меня не меньше свобод, чем у эрцога. Его данные – в доме Паска, мои – в ведомстве армады. Его схватят, а когда поймут, что это «не эрцог» – пошлют запрос. Капитан подтвердит, что я в увольнительной на Карате. Ну и чудненько. – Ничего, Энек, – сказал я. – Играем дальше. Ты должен научиться ругаться, как положено космолетчику, а мне небо должно послать немного удачи, чтобы корт со мной успел стартовать. Думаю, у нас получится. По случайности моих отпечатков в номере гостиницы не осталось, – я посмотрел на модные в этом сезоне полоски нанобраслетов (они окружают руку энергетической пленкой, оберегая хозяина от микробов, ну и от отпечатков тоже). – Да если и осталось что-то биологическое – с твоим точно не совпадет. Пусть считают, что там, в гостинице, действительно был некий эрцог, который смылся у них из-под носа. Неважно как. А ты – пилот. Первый год в армаде. Северное крыло, второй стрелок. Запомнил?

Энек кивнул. С памятью у них на Экзотике нормально. Даже более чем. Он мог запомнить с одного раза столько, сколько я учил бы месяц. Вот только загар…

– Это как раз просто, – улыбнулся эрцог, словно читая по глазам мои мысли. – Подберу тон – не отличишь.

Я снял спецбраслет и надел ему на запястье.

– Работает так: жмешь сюда и начинаешь ругаться. Повторяй: квэста Дадди…

Эрцог покраснел: он, видимо, был знаком с пайсаком.

Я засмеялся:

– Ну нет, не будешь ругаться – капрала возьмут сомнения, что я – это я. Он меня тоже любит предельно крепко и ничего не скажет капитану до рапорта. А к рапорту я успею. Ты не бойся, это будет даже весело. Только пилот – это тебе не аристократия. Пилоты выражаются проще. Повторяй: квэста Дадди патэра… Нет, даже так: капрал, квэста Дадди патэра, я не могу вылететь с Карата! Ну?

– Капрал, – пролепетал эрцог.

– Тверже, вот так: КАПРАЛ!

В общем, когда я вернулся на корабль в аккурат к рапорту, капрал выпучил глазки, словно глубоководная рыба, которая сейчас лопнет от декомпрессии.

Головомойку мне, разумеется, устроили, но до карцера не дошло. Сначала мы экстренно начали разгон, и я был нужен за пультом, потом поступили какие-то срочные приказы по армаде…

А через двое суток в наш адрес по долгой связи пришло сообщение из Северного управления посольствами Экзотики в мирах Империи, где меня возвеличили героем и прочая, прочая, прочая…

Благодарность капитан тоже объявлять не стал. Вахтенный рассказал, что, получив сообщение, кэп помолчал секунд десять, выругался, и на том все закончилось.

Через полгода, когда встали на очередную профилактику в доки, догнала меня и посылка от Энека. Он вернул почти все мои вещи, вложив в них «белую карту» – бессрочную гостевую визу, разрешающую посещение миров Экзотианской системы и ее подчинения. Сколько она стоила – не помню. Числительные больше миллиарда у меня еще со школы в голове путаются. Вот ты скажешь с ходу, что больше – септиллион или секстиллион? То-то.

Карту я продавать не стал, хоть и сидел тогда без денег. Она до сих пор лежит у меня как сувенир. Единственный. Мог бы сохраниться коммуникатор Энека, но я сбыл его прямо на корте. Кредитку-то эрцогу оставил.

Другие вещи и документы Энека я сдал на хранение на Депраде, где мы тогда стояли в доках. Кстати, на оплату камеры хранения и ушли почти все деньги за «трофейный» коммуникатор.

Так что, взяв в руки белую визу, я чувствовал себя одновременно и богачом, и нищим.

Дьюп хлопнул меня по спине, сказав, что оба мы дураки – и я, и «мой» эрцог, и что он опознал бы имперца по одному выканью в трубку.

А до меня лишь спустя много лет дошло, какой дикой и фантастической была вся эта авантюра, и, наверное, только поэтому она закончилась так удачно.

А с Энеком мы больше не встретились. Началась война, надолго занявшая армаду. И, боюсь, одной из ее причин послужил неудачный визит молодого эрцога на политически неблагонадежный Карат.

История вторая

«Не спи – замерзнешь…»

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Северные рубежи галактики

Мы уже две недели висели на северных границах зоны коротации рукава Ориона. И все две недели дежурства шли по полной выкладке: наводящий, шесть первых стрелков, шесть дублеров, каждые двадцать минут сигнал с двумя подтверждениями.

Стабильная зона рукава Ориона (или Шпоры Ориона) – это, в общем-то, и есть на данный момент вся галактика людей. Кусок звёздного бублика, протянувшийся, как принято считать, с севера на юг. Мы пока не можем выйти не то что из рукава Ориона, даже за пределы своего куска коротационного тора. Потому что только здесь скорость галактической ударной волны совпадает с орбитальной скоростью диска галактики. Это оберегает освоенные людьми планеты от молодых горячих звёзд, от потоков космических лучей, рентгеновского излучения, ультрафиолетовой радиации и других невкусных плюшек.

На юге Шпоры – скопление сверхновых делает навигацию слишком опасной, там человечеству трудно отвоёвывать у космоса новые земли, и больше идёт передел старого. А все интересы, связанные с освоением новых планет, сосредоточены здесь, на севере.

И вот представь: война с экзотами уже дышит нам в спину, боевые дежурства – в полную нагрузку… И две недели проклятая хэдова тишина.

Сначала никто не знал, к чему такое зверство над личным составом, но потом стали постепенно просачиваться слухи, что, мол, в системе Ориона появились смэшники.

Смэшниками на армейском жаргоне называют эс-эм-разновидность разума.

Эс-эм – ситуативно-модифицирующий. Ну мы в школе так дразнились, помнишь? Эс-эм – разумный, да не совсем.

То есть эс-эм – полная имитация разума, внешнее следование любой логике поведения. И плюс полная имитация эмоций. Любых. Хотят сожрать параба – думают и чувствуют, как парабы. Временно. На момент охоты. Голый инстинкт, в общем-то, но без приборов отличить трудно.

Собственного разума в смэшниках – ни капли. Хищники. Говорят, когда-то на их планету сел космический корабль. Они сымитировали поведение экипажа и вышли на охоту в космос. И у них получилось, потому что подражать смэшники могут чему угодно.

Управление кораблем они, например, воспроизводят до тонкостей. Встретив в пространстве другой корабль, если позволяет расстояние, читают мысли команды и внушают ей, что она – мясо. Если расстояние не позволяет, а внушать смэшники могут довольно ограниченно, считается, что на одну-две единицы, не более, просто выходят с жертвой на видеосвязь и зомбируют ее. Потом стыкуются с замороченным кораблем и начинают праздничный обед из многих блюд.

Съев всю команду, смэшники затягивают пояса потуже и снова отправляются на поиски. Наверное, их мечта (хотя вряд ли они умеют мечтать) – сесть на малоразвитую планету и обеспечить себя пропитанием на максимально долгий срок.

Только вот беда – даже самого простого автоматического контроля в космопорту ни одному смэшнику не пройти. Машину не заморочишь. Оттого мы и знаем теперь, что они собой представляют. Очень мерзкие на вид твари. По сути – мешки на четырех ножках, снабженные гигантским ртом.

Было, если не совру, шесть попыток смэшников высадиться на цивилизованные планеты, и каждый раз дело заканчивалось оцеплением космодрома и месячным карантином для попавших в зону их зрительного, акустического или мысленного влияния.

Поэтому на грунте смэшники для людей не особо опасны. Ну зомбируют пару-тройку тысяч двуногих, ну, может, даже кое-кого съедят. Другое дело в открытом космосе. Вот здесь десяток смэшников способен заморочить даже экипаж огромного корта, вошедшего в фазу торможения на подлете к планетной системе. И если для этого надо прикинуться гуманоидами – да пожалуйста!

Говорят, смэшники по всем тестам даже лучше гуманоидов, только… Ну, в общем, это не объяснишь. Они суперхамелеоны, что ли. И ни грамма разума. Вообще. Меньше, чем у мухи. Как только эти желудки на ножках в лабораториях ни проверяли.

Конечно, есть на кораблях автоконтроль связи и фильтры, позволяющие более-менее эффективно защитить экипаж от зрительного и звукового зомбирования, но вот от внушения на расстоянии ничего дельного придумать так и не смогли.

И в академии мы изучали смэшников, и раньше я слышал про них кое-что. А тут команду просто прорвало. Нас, кого помоложе, стрелки и палубные так застращали всякими жуткими историями, что в конце концов мне начало все это сниться. Ну и дежурства по полной выкладке. Две недели.

А потом заболел Дьюп (у него расконсервировалась черная лихорадка), и меня убрали на терминал, посадив в наш карман уже сработавшуюся пару.

Терминал – узел, почти бесполезный на корабле, этакий «крайний случай». Если разнесут навигаторскую и капитанский пульт, можно давать координаты наведения напрямую с терминала. Он расположен над реактором антивещества. Накроет – отстреливаться будет некому. И вообще, когда стреляют, на терминале жарко. Изоляция на основе пузырьков кермита не спасает.

В общем, терминал – большой, но малополезный в обычном бою дубль. И дежурный сидит там один. На всякий случай.

Ну, и подтверждение.

Заведено в армаде, что любая команда по традиции идет через терминал. И терминал – самый мелкий юнга, который последним говорит «есть».

Например, навигатор командует: «Переключиться на двигатели высокого ускорения». Машинный отсек отзывается: «Есть переключиться!» И дежурный на терминале тоже нажимает свою кнопку: «Переключение подтверждаю».

«Черный ящик» на терминале, разумеется, тоже пишет. И журнал бортовой, кстати, не капитан заполняет, а дежурные терминала по традиции от руки калякают, уж у кого какой почерк.

Дьюп лежал в изоляторе. Я по ночам смотрел кошмары про смэшников и регулярно заступал в свою смену на терминал. Там, поскольку запоминающихся событий не было, играл с компьютером в трехмерные шашки и вписывал «без происшествий» в бортовой журнал.

А парни, пользуясь болезнью Дьюпа, все подначивали меня. Мол, просыпается один новичок утром: весь корабль – переодетые смэшники. А он, соня, просто проспал сближение.

В столовой вчера один «старичок» из наладчиков в красках расписывал, как дежурному небольшой пассажирской эмки по дальней связи отсигналил рейсовый корабль. Дурак дежурный дождался сближения, вышел на видеосвязь и увидел на корте свою маму, которая слезно просила сынка принять медицинский транспорт с больным папочкой. Смэшники «маму» воссоздали до мелочей.

В результате патрульные нашли брошенную эмку, лишенную белка абсолютно, даже землю в оранжерее смэшники сожрали, а у биороботов объели весь сервомеханизм.

Отсел я подальше от этого бандака. Урод, эпитэ а матэ. К Хэду его.

Да плюс сны эти.

В общем, не в очень хорошем настроении я на вахту в очередной раз заступил. Ну и, чтобы успокоиться, стал играть с бортовым компьютером в шашки.

Восемь раз он меня сделал… Наконец, я вроде начал выигрывать. Что-то внутри уже было запело…

И тут сигнал прошел по общей связи.

Сигналил «Парус». Мы с ним часто бываем вместе на разных операциях. Расстояние между нами по какой-то причине сократилось. Может, в навигаторской комп глюканул, а может, излучение какое боком задело или гравитационная аномалия. Ну и вахты корабельные тут же языками зацепились.

С «Паруса» начали что-то заливать нашим… Я отвлекся от шашек на секунду. Ход, конечно, не продумал, и комп, скотина, тут же меня обыграл.

Кто бы на моем месте не разозлился и не отключил связь минуты на две? Ну я и отключил. Сейчас, думаю, обставлю кретина – включу. Все равно до подтверждения сигнала по армаде восемнадцать минут, а в работе корабля мой пульт – пятая нога у хускуфа (у которого вообще никаких ног нет).

Наши о чем-то чирикали с вахтой «Паруса», оно и понятно – третья неделя по полной выкладке, мозги уже у всех заржавели. А мне сильно выиграть хотелось. Я и сыграл. И проиграл, ясное дело. И еще раз сыграл со злости.

А потом поднял морду, гляжу – «Парус» швартуется! А у меня зеленый на переговорнике мигает, что только не лопнет.

Включаю связь. С техвахты ехидненько в «ухо»:

– Третий раз говорю – давай подтверждение, что швартуемся! Ты что, малой, уснул, и смэшники приснились?

Вот уроды, кшена патэра. Разыграли!

Понятно, что я год в армаде и два месяца на рейде, но надо же пределы какие-то для издевательств иметь!

Наверное, наш вахтенный увидел, что я отключился, договорился с вахтой «Паруса» и решил меня капитально подставить, чтобы я приказ о швартовке подтвердил и в журнал внес.

Ну я же не бандак. Я ему (кажется, это Вессер был) культурненько говорю:

– Вас понял, вахтенный, – делаю паузу, нажимаю кнопку связи с пультом навигатора, но и техсвязь оставляю нажатой, чтобы слышал, гад. – Терминал – навигатору. Подтвердите приказ о швартовке!

Ща, – думаю, – навигатор этим шутникам.

И вдруг:

– Вы что там, уснули на терминале?!

Я обалдел, но только на секунду.

Вахтенный, судя по голосу, был если не Вессер, то Веймс, все равно из самых старичков. С них сталось бы замкнуть сигнал с терминала на вахту. А уж голосом навигатора писклявым на нижней палубе только ленивый не вещал.

Ах ты, – думаю, – собака ядовитая! Уснули, говоришь? Сейчас я тебе устрою подтверждение сладкого сна. От корабля ты меня можешь отключить, но я, в отличие от тебя, имею выход на армаду! И пусть потом будет скандал! Пусть мне потом тоже дисциплинарное влепят! Но и тебе влепят! Я уж постараюсь!

В общем, устал я в те дни сильно.

Теоретически в боевой обстановке дежурный на терминале имеет право, получив неясный приказ, обратиться к командующему крыла армады напрямую. В уставе это есть. Может, так вообще никто никогда не делал, но в уставе есть же. И кнопка есть. Ну я и нажал.

Мне ответил нервный такой голос. Я уже струсил, но говорю по инерции: так, мол, и так, получил приказ швартоваться с «Парусом», жду подтверждения.

И пауза длинная-длинная. А потом генерал как заорет! У меня правое ухо заложило почти.

– Это терминал «Аиста»?! Ни в коем случае подтверждения не давайте! Не смейте, дежурный, вы меня слышите?

– Слышу, – говорю. – Подтверждения не давать. – А сам палец под шлем просунул и ухо массирую – больно, зараза. Ну и голос у меня, наверное, от боли неуверенный стал, потому что комкрыла еще громче орать начал.

– Сможете?! – кричит вообще уже не по уставу.

Я растерялся:

– А чё, – говорю, – мочь? Не давать – так не давать.

Только тут мне по-настоящему страшно стало, что я к самому генералу! Даже палец вытащил, хоть ухо и ломило здорово.

А он волнуется, уговаривает, что, мол, надо держаться, мальчик, подтверждения нельзя давать ни в коем случае. Что он меня к поощрению…

Я совсем завис.

Потом вижу на экране две новые точки. С двух сторон от «Паруса». По сигналу – наши. И как тряханет…

Когда я в сознание пришел, то понял – «Парус» соседние корабли в клещи между отражателями взяли и с минимального расстояния как дали ему! Ну и нам досталось. Щит-то противоударный активировать уже никто не мог, вся команда была заморочена смэшниками…

Так и не выяснили тогда, каким способом смэшники пробрались на «Парус». Команду они подчистую выели и за нас взялись. Весь личный состав «Аиста» был уже как бы под гипнозом. Консервация называется. Живые биоконсервы – жрать и спать. И из этого состояния тебя потом с месяц вытаскивать приходится, еще не каждый отходит. Слава Беспамятным богам, у нас всех расконсервировали.

Комкрыла сразу понял, что происходит. А до меня только спустя два часа в полном объеме дошло, когда выяснилось, что с вахты сменить некому и надо в одиночку швартовать две бригады медиков.

Зато Дьюпа с его лихорадкой медики из главного госпиталя за два дня на ноги поставили. И стало мне с кем в трехмерные шашки играть. Мы ведь тогда месяц не боевой корабль были, а корабль-лазарет – весь экипаж в карантине.

Дьюп меня основательно поднатаскал. Я, может, и обыграл бы его хоть раз, но комиссия все нервы вытянула. На предмет, почему смэшники меня не зомбировали. Весь месяц мучили – то один тест, то другой… Ничего не нашли. Не мог же я признаться, что связь отключил.

А поощрение генерал записал, не обманул.

История третья

«Четыре звездолета не в масть…»

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Пояс Гампсона, развязка у Порт-Эрде

Форпост. Отсиживаем задницы. Приграничная полоса между мирами Империи и Экзотики. Самое начало войны. Вернее, момент, когда почти никто не верит, что война уже началась.

Две тысячи лет людям нечего было делить в освоенном космосе.

Кроме тридцатилетней войны с хаттами, в учебнике по истории локальных конфликтов описаны всего две короткие кампании – эскгамская и в районе Луны Бхайма.

Нет, существуют, конечно, проблемы внутреннего плана, тот же Э-лай, кипящий приграничными стычками. Но вся наша история взаимоотношений с мирами Экзотики – история политическая.

А если учесть, что использование многих видов оружия тысячелетия запрещено эдиктами и мораториями, то нам по большому счету, просто нечем серьезно воевать.

Я бы сказал, что и незачем: имперцы и экзотианцы – потомки землян, все остальное гнилая пропаганда.

Но пропаганда свое дело знает.

Пока сам не побывал на планетах экзотианского подчинения, тоже верил слухам о том, что средний экзот – неуравновешенный псих с битыми генами.

Точно так же и они верят, наверное, что креативность интеллекта среднего имперца равна двум единицам по таблицам Рихтера. То есть писать и считать в Империи обучают, но… два яблока на двоих мы разделить еще можем, а два ботинка – уже нет, вдруг они на разную ногу.

Я и сам скоро поверю, что с мозгами у соплеменников не все ладно. Последние широкие соцопросы утверждают: каждый третий житель миров имперского подчинения не знает, что Млечный Путь – просто галактика, где мы живем.

И все-таки различия между имперцами и экзотианцами не так велики, чтобы воевать, и это на корабле чувствуют все.

Начальство психует: проверки внешнего вида и боевой готовности следуют не по графику, а как Хэд на душу положит.

Говорят, капитан с утра наливается по самые гланды, отчего глаза его обзавелись синими кругами и по-особенному так выпяливаются. Видимо, мозги давят на них в эти моменты с удвоенной силой…

Правда, Дьюп считает, что кэп просто мало спит.

Однако и навигатор заперся в каюте! Делает вид, что болен. В отличие от капитана, он на люди пьяным не показывается.

Старички корабельные травят, будто не только на нашем КК[2] капитан и навигатор квасят. И мы злимся. Нам пить нельзя. Условия пока не боевые, а значит, спиртного – ёк.

На дежурстве личный состав одолевает дремота, потому что в свободное время все режутся в вахреж, захватывая и часы сна.

Вахреж – замудренная, но азартная гаросская игра. Вся беда, что разыгрывается она медленно, а бросать потом жалко. Пока был рядом Дьюп, я и не играл вовсе. То есть почти не играл.

Но потом Дьюпа и еще четырех стрелков с нашего «Аиста» вызвали в штаб армады. Будь я в паре с кем-то другим, меня бы тоже вызвали, показатели у меня стабильно растут. Но считается, что мы из одной пары, а Дьюп – старший.

Я не в обиде, все равно его дальше штаба без меня не пошлют. Просто, будь рядом Дьюп, он бы сумел объяснить мне, какая это азартная игра – вахреж.

Но напарника продержали в штабе неделю. Как потом выяснилось, чтобы не допустить утечки информации. И заняться мне, кроме вахрежа, было просто нечем.

Вахреж похож сразу и на кости, и на карты. В наборе специальный кубик, колода. Мастей две – «армада» и «галактика». Шестнадцать стрелков равны четырем звездолетам или армаде, а шестнадцать планет – четырем звездам или одной галактике.

Еще есть карты «бога и промысла» – четыре вестника, два ангела и бог войны; карты «денег» – пять сундуков; карты «ярости и боевого духа» – три пламенные речи; карты «страстей» – бабы, деньги и наркотики, всех по паре. Причем к картам «страстей» для верности надо прикупать карты «бога и промысла». Ну, там много тонкостей.

Да, еще четыре джокера.

Игра начинается с раздачи. Затем нужно меняться картами. Сколько игроков – столько мен. Причем меняются, не зная соперников. После все по очереди зажимают в кулаке кубик, и в зависимости от состояния нервов играющих кубик и карты в их руках меняют цвет. Одни игроки оказываются представляющими условно «нашу» армаду, другие – армаду «чужих», в нашей колоде – хаттов.

Магазинный компьютерный кубик тупо разделит компанию на две команды. Но настоящий каменный, с копей Гароссы, распределит игроков, повинуясь самым тонким излучениям психики: вы поругались за ужином – и вот вы уже враги!

Мы, конечно, легко обманывали потом этот чувствительный камень, но поначалу было забавно узнать, кто к кому в экипаже неровно дышит.

Ну а дальше все просто. Кто ходит, кидает кубик и в соответствии с выпавшими символами выбрасывает карты. Принимать нельзя, но можно передвигать недобитых своим игрокам.

Отбитые правильно карты меркнут, и смухлевать в вахреже практически невозможно. Зато комбинаций тысячи. Чтобы спланировать игру, нужно иметь мозги объемом с корабль.

Выигрывают в вахреж или прирожденные стратеги, или полные идиоты (их ходы просчитать нельзя).

Я не был ни тем, ни другим и стабильно проигрывал. До определенного момента я мог удерживать возможные комбинации в голове, но через два-три десятка ходов все так запутывалось…

Но я играл, потому что Веймсу прислали шикарную колоду и настоящий гаросский кубик. Такой кубик даже в руках подержать приятно. На ощупь он теплый и… не передашь – живой словно. Ну, и сами рисунки на картах завораживали – мастерская работа.

Играли на символические суммы, но и это было тогда для меня много. (Свое полугодовое жалованье я вложил в одно рискованное предприятие.) И к концу недели играть мне стало не на что. Сел «в последний раз», расслабился оттого, что денег нет, и вдруг… выиграл. А потом еще раз. А потом вообще выиграл не на круг со своей командой, а один, когда все «свои» уже вылетели. И я понял, что научился. Вернее, в башке что-то щелкнуло таким образом, что я начал понимать стратегию.

Ну и понятно, что играть со мной стало теперь гораздо интересней. Старички – Веймс, Кэроль и иже с ними, что поначалу посмеивались, – стали все чаще звать в игру и даже подсаживались теперь в столовой, чтобы перекинуться парой фраз. Обычно я ел один даже в отсутствии напарника, Дьюп вызывал у большинства пилотов исключительно стойкую оторопь.

И… кому – не помню, но пришла в чью-то больную голову красивая мысль: разделить личный состав и обслугу верхней палубы на «своих» и «чужих» и устроить что-то вроде чемпионата по вахрежу. А кто победит – сразиться с нижней палубой. Там, говорили, настройщики тоже вовсю играют в вахреж.

Ну мы и схлестнулись.

Настоящая гаросская колода была одна, а потому играть пришлось четверо на четверо. И пока одна «своя» четверка играла, полпалубы болело за нее, а вторая половина крысилась.

Счет вели не только по победам, но и по количеству захваченных галактик. В конце концов в финал вышла-таки наша четверка – я, Вэймс, Кэроль и Ламас. И тем же вечером мы направили зашифрованную петицию на нижнюю палубу. Могли бы через настройщиков передать, но больно тихо всю эту неделю вело себя начальство, ребята и оборзели.

На нижней палубе такого отбора, как у нас, конечно, не было, но техники посовещались и сообщили, что выставят четырех своих.

Играть решили по «грязной» связи, так называют на армейском жаргоне внутреннюю связь корабля. «Грязная» она потому, что в любой момент в нее могут просочиться капитан или навигатор.

Однако вариантов больше не нашлось. Наша верхняя оружейная палуба практически не соприкасается с технической, где живет обслуга двигателей. Мы вниз вообще не спускаемся, к нам свободно поднимаются только настройщики. Для остального техперсонала вход «наверх» – по пропуску. Предполагается, что стрелки для технарей – вроде небожителей, но на деле от нижней палубы зависит так много, что отношения между «верхом» и «низом» сугубо дружеские. И обеим палубам за нарушение субординации регулярно влетает.

Правила обсуждали долго. Наконец договорились, что играть будем сразу двумя колодами, кидая два одинаковых электронных кубика (второго гаросского просто не было) по разные стороны экрана. А за условно «отбитыми» картами будут следить специально выбранные парни. (Без соприкосновения карты не меркли, и появлялась возможность стянуть что-нибудь из отбоя.)

Ночь перед решающей игрой я спал плохо. Все время снилась какая-то обрывочная хрень без начала и конца.

А утром выяснилось, что вернулся Дьюп.

Вернее, я еще ночью, сквозь сон отметил, как его плечистая тень шлюзанула по нашей общей с ним каюте и осела, булькая, в душе. Но в полном объеме до меня это дошло только после сигнала «подъем».

Мы обнялись, и тут же загромыхал по громкой связи экстренный приказ: «Уродов за пульты».

«Уроды» на корабельном жаргоне – стрелки основного состава. В обычное время основной, сменный и два дежурных состава отсиживают «боевые» по графику, но любой приказ по армаде – и основной шагом марш за пульт, даже если ты пять минут как сменился.

Мы с Дьюпом – уроды. Новичков в основной состав ставят редко, но психологи посчитали, что моя нервная система выдержит. Ну она и выдерживает почему-то.

В общем, мы, не жрамши, разумеется, взлетели в оружейный карман, защелкнулись в креслах. Вернее, я защелкнулся, а Дьюп напузырник надевать не стал, только всунул бритую башку в шлем.

Динамики голосом капитана объявили вторую степень готовности и заткнулись.

Время поползло. Даже поболтать было нельзя.

Дьюп полулежал в кресле и что-то жевал. Он так и полсуток мог пролежать. Меня же сильно клонило в сон. А в голове крутились обрывки последней игры в вахреж, когда Ахмал Ахеш, вылупившийся из той же академии, что и я, но годом раньше, бунт поднять хотел: мол, почему мне, новичку, можно в чемпионате играть, а остальных новичков даже в отбор брать не стали.

Ну мы и сыграли с молокососами один раз, чтобы неповадно им было.

Только карты раздали и мены сделали, Ахеш выкладывает хаттского стрелка, а сам зубы скалит, радостный такой. Я делаю грустное лицо и передвигаю Веймсу. Тот, зная по менам, что у меня два звездолета точно на руках, двигает Ламасу: бить, мол, нечем. А Фатамаст, ну, молодой, что с Ахешем, обрадовался и подкладывает ему еще. А у Ламаса – джокер и звездолет. И у меня два. Ну и: апрама-кунта-саган. То есть, если с гаросского переводить, четыре звездолета бьют шестнадцать стрелков или одну галактику.

Вот так мы с ними тогда сыграли.

Карты круг обошли? Обошли. Вот вам и четыре звездолета. И спать, мальчики. А мы – уроды, нам приказ по армаде и за пультом сидеть. И вот я сижу, а Ахеш жрет.

И тут Дьюп щелкает напузырником и мя-ягко так выводит пульт в боевой режим. Мои руки все повторяют за его руками. Хотя я и приказа не слышал, прозевал, и на экране пока ничего не вижу.

Зато чувствую, как пневмонасос заработал, и мы капсулироваться начали. Это-то, думаю, зачем? Мы что, катапультироваться сейчас будем? И тут же слышу в наушниках: «Первым пилотам: готовность один, принять управление».

Ого, думаю, жестковато пошло. Значит, точно нашу капсулу-двойку сейчас от корабля отстрелят. Дьюп будет летать, а я палить.

На пульте загорелось «Готовность к автономному режиму». Двигатели зашумели… Да что же это делается-то?

Я посмотрел на Дьюпа. Тот улыбался чему-то своему.

Мне болтаться в автономном режиме в боевых условиях еще не приходилось, но я знал, что справлюсь, если надо…

И тут мы вылетели из корабля, как пробка из бутылки.

Одни, интересно, или всех так? Я раньше полагал, что десантируются пилоты зачем-то и куда-то, а нас, выходит, просто выпнули, и лети куда хочешь?

В левом углу экрана прорезался чужой сигнал. Синенький.

Синяя точка – это вообще страшно. Это значит, что корабль прет на вас просто гигантский. Даже не корабль в общепринятом смысле, а летучий арсенал или искусственная планета-крепость.

Наверно, морда у меня побелела.

– А ну без дрейфа, – сказал Дьюп.

– А что мы можем? Мы же как пчелы вокруг него!

Теперь можно было говорить свободно, «Аист» слышал нас, только если мы специально включали связь, потому я и выпалил, что думал. А сам лихорадочно искал своих. Насчитал четыре двойки с нашего «Аиста» и дюжины три – с других кораблей крыла.

– Ты пчел только на картинке видел? – безмятежно улыбаясь, спросил Дьюп, прекрасно знавший, что родом я с планеты-фермы и уж пчел-то видел побольше кого другого. – Да он мощнее нас на порядок! Он не то что в двойку – в корабль попадет – никакие отражатели не спасут!

– Вот корабли и отошли от греха. Зато мы уже в мертвой зоне. Ему за зад себя укусить проще, чем нас достать.

– А почему не стреляем?

– Приказа никто не давал, вот и не стреляем.

– Дьюп, пусть я дурак, но ты бы объяснил, пока тихо?

Напарник расстегнулся и стал шарить по карманам.

– А чего тут объяснять? Стоит им по нашим кораблям огонь открыть, как двойки им все коммуникации срежут. Да и уязвимые точки в броне мы с такого расстояния найдем. И они это поняли. Так что, Аг, не будет никакого приказа. Повисим у экзотов под брюхом, пока командующие договорятся, и домой пойдем. Жрать хочется, сил нет. Вот, галеты с собой взял, хочешь?

Я хотел.

Проглотив последний солоноватый кубик, я пробормотал:

– Апрама-кунта-саган.

– Чего? – переспросил Дьюп.

– Четыре звездолета, – пояснил я. – Бьют одну галактику.

И пересказал ему нашу последнюю игру в вахреж.

– Ну да, – подумав, кивнул Дьюп. – Только пока вы кубики кидали, мы головы ломали, как бы нас эта летучая крепость на колбасу не пустила. Каждому – свое, в общем-то.

Сроду не было мне так стыдно. Даже если бы нас капитан застукал или навигатор, вряд ли я так замутился бы. Другое дело – Дьюп.

Больше я в вахреж не играл, сколько ни просили. Война – не игра, другие головоломки решать надо было. А когда башка вахрежем занята, в реальности болтаешься, как куренок.

История четвертая

Вилы

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Дельта Змееносца

Проснулся – все тело ломит. Вчера тот еще день был. Или не вчера, а позавчера уже?

По сигналу подскочили ночью, и началось. Я в туалете сидел, собственно. Там и понял, откуда у Дьюпа такая хорошая привычка – ходить в туалет до того, как дадут подъем. Он его, заразу, чувствует!

Одеваясь, я злобно размышлял: ну почему нельзя включать сирену не в тот момент, когда экзотианцы уже начали стрелять? На хрена нам тогда разведка нужна?

Практически непрерывная стрельба по флуктуирующим целям – сама по себе тяжелая нагрузка. А у нас – то ли перегрузило отражатель, то ли он сам полетел: корабль просел набок, и после каждого выстрела мы из п/к[3] едва не взлетали.

Вернее, это я взлетал. Дьюп сумел развалиться так, что его не выбрасывало. Мне пришлось долго перераспределять вес тела в поисках подходящей позы.

Ремни не спасали, но не включать же противоперегрузочное слияние с ложементом, и без того руки начали неметь, как при предельных скоростях.

Потом соседний отсек разгерметизировался, наш карман автоматически перекрыло, кондиционер сдох, и мы начали жариться заживо…

Дьюп спал. Дьюпу вчера всяко разно досталось больше, чем мне. Я не хотел его будить, потому лежал тихо и ругался молча.

Может, поразмышлять о чем-нибудь? Но о чем? Перестрелка с экзотианцами закончилась, как и не начиналась. Мы в очередной раз попытались заполнить энергией вакуум. Но вакуум большой. Беспредельно. Если начальство не верит – я могу подтвердить. В итоге экзотианские корабли отошли «на заранее подготовленные позиции». Мы остались на условно нейтральной территории, где и стояли. Фигня, в общем.

Я потянулся за фреймбуком, выключил предварительно звук, а потом уже развернул экран. От нечего делать стал перечитывать свою писанину. Е-мое…

Нет, конечно, если дать Веймсу или Каролю, то ржать они будут. А дай гражданскому какому-нибудь, так он разве что вежливый попадется. Потому что… Ну ничего же вообще не понятно. Где мы находимся, что делаем? Если бы я хоть даты, что ли, записывал, а так… И вообще, восемь месяцев прошло, как последний рассказ написал, а уже глупость моя отовсюду торчит, как на свежеобритой голове – уши.

Такое ощущение, что я ничего не знаю или мне на все плевать. Надо бы писать подробнее, что ли?

Во-первых, уже триста двадцать два дня идет война. (Стандартный год – 400 дней – десять месяцев – сорок недель.) Война идет потому, что наше любимое правительство официально выразило претензии по спорным территориям правительству миров Экзотики. До этого все кипели невыраженными претензиями.

Что доконало нас – не знаю. Экзотианские дэпы пишут, что последней каплей стала серия вооруженных мятежей на сырьевых мирах, добывающих графит, титан и железо. Но чье правительство все это срежиссировало – они не пишут. Тем более что пояс Гампсона, где сконцентрированы сырьевые планеты, как раз граничит с центральной частью миров Экзотики. Давнишняя, в общем-то, спорная территория. Особенно для любителей воевать. А без графита и титана – не повоюешь…

Лично я мог бы совсем не лезть в эту войну.

Я родился на маленькой аграрной планете. Но всю жизнь таскать навоз мне почему-то не улыбнулось. И когда выдали результаты тестов предварительной зрелости, я сразу послал документы в академию армады. Если с моими физическими данными не в армаду – то только навоз. У меня идеальное здоровье (было девять лет назад), идеальная стрессоустойчивость (тоже, наверное, была). Вот так вышло: или сам на мясо, или… Но в армаде, кажется, все-таки интереснее. По крайней мере, я успел на Экзотике побывать, пока эта каша не заварилась…

Проснулся Дьюп. Неужели я его разбудил? Он рывком сел на кровати, уже ноги спустил, но передумал и начал тереть виски. У него бывает от перенапряжения. А может, наоборот, башку заломило оттого, что сегодня до неприличия тихо?

Я свернул фрейм и пошел в санузел. Потом решил сделать зарядку. Два раза присел, и захотелось прилечь. Разозлился на себя, стал отжиматься.

– Вилы, – вместо приветствия сказал Дьюп.

Слово было незнакомое. Переспрашивать я пока не стал. Вилы – так вилы. Может, это болезнь такая или состояние после полуторасуточного обстрела? Тридцать часов за пультом. Потому что весь сменный состав латал вместе с техниками и палубными дыры в силовых щитах корабля. А у нас с Дьюпом вообще сейчас сменщиков не было. Три резервные двойки, в том числе и нашу, забрали на соседний корабль. Это мне Дьюп разрешал пару раз вздремнуть вчера, а сам, когда прошел отбой боевой ситуации, еще и в общий зал ходил. Чего они там обсуждали – не знаю. Я, лично, где упал, там и уснул. Хорошо уже, что мимо кровати не лег.

Вообще Дьюп вхож на корабле куда угодно, он даже член армейского профсоюза. За это его кое-кто в команде не выносит, но Дьюпу плевать. Ему, по-моему, на все плевать. Да и чего ему заморачиваться? Семьи у него, кажется, нет, родных – тоже. Хотя я очень мало про него знаю.

Дьюп, наконец, перестал тереть голову, и взгляд у него стал более осмысленным.

– Что значит вилы? – спросил я все-таки, падая пузом на пластик и прикидывая, сколько дать себе отдохнуть между подходами.

– То и значит. Экзотианцам нужно было отжать нас к Дельте Змееносца, и они будут отжимать.

Я ничего не понял, поднялся и стал умильно, по-собачьи смотреть на Дьюпа, сделав глупую морду и задрав вверх брови, как делал наш домашний пес.

Напарник фыркнул, наконец.

– Надо тебе это, Анджей?

Я последнее время стал задавать ему вопросы, каких раньше не задавал. Не волновали они меня. Сам не понимаю, что такого со мной сделалось, но по студенческой еще привычке быстро нашел отмазку.

– Мне, вообще-то, в конце года стратегию сдавать. Или, ты думаешь, из-за войны отменят?

– Могут и отменить, – Дьюп потер надбровья. – Ты в шахматы умеешь играть?

Я даже слова такого не слышал. Да он и знал все мои игры. Я во всё играл, во что на корабле играли, а Дьюп со мной – только в пространственные шашки.

– Набери в системе, – сказал он и налил воды из кулера. Дьюп принципиально пил только воду. Ни чай, ни кофе его не вставляли. А нет, еще на Экзотике дрянь какую-то пил. Не алкоголь, а типа напитка тамошнего. Мне не понравилось – горько.

Я вывел на экран общей связи трехмерную доску вроде шашечной, только вместо шашечек наличествовали адмиралы и звездолеты, а само поле украшали астероидные пояса, пульсары и магнитные аномалии.

– Интересная, наверно, игра?

– Обычная. На ней лучше объяснять, чем по карте.

Он быстро раскидал по доске фигурки.

– Вот – наши звездолеты, вот – экзотианские. Вот – их резерв и ремонтная база. Вот их схема сообщения…

На экране загорались все новые символы, изменялись условные созвездия, и скоро я начал узнавать местность. Дьюп работал быстро, похоже, он умел играть в эту игру. Надо будет научиться, раз от нее даже польза есть.

– Все узнал?

– Ну… вроде.

– Спрашивай.

– Откуда ты знаешь, что госпиталь у них в третьем… кубике? Он вчера восточнее был и ближе. Вот тут примерно, – я ткнул пальцем.

– Разведчики сказали, что госпиталь переместился. Я полагаю, сюда. Так он лучше защищен.

– Значит, вчера они собирались нас дожимать, чтобы мы вот в эту вилку попали? Между пульсаром и Змееносцем? – и тут до меня дошло: вилка – вилы. Был такой древний сельскохозяйственный инструмент. – И обстрел прекращать не собирались?

– Нет.

– Тогда почему? Может, переговоры на уровне высшего командования? Или к ним какая-то шишка летит?

– Я бы и сам хотел знать. В любом случае обстрел скоро продолжат. – Дьюп достал полотенца. – Отдыхай, пока можно.

И я стал продолжать свой «отдых». И так уже весь мокрый был, но решил, пока Дьюп из ванной не выйдет, буду отдыхать. Еще 182 раза отжаться успел, с передышками. Потом тоже помылся.

У Дьюпа болела голова, он морщился, листал новостные каналы и разговаривать больше совсем не хотел.

Интересно, в нашем кармане систему охлаждения починили?

Я решил маленько пройтись.

У лифта наткнулся на чужого капитана, судя по нашивкам – из южного крыла армады. Ближний свет. Север и юг в галактике понятия, конечно, условные. Но передвигаться в космосе труднее всего именно вдоль освоенного нами рукава Млечного Пути. Потому и образовалось такое деление – Север, Центр, Юг.

Я отсалютовал южанину и вспомнил про жрать. Кто-то умный динамики громкой связи выкрутил до минимума, так что я про столовую и забыл, пока в желудке не просвистело. Или громкая связь у нас вчера во время обстрела умерла?

И Дьюп ведь голодный. Надо же было так наломаться, чтобы про жратву забыть. Хотя, может, дело в том, что он мне пару раз прямо в кресле колол что-то. И себе колол. И есть не хотелось совсем.

Я решил, что сначала схожу в столовую на разведку.

Сходил. И поел. И даже сыграл кона два с Каролем и Веймсом в пасет. (Игра такая карточная.) Потом вспомнил, что Дьюп голодный сидит, и играть резко расхотелось. Ему сейчас не напомнишь, он и не поест.

Взял я кое-что из столовой, пошел в каюту.

Дьюп был неожиданно сосредоточен и одет в парадное. Это было так ненормально, что я встал столбом на пороге. – Меня в южное крыло переводят, – сказал он.

Я открыл рот и закрыл. Что я мог сказать? «А я?! А меня?!»

Дьюп вздохнул. Глаза у него были грустные и совсем больные. После вчерашнего, наверно?

– Знаешь, где сейчас «южные» стоят?

Я знал очень примерно, но он не стал меня мучить.

– Абэсверт. Границы «Белого блеска». – Знакомое название он произнес с чужим гортанным акцентом.

– Ну и что? – не выдержал я, понимая: то, где стоят эти южные, как-то должно влиять на перевод Дьюпа.

– Там другая война. На Севере вряд ли зайдет дальше противостояния кораблей. В районе пояса Гампсона всего две действительно опасные развязки. Постреляете год-два и успокоитесь. Я тебе даже говорить не хочу, что в это время будет твориться на Юге. Ты… – он не находил слов.

– Опять молодой еще, да? – выдохнул я, и зубы сами собой сжались. И вообще как-то нехорошо сразу стало.

– Ты не понимаешь, Аг… – Дьюп подошел ко мне и хотел обнять, но я отстранился, и пакет с завтраком, который я ему нес, упал. – Там… там корабли стреляют по планетам. На грунте мародеры – и свои, и чужие, карательные операции. Там людей вдоль дорог вешают тысячами. Ты бы видел эти дороги. Но тебе такого лучше вообще не…

Я молчал. Так молчал, что он тоже заткнулся. Я знал: если скажу сейчас что-нибудь, то не выдержу. В горле щипало.

Дьюп обнял-таки меня и решительно отодвинул от двери. Я был выше, но он сильнее. Он почти что приподнял меня и отодвинул.

Я стоял в дверях и смотрел, как он уходит. Но на самом деле – я умер. Какой-то кусок меня уходил вместе с Дьюпом, и я без него не мог уже ни двигаться, ни жить.

На полуслове включилась громкая связь, но я не слышал приказа. Я вообще толком ничего не видел и не слышал, потому что он уже скрылся за поворотом, и кругом были только белые переборки. И я смотрел на них, пока они не оплавились и не потекли.

Дьюп верно сказал, стрелять экзотианцы продолжили в этот же день.

Я сидел на месте первого стрелка рядом с Джи Архом, которого прислали из пополнения. График боевых дежурств мне поменять не успели, и парень попал с бала под обстрел.

Руки нажимали какие-то кнопки, скользили по гелиопластику пульта, а в голове вертелось всего несколько фраз. Я перекраивал их и так, и эдак, чтобы рапорт мой звучал как можно убедительнее. «Прошу перевести меня…» «Убедительно прошу командировать меня…»

– Третья! Вест-вест-надир, – скомандовал навигатор. Корабль изменил ось вращения, и на линию огня вышел третий огневой карман.

– Джи, готовность, – прошептал я. – Мы – следующие.

– Щит! Семнадцать окно семнадцать, – предупредил наводящий.

Наводящий врал, на семнадцать единиц мертвые зоны ячеек вражеского щита смещаться при вращении не могли. Угловая скорость при 33R надир не жрет анкресы, а добавляет.

– Щит – восемнадцать анк, – автоматически поправил я. Дьюп так иногда делал.

Я даже не успел подумать, сойдет мне это с рук или нет, как наводящий отозвался:

– Слышу, четвертая. Щит – восемнадцать. Приготовиться к развороту!

– Четвертая на линии, – тихо предупредил навигатор. Он никогда не кричит во время боя.

Джи замешкался, и я, не глядя, выругался в его адрес.

– Щит запаздывает, – предупредил наводящий.

Это означало, что у меня, возможно, будет четыре десятых секунды, чтобы попасть в незащищенный бок набирающего скорость экзотианского АРК, пока он балансирует запаздывающий щит.

И я успел.

И вот это мое попадание – наш ответ автоматической системе наведения. Если мой пульт автоматизировать, корабли могут палить друг в друга вечность. Обе машины выберут оптимальные стратегии, и счет будет 0:0.

Вражеский корабль окрасился в цвета переполяризации, мы начали было подтягивать соседний «Лунный», чтобы можно было усилить светочастотный удар, кинув разряд со щита на щит, но противник дёрнул покалеченную машину назад, возникла гравитационная воронка, и мы резко откатились на шесть часов.

Сражение в космосе для случайного наблюдателя малоинформативная штука. Корабли мечутся, словно хищные птицы, ухитряясь при этом держать строй. И очень трудно сообразить, где та неведомая цель, куда они стремятся прорваться.

А цель у нас одна: захватить подходы к массивным развязкам домагнитного напряжения – зонам Метью, способным пропустить к экзотианским планетам тяжелые боевые корабли. Трех-четерыхреакторные, многокилометровые, способные… Нет, не думай, по планетам никто стрелять не собирается, просто, захватив подступы – условия будем диктовать мы.

Нам не имеет смысла пускать экзотианцев под нож, мы связаны сотнями запретов, мораториев и конвенций, потому что воюем не с чуждым инопланетным разумом, а с теми, кто всего лишь на триста лет раньше нас ушел с матушки Земли. С теми, кто больше тысячи лет помогал нам населять негостеприимный космос, с теми, у кого просто иные устои и немного другой язык.

О, мы могли бы многое им противопоставить в плане уничтожения людей, как и они нам. Но третья мировая война на Земле отлично показала, что делает современное оружие с человеческими генами. Мы так и не оправились после нее. Мы стали гораздо менее разнообразными, чем нам хотелось бы. Возможно, ещё одна такая игра с природой – и людей не останется совсем. И мы помним об этом. Пока – помним.

Потому наша война – игра сдержек и противовесов, контроль локальных зон и развязок, а прямые столкновения заканчиваются вытеснением противника из стратегически важных секторов, не более.

Если мы выйдем к планете – планету сдадут. Иначе мы вели бы войну не так. Там, где домагнитный момент слишком мал для тяжелого двадцатикилометрового крейсера, шлюпка просочится легко. И десант мы могли бы бросить куда угодно. Только это будет уже совсем другая война. Война на уничтожение человека, а не за передел зон влияния в освоенном космосе.

Просто мы зашли в очередной тупик, когда переделить старое легче, чем освоить новое. По крайней мере, так полагают дэпы, а мне не у кого больше спросить, правы ли журналисты, или это старается пропагандистская машина. И мне теперь никто не скажет: думай сам, парень…

– Четвертая – молодцы, хорошо отработали, – похвалил навигатор.

«Прошу командировать меня в расположение…»

Прогудел сигнал отбоя – низкий, похожий на коровье мычание. Похоже, экзотианцам надоело нас кусать, или у них начался обеденный перерыв. Я еще не видел спектрального смещения в сигналах экзотианских кораблей, но, похоже, наши разведчики перехватили вражеский разговор, потому что секунд через десять «красное» смещение появилось.

Все.

Опустил руки, и плечи тут же свела судорога. Джи подскочил, начал что-то растирать на загривке… Совсем щенок. Хотя сам-то… Тоже мне – ветеран в неполных двадцать пять стандартных лет.

Сколько, интересно, Дьюпу? Выглядел он на сорок – сорок пять. Значит, или столько, или прошел курс-другой реомоложения… Да, скорее всего, прошел. Так что как ни крути – выходило больше сотни.

«Прошу перевода в южное крыло армады в связи… В связи…»

Нужно было вставать. Нужно было вставать и идти.

Я подумал, что, по идее, нас должны были перебросить в южное крыло вместе с Дьюпом. Мы ведь – сработавшаяся пара. Это, наверное, он настоял, чтобы меня оставили и посадили на его место. Это так на него похоже.

Я не понимал, что со мной творится. Ломило в груди, не хотелось есть. Я до этого сроду ничем не болел. Разве что синяки и ссадины появлялись регулярно, особенно после дружеских поединков с Блэкстоуном или главным техником Кэшцем. Дьюп для спарринга не годился, он имел дурную манеру бить сразу наповал.

Но синяки проходили быстро. А если не проходили – наш корабельный медик находил их во время планового осмотра, тыкал пальцем и взвизгивал: «Тут-то опять чё?» Ох уж это его «чё», всегда попадал в самое больное место. Но потом синяк облучали, и ты забывал о нем начисто.

Один раз мы, правда, здорово заигрались, и Дьюп водил меня в медчасть. Я сопротивлялся, мне было еще не больно. Но напарник сказал, что сломано ребро, и когда меня сунули в капсулу меддиагноста, я уже ощущал, что оно сломано. Дьюп говорил – я не умею останавливаться. Обычно в спарринге, когда становится больно, автоматически ослабляют захват. Я иногда не ослаблял. Что-то щелкало в голове, и я, несмотря на боль, вцеплялся как бульдог.

– Разрешите обратиться, господин сержант?

Хотел огрызнуться, но это был всего лишь Джи Арх – худощавый, зеленоглазый мальчишка с астероидов. Теперь – мой второй стрелок. Беспамятные боги, он-то в чем виноват?

Заставил себя ответить ему, встать. Нужно было идти в столовую, и я пошел. Но на полпути понял, что делать мне там нечего, и велел Джи ужинать одному. Сам свернул зачем-то направо и ввалился в общий зал.

В общем зале мне сегодня тоже нечего было делать, это я сразу понял. Сослуживцы при моем появлении как-то странно притихли, видно, разговор у них шел про нас с Дьюпом. Только Кароль махнул мне из-за круглого столика, где они с Вессером собирались играть в пасет.

Мне захотелось уйти. Тогда я сделал так, как делал обычно Дьюп: вошел и сел не в углу, а там, где самый лучший обзор – в центре, чуть сбоку от дверей. Взял пульт, стал, никого не спрашивая, переключать модификации на самом большом экране. Потом вообще вывел экран из голорежима – полистать новостные ленты. В основном мне якобы хотелось читать про войну.

В общем зале стояла ненормальная тишина, только первогодки шушукались слева.

Я пробегал глазами заголовки новостей, но думал о том, как мне теперь искать Дьюпа.

Конечно, я знал его имя и должность, но знал как-то по-уродски. Капрал называл Дьюпа «сержант Макловски». Но сержантских должностей в армаде три – младший сержант, старший и сержант по личному составу. (Я, например, был младшим сержантом.) А потом, я давно уже подозревал, что Дьюп – не имя, а прозвище, хотя ни разу не слышал, чтобы на корабле моего напарника называли иначе. Надо бы поговорить с кем-то из старичков. Кто помнит, как и когда Дьюп прибыл на наш «Аист».

Я повернулся и внимательно оглядел зал. Четыре столика, четыре больших дивана, двадцать два отдельных кресла, один большой экран, два малых, три голосекции. Кароль и Вессер – за одним из столиков, Ахеш и мой однокорытник Сербски – за другим. Ахеш, к слову сказать, большая гадина, вон как глаза бегают. В левом углу пятеро зеленых-презеленых салаг сидят кружком. У малого экрана смотрят порнуху старички – палубный Пурис, вечно второй стрелок Гендельман по прозвищу Гибельман и Бычара Барус, который, несмотря на ежедневные «два часа в спортзале», сумел уже отрастить пузо. Из самых стареньких в общем зале был сейчас только Пурис. Я даже имени его не знал, палубный Пурис – и все.

Пока размышлял, хоть какая-то жизнь вокруг меня начала налаживаться: Кароль и Вессер стали тасовать карты и раскладывать палочки, служившие условной платой в игре. Гибельман вызвал стюарда с пивом. Недоверчивый стюард стал препираться и выяснять, выпил ли Гибельман сегодня сколько ему положено или нет. Я тем временем подсел к Пурису, отметив, впрочем, что в зал вошел мой второй пилот, Джи Арх, и присоединился к первогодкам.

Пурис при виде меня весь подобрался и приготовился линять. Голографическая девица тянула к нему все четыре руки, но, похоже, делала это зря. Я выключил изображение. – Ты не беги, Пурис, – сказал я не тихо и не громко. – Мы еще не начали.

Палубный затравленно оглянулся на Бычару.

Да о чем они тут без меня говорили?!!

– Ты это… – сказал мне Бычара Барус излишне громко.

Я встал. Я был выше всех здесь присутствующих. И в хорошей форме.

Гибельман жалобно посмотрел на нас, потом на пиво. Пива ему хотелось больше, чем драки.

Боковым зрением я видел, что Кароль и Вессер, которых условно можно было считать союзниками, поднялись из-за своего столика и пошли к нам. Кароль встал у меня за плечом справа. Вессер плюхнулся в кресло рядом с Гибельманом и его пивом.

Все молчали. Я сконцентрировался на Пурисе. Костлявый такой, с виду довольно скользкий тип. Я о нем, кроме фамилии, ничего не знал. Зато он должен был знать то, что нужно мне. Но поговорить с ним по душам мне сегодня явно не дадут, это я понимал. Потому перестал изучать сдувающегося на глазах Пуриса и сказал, уставившись в живот Бычаре. – Я не понял, что вы все здесь против меня имеете?..

Вессер картинно возвел очи горе.

Я передвинул взгляд и нечаянно уперся им в Гибельмана. – А я… мы что? – он оглянулся на Бычару, потом на Пуриса.

– …или против ДЬЮПА? – закончил я.

Бычара понял, что говорить придется ему. Он встал. Решил, что его плохо видно?

– Ты это… – сказал он.

Я ждал.

– Ты вообще знаешь, кто он такой, этот твой Дьюп? – сглотнул. – Он же спецоновец! Его же к нам Хэд знает из кого понизили! Ты думаешь, чего он такой гордый был? Да он имел таких, как ты!..

Дальше я и половины слов не знал. Какой талант скрывался за растущей пивной мозолью!

Я был в курсе про спецоновцев. Они выполняли самую грязную работу не только в армаде, они вообще всю ее выполняли. Но мне было на это как никогда плевать.

Я ждал, пока поток ругани иссякнет, и он иссяк. И я сказал тихо-тихо, чтобы все мухи тоже слышали:

– Барус, ты меня или его оскорбить хотел?

И взял кресло.

Бычара закрыл голову руками и становился все ниже и ниже…

Кресло, если отрывать его, как я сейчас, от магнитной подушки, весит в момент отрыва 204 килограмма. Но я этого не почувствовал. Я именно взял кресло. Оно полетело в стену над головой Баруса и, уже лопнув пополам, треснуло его, сползшего на пол, по башке. Кароль не побоялся повиснуть на моей правой руке. На левой тоже кто-то повис. Кажется, Сербски. Я отшвырнул обоих.

Пурис медленно уползал из зоны боевых действий на четвереньках. Он знал, кто последний год был в состоянии работать со мной в спарринге. И все знали. Из таких здесь сейчас никого не стояло.

Вессер решил выступить миротворцем. Он поднял обе руки и встал, закрывая собой шевелящегося под обломками кресла Бычару.

– Тихо, тихо, Агжей… Ты только скажи, ты чего хочешь? Чтобы этот бык извинился? Так он щас извинится. Только не надо доводить до карцера, да? Мы же все немного в одной лодке?

Я молчал. Видел, что Ахеш продвигается к двери, намереваясь смыться и настучать. Я все сегодня видел. У меня с уходом Дьюпа глаза и на спине прорезались.

– Ну мы погорячились тут, а? – продолжал Вессер. – Его же, Дьюпа твоего, многие не… Не очень… понимали, да, ребята? Странный он был человек, с норовом. Сам ни с кем не… Агжей! Агжей! ДА ОХОЛОНИ ЖЕ ТЫ!!!

Вессер, гад, тоже первый стрелок, он по моим глазам все видел.

– Ты пойми, он же сам тебя с собой не взял. Не знаю, почему его забрали южные… Видно, был за ним какой-то грешок…

Ему не следовало употреблять это слово.

Рядом стояло второе кресло, но на руке повисло что-то мелкое. Нет, это был не Сербски. Сербски всего на дюйм ниже меня, а весит не меньше. Это был мой новоявленный второй стрелок! Который чуть не стал новопреставленным. Я-то рассчитывал на вес Сербски…

Не знаю, как я извернулся. Еще чуть – и разбил бы этому желторотому активисту башку об стену! Меня просто пот прошиб, когда я это понял. Кшена Дадди патэра и всех щенков, которые суются под горячую руку, потом белеют, зеленеют и…

В общем, не повезло в тот раз Ахешу. Когда заявились оба дежурных по палубе, мы почти весело и дружно отпаивали пивом Джи Арха. Боевое крещение он прошел вне очереди. Ну и Бычара пострадал не запредельно. Как выяснилось, даже креслом его тупую башку за один раз не пробьешь.

А Дьюпа, как рассказал мне таки за пивом Пурис, по-настоящему звали Колин, Колин Макловски. Четыре года назад он был со скандалом переведен из спецона в армаду и понижен до старшего сержанта. Сути скандала Пурис не знал, но не верилось, что Дьюп кого-то убил и съел, скорее наоборот.

Да, характер был у него не из легких. Его мало кто выносил в команде. Но не за поступки – за невольную дрожь в собственных поджилках, если он замечал в тебе какую-нибудь дрянь.

Я только одного не мог понять, глядя на совсем не атлетическое сложение моего нового напарника. На кого мне это-то сокровище оставить? В том, что добьюсь перевода в южное крыло армады, я был уверен.

История пятая

Грязное ругательство

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Дельта Змееносца

Плохой из меня получился первый пилот. На Джи я постоянно повышал голос, дергал его чуть что. Дьюп так не делал. Но Дьюп учил меня в мирное время, а сейчас – война. И каждая ошибка моего желторотого друга может стать… Хотя Колин вообще никогда не орал. Просто подстраховывал, пока и тупого не пробивало. Но я же не он!

Джи-Джи терпел. Много и разнообразно. Я отвечал за то, что делаю в первый месяц после того, как забрали Дьюпа, только когда за пультом сидел. Потом меня лучше было совсем не трогать.

Рапорты о переводе в южное крыло я аккуратно писал каждую неделю. Свободное время проводил в спортзале и за изучением истории армады.

Знал я про «южных» до безобразия мало. Даже палубные байки раньше не слушал.

А порядки в южном крыле, как выяснилось, отличались от наших. Наверное, потому, что стояло оно на протяжении всей своей истории в самой заднице Империи.

Задница эта тоже соприкасалась с экзотианскими мирами, но с какими! Один Хардас чего стоил с его торговлей наркотиками на всю обозримую вселенную. Или Грана…

Эти планеты приличные экзотианцы и сами презирали.

Хотя, вообще-то, заселять галактику мы начали именно с юга. По идее Абэсверт – культурный центр, наследие утерянной Земли, а выглядит змеиным гнездом. Особенно в откровениях имперской пропагандистской машины. Наших, наверное, до сих пор цепляет, что экзотианцы были первыми.

Еще я надеялся выудить из сети какую-нибудь информацию о скандале в спецоне, но там свои секреты держали крепко.

Зато про «южных» я прочел достаточно для размышления. И чем больше думал, тем меньше они мне нравились.

Даже дисциплина в южном крыле была настолько хреновая, что там до сих пор сохранились телесные наказания.

Это же надо так распустить личный состав, чтобы ребята кроме кнута ничего не понимали?

У нас тоже всякое бывает, но обходимся, люди же вроде, не собаки и не лошади. Да, насколько я знаю, приличные дрессировщики и с животными справляются без битья. Понятно, почему Дьюп не хотел, чтобы меня туда перевели…

Устав самообразовываться, я отправился таскать железо. На полпути вспомнил про Джи. Те, кто родом с астероидов, крепким костяком не отличаются по определению, но хоть какие-то мышцы нарастить он может?

Стрелка своего я нашел в компании таких же желторотых, причем – с обеих палуб! Вообще, эпитэ а матэ, дисциплины не стало никакой!

Увидев меня, первогодки сразу сникли. На меня последнее время мало кто хорошо реагировал. Ну и Хэд с ним. Я велел Джи, чтобы шагал следом, развернулся к спортзалу…

Конечно, резковато немного велел. Услышал, как он топает сзади.

– Господин сержант…

Я остановился, обернулся.

– Сколько раз просил называть меня Аг? Восемь или десять?!

Джи замер. Боится он меня, что ли?

Я попробовал улыбнуться. Судя по лицу Джи Арха – вышло плохо.

И с ним надо бы поговорить… Беспамятные боги, как тошно-то от одной мысли, что с кем-то надо о чем-то говорить!

Свернул к нашей каюте.

– Заходи, садись.

Джи, втянув голову в плечи, переступил символический порог и сел на свою кровать.

Я рухнул напротив. Уперся ладонями в бедра. Надо говорить. Надо заставить себя. Он чего сжался весь? Думает, бить, что ли, буду?

– Ты меня боишься, стрелок? – спросил я в лоб.

Кадык на шее напарника совершил судорожное движение.

– Ребята говорят, вы меня убьете. Может, не нарочно, но случайно – точно убьете.

Глаз он не отводил. Джи был мелким и физически не самым крепким (хотя для стрелка мышцы не главное), но не трусом – точно.

– Ты же понимаешь, – сказал я, как-то все-таки подбирая слова. – Я сейчас немного не в себе…

Дальше я говорить не мог.

Джи подождал.

– Понимаю, – сказал он. – Думаю, обойдется как-нибудь. Или нас всех убьют – война же. Зато по тактике, стратегии и числу попаданий наша пара – первая. Я ведь последний курс не закончил и тестовые не прошел. А с вами… – Беспамятные боги, вас всех сейчас так в действующую армию посылают?

– С последнего курса – всех забрали.

Он опустил глаза, а потом снова поднял. И в них был уже несмелый интерес.

– А беспамятные боги – это экзотианские?

И я выдохнул и улыбнулся. У меня получилось.

– Экзотианские, – сказал я, вспомнив увольнительные на Орисе – одном из самых красивых экзотианских миров. – Боги у них, Джи, как наши блаженные – грехов и тех не помнят. Экзотианцы считают, что память о прошлом убивает. – А в-вы как считаете?

– Я не знаю. Но меня она точно убьет.

Джи замялся. Я видел, что он хочет что-то сказать или спросить. Кивнул ему – валяй.

– А вы не рассердитесь?

– Рассержусь, – сказал я совсем не сердито. – Если еще раз от тебя это «вы» услышу. Ты же сам сказал, что мы с тобой – пара. Я – Аг, в крайнем случае – Агжей. Если нас завтра убьют, ты и там будешь меня навеличивать? Говори, чего хотел, и в спортзал пойдем. Будем из тебя стрелка делать не только в плане прицельности, но и в плане выносливости. – А я вам… То есть извините… Извини… Только никому, ладно?

Вот глупый, кому же я могу в таком состоянии что-то рассказать? Я и говорить-то почти не могу.

– Друг у меня, – Джи начал изучать глазами пол, – он младший техник. Я понимаю, что не положено с разных палуб, но мы встречаемся, в общем-то. На техников ведь внимания никто особо не обращает. А у капитана в каюте вечно что-то со связью. Ну, и он чинил два раза. Вернее, не чинил – инструменты подавал. Но слышал, как тип какой-то с нашим капитаном говорил по ближней связи. Кар… друг то есть, на экран не смотрел, слова только. Чужой говорил, мол, зря наш капитан отдал лучшего стрелка «ни за что». А капитан рассердился и сказал, что «ни за что» – это когда ничего не дали. А если башку чуть не оторвали – то это уже за что. В общем, он не хотел отдавать Дьюпа, кэп наш. Но у южного был приказ от командующего армадой, от адмирала. Потому что Дьюп, он раньше возглавлял южное подразделение спецона, до того, как его за что-то дисквалифицировали и сюда отправили. А сейчас война, и прошлые грехи значения не имеют. Так этот южный капитан сказал. На Юге у них беспорядки жуткие, до людоедства. И они хотят, чтобы Дьюп обратно вернулся, на свое место. Потому что он вроде как умеет. Они и… тебя, Агжей, хотели забрать. – Джи наконец посмотрел на меня. – Якобы твоя фамилия тоже в приказе была. Но Дьюп сначала попросил приказ, где его восстанавливают в должности, и ему этот приказ отдали. А потом он сказал, что ты никуда не поедешь. Южный спросил – почему, а Дьюп сказал, что его приказы они с нашим капитаном будут обсуждать так, чтобы он не слышал. А пока – пусть заткнутся, если не хотят, чтобы он обе тупые головы оторвал и местами поменял. Ну, может, не совсем так сказал, но типа того. З-забрал оба приказа и вышел. А наш капитан сказал тому капитану, южному, что лучше не связываться, Дьюп оторвет, он его знает. В-вот и все, – начал опять заикаться Джи.

Насмотрелся он на меня. А на меня сейчас лучше было не смотреть.

И все-таки после рассказа Джи Арха меня немного отпустило. Дьюп всегда знал, что делал. Но и я вырос. И теперь буду делать так, как хочу сам. Хватит меня опекать. Никого я не боюсь – ни людоедов, ни мародеров. Даже если и боюсь – это пройдет. А боль в груди не пройдет.

И еще – мне очень не нравилось, что моя фамилия была-таки в приказе командующего крыльями армады, но прошла неделя, потом другая, а история эта так и канула к Хэду. Неужели Дьюп встречался и с адмиралом? И тоже сказал ему что-нибудь неприятное? Вроде того, что если меня возьмут, то от назначения он откажется? Боги беспамятные, да что же у них творится в южном крыле?!

Я не верил, что Дьюп просто бросил меня, дабы не обременять свою высокую персону в новой должности. Он мог избавиться от меня давно и более простым способом. Но он всегда знал, что делал. Знал…

Мне полагалось сегодня сдавать ежемесячные тесты нашему корабельному психотехнику, и я боялся, как бы он чего плохого у меня в реакциях не нашел.

Но вышло почему-то наоборот. Все «боевые» показатели работали как надо, мало того, два раза я выстрелил в условного противника с опережением, как делал Дьюп. Хотя считается, что в космосе стрелять с опережением невозможно, слишком большой разброс предполагаемых траекторий. Но я выстрелил два раза и оба раза попал. Психотехник ничего не сказал, только посмотрел странно. Он что, считает – я от Дьюпа заразился?

Уже в коридоре я подумал: может, Дьюп так стрелял потому, что болело в нем так же, как и во мне? Он никогда ничего о себе не рассказывал.

Дошел до каюты и понял – устал, наконец. Хочу лечь на кровать с фреймом и, может быть, даже поспать.

В каюте уже спал один «уставший». Я вспомнил, что за пятидневку мы отдыхали нормально два раза. А так – перерыв на сон – и за пульт. Боевые дежурства, перестроение, торможение, еще какая-нибудь дрянь. Сегодня экзотианцы почему-то не стреляли. Почему, интересно? Дьюп бы догадался.

Джи спал, как младенец. Даже рот приоткрыл, и слюна намочила подушку.

С его физическими данными такие нагрузки могут плохо кончиться. Да и мы с Дьюпом иногда пользовались, полагаю, разрешенными стимуляторами. Все стрелки ими пользовались, в общем-то. Только я никогда не интересовался, что это и где его берут. Вот же бандак длинноносый.

Впрочем, зная Дьюпа, можно было предположить, что он и об этом позаботился.

Я достал электронные ключи от нашего общего уже с Джи сейфа, которым он, кстати сказать, еще ни разу не воспользовался. Поди, и не знает, что такой сейф есть? Открыл. Ну, точно. В сейфе лежали и ампулы, и инструкция, явно набранная Дьюпом.

Вот так он меня и воспитывал. Пока не спрошу – никогда ничего не объяснял.

Я пробежал глазами инструкцию – там было все, даже адреса, где можно заказать эту заразу в обход корабельных медиков.

Нет, Колин не думал, что вот так раз – и уйдет. Он просто всегда просчитывал наперед.

Прозвучал сигнал на обед, и Джи прямо-таки подбросило на кровати. Еще один нервный завелся.

«Пошли? Ну да, пошли, наверно».

Есть не хотелось, но желудок требовал. Такое вот странное состояние. Но я почти все в себя впихнул, даже принесенную Джи булку, посыпанную перцем. Меню изменили, что ли? Сроду таких не ел.

Сразу под горлом стоял комок, и пищу приходилось в себя пропихивать. Ничего, и это пройдет когда-нибудь. Все проходит, только трупы иногда остаются. Особенно в вакууме.

Надо рассказать Джи про то, что лежит в сейфе. Дьюп-то не собирался уходить, а я собираюсь. Мне ж не с собой это желторотое чудо тащить. Хотя… и он уже по-своему ко мне привязался. Ничего, месяц – не… И все-таки надо поговорить с ним и об этом тоже.

Когда я выруливал из столовой, подошел дежурный и вручил приказ. Под роспись. Миленько… К капитану меня уже вызывают «под роспись»… Они там что, консилиум психотехников решили собрать? Так я же вроде прием у психотехника удачно проскочил? Или где-то спекся?

Расписался и пошел.

В капитанской сидели трое: капитан, навигатор и чужой, с военной выправкой, но в штатском. Пили чай и голубой огонь с Грены, закусывали келийскими орехами в красном сахаре.

Я встал навытяжку.

Кэп посмотрел сначала на меня, потом на навигатора и третьего, с лицом сушеной рыбы. Как всегда слегка вытаращил глаза: вот он, мол, мерзавец, явился.

– Младший сержант, вы сумеете мне внятно объяснить, почему в течение месяца написали четыре рапорта о переводе в южное крыло армады?

Я молчал. Знал по опыту, что кэп ругаться особенно не умеет. Темперамент не тот. Поворчит-поворчит и успокоится. А я еще двадцать рапортов напишу. Пока не придумаю что-нибудь более действенное.

– Ладно, – сказал капитан, не повышая голоса. – Объяснять свое поведение вы не научились. Но кресло-то зачем в общем зале испортили?

О, и об этом донесли. Ах, Ахеш, Ахеш… Я же спустил тебе один раз, я же тебя, гада, почти простил.

Об Ахеше думалось с умилением: душа просто просила драки, да что там – она ее требовала. Интересно, если прибить Ахеша, меня могут в наказание перевести в южное крыло, раз там – самая задница?

– Красавец, – сказал капитан с иронией. – Двухметровая дубина, пороговые реакции почти как у мутанта, но, как ни странно, не псих. И ни одного серьезного порицания. Не пьет, не жует, не нюхает. Правда, у нас вообще с этим строго.

Штатский достал сигареты и закурил.

Курить на корабле запрещено. Не только из-за здоровья личного состава, аппаратура может на дым среагировать.

Что бы предположил Дьюп? Что этот, в штатском, крупная шишка? Тогда Дьюп, скорее всего, и морду лица его узнал бы. Он многих из начальства знал в лицо. Теперь понятно – почему.

Штатский смотрел на меня с прищуром, словно прицениваясь. Ну точно, как на собеседовании перед поступлением в академию.

Стоп. Капитан что, хочет «продать» меня этому кислолицему? Кто же он? Вербовщик? Неужели из южного крыла? А почему тогда в штатском? СПЕЦОН, что ли?!

Ох, Ахеш, неужели я не убью тебя сегодня? А так хотелось…

Штатский разглядывал меня, курил и улыбался. Потом встал. Зубы, что ли, смотреть будет или мышцы щупать? Подошел ко мне. Обошел вокруг. Я намеренно не смотрел ни в глаза ему, ни на ноги. Пусть не думает, что боюсь. А среагировать, если что, я успею.

– Не понимаю, сержант, – сказал штатский (голос у него был хриплый, но не самого мерзкого тембра). – Почему же тебя лендслер с собой не взял, если ты якобы так хорош?

Лендслер – это сокращение от лендсгенерал. Один из высших, так называемых «наземных» армейских чинов. Ни фига себе звание у Дьюпа было. Впрочем, почему было? Джи сказал, что в звании его восстановили. Значит лендсгенерал. Типа адмирала, только на суше. Где же он летать-то так выучился?

– Капитан, у вас там чашки особо ценные были? Уберите! – приказал штатский.

Так, значит, чином он выше капитана. Командует.

– Да он же вас голыми руками… – скривился в нехорошей усмешке кэп, эвакуируя свой любимый сервиз. – Я же вам показатели давал. Это же андроид безбашенный. Вы видели, что он с креслом сделал?

Штатский зашел мне за спину.

Он был на полголовы ниже, худощавый. Но Дьюп как-то заметил, что настоящие убийцы в массе не самые крупные. – Ну, я-то – не кресло, – чужак рассмеялся, вырулил мне в фас и быстро, в открытую ударил под дых.

Я даже не посмотрел на него. Столько, сколько я за этот месяц качал пресс, вообще никто не качает. Месяц не жрать и не спать толком, а все свободное время качать пресс, чтобы с ума не сойти. Пробовал так? Я потерял последние килограммы веса, который был не кости и мышцы, и теперь об меня разве что руку можно было отбить.

Штатский попытался провести один из запрещенных приемов, но я спустил движение вниз и продолжал изучать герб армады над креслом капитана. Милый такой герб – два крыла… Пусть беспамятные пошлют мне южное.

– Да, нервы у него хорошие, – фыркнул штатский. – Что, сержант, не хочешь бить своего генерала? А если так?

Он ударил еще пару раз, с виду совсем не сильно, но очень умело – по болевым точкам. Я, в общем-то, был готов и к такому и продолжал изучать герб, словно увидел его сегодня впервые. Крылья были разноцветные. Южное – красное. У верблюда два горба, оттого что жизнь – борьба…

– Слушай, капитан, – штатский повернулся к нашему кэпу. – Он у тебя вообще говорить-то умеет?

– Сержант – вольно! – понял намек капитан и полез в сейф за рюмкой. – Садись за стол.

Выбора не было, я сел. С прямой спиной и непроницаемым лицом – как и положено по уставу.

Капитан налил всем голубого огня и спросил меня, чуть улыбаясь от предвкушения то ли напитка, то ли моего конфуза:

– Пробовал когда-нибудь?

Я кивнул. Пробовал я на Орисе это питье экзотианских аристократов. И не один раз. Мы здорово там всего напробовались. Я знал, что голубой огонь полагается пить медленно и осторожно, чтобы не задохнуться с непривычки, но зато потом по всему телу течет тепло и блаженство.

Штатский пригубил.

– Да пей ты уже наконец, – сказал он. – Что только нашел в тебе Макловски?

Я вспомнил, что он во мне нашел. Вернее, как он меня нашел. Как раз после голубого огня, а следом и веселого дыма. Только Дьюпу, с подачи кого-то из нашей команды, оказалось по силам вытащить меня, совершенно не вязавшего лыка, из борделя и доставить на корабль. Может, он нес меня, может, даже бил, я не помню. Но он и провел мимо вахтенного, и оставил отсыпаться в своей каюте. А в следующий выходной взял с собой, показав, как и где не надо пить. И вообще много чего показал. В частности, как употребляют этот самый «экзотианский огонь», чтобы не было потом мучительно больно и стыдно. Жил он тогда один, без напарника. Они вместе заразились черной лихорадкой, но его второй стрелок не выжил. Не имел дурной привычки выживать, как выразился Дьюп. И как-то само собой вышло, что я у него осел.

В память об этом событии я взял рюмку, хотя «огонь» пьют обычно из бокалов, выдохнул и сделал медленный долгий глоток. А потом посмотрел, наконец, на штатского, возвращая ему оценивающий прищур и показное недоумение. Привыкнув уже к моему тупому и ничего не выражающему лицу, тот слегка оторопел.

Капитан захохотал. Он вообще был довольно простой мужик, наш кэп.

– А я думаю, Макловски правильно сделал, что не взял его, – негромко сказал молчавший все это время навигатор.

Из сидящих тут он знал меня лучше всех, и его мнение я вообще не хотел бы слышать. Мне было легче играть вслепую с обеих сторон.

Но навигатор продолжил:

– Парень слишком молодой для таких нагрузок, мало того – он честный и добрый. А это и временем не лечится.

Это я-то добрый? Если бы мог, я бы покраснел.

Штатский картинно поднял рюмку вверх, как делают на Экзотике, и присосался к ней.

Я больше не пил и не собирался, даже из вежливости.

Штатский поставил рюмку.

– А мне и нужны честные и добрые. Мерзавцев у нас своих хватает. Ты думаешь, для чего меня послали набирать людей в ваше крыло? Чтобы сформировать особое подразделение из ребят, которые хоть что-то ценят и понимают, хоть чему-то верят.

– А если Макловски тебя не поймет? Он-то не взял, а ведь парень хотел. Ты же хотел, Агжей?

Я сдержанно кивнул, опять ровно так, как положено по уставу.

– Хочешь сказать, что я, таким образом, иду против воли своего же генерала? Но, когда он болтался тут у вас, он просто не знал, что нам придется делать следующим шагом. Мало того, я мог бы связаться с ним…

– Ну так свяжись.

– Не хочу. Если у него бзик, и он не согласится, я не смогу нарушить приказ. А парень мне нужен, – он повернулся ко мне. – Ты сам-то чего хочешь, пилот? Я, насколько возможно, карты тебе приоткрою. Это будет особое подразделение спецона. Мне не нужны там беспринципные и проворовавшиеся вояки, которые заполонили сейчас южное. С приходом Макловски головы, конечно, полетят, но этого мало. Нужен отряд быстрого реагирования, и желательно не один. С хорошими, проверенными людьми, честными и исполнительными, не особо избалованными. А самое главное – не связанными никакими моральными обязательствами с сегодняшним руководством южного крыла… Ты хотя бы понимаешь меня, молчун?

Я кивнул, четко и по уставу. Спина прямая, подбородок чуть вниз и вперед.

– Вопросы будут? – спросил штатский уже более официально и сердито. Если бы я еще в молчанку поиграл, он бы все-таки заорал, наверное.

– Будут, – кивнул я. – Разрешите взглянуть на ваши документы и приказ о полномочиях? И объясните, кому непосредственно будет подчиняться это так называемое «особое подразделение».

Претензии я выразил в самой вежливой форме. Сказать же хотелось примерно вот что: ну и откуда я узнаю, что ты не врешь мне, абзал навозный?

Штатский посмотрел на мою хмурую рожу и рассмеялся.

– Нет, где вы только таких берете, а? – спросил он у капитана.

– Так я же говорил тебе, эпитэ ма хэтэ, что он два года вместе с твоим Макловски и срал, и спал. Он этого гаденыша из рук выкормил, – не выдержал капитан.

Я не обиделся. Ругался кэп без зла, да и «голубой огонь» действовал на меня расслабляюще.

– Не бери его, – сказал навигатор. – Макловски тебе шею свернет.

– Не свернет. У него, как и у меня, каждый здоровый на счету.

Штатский встал, вынул личную карточку и ксантовый наладонник – вещицу надежную, но способную саморазложиться в считанные минуты. Карточку он сунул мне под нос:

– На, сержант, читай, только не вслух!

Набрал код, развернул наладонник до размеров дицепторного экрана, достал из нагрудного кармана синийский кристалл, вставил.

– А вот тебе приказ. Ознакомься. Только в темпе.

Я прочитал и отодвинул наладонник.

– Ну? – сказал он. – Чего тебе еще надо?

– Не знаю, – ответил я честно. – Просто не хотелось бы подвести Дьюпа.

Эта простая фраза произвела на генерала Виллима Мериса, заместителя лендсгенерала по личному составу (теперь я знал его имя и должность), неожиданно сильное впечатление.

– Он что, называл себя так?! – уточнил генерал с недоверием и отвращением. – Вот так?

Навигатор кивнул. Ни он, ни кэп реакции гостя не понимали.

Мерис выругался настолько замысловато, что я даже повторил про себя для памяти.

– Забудь это «имя», сержант. Это не только грязное животное, но и грязное ругательство в тех местах, куда ты, надеюсь, все-таки попадешь. Даю тебе два месяца на раздумья. За это время я закончу работу в вашем крыле и сформирую из новобранцев подразделение. Если не найду большего зануду – ты его возглавишь!

Я вскочил и вытянулся по стойке смирно.

– Иди, сержант. Сегодня я насмотрелся на тебя с избытком.

Я шел к себе в каюту и… Расцеловал бы и Ахеша, если б встретил. Но, слава беспамятным, не встретил.

История шестая

Абэсверт

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Дельта Змееносца – Абэсверт

Тем же вечером я объяснил Джи, что у меня есть примерно два месяца, чтобы сделать из него стрелка. Потом переведусь в южное крыло, и ему придется выживать самому. Пусть все непотребства творит сейчас, заступлюсь.

Спросил:

– Будешь помнить?

Он испуганно кивнул. Неужели успел-таки привязаться? Вот ведь сакрайи Дадди пассейша…

Орать я на него стал теперь меньше. Визит генерала немного успокоил меня. Ждать чего-то определенного – вернее ежедневного провисания в пустоте.

Я надеялся, что Мерис за мной вернется. И он вернулся. Даже раньше, чем обещал – на тридцать седьмой день от приснопамятного разговора.

Генерал еще больше осунулся и потемнел лицом, наверное, сказались постоянные «проколы». Мы посмотрели друг на друга и поняли, что ни он, ни я от своих идей не отказались.

– Ох, как ты мне запомнился, сержант, – сказал Мерис вместо приветствия.

Я все еще был сержантом, правда, уже старшим. Мы сильно отличились с Джи в последние две недели, и я знал, что капитану будет жалко меня отдавать. Но что он мог сделать, если все уже решено?

Зная мой скверный характер, Мерис кое-что объяснил прямо в капитанской, что называется «на пороге». Меня возьмут на базу на астероиде Бета 1718-мт, это всего в паре тысяч единиц отсюда. Там соберут всех, с кем придется потом служить. Там же нам назовут стартовые условия. Кто откажется, подпишут «о неразглашении» и могут убираться восвояси. Нужны только стопроцентные добровольцы.

Я кивнул. Он фыркнул. А ведь недавно я был довольно болтливым щенком.

С Джи мы прощались тяжело. Но со мной он, слава беспамятным, так и не попросился.

На Бете мне сразу не понравилось.

База оказалась пыльной и полузаброшенной. Мерис привез туда двести молодых ребят с разных КК, в основном пилотов-стрелков, но были и палубные, и настройщики, и даже два техника. Весь первый день мы просто драили жилые помещения, чтобы вышло поспать, не задыхаясь от пыли. А вечером генерал устроил нам встречу совсем не на отмытой нами территории.

Мы сошлись в грязном, захламленном подвале, где по углам валялись разбитые пульты, а с потолка свисали цепи с магнитными зажимами. И пахло в этом подвале странно. Скотину тут раньше потрошили, что ли?

Мерис выглядел раздраженным и злым. Может, говорил по дальней связи с начальством? Вот бы хорошо, если бы Дьюп, то есть Колин, ему вставил!

Генерал сказал, что набрал две группы из спецоновцев северного крыла (они полетят другим транспортом) и нашу группу – из перспективных, но малообстрелянных ребят. Сказал, что каждого из нас ждет более трудный путь, чем просто служба в особых войсках южного. Нас бесполезно, да и нет времени переучивать так, как учат обычно особистов. На это понадобился бы не год и не два, а времени в обрез. Выход один – провести через штрафбат и раскидать по уже сформированным подразделениям южного спецона, чтобы мы выучили себя сами.

Мерис предупредил, что служба в спецоне вообще гораздо страшнее и грязнее, чем в армаде, а в южном крыле – особенно. И отношения между сослуживцами там сейчас тоже хуже некуда. Если кто-то из нас не готов испытать все многообразие жизни на собственной шкуре, то сегодня еще можно отказаться. Завтра будет поздно.

С генералом явились двое хмурых парней в полевой форме спецона со споротыми нашивками. Пока он говорил, они откровенно маялись, глазели по сторонам, переминались с ноги на ногу, то есть вели себя совсем иначе, чем были обучены мы.

И только когда Мерис велел мне выйти из строя, я понял, зачем тут эти двое и что за цепи болтаются на потолке. – Вас будут унижать и бить, – сказал генерал. – Над вами будут издеваться сослуживцы и высшие чины. И вы должны быть к этому готовы. И должны выдержать. Трусы и слабаки мне не нужны. Кому сейчас происходящее не понравится, можете сразу собирать вещи, – он повернулся ко мне. – Видишь эти цепи, сержант? К ним когда-то приковывали ослушников и избивали. В южном крыле так делают до сих пор. Вэнс, – он кивнул одному из спецоновцев, – активируйте механизм, мы на днях проверяли, он работает.

Спецоновец не спеша поковырялся в пульте, и тот действительно ожил. Цепи поползли вниз…

Я уже все понял, но почему-то надеялся, что обойдется. Думал, что Мерис может шутить. Щенок доверчивый. С какой стати я питал такие надежды?

– Напоминаю, – предупредил генерал. – Заставлять никого не будем. Откажетесь – ваше дело. Да и с такими, как наш сержант, – он хлопнул меня по нижней части бицепса, – мы и втроем не сладим. Но я его знаю, он упрямый. Он пойдет добровольно. Вэнс, покажите сержанту, что он должен сделать.

Спецоновец подошел к цепям (концы их с магнитными захватами болтались рядом с моим лицом) и вложил в захваты запястья обеих рук.

– Давайте, сержант! – весело кивнул мне Мерис.

Похоже, его радовала возможность еще и отомстить мне заодно по-мелкому.

Почему я не испугался, не знаю. Обычно страх что-то обрывает внутри меня. Но с уходом Дьюпа все, что могло, уже оборвалось. Я, видно, не способен был тогда бояться по-настоящему, думал, что самое страшное уже случилось.

Шагнул, вложил руки, куда просили.

Захваты обжали запястья, цепи дернулись вверх. Впрочем, я почти стоял. И все-таки от этой нелепой позы и металлического холода мне стало не по себе.

Мерис достал из кармана цилиндрик электробича, передал второму спецоновцу.

Что ж, боль от боли отличается мало. Да и импульсный бич хуже. У нас на ферме один рабочий попал под направленный импульсный сигнал. Так он орал, что называется, не приходя в сознание, с пеной изо рта и галлюцинациями. Но и электробич – тоже ничего, встречались мы с ним. Как-то отец пытался таким способом объяснить мне свое мнение. Я, честно говоря, до сих пор ему этого не простил. Дьюпу простил бы – у него были пару раз серьезные причины. Но Дьюп как раз сдержался. А у отца особых причин не было, он просто по-иному смотрел на жизнь. Но если бы богам хотелось, чтобы мы полностью повторяли родителей, они бы нас клонировали. Так я ему тогда и сказал. Отец спал и видел, чтобы я остался на ферме…

Зато я знал теперь, что нужно глубоко вдохнуть и выдохнуть. Дышать, скорее всего, в ближайшие минуты не придется.

Я не кричал, хотя и не соображал почти. Сначала от болевого шока пропало дыхание, а потом, чтобы выдохнуть, надо было еще как-то вдохнуть. И только когда я услышал, как на ребрах лопается кожа, я смог подумать, что припомню все это Мерису. Обязательно припомню.

Цепи провисли, генерал поймал мой не самый ласковый взгляд, но только хмыкнул. У него свои цели и свои враги, что ему месть какого-то сержанта? Мерис смотрел на меня с чувством глубокого морального удовлетворения, по-моему, не более. – Вызывайте подкрепление, – бросил он спецоновцам и задрал голову, пересчитывая цепи. – Нужно человек десять, иначе мы тут и за два часа не управимся.

Из набранных генералом бойцов развлечь его персону не отказался никто. Хотя молчать многие не умели. И от этих криков мне было куда больнее, чем от саднящих ожогов на спине и ребрах.

Но заткнуть уши я не мог. Беспамятные боги! Я уже ничего не мог! Только стоял и смотрел, как избивают ребят. Моих ребят. Мерис уже сказал, что я их будущий командир. И я смотрел. И молчал. И, может быть, только теперь начинал понимать, почему Дьюп так не хотел брать меня с собой. Он знал. И навигатор знал. Каким бы я ни возомнил себя в последние месяцы суперменом, изначально я не был приспособлен к службе в спецоне. Даже когда в башке щелкнуло, и я бросил в Баруса кресло, я бросил его не в голову. В стену над головой. Как был я добрым доверчивым деревенским щенком, так им и остался. Почему же Дьюп меня не бил, чтобы я хотя бы помнил об этом?!

Дьюп всегда бил расчетливо и наверняка, я – молотил воздух. И никогда не мог смотреть, как кому-то больно. Сам могу терпеть, пожалуйста, но смотреть…

Да и кем он мог меня взять? Ординарцем, что ли? Разве я способен вот так, как этот, со споротыми нашивками, избивать человека только потому, что блажь накатила на его командира? Какой я дурак, беспамятные боги…

А если бы Дьюп приказал мне?..

Вряд ли. Он бы сделал все сам. Он всегда самую грязную работу делал сам. И мне велел сидеть там, где сижу. Он отвечал за то, что делал. Это я… Что же я натворил. Да кончится это когда-нибудь или нет?!

После экзекуции Мерис велел нам идти за спецоновцами. Они, пока мы драили астероид, развернули в одном из ангаров передвижной госпиталь.

– Но, – сказал генерал, – шрамы по возможности оставляйте. Они вам пригодятся потом, эти шрамы.

Я был зол на него, но понимал – да, шрамы пригодятся. Татуировок на правом виске, положенных в штрафбате, нам делать не будут – не та степень тяжести. Предполагалось, что мы не законченные отморозки, а так, мелочь, сосланная в южное крыло за дисциплинарные проступки. В психологическом аду, который нас ждет, годятся иногда и шрамы – как моральный буфер.

Генерал делал все правильно, просто моя природа не понимала и не принимала такой поганой правильности. И еще я очень хотел знать: когда Мерис делает из нас тех, кто нужен ему, в нем самом остается что-то человеческое?

Генерал набрал двести парней. Пока нас везли, я постарался запомнить всех – кого как зовут, кто что любит, чего боится. Ближе к прибытию Мерис вызвал меня и разложил на столе двести голокарт.

– Расскажи о каждом, – приказал он и закурил.

Рассказать я смог немного, но имена и привычки назвал. Он хмыкнул. Вот так мы с ним и общались.

Добирались восемь суток. И все восемь генерал старался достать нас не мытьем, так катаньем. Устраивал провокации, давал непосильные нагрузки. Если бы не искусственный сон во время проколов пространства в зонах Метью, мы, наверное, не долетели бы живыми.

По легенде, все мы являлись штрафниками-условниками из северного крыла и, наверное, действительно должны были выглядеть подавленными и измученными. Тогда на первых порах сольемся с такими же бедолагами. И Мерис нас к этому готовил. А его спецоновцы показывали запрещенные приемы и стимуляторы. Знакомили даже с наркотиками.

Интересно, Дьюп, то есть Колин, знал, что делает Мерис? У генерала был приказ набирать спецоновцев, а не таких, как я. Возможно, не знал.

Нет, я не хотел, чтобы он узнал. Я свой счет хотел вести сам. Да и делал Мерис, скорее всего, то, что нужно. Но не выносил я его, и все тут. Разные мы с ним были.

И Дьюп не такой, как этот Мерис. Или такой? Нет, Дьюп не побоялся бы сообщить, что он не послушается приказа, если таковой последует. А Мерис струсил. И признался, что не сможет не исполнить приказ. Дьюп, видимо, мог. Может, за это его когда-то и отправили простым стрелком в наше крыло?

Нужно привыкать называть Дьюпа – Колин, а то неудобно когда-нибудь выйдет. Хотя на Юге у него, возможно, другое прозвище.

Перед прибытием в зону дислокации южных генерал собрал нас.

– Полгода вы будете плавать на Юге, кто как сумеет, – сказал он. – Каждого, слышите, каждого через полгода я хочу увидеть живым! Я знаю, так, скорее всего, не выйдет. Но берегите себя. У нас с вами есть более важные цели, чем сдохнуть.

Мерис не знал, что в живых останется 183 человека. И я не знал.

Мы прибыли. В магнитных наручниках. Едва стоящие на ногах. В форме со споротыми нашивками. В слишком легкой для здешних мест форме.

Абэсверт. Ледяные миры. Или миры Белого Блеска, как называют их экзотианцы. Цепочка причудливых негостеприимных планет, одна холоднее другой. Название завораживало, и от него веяло смертью. Однако с одной из планет Абэсверта была родом древнейшая аристократия Экзотики.

Дьюп, как всегда, успел меня предупредить о том, куда попаду. Это была, наверное, последняя его подсказка. Я воспользовался ею, как мог. Прочел то, что удалось прочесть. И спецоновцы Мериса тоже рассказывали. Но я знал, что рассказы и жизнь – это две самые большие разницы.

Особисты выгрузили нас практически пинками. Мы уже не огрызались.

Солнце слепило, но было красное и холодное. Мы сели на Страт, самую удаленную малую планету системы Дайеки, пограничных Абэсверту миров. Атмосфера здесь была, но не более. Зато сила тяжести – всего 0,67 от стандартной.

Страт служил перевалочной базой. Ледяной мир. Пронизывающий ветер и проталины. И привычный запах озона. Здесь, слава беспамятным богам, была весна.

Мы знали, что не задержимся на Страте. Нас разберут по действующим частям и…

Я обнялся с каждым из ребят. Может быть, они простят меня за то, что будет с нами дальше.

История седьмая

Зачистка

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Катрин

У каждого в голове есть свой домик с дрессированными мышами. У кого-то мыши шустрят тихо, у кого-то устраивают концерты со стриптизом. А под белесой щетиной сержанта по личному составу Хокинса мыши построили город.

Сержант спал и видел, как его подопечные воруют капсюли с кварцевым порошком для светочастотных установок, пилят его сержантский авторитет и продают по сети алайцам.

Более идиотских обвинений в свой адрес я не помню ни до, ни после УСП, условного партената, так это теперь называется.

Штрафбат – похуже будет. Условников капитаны раскупают, значит, предполагается, что мы еще чего-то стоим. А штрафников на корабли спускают по разнарядке. И название у штрафника на здешнем жаргоне говорящее – «мясо».

Нас купили восьмерых.

Молодые пилоты примерно одного призыва – Ано Неджел, Исти Сайл, Янислав Разик и Ален Ремьен – держались плотно. Старший сержант Келли, взрослый неразговорчивый мужик, ходил за мной с тряпкой.

Правда, я это не сразу заметил.

Еще один пилот – Хьюмо Рос, немногословный, как и Келли, но способный (я уловил это по случайным репликам) дать фору всем нам в плане квалификации, оставался особняком.

Восьмым был Джоб Холос по прозвищу Обезьяна – связист. Кряжистый, рукастый. Джоб не выпадал из любого разговора, но и не произносил по сути ничего.

Ну а кроме болтовни, мы пока мало что друг о друге знали. Некоторую истеричность я замечал у Ремьена, вот, пожалуй, и все.

Сержант Хокинс пытался донести до нас неведомые ему самому аккуратность и дисциплину. Мы играли ущербных. Потому что путь до Абэсверта, напомню, занял у нас восемь суток.

Пассажирские корты идут из северного конца освоенного рукава галактики в южный примерно два с половиной месяца, военные КК – две-три недели, нас гнали со скоростью четыре прокола в сутки. Восемь суток – тридцать два прокола.

Только Рос без особых потерь перенес этот темп. Остальные парни бродили – краше кладут в ящик для кремации. Вот и я с неделю также воспринимал новые порядки, как после терпел кусучих катрианских мух. На Катрин обитали какие-то особенно поганые мухи.

За эту неделю сержант решил, что я большой и безобидный. Но это были его проблемы.

Катрин – первая искусственно окультуренная планета Империи, можно сказать – проба пера. Не самая гостеприимная и не с самым подходящим климатом. Резкие перепады между жарой и холодом задал неудачный наклон орбиты. Но в первые годы колонизации, в отсутствие самой науки геоинжиниринга, рады были и тому, что получилось.

Заселение космоса начали экзотианцы. Когда пришли мы, здесь, на Юге, вообще-то, уже нечего было заселять.

Подходящие по массе и близости от своих солнц планеты имелись, но все они требовали доводки – коррекции орбиты, работы с атмосферой.

Все это умели экзотианские инженеры и не умели имперские. И Катрин – печальная иллюстрация несоответствия теории и практики.

Следующий проект мы делали уже силами экзотианских наемных техников. На его примере учили тех имперских специалистов, которые после успешно колонизировали Север. А Катрин до ума довести не срослось.

Население здесь – потомки семей первых инженеров и тех колонистов, у кого не хватило денег перебраться потом на Аннхелл, Мах-ми или Прат. Есть на Катрин и экзотианские поселения. Вот, пожалуй, и все, что я помнил из курса геоистории.

Да, я учил: Юг, в отличие от Севера – место, где существуют смешанные города, и даже города практически полностью экзотианские. Но я не понимал, почему здесь так?

Мы слишком разные с экзотианцами. Как мы должны уживаться, если мыслят и чувствуют они иначе, психические мутации дело среди них обычное, да и физические не особо пугают даже медиков? Как можно жить в одном городе с… Ну, ты понимаешь.

В нашей маленькой группе за старшего держали меня. И совсем не потому, что я хоть что-то делал лучше.

Люди только кажутся разумными поодиночке. Но поступают как муравьи или пчелы, бездумно повинуясь приказам. Мерис сказал – я буду старшим, и это прилипло ко мне. Вряд ли я был опытней Роса, практичнее Келли или хитрее Джоба.

Меня просто назначили крайним в том стаде, в которое сбились мои товарищи. В первое время мы были рядом, но не вместе.

Взяли нас на ЭМ-112z, эмку, она же – «завет».

Такие эмки скопированы с экзотианских «заветов», их основное достоинство – не загрязнять при старте и посадке грунт. Боевые качества – ниже средних. Экипаж – от двухсот до четырехсот бойцов (с учетом десантной группы). При полной огневой нагрузке эмка требует три пары пилотов. Четыре смены – всего двенадцать пар. Но на этой пилотов даже навскидку было гораздо больше. И все равно не хватало, раз капитан купил условников. Он купил бы и больше, да не досталось.

К пультам нас, однако, не подпускали. Под присмотром сержанта Хокинса мы выполняли обычную для палубных работу, а когда сели на Катрин, та же фигня пошла и на грунте.

Согнали вниз, не дав и пяти минут на адаптацию. Велели очищать посадочную площадку от кустарника, разворачивать сигнализацию и ставить сторожевые вышки из подсобного материала. Делали все вручную. Скорее всего, потому что Хокинсу так казалось слаще.

Потом уже, почти к закату, сержант приказал копать выгребную яму. Лопатами, словно у него не было ни одной фортификационной машины.

Бойцы и обслуга эмки уже разбрелись по койкам. Остались мы и два молоденьких татуированных штрафника, замученных и безгласных.

Пилоты – элита любого корабля. Да, УСП не увольнение, но всему есть предел. Это я читал на лицах своих.

И не успел заткнуть Сайла, который сию крамольную мысль озвучил и получил не двое суток карцера, а удар в лицо.

Сержант был в доспехе: металлической сетке, по которой бежит импульс, порождающий индукцию домагнитного напряжения. Исти отбросило метров на пять, он ударился головой об ящик, который на его счастье оказался пустым, а я успел схватить за плечо Неджела.

И сам почувствовал на предплечье ладонь Келли. То, что устроил нам всем генерал Мерис, было еще свежо в памяти не только у меня.

Яму докапывали в полной темноте – прожекторы оживляли ночь, и сержанту казалось, что светло. Нам же так совсем не казалось. Небытие излечивало раны, как только луч покидал раскопки. Приходилось рыть то в слепящей темноте, то в ослепляющем свете.

На импровизированных вышках перекликались дежурные, и шагов я не услышал. Сообразил, что кто-то движется к нам от мигающей маячками тушки корабля, только когда ветер донес обрывок разговора.

– …пилоты-то они пилоты, да шейден знает, сколько их придется переучивать. Вон тот, здоровенный, если бы не северянин, я бы сказал, что эрцогский выкидыш, – произнес один.

Другой ответил ему неразборчиво.

Голоса приближались.

– …да брось, северяне и покрепче бывают, – кажется, это говорил капитан.

Двое остановились, потянуло дымком, и я понял, что не ошибся. В открытую позволял себе курить спайк только кэп. Второго голоса я не узнал.

– Но и морду тоже не скроешь. Шутит мать-природа, так считаешь? Или… не шутит? – «не» чужак выделил как-то особенно и невесело гоготнул.

– Чушь ты несешь, – буркнул капитан.

– Чушь или нет, пусть без меня решают. А я – доложу…

Капитан раздраженно сплюнул.

– Сволочь ты… – пробормотал он как-то уж больно безнадежно.

– Это ты в случае чего будешь сволочь, – снова гоготнул чужой. – А у меня приказ висит о репарации и репатриации экзотианского населения и деактивации возможных очагов бунта. А исполнять будешь ты.

– Как… – запнулся вдруг капитан. – Ты чего? Куда мы их будем репатриировать? Каким транспортом?!

– А ты меньше ори, больше думай, – сказал чужак весомо и резко. – Убирай так, чтобы тебя не зацепило потом. Я слышал, вернувшаяся метла что-то совсем не туда метет… – Он помедлил, огляделся по сторонам, словно вспомнив, что и у нас есть уши. – Вот какого Хэда твои по ночам копают? Завтра за десантом пойдете, там и обосретесь! – чужак пнул опору сигнальной вышки. – Окопались тут, хеммет та мае! С удобствами срать привыкли!

Его шаги забухали, удаляясь.

– Хокинс, зараза! – рявкнул капитан. – Утром я, что ли, поднимать их буду?

Сержант заматерился и погнал нас в шлюз.

Я дождался, пока парни исчезнут в черноте проема, изобразив оступившегося. Хокинс выругался и подался ко мне.

– Еще раз ударишь кого-то из моих – задушу ночью, – тихо сказал я ему. – Если нравится – можешь бить меня, но бойцов мне не порти, понял ты?

Прожектор накрыл нас.

– Убью гада, – просипел сержант.

– Только спиной потом не поворачивайся. Мертвый найду.

Я скользнул в проход, где нас тут же окликнули двое дежурных. Пожаловаться на меня сержанту будет влом, но дерзости он не простит…

Но ведь что-то я должен был сделать?

Хотелось упасть в койку и закрыть глаза, но я начал внушать Исти, кто он здесь и что собой представляет. Сайл молчал. Кажется, он задремал под мое рычание. Молчал и Келли. Нас запихали по четверо в обычные двухместные каюты. Кровати – одна над другой. Подо мной возмущенно сопел Неджел.

Я выругался от усталости и бессилия вложить настоящий смысл в придуманные слова. Сайл вздрогнул и проснулся. А Келли сказал вдруг:

– Вы бы это завтра… Потише бы, что ли, а?

– Ты о чем? – нахмурился я.

– Капитану сказал… этот, у ямы. После десанта. Зачистка, значит.

– Ну и что? – не выдержал тягомотины Неджел. Келли говорил скомканно, да еще и с приличным акцентом. Он вырос на отдаленной колонии, где сохранились языковые общины.

– Зачистка – это… когда гражданских, – отозвался Келли чуть слышно. По коридору протопал дежурный.

Неджел выругался шепотом.

– Надо это… остальным сказать, – закончил Келли, отворачиваясь к стене. – Чтобы это… завтра.

Осмыслить сказанное я не сумел. Минуты две честно сидел, уставившись в темноту со слабо различимыми перегородками кроватей и горящей у входа тревожной кнопкой. Дверь была заблокирована с пульта дежурного, но здесь не карцер и разблокировку можно провести удачным пинком.

Я не буду бояться, я прав. Пусть Хокинс меня боится. А завтрашние проблемы как-нибудь доживут до завтра.

Утро началось за два часа до восхода.

Кормить никто не собирался. Но транквилизатор вкололи – один и тот же всем без разбора.

Я вспомнил список разрешенных стимуляторов, где рукой Дьюпа напротив моего имени было дописано – М52. И обведено в кружок. Да я и сам подозревал, что не на всех эта дрянь одинаково действует, тем более если брать привыкшие к экстремальным нагрузкам мозги пилотов.

Оглядываясь на своих, я ловил и затуманенный взор Исти, и совершенно трезвый – Роса, и лихорадочный блеск в глазах Разика. А ведь транквилизатор может и возбуждать!

Наша эмка, вместе с похожей по тоннажу посудиной, шла следом за спецоновским десантом. Рядом шныряли шлюпки. Полутяжелых, десантных, было мало – в основном двойки, легкие полицейские катера и даже гражданские водородные, переваренные под боевые задачи. Теперь я понял наконец, почему на ЭМ-112 столько пилотов.

На Севере я всего один раз принимал участие в боевой операции, где основной ударной силой были модули, отстреливаемые от КК, так называемые двойки – юркие посудины, способные какое-то время поддерживать автономный огневой режим. Такие модули здесь, как я понял, снимали со старых кораблей, чинили списанные. У нас на эмке левых двоек набралось восемь штук, да еще три стояли на своих родных местах, в огневых карманах корабля.

Если выдрать из двойки реанимационный блок, там вполне можно оборудовать два сидячих места. Так здесь и делали. И десантников подсаживали к пилотам.

Получалась забавная ударная единица. Невозможная на Севере, потому что там не воюют на грунте. Планеты – слишком большая ценность, чтобы подвергать их риску возможного радиационного загрязнения. Ведь сердце безобидной маленькой двойки – реактор антивещества. Иначе, отделившись от корабля, она не простреляет и десяти секунд.

Имелись у нас на эмке и две большие десантные шлюпки – старые, похожие на жестяные банки: вся изоляция внутри была тщательно вырвана. Туда и загнали десантников. Ну и нас вместе с ними. Шлюпка гудела и вибрировала так, что поговорить с Аленом и Яниславом я не сумел. На Роса и Обезьяну надежды было больше в плане спонтанных реакций. А двух молодых бандаков следовало предупредить, чтобы держали себя в руках. Тем более, глаза у Разика продолжали блестеть, и гримаса застыла на лице не самая подходящая.

Раньше я только читал про зачистки. Мне казалось, что так называют работу спецона по подавлению остаточного сопротивления противника после светочастотного удара с воздуха. Но на практике этот материал не разбирался. Только из курса военной истории я знал, что подобная техника ведения боя применялась в войне с хаттами. После обстрела с воздуха их вытаскивали из нор и добивали. Но мы-то что будем делать? Трупы закапывать? Так следом пойдет похоронная команда. Разбивать район на секторы и контролировать до прибытия полиции?

Я вообще плохо понимал происходящее. Наша эмка, кажется, не относилась к силам спецона, но подчинялась ему. Возможно, она являлась частью планетарной армии? На Севере такого не было, но… Да кому нужна армия на планете? За порядком следят полисы, нештатные проблемы решаются силами спецона… И всё-таки мы, похоже, не являлись ни спецоном, ни полицией. Вот такое головидео…

От транквилизатора плыло перед глазами, звенело в ушах, а между горлом и сердцем кровь потихонечку превращалась в стекло. Если бы не это, я сорвался бы уже от увиденного. Хотя видели мы мало, очень мало. Но мозг достраивал. Я сидел так, что частично различал показания на панели первого пилота. Ну и через армпластик в лобовой части шлюпки был кое-какой обзор.

Я видел, как остывал под нами раскаленный город. Скорее всего, впереди шла группа тяжелых шлюпок и лупила по зданиям. Более легкие шлюпки зависали, ожидая, пока уцелевшие горожане начнут стрелять из подвалов. Они подавляли остаточные очаги сопротивления. Потом спецон сбрасывал десант, проводивший черновую разведку захваченного района. Остатки мирного населения десантники сгоняли в наскоро сооруженные электромагнитные клетки. И уходили дальше.

Спецоновцы распоряжались в городе, словно у себя дома. Некоторые были в штатском или в такой форме, по которой вообще невозможно было судить о чинах и званиях. Один, в форменных штанах и черной гражданской рубашке, замахал нам руками, приказывая садиться. И тут же пилот получил аналогичный приказ – на пульте вспыхнул сигнал переговорника.

Мы просели вниз (ползли на брюхе на символической высоте) и опустились перед машущим. На бывшую городскую площадь. Справа дышали жаром развалины, слева спецоновцы гнали куда-то толпу гражданских. Видимо, экзотианцев, но я не уловил различий. Как не находил каких-то особенных черт и у раненых, сваленных прямо на землю возле огороженной проводами площадки, где толпились в основном мужчины, но я разглядел и женщин, и даже девчонку с младенцем на руках. Обычную девчонку лет семнадцати с грязными от слез щеками.

Наверное, замер не один я.

– Выгружаемся, скотское мясо! – заорал какой-то сержант.

Его голос вернул меня в духоту десантной шлюпки. Я постарался протиснуться к Алену, чей затылок маячил чуть впереди. Мы смешались с десантниками ЭМ-112. Средняя десантная рассчитана на пятьдесят бойцов, а набить можно и больше. И пока Хокинс скакал, выискивая подопечных, я успел донести до Ремьена, чтобы не высовывался ни при каком раскладе. Что бы ни случилось – стоять-молчать и не рыпаться.

Вторая десантная с нашей эмки легла метров на триста западнее, сама сто двенадцатая тоже возвышалась рядом. Спецоновец в черной рубашке направился к капитану, снова курившему спайк в молчаливом окружении замполича и полудюжины старших сержантов. Говорят, спайк – наркотик довольно слабый, однако в комбинации с алкоголем мало не покажется.

Двигался спецоновец с нарочитой расхлябанностью, но неуловимо отточенно и четко, словно кукловод, изображающий марионетку.

– Ваша задача, – сказал он кэпу, – очистить возможные подвалы от гражданских. По огневым точкам прошелся спецон, эксцессов быть не должно. Раненых – добивать, медтранспорта не будет. Если встретите серьезные очаги сопротивления, стучитесь к тридцать второму борту или лично ко мне. Живых… – он огляделся и кивком приказал капитану отойти с ним. Я больше не слышал, о чем они говорили, но лицо у кэпа вдруг стало серым.

Спецоновец кивнул ему на прощание, махнул рукой, и над ним тут же зависла двойка, усиленная хемопластиковой броней. Видно, ему нравилось вот так махать.

Капитан велел сержантам отобрать два десятка бойцов, кого не жалко. (Он так и сказал – кого не жалко.) Остальных отправил осматривать захваченную территорию.

Неудачливых десантников с эмки, нас и штрафников выстроили в шеренгу. Сержант из хозяйственной бригады принес охапку коротких лопат с клиновидным лезвием. Положил перед строем. Капитан скользнул глазами по лицам тех, кому предстояло исполнять приказ кукловода, сплюнул, раздавил сигарету и зашагал к лежащему на пузе кораблю. – Вы что, недоделанные, приказа не слышали! – взревел Хокинс. – Лопаты взяли! Чтобы через час свалили всё в одну кучу!

Всё – это он имел в виду раненых, лежащих у электромагнитной клетки. Их было много, сотни две, может, больше. Рискнувшие отстреливаться. Обожженные, страшные, пахнущие словно… Я сглотнул. Человеческое мясо пахнет, как и любое другое. И тошнота подкатывает только сначала, потом – лишь когда смотришь не глазами, а сердцем.

– Шевелись, я сказал!

Неровная шеренга замерла как замороженная.

– Разбираем лопаты, сонная зараза! Не справитесь через час – останетесь без жратвы!

Ну да, если кто-то сможет после этого есть.

Первым вытащил лопату какой-то десантник. Ему еще здесь служить, он не хотел в нашу теплую штрафную компанию. За ним по инерции потянулись было другие бойцы.

Желая воодушевить нас личным примером, Хокинс подскочил к какому-то обугленному парню без рук, оттянул за волосы голову с живыми, полными боли глазами, и ловко тяпнул.

– Вот так, и в кучу этих свиней!

Обезглавленное тело плюнуло кровью. Молодой штрафник, присланный немногим раньше нас, согнулся пополам в рвотном позыве. Ему, как и мне, не доводилось не то что вот так убивать – даже видеть.

Меня не вырвало. Только мир превратился вдруг в колодец, где мутным пятном едва маячил впереди свет.

– Сам ты свинья! – вдруг громко сказал Разик. Голос у него был пронзительный и звонкий. Он вышиб меня из помрачения. – Тебе надо – ты и добивай! – пилот отшвырнул лопату и выругался.

И я ощутил, как по спине побежал пот.

Передо мной корчились едва живые люди, но прозвучавшее было страшнее.

Это было то, что в армии называют неповиновение приказу. Для штрафника тут десять из десяти – виселица.

Сержант Хокинс посветлел лицом. Он обрел смысл жизни.

Мышцы мои жгло нереализованное движение. Тело не знало, куда деть выплеснувшийся адреналин. Нет, я не смелый, просто не способен был в тот момент думать.

– Сержант, – я поймал взгляд поросячьих глазок. – У парня шок. Он не понимает, что говорит.

– Это я не понимаю? – выкрикнул Разик. – Это вы не понимаете, что творите! Вы же убийцы! Это же не строится на крови! Никто не будет за вас воевать, ты!..

– Разик, прекрати, – сказал я.

И Рос, стоящий рядом с Яниславом, меня услышал: коротко ударил мальчишку по шее, подхватывая обмякающее тело.

– Ах вы, психи недобитые, – радостно сказал сержант.

Я читал на его лице, что он не со зла. И даже, в общем-то, не садистское удовольствие получает. Иное. Он все время ждал от нас неповиновения. И теперь счастлив, что прогнозы сбылись. И можно восстановить справедливое в его понимании отношение к таким, как я.

– Ты сказал, будешь отвечать за своих? Ты мне ответишь, зараза…

По команде сержанта мне захлестнули веревкой руки и дернули вверх, перекинув конец через перекладину какой-то культурной конструкции – заготовки под сцену, наверное.

Как тут у них просто… А ведь на руке у меня уже не мягкий обхват спецбраслета, а полоса магнитного наручника. И свой удар током я получу любым манером, вплоть до голосовой команды. Но Хокинс приказывает меня пороть, потому что так в его голове отрегулировано понятие об исполнении долга. И это не конец, к сожалению, за неповиновение могут и повесить. Хоть не очень понятно, как сержант сможет потом заставить остальных делать то, что делать они не в состоянии.

Точно повесит. Отпишется потом. Только бы не всех.

– …капитан требует!

Это было первое, что я услышал.

– Да он не встанет, – отозвался Хокинс.

Его голос я узнал бы с любой стороны бытия. Плёночка оказалась не самой тонкой, но я ее порвал. Наверно, зашевелился, потому что кто-то приказал:

– Воды!

Потекло за шиворот. Меня попытались поднять, брезгуя грязью и кровью. Потом подхватили знакомые узловатые пальцы. Обезьяна.

Я оперся на него обожженным, но пока еще не разрывающимся от боли плечом и увидел небо. Оно было пронзительно ясным, но с севера от самой кромки горизонта спешили белые кучевые облака.

– Яйца тебе надоели?! – раздался голос капитана.

Значит, он все-таки подошел сам.

– Так… открытое неповиновение приказу, господин капитан! – с легкой заминкой доложил Хокинс.

Справа загудело, и я увидел снижающуюся двойку. Следом шли две гражданские водородные. У одной, похоже, барахлила рулевая тяга – шлюпка рыскала и содрогалась больше обычного. Хотя водородные – и так трясет, потому их и называют иногда дрожалками.

Две шлюпки опустили на грунт рядом с нами и стали биться с третьей.

Я поднял руку к саднящей губе. Кровь, смешанная с водой, закапала с локтя.

– Отозвали приказ полчаса назад, – сказал капитан, разглядывая меня сузившимися от гнева глазами. – Понял ты, бревно? – он обернулся к Хокинсу. – Через неделю нас переводят на Аннхелл!

– Каа… – открыл рот Хокинс.

– Вот так! Приказано заложников из гражданских не брать, зачищать – только силами спецона, – он достал сигарету, раздавил в пальцах… – Убирай своих! А пилотов – оставь. Ну что ты стоишь, как больная триппером корова! Хокинс подхватился и погнал десантников в эмку. «Полчаса, – подумал я. – Успел бы сержант повесить Разика за полчаса?»

– Показывайте, кто тут летать умеет, – поморщился капитан, словно от боли. – Иначе все в карцер пойдете.

Напугал кобеля блинами.

Хотя он явно имел в виду незнакомые нам водородные шлюпки. Особенно ту, что едва посадили его пилоты.

Пока я пытался оглянуться, чтобы увидеть своих, Рос уже пинал больную водородную. У нее заклинило технический люк, куда Хьюмо втиснулся было, вылез, подозвал Келли…

Минуты две они копались вместе, потом Рос сел в кресло первого пилота, кинул дрожалку свечкой, вошел в спираль Шлехера, следом в вертикальный разворот и плюхнул шлюпку перед капитаном. На брюхо. Стоящий рядом сержант вздрогнул. Он мог бы дотянуться до округлого бронированного бока.

– На ручник поставил? Ну-ну, – понимающе усмехнулся капитан. И добавил: – Меня не интересует, когда вы сдавали предполетные и квалификацию. Но, если за неделю доведете до ума два этих корыта, будете летать. Поняли, отморозки?

И оглянулся на пышущего усердием Хокинса, который успел уже отвести бойцов на эмку и стоял сбоку, виляя хвостом.

Капитан наклонился к нему, сказал что-то на ухо. Я уловил только последнее слово:

– …убью!

Хокинс верноподданно закивал. Но глаза у него были стылые и гадкие.

Эта история не избавила нас от любви сержанта Хокинса. Не такой у него был нрав. Не уцелел и Разик. Год спустя его сожрали на наших глазах политически подкованные мародеры-конфедераты с Мах-ми. Сварили и съели, если ты не понял. Видно, сколько человека ни спасай, судьба все равно будет ходить за ним с топором.

История восьмая

Дырка во лбу

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

– Ты не понимаешь! – орал Мерис. – Они соглашались отпустить детей и женщин ТОЛЬКО в обмен на командующего! И он ПРИКАЗАЛ обменять! Что я мог сделать с твоим сумасшедшим «Дьюпом»?! Что, я тебя спрашиваю?! Сам пристрелить?! От меня ты чего хочешь?!

Я начал тереть руками виски. Голова не болела, просто так лучше думалось.

Террористы вместе с заложниками засели в заброшенных коммуникациях под самым центром столицы. Значит, сверху их не взять – там Дом правительства, парламент и центральные кварталы.

Да и неизвестно, где точно прячутся эти гады.

Коммуникации такого рода, как ты понимаешь, не используют уже лет пятьсот. Никто сейчас не разбрасывается водой. Каждое здание очищает всю использованную воду, а обезвоженные отходы деятельности людей вывозятся на поля.

Но когда-то люди рыли под городом разветвленные туннели, по которым текла вода, смешанная с нечистотами. Вот там и укрылись террористы.

С подобным терроризмом я еще не сталкивался. Молодая часть политической элиты захватила в заложники, по сути, своих матерей, отцов, коллег. Для меня это было сущей дичью, но я понимал, откуда ветер дует. Рядом – миры Экзотики: такие свободные и притягательные, такие сексуально и философски раскрепощенные. Стоило побывать там один раз, и аура этих миров начинала буквально разъедать мозги.

Ну вот, посуди сам – мы уже третий год воюем с экзотианцами. При всем при этом и ругаемся, как они, и секты последователей экзотианских религий растут, словно грибы после ядерного дождя. В высшем свете все их же мода, их словечки, их ценности.

Экзотианцами трудно не восхищаться. Культура большинства миров Экзотики старше нашей, и психология влита в нее так плотно, что мы, убогие, не понимаем, где кончается их личное обаяние и начинается внушение и программирование. Они нас буквально заражают. Особенно тех, кто помоложе.

Я и сам был зачарован Орисом, его необычной аурой, перемешиванием культур и смыслов. Но я – солдат, у меня была определенная психологическая подготовка, а дети элиты – меньше чем просто дети. Видели все, ничего толком не знают. И ни к чему не готовы, тем более – к борьбе со своими «хочу». Что их должно привлекать, если не Экзотика?

Аннхелл на расстоянии всего четырехсот тысяч световых единиц от сверкающего пояса солнц Абэсверта. По сути, он даже входит в этот пояс. Но принадлежит нам. Так вышло. И это многим не нравится здесь, наверное.

Кто знает, может, местная элита вообще мечтает перевести планету под протекторат Экзотики, а весь этот «теракт» – спектакль, в котором пострадать могут только несведущие и невинные? Те же женщины и дети.

Дьюп, видимо, поступил единственно возможным способом. Его сейчас нужно просто выручать.

Я поглядел на Мериса.

Тот, видя, что говорить со мной уже можно, растянул пленку интерактивного экрана на полстены и вызвал план коммуникаций.

– План очень старый, – предупредил он. – Но я наложил на него то, что удалось разглядеть с орбиты. Правда, разглядели мы не много – туннели идут на разных уровнях и почти все полузасыпаны.

Да, хреновый план. Слава беспамятным богам, у меня есть Лес, который вырос в местных трущобах. Я – байерк рогатый, если он не лазил под городом.

– Сверху мы взять их не сможем, – озвучил Мерис то, что и без него было ясно. – Большинство стоков завалены или завалятся вместе с вами. Пройти можно, да и то не наверняка, самым старым водоводом. Предки строили на совесть. Ищи, думай. Договариваться с террористами бесполезно.

– Чего хотят-то? – спросил я без особого интереса, потому что все и так было ясно.

– Корабль и политическое убежище на Экзотике, что же еще?

– Мы хоть просили?

– В Совете Домов даже обсуждать не стали, у них своих шизоидов хватает. Да и шаткое перемирие последних недель нам дороже, чем вся золотая молодежь Аннхелла. Я бы этих щенков лично перестрелял год назад, если бы знал, к чему идет.

Год назад генерал Мерис собрал, наконец, под свою руку всех, кого завербовал в северном крыле армады.

– Дайяр та хэба, – выругался я от недостатка слов и мыслей. Это было даже не ругательство. Дайяр – хаттская планета, выжженная постоянными войнами, изрезанная укреплениями и туннелями, но так и не покоренная, пока были живы защитники. Фраза переводилась «чтоб тебе было, как под Дайяром». – Вы что, не могли переодеть кого-нибудь в генеральский мундир?

– Ты думаешь, его рожу трудно запомнить? Одно кольцо во лбу чего стоит.

– Так и обрили бы кого-нибудь! И кольцо вставили!

– А время? Да и сам он… Ты проход ищи. Как-то же эти крысы туда залезли? Вход должен быть. Причем достаточно удобный вход! – Мерис стукнул стиснутыми в замок пальцами по интерактивной столешнице, и по ней побежали разводы. – Нет у них какой-то особой подготовки, чтобы Хэд знает где лазить!

– Ты мне голо сегодня покажешь или как?

Генерал с каким-то непонятным мне сожалением покачал головой, словно бы ему не хотелось, чтобы я знал, кого и зачем буду убивать, достал из сейфа голографии заложников и террористов.

– На, любуйся! Вот тебе премьер, чей отпрыск все это устроил. Посмотри, какой из него лазатель? Вот он, кстати, сын его, выродок Хэдов. А вот мэрский отпрыск, тот, что во весь рост. Тонкорукое-тонконогое… Как они туда залезли? Как?

Голографий террористов было всего шесть штук.

Все ребята молодые, узкоплечие, вялолицые. Тонкие запястья говорили об искусственном истончении костей. Развлечения, скука, кэш (азартная игра на деньги), легкие наркотики.

Видно, полагают, что «тонкая кость» и томный взгляд делают из них экзотианцев?

Придурки, эпитэ а матэ. Внешняя изнеженность экзотов – очень обманчивая штука. Вон Лес у меня мелкий и тощий, а отжимается по шестьсот раз за подход, причем раньше его вообще ничему не учили.

– Всего шесть? А передавали, что террористов около полусотни? – спросил я, забирая голо себе.

Мерис поморщился. Точно не хочет, чтобы я сильно вникал.

– Остальных уточняем. Эти заявили ультиматум и выходили на видео. Технически у них все налажено. Придется вам не пользоваться под городом связью. – Мерис смотрел на карту. – Где же этот проклятый вход?

– Один вход нас все равно не спасет. Толку-то от него. Или вообще заминирован. Ты не дрожи, мы хоть по трубам, но пролезем, – сказал я, вставая. – Но если что – я камня на камне там не оставлю, ты меня знаешь. Никаких живых террористов никому не обещай.

– А ну, стоять! Сбрендил? Что я министру скажу? – возмутился Мерис, но как-то недостаточно активно.

– Соври что-нибудь. Можешь потом расстрелять меня показательно, чтобы другим неповадно было.

– Будто у меня есть эти другие…

– Ну скажи, что я там тронулся. Все, пошел я. Работать надо. Возьму человек двадцать…

– А если террористов и вправду полсотни? – вот тут генерал действительно напрягся.

– Нам бы только добраться. Там мне и троих хватит. Разве ж твои террористы настоящие?

Эпитэ а матэ. Как на экзамене «Война и коммуникации в городе», дубль два. Я был зол на всех – на Дьюпа, на Мериса…

Мерис спал и видел, чтобы я сделал то, чего он мне не приказывал. А Колин… А что Колин? Вывел из игры самых слабых. Причем если никакого захвата заложников нет, а есть заговор, то теперь, даже получив корабль, террористы оставят своих женщин и детей на Аннхелле. Ох и злы они, наверное, на Дьюпа…

С Дьюпом мы не виделись со времени нашего расставания на «Аисте». И…

В общем, меня это устраивало. Мерис втихую затыкал моими ребятами дыры, а я… Я знал, что у Колина все более-менее в порядке, и мне этого хватало. Не хотел я его видеть. Боялся, наверно. А может, все-таки был немного обижен. Но я не старался понять себя. Во мне установилось в это время какое-то шаткое равновесие.

Мерис тоже зачем-то держал нашу карту в рукаве. Правда, подчиненный ему попался на редкость беспокойный. Мы с ним часто спорили, я имел дерзость обсуждать приказы. Но он сам виноват. Это он выбрал меня, а не я его.

Не буду рассказывать, как прошли полтора года со дня моего появления на границах Абэсверта. Тебе этого лучше не знать.

Изменился я мало, разве что шрамов прибавилось.

Не хотелось и теперь показываться на глаза Дьюпу. Но мы с Мерисом друг другу вроде бы не врали. Орал он на меня частенько, я ему дерзил. Но он не врал мне, а я – ему. Похоже – выбора у него не было, только вызвать меня.

Проплыть или пройти пять-шесть километров по древней канализации могли бы и его спецоновцы. Почему же я? Чтобы вырезать этих горе-революционеров под корень? Иначе их большая часть снова окажется у власти, и неизвестно, что будет тогда?

Но Мерис не мог отдать такого приказа напрямую. А самоуправством славился только я. На меня можно будет списать многое…

План коммуникаций нужно показать Лесу, он тут точно все на пузе облазил. Да и интуиция у пацана богатая.

Все-таки экзотианцы гораздо больше отличаются от наших, имперских, хоть с какой стороны подойди. Мы подобрали Леса на Аннхелле полгода назад, едва живого. Парнишка, судя по всему, был родом с Граны. То есть с той стороны границы. У нас он этакий «сын полка». Натуральная трущобная крыска, в общем-то. Но не наша крыска. Я чем больше приглядывался к нему, тем больше замечал разницу. Как в детской игре – найдите шесть отличий…

Возьму Джоба-Обезьяну, Келли и его старичков. И Леса.

Позвал дежурного, велел – Леса ко мне.

Пацана привели заспанного. Опять, значит, бродил где-то ночью. И это после того, как практически перед отбоем меня вызвал Мерис и велел срочно высадиться на Аннхелл. До того мы развлекались на соседнем астероиде, вроде почти отдыхали даже. Мальчишке на астероиде понравилось, но почти родной Аннхелл, видно, позвал поздороваться.

Совсем на ногах не стоит. Точно: полночи мы перебирались, остальное – он бродил. Ну все, сегодня же проверю: не найду ночью на спальном месте – сам всыплю. Я щенка предупреждал. Нашел, когда шляться по ночам! Нам что теперь, систему свой – чужой перепрограммировать? Нет уж, брат, своим не доверять – дело последнее.

Лесу на вид лет пятнадцать, но на самом деле уже около семнадцати. Люди на Гране мелкие, щуплые. Этот – везде пролезет. Бить жалко, но, видно, придется.

Я развернул перед мордашкой Леса пленку экрана с картой коммуникаций.

– Ну-ка посмотри, соня, что это за место? Район определишь?

– Под Гадюшником это, – с ходу, почти не вглядываясь, сказал Лес, выковыривая что-то грязными пальцами из уголка глаза.

Я поймал его за руку и, аккуратно зафиксировав запястье, достал другой рукой антибактериальные салфетки.

– На!

Он удивился. Как всегда в подобных случаях, искренне.

Да… В семнадцать лет приучать парня мыть руки поздновато. Но ведь сдохнет же от аспалы или летучего огня. Да и лихорадка не всякая лечится.

– Лес, я тебя выпорю, – сказал я ему честно.

Он вздрогнул. Увлекся распечатыванием салфеток. Яркий пакетик. Забыл про начальство временно. И тут я влез, понимаешь.

Глянул искоса. Лицо у меня было серьезное. Задумался. Грехи, наверно, перебирает. Пожал плечами.

– Да за… что?! – взгляд ясный-ясный.

– Ты где ночью был?

– А… тут и был, – Лес кивнул на карту. – Под Гадюшником. Почти что.

Гадюшник на его сленге – городской центр.

– Ну и?..

– В одно место хорошее всунуться хотел, но там размыло. Не залезть, роста мало. Твой бы покатил.

Открыл-таки салфетки. Вытащил одну.

– И что ты там искал?

Лес замялся, сделал вид, что изучает салфетки. Что опять за пацанячьи секреты?

– Лес! – сказал я строго.

Покосился на меня. Хотел нагрубить, но передумал. Он меня опасался. Умеренно. Один раз у нас почти дошло до рукоприкладства. Я обещал ему рот зашить, если не перестанет ругаться через слово. И все, в общем-то, для этого приготовил в медотсеке.

О чем же он думает? Лес – парень открытый и болтливый. Значит, только наркота. Лечили мы его, лечили…

– «Кошки» там, что ли, собираются?

Замялся опять. Ну, точно.

– Курят или нюхают?

– Но я же не нашел! Чё сразу бить-то! – взорвался Лес. Он решил, что я его для этого и вызвал.

Ну что ж, осознание в пятой точке у парня возникло, и это уже радость. Правда, заслуга исключительно сержанта Келли, сам я не смог. Ну не поднимается на такую мелочь рука.

– Ладно, – сказал я ему. – Даю тебе шанс реабилитироваться. Показывай по карте, где не залез. Если нам это пригодится – прощу.

Зря я так сказал. Лучше бы сразу объяснить мальчишке, что мне в его поведении не нравится. И предупредить, что накажу, если опять будет по ночам шляться.

Лес не понял сути моих размышлений, но лицо у меня было недовольное, и он начал лихорадочно соображать, чем задобрить начальство. Уткнулся в карту.

– Где же тут собираться? – спросил я. – Чтобы покурить спокойно, нужно большое сухое место, а тут…

– Тут большие пещеры есть, – неожиданно выдал Лес.

– Где? – вскинулся я. Никаких больших свободных полостей на карте не просматривалось.

– Вот, – Лес ткнул грязным пальцем в затопленный, судя по цвету, участок.

Одну руку он честно помусолил салфеткой, другая по контрасту стала выглядеть еще грязнее.

– Тут вода, – сказал я, забирая у пацана салфетки. Вытащил сразу две и стал его оттирать. Лес не сопротивлялся, но смотрел с недоумением, к салфеткам он уже потерял интерес. – Не вода, – возразил он уверенно. – Там внизу воды вообще мало. И потолок такой штукой блестящей обит. Изолятом. Сам видел.

Вот так так. Экранирует, значит. А мы-то головы ломаем, где они в этом дерьме сидят, да еще и с заложниками. Ай да Лес!

Я улыбнулся.

Лес тоже заулыбался.

– Замирили, да?

Я с сомнением качнул головой:

– Раз ты там был, подходы знаешь? Сколько их?

Пацан задумался.

– Одним сам ходил. Про два – по ушам ходили…

Он замялся.

– Что опять?

– Байку одну слышал. Будто в пещеры ход есть прямо из центра Гадюшника. Из этого, Дворца правосудия, что ли.

Все срасталось и становилось просто и красиво. Даже если главный ход заминирован, нам же проще – террористам и бежать будет некуда.

– Прощаешь? – Лес с сомнением разглядывал меня. Волновало его сейчас, похоже, только это.

– Прощаю, – сказал я с облегчением. – Но до первой ночной отлучки. По любому поводу. Поймаю – пеняй на себя.

– Что значит «пинай на себя»? – нахмурился пацан.

– Пеняй. То есть сам виноват будешь. Я же тебя предупредил.

– А…

И все – глаза горят, никаких забот на лице. Мне бы так.

Я взял шестерых старичков во главе с Келли, Обезьяну, Леса. За Леса я не боялся, при стрельбе он сразу забивается в самый дальний угол и сидит тихо-тихо. Задумался: может, хватит? Потом решил подстраховаться и послать еще десяток ребят по другому ходу, намеченному нашим малолетним консультантом. Все-таки заложников набиралось приличное стадце, и стадце это надо будет выводить.

Прошли мы довольно легко. И даже сошлись обе группы почти одновременно, потому что время, благодаря Лесу, смогли рассчитать довольно точно. Когда расстояние позволило, личные маячки бойцов высветились у меня на браслете. Есть такие вшитые маячки у спецоновцев. Используют их в основном для опознания трупов – сигнал слабый. Но в данном случае – пригодилось.

К пещере, где сидели террористы, группы вышли с разных сторон. С нашей – даже отверстия почти не наблюдалось, так, несколько дырок с кулак. Но обзор неплохой. А проход расширим в секунды – стена едва живая.

Я пересчитал заложников. Дьюпа не увидел. Остальные были в наличии. И премьер-министр, чей сынок, как я понял, заварил всю эту кашу, и министр финансов, вечно измятый и смешной, прямо как на голо новостных лент. Были эти высокопоставленные заложники потрепанными и невеселыми. Но мне не хотелось сейчас над ними смеяться. Во что бы они ни играли, кончится это плохо. При любом раскладе. Даже если я сейчас кану в небытие вместе со своими бойцами.

Заложников, как и сообщали дэпы, было двадцать два человека, а «террористов» я насчитал двадцать девять. Вооружены с виду достойно. Но только с виду. Светочастотные гэты – оружие тяжелое и неудобное. Такое больше годится для полицейских заслонов и сдерживания скученных человеческих масс. В наших условиях гэту надо еще правильно выставить оба фокусных расстояния. А потом ухитриться не поджарить в тесноте своих.

Украшало террористов и непривычное мне огнестрельное оружие, забытое уже на многих планетах, эффектное внешне и опять же тяжелое. С их умелыми руками надо бы носить что-нибудь полегче. Иначе даже поднять и прицелиться – история засчитает за подвиг.

Мои бойцы были вооружены проще. В основном импульсниками, как их называют, хотя в этом оружии два режима – домагнитный и электромагнитный. А защищены мы были сильно облегченными, импульсными же доспехами. Такой вроде бы парадокс. Но вооруженный спецоновец и вооруженный штатский – это вообще две большие разницы. Тем более если спецоновец – бывший пилот-стрелок.

До Мериса никто раньше не додумывался делать из пилотов спецон. Тут, к его чести, он изобрел что-то новое, возможно, его даже наградят когда-нибудь. Надеюсь, посмертно.

Дело в том, что в космосе, в принципе, стреляют иначе, чем в наземных войсках. Особенно по движущимся целям. Потому и оружие в локальных операциях я использую в основном импульсное или сенсорное, чтобы это преимущество в стрельбе стало очевидным. Например, у девяноста восьми моих ребят из ста хватает скорости отключать на момент выстрела доспехи. Из-за этих доспехов полисы и не используют импульсное оружие. Наводка возникает. Но мои бойцы успевают выключить доспехи, выстрелить и включить. И на все про все от четырех до шести десятых секунды, не больше.

Были у нас в запасе и другие простые вещи. Слишком простые, чтобы эти начинающие террористы могли к ним подготовиться.

Я искал глазами Колина. Наконец нашел.

Если другие заложники жались в углу под присмотром двух слишком умытых и тонкоруких охранников в новеньких импульсных доспехах, вооруженных гэтами, из которых в этой диспозиции они могли стрелять исключительно друг в друга, то Дьюп лежал лицом вверх прямо между сидящими за импровизированным столом – куском пластика на искрошенном кирпичном полу. Во лбу командующего красовалась аккуратная круглая дырка, правый глаз и нижнюю часть лица залила кровь.

Я включил связь (в такой близи террористам не отличить наши сигналы от собственных), вызвал Мериса и прошептал:

– Передай министру, что никто из террористов не уцелел. Оказали бешеное сопротивление и все такое.

Я не ощутил утраты или потрясения. Я вообще ничего не ощутил. Все давно отболело и умерло. Еще тогда, когда мы расстались с Дьюпом.

– Стой, не пори горячку, – зашипел в наушнике Мерис. Он не слышал криков или стрельбы и правильно оценил ситуацию. – Ты пульс-то щупал? Он ведь живучий.

– Какой там пульс. Дырка в голове.

Слова звучали так, будто с Мерисом говорил не я, а кто-то другой.

– Кровь течет? – уточнил генерал.

– Хэд ее знает, вроде нет. Отсюда плохо видно.

– А сына премьера среди террористов видел?

– Узкомордый такой, со сросшимися бровями? Видел.

– Если сможешь, хоть этого оставь.

– На развод, что ли? – без тени улыбки пошутил я. – Не могу. Я бы и заложников тут положил, да голову твою жалко.

– Ладно, – сдался Мерис, – придумаю что-нибудь. Когда начну тебя вызывать – не отвечай. И уходи быстро. С этого момента у тебя на все про все – полчаса.

И я понял, что он уже придумал. Давно придумал.

Подал парням сигнал переключить оружие на импульсный режим, а все остальное пока убрать. Чтобы было потише и без осколков, когда начнем освобождать заложников.

Импульсом не со всякого расстояния убьешь сразу. Но развлечений от него перед смертью достаточно. И пытать не придется. А заденет заложников – то и поделом. Воспитывать лучше надо было своих отпрысков. Если же это все-таки заговор старших с младшими, то старшим полезно посмотреть, как дети могут умирать долго.

Конечно, наши милые, умные террористы защищены от современного светочастотного оружия импульсными доспехами. Они просто еще не знают, что бывает, когда импульсный заряд сталкивается с импульсным доспехом. Они еще не жарились в доспехах заживо. Потому что импульсное оружие – это не модно. Какой дурак полезет к ним с таким? Вот я и полез. Я вообще люблю импульсники за непредсказуемость. Поставленные на полную мощность, они жарят человека как надо, а вот если мощность уменьшить, угадать результат труднее – одного выбросит из одежды, другой получит ожог, третий…

Сейчас, ребята, мы позабавимся. Первым делом у вас вылетит связь, а вторым – вылетите вы сами. Разве что кто-нибудь успеет сдаться. К несчастью, у моих бойцов – отличная реакция.

Нет, ты не думай, я делал так не потому, что не мог себя контролировать. Я просто был мертв. Уже очень давно – мертв.

Оставшихся в живых террористов выстроили вдоль стены. Одиннадцать молодых парней – сытых, избалованных, с хорошими прическами, ухоженными руками, с гонором. Они, похоже, только сейчас начинали понимать, что пленные нам не нужны, что не будет красивого суда и сгорающих от стыда папочек.

Завершить дело я оставил троих бойцов и сержанта Келли. Верные, хорошие парни. Двое, Сайл и Рос, держали террористов под прицелом, Неджел стоял на входе в туннель, Келли чуть в стороне наблюдал за всеми.

Я не торопился. Хотел сначала посмотреть на тех, кого собрался убить. Понять, отчего люди так мало ценят чужую жизнь? Неужели дело не в воспитании и привычках – в крови? Мы, убийцы, все такие разные внешне…

Вот сын премьер-министра. Уже совсем не террорист – бледный, с посиневшими губами. Каково ему в шкуре заложника?

Вот молодой мерзавец, тоже явно из состоятельных. Как смотрит! Не понял пока, что он отсюда не выйдет. Открыл было рот. Наверное, думал, что меня пора покупать. Рос выстрелил ему под ноги. Разряд ушел в землю, предварительно вздувшись огненным шаром. Я не велел им раскрывать ртов. Я хотел всего лишь посмотреть на них перед смертью. Глупые мальчишки, заигравшиеся в экзотианцев. Зараза в крови своего мира. В этом мире так легко стать заразой.

Перевел оружие в домагнитный режим – пусть все будет быстро. Смерть мозга раньше смерти тела.

Вдруг глаза Келли, глядевшего мне за спину, округлились. Я знал, что сзади только Неджел, и он не из тех, кто корчит на посту рожи или встает на голову, но все-таки повернулся. Уж больно много удивления читалось во взгляде сержанта.

И было от чего.

Прямо на меня поднимался залитый кровью труп Дьюпа.

Он смотрел одним глазом и шарил левой рукой по кирпичам в поисках опоры. Под пальцами скользил край непромокаемого плаща, на который мы его уложили.

Я сам не понял, как успел подхватить тело командующего. Стал соображать, где же у нас аптечка. Аптечку я, похоже, «отпустил» вместе с теми, кто повел заложников. Вот ведь зараза. В следующий раз хоть что-то буду держать при себе. Как же он сидит, у него же дыра во лбу? У него там что, титановая пластина? Так пуля бы срикошетила и разворотила башку. А отверстие такое аккуратное, но без ожога.

И тут меня осенило. Это была не дырка от пули или чего-то типа, а дырка от кольца. Дьюпа, скорее всего, оглушили и вырвали с мясом кольцо. Типа развлекались, гады. Я рукавом стал стирать с его лица кровь, вспомнил про салфетки, что носил для Леса. Пригодились. Правда, сильно навести красоту мне не удалось, Дьюп отстранил мою руку и неразборчиво выругался. Наверно, боль мешала ему как следует оценить происходящее. Рука его была вялой, но теплой. Десять минут назад мне показалось, что он совершенно холодный и негибкий.

Я поскользнулся на чем-то… и понял, что это кольцо. Только не нормальное какое-то кольцо, а похожий на толстую таблетку контейнер с острыми краями. Видимо, кольцо служило только для маскировки.

Контейнер был вскрыт, по краям блестело липкое. Яд? Или наркотик, имитирующий действие яда? Зная Дьюпа, я мог предположить и то, и другое. Он вполне мог намеренно приучать организм к малым дозам яда. Он вообще много чего мог.

– Хэммэт тэ мае…

Я этого выражения не слышал. Понял только, что по-алайски.

Дьюп поморщился и, заваливаясь на меня всем телом, встал. Из-под правой ключицы толчками пошла кровь. Наверное, в него стреляли, чтобы удостовериться, что мертв. Яд в кольце мог содержать токсин, практически прекративший кровообращение, но сейчас кровообращение восстанавливалось, и с этим срочно нужно было что-то делать. Благо в руках я держал салфетки и буквально заткнул ими рану.

– Сержант, – лендслер выбрал взглядом Келли, безошибочно распознав, кто старший, хотя никаких знаков различия на моих бойцах сейчас не имелось. – Вон того, длинного, – он указал на министерского сына. – Того, что справа, и тощего – расстрелять.

Келли приподнял бровь. Я кивнул. В эту минуту я снова почувствовал себя стрелком-первогодкой, за которого еще мог кто-то что-то решать.

От разрядов на миг заложило уши, хотя, будь мы не в пещере, не почувствовали бы ничего.

Оставшиеся в живых террористы старались вжаться каждый в свой кусок стены.

Дьюп начал медленно оседать на пол, и я постарался усадить его поудобнее. Перевязочного материала – то есть дорогого натурального белья – лежало теперь вокруг предостаточно. Я наскоро перетянул рану.

– Что с остальными делать, лендслер? – спросил я тихо.

– Делай что хочешь, Анджей.

Дьюп сжал мою ладонь, и я понял, что он все это время знал обо мне. Беспамятные боги, кого мы с Мерисом надеялись обмануть?

– У нас двадцать минут, – сказал я. – Генерал велел уходить, если…

– Знаю, – перебил меня командующий. – Мы собирались при плохом исходе затопить эту нору.

Я понял, что «при плохом исходе» – означало вместе с нами. Мерис мог, для него приказ есть приказ. Значит, Дьюп не хотел, чтобы кое-кто отсюда вышел. И эти кое-кто, похоже, уже остывали на холодном сыром кирпиче.

Я выпрямился. Носилки для Дьюпа ребята соорудили, его тело мы собирались выносить при любом раскладе. Оставалось решить, что делать с террористами. Если оставить в живых, они наверняка подтвердят, что приказ отдавал лендслер. Значит, Дьюпу снова грозит что-то вроде дисквалификации. И решать надо мне, потому что Колин, по сути, пощадил мерзавцев, что бы они там, глупые, ни думали.

Мы уложили Дьюпа на импровизированные носилки. Лендслер не возражал. Скорее всего, он находился в сознании только символически.

Нужно послать парней с носилками вперед, а самые грязные дела доделывать самому. И я сейчас тут все доделаю. Если…

Если должность может стоить человеческой жизни. Пусть даже жизнь эта пошлая и мелкая.

Я посмотрел на людей у стены. Нормально мальчишки в войну поиграли.

Хорошо, если бы нас дисквалифицировали вместе с Дьюпом. В конце концов, разве есть что-нибудь прекраснее абсолютно тупого положения пилота-стрелка, да пусть даже особиста, который сам ни за что не отвечает и не выбирает из того, из чего невозможно выбрать.

И я сказал совсем не то, что хотел:

– Проверь этот сброд еще раз, Келли, чтобы ни у кого – никакого подобия оружия, даже зубочисток. И гони их в большой проход. Через десять минут воду дадут, дерьмо раскиснет. А мы уже достаточно сегодня в дерьме накупались.

Келли ничего не спросил. Махнул парням и сказал им что-то по-лхасски. Это был его родной язык – редкий, полузабытый. На нем говорило-то всего две деревни. Видимо, из упрямства. Сержант Келли на стандарте выражался с акцентом, зато бойцов моих научил десятку фраз на своем полузабытом. Иногда нам это здорово помогало. Я понял «обыскать» и «быстро».

Парни начали работать, не выпуская стволов. Один заложник решил, что это конец, и самоустранился на пол. Колени подогнулись. Рос, увидев, что террорист в сознании, за шкирку и пинками поднял его.

– Ну-ка, вы! – обратился к пленникам Келли. – Жить хотите – валите отсюда!

Террористы жались к стене и не очень-то верили.

– Бегом, я сказал! – взревел сержант.

После такого крика не побежать было невозможно, но они не побежали. А жалко. Это тоже могло решить проблему.

Но наши умные детки голов от страха не потеряли. Значит, широкий проход был-таки заминирован.

Пришлось нам гнать всю эту компанию в дыру, которую проделали сами.

Мы с Келли менялись – то он шел впереди, а я – подгонял, то наоборот. Нужно было торопиться, но Дьюп весил не так уж мало, да и террористы еле плелись.

От угла отделилась тень, и я узнал Обезьяну. Он махнул мне на развилку. Значит, ребята что-то выяснили. Не стал спрашивать, не до того. Только мы успели загнать в боковое ответвление тоннеля свое стадо, как вдалеке прогремела серия взрывов. Потолок задрожал, но в нашем углу выдержал. Значит, Мерис что-то взорвал, и вниз уже хлынула вода. Мы побежали быстрей. Обезьяна маячил впереди, и ориентироваться стало легче.

Под ногами захлюпало. Дороги я не знал – ведет она под уклон или как? И тут же мы уперлись в отвесную стену.

Среди моих бойцов было два бывших альпиниста, я их нарочно с собой взял. Вот на такой вот случай. Да и Обезьяна кое-чего стоил. Пока парни доставали снаряжение, он уже полез.

Кирпич здорово растрескался, высота – метра три, вода прибывала. Я прикидывал, как нам втащить наверх Дьюпа. Парни бросали кошки, но кирпич крошился, и зацепиться они никак не могли. Наконец Обезьяна влез, пользуясь не веревками, но своими уникальными руками, и крикнул сверху, что цепляться тут просто не за что – все давно сгнило или рассохлось. Ребята полезли так, вбивая в кирпич железные клинья, или выламывая подобия ступенек.

Вода залила колени. Дьюп с трудом встал и шарил по карманам. Наконец, разодрав подкладку, он выковырял что-то круглое, похожее на бусину. Его обыскивали, но сканер не возьмет стекло или алмаз, например.

– Платок у тебя есть? – спросил он.

Я достал высохшую гигиеническую салфетку.

– Вот это дело, – Дьюп завернул бусину в салфетку, сунул в рот и, судя по хрусту, раскусил.

Я крикнул, чтобы бросали веревки.

Террористы столпились у стены.

– А ну вперед, – Келли ткнул одного стволом.

Я перевел взгляд на Дьюпа. Тот вытирал углом салфетки лицо и весь как-то порозовел. Потом выпрямился, и стало видно, что двигается он теперь легче.

Значит, стимулятор.

Втроем – я, Келли и стимулятор – затащили-таки наверх Дьюпа.

И тут выяснилось, что половина наших ненужных друзей – на стену никак.

Вода уже доставала мне до груди, а рост у меня не маленький. Келли вообще стоял почти по горло в грязной вонючей жиже. Парни тащили сверху, мы с сержантом ругались и толкали снизу…

Как сам залез – не помню. Наверху мы с Келли рухнули на кирпич и пару минут позволили себе побыть в самой желанной в такой ситуации роли – трупов.

Все. Считай, дошли. А если что пойдет вкось, так теперь и навигацию можно запросить. Взрывчатку мы тоже не всю использовали. Выберемся как-нибудь.

Я поднялся и подошел к Дьюпу. Он уже почти не шатался. Надолго, интересно?

– Дай мне карту, – попросил он.

Я достал, сообразил, куда мы свернули. Стал показывать:

– Мы сейчас примерно вот тут. Можем в двух местах попытаться выйти. Нет, даже в трех, – я указал на помеченные Лесом проходы.

– Кто это тебя так подковал по местности? – Дьюп задумчиво разглядывал исчерченную по подсказкам Леса карту. – Пацан один местный. Тут, как выяснилось, подростковые банды наркоту курят. Ну и лазят везде.

Дьюп подозвал Келли.

– Приведи мне двоих из той кучи.

Мокрые и умаявшиеся террористы сидели в углу, смирившись, видимо, со всем, что вообще может произойти.

– Лендслер двоим велел это… – сказал сержант Келли, мотнув головой в сторону Дьюпа. – Встали, в общем!

Парни не двигались. Тогда он вытащил одного за шиворот и поволок к нам. Второй поднялся сам. Надо же, герой нашелся.

– Садитесь рядом и смотрите на карту, – приказал Дьюп. – Мы сейчас уйдем вот в этот проход, правый. Вы пойдете налево, тут кладка самая старая, надеюсь, обрушений не будет. Выйдете у обрыва и обрывом же пройдете два километра до реки. Там отмоетесь. Вас тут никто не видел. Где вы были – ваше личное дело. По катакомбам шлялись, спайк курили. Ясно?

– Как это? – не понял тот, который подошел сам.

– Молча.

– Вам-то зачем это надо? – удивился парень.

Нам «это» было надо больше, чем им. За них папаши, вполне возможно, сегодня же внесли бы залог, а вот мы должны предъявить трупы, а не свидетелей собственного самоуправства. Но я промолчал. А Дьюп откинулся на стену, закрыл глаза и сказал:

– Считайте, что повезло.

И закашлялся.

И мы пошли по правому проходу, а они по левому. И у меня никогда еще не было так легко на душе.

P.S. Прости, друг. Если ты смотрел новости, то знаешь, что я тебя обманул. Все было совсем не так. Дырка у Дьюпа была не на лбу, а в затылке, террористов вместе с заложниками я расстрелял лично. После чего лишился нашивок и прошел часть своего пути в штрафбате. И это правильно. Потому что я так и не научился стрелять в безоружных. И до сих пор те, в кого стрелял, стоят у меня перед глазами.

Я ни о чем не жалею. Но и не хочу никому рассказывать, что произошло на самом деле. Ведь это, согласись, была бы совсем другая история.

История девятая

Птицы падают, потому что летают

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Прат

Иногда я не понимаю, что такое высшая нервная деятельность и есть ли она вообще. Бывают дни и даже недели, когда чувства и желания теряю совсем, не теряя при этом способности жить.

Тело функционирует, мозг командует, желудок отправляет очередной транш в кишечник… Сознанию происходящее безразлично, но инициировать умирание ему тоже не хочется. Разве что убьют. Я даже кого-нибудь автоматически спасаю время от времени. (Хоть я и заточен на убийство лично генералом Мерисом, а он понимает толк в воспитании убийц.)

Вдох-выдох. Пауза между ними – цена любой боли, а время, достаточное для выстрела, еще короче – оно между ударами сердца.

Вообще-то, Мерис – умница, он научил меня принимать физическое наказание как инициацию. Иначе я вряд ли выжил бы в штрафбате. Кое-кто из сержантов, конечно, впечатлился тем, за что меня сюда отправили, но тут есть всякие. Некоторым – сахара не надо, лишь бы ударить тебя ногой.

Первый раз, еще на астероиде, я переживал незаслуженное насилие с болью и обидой на Мериса, обставившего порку, словно спектакль. Я не понял тогда, что он как раз и стремился вывернуть наизнанку все наше понятие о наказании в армаде. Он не хотел, чтобы мы искали потом в себе несуществующие грехи. В штрафбате бьют «за просто так» – за неудавшийся цвет кожи или морду, описанную не тем циркулем. Не устрой нам Мерис промывку мозгов, вряд ли избалованные хорошим обращением северяне выдержали бы тот беспредел, в который довелось окунуться на Юге. Это притом, что «мясом» мы тогда еще не были. Это сейчас я условное человеческое тело с татуировкой на виске, за которое практически никто никакой ответственности не несет. Меня можно просто списать. Сложнее списать даже форму на мне.

Но в первый раз мы были условниками без отягчающих статей, нас еще нельзя было так легко отправить в утиль. За это тоже прилетало иной раз. Но тогда я мог хотя бы пообещать сержанту, что придушу ночью, ведь условники все-таки солдаты, а штрафники на грунте – подконвойное мясо. Если дернешься лишний раз – пристрелят. Причины допишут к сопроводительному письму. Может быть.

Удивительно, насколько разные порядки в наземной армии и на флоте. На кораблях даже «мясо» не является никчемной единицей. «Татуированных» терпят, даже по-своему берегут. В крайнем случае – из штрафников получаются неплохие смертники. Но на грунте таких потенциальных смертников, видимо, слишком много.

Моя штрафная команда убирала на Прате трупы. Прат, если ты не знаешь, своего рода стационарная взрывбаза. Здесь центр по производству начинки для пиротехнических пирогов. Но потому и население планеты сразу оценило грамотность подавления бунта. И проэкзотианские настроения умерли в считанные дни, после того как на Прат кинули воздушные генераторы живого огня и нелинейные волновые излучатели…

Это было быстро и жестко. Большая часть боезапасов повстанцев рванулась в воздух. Погибло до пяти процентов населения. В массе – мирного. И тут же начались переговоры.

А нам достались трупы, переслоенные чем-нибудь недоразорвавшимся.

Келли, руки которого росли из железа, многому меня научил. Взрывное дело было его любимым досугом. И я успел прыгнуть на Лерона Макрейна, потому что под мертвыми телами ставят не только растяжки, а еще и рассыпают дилам.

Порошок этот с виду совершенно неприметный – комковатый, грязный, но отлично взрывается на свету, если ночью сунуть его в рав-пакете под труп. Пакет потихоньку разлагается, дилам впитывает влагу, и остается только перевернуть тело, чтобы взрыв взял за одного лежащего пару-тройку пока еще бегающих. Порошок сначала стремительно темнеет, потом… Потом я успел оттолкнуть Лерона и прижать его к земле. Спину мне, конечно, обожгло.

Сержант долго махал перед моей грязной мордой гэтом и расширял мое знание пайсака и алайского. Но прав был я, а не он. Датчиков у нас не имелось. Не было и собак – они чуют эту дрянь на раз. И я сделал то, что только и можно было сделать, увидев темнеющую на свету грязную массу.

Нашу группу отвели назад: убрать закладки вручную без намеренного риска невозможно. Пришлось просвечивать район с воздуха в терагерцовом диапазоне… Трупы засветились, сигнализируя, что единичный взрыв не случайность. Ими занялся спецон, а сержант, удивленный, что обошлось-таки сегодня без списания доверенных ему живых мертвецов, направил меня и Лерона в медчасть.

Лерону я сломал при падении руку, ребро и сделал пластическую носа с креном влево. Тяжел я для него оказался. Лерон тощий, даже форма висит мешком. Да и некогда мне было выбирать место, куда рухнем.

Регулярные войска обогнали нас прилично, медчасть пустовала. Положили вдвоем в комнатенке на восьмерых. Мы захватили оба места у незарешеченного окна: он справа, я слева. Бежать было можно. Внизу я разглядел только две будки с охраной, сигнализация особой сложностью не отличалась. Но был ли смысл бежать? Особенно на Прате. – По гроб, – сказал Лерон, когда медик чавкнул дверью.

Я промолчал. Макрейн был мне мало интересен, вместе со своими гробами.

– Быковатый ты, – сказал Лерон.

Я изучал стену. Что ему с того, что держусь в стороне? – Правду говорят – северянин?

Я не кивнул.

– А еще гонят…

Я посмотрел на Макрейна долгим, ничего не предвещающим взглядом. Хорошего – ничего. Я знал, о чем шепчутся у меня за спиной. Да, я лично расстрелял пятьдесят одного правительственного ублюдка. И заложников, и террористов. Заложников – даже с большим удовольствием. Потому что понял – все они играли в одном спектакле. Одни хотели экзотианского протектората, другие – шли на прямую провокацию, чтобы разорвать планету пополам. Я смотрел на холодное тело Дьюпа, на весьма вольные отношения между заложниками и мнимыми террористами… Аннхелл был наш, имперский. Но в заброшенной канализации под городом так считала лишь горстка спецоновцев. Здесь, на Юге, всё оказалось так запутано…

Пятьдесят один человек лёг как один. Только рука затекла. Вопросы? Поаплодировали и сели. Да, трудно было. Да, замкнутое пространство. Из гэта – нельзя, сами бы потом задохнулись от жара и вони, а у импульсного – приличная магнитная отдача. Меня шатало, когда я вышел в проход и сдался Келли. Ну, может, и не от отдачи шатало. Пятьдесят, как один. И мальчишка какой-то. Последним. Я не буду больше стрелять в мальчишек.

– Не заводись, – сказал Лерон. – Я тебе не фрайсудья.

Как он догадался, о чем я думаю? Худой, что пугало… Смешанных кровей?

Об экзотианцах много чего говорят. Например, что им трудно стрелять в людей, потому что чувства их глубже и рельефней. Они не только видят агонию, но и сопереживают ее. С каждым. Я – сопереживал? Не помню.

Лерон усмехнулся, почесал свежую татуировку на бритом виске. Моя – не чесалась. Потом протянул через проход квадратную ладонь.

Я пожал.

Закрыл глаза. Если сейчас распахнется дверь, нужно падать и перекатываться вперед, потому что назад – некуда.

Террористы были мальчишками, заложники – взрослыми дядьками. Мне не по мозгам оказалось оценить той каши, которую они там варили. Но я понял – на Аннхелле нет своих и чужих, есть свои-свои и свои-чужие. Кровь смешалась там через одного, а у того, у кого не смешалась, просто времени недостало. И надо, чтобы не проиграть, резать всех потенциальных чужих в правительстве планеты, что я, собственно, и сделал. Думаю, генерал Мерис счастлив теперь. Он примерно этого от меня и хотел.

– У человека всегда есть цель и предопределение. У одного – муху убить, у другого – мир спасти. Но для вечности – эти поступки равнозначные, – сказал вдруг Лерон.

Ему удалось меня удивить, но глаз я не открыл.

– Может, – продолжал он, – это и была твоя цель?

– Не цель это была – мишень, – поправил я сухо.

– Значит, цель осталась, – уверенно сказал Лерон.

У него был слишком звучный голос для такой тщедушной тушки.

– Нет у меня цели, – огрызнулся я. – Не лезь. Я тебя вытащил, я и приложу, как с кровати упал.

– Не приложишь, – усмехнулся мой товарищ по несчастью. – Тебе теперь, чтобы жить, нужно еще пятьдесят. – Ересь экзотианская, – отмахнулся я. Больно нелепо прозвучало то, что он сказал. Пятьдесят жизней за пятьдесят загубленных…

– Ты северянин, тебе не понять, – пробормотал Лерон. – У нас тут – не то, что у вас там. У нас никто не хочет быть куском имперского дерьма, понимаешь? Мы были люди, а потом пришли ваши корабли!

– Стоп, чумной, – я открыл-таки глаза. – Ты же солдат Империи?

– Это мой сержант – солдат Империи! А я хочу жить на солнечной стороне!

«Жить на солнечной стороне» – принцип заселения планет в мирах Экзотики. Они принципиально не живут в тех местах планеты, где неблагоприятный климат – слишком холодно или тепло, мало солнечных дней или хаотичны магнитные токи. Они много работают над климатом своих планет, но много и выбирают. У них нет нашего желания населить весь мир, как бы трудно это ни казалось.

Вот и Аннхелл начали заселять по экзотианским схемам. А потом пришли истинные хозяева, которые только нанимали сторонних климатологов и инженеров. И хозяева сказали, что те, кто научил жить «на солнечной стороне» – враги. Но вражда не укоренилась в массах. На Севере галактики к экзотианцам всегда относились настороженно, там наши народы никогда особенно не соприкасались, на Юге же население планет – сплошной овощной суп.

– Много вас таких? – спросил я.

Лерон промолчал.

Это было посерьезней ответа. Он не хотел мне ничего доказывать, а значит – и не нуждался в подтверждении своей правоты.

– Больной ты, – огрызнулся я. – Ваши светлые лозунги революции – с изнанки резня плюс мародеры. Дело не в Империи, дело в революциях. Не каждый способен выстрелить даже в убийцу своих детей, а ты веришь в пальбу по людям за какие-то идеалы! Отморозков вы плодите. И психов. Другое дело, что и мы – не лучше.

Лерон молчал.

Я повернулся, неудачно пробудив обожженную спину. Он сказал – пятьдесят…

Сколько же я пробуду в медчасти? Если спина заболела, значит, гель наложили временно, и кожу будут пересаживать. С чего вдруг такое отношение к штрафнику? И так бы не сдох. Но это значит, что через неделю меня вернут в строй. А Лерон с рукой проведет здесь две. Можем и не увидеться больше.

Я открыл глаза и посмотрел на его худые плечи и поджатые колени. Для Макрейна происходящее не было инициацией. Война отнимала у него жизнь.

Утром меня прооперировали, и, придя в сознание, Лерона я уже не застал. Его увезли вместе с госпиталем, двинувшимся за нашими частями. А меня оставили на двое суток в реанимации, в городишке, который назывался Искерат. А потом вдруг кинули с Прата на Мах-ми, и я ощутил в этом длинную костлявую руку Мериса.

Смешно, но генералу я был нужен именно такой – озверевший и полумертвый. И вряд ли он согласился бы, что жизнь и смерть открыли во мне какой-то особый счет.

Большего бардака, чем на Мах-ми, кажется, не было нигде. Наши, чужие, наши мародеры, чужие мародеры, наши уличные банды, чужие уличные банды, наши религиозные фанатики, чужие религиозные фанатики… Плюс сомневающиеся всех окрасок…

Сунули меня не в штрафбат, а в гражданскую тюрьму. Сначала якобы временно, за неимением спецтранспорта. Потом забыли. И вот, когда обо мне забыли, я и уверился окончательно, что забыли не все. И порадовался, что не дернулся куда-нибудь сам. Ведь кроме Мериса, кому я был нужен? Ну, убежал бы… От себя-то не убежишь.

Тюрьма после штрафбата – курорт. Горячая пища, чистое белье, невзрывающиеся соседи. Татуировка на виске заставляла их относиться ко мне с забавной опаской, словно я сам был для них взрывпакетом.

А еще в тюрьме, в отличие от армейского карцера, никто не гонял меня с кровати. Я ложился на чешущуюся спину и думал, уставившись в потолок.

Кем был для меня Колин? Не подумай, что я его любил, у меня стандартные физиологические реакции. Но его душа питала мою душу или что-то вроде.

Он умер, так почему же я жив? И зачем мне эта душа, если от нее так тошно?

Шаги по коридору. Слышно, как поднимают на ноги соседнюю камеру. Шухер, как здесь выражаются.

К нам тоже заходят двое «бритых» – так в тюрьме называют полисов. Я вырастаю над ними, распрямляясь во весь свой гигантский для местных полукровок рост. Один из бритых, темноглазый молодой парень, все время нервно косится на меня. Думает, что я псих?

Мне хочется улыбнуться ему, но я не улыбаюсь. Улыбка может спровоцировать похуже прочего. А я не намерен нарываться и ломать планы Мериса. Кто я теперь без него?

Нас выводят на тюремный двор довольно приличной группой – человек в шестьдесят. Сверху медленно опускается старенькая десантная шлюпка, лет десять как снятая с вооружения. Lе-40. Я не летал на таких, но Келли называл их при мне «адский лифт». Что-то у них с гиробалансировкой неадекватное…

Шлюпка спускается так тихо, что кое-кто замечает ее, лишь глянув на мою задранную голову. И наконец – ветер встряхивает душный не по-весеннему вечер.

Нас всех загоняют в сорокаместную шлюпку. Я считаю по головам – шестьдесят восемь. Техники безопасности – ноль. Вместо нее двое полисов перед спинами пилотов.

Посадочный люк все еще открыт, и я слышу отдаленное гудение, накрывающее нас, словно ватное одеяло. Охренел кто-то наш или не наш. Среднего тоннажа космический корабль идет вниз на сопоставимой при атмосферных полетах скорости. Раз скорость погашена – это не катастрофа. Космический корабль нельзя посадить на планету в безаварийном режиме. Нас что, собираются бомбить? Корабль будет бомбить планету? Квэста Дадди пассейша…

Я оборачиваюсь, чтобы выглянуть в люк, вдруг мне мерещится-таки? Полис бледнеет и тычет в меня стволом. Оружие сенсорное, и я не очень-то пугаюсь. Кстати, это тот, темноглазый. Только глаза и темнеют на побелевшем лице. Да, похоже, я не ошибся. Беспредел, однако. Если космические корабли начнут уничтожать то, что внизу – зачем воевать? Планете вроде Мах-Ми хватит десятка КК, чтобы превратить ее в оплавленный слиток людей и земли.

Белый шум нарастает, уши закладывает, а мы все еще грузимся. Накроет же! Вот и полис боится, что накроет. И не он один… А сзади орут и требуют взять кого-то. Наверняка вывели заключенных и из других камер. Но двор маленький – пока наша шлюпка не поднимется, другой не сесть. Наконец снимаемся с гравиподушки, ползем над зданием тюрьмы. Люк приоткрыт, его не могут загерметизировать, иначе он раздавит тех, кто жмется в хвосте. Но в шлюпке есть защита от дурака, она не даст в таком режиме активировать светочастотные экраны и форсировать скорость. Второй пилот просит отойти от люка. Потом орет в микрофон – толк тот же.

Вообще-то, люк надо закрыть чего бы это ни стоило, думаю я и проталкиваюсь в суматохе ближе к пилотам. Я один здесь такой спокойный. Я и не такое видел. Остальные мечутся, как могут. Спасает теснота, а отнюдь не грамотные действия охраны. И очень душно – вентиляция тоже рассчитана на сорок человек. Но сорок – усадили и пристегнули, а остальных никак не могут утрамбовать. Я же все протискиваюсь, наступая на ноги и на руки.

Наконец вижу дисплей второго пилота… Слева по курсу – высокотемпературный источник радиации уже накрыл три-четыре единицы. Скорость распространения превышает нашу раза в полтора. У меня нет даже трех секунд.

Какой-то гад кусает за ногу. Я прыгаю вперед, сбиваю одного из бритых и дотягиваюсь до пульта. Полис висит на шее, но люк… Люк закрывается с диким, нечеловеческим визгом, чавкая теми, кто стоит у него на пути. Я еще успеваю вывести на панель шкалу скорости, когда нас накрывает. Шлюпка вибрирует, перегрузка растет по стартовой кривой…

Дальше я соображаю плохо, но руки продолжают что-то делать. У меня даже появляется союзник – второй пилот тихонечко выползает из ложемента и что-то кричит охранникам. Я не слышу. Он тоже, наверное, не слышит. Свист превращается в рев, давление растет, но перегрузка символическая для меня – раза в три-четыре больше обычной.

Наконец понимаю, что делаю и откуда перегрузка: я вывел шлюпку вертикально. У нас не активирован защитный контур, но и ограничений в скорости по этой же причине нет, только сила трения. Или мы изжаримся, или сумеем уйти из зоны поражения. КК явно палит не по нам, у него внизу какая-то цель, иначе мы уже стали бы бессмертными. (Бессмертными в заградительных отрядах называют трупы.)

На шее все еще висит охранник. Слава беспамятным, что у него не сорвало крышу и он не начал стрелять. В замкнутом помещении шлюпки досталось бы всем.

– Отпусти его! – орет второй пилот и пинает… Я слышу звуки ударов тяжелой магнитной обуви. – Пусти, чимор! Да пусти же!

Но полис, похоже, просто не в состоянии меня отпустить. – Не бей, – говорю я второму пилоту. – Попробуй разжать пальцы.

И поворачиваюсь к первому. И мне все становится понятно. Шлюпка старая, у нее завис авторежим, и пилот едва не кулаками стучит по своей части пульта.

Я надеваю шлем, который снял второй.

– Брось, – говорю я тихо. – Пойдем на ручном.

– Видимости нет, – хрипло откликается первый пилот.

– Ничего, – так же тихо отзываюсь я. – Двадцать секунд назад зона поражения была – четыре единицы. Скорость распространения примерно пятгадцать-семнадцать единиц в минуту. Нужна только высота, чтобы сориентироваться.

– Гироскоп врет на этих шлюпках, – говорит он.

– Вычислить высоту можно и без гироскопа. Ничего. Не погонятся же они за нами? Кому нужен тюремный транспорт?

Рос учил меня считать при минимуме показаний приборов. Шлюпка грелась все сильнее, и считать надо было быстро.

– Попробуй активировать щит, – попросил я первого. – Я понимаю, что это моя работа, но я поведу, а ты попробуй. – Хорошо, – шепчет он. Потом ругается и говорит, что может только дополнительно опустить щитки. Но тогда мы полностью станем рыбкой в банке – приборы-то работают с искажениями. Но выбора нет.

– Закрывай, – соглашаюсь я. – Пойдем вслепую. Нужно, чтобы выдержала обшивка, остальное как-нибудь обойдется, в небо я не врежусь.

Перегрузка уменьшается, и охрана пытается восстановить статус-кво, интересуясь, куда это я полез. Второй пилот объясняет им все происходящее не самыми цензурными словами.

Первый включает радиосвязь и предупреждает:

– Сохраняйте спокойствие, шлюпка вынуждена двигаться без показаний приборов!

Эта простая фраза оказывается страшнее любой угрозы, и охрана замолкает. Для дополнительного эффекта я гашу основной свет, только маячки на панели мигают. Нам свет не нужен, гелиопластик пульта дает глубокую голокартину. Внешнего обзора – ноль, мы закрылись щитками, как перепуганный броненосец, а из приборов работают только тепловые камеры.

Я смотрю на инфраэкран и ничего хорошего там не вижу. Прямо по курсу зацветает очередной высокотемпературный цветок.

– Кто может дотянуться до ремней – пристегнуться! – командую я. – Остальным держаться за десантные крепления. Входим в зону светочастотного удара.

Я не ошибся ни на секунду. Тряхнуло как по графику.

– Считай до десяти, – привычно приказал я первому пилоту. Если не сумеем выйти за десять секунд, дальше можно уже не считать. Восемь-десять секунд мы выдержим, если не разгерметизируется обшивка.

Ускорение снова растет. Шлюпка вибрирует, как больной трясучкой. Вентиляция агонизирует и умирает. Следом за ней выгорают камеры инфраэкрана. Впрочем, чего я на них взъелся? Они и так продержались удивительно долго.

Кто-то заорал, ожегшись о металлический поручень. Плохо. Еще пять секунд надо выдержать.

Люди задыхаются. В шлюпке густо пахнет кровью и горелым мясом. Я вроде бы чувствую, а вроде и нет. В такие моменты ты не человек, а линейка скорости на гелиопластике.

– Восемь, девять… – считает первый пилот. – И вдруг орет: – Падение температуры на обшивке!

И я останавливаю руку, плавно вдавливающую шкалу ускорения. И мы снова не в бездне между мирами, а в горячем аду шлюпочного нутра.

– Вышли в голубую зону?

– В зеленую, капитан, – неожиданно навеличивает меня первый пилот.

– Хорошо, – отзываюсь я. – Температура обшивки на пределе. – Вышли на ускорение шестнадцать. Снижаю по основному графику. Высота?

– Не могу оценить. Предположительно двенадцать-пятнадцать.

– По моим – тринадцать и восемь.

– Есть тринадцать и восемь.

– Радиация.

– Двести.

– Хорошо. Кажется, выбрались, – я оглядываюсь, вспомнив про второго пилота. Тот стоит за спиной, цепляясь за вспомогательную скобу…

– Меня вам представляли год назад, на Аннхелле, – говорит он, горячо дыша мне в лицо. – Вы, наверное, не помните, капитан Верен. Я – Арлей. Инстон Арлей из гарнизона «Дремлющий».

Я вгляделся, но не вспомнил. Гарнизон этот мы поднимали, да. Переучивали, натаскивали на изменившиеся условия боя. Я там бегал и орал, как сирена, потому что гарнизон был натурально дремлющий, не только в плане названия.

– Спасибо, сержант Арлей… – Не уступить ли ему место?

Пилот вдруг протянул руку, и я от неожиданности пожал ее. Оглянулся, проверяя, видит ли кто-нибудь. Но даже охране было не до нас. Темноглазого паренька тошнило в пакет. Полис, блин… По башке он меня долбануть не сноровился, но пакетик в кармане носит.

– Меняемся, Арлей?

– Сажайте лучше вы. Видимости как не было, так и нет.

В шлюпке было так душно, что те, кто сидел на полу, в массе уже лежали друг на друге. Только у пилотов оставалась возможность нормально дышать. Я выключил маску, чтобы кислород пошел в шлюпку. Спросил:

– Господин первый пилот, разрешите продолжить движение? – раньше у меня не было времени задать этот вопрос.

– А пошло оно все к стриженой бабушке, – отозвался первый, расстегнул шлем, и я узрел мальчишеский подбородок. – Лейсер Благовест! – он тоже протянул мне руку.

Лейсер? Лейтенант, что ли? Что за диалект?

– Агжей Верен, статья двадцатая, параграф первый – неподчинение приказу, – представился я на всякий случай. – Наслышан, – отозвался первый пилот.

– Командуйте, – кивнул я.

– Эфир пустой. Придется нам самим оценивать обстановку.

– Попробуйте на частоте спецона. Чисто теоретически – мы терпим бедствие.

– Частоты спецона на Мах-ми кодируются.

– Разрешите, я? – карту кодирования нас заставляли учить наизусть.

Первый код я набрал наобум, потом вспомнил про аварийные коды. И попал. Меня «прочитали» и выматерили.

– Слушай, я тоже ругаться умею! – сказал я невидимому дежурному. – ЭМ-17 можешь дать?

– Слушай ты, – отозвался дежурный, – если ты сейчас не опознаешься…

Первый пилот ввел позывные, и дежурный заткнулся.

– О как, – сказал он. – Тюремный конвой? Уцелели, что ли? Ну, идите в зону дезактивации, бедолаги. Сейчас я вас сориентирую по курсу… А ты кто, парень?

Обращался он явно ко мне, и я рискнул.

– Ктока моя фамилия.

– Я-ясно, – протянул дежурный. – Ладно. Вызову тебе ЭМ-17. Дальше – сам плавай. Пошлют – твои проблемы.

– Не пошлют – Келли будет должен, с него спросишь, – отозвался я второй условной между спецоновцами фразой, и дежурный удовлетворенно цокнул.

Келли меня, понятно, не ждал. Но дежурный донес до него, что вызывает кто-то «свой». И капитан спросил по-лхасски:

– На турмы, нэ?

– Ну, типа, да, – ответил я. – Спина чешется, но вроде ничего уже, здоровый. Чего и тебе желаю!

– Агжей!

– Так точно, капитан!

– Вижу тебя. Ослепли? Возьмите десять градусов ост. Две единицы до выхода из зоны светочастотного. Ждите медтранспорт!

– Какой нам медтранспорт, ты чего?

– Ждите, я сказал. Отбой связи.

Ой, Келли что-то задумал. Абстрактно мыслить он не умеет, конкретика так и прет…

Келли – удивительный мужик: аккуратный, домовитый. Дом далеко, так всю душу в корабль вкладывает. Родился он в отсталой языковой общине, в большой мир адаптироваться не сумел, а зарабатывать на жизнь надо – дома жена и две дочки. И он научился зарабатывать войной, подходя и к этой стерве практично и мастеровито. Если Келли что-то задумал, значит, так и будет. Он был суровым практиком. Поди и приказ уже имел от Мериса, как в какой ситуации поступать.

Осталось нам только успешно приземлиться вслепую и с перегретой обшивкой.

Я покосился на навигатор, вздохнул: показывал он такое, что лучше вообще не учитывать. Ох, не любил Келли эти самые Lе-40. Видать, было за что.

Я ласково провел ладонями по пульту, проверяя, насколько нагрелся гелиопластик. Пульт шлюпки любит ласку, как женщина. Потому пилоты в сексе грубыми не бывают, по крайней мере, поговорка такая есть.

Сели мы в пригороде. На стекло: местность была песчаной. Я оглянулся, но не увидел город. Да, скорее всего, уже и города никакого не было. Здесь тоже здания оплавило со стороны светочастотного. Соседний забор был похож основательностью на тюремный, он принял на себя большую часть акустического удара и выглядел соответственно:

поверженные дозорные вышки лежали, по-бабьи раскинув длинные ноги.

Над нами кружили две спецоновские эмки, но садиться не спешили. Замеры, наверное, делали. Но наземные военные уже повылезали из своих дыр. Хмурые парни без нашивок выгоняли из подвалов местных, заставляли их стаскивать в кучу трупы. Наши зэки им помочь пока не могли – шок плюс тепловой шок. На ногах стоял я, оба пилота и один из полисов, крепкий оказался. Он сделал шаг ко мне, оступился на скользкой, оплавленной земле и упал к ней в объятья. Сглазил я его, что ли?

Напротив росла гора трупов. Тела – обожженные, искореженные, смятые и изломанные. Я выхватил острые лопатки и поджатые ноги. Сердце повисло. Перевернул… Нет, это был не Лерон.

И тут закапало вдруг, без туч и ветра, прямо с бурого, предзакатного неба. Я подставил было лицо, но его, и без того изъеденное потом, защипало, словно сверху лилась кислота. Дезактивацию начали, гады. Прямо со статистами. Вот тебе и медпомощь… Я натянул на голову робу и, задрав трикотажную майку, стал обтирать пылающую морду. Майка почернела: такой я был грязный. И посинела тоже. Я потер левый висок, потом, для верности, прошелся по нему тыльной стороной ладони и долго ее разглядывал. Краска была ядовито-синяя, цвет в цвет той, что идет штрафникам на татуировки.

История десятая

Слишком большой, чтобы…

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Мах-ми

– Бак пафшкииц! Щамурафц![4]

Я слушал и наслаждался. Пфайфики прозвали меня Бак, что по-ихнему означало – большой. И это не только за рост.

Я вообще оказался слишком «большим» для здешних гуманоидов, потому что нес в себе много чужого и непонятного.

До моего появления на астероиде пфайфиков жизнь текла по бинарному принципу: есть топливо – бери, нет топлива – отваливай.

И тут нарисовался я.

– Топлива нет! – заранее просигналили мне со старенькой, покореженной метеоритами базы.

– Ну и ладно, – сказал я и стал заходить на посадку.

– Топлива нет! – думая, что человекообразный плохо понимает стандарт, пфайфик стал показывать мне отсутствие горючки жестами.

Я энергично кивнул ему пару раз и… сел.

Сел против неписаных местных правил. Но и стрелять в меня пфайфики не решились: топлива-то не завезли, а значит, и защищать нечего.

В обшарпанной проржавевшей забегаловке ко мне тут же подошел один, самый смелый, и, косясь на трех других, подпирающих головами сделанную под человека стойку, спросил на стандарте (их чириканье я понимал с большой натяжкой):

– Топливо ждать будешь?

– Нет, – сказал я и стал пить авт – местное слабоалкогольное пойло.

Пфайфик онемел. Удлинившимися от удивления глазами он влез практически в мою кружку, а пальцы сложил коробочкой, словно изготовился молиться.

Я пил.

– Так не будешь ждать топливо? – переспросил пфайфик, очумело таращась на меня.

– Не буду, – согласился я, равнодушно глядя, как мой зеленокожий собеседник бочком, точно краб, пятится к своим.

Конечно, на астероиде сейчас только и разговоров, что о моей персоне. Но передатчик тут маломощный, и дальше информация не уйдет.

Горючка меня действительно не интересовала. И то, что я официально числился штрафником, никак не мешало работать непосредственно на Мериса. А Мерис велел на недельку сдохнуть. Ну я и сдох.

Какой-то хороший, наверное, парень валялся сейчас под обломками рефлекторной башни с моим личным браслетом на руке. (Маячок из плеча я тоже на всякий случай вырезал – дохнуть так дохнуть.)

Выпил за этого безымянного парня, по весу похожего на экзотианца (больше о нем ничего нельзя было сказать с уверенностью – слишком обгорел). Сейчвс он еще полежит, бедняга, денька три. Потом его откопает Келли, он видел, куда я его сунул. Потом сочинят рапорт. Потом пошлют в Главное управление армады материалы для генетического анализа. Потом потеряют их по дороге, война же. Родители получат армейскую пенсию за «пропавшего без вести», и будет им, наконец, от меня, беспутного, хоть какая-то польза.

А может, Келли и пять дней промаринует «меня» в развалинах – лето не самое ядреное в центральной части третьего континента Мах-ми. Нет, как ни крути – неделя. И неделю я должен пропить. На то она и «неделя», чтобы ничего не делать.

Тоска-то какая, беспамятные боги!

Нужно было пить, чтобы не думать. Не думать о том, что будет дальше. Не думать о смерти Дьюпа. Она все еще была со мной, когда я останавливался. Стоит замереть и умирание нащупывает в тебе родные корни. И ты снова набираешь скорость, бросаешься в зону Метью, без навигации, без расчетов, вперед, в безвременье, чтобы и мысли не смогли догнать тебя. Но нет ничего быстрее мыслей.

Зря меня после истории с расстрелом террористов кинули в штрафбат. Это был тактический проигрыш военного министерства. Меня нужно было сразу вешать. Зачем пытаться переиграть Мериса в его же фантики? Уже через три месяца из штрафбата меня перевели в группу зачистки, в подразделение смертников, которое документально еще существовало, а на деле – практически нет. Потом с уголовниками я оказался на Мах-ми, где шли уличные бои, «сливы», биоэвакуация… Самая подходящая обстановка, чтобы тихо стать безымянным куском мяса.

Мерис подтянул на Мах-ми Келли, который временно командовал нашей ЭМ-17, и теперь оставалось всего лишь тихо похоронить бывшего капитана Верена и зачислить к Келли какого-нибудь другого двухметрового болвана. Вот этого самого Бака, например. Нужно-то всего лишь недельку подождать.

Мерис предполагал нанять меня тут же, на Мах-ми. В таких случаях предельная наглость снимает все подозрения. Моей задачей было – отсидеться на астероиде, а потом свалиться на голову Келли.

Пояс астероидов, окружающий Мах-ми, мало пострадал от обстрела. Да здесь и до нас было спокойнее некуда. Махми – это тебе не приграничный наногигант Аннхелл, где только ленивый не играет в политику. Тут ловить нечего. Ни высоких технологий, ни сырьевых ресурсов, ни особенных культурных ценностей.

Мах-ми – исконно экзотианская территория, но население преимущественно «наше». Так сложилось. И южное крыло армады слопало этот маленький мир, даже ни разу не икнув.

Особого сражения за Мах-ми, кстати, не было. Экзотианские корабли отступили к Гране, там есть что защищать – урановые рудники, серебро и палладий. А вот на грунте нам повоевать пришлось: часть населения небезуспешно оборонялась. Плюс мародеры, которым все равно, кого грабить. Ну и наши головотяпы.

Я взял еще кружку авта. Какой вообще бандак придумал такой слабый, никчемный алкоголь? Утопиться ж проще, чем напиться!

Напиться я безуспешно пытался двое суток. На третьи уснул и проспал часов десять. Когда проснулся, выяснил, что пфайфики освоились с моим телом и почитают его за мебель. Возле головы лежала какая-то рекламная снедь, строем стояли полные кружки… Похоже, я украшал своей персоной местное заведение и привлекал посетителей.

Астероид тряхнуло. То ли садился корабль, то ли… Тряхнуло снова, и других «то ли» не осталось. Садился корабль. Судя по вибрации – не самый маленький. Топливо привезли? Я зевнул. Пфайфики уже не замечали меня особо – привыкли. На вибрацию они тоже не отреагировали, значит, посадка была делом ожидаемым и банальным. Точно – топливо. Теперь пфайфики начнут продавать его мелким леталам, типа меня, которые крутятся в системе, выживая спекуляцией и контрабандой, купят себе немного кислорода. Ну и я, может, как-нибудь убью тут шесть, ой, нет – семь дней.

Я еще раз зевнул. Чуть челюсть не вывернул.

В обжитый мною бар вошел пилот с новоприбывшего корабля. Похоже, гуманоид – рост, телосложение и все такое. Лицо закрывал шлем – за двойным шлюзом дверей воздуха не было.

Шлем аккуратно лег на стойку…

Человек. Совсем молодой парень. Наверное, в космосе начал пахать, как я на ферме – сначала за пульт, потом в школу. Хорошая осанка, ровная походка. В движениях что-то экзотианское, но костяк средний. Полукровка? Пфайфики защебетали с ним по-своему. Какой-то – я их не различал – показал на меня. Парень обернулся. Странные у него были глаза. Длинные, теплые, похожие на серебряных рыбок. Мне как-то не попадались такие раньше.

Он сел за соседний столик. Я кивнул, предлагая поделиться своим кружечным изобилием. Он по экзотиански склонил голову набок, отказываясь. Точно – полукровка. Тонкие черты, темно-рыжие волосы. Красавец. Бабы от него, поди, без ума.

Мой собственный опыт общения с противоположным полом все еще бродил вокруг борделя. Я никогда не знал, о чем с дамами можно говорить, чего от них особенного хотеть и все прочее. Моя мать… Я не был любимым сыном. Им был мой старший брат Брен. Родных сестер не случилось. Погодки двоюродные росли слишком девочками и сторонились мальчишек. Мы с Бреном подглядывали за их глупыми играми.

Я помотал тяжелой от сна башкой, и полукровка нервно оглянулся. Война и гражданским психику попортила…

Надо пойти размяться хоть как-то, а то уже задница приросла к стулу.

Я полез наверх по ржавой лестнице – в барах такого типа автоматически предполагается зал для отдыха.

Зал нашелся. Пустой. И из всех развлечений досталась мне родная физкультура. Хорошо хоть пфайфики не видели, каким способом я перевожу кислород. Вот бы оскорбились. Я увлекся. Вернее, слышал мерный скрип лестницы и видел проекцию одинокой человеческой фигуры на экранчике спецбраслета, но не отреагировал – это же не личное помещение. Да и кто мог закашлять за моей спиной, если не новоприбывший пилот?

– Чего тебе? – спросил я, не оборачиваясь: так скрутился растяжкой, что фиг обернешься.

– Мне стрелок нужен. Ты часом не стрелок?

Голос мягкий, приятный.

Я продолжал растяжку, размышляя, надо ли мне вообще с кем бы то ни было разговаривать? Но мысль о семи днях на астероиде победила. Разговор – тоже развлечение.

– Я часом занят. Сильно.

Полукровка недоверчиво хмыкнул. Видно, пфайфики уже рассказали, как «сильно» занят их гость. Однако комментировать я не собирался.

Он подождал.

– Могу заплатить горючим.

Я наконец выпутался из своего узла и развернулся к нему. А парень-то озабочен: глаза-рыбки прищурены, под ними залегли тени, красивый рот кривится. В полутьме бара я этого не заметил, но тут он встал в аккурат под «лампочкой». – Я не на стандарте сказал? – спросил с маленькой угрозой в голосе (большая моему росту не полагалась). – Я занят. И деньги мне не нужны.

Полукровка круто развернулся и затопал вниз по лестнице. А мне сразу расхотелось заниматься – тоска встала перед глазами во всей своей зеленой красе.

– Эй ты, – сказал я в удаляющуюся спину. – На сколько дней тебе нужен стрелок?

Он остановился. Кажется, вздохнул – лопатки дернулись. Снова полез вверх.

Я еще раз смерил его взглядом – нет, не экзотианец, но что же в нем не так?

Парень хмуро смотрел на меня, прикидывая что-то.

– Дня на два, – буркнул он наконец. – Ну, может, на три.

– Ну, если только на три, – усмехнулся я. И спросил в лоб: – Ты кого собрался убить?

Секунды две полукровка непонимающе хлопал глазами, потом на скулах у него проступили пятна, и он схватился за сенсор.

«Майстер-34» был укреплен у него на голени. Это же надо согнуться, правильно положить ладонь, чтобы разблокировалось крепление…

Через две третьих секунды я сидел на этом чудике. Мне было весело – оружие парень вытащить так и не успел.

Да, мне было именно весело. Лерон вынес мне мозг своим спасательством. И смех немного защищал меня от меня же. Иначе бы уже наспасался. Дураков кругом паслось как никогда много. Но этот мне еще и приглянулся чем-то. Хотя… скука тоже имеет право голоса.

Я встал с полукровки. Как-то неловко оказалось на нем сидеть. Потом скрестил руки и, улыбаясь, наблюдал: вот он подскакивает, выхватывает-таки тяжеловатое для его руки оружие… Тем более сенсорное вполне можно было подобрать и полегче.

От неловких движений полукровки маячок бионаведения «майстера» сдвинулся. Забавно. Сенсором со сбитой наводкой лучше просто махать – больше шансов, что попадешь хоть куда-то.

Однако парень разочаровал – не стал стрелять в мою ухмыляющуюся рожу. С интеллектом у него, к сожалению, все оказалось в норме. Где он найдет здесь другого стрелка? То, что мы сошлись – уже редкая удача. А на Мах-ми стоят части регулярной армии и спецона, там ему вообще ничего не светит. Кроме виселицы. В целях экономии энергии. Там не будут долго разбираться: полукровка он или нет.

Я зевнул. И, обогнув парня, пошел к лестнице. С полдороги окликнул:

– Пошли, что ли, наниматель? Тебя зовут-то как?

– Влан, – почти не разжимая зубов, выдавил он.

Последнюю букву полукровка произнес вообще с закрытым ртом. Я с трудом понял. Была, кажется, птица в здешней системе – влан. Кличка значит. Только что придумал, поди. Ну-ну. И я для тебя – Бак. Впрочем, я вообще сейчас Бак. Агжей – три дня как умер.

Мне снова стало смешно, и я затопал к выходу из бара, минуя суетящихся на уровне моего пресса пфайфиков. Они, наверное, пытались понять наш с Вланом разговор. Вот только знание стандарта не дает никаких ключей к пониманию намерений гуманоидов другого вида. Мы для них – темный лес, как, впрочем, и они для нас.

Влан, прихрамывая, тащился сзади. Видно, упал неловко. Но я и так видел, куда идти. Корабль на стоянке маячил один-одинешенек. «Партнерский», совместного производства, класс «эль», межсекторные грузоперевозки. Управление у него символическое. Делов-то: реактор антивещества, марш-форсаж, один разгонный и два маневровых двигателя (для которых, собственно, и нужна горючка). Потому что при входе в стратосферу реактор антивещества блокируют в целях безопасности. Считается, если атомного реактора на судне нет, такая блокировка вполне надёжна.

Влан отключил защитное поле, и я вошел первым. По привычке сел в кресло первого пилота, проверил системы управления. Полукровка не мешал, но и не садился рядом.

– Куда полетим, птица? – спросил я весело.

– На Мах-ми, – сквозь зубы процедил Влан.

– Ты что, обалдел? – поинтересовался я сдержанно. – Или это какая-то новая местная шутка?

Полукровка молчал.

Я развернулся к нему вместе с креслом. Нет, он не шутил. Это было видно по глазам, по сжатым челюстям.

– Ты чем треснутый? – спросил я, не повышая голоса. – Нас срежут еще до входа в атмосферу. Это ты понимаешь?

– Я – хороший пилот, – упрямо сказал он.

– Ты? – ему удалось меня удивить. – С твоей реакцией?

У Влана на скулах опять расцвели пятна.

– На меня просто никто никогда не прыгал! – сердито сказал он.

– У тебя теперь много чего будет «как никогда», – парировал я. – Кто у тебя остался на Мах-ми? Подружка? Скулы вспыхнули сильней. Чего же мы так краснеем-то?

– У меня там семья!

– И?..

– Они – экзотианцы! Пока я… – он запнулся, не желая посвящать меня в подробности личной жизни, – …был в соседней системе, там такое началось! Мне нужно их оттуда вывезти, понимаешь, ты, большой… – он не решился-таки меня оскорбить.

– Они – экзотианцы, а ты значит – нет? – усмехнулся я.

– Я – нет. Кровь есть, но это неважно совершенно.

– Что ж, может, и неважно… Ну, пошли тогда.

Я встал.

– Куда пошли? – румянец пропал и глаза расширились.

– В мою шлюпку пошли, дурак. На корабле мы никак не проскочим. Слишком большая мишень. Каким бы кто пилотом себя ни возомнил, есть характеристики систем наведения. А на шлюпке, если повезет, сядем по-тихому. Большое у тебя семейство?

– Двое.

– Войдут.

– Как я потом с тобой рассчитаюсь?

– Ты? – удивился я. Никакого «расчета» я не планировал. С моей стороны затеянное являлось чисто гуманистическим актом. – Ну, подумай. Только в процессе думай, когда ногами двигать будешь. Времени у меня – не вагон. Да и у тебя, учитывая, что на Мах-ми творится, – тоже.

В своей посудине я демонстративно переключил второй пульт в режим дубля. Пусть сначала эта птичка докажет мне, что вообще умеет летать. Пусть и моталась на «грузовом» без напарника.

Влан не сказал ничего. Молча сел, надел шлем. Движения скупые, привычные. И то ладно.

Я резко дернул шлюпку свечкой, потому что горючего и так достаточно, а тут еще и навязывать его же, видимо, будут. Зато мы легли на курс, едва оторвавшись.

– Сам стрелять умеешь? – спросил я чудного своего напарника.

– Практики не имел по людям стрелять, – буркнул он.

– Ты, поди, из «этих»? – развеселился я. И проблеял голосом расчувствовавшегося проповедника: – «Право на жизнь и право на смерть даются человеку богом…»

– Да, из этих! И что?! – взвился он.

– Да ничего, пожалуйста, – я понял, что дразню его.

Мне нравилось его дразнить. Он так охотно заводился. Нам бы таких парочку в подразделение – жизнь стала бы светлее и ярче.

Настроение мое улучшалось с каждой минутой. В космосе я вообще чувствую себя увереннее, чем на грунте.

– Сам-то откуда родом? – весело спросил я Влана, предвкушая его шипение, вранье и прочие редкие в солдатской жизни прелести. Далее я намеревался спросить его о первом сексуальном опыте.

Ждал, что полукровка начнет с песни «Не твое дело, право». (Был такой свежий шлягер.) И даже приготовился ему подпеть. Но Влан неожиданно нахмурился и буркнул, что не знает.

– Как это? – удивился я. – В наш век электронных номеров?

– А вот так, – пожал плечами Влан. – И вообще на территориях экзотианского подчинения с номерами не так уж строго. – Может, я даже на Мах-ми и родился, только карточки рождения нет.

– Так ты, получается, всю жизнь работаешь нелегально? Торговля на астероидах и все такое?

Влан коротко кивнул уже по-нашему, наклонив голову к ямочке на шее. Шея у него была длинная, кивок вышел долгий, не по уставу.

– А почему не легализовался?

– А твое какое?

Я фыркнул. Заводился он с полуоборота.

– Как же ты, голубь (местные орлы питаются в основном этой птицей), вообще мне доверился?

Влан нахмурился. Я-то понимал, что у него просто не было выхода. Но сам-то он в это въехал?

Полукровка покосился на меня. Я улыбался своим мыслям, одновременно посматривая на него и выполняя не самый простой маневр – уклонение от двух встречных астероидов и одного движущегося поперек курса. Маневр базовый, руки двигались механически. Я отмечал, что Влан следит за моими движениями, повторяя их не на автомате, как было бы привычно мне, а копируя и примериваясь. Похоже – стопроцентный самоучка. Не отработаны реакции на гипномашинах и тренажерах, но котелок варит – движения не так уж и запаздывали.

Влан перехватил мой взгляд и снова покраснел.

Я не выдержал, захохотал. К его чести он не бросил пульт и не полез на меня с кулаками. Секунды три полукровка сидел, закусив губу, а потом засмеялся вместе со мной. Кое-чему его жизнь, значит, уже научила. Я тоже знал это правило – если над тобой смеются, а ты не можешь дать в морду – тоже посмейся. Над собой.

Впрочем, смех не мешал мне смотреть в оба – не хотелось бы за забавами проворонить большой камушек.

Мах-ми окружена рваным астероидным поясом, потому она и Мах-ми (бабочка). Чудесное зрелище из космоса. Но на маленькой шлюпке – ты сам не больше астероида.

Так что глаза на подлете к планете лучше держать открытыми.

Каменная каша меня пока даже устраивала. Но, к сожалению, на орбите болтались отгоняющие астероиды гравитационные модули, а потому, прежде чем войти в стратосферу, нам предстояло преодолеть относительно свободную полосу пространства.

Задача не самая сложная, конечно. Да и не первый раз я так развлекался – практически изображая свободное падение болида. Чтобы не подстрелили. Впрочем, тактика не стопроцентная. Сам бы я на месте дежурного заинтересовался, что за фигня падает.

Ага, он и заинтересовался. Пришлось отстрелить один из баков с горючим. Взрыв вышел вполне пристойный, а у Влана возник-таки должок. Бак – он денег стоит.

Тряхнуло нас основательно.

– Зацепило?! – крикнул Влан.

Я хотел пошутить, но глаза у него были такие испуганные…

– Не зацепило.

Я понимал его страх. Проделанный мною маневр только внешне кажется простым. Если вас решили «пощупать» ракетой, то попадание нужно суметь изобразить не секундой раньше или позже, а когда надо. Но на месте дежурного я бы глянул и на спектрограмму взрыва. Впрочем, мы уже проскочили мезосферу, и «вести» нас стало гораздо труднее.

Слава Беспамятным, летать я за время службы в спецоне не разучился – мы регулярно принимали участие в боевых операциях кораблей южного крыла армады. Шлюпка сбросила скорость и… в общем-то, затерялась среди других медленных атмосферных целей. Теперь бы не наткнуться на кого-нибудь, что называется, лоб в лоб… Но если у парнишки на Мах-ми семья, боги должны о нас позаботиться.

Посадка на планету, где вовсю идут боевые действия, сродни самоубийству, но я не боялся. Даже уверен был, что пронесет. Потому что в прошлый раз мне упорно не везло вот на эти самые секунды, на щенячий волос, как говорила мама. Если бы мне повезло хоть чуть-чуть, Дьюп остался бы жив. И, похоронив его, я ощущал, что боги должны мне теперь по полной.

Я уверенно вел маленькую шлюпку, поглядывая то на экран слежения, то на спутниковую карту местности. Влан молчал. Он просто ткнул пальцем в карту.

Город, куда он ткнул, назывался Ис-Тхан, и там, судя по сводкам, было довольно горячо: в самом разгаре уличные бои, они же – «зачистки». Пришлось рискнуть и набрать один из военных кодов, чтобы сориентироваться по местности. Вообще, Влану сильно повезло, что он меня встретил. Очень сильно. Нас пару раз «запрашивали», и я давал стандартный спецоновский отзыв. По своим я стрелять не собирался. Однако мы вполне могли налететь и на обороняющихся экзотианцев, и на мародеров.

Влан уже начал поглядывать на меня с подозрением. Он и раньше не очень понимал, с кем связался. Однако не очень крупный мошенник, каким я выглядел на астероиде, уж точно не мог знать отзывов спецона. Впрочем, мы оба играли вслепую: он доверился моему росту, я – его глазам-рыбкам. – Садимся, – сказал, наконец, Влан.

Спикировали вниз, и в нас тут же начали палить. Пришлось максимально резко войти в поворот. Щит активировать я не стал, еще не понял, кто стреляет.

– Спрячь свой сенсорный, – бросил я Влану, доставая свободной рукой импульсник и ставя его на самый широкий спектр поражения. Такие импульсники в армии называют «прощай, оружие». Широкий сигнал вырубает все не механическое в радиусе примерно тридцати-сорока метров: доспехи, связь, системы наведения. Ну, так у нас-то с Вланом ничего и нет.

Себе я взял стандартный армейский гэт.

Когда мы почти коснулись земли, я вытолкнул наружу полукровку и, включив блокировку шлюпки, выпрыгнул следом. Шлюпка рванулась вверх, а мы покатились под защиту бетонных обломков.

Кто же так старательно поливает нас огнем? Неужели – наши?

– Куда теперь?

Влан махнул рукой:

– Вон через тот двор. Думаю, они в подвале прячутся.

– Держись за мной. Вперед не лезь, – я перебежками двинулся к указанному подвалу.

Скатился вниз. Пусто. Остатки еды, разбросанные вещи… Влан стал копаться во всем этом, а я наблюдал за улицей.

– Они тут были. Только не понять – давно или нет. – Влан держал в руках цветную ленту, и глаза у него блестели. Мокрые, что ли?

– Сколько лет сестрам? – спросил я, не оборачиваясь больше. Не было у меня времени его разглядывать. По улице шли трое. Я не понимал, чьи это люди.

– Двенадцать и четырнадцать.

– Тогда дело плохо, – честно выложил я, не отрывая глаз от… От кого? Квэста отара. Наши! Только…

– Думаешь, убили?

– За мной! Из-за спины не высовывайся!

Мы осторожно двинулись за этими «нашими». Эпитэ ма хэтэ, я уже понял, что они давно и с удовольствием занимаются тут мародерством. От того их форма приобрела уже странный вид – каждого украшала какая-нибудь дрянь. И сами они вели себя не как бойцы, а как гиены. Шарили глазами – где бы, что бы да как бы.

Но раз наши, где-то рядом штаб. Кто их командир, чтоб его Хэд наизнанку вывернул?..

– Куда мы идем?

– Заткнись. Дыхание береги.

– Ты… Я…

– Тебе в деталях описать, что с твоими сестренками сейчас делают, чтобы ты заткнулся? – я ускорил шаг.

Можем не успеть. Потом, бывает, и убивают.

Влан уже и так дышал тяжело.

Квэста Дадди пассейша, эти трое еще и патрулируют!

И тут раздался душераздирающий детский крик. Мы побежали. И трое тоже побежали. Им, видно, сильно хотелось посмотреть.

Я начал стрелять, как только мы вывернули на площадь. Может, при ином раскладе я и дал бы себе осмотреться лишнюю треть секунды, но сейчас не хотел, чтобы сумел сориентироваться Влан. Мне было достаточно характерного едкого запаха, чтобы догадаться, что мы увидим.

Выстрелов никто не ждал – у них якобы все было под контролем. А потом начал стрелять Влан, и контроля не стало.

Это оказались регулярные части – доспехи, рации и много другой не работающей теперь электроники. Наши регулярные части. Но вели они себя, как свиньи. И я стрелял по своим. Со злостью. С остервенением. Потому что спасать было уже некого. И лучше бы срочно что-то взорвать, чтобы этот недоделанный пилот-самоучка не увидел трупов. Впрочем, девяносто девять из ста, что он их и не увидит. Мы тут просто оба сейчас сдохнем. И это даже не девяносто девять, а…

Но, видимо, у богов все-таки имеется совесть.

Тебе, верно, странно, почему я так часто вспоминаю богов? В свободном космосе не верить в высшее начало трудно. Когда вы оба болтаетесь в пустоте, ты и бог, то гораздо лучше слышишь и понимаешь творца. По крайней мере, я не встречал в космосе полных атеистов. Не пришлось.

Итак, совесть имелась. Над нами зависла эмка и придавила сверху силовым полем.

Кто-то заинтересовался перестрелкой.

Я более-менее легко переносил перегрузки и с трудом, но мог двигаться. Приподнял голову… Хэд! На эмке опознавательные знаки спецона.

Только Келли тут из наших. Как он меня вычислил? Прицепил маячок к моей шлюпке? С него станется. Вот пусть и выкручивается теперь сам. В принципе, спецон при военном положении много на что имеет право.

Келли спрыгнул, не дожидаясь полной посадки. Я бы на его месте тоже взбесился.

Поле отключили. Я стоял и медленно, демонстративно отряхивался. Почти все ребята из нашего подразделения знали меня в лицо. Разве что новички могли спутать. Но Келли бы проинструктировал.

Я ждал. Капитан сам в состоянии оценить увиденное, ему комментатор не нужен. И он оценил.

Наши ребята сразу «взяли периметр».

Влан, судя по лицу, уже считал себя мертвым – к спецону гражданские относились еще хуже, чем к регулярным частям. Как правило, было за что.

Обзор с нашего места не впечатлял, и полукровка не мог точно видеть, что там с его сестрами. Я выше ростом, но различал лишь торчащие из кучи тряпок конечности.

Наконец Келли подошел ко мне. Открыл рот, однако что спросить – не придумал. Посмотрел на Влана. Затормозился как-то. Глянул на меня. Потом опять на Влана. Я его недоумения не оценил и на немой вопрос не ответил.

Тогда Келли махнул ребятам рукой – увести, и нас повели в корабль.

Бойцы не знали, как со мной обращаться. В другое время меня бы это повеселило, но сейчас я боролся со злостью и раздражением. Хотел подбодрить Влана – пустые усилия. Может, полукровка схлопотал стрессовый шок, а может, разглядел-таки что-то?

Келли приказал «увести», но не сказал куда. Видя нерешительность конвоиров, я направился прямиком в карцер. Сел на пол. Влан плюхнулся рядом. Мне очень хотелось обнять его, но я чувствовал, что парень близок к истерике. А как успокаивать в таких случаях, я не знал. Келли старше, может, подскажет чего?

Капитан послал за мной минут через двадцать. Когда вели по коридору, ребята уже не сдерживались – кто-то здоровался, кто-то улыбался. Они были рады меня видеть.

Келли тоже обрадовался. Он упорно не хотел признавать, кто теперь главный, и при встрече наедине все так же докладывал мне обстановку и держал себя как старший по возрасту подчиненный молодого командира. Я уже устал с ним бороться и бороться бросил.

Он доложил. Я выслушал. Мы обсудили предпринятые меры. Действовал капитан правильно: кое-кого расстрелял, кое-кого для наглядности повесил, приставив охрану, чтобы не сняли раньше времени. Мы написали рапорт о проверке и предполагаемой смене командования уличенной нами в мародерстве части.

То, что я натворил, худо-бедно можно было вписать в уже подготовленную легенду и даже изобразить меня героем. Мы посмеялись.

– Только с леди этой не знаю, что делать, – сказал Келли.

– С какой леди?

– Ну, с той, с которой вы вместе…

Я завис.

– Сержант, – спросил я, позабыв про капитанские нашивки Келли, – у нас кто-нибудь родом из этой системы служит?

– Дейс вроде… это… Позвать?

Я кивнул, уже и сам вспомнив про вечно улыбающегося технического самородка, которого Келли сманил из наземного гарнизона Аннхелла. С большим скандалом, кстати, сманил, пришлось откупаться двумя баллонами спирта.

Вот только не помнил я, чтобы Дейс был родом именно с Мах-ми. Хотя… Парень он щуплый, низкорослый, что может говорить о примеси экзотианской крови. А тут, на Мах-ми, все как раз так перемешано…

Пока ждали Дейса, я прокручивал в памяти историю знакомства с Вланом.

Келли занялся чаем. Зная, что я не любитель спиртного, он доставал где мог какие-то экзотические сорта. В каюте булькал закипающий чайник, на границе слышимости перекликались по связи дежурные. «Глаза, – думал я. – Чего же я не догадался, почему такие глаза?»

Наконец прискакал Дейс – как всегда веселый и весь какой-то встрепанный.

– Местный уроженец? – спросил я.

Он с готовностью кивнул. Чего, интересно, обрадовался? В увольнительной был, что ли?

– Скажи, боец, – я говорил медленно, тщательно подбирая слова, – есть у вас птица, название которой звучит вроде «влан» или как-то похоже?

– Влана, господин капитан?

– Вла-на? – повторил я четко.

– Так точно.

– Спасибо, боец. Ты чего такой радостный? С родными все в порядке?

– Так точно!

– Ну иди, свободен.

Я повернулся к Келли.

– А меня ведь и не обманули, в общем-то. Влан-Влана. Мог бы догадаться. Где она?

Келли вызвал дежурного. Тот растерянно пояснил, что после моего ухода «Влан» попросил посмотреть на трупы женщин, и он разрешил.

Мы с Келли подскочили оба. Знали мы, какие там трупы.

Позабавившись, наши «соратники» вживую облили женщин и детей дезинфектантом, который в несколько часов превращает мясо и кости в однородную органическую массу. И сделано было это не тогда, когда мы с Вланом устроили там фейерверк, а гораздо раньше. Сбивший меня с толку детский крик оказался случайным, что называется «не по теме». Выскочив на площадь, я сразу все понял. По запаху. Потому и не пытался вступить в переговоры – спасти мы уже никого не могли.

Сам я ни разу не видел, как людей обрабатывают раствором, словно мусор, и как в считанные минуты дезинфектант разъедает заживо сначала легкие и слизистые, потом – мягкие ткани. Мне только рассказывали. Но если бы в подчинении у меня оказались сегодня мои спецоновцы, я бы попробовал сделать это кое с кем сам.

Влана стояла возле кучи органики, из которой торчали недоразложившиеся кости и обрывки одежды. Когда я хотел ее оттащить – она просто упала. Еще и надышалась этой дряни, видимо. Мы с Келли подхватили ее. Тоже мне – женщина-пилот. Женщина, которая по воле обстоятельств или по собственной воле сделала из себя мужчину. А мы теперь что должны делать?

Я посмотрел на Келли. У него хоть какой-то опыт есть. Я знал, что он женат и у него две дочки. Но капитан только головой помотал.

На борту у нас обычный медик, в плане руку-ногу пришить, а нужен психотехник.

Мы занесли Влану в медотсек и тут же вышли. Втроем там не развернешься – тесно. Эмка хоть и приличная посудина, но не корт. Оставили девушку с медиком, понимая, что в чувство-то он ее сейчас приведет, а дальше что?

Келли тут же смылся: выяснить, куда вообще можно пристроить хотя бы в медицинском плане штатскую девицу без документов. Я остался подпирать дверь в медотсек. Нелепость ситуации меня раздражала.

Что такое вообще «девушка в космосе»?

Да не понять что!

Встреть я Влану где-нибудь в городе, я, может, и догадался бы. Но пилот! Это же сто процентов бесплодие и еще Хэд знает, что там бывает от жесткого излучения у женщин. Нашему-то брату, если захочется завести детей, никогда не известно наверняка, даст ли генетический департамент положительное заключение. А леди могут путешествовать в пространстве только в максимально защищенных условиях пассажирского транспорта. И то желательно уже в возрасте, не предусматривающем деторождение.

Женщина-пилот. Это было для меня чем-то невообразимым. Но чем больше я вспоминал ее глаза, тем больше хотелось зайти и хотя бы посмотреть на эти глаза еще раз. Что за шутки Рогатого?

«К Хэду!» – подумал я, развернулся и пошел искать Келли.

Келли, пока я подпирал дверь, действовал. Он вообще человек действия, долгие размышления выбивают его из колеи.

Капитан приказал парням разобрать неразложившиеся человеческие останки и выяснил, что девчонок двенадцати-четырнадцати лет, по крайней мере, сверху нет. А значит, оставался крошечный шанс, что они в эту кучу не попали и скрываются сейчас где-то в развалинах. Стоило поискать. Тогда и с Вланой решить будет легче.

Мы послали запросы с примерными описаниями двух девочек по всем работающим службам. Дали команду военным патрулям. Медик погрузил Влану в искусственный сон, и двое суток он нам обещал.

Я все-таки зашел и глянул на нее спящую. Даже с закрытыми глазами она нравилась мне все больше. Выругался и ушел. Следом бежал медик со стенаниями, что ему этот случай не по профилю. Медик видел, что я зол, но не знал, почему. Объяснять я ему не собирался.

Женщина-пилот.

К Хэду!

Я не специалист по генетике. Иначе объяснил бы тебе, почему женщина-пилот – так для меня дико. Да, я учил в школе, что творят обычные космические излучения с информацией живых клеток, не говоря уже про всякие там гамма-всплески. Но в деталях – не помню. Помню только, что если в первом поколении козлята у людей не родились, это еще ничего не значит.

Помню, что мужчины якобы менее восприимчивы к той посторонней информации, которую гонят сквозь пространство чужие звезды. Однако то и дело раздаются скептические голоса ученых: мол, выводы делать рано, и через пару тысяч лет все это выйдет таким боком, что мало не покажется никому.

Однако парни все равно будут болтаться в космосе. Потому что людям нужна новая информация. Даже с риском, что использовать ее мы не сможем. Наши гены жаждут изменений. Пусть из нас выживет один на тысячу – мы все равно полезем в самое пекло.

Другое дело женщины. Страсть к саморазрушению не должна быть присуща им тоже, иначе человечество вымрет.

Есть, конечно, женщины, считающие иначе, но официально леди в армаду, например, не возьмут никогда. На то есть прямой запрет генетического департамента. Летать можно разве что вот так, как Влана – без документов. Ну, может быть, в спецоне еще. Про такое я тоже как-то слышал.

Когда я в детстве читал глупые фантастические саги, там «слабого» полу в космосе – кишмя кишело. В мои же времена не каждый парень рискует летать даже на предельно защищенных пассажирских. Хотя в тот же наземный спецон идут без особого страха – пусть дело это куда более убойное, зато, если уж уцелел, так уцелел. Как только я подал документы в армаду, мне отец сразу сказал: ты теперь для семьи – отрезанный ломоть. На нашей планете нравы патриархальные.

Говорят, что на экзотианских КК встречаются женщины, но и там выбирают жестко: или летай, или рожай – что-нибудь одно. Но, так или иначе, у экзотианок в этом плане свободы больше.

Однако о генетике я размышлял недолго. Проблем и без того хватало. Нужно было срочно доложить о случившемся высшему командованию, пока всё не обросло соплями и сплетнями.

Келли для доклада не подходил, он и красноречие – вещи несовместные, а мне сейчас не позволяла должность. Пришлось срочно связываться с Мерисом, объясняться. Заодно и поругались. Мерис решил сначала, что я тупо хочу его подставить. Заткнулся он только тогда, когда я ткнул его носом в предусмотрительно спасенные от окончательного разложения останки детей и женщин. Ну и пообещал отослать ему все это спецпочтой.

К сожалению, вылететь к нам генерал не мог, однако согласился доложить «через голову», сразу вышестоящему начальству. Теперь я спокойно мог разрешить Келли нести все, что угодно, если на него таки выйдет кто-нибудь из командования и потребует объяснений.

Во время торговли с Мерисом пропала одна из пар дежурных, которых местная наземная служба отрядила патрулировать территорию. Личные браслеты – штука надежная, так просто оба сдохнуть не могли. Похоже, ребята радовали сейчас мародеров – оружие, одежда, а может, и свежее мясо. Бывало такое.

После разговора с Мерисом я с удовольствием сожрал бы кого-нибудь сам, потому – взял шлюпку, четырех бойцов и попробовал на бреющем полете подцепить сигналы личных маячков.

Кое-что вышло. То ли сигналы, то ли похожие помехи, но что-то из заброшенной канализации доносилось.

Канализация завалилась совершенно. Таких ветхих я давно не видел. Пройти мы по ней не смогли, сигнал потеряли. Тем не менее надежда оставалась – мы нашли обломки одного из личных браслетов (без атомной «батарейки», конечно, «батарейку» сперли).

Кто-то предложил попробовать собаку. У местных полисов вполне могли быть собаки.

Связались с городской полицией, добыли пятнистого от страха полиса с лохматой смешной собачкой. Собачка оказалась дружелюбной и ласковой, облизала мне лицо, когда я присел погладить ее и, обнюхав обломки браслета, свистнула в какую-то дыру.

Стали разгребать. Оказалось, пес нашел полузасыпанное ответвление от основного хода. Мы его раскопали. Пес тоже рыл, повизгивая. Под завалом лежал труп, плотно закатанный в пластик. На голове – рана в крошках пенобетона.

Даже если доспехи у бойца стояли на минимальной защите, пропустить летящий в него камень они не могли. Разве что он был вооружен импульсным оружием и отключил на момент выстрела доспех. Камень мог его испугать, рука дрогнула и возникла завязка между импульсом и доспехом. Второй тоже отключил доспех, чтобы помочь ему…

Я связался с Келли, попросил выяснить, чем были вооружены патрульные, и достать их личные вещи.

Стоп. Сигнал-то мы ловили. Значит – второй жив?

Почерк был знакомый. Трущобный почерк. Значит, второй патрульный сейчас под городом или в каких-то других местах обитания местных бомжей.

Я послал шлюпку «на автомате» за вещами второго бойца – вдруг собачка найдет что-то еще? Поджидая шлюпку, мы выбрались на поверхность и уселись портить здоровье, кто чем привык.

Сутки на Мах-ми длиннее стандартных, и тусклое белое солнце только-только клюнуло горизонт, но по корабельному времени ребятам давно полагалось в койку. Ален Ремьен остался наблюдать за местностью, остальные повалились на траву. Айим, самый мощный на вид из парней, сразу уснул. Двое закурили. На это в спецоне смотрели сквозь пальцы, ну и я, в конце концов, стерпелся. Потому что мой способ гробить здоровье тоже оригинальностью не отличался. Я начал размышлять. А это – причина большей части болезней, кроме инфекционных.

Я думал о том, где бы взять человека, выросшего на здешних помойках. Или хотя бы на здешних улицах. Попробовал поговорить об этом с полисом, но полис стал неадекватен уже от одного моего вида. А то, что я без нашивок, вообще вводило его в ступор. Наверное, он решил, что самые высшие чины в спецоне так и должны выглядеть – грязные, злые, с изодранной мордой (исцарапался, когда в канализацию лез) и в форме без нашивок. А я-то думал, что после Дьюпа внешним видом спецоновца мало кого можно удивить.

В общем, полис оказался мне не полезен. Даже имя пса мы у него не узнали. Но пес откликался и на «иди сюда, собачка».

Пришлось собачку изъять, полиса отправить к маме, а ребятам на эмку свистнуть, чтобы прислали и Дейса, как единственного местного. К несчастью, Леса, чувствовавшего себя в любых трущобах как рыба в воде, Келли, пока я осваивал штрафбат, сдал в интернат на Пайе (соседней малой планете), устал он с ним воевать.

И тут на связь вышел медик. Девица наша раньше предполагаемого пришла в себя и требовала, чтобы мы ее подключили к поиску.

В первую секунду я хотел вставить медику, чтобы не лез, где его не ночевало. Но потом решил посмотреть на Влану – отошла она от произошедшего или нет?

Влана выглядела неплохо. Очень неплохо. Глаза блестели. На щеках горел румянец. Если бы я не видел ее часов восемь назад, не поверил бы, что можно восстановиться так быстро. На этом контакт следовало закончить, но я решил задать-таки два-три вопроса, чтобы самому не думать, зачем на нее вытаращился.

– Документы хоть какие-то у вас есть? – спросил вместо приветствия, хотя хотел поздороваться вообще-то.

– Есть личная карточка, – ответила Влана, растерянно заморгав, видно другого вопроса ждала.

– Ну, вот и прекрасно. Сейчас к вам сержант Гарман подойдет, ему и покажете. Вижу, вам лучше. Рад за вас. До связи.

И я поднял руку, чтобы отключиться.

Глаза Вланы округлились, она шагнула вперед. Лицо девушки сразу заняло весь экранчик.

– Да стой… те же вы! Я же помочь могу! Я же выросла на этих улицах!

Местный был нам нужен, но мне так хотелось избавиться уже от этой леди… Хотя почему – нет? Если девушка может летать, почему бы ей не лазить по подвалам и свалкам?

– Ладно, – сказал я раздраженно. – С тем же Гарманом в шлюпку – и бегом ко мне!

«К Хэду, – сказал я сам себе мысленно. – К Хэ-ду!»

Шлюпка с Дейсом, Гарманом и Вланой прибыла минут через двадцать.

Выглядела леди и в самом деле превосходно. Ребята, наверное, рассказали ей, что есть надежда и все такое. Я-то понимал, что мы вообще ищем пока не тех, кого бы она хотела, но промолчал. Не до того мне было. Время уходило, и вместе с ним – надежда найти второго бойца живым.

Зачем им заложники? Зачем напали? Почему убили одного и не убили второго? Или убили? Тогда – где тело?

– Проверить все близлежащие свалки, ямы, подвалы. Двигаемся к северной оконечности города. Параллельно, двумя группами. Работаем в пределах видимости групп. Ищите второго! Девять из десяти – он тоже труп! – сказал я резко. Ребят надо было занять и лишить иллюзий. – Первая группа, возьмите с собой леди, – закончил я. – Она уверена, что знает все местные свалки!

Щеки Вланы опять вспыхнули. Я был не рад, что обидел ее. Да и вообще не понял, почему вдруг захотелось хамить? Но нахамил и пошел. Не оборачиваясь.

Мы разделились – я с Дейсом, Айимом и собачкой, а Влана с Гарманом, Ремьеном и Росом. За Влану я не боялся. Гарману в плане телоохранения можно было доверить кого угодно, он надежен, как старая добрая атомная война.

Двинулись быстро. Сайсен Айим – здоровенный парень. За полчаса он успел основательно перезарядиться и ломанулся, как кьют (местное вьючное животное). Я тоже не уступал ему ни в росте, ни в ширине шага. Дейс едва поспевал за нами. Он невысокий и довольно щуплый, но голова, по словам Келли, работает. Келли вообще неровно дышал к разного рода техническим умельцам и битым железом гениям. А я вот даже не помнил, как этого «гения» зовут. Непорядок.

Я шел, держа палец на кнопке поисковика, надеясь уловить «звонок» личного маячка бойца. Но, похоже, зря надеялся. И в затылке отчего-то свербело. Словно кто-то наблюдал за нами. Но наблюдателя мы бы давно засекли, так почему же…

Резко остановился. Огляделся. Ощущение, что за нами наблюдают, не пропало. Сообщил второй группе, чтобы смотрели в оба.

Через пять минут вызвал Гарман. Предложил сойтись. Это означало, что у ребят появились кое-какие мысли.

– А по связи?

Я слышал, как Гарман советуется с кем-то.

– Можно, – ответил он, наконец. – Только не озирайтесь и головы вверх не поднимайте. Влана считает, что наблюдают за нами с крыши. Выносных лифтов здесь нет, и бандюки бродят по крышам, как у себя дома. Тем более сейчас, когда административные здания не работают. Но говорить, она считает, можно. Я объяснил ей тип нашей связи – она такого не знает.

– Знают ли здесь «наш» тип связи, мы сейчас сами поймем, – констатировал я и, приказав второй группе постепенно расходиться с первой, вызвал вторую шлюпку. Велел зависнуть над крышей соседнего здания (этажей в двадцать, не больше), но в зону видимости с земли не входить. И кинуть мне картинку сверху.

Или бандиты с крыши уже разбежались. Или…

«Или» получилось. С эмки запросили навигацию со спутника. Погода была отличная, к тому же совсем стемнело. Шлюпка спустилась максимально низко, сигналы свели, и, хоть и в инфракрасном режиме, но картинку мы получили. Молодец таки оказалась Влана. На крыше они, гады, сидели. Видимо, сиганули туда прямо из канализации, на таких маленьких скейтах. Килограммов на… Сколько может поднять скейт на антиграве? Потому и собачка заметалась. Удирай они от нас по земле – хоть какой-то бы след остался.

Вот тебе и летающие кирпичи…

Бандюков на крыше томилось штук двенадцать. Но я мог и ошибиться, фигурки жались друг к другу – наверху холоднее, чем внизу. А еще фигурки показались мне щупловатыми.

Я быстро вышел через браслет в сеть и выяснил, что пятьдесят кило – уже большой предел для бытового скейта. Опаньки. Таки молодежная банда оказалась.

Атаковать живой силой смысла не имело. Если заложник у них – мы его тут же и потеряем. Оставалось – придавить полем.

Я сообщил Келли. Он стал поднимать эмку. Однако дело это не такое простое, как кажется. Пока прогреют планетарные двигатели, пока изменят программу навигации – эмка не шлюпка, основная навигационная карта у нее стоит типа космос-космос, а здесь расстояние в пределах двадцать простых единиц, не магнитных. Тут – или карту менять, или на ручном. Кто там без Роса сможет на ручном? Тусекс – Пузо Ходячее?

Нам нужно было изображать деятельность, пока подойдет эмка, и я погнал парней обследовать ближайшую промоину в земле. Собачка поскуливала. Она тоже что-то подозревала, но говорить не умела.

В промоине ничего интересного не нашлось, а время все тянулось. Мы стали промоину раскапывать. Фигурки на крыше зашевелились. Бодро так зашевелились. И до меня дошло, что мы чисто по дурости роем там, где надо. Взялись рыть с усердием. Наши мелкие враги стали готовиться то ли удирать, то ли спасать свое сокровище.

Я объявил перерыв, чтобы их успокоить, как бы и вправду не удрали. К этому моменту усталость покинула даже Дейса. Ребята чувствовали кульминацию, пришлось напомнить, что надо изображать сонных и вялых, иначе наши «кошки на крыше» заподозрят обман.

Подростковые банды на Мах-ми вряд ли называли «кошками», как на Аннхелле. Но надо же мне было этих мелких как-то называть?

А «кошки» нервничали. Жестикулировали, бегали по крыше.

Я связался с Гарманом и велел его группе отходить так, чтобы с крыши их больше не видели. И отослал шлюпку. Демонстративно. А Айиму и Дейсу приказал копать. Подростки – твари по своей сути наглые. Вдруг не побоятся напасть? Нас, в общем-то, всего трое. Собачка – одно название. Но я ее на всякий случай привязал, вбив колышек рядом с нашими вещами. Тяжелое оружие и часть амуниции ребята по моему приказу сняли и сложили в кучу. Только гэты мы бросили, чтобы были под рукой. Спецоновцы так обычно не делают. Если бы нам действительно хотелось тут что-нибудь раскопать, мы подняли бы на крыло десяток местных из соседних подвалов, а сами встали бы в оцепление. Но нам хотелось изобразить, какие мы тупые и самонадеянные. И мы изобразили.

Я уже думал не о том, как ловить местных «кошек», а о том, куда девать Влану, если придется кого-то допрашивать.

Через сколько минут над нами зависнет, наконец, Келли? Он просил минут двадцать – двадцать пять. Значит, нам, возможно, даже придется картинно «сдаться».

Я проинструктировал парней. Заодно спросил у Дейса, как его зовут. Оказалось, Эммануэл. Вот же наградили родители.

И тут «кошки» посыпались сверху. На своих маленьких скейтах, практически из темноты… Не совсем, конечно, из темноты, я намеренно поставил фонарь от раскопа дальше, чем было нужно.

Дейсу я велел изображать испуганного до комы, а лучше – убитого, и он тут же упал, нелепо всплеснув руками. (Он мог бы и смыться в суматохе, но нам нужно задержать банду, а не растягивать по городу.) В Айима выстрелили пару раз из огнестрельного, он лениво уклонился, перекатился и встал у меня за спиной. Уклонялся он по привычке. Огнестрельное оружие «держит» даже самый простой «доспех», и мы не боялись его совершенно.

Все складывалось как надо: за спиной – Сайсен Айим, которому в плане реакции я доверял, как себе, умница Дейс изображал, что он труп, типа задели из «сенсорного», которым махал по широкой дуге какой-то придурок (сенсорное может войти в резонанс с «доспехами», если угол чего-то там совпадет).

Можно начинать тянуть время и торговаться, пока не сядет Келли. Браслет на моей руке переведен в режим передатчика, и Келли сейчас все отлично слышит (даже кое-что видит).

Мне стало скучно. Теперь я понимал Дьюпа, который утомлялся обычно от простецкой нашей тактики, где все продумано…

Ба! Все, да не все. Скосив глаза на браслет, я увидел, что в тыл к нам заходит группа Гармана. Вот пусть только влезет, умник, шею потом намылю! Я знал, что девушки способны уже одним своим присутствием толкать мужчин на идиотские поступки. Знал. Но в теории, так сказать. А теперь практика вместо того, чтобы сидеть и не рыпаться, дышала мне в спину. Ну, пусть только тявкнет эта практика, мало ей потом не покажется!

Пока суть да дело, я успел как следует рассмотреть своих «кошек». Пятеро пацанов и девчонка (значит, половина осталась сидеть на крыше). Одеты в хроностиле. Прошлое тысячелетие. И по виду, и по степени износа. Теперь понятно, почему у них так много огнестрельного оружия (несколько невостребованного сейчас) – дети играют во времена колонизации сектора. Этакие дикари каменных джунглей. Я заметил всего два светочастотных и один сенсорный «бэк» (белковонаводящий), вроде того, что был у Вланы, но полегче – «аксо» или «D18». Светочастотные тоже были маломощные, доспехи такими не пробить. А у нас с Айимом – проверенные армейские гэты. У меня еще и импульсник в левой. У Айима в левой – плоский диск отражателя. Хорошая штука, если умеешь пользоваться. Подбросил, попал лучом на отражатель и выстрелил куда угодно, хоть себе за спину. Айим умел.

«Кошки» мало что понимали пока в происходящем. Подросткам почему-то казалось в темноте, да с крыши, что мы почти безоружны, протяни руку и бери. Ну, так мало ли что там, с крыши, покажется.

Высокий белобрысый парень с хвостиком волос над правым ухом, прихваченным старинной заколкой, видимо, главный в банде, перевернул ногой Дейса. Тот, умница, не подавал признаков жизни. Но доспех его в случае чего защитит.

Парень мрачно уставился на нас с Айимом. Трепаться ему не хотелось. Хотелось шлепнуть нас по-быстрому. Но при сложившемся раскладе это мы его могли шлепнуть. Останавливало только то, что на крыше заложник.

Я вспомнил, что Мах-ми – место окраинное, от новинок цивилизации удаленное, и поджарил ржавый остов валявшегося в пределах скудной видимости авто. Эффект был нормальный. Все сразу поняли, что у меня в руках. Если до этого иллюзии у подростков оставались, то теперь кино закончилось. И свет уже зажгли. Вроде как они на нас напали, но поймали их мы.

Я цокнул языком, давая знать Айиму за спиной, что все под контролем и скоро играем дальше. Сзади уже почти вплотную подошла группа Гармана, а над крышей минут через пятнадцать зависнет эмка.

Бежать надо было «кошкам», а не играть в солдатики. Похоже на моем лице это отпечаталось крупными буквами. Какой-то пацан вздернул оружие, и я, жалея дурака, долбанул по железяке из импульсника (из гэта срезал бы вместе с рукой). Парню и так досталось. Как он заорал, наверное, на крыше услышали.

Зато сразу выяснилось, кто тут настоящий лидер. Девчонка, яркоглазая, с рыже-голубыми волосами, выхватила у блондина коммуникатор и вызверилась на меня.

– Ты, жирный придурок! Если дернешься, от твоего вонючего полиса кишки с крыши спустят! Ты понял?!

Я не смог сдержать улыбку. Почему жирный-то? Потому что доспехи под формой? Оказывается, полнит?

Айим, уловив и правильно истолковав вздрагивание начальственной спины, тоже фыркнул.

Я смотрел на девицу с удовольствием. Все в ней было уместно и гармонично – даже странные тряпки вместо нормальной одежды. Тонкие запястья и щиколотки, высокие скулы – явно чистокровная экзотианка. Фантастически красивое лицо, плотная матовая кожа, умело тонированные волосы. Будь она постарше, может, я бы даже испытал чего, но так – просто любовался. Паршивке едва ли исполнилось пятнадцать.

– Че ты лыбишься, поганый ублюдок!

Нет, ну как я мог не улыбаться, когда воздушное, тонкокостное существо с обликом фейри ругается, словно уборщик. Почему я хохотать не начал, вот вопрос.

«Кошечка» поднесла к губам коммуникатор:

– Эй вы, наверху, козла этого подведите, чтобы он увидел! На! Зырь! – она развернула ко мне дешевый передатчик, где на маленьком экране маячило что-то в форме.

– Только форму вижу, – сказал я нагло. – Пусть номер назовет.

Возникла заминка. То ли боец не хотел говорить, то ли не мог.

Я терпеливо ждал. Время работало исключительно на меня.

– Да он резину тянет! – истерически взвизгнул белобрысый парень.

Я пожал плечами – дело мол, ваше, что про меня думать. Из коммуникатора неслись ругательства – на крыше тоже что-то происходило. Потом над ночным городом пролетел вопль, слышный и без средств связи.

– Ща тебе на опознание скинут руку или ногу! – сказал парень.

Еще бы десять минут.

Трудно договориться с подростками, это я уже знал по Лесу. Оставалось, пользуясь тем, что на крыше Хэд знает, что творится, на «раз-два-три» сделать из наших гостей заложников. По крайней мере, из двоих. Остальных перестреляем. Иначе… Я толкнул плечом Айима, чтобы приготовился.

– Девчонка – моя, – сказал я, почти не шевеля губами. – Твой – белобрысый. Остальных – к Хэду. На…

– Ах ты, маленькая мерзавка! – раздалось за моей спиной, и из темноты выросла Влана с маячившим сзади Гарманом. Рожа у него заранее побагровела. Но Влана плевала на субординацию. Она быстро двигалась к свету. Как ночная бабочка, подумалось вдруг мне.

– Тебя бы мать видела! Ты на кого похожа, Айка? Что за грязные тряпки? А руки? У тебя пятна на руках! Ты подхватила лихорадку? Ну-ка, покажи локти!

Влана уже вплотную пошла к девушке, дернула ее на себя. Парень попытался что-то сказать…

– А ты вообще молчи, – оборвала его моя девица на полуслове. – Отец в ополчении, а ты как отморозок по крышам! Вот я расскажу отцу-то! Сам ему объясняй, где ты его видел! Себе на руки посмотри!

Влана так и не дала мальчишке рта открыть. Одновременно она быстро-быстро осматривала руки этой «Айки».

Гарман беспомощно оглянулся на меня. Я чуть кивнул, успокойся, мол. Время так или иначе идет.

Похоже, «кошечка» оказалась одной из пропавших сестер Вланы, старшей. А где младшая? На крыше?

Сверху снова донесся вопль.

– Ты, малая, – встрял я в семейное разбирательство. – У тебя коммуникатор в руках. Посмотри, что там, на крыше, творится?

И тут запястье у меня запульсировало. Эмка. Готовность десять секунд.

– Все, – сказал я. – Можешь уже не смотреть.

Я бросил гэт через плечо, а импульсник сунул в кобуру на ремне. Толкнул спиной Айима, тот повернулся, поставил оружие на предохранитель. С учетом ситуации, дальше мы справлялись голыми руками. Гарману я на всякий случай показал два пальца, чтобы он охранял Влану. Хотя без доспехов ее не выпустили бы с корабля, но мало ли что, дама все-таки.

Крышу осветили прожекторы эмки, но детали снизу не просматривались. Экранчик же на браслете временно «захлебнулся» от перемены освещения. Зато я разглядел, что над крышей висят и обе наши шлюпки.

– Оружие в кучку собираем, пока не стало ОЧЕНЬ поздно, – сказал я пацанам. – И штуки ваши эти, – я кивнул на лежащий вверх колесиками скейт. – Не вздумайте. Падать будет больно, руки-ноги переломаете, а возиться с вами некому. Проще будет пристрелить.

Я видел, что меня не понимают. Сейчас эмка осветит нас. Пацаны бросятся врассыпную… Зевнул, снял с плеча гэт и в две секунды сделал из четырех скейтов четыре кучки оплавленного металла. На скейт белобрысого Гарман наступил ногой. Оставался еще один, Айкин… Дейс, зачем-то продолжавший красиво изображать труп, поднялся и сел на него. Белобрысый смотрел на «восстание мертвеца» с таким ужасом, что Дейс невольно показал ему все свои зубы.

– Не двигаться! – заорали сверху.

Нас залило мертвенно-голубым светом. Пацаны, как я и предполагал, бросились было бежать… Тут же окружность, контролируемая эмкой, вспухла по контуру раскаленным воздухом и испаряющейся землей. Собачка испуганно завыла, в лицо дохнуло жаром. Наши не церемонились. Хорошо, что я расстрелял скейты эти.

Из эмки выпрыгнул Келли.

– Что там наверху? – спросил я у него.

– Хреново наверху. Один это… успел уйти внутрь, через чердачный люк. А может, и двое ушли. И патрульный у них в заложниках.

– Мальчик ушел или девочка? – спросил я, покосившись на Влану, продолжающую трясти и шепотом отчитывать сестрицу.

– Да Хэд его знает.

– Наверху вторую девчонку нашли?

– Есть одна.

– Красивая?

– ?

– Красивая, говорю?

– Ну… Девчонка как девчонка.

– Лет сколько?

– Ну пятнадцать-шестнадцать… Может, чуть больше.

– Не та. Придется идти ловить вторую сестрицу. – Я проверил, не прогорел ли на гэте предохранитель, и кивнул Айиму. – Пошли, Сай. Дейс – ты тоже. Келли, давай сам на крышу и медленно-медленно спускайся. Шумно и с твоей тщательностью. Тут дальше Гарман справится. Справишься, сержант? Оружие – под опись, щенков раздеть догола, в наручники и в шлюпку.

Обыскивать при незнании специфики местности я решил не рисковать.

Гарман с сомнением посмотрел на Айку.

– Доигралась? – громко спросила Влана. – Подождите, Бак, я с вами! – оглянулась на Гармана. – Сержант, тест на желтую лихорадку не забудете сделать?

«Вот так-так», – подумал я, притормаживая и дожидаясь Влану. Подобной реакции я от леди не ожидал. Неужели она смогла так быстро раскусить Гармана? Он издеваться над девочкой никогда не станет, просто найдет в шлюпке запасную форму. Я поаплодировал Влане про себя, но, когда догнала, сказал резко:

– Только зарубите себе в любом удобном месте: если скажу «стоять» – вы будете расти в земле, как дерево. Ясно? А то пристрелю сразу, я – не Гарман.

– Ясно, господин капитан, – весело отозвалась Влана и посмотрела на меня так, что сердце мое сначала взметнулось под горло, а потом шлепнулось прямо в…

Я чуть не закашлялся, пришлось хмыкнуть, чтобы скрыть смущение:

– Не капитан. Сержант.

Влана приподняла брови. Оглянулась на Келли, который только что стоял передо мной, как стоят перед командиром. Я быстро пошел вперед, дабы пресечь идиотские вопросы.

Собачку не взяли. Побоялись, что залает. Она умильно смотрела нам вслед и махала хвостом.

На крышу вернуться подростки не смогут – там сидят наши. Сейчас Келли медленно пойдет вниз, обыскивая на своем пути каждый сантиметр. Пойдет долго и шумно, как я ему приказал. Наша задача – тихо ждать. И мы ждали, пока Келли спугнет девочку, и станет ясно, где она.

Запульсировал браслет, болью отозвалось то место в плече, откуда я вырезал маячок – вызывал Мерис.

– Ты чем там занят, «сержант»? – спросил он весело.

– Бандитов ловлю.

– Бросай своих бандитов. Дело есть.

– Не могу, – я подавил зевок. – Не поймаю – никто не поймает.

– Дались они тебе. Долбани сверху.

– У них заложник.

– Пусть Келли ловит.

– Келли на крыше. Пока спущу – полчаса пройдет.

– Тебе что, командование передать некому?

– А ты что, уже шлюпку за мной послал?

– А то.

Эпите а мэте. Я посмотрел на Дейса, на Айима… Ребята много чего могли, кроме командовать.

– Тебе штатский подойдет?

– Одурел? Откуда у тебя штатский?

– Пилот местный, вместе кошек по чердакам собираем.

– Вообще – дело твое. В боевой обстановке – чего не бывает, – удивился моей лояльности Мерис. – Доверяешь – передавай, наши висят уже над тобой. Только не видят.

– В подъезде стою, выхожу.

Я переключил коммуникатор, вызвал Келли и как мог свирепо посмотрел на Влану.

– Так, боец-птица, меня начальство вызывает. Командование на время поимки этой девицы принимаете вы. Дейс, Айим? Слушаться – как меня! Келли, ты слышал? Сай, сними браслет.

Я вручил браслет Сайсена Влане.

– Келли, связь через браслет Айима. Отбой.

На улице ребята уже погрузили пленных. Можно бы перепоручить охрану Вланы Гарману, но пусть он лучше опекает эту Айку. С его-то страстью всех опекать, он с ней как-нибудь управится.

Забираясь в шлюпку, я снова почувствовал вызов.

– Поди, бандита какого-нибудь командовать оставил? – ехидненько спросил Мерис.

– Я же сказал – пилота.

– Ну-ну…

– Ты меня куда?

– На орбиту и в прыжке – на Аннхелл. У меня для тебя подарочек.

– И все?

– Еще морду вымой.

Ничего себе подарочек. До Аннхелла с одного прокола не доберешься, конфигурация магнитных полей не та. Только двойной прыжок. Как раз и похудею килограмма на два, а то уже девчонкам не нравлюсь.

«Подарочком» Мерис мог назвать все что угодно, и я начал приводить в порядок амуницию. Неизвестно в какое пекло придется лезть за этим «подарочком». Однако выражение «вымой морду» означало, что надо быть при параде.

Я вертел услышанное и так, и эдак, но понять, зачем меня вызывает генерал, не мог. Обидно, но сегодня все больше меня знали: и Влана, и мой шеф.

Когда вломился, как привык – один, без сопровождения, Мерис оглядел меня с каким-то уж больно оценивающим прищуром. Будто собирался купить на мясо.

Я ухнул в массажное кресло – каждая мышца после двойного прокола мешала соседке – и утопил в оживших подлокотниках плечи.

Смотрел на генерала и никак не мог понять: куда такая спешка? Ничего в кабинете у Мериса не горело, никого лишнего там не наблюдалось.

– Зачем вырвал-то из живого? – спросил я, с наслаждением отдавая тело креслу.

Вообще приятно, когда хоть кто-то рядом с тобой для разнообразия головой думает. Мог ведь и табуретку поставить.

Мерис разглядывал меня и молчал. Выпить не предлагал, хотя раньше бывало, что предлагал мне, а пил сам. Значит, ничего на его нервы в данный момент не давило. Я стал медленно заводиться. Дел и без его фокусов невпроворот.

– Это что, тест на толерантность начальству или тупой подчиненный чего-то недопонял? – спросил я «вполсилы», только готовясь в очередной раз поцапаться с ним. – У меня там, между прочим, Хэд знает, что творится. Я бы этих щенков недоделанных топил всех перед войной. Чтобы потом не ловить по канализациям и крышам!

– Опять у тебя с подрастающим поколением проблемы? – усмехнулся Мерис. – А зачем ты их щадишь? Повесил бы сотни три показательно.

– Недостаточно озверел еще, чтобы детей вешать.

– Ну, гоняйся тогда, у тебя же вроде получается? – хмыкнул Мерис и встал. – На, погляди, какую мы тебе биографию подобрали. Ветеран эскгамской войны! Герой! А чистенькая какая – не подкопаешься. Последние двадцать лет жил на недавно колонизированной Луне Бхайма. На подходах к Гране… Ну, ты слышал, поди? Ни Луны, ни Бхайма, ни документика. Предполагается, что уцелел ты чудом, вылетев в это время к родственникам на Грану.

– Там же оцепление?

– Так ты пилот с о-го-го каким стажем. Почти бог.

– Погоди, Эскгам… Так это… лет мне должно быть сколько?

– А кого волнует, сколько курсов реомоложения ты прошел? Главное, что теперь я спокойно могу вернуть тебя на твое же место. Келли еще не достал со своими понятиями о субординации?

– Достал, – вздохнул я. – Как только ни убеждал его, что теперь я ему должен подчиняться, а не он мне… Что он за человек?

– Он? – удивился Мерис. – А ты сам на его месте смог бы из-под такого, как ты, вылезти?

– А что во мне ТАКОГО? – я опять начал злиться. Умел же генерал поддеть. Нашел, понимаешь, виноватого! Словно бы это я всячески ломал Келли.

– Ты, «сержант», в зеркало давно на себя смотрел?

– У тебя тут все равно нет, – съязвил я.

Неожиданно Мерис резко изменил тон:

– А ну встать смирно! Ты почему сидишь, мерзавец, когда старший по званию перед тобой стоит?!

Признаюсь, я не то что не встал, а, пожалуй, еще сильнее откинулся в кресле. Так удобнее было видеть всего генерала целиком. Чего он взбесился-то вдруг? Или опять развод пошел? То, что нужно действительно встать, мне даже в голову не пришло. Устал я. И вообще, пусть на ординарца своего орет, затем я, что ли, к нему Хэд знает откуда за два часа…

Мерис какое-то время пытался «поднять» меня из кресла взглядом, а потом вдруг расхохотался.

– Видел бы ты себя, Агжей, или, как там тебя сейчас по бумагам, Гордон?

– А чего я в себе не видел? Да ты садись уже, а то я, правда, что-нибудь подумаю.

– Да…

Генерал пинком выгнал из угла стол, достал «Пот дракона»… Любил же он эту гадость. Следом вынул из бара какой-то сок. Какой – меня не волновало, хотелось чего-то холодного. Я придвинулся вместе с креслом к столу и налил. – Хоть на кулак-то свой посмотри? – фыркнул следивший за мной глазами Мерис. – Кувалду в детстве видел?

Я поглядел на пальцы и сжал их. Кулак как кулак, орех любой могу раздавить.

– Вот-вот. И весь ты такой стал. Заматерел ты, Агжей. Не подчиняться тебе – проще застрелиться. Чего ты от Келли-то захотел? Ты ж одним видом своим…

– И что мне теперь делать? – искренне огорчился я.

– Как что? Верну тебя на место. А его – не в звании же понижать, подберу что-нибудь.

Мне до боли жалко было расставаться с Келли, но возразить я не мог. Келли нужно расти, не век же ему ходить в моих сержантах, тем более – он в два раза старше меня.

– Кого ты там ловил сегодня? – Мерис выпил, достал свою вонючую сигарету, закурил и тоже откинулся в кресле. – Ты не поверишь, какая история вышла, – начал я лениво и издалека. На душе было не очень-то весело, почему бы не постебаться? – Женщину-пилота когда-нибудь видел?

Мерис покачал головой, и дым покачался тоже.

– А я вот нашел одну. На астероиде, куда ты меня загнал.

– А… так это из-за нее ты раньше оговоренного? Страшная вещь – бабы. Надеюсь, фаза любви уже миновала?

– Какой любви? – удивился я почти искренне. – Просто помог человеку. Я и не понял сначала, что она – женщина. Пилот – и вдруг – женщина. До сих пор странно.

– В плане – помог? – перебил Мерис.

– Она сестренок двух потеряла. Вот мы и ловили их, когда ты меня на крыло поднял. По крышам. Чудная женщина. Не видел таких раньше. Воля – мужская, голос командный и тот есть. Умная. И – пилот не самый плохой. Хоть и видно, что самоучка.

– Так-таки неплохой? – все еще лениво поддакнул Мерис, но в голосе уже проскользнули привычные металлические нотки. – Зовут как?

– Говорит, что Влана. Я личную карточку так и не успел посмотреть. А других документов у нее нет.

– Документов нет?

Все, передо мной был уже привычный Мерис – собранный, сжатый в пружину. Что его насторожило?

– Влана, говоришь? Влана… – забормотал он и полез в картотеку.

Я не глядел из вежливости. Отвернулся и стал высматривать в баре, а потом в буфете подходящую для меня выпивку. Однако там батареей стояли крепкие напитки. Градусов от семидесяти. Пришлось налить воды.

– Вла-на… – пробормотал Мерис. Потом со щелчком закрыл каталог.

Я повернулся.

– Ну-ка, покажи мне эту свою Влану, – попросил он.

– Да, пожалуйста.

И я вызвал по связи не Келли, как было бы разумно, а ее. И банально приказал доложить обстановку.

На руке у девушки красовалась свежая повязка, но небольшецких таких размеров. А так – все ничего. Обе девицы в карцере, заложник – живой и здоровый.

Генерала Влана не видела, он стоял сбоку. Мерис смотрел на экран, чесал щетину на подбородке. Он был из тех, кто мог бриться по два раза в день, толк тот же. Я знал, что время от времени генерал выводит свои дикоросы на пару месяцев, но потом они снова берут свое. Видно дела давненько не позволяли замполичу обстоятельнее заняться мордой.

– Похожа, – сказал он, когда я отключил связь.

– На кого?

– Ты не поверишь! – вернул генерал мой пассаж, падая в кресло. – Был у нас такой очень интересный случай… Году, скажем…

– Убью, – сказал я тихо. – Будешь издеваться – убью.

Мерис захохотал.

– Эх, Агжей, легко дразнить того, кто ведется. Ладно, слушай так. Замом по личному составу я не вчера стал. И о многих не очень приличных историях наслышан не в меру. Так вот, знал я, что один наш штатный генерал, на хорошем счету и все такое, регулярно оформляет денежные переводы на Мах-ми. Но ни родственников у него там, ни друзей. Заинтересовался я, конечно. Времена тогда были спокойные, просто вызвал его и спросил напрямик. Он и ответил, что там у него внебрачная дочь. А лет пять-шесть назад генерал этот скоропостижно… и так далее. Значит, семья его осталась без поддержки. Но девочка здорово на отца похожа. Да и документы… Видимо, хотел он ее официально оформить, но не успел. А службы все равно по привычке глаза закрывали, генерал ведь.

– А ты уверен, что это она?

– Да справочки-то я в два дня наведу. Но и так – больно похожа. Хороший был мужик, волевой, на голову здоровый. Слушай, «сержант», а возьми ты ее замом по личному составу? Выправим ей документы…

– Ты что, офонарел, генерал? Ну, то, что дама – ладно, я притерплюсь. Но куда я ее возьму? Мне зам по личному составу не положен.

– А мы тебе дополнительно две бригады подольем. Ты же у нас теперь герой. А Келли переведешь замом по техчасти. Он потянет. Это же он у тебя на вооружение Хэд знает что берет? Не вскидывайся, я знаю, что по делу все. И будет тебе кратковременное счастье.

– Почему – кратковременное?

– Потому что я тебя не для этого столько растил. Скоро выше пойдешь.

– Я и так, похоже, выше пойду. С Мах-ми же выведешь? Что мне там с такой кучей народа делать? А куда?

– На Аннхелл.

– Да меня там каждая собака знает! Ты что – революцию решил устроить?

– А вот и хорошо, что знает, – Мерис не стал отвечать на мою вторую реплику.

Я только башкой помотал, вот ведь интриган.

Тем временем генерал встал, давая мне понять, что визит пора заканчивать. Я тоже поднялся и приготовился откланяться. Однако он вдруг развернулся на 180 градусов, подошел к сейфу, достал из него нечто, упакованное в стандартный пакет для официальных приказов, из тех, что посылают не на кристаллах, а на тонких пластиковых листах, когда обстановка требует, чтобы они сгорали по дороге, взвесил добытое в руках.

– Совсем забыл, для чего и звал тебя, собственно, – сказал он, разрывая пакет и вытаскивая старинную толстую тетрадь в черной обложке. – Вчера нашли. Хорошо он ее спрятал… – Мерис протянул тетрадь мне. – Это наследство твое. От лендслера. Дневник его или что-то в этом роде. Я пролистал для порядка – бомбы там нет, просто личные записи.

– А почему мне? – растерянно спросил я, принимая тетрадь так осторожно, словно была она из венериного волоса, редкого минерала, чьи кристаллы как дым.

– Написано было на пакете, что он просит передать тебе. Выходит, «сержант», ближе тебя у него никого и…

Я смотрел на тетрадь и боялся открыть. То ли не хотел при Мерисе, то ли опасался, что она сейчас испарится в моих руках, исчезнет. Чтобы не мучиться, я просто сунул ее за пазуху.

– Бумаги пришлю через день-два, – сказал мне напоследок Мерис. – По назначениям и всему прочему. – Он помедлил. – Да, вот еще возьми, – генерал извлек из стенного шкафа сверток. – Это йилан. Вроде как чай такой. Немного горчит, но некоторым нравится. Ты же у нас любитель чая?

Когда я вернулся на эмку, то застал в капитанской натуральное столпотворение, хотя дело вообще-то шло к рассвету.

Нужно сказать, что в нашей капитанской обитал сроду не капитан. Мы сделали из нее, как из самого большого помещения на корабле, общий зал, а что я, что Келли жили в обычных каютах, просто изъяв койку предполагаемого партнера.

Сейчас бывшая капитанская была завалена ящиками с маркировкой госрезерва, а на двух больших столах бойцы расставляли коробки с консервированным соком и местными напитками.

Парни мои не то чтобы праздновали, но радость лезла изо всех щелей. Смех, какие-то глупые интонации… Ага, и Влана в центре всего. У меня от сердца отлегло. Мне казалось, что я вернусь, а она уже забрала девчонок и улетела по своим делам. Потому-то я и вломился, даже не переодеваясь, хотя больше всего мне хотелось сменить белье и принять душ.

– Ну, – сказал я более-менее весело, когда переступил порог, и меня заметили. – Какие у вас хорошие новости?

– Склад продовольственный обнаружили, – доложил вынырнувший из-за улыбающейся Вланы Гарман. Улыбка ей шла. – Прямо там, где вы копали. Гигантский складище, довоенный еще, резервный. Чего там только нет. Пацаны его подрыли маленько, но аккуратно таскали, не загадили. – Давайте к столу, капитан, – поддержал Гармана Келли, улыбаясь от уха до уха. – У нас тут такой… это… чай сейчас будет.

– Нет уж, – усмехнулся я. – У меня свой есть.

Я достал из-за пазухи пакет, развернул его… Упаковка была иссиня-черной с серебром.

– Ух ты, – сказала Влана. – Йилан. Мама очень любила его, но он такой дорогой. А сейчас, наверное, особенно. Он же растет не в нашей части системы… – девушка взяла у меня вакуумную упаковку, открыла и с удовольствием вдохнула терпкий насыщенный аромат. – Это не просто чай, «капитан», – она подняла глаза и улыбнулась. – Это отличный нервный стимулятор. А у вас такие круги под глазами. Вас что там – били?

Я фыркнул. Подумаешь – круги. За четыре часа – четыре прокола. И стою, между прочим, на своих ногах, не падаю. – Сейчас я заварю, я умею. Да вы садитесь!

Я рухнул в заботливо подвинутое кем-то кресло. Влана хлопотала у стола, и во всем моем теле разливалось какое-то странное блаженство.

Такого же не бывает? Так случается только в плохих романах. В жизни моя девочка уже давно должна бы раствориться Хэд знает где, а дневник Дьюпа… Я нащупал локтем спрятанную за пазухой тетрадь.

Нет, все мое при мне.

Влана подала чай, что-то щебеча про вкус и про то, что к нему нужно привыкнуть. Я глотнул и понял, что это оно! Та горькая дрянь, которую пил на Орисе Дьюп.

– Горько? – спросила Влана.

Келли тоже отхлебнул, и глаза у него полезли на лоб. Но мне уже йилан не казался горьким. Я смеялся над Келли и был счастлив.

История одиннадцатая

Тетрадь

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

Тетрадь я сумел открыть только за два часа до подъема, кое-как умостив в постели избитое перегрузками тело. По коридору прошелестели шаги дежурного – дверь в каюту я не закрыл, и мне хорошо было слышно, как дышит спящий корабль.

Обложка оказалась крепкой и совершенно без царапин. Дьюп вообще отличался аккуратностью, особенно в разговорах и с оружием. Но я сроду не видел, чтобы он что-то писал, пока мы были вместе. Если только по ночам? Спал я тогда, что называется, без задних ног. Даже сирену мог проспать. Сейчас просыпаюсь от любого случайного звука. Нервы не те.

«Анджей спит…»

Я вздрогнул.

«Так только щенок может спать, предварительно нагадивший во все доступные ему туфли, оборвавший занавески на кухне и сделавший посреди прихожей лужу больше самого себя.

Надо иметь очень незамутненное понятие о совести, чтобы вот так раскидать во сне руки и ноги. И это после всего, что он натворил сегодня. Я думал, корабельный реактор не выдержит разницы температур, что он ухитрился ему задать. Как только меня угораздило зайти проверить. И как ему могло прийти в голову, что он вообще имеет право вмешиваться в управление реактором?

Спит. Какой идиот придумал ставить к реактору первогодков?

Хорошо хоть я не ударил его сегодня, оба бы не спали. На такого, как Анджей, трудно злиться, он делает все от души. Да и мне порой легче убить, чем ударить. Хотя ему сегодня больше пригодилась бы порка. Дисциплинарное взыскание в таком возрасте как раз пока без надобности: молочная совесть уже отвалилась, коренная еще даже не режется. Ты, Анджей, думаешь, испугался того, ЧТО сделал? Ты испугался того, что узнают.

Попросил техников проверить замедлители по-тихому. Если прогорели…»

Я помнил тот случай. Правда, помнил смутно и ненадежно, как дети помнят всякие неприятные вещи – похороны близких или ссоры родителей. Помнят, не понимая и не принимая до конца. Оказывается, дело было даже хуже, чем я предполагал. Хорошо, что первым пришел Дьюп, а потом уже сменщик. И я вряд ли обиделся бы, если бы он меня тогда ударил. Или я сам себя еще так мало знаю?

«…Спит. У меня мог расти такой же сын, ну, может, чуть постарше. Или, пойди я другим путем, имелись бы уже праправнуки. Но не срослось.

Мне 154 года. Когда мне было столько же, сколько сейчас тебе, Анджей, люди так долго не жили.

Теперь я застрял годах на сорока пяти, да и то лишь потому, что взялся за себя слишком поздно. Хотя мне уже, честно говоря, и жить-то не очень хочется. Когда заразился “синькой”, мучился, очередной раз приходя в сознание, что все еще не там. Но организм выдержал. Ему плевать – хочу я или нет.

Или я чего-то не успел в этой жизни? Чего? Щенка вот этого воспитать? Это мне божья кара за то, что не завел своих, сторонился в академии курсантов, не брал в пару малолеток. Боги нашли-таки.

Нужно хоть ему успеть рассказать, может, пригодится. Если все будут начинать службу с попытки взорвать корабль… Хотя я и сам начинал не лучше.

Спи, Анджей, я попробую рассказать тебе кое-что, на случай, если сдохну и не успею показать. Раз уж эта проклятая бессонница…»

Я закрыл глаза. Мне было и больно, и тепло одновременно.

«Скоро начнется война, мальчик. Я знаю, я пережил их три. В меня и в тебя будут стрелять. И стрелять так долго, что скоро тебе станет больно от одного сознания, что в тебя стреляют. Осознание иногда больнее, чем раны.

Ладно. Давай попроще и по порядку. Если ты это читаешь, значит меня, скорее всего, нет. И это хорошо. По-моему, глупо листать при живом хозяине его записи.

Детство мое тебе без надобности.

А вот в Академии мы учились в одной. Ее и раньше так называли – Академия. Только тогда это было официальное название, а сейчас, вроде как кличка. Но, по сути, в ней ничего не изменилось, и даже портреты на стенах все те же.

Я, правда, поступил туда поздно. Мне уже сравнялось двадцать пять. Это чуть больше, чем ваши двадцать пять, потому что тогда не существовало понятия стандартного года, и на каждой планете считали по-своему. Я закончил историко-философский факультет на Диомеде (не удивляйся, тогда Империя почти ничего не делила с Экзотикой), какое-то небольшое время преподавал, писал диссертацию. Я – диссертацию. Смешно.

А потом вселенная медленно, но верно покатилась к войне. И я понял, что не смогу тихо сидеть и читать никому не нужные лекции.

Я был молод и глуп. Ты хотя бы попал в эту мясорубку в том возрасте, когда от человека не ждут взрослых решений. Я же отдал себя Беспамятным сам».

Я вспомнил. Мне об этом же говорил отец. Что любая военная служба – безумие. Потому что кровь притягивает кровь. И вырваться из этого кровавого окружения я уже никогда не смогу.

И что вокруг людей – не ангелы. Вокруг них те, кто потребляет энергию их трудов и мыслей. И потому вокруг военных – кровопийцы.

Я тогда посчитал это истерикой человека, обросшего навозом, детьми, поросятами…

Прикрыл глаза и начал вспоминать отца, маму, братишку Брена. Интересно, к ним уже пришло известие о моей «смерти»? Мама, наверное, плачет.

Мне впервые за все эти годы очень захотелось увидеть их всех. Мама постарела, наверное. Процесс реомоложения – дорогая штука, а у отца приоритеты – удобрения да семена.

Я стал вспоминать свою жизнь на ферме и уснул. Прости меня, Дьюп, я не спал толком двое суток.

Утром следующего дня мы начали готовиться к передислокации на Аннхелл.

Сестриц Вланы я решил взять с собой. Девушке хотелось их куда-то пристроить, а, учитывая темперамент обеих, это было непросто. В конце концов решили сдать сестренок в какой-нибудь интернат непосредственно на Аннхелле.

Младшая, кстати, оказалось еще хлеще старшей. Золотоволосая, с огромными зелеными глазами и надписью через всю физиономию: «Не тронь меня, я кусаюсь». И ведь действительно кусалась. Влану она убедила в этом, когда ее ловили, Гармана – буквально вчера. Не знаю, он-то чего от мелкой хотел?

Я на полном серьезе предложил сдать юных леди не в интернат, а в колонию, после чего они немного присмирели. Хотя намордники все-таки не помешали бы.

С остальными подростками разобрались проще. Я приказал ребятам построить помост на центральной площади и согнать остатки городского населения, которое в последние сутки, видя, что стало тише, повылезало из своих подвалов. Причем площадь мы обустроили, как для показательной казни.

А потом щенков выставили на помост и… по одному сдали на руки родственникам. Надеюсь, в городе надолго запомнят эту странную историю.

По логике военного времени, щенков надо было расстрелять, по уставу – отпустить: ни одному из них не исполнилось даже семнадцати, когда наступает ответственность за преднамеренное убийство.

Я редко поступаю по уставу…

Влану, с моей «легкой» руки, бойцы уже называли за глаза Птицей.

С самого утра она носилась туда-сюда как угорелая. Я дал девушке ознакомиться с должностной инструкцией, и, в общем-то, до подписания приказа она могла бы читать ее еще день-два по слогам. Но Влана решила иначе.

Я не возражал. Тем более что доукомплектация – дело именно зама по личному составу. А нам предстояло завербовать полдюжины ребят на Мах-ми (я посчитал, что это безопаснее сделать здесь, чем на Аннхелле).

Мы объявили о своем желании по специальной городской связи (в расчете на местную полицию). И по остаткам обычной связи – тоже. Объявили утром, а после обеда выяснилось, что выбирать уже есть из кого.

Влана рвалась в бой. Я забрал Келли и предупредил ее, что утверждать каждого кандидата буду лично.

Она послала за мной дежурного меньше чем через час. Предложила взять восемь вместо шести, что меня сразу насторожило. Одна физиомордия к тому же показалась мне знакомой. Где-то я видел этого парня, но вспомнить где – не мог.

Прошелся раз-другой вдоль шеренги добровольцев, думая: ну где? Остановился напротив другого кандидата, спросил кто он и откуда. Сам думал. Парнишка белобрысый, высокоскулый, будь он помоложе… Вот оно. Новобранец похож на отморозка с крыши, с экзотианской заколкой в волосах. Мило. Ну и кто это у нас? Брат?

Интересно, Влана мне его нарочно подсунула? Восемь вместо шести… Может, не одна подстава, а две? Прошелся, вглядываясь в лица, еще раз. По сжатым, побелевшим губам крайнего новобранца понял – пройдусь в третий, случится что-нибудь интересное.

Влана смотрела на меня спокойно. Уж у нее-то обморока не ожидалось при любом раскладе.

– Шесть, – сказал я. – Мне пальцем ткнуть, или так понятно?

– Они справятся, капитан, – сказала Влана, не теряя выражения лица. – Оба.

Я мотнул головой, предлагая ей отойти. Хотел поинтересоваться, давно ли условия в спецоне причислили к санаторным, но сдержался. Просто спросил:

– Ну ладно, крайний, по твоему мнению, справится. А белобрысого возьмем для тренировки нервов?

– А ему что теперь, пойти повеситься, раз у него такой брат?

– А зачем вешаться, если дешевле утопиться?

Обменявшись любезностями, мы стояли и созерцали друг друга.

– Я бы не стала на вашем месте доверять первому впечатлению, – неожиданно твердо сказала Влана. – Вы, капитан, даже местности толком не знаете. А я с детства знакома с каждым из здесь стоящих.

– Ну что ж, – сказал я с улыбкой питона, который, что бы там кролик себе ни думал, ужинать сегодня все равно будет. – Первая же неделя – и все станет ясно.

Сейчас я к ним какую-нибудь свинью из сержантов поставлю, и дело с концом.

– А отправка с Аннхелла – за ваш счет, – я посмотрел на грустное подобие шеренги… – Документы на всех – ко мне в каюту!

– Ты бы убрал от новобранцев Тича, – вместо приветствия сказал мне на следующее утро Келли.

Теоретически мы были готовы стартовать еще вчера вечером. Однако порядок требовал кучи формальностей, так что отлет планировали на завтра. Я как раз перепроверял накладные на провиант, по сути ворованный с отрытого нами склада, но на всякий случай оформленный как полагается. Может, потом кому-то что-то и компенсируют… После войны.

– Я бы убрал, – равнодушно пожал я плечами, заодно разминая их. Обман мне дался легко: устал от свалившейся в эти дни писанины и выдавал сейчас эту усталость за безразличие. – А кто возьмет?

– Я и возьму.

Теми же плечами я изобразил «Ну бери». А сам подумал: «Неужели Влана? А если нет, то где же там собачка порылась?»

Нужно бы зайти посмотреть, чем молодняк занимается, да еще и во главе с Келли…

Я и зашел после обеда.

Сборы новобранцев не касались, а после обеда у них проводят обычно что-нибудь групповое: тактику, например.

Нет, не тактика. Однако ребята крепко увлечены процессом.

Я вошел тихо, дежурному показав, что орать о моем появлении не надо. Келли чуть кивнул и тут же отвернулся. Больше ни одна голова в мою сторону не дернулась. Почувствовать, что кто-то вошел – это у наших приходит не сразу. А вот экзотианцы, говорят, наделены сим даром от рождения. А может, их воспитывают иначе?

– …а на подлете делает вот так: дзиньк! – и все. Словно струна оборвалась. И никакие доспехи не спасут. Избирательность и точность попадания – исключительные. Эту модель террористы очень любят. У госслужб есть возможность использовать бионаведение. Им прицельная точность не так важна, да и «дзыньк» не нравится. А вот, – усердное сопение, – более мощная штука…

Говорил мой «крестник», тот, что медленно бледнел в строю. Вся группка во главе с Келли заинтересованно толпилась вокруг стола, а «крестник» вытаскивал из коробки разные миниатюрные убойные железяки, поворачивал так и этак, пускал по кругу.

В основном на столе лежали ракеты. Их – куча разных модификаций, а суть одна – длиной не больше мизинца и поражают прицельно. Характеристики их взаимодействия с электромагнитными доспехами настолько разнообразны, что вполне можно, имея грамотного техника, наводящего на земле и связь со спутником, даже президента вычленить в толпе и завалить. И охране мало не покажется.

– А эта, когда летит, словно шуршит. Вот в учебнике пишут, что не слышно, а мы запускали такие. Шуршит. В основе заряда – создание так называемой «стоячей волны». Электромагнитные колебания входят в резонанс с колебаниями клеток тела, и человек в доли секунды буквально разлетается в пыль такую кровавую. Я по видео смотрел.

«Крестник» преобразился совершенно: бровки домиком, водянистые глаза горят энтузиазмом. Видно, он мог копаться в этих своих «шуршащих» штуках сутками. Вот чем он Келли зацепил. Келли и сам большой любитель всякого железа.

«Ну-ну, шуршит, значит?» – я, подмигнув часовому, тихо вышел. Не до меня тут было. Да и побоялся я, честно говоря, что если кашляну, белогубый этот в обморок все-таки упадет. Пусть попривыкнет сначала. Успеем еще познакомиться.

Впрочем, совсем незамеченным я уйти не смог. Уже делая шаг назад, встретился глазами со вторым своим «крестником», белобрысым. Он почувствовал-таки мой заинтересованный взгляд.

Я приложил палец к губам, молчи, мол. Кто знает, может, Влана права, и толк будет из обоих?

Подумал про нее и как сглазил – Влана тут же вывернула из-за угла. Шла она быстро, а в круп ей дышал и что-то бубнил на ходу Еле Цагель, наш повар-интендант. Если кто-то и пострадал от появления на корабле женщины, так это он. До Вланы мы просто ели, что дадут, разделяя продукты на съедобные и условно съедобные. Все остальное считалось делом техники поедания. Особенно если речь шла о концентратах и сублимированных продуктах. Их с чем ни смешивай – гадость, она гадость и есть, пусть и идеально сбалансированная по составу. Когда затянувшиеся боевые действия вынуждали меня несколько суток питаться только концентратами, я вообще надолго терял вкус к еде, ведь корабельная кухня не очень-то будила память о маминых пирогах. И Влана начала борьбу с Цагелем чуть ли не раньше, чем я объявил ей о назначении.

Так как накладные на консервы я уже подписал, трагедия разыгралась, видимо, вокруг тех продуктов, что идут свежими или заморозкой.

Цагель, увидев меня, воздел волосатые длани и возроптал громче. Думаешь, я стал его слушать? Я захохотал и сбежал в другой коридор. С Цагеля давно пора снять жирную шкурку и начинить артишоками. У меня просто руки не доходили. Зато теперь есть кому заниматься дегустацией его стряпни. Причем дегустатор повару попался суровый. Как мне рассказали, Цагель уже попробовал повысить на Влану голос. Результат налицо.

Что меня поражало, так это умение девушки в два счета поставить на место любого моего бойца. Было в этом что-то неправильное, словно бы парни подыгрывали ей. Но, как выяснилось позже, виновата в таком раскладе карт оказалась природа.

В общем, последний день перед отлетом прошел, и, что называется, Хэд с ним. Дневник мне ни в эту ночь, ни в две последующие почитать не срослось. Валился и засыпал.

На Аннхелле нас ждал парад по случаю Дня Изменения. Пришлось топать с корабля на бал.

«Со строевой в спецоне – не ахти», – думал я, глядя на своих бандитов, усиленно изображающих солдат. Торжественность происходящего их никак не вставляла. На лицах посторонние улыбочки, руки то и дело лезут к карманам… Тем более ребят, помнящих, что такое парад, я сюда как раз и не взял. Они у меня в воздухе болтались: Келли – на орбите, Рос, лучший из моих пилотов, – вообще висел где-то над головой. У Мериса имелись в окрестностях свои спецы, но мои мне милее. Особенно учитывая наличие на площади самого Мериса, нового лендслера, которого назначили, наконец, спустя почти год, уж не знаю, к счастью или к несчастью, и приличного правительственного стада, которое мычало и блеяло на возвышении. Стреляй – не хочу.

Я бы такое мероприятие куполом накрыл. Но нельзя. День Изменения – это праздник колонизации сектора. Сегодня Хэд знает, сколько всего планируют спускать с неба.

Мы стояли с левого края. Позади – слоеный пирог: трибуна, армейские при параде, полицейские части. Впереди, отгороженная какими-то условными ленточками, бурлила толпа – по-экзотиански пестрая и шумная, совсем не похожая на толпу военного времени. На Аннхелле не велось боевых действий – сплошь заговоры да теракты. Все, что происходило сейчас на других планетах сектора, казалось здесь нереальным и преувеличенным. Вот и мои уставшие от войны ребята смотрелись неотесанной деревенщиной рядом с парадными частями армии Аннхелла. Но армейские моих не задирали. Разве что глубоко в душе, без права отправки мыслей в мозг.

Спецоновцы заранее маялись. Они знали, что стоять нам на этой площади минимум четыре часа, а то и все шесть. Новобранцы, правда, пока еще не устали. Головами вертели, этим – хоть какие-то новые впечатления. Я прошелся взглядом по их радостным лицам, но споткнулся об угрюмую рожу Джоба Обезьяны. Выглядел тот, хоть пиши картину «Растяжение святого Януса». Там страшный и унылый мужик висит над пропастью, а вокруг летают какие-то мерзкие птицы. Я подмигнул Обезьяне: не унывай, мол, где наша не пропадала.

До начала праздника оставались считанные минуты. Я поискал глазами Мериса – не нашел, далековато. Заиграла музыка, и люди на площади задвигались, высматривая, откуда появятся ведущие праздника. Я полагал, что их спустят сверху – так оно и вышло. Над нами повисла приличных размеров гравитационная платформа (бешеные деньги плавали по воздуху). Сажать этакую махину на гравидвигателях, разумеется, было нельзя, людская толпа бурлила слишком близко. Стали опускать, медленно гася гравитацию и подключая маленькие «моторы-вертушки», позволяющие платформе планировать.

Разноцветные моторчики работали бесшумно… первые минуты. А потом я вдруг уловил странный шелест, инстинктивно качнулся назад и… прямо перед моим лицом мир взорвался красными брызгами.

Дальше несколько сцен спрессовались для меня в одну.

Я слышал, как «в ухо» мне докладывает Келли, и что-то отвечал ему. Видел, как падает-таки от вида и запаха облепившей меня с ног до головы кровавой каши мой белогубый новобранец. Видел, словно бы другим, дальним зрением, как с обоих флангов начали разворачивать полицейское оцепление и оттеснять толпу, образуя между парадными частями армии и штатскими свободный пятиметровый коридор. Слышал, тоже каким-то другим, не занятым Келли слухом, как отдаю команды…

А сам думал совсем о другом: о том, как хорошо, что Влана осталась в корабле, о том, кто же из моих солдат разлетелся на кровавые брызги… Кто?

Впереди – никого, справа – новобранцы. Неужели?.. Нет, белогубый на месте, вон он лежит, я же видел, как он побелел и… Кто же? Раз, два… семь.

– Ты цел?! – кто-то схватил меня сзади за плечи.

Голос я в первую секунду не узнал. Потом мир вдруг крутанулся, остановился… На меня смотрел Мерис.

– Я-то цел… – и тут же вкус чужой крови ожег рот. Я наконец понял, кого не досчитался – белобрысого. Он, скорее всего, тоже услышал шуршание, я качнулся назад, а он – на меня. Понял, что стреляли в меня, не обниматься же он ко мне кинулся.

– Кто-то из твоих?

Я кивнул. Не знаю, вышел ли кивок – и лицо, и шею покрывал толстый слой липкой массы – моего бывшего бойца. Волновой удар превращает человека в коктейль. Взбивает изнутри наружу. Хоронить нечего.

Жуткая дрянь – маленькая пластмассовая капсула. Ничем не тестируется. Один изъян – при подлете можно услышать, как она шуршит. Надеялись, что на празднике будет шумно? На платформе включили моторы, вот они и…

– Цел, – повторил Мерис. Его руки уже покрылись кровью.

– Без бионаведения, значит, штучка была, – констатировал я. – Система засекла место, где стоял наводчик?

– Толку-то. В толпе стоял. Твои взяли картинки со спутников, я допуск дал. Почему же – тебя?

– Почему именно меня? Может, как раз ветерана твоего… – мне мучительно захотелось умыться и вымыть руки. Кроме того, я увидел, что к нам пробираются через толпу медики: видимо, в воздух подняться им не разрешили. Только медиков мне сейчас не хватало. Хорошо, что рядом Мерис, да еще и в подходящем состоянии, чтобы послать и порвать кого угодно.

Шоу продолжалось. Полиция отгородила нас своими телами от гражданских, и все пошло своим чередом. Но я не улавливал уже ни музыки, ни шума толпы. Уши искали совсем иных звуков, глаза отмечали, как с нашего края кружат над площадью машины: полисы, наземный спецон, личная охрана Мериса.

– Слушай, мне переодеться надо, не буду же я в таком виде четыре часа, – сказал я совсем не то, что хотел сказать.

Мерис задумался.

Тут вынырнули, наконец, два медика с носилками. И третий – с жуткого размера гравичемоданом. Переносная реанимация, наверное. И остолбенели. Выглядел я…

– Вот и кстати, – сказал Мерис. – Может, воды у них нет, но спирт есть точно, – он пристально посмотрел на медика с чемоданом. – Чего стоите? Умыться человеку нужно!

Генерал содрал с носилок какое-то гигиеническое покрытие.

Я оглянулся. Мои бойцы росли впереди такой плотной стеной, что переодеваться можно было спокойно, найти бы – во что.

Пока Мерис искал мне одежду, я извел все запасы медицинских антисептиков. Потом ребята принесли откуда-то канистру с водой.

Если бы ты знал, насколько вода пахнет лучше медицинского спирта. Но после первого же глотка меня едва не вырвало. Пришлось запивать кровь спиртом.

Не знаю, на кого я походил снаружи, да и воняло от меня теперь совсем жутко, но изнутри все рецепторы сгорели до мертвенного спокойствия. И я не знал, когда наступит откат. По крайней мере, до конца этого проклятого праздника меня должно было хватить. А там – будь что будет.

Мальчишку жалко. Вот так, наверное, боги и принимают долги – я пощадил одного брата, другой погиб вместо меня. У них, у богов, свои счеты, своя мораль. Нам никогда не понять, почему за одно и то же они возносят или убивают. Чем белобрысый оказался хуже меня? Я сгубил столько народу, что по любым расчетам сдохнуть полагалось мне!

Не помню, как достоял этот праздник. Ничего больше не помню. Только вкус чужой крови во рту.

История двенадцатая

Сияние Эйи

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

Когда я вышел из душа, экран с моего стола уже убрали. Келли расставлял бутылки, а Влана резала дейк – копченое мясо с таким количеством пряностей, что запивать его можно вечно. Девочка старалась вести себя так же, как парни, хотя я заметил, какое бледное у нее лицо. Ну, ничего, напьюсь сам или нет, а ее-то уж точно напою.

…И, в общем-то, напоил. Келли любил всякие настойки на ягодах и травах, мы с Вланой перепробовали их достаточно.

В конце концов, она расплакалась, сказала, что сама во всем виновата: если бы не настояла, я бы не взял белобрысого, и его бы не убили, а если не настояла бы – то убили бы меня.

Пришлось срочно отослать всех спать, кроме Келли, а его командировать за более крепкими напитками.

В результате я был трезв как идиот, а Влана заснула за столом, положив голову на мокрую от слез салфетку.

Я заварил йилан. Раз все равно не пьянею – зачем травиться?

Келли пытался втолковать мне, что Влану нужно отнести в ее каюту. Но я сказал ему, что спать все равно не хочу, и мы решили положить девушку на мою кровать. Но, когда Келли начал вставать, мы оба догадались, что это для него сегодня лишнее. Пришлось мне сначала нести на кровать Влану, потом почти что на себе тащить Келли.

Вернулся. Сел.

Мне было глухо, больно, и я был трезв. Сидел, пил йилан и вспоминал, что удалось выяснить Келли. А выяснил он немного. Мы имели видео площади с разных ракурсов. А еще по городу гулял сейчас Джоб. Когда все бросились ко мне, он нырнул в толпу, и сигналов от него пока не поступало.

Да оно и рано. Если есть какие-то слухи, то обычно день-два походить за ними надо.

Вот и все. Я даже не знал – в меня стреляли или не в меня.

Встал. Тело требовало действий, но что я мог сейчас сделать? Часть команды и так уже напоил.

Влана зашевелилась, перевернулась на спину и раскинула руки. Проснулась, что ли? Вот незадача.

Подошел.

Нет, спит.

С лица ушло обиженное выражение, спала краснота возле глаз.

Я стоял и любовался, как вдруг над телом Вланы разлилось золотое сияние и начало подниматься вверх.

Или я таки пьян, или… Что это?

Сияние состояло из крупных золотистых искорок, словно бы звездная пыль повисла в воздухе. Пыль клубилась и возносилась вверх, просачиваясь сквозь потолок. А потом с середины груди пошел более ровный свет, мерный и угасающий постепенно.

Я наклонился, чтобы успеть потрогать искорки рукой: мерещится или нет? Но тут Влана открыла глаза, обняла меня за шею, я почувствовал ее горячее дыхание и… Сам не понял, как наши губы встретились.

Ее губы имели более обширную практику. Я пытался не отвечать несколько секунд, но эти секунды утекли.

От девушки пахло не настойкой, а молоком и травами. Я не смел даже думать о том, что между нами может что-то произойти, и потому оказался совершенно не готов. Если бы Влана не взяла инициативу в свои руки, я не знал бы, что делать.

Но она знала. Было тесно, хотя это нас не очень смущало. Я хотел что-то сказать про средства предохранения, но мне зажали рот рукой, а второй рукой…

Наверное, я все-таки очень много выпил. Потому что потом уснул.

Мы уснули. На одной кровати. Где я один помещаюсь с трудом.

Впрочем, под утро я выяснил, как мы спали. Влана просто лежала на мне.

Я проснулся от стука дежурного и едва сумел выбраться из-под нее так, чтобы не разбудить. Оказалось, я практически одет, только застегнуться.

Накрыл Влану одеялом, глотнул какой-то вонючей настойки, чтобы перебить исходивший от меня сладкий женский запах. Приглушил свет. Открыл дверь.

– Обезьяна вернулся, – тихо сказал дежурный, явно зная, кто у меня внутри. – Просил срочно.

Я прихватил бутылку с этой самой настойкой и вышел.

Джоб казался на удивление трезвым, а ведь ему тоже пришлось пить всю ночь. Хотя он-то вполне мог использовать что-то медикаментозное, чтобы не пьянеть.

– Стреляли – в вас, – сказал он в лоб. – Народ поговаривает, что вы – это вы. Значит, информация была запущена, и покушение готовили именно на вас.

– Весело, – сказал я, протягивая ему бутылку. – Иди, отдыхай.

– Поймал бы заразу – убил, – сказал Джоб. Он оглядел меня c ног до головы, хмуро и рассеянно, и я понял, что он тоже очень сильно не допил сегодня. Если бы не Влана в моей каюте, я бы составил ему компанию, но пришлось идти в навигаторскую.

Еще раз просмотрел фотографии. Потом включил внешний обзор. Над горизонтом поднималось голубовато-белое солнце Аннхелла. Его называют Саа. Холодное, старое солнце, которому устроили искусственный «коллапс ядра». Интересно, кровь родившихся здесь такая же холодная? Нам с Вланой это солнышко не помешало.

Я не знал, что теперь делать. Влана могла принять меня в таком состоянии за кого угодно, могла вообще ничего не запомнить. Не стоило бы и мне брать случившееся в голову, если бы ума хватило презерватив рядом держать. Но – ума не хватило. Вот ведь эпитэ а мате.

И тут я вспомнил про сияние. Не померещилось же мне?

Спросить у нее напрямую? У медика спросить, он же осматривал ее? Или я был так пьян?

Хотел связаться с Мерисом, но глянул на часы и решил не будить. Хотя ему тоже следовало узнать, что раскопал Джоб. Про то, что я – это точно я, знало достаточно мало людей. Значит, информатор – в его ближайшем окружении. Или в моем. В его – опаснее.

Мерис примерно через час связался со мной сам. Он получил те же сведения, что и я, и был так же ими недоволен. Попросил, чтобы я никого не отпускал в город. Что ж, облавы и дезинформация – это по его части.

Я вернулся к себе в каюту.

Влана еще спала.

Потихоньку открыл сейф и достал дневник.

«…У приличного писателя, как бы прост герой ни казался, он и тонкий, и думающий… А по мне, так больше половины нашего брата – сны и те видит о полной миске. Иначе бы просто с ума посходили.

В открытом космосе, если ясно понимать, где ты и что здесь союой представляешь, – невыносимо страшно. Недаром звездное небо таким, как его видно с корабля, можно посмотреть только в навигаторской. У остальных на экранах сигналы да траектории. И ты либо мыслишь этими траекториями, либо в какой-то момент пространство начинает выдавливать твои мозги прямо в большой космос. Этому даже есть название – “безумие неограниченного пространства”. И вышибает эта болезнь самых умных, самых перспективных, самых молодых. Потому что клопы в человечьем обличье присасываются к кораблю крепко, живут своим проверенным мирком, держатся за него всеми лапками. И выживают. А остальные – стреляются.

Собрать подобие оружия из подручных деталей любой пилот может. Этот – такое соорудил, что техники не сразу поняли, что за хрень. Но сработала.

Как всегда – первогодка, как всегда – перспективный, как всегда – просмотрели. Полгода без твердого грунта под ногами, и все.

Значит, была крыша – раз сорвало. Значит, был человек. Вот так и узнаем.

Некоторые рождаются людьми сразу. Как будто помнят, что можно, а чего ни в коем случае нельзя.

Некоторые вырастают в людей долго и мучительно. Но вырастают. Им хватает одной лжи во спасение, одного предательства. Они учатся, набивая шишки.

Остальные…

Что ж, остальные “держат” форму нашего мира, не дают ему сбежать, когда мы отводим глаза.

Так что это даже хорошо, Анджей, что тебе в очередной раз нагорело сегодня от навигатора. Во-первых, твоя голова трещит от заданных им расчетов, и ты точно не думаешь сейчас о том, что не дает спать мне. Во-вторых, порицания тебе уже идут на пользу, значит – толк из тебя будет.

Кстати, те, из кого не получается в конечном итоге ничего – особых порицаний тоже не нахватывают. Им не за что. Они – безынициативны. Ты же решил познавать мир, зарабатывая на каждой ступеньке. Ну и зарабатывай. Главное – чтобы не сломал шею.

Это странно, но навигатор, любя одного щенка, решил отыграться на другом.

Хотя, вполне возможно, он и меня обманул, и сорвался на тебе совсем не случайно. Вы слишком похожи с тем парнем, который умер вчера ночью. Оба из той породы, что полагает, будто Вселенная должна быть добра к нам уже потому, что мы есть.

Но Вселенная – суровая мать. Ей сначала нужно доказать, что ты – существуешь. Что именно твое “я” способно влиять на ход событий и останавливать зло. Пусть даже ты будешь останавливать своим телом пули.

Вот этот пацан и решил, что проще остановить пулю. Но такое никто не признает за Поступок – ни Вселенная, ни боги, ни люди.

Пуля, выпущенная своей же рукой в себя, не есть вселенское зло. Это – просто пуля.

Так-то, Анджей. Уж лучше тебе точить зуб на навигатора, чем думать о том, о чем думать пока не положено.

Похоже, тебе эти расчеты даже во сне снятся.

Может быть, я помогу тебе завтра. А может – и нет. Я сам не знаю, что будет для тебя лучше…»

Я помнил этого парня, тоже второго пилота, который, похоже, заново изобрел порох, а может, и вообще что-то стоящее изобрел лишь для того, чтобы из самодельного оружия выстрелить себе в рот.

Помню, как меня задели тогда глупая придирка навигатора и какое-то непосильное задание. Я не смог даже присутствовать на похоронах.

Помню, что и Дьюп никуда не пошел, но и помогать мне отказался наотрез. Он просто сидел, уставившись в экран и пил холодную воду, словно это было спиртное. Потому что взгляд его все тяжелел и тяжелел. Если бы я не видел, как он наливает из кулера эту самую воду…

Я не знал, что Дьюп думает об этом парне, мне было жалко тогда только самого себя. Я представлял похороны каким-то развлечением, которого меня лишили.

Самое обидное, до того я был уверен, что навигатор относится ко мне неплохо. Выходит, я просто не мог понять этого «неплохо».

Еще помню, что ночью мне приснился странный сон: прозрачные птицы с усыпанными зубами клювами.

Сегодня зубастая птица почти долетела до меня…

Но если бы тот парень, первогодка-самоубийца, остался жив и повторил мою судьбу – было бы это для него лучше? В чем больше смысла – просто умереть или стать живой смертью для других?

Теплые ладони накрыли веки. Я не вздрогнул. Слышал движение и шаги.

Влана коснулась носом моего уха и начала тихонько дышать в него. Значит, она помнила…

За что мне такая радость? Что хорошего я успел сделать?

Из солнечного сплетения по всему телу разливалось тепло. Я не шевелился. Пусть будет еще несколько минут нечаянного тепла. Пусть она делает со мной все, что захочет. Вот только…

Только бы не забыть достать презерватив. Надо было заранее вытащить упаковку из сейфа. Сейф, слава богам, открыт. Два шага. Только не сейчас…

Я вдруг понял: Влана – та, другая птица, которых боятся эти прозрачные твари. Потому в меня и стреляли. Почувствовали, как я освобождаюсь от их власти.

– Влана, пре…

Она закрыла мне рот губами.

Говорить я не мог. Встал вместе с ней и пошел к сейфу. Даже сумел достать. Однако поза была неудобной, и добытое с таким трудом у меня легко отняли. Не мог же я выкручивать ей руку?

– Влана… – и уткнулся в губы.

Она понимала, что делала. Я знал, что есть женские способы предохранения… И сдался. Сил моих больше не было думать о чем-то еще.

Упал вместе с Вланой в кресло. Где-то на периферии сознания блуждала мысль, что может постучать дежурный или Келли. Но вряд ли кто-то войдет, если я не отвечу. И вообще, Келли спит после вчерашнего. И…

Я уснул второй раз. Прямо в кресле.

Надо сказать, я наконец выспался.

Проснулся от запаха свежезаваренного йилана и звуков разговора. Очень тихих, но мне хватило. Глянул вниз: одежда в порядке. Встал.

Говорили Влана и Келли. Влана – свежа и жизнерадостна, Келли – помятый, но бодрый. Я рассмеялся.

– Ну, вот же он, встал, – Келли прорвался ко мне.

– Он – встал, я – нет, – пошутил, и Влана засмеялась.

– Кто – он? – не понял Келли.

Я не мог удержать расползающиеся в улыбке губы. Келли недоуменно взирал на сошедшее с ума начальство.

– Я, – сказал он растерянно, – у дежурного вообще-то спросил. Тот сказал, что утром вас видел уже, я думал…

Он думал, что я еще не отошел от собственной смерти, что меня надо продолжать поить и опекать…

– Твой чумной капитан почти не спал ночью, Келли, – сказал я, отсмеявшись. – Задремал практически только сейчас. Но – ничего, что разбудил.

Келли помялся, решая – как можно теперь при Влане – на «вы» или на «ты». Вроде всю ночь вместе пили…

– Ты в город запретил выходить?

– Мерис просил. Надо?

– Ребята версию одну проверить хотели…

– Он тоже что-то проверить хотел. Переговорю – тогда и решим.

Келли кивнул.

Влана налила мне йилан, и я с удивлением не ощутил в нем горечи. Совсем. Оказывается, привык.

Келли замахал руками, отказываясь от предложенной чашки. Влана отхлебнула сама – с явным удовольствием. Теперь я понимал, за что ценят этот напиток: йилан здорово бодрил и прочищал мозги.

Однако несмотря на хорошее настроение, жажда деятельности меня отнюдь не одолевала. Мне хотелось полежать и почитать, раз уж выдался такой ленивый день.

Я выпроводил Келли. Влана унеслась куда-то сама, словно бы почувствовав, чего мне не хватает для полного счастья. Хотел подумать о нас с ней, но вместо этого взял со стола дневник.

«…Извини, Анджей, у меня совершенно не получается какого-то связного рассказа. Да и пишу я урывками. События таковы, что и во время бессонницы чаще всего просматриваю новости. Мне очень не нравится происходящее на задворках Империи. Очень, мальчик.

А это значит, я должен успеть рассказать тебе о войне. Под защитой отражателей и светочастотных пушек корабль кажется тебе неуязвимым, но это совсем не так.

Впрочем, свою уязвимость ты почувствуешь сам. С чувствительностью у тебя все в порядке. Иногда ты меня даже пугаешь неиспорченностью реакций. Что же это за миры, где еще вырастают такие мальчишки: дерзкие, честные, не понимающие намеков?

Я вырос в смешанной среде и с детства соприкасался с экзотианской культурой – полунамек, полужест, полувзгляд. Помню, как тебя потряс Орис…»

Орис меня действительно потряс. Красотой, невозможной свободой, игрой и усмешками, масками и намеками.

В первую же увольнительную мы напились до поросячьего визга. Причем я был не столько пьян от спиртного, сколько от ощущения невозможной вседозволенности.

На Орисе можно лечь на землю посреди проезжей части, и любимые здешними жителями старинные машины начнут объезжать тебя, но ни одна не просигналит.

На Орисе можно остановить любую женщину, и ты не услышишь грубого слова – только смех. Не факт, что она пойдет с тобой, но, если ты так же молод и глуп, как я – она тебя обязательно поцелует.

Только потом я узнал, что эта внешняя «легкость» лежит в плоскости многолетних психических тренировок. Что экзотианец будет замечен и остановлен тобой, только если он сам этого хочет. Прочих, проходящих мимо, я просто «не видел». Но тогда мир Ориса показался мне миром свободы человеческих чувств.

После полугодового заточения в корабле нам, первогодкам, казалось, что мы, как боги сошли с неба на землю. Я больше никогда столько не пил, нигде не позволял себе такого дикого количества беспорядочных связей с… Я даже не всегда понимал, с кем и что делаю: инопланетян и авериков, человекоподобных продуктов генной инженерии на Орисе много. Это в Империи запрещено клонирование и генетическое программирование в технических целях. В мирах Экзотики законы иные.

«…Экзотианцы мыслят не так, как мы. Дело не только в различиях наших культур. Мозги у нас тоже разные. Ты читал, наверное: другой уровень электрической активности участков мозга и все подобное? Они работают над этим с детства. И в поколениях это уже сказалось. Ну, и воспитание. Можно взять козленочка и воспитать из него тигра. Проживет этот “тигр” недолго, желудок к мясу не приспособлен, но бодаться будет до последнего.

Вот и экзотианцы будут бодаться с нами до последнего. Хотя и мы, и они – люди.

Но человеку всегда нужен иной, хоть чем-то отличный от него, чтобы ощутить себя правым, лучшим и более достойным.

В этом психологическая основа природы войн. Одни хотят казаться лучше других, более умными, прогрессивными. Жадные до денег сумеют воспользоваться этими настроениями, чтобы завладеть большим числом пригодных для жизни планет.

А начнем войну мы, потому что у экзотианцев есть психические и культурные преимущества перед нами. Значит, мы можем противопоставить им только силу.

Что бы там ни произошло в начале войны – помни об этом. О том, что сила выгодна нам. Нашим политикам и дипломатам. В каком-то из спорных секторов спровоцируют беспорядки, и колесница покатится.

Ты должен понимать, Анджей, что экзотианцы, с которыми вы сейчас (я уверен в этом) воюете – такие же люди, как ты и я. Им так же бывает больно, они так же теряют на войне близких, так же способны на безрассудные и героические поступки.

Помни об этом, когда будешь убивать.

И не говори себе, что их дети и женщины – это не наши дети и женщины. Наши, Анджей, наши. Нет у слабых никакой принципиальной разницы. Да и у сильных нет…»

По коридору пронесся душераздирающий визг. Так визжать могла только Лайе, вторая «сестричка» Вланы. Я подозревал, что сестры они не родные. Уж больно много наблюдал разногласий.

Корабль с присутствием женщин благополучно превращался в дурдом.

Я убрал дневник в сейф и вышел в коридор.

Лайе, увидев меня, замолчала. Мой вид изначально внушал ей опасения. Оказалось, суть проблемы в том, что милашку не выпустили в город.

– И все? – спросил я.

Гарман, это от него Лайе удирала по коридору, кивнул.

– На первый раз не в карцер, а под «домашний» арест, в каюту, – сказал я спокойно. – Еще раз услышу этот неуставной визг – будет карцер.

Гарман медлил, удостоверяясь, что я не шучу.

– Исполняйте, сержант!

– Есть! – он повернулся к девице. – А ну, руки за спину! И вперед по коридору к своей каюте.

Лайе посмотрела на него с недоумением. Таким она Гармана еще не видела.

– Руки за спину, я сказал!

Я спокойно удалился. «Домашний» арест означал, что «бойца» лишают сетевого экрана, книг и прочих средств развлечения. Как раз то, что надо подростку, дабы почувствовать себя «не в теме».

Экзотианки… Чем же они на самом деле отличаются от наших? Во Влане тоже есть вроде экзотианская кровь, но… Или таки нет?

Подумав о Влане, я ощутил, что по телу опять разливается тепло. Приказал себе – а ну, отставить! Но «отставить» получалось плохо. Тогда я снова достал дневник и перелистнул несколько страниц.

«…По-настоящему я любил только одну женщину. Экзотианку. Ее звали Айяна. Хотя, почему “любил”?

Познакомились мы обычным армейским способом: я в очередной раз лежал в перевозном подобии госпиталя. Не хватало крови и медикаментов, да что там – с энергией перебои случались, потому дышать тяжелораненым лучше было самостоятельно.

Госпиталь развернули рядом с эйнитской храмовой общиной. Это такая военная хитрость: эйнитов свои бомбить никогда не станут, да и наши побоятся. Трудно объяснить, но эйниты находятся в неком симбиозе с переплетением энергетических линий Вселенной, и нападение на общину может вызвать глобальные нарушения причинно-следственных связей. В энциклопедии Кечера по религиозному архемифу написано, что эйнит энергетически стоит ДО причины, и воля его, таким образом, является некими условными воротами между причиной и следствием.

Последователей Матери обычно вообще стараются не трогать. Мы их и не трогали. Просто разместили рядом госпиталь. Однако адептам «мягких» религий трудно оставаться равнодушными к раненым. Чужая боль для них – личное страдание, пусть даже мучаются враги. Враги – дело временное, жизнь во Вселенной – бесценна.

И они пришли в госпиталь. Первыми, и к самым тяжелым больным, как и положено – высшие чины (у эйнитов их называют Проводящие), двое мужчин и необыкновенной красоты женщина. Я понимал, что, судя по положению в общине, эйнитке было уже далеко за сто, но это не мешало мне любоваться ею. Я, кстати, и сам уже разменял тогда эту самую “первую сотню”.

Да и не мог я больше ничего, разве что – любоваться. В день первой встречи вообще полагал, что Проводящая мне снится.

Однако на следующее утро мне стало легче, что само по себе настораживало. Рана была серьезной (я хорошо разбираюсь в ранах), и я просто не мог так быстро пойти на поправку. Тем не менее утром я открыл глаза и ощутил, что ожог, занимавший добрую треть тела, почти не болит. И что сознание уже не так одурманено обезболивающими препаратами. Моя грудь словно бы занемела и в плане чувств – отдалилась от меня.

Я, честно говоря, решил поначалу, что умер. Кто из нас знает, что там, за гранью? Но раненые склонны воспринимать смерть именно так – раз! – и уже ничего не болит.

Попробовал встать. Если бы умер, это удалось бы, наверное, но… Я был слаб, как котенок. За этими смешными попытками она меня и застала.

Она зашла об руку с молодым парнем – кровным сыном или сыном по общине, – тогда мне было все равно, а позже я не спросил. Я вырос среди экзотианцев и умел читать по их лицам: она была поражена и недовольна.

Я сидел кое-как на постели и пытался спустить ноги. Она уперлась в меня взглядом, я почувствовал его тяжесть… Это, как ни странно, придало мне сил. Сыграло чувство противоречия. Нет, встать я не сумел, но уселся, наконец, более или менее ровно.

Я понимал: она хочет сказать, что вставать мне нельзя. Но говорить со мной – ниже ее достоинства. Ну, а я не обязан слышать ее без слов. Я вообще не обязан понимать экзотианцев. Я – тупой и бесчувственный солдат Империи.

Перевел дыхание и заставил себя встать. Боль вернулась, и я ощутил себя живым.

Ее лицо изменилось от внутреннего напряжения. Она пыталась помешать мне проявлять волю, но делала это слишком осторожно, а я шел напролом.

– Вот вы какие, – все-таки сказала она раздраженно. – Сядь, ты, мальчишка!

– Ну, не такой уж и мальчишка, – усмехнулся я и сел. Колени подогнулись.

Она видела мой возраст, но – сколько тогда ей самой?

Религия эйнитов своеобразна. Они относятся к жизни, как к высшему дару, трепетнее, чем в иных общинах – к богу.

Я сидел и тяжело дышал, чувствуя, как сознание покидает меня. Для нее терпеть такое мое состояние было пыткой.

Она кивнула юноше, и тот силой уложил меня в постель. Впрочем, много сил ему прилагать и не понадобилось: все, что держало меня в вертикальном положении, относилось, скорее, к области воли.

Эйнитка склонилась, положив руки мне на грудь (я не почувствовал их веса), и стала говорить с моими ранами. Я ощущал, что она говорит именно с ними: тело мое откликалось на ее голос, успокаивающие волны пробегали по коже, холод сменялся теплом и снова превращался в холод. Мне стало легче.

– Только посмей подняться еще раз! – сказала она.

Эйниты не знают обращения на “вы”, но ее манера говорить не казалась мне смешной. Властной – да. Она привыкла командовать, это чувствовалось.

– Я приду вечером, – сказала она. – А ты, если хочешь жить, будешь лежать.

Я прикрыл глаза, не в силах сопротивляться. Вечером так вечером.

А потом лежал и думал о том, как она пахнет и какие у нее удивительные глаза. Совершенно нечеловеческого цвета.

Сначала я раздражал ее. Моя воля была для нее чем-то чужим и незнакомым. Я разрешал ей только разговаривать с телом, не пуская глубже в сознание. Знал, что она не причинит мне вреда, просто сделает так, чтобы выздоровление шло быстрее, но что-то мешало довериться ей полностью.

Айяна сердилась. Однажды, когда она была вымотана работой с другими ранеными, а я не вовремя открыл глаза, нечаянно нарушив ее сосредоточенность, она чуть не влепила мне пощечину. И, испугавшись собственного гнева, заплакала.

Это видел только я. Краешек ее словно бы залитого жидким серебром глаза наполнился влагой. Но сопровождавший Айяну юноша тут же оказался рядом. Он почувствовал, что ей плохо.

Она отослала парнишку раздраженным жестом.

– Почему ты не хочешь, чтобы я вылечила тебя?

Я задумался.

– Ты хочешь войти в меня слишком глубоко, – я старался подобрать понятные ей слова. Хоть мы и говорили на одном языке, культуры за нами стояли разные. – Я не мальчик, как ты полагаешь. Мне больно понимать, что кто-то разделит мои мысли и чувства. Не увидев за ними меня.

– Ты девственник? – спросила она.

Когда до меня дошел смысл вопроса – я фыркнул. Но потом задумался. Вряд ли Айяна имела в виду тело. Я несколько раз любил, но чувства мои не были глубокими. Только первая юношеская страсть оставила на душе рубец, но скорее от стыда, чем от любви.

– Возможно, – сказал я. – Мне трудно судить о том, чего не знаю о себе.

Она осторожно положила ладони на мои виски. Я ощутил вдруг… даже не желание, а нечто зверское, поднимающееся во мне и заглушающее рассудок. Страсть скрутила меня так, что я смог дышать, лишь когда она убрала руки.

Черт их возьми, они много чего умели, эти адепты спящего бога. Зря я подпустил ее близко.

Айяна и сама смотрела на меня с ужасом. Испугалась?

Я улыбнулся ей, как мог.

– Видишь, – сказал я, – Люди наших миров – совсем не подходящее знакомство. Я слишком груб для тебя. Сожалею.

Но она продолжала смотреть, и теперь страсть начала загораться во мне мягко и медленно.

– Что ты делаешь, девочка? – спросил я.

Она вздрогнула и отстранилась.

– Ты не грубый, – сказала она. – Ты – другой. Но и такой же, как мы.

– Это не причина, чтобы…

Я не договорил. Силы были исчерпаны полностью, и я мог только дышать.

Как ни мала была палата, в которой лежал, но лежал я там один. И, когда Айяна ушла, понял, что должен любой ценой встать на ноги. Быстро. Иначе неизвестно, чем все это закончится. Мы слишком разные, чтобы любить друг друга.

Я начал заставлять себя вставать и ходить по палате. Едва схватившаяся на краях кожа лопалась, но я был упорен. Утром и вечером Айяна видела следы моих стараний. Я подозревал, что она именно видит сквозь повязки, ее лицо изменялось раньше, чем она успела бы сосредоточиться. Иногда она приходила одна, иногда с парнишкой. Вечером чаще одна. Видимо, ее помощник уставал раньше, и она его отсылала.

К концу недели я понял, что и вправду выкарабкался, вопреки отсутствию в госпитале достаточного количества препаратов, связывающих “ожоговые яды”, выделяющиеся при лучевых поражениях тканей. Она меня вытащила. Своими методами. Большую часть ожогов мне смогли закрыть искусственно выращенной кожей, я действительно стал вставать и… почувствовал себя неблагодарным животным.

Вполне возможно, не только я к ней, но и она ко мне что-то испытывала. Мы все равно расстанемся. Какой мне смысл сопротивляться, если сопротивляться есть чему?

Я решил дать ей возможность, не больше. Потому что не хотел питать каких-то особых надежд. Но я мог расслабиться и впустить ее в свое сознание. Пусть воспринимает, как хочет: как знак благодарности или доверия, например.

Но она поняла все так же, как я.

Вечером, склонившись над моей грудью и не встретив привычного препятствия, она, прежде всего, подняла голову и заглянула мне в глаза. Я едва успел зажмуриться, потому что исподтишка смотрел на нее. И поэтому я “пропустил удар”.

В первый раз.

Я ожидал чего угодно, но не губ на своих губах. Так быстро и неожиданно.

Наверное, она понимала меня лучше, чем я сам. А может быть, вообще знала, что произойдет – под туникой и плащом у нее не оказалось больше одежды. И мне ни с кем и никогда не было так, как с ней.

Вот такова последняя, Анджей, самая свежая причина моего внутреннего одиночества.

Да, я мог бы жениться на своей родной планете. Я не знал тогда, что жизнью молодого человека руководят гормоны, и зашло все достаточно далеко. Но ее родители оказались против, и она согласилась с ними. Я мог бы настоять на своем, но что-то остановило меня. Гордость, наверное. Гордость и нежелание объяснять свои чувства.

Первые десять лет я страдал, остальную жизнь был благодарен ей за слабость. Мне только по молодости и глупости могла понравиться слабая женщина, не знаю, что нас могло бы связывать потом. Но эта гормональная любовь уберегла меня поначалу от юношеских проблем и связанных с ними болезней. Позже гормоны ушли совсем, и мне уже просто не нужен был никто, ломающий удобный уклад моей холостяцкой жизни.

Но если бы Айяна не родилась экзотианкой, если бы не шла война…

Хотя, скорее, самые верные препятствия – внутри меня самого.

Но я не удивлюсь, если у Айяны все-таки есть от меня ребенок. Недоразумений в виде сроков зачатия, биологических несовпадений и прочего для эйнитов не существует. Она спрашивала меня, хочу ли я. Я отказался, но могло ли это помешать ей сделать по-своему?»

И тут я понял, что меня удивляло во Влане. Она буквально «читала» окружающих. Читала, как раскрытую книгу. Ей разве что понадобилось какое-то время, чтобы приноровиться ко мне. В остальном же…

Она вошла и заняла свое место. В моей душе было место для женщины.

Но кто же такие эйниты? Уж больно похожи были адепт эйи из дневника Дьюпа и моя Влана.

«Между причиной и следствием…»

Я вспомнил, как вчера плакала за столом Влана: «…если бы я не настояла, то его бы не убили, но тогда – убили бы тебя…»

Стал копаться в сети в поисках ответов на не до конца сформулированные вопросы, но информация в незарегистрированном круге доступа оказалась на удивление скудной.

Секта вроде бы являлась экзотианской, но зародилась в приграничных землях сектора, где протекторат противника до сих пор символический. Эйниты почитали какую-то вселенскую мать, но поклонялись Спящему богу.

Про бога я вообще ничего не понял. Может, это была просто философская категория? «Бог, который есть, когда его нет, который спит, когда ты бодрствуешь, и бодрствует, когда ты спишь…» Чушь непоротая.

Попросить Мериса организовать доступ третьей степени?

Или спросить об этом Влану. Ну и что, если она эйнитка? Мало ли кто из нас во что верит?

История тринадцатая

Храм

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

– Влана, а кто такие эйниты? – не удержался я за обедом. Этот вопрос катался на языке и так и эдак, пока рот не раскрылся сам.

– Ты же знаешь, – она блуждала по тарелке без аппетита, больше изучая еду.

– ? – аппетит мой тоже куда-то подевался.

– Ну, ты же сам говорил. В шлюпке, помнишь?

– В шлюпке?

Начал вспоминать. Да ничего я такого не говорил!

Влана отложила вилку.

– Ты спрашивал, могу ли я убивать. И спросил – ты из этих?..

Я вспомнил. Вспомнил смешного, блеющего проповедника на Орисе.

«…Пра-аво на жизнь и пра-аво на смерть дается человеку бо-огом…»

Еще подумал тогда при чем здесь право?

– Я полагала, ты знаешь, – нахмурилась Влана, изучая недоумение на моем лице. Еду она отложила, видимо, до завтра. Интерес к пище у девушки пропадал всегда мгновенно и надолго. Особенно к нашей, корабельной.

– Влана, кроме этой случайно услышанной на улице фразы… Слово – «идиотской» пришлось опустить, – я никогда ничего не слышал об эйнитах.

Он так смешно блеял, этот проповедник. Только потому и запомнился.

«Стоп, – сказал я себе. – Ведь она тогда сказала ”да”. Я спросил: ”Ты из этих?”, и она ответила: ”Да”».

Наверное, я немного испугался все-таки. Дьюп хоть понимал, с кем и с чем имел дело, а я, честно говоря, нет. Я не очень хорошо относился к разным сектантам, фанатикам… – Пошли к тебе, покажу, – девушка поднялась из-за стола. Она частенько вела себя по-мужски: быстро переключалась, реагировала в положенные доли секунды.

Я тоже встал, хоть мне и хотелось чаю. Что же она хочет показать? Чего я не видел в собственной каюте?

Мне почему-то стало не по себе.

Влана закрыла дверь на магнитный замок. Я даже оглянулся по сторонам, проверяя, не завелось ли чего в капитанской? Барамошек, например. Это такие шумные духи, которые якобы появляются иногда на КК. Я, правда, полагал, что посторонние на военных кораблях могут примерещиться только по пьяни, даже если они – духи. Но все-таки…

– Ну да, – отметила Влана. – Убивать мы не боимся, прём, можно сказать, напролом, и ничего не вздрагивает.

Я пожал плечами. И остро почувствовал, что она меня старше. Раньше это как-то в голову не приходило.

– Возьми меня за руку.

Узкая ладонь скользнула в широкую, теплая, сухая. Значит, Влана спокойна.

В моей руке поместились бы две ее ладошки, и я взял эту маленькую руку «в капкан», сомкнув пальцы на запястье.

– Закрой глаза.

Закрыл.

И тут же страх толкнулся в груди, как новорожденный слепой котенок тычется в человеческие ладони в поисках сосков матери.

Влана как-то почувствовала мое оцепенение.

– Бак, ты же смелый. Не надо бояться. Мы просто посмотрим на переплетение линий эйи. Это не страшно. Ну же!

Когда женщина в два раза мельче тебя говорит, что это не страшно… Я попытался расслабиться. Перед закрытыми глазами что-то замерцало, и я снова впал в ступор.

– Да не бойся же ты!

В голосе Вланы чувствовалось раздражение. Я вспомнил про свою руку, вцепившуюся в крепкое, но тонкое запястье. Да… Теперь я понял, как она почувствовала. Наверное, синяки останутся.

Расслабление я начал с пальцев. Медленно, как на занятиях по релаксации. Погладил мысленно каждый палец, рассказал ему про покой и тепло. Потом погладил кисть… Перед глазами опять что-то замерцало, но я продолжал упражнение и расслаблял тело, зная, что и мозг в свое время последует за ним.

И вдруг я ощутил себя в глубоком космосе. Ужас сжал легкие, не позволяя дышать. А пространство вокруг было пронизано сияющими нитями. Немного похоже на паутину, немного – на то, как растет дерево или молния…

Я видел картинку всего лишь миг, потому что опять напрягся, и видение пропало.

Открыл глаза. Вся спина мокрая. Страх был почти неконтролируемый, животный. Я заставил себя разжать пальцы и тряхнул головой.

– Вот ведь зараза…

– Это потому, что твой разум не привык. А любое незнакомое чувство мы поначалу воспринимаем как страх. Мы так устроены. Ты сильный – и страх твой сильный. А то, что ты видел – это линии эйи. Так или иначе, их могут видеть все. Нужно лишь не бояться.

Влана вздохнула и стала растирать запястье.

– А ты? – я старательно отводил глаза.

– Я привыкла с детства. Выросла при храме. Это совсем не значит, что я проводник эйи. Просто знаю. И ничего больше, – она посмотрела на меня снизу вверх, заглядывая в лицо. – Все? Конфликт исчерпан?

– Да не было никакого конфликта, – удивился я, думая извиниться или нет. Красные пятна стопроцентно перейдут в синие.

– Но ты испугался, когда понял, что я «из этих»?

– Испугался, – признался я спокойно. Только трусы пытаются скрывать, что да, страх был.

– Почему?

Я задумался. Действительно, почему? Страх возник непроизвольно, беспричинно.

– Не знаю, – сказал я честно. – Просто накатило.

Влана потянулась на цыпочки и погладила меня по голове.

Я хотел обнять ее, но она вывернулась, шагнула к двери, приложила ладонь к замку…

– Все, мой дорогой заяц. Все – после. А сегодня – больше ничего страшного не случится.

– А чай?

– И чай – после.

Она выскользнула за дверь.

И тут же – вызов от Мериса. Неужели Влана это почувствовала? Что запищит?

Упал в кресло, включил большой экран. В голове крутилось столько мыслей разом, что я решил разом и выкинуть их из головы. На время хотя бы. А то лопну.

Мерис находился в просветленной фазе. Похоже, уже что-то накопал.

– Отдыхаешь? – весело спросил он. – А некоторые, между прочим, пашут.

– А некоторые уже посеяли, – парировал я.

Он удивился.

– Что посеяли?

– Поговорка такая, – я решил дальше не шутить на сельскохозяйственные темы, раз уж генерал не понимает даже того, что за пахотой следует сев.

– А-а, – протянул он все еще с недоумением. – А прогуляться эти «некоторые» не хотят?

– Куда?

– Город посмотреть, себя показать.

Мерис налил что-то из графина в бокал. Стал прикуривать. Графин – это серьезно. Это означало, что дело он уже закончил и отдыхать уселся основательно. Иначе стояла бы бутылка.

– Подставить хочешь? Ходячая мишень и все такое?

– Ну, вроде того.

– Одному идти?

– А, кого хочешь бери. Никто не ожидает, что тебя понесет. Разве что – зашевелятся.

– Уверен, что стрелять не будут?

– Абсолютно.

Детали мы обсуждать, разумеется, не стали.

Я решил идти один. Рисковать чьей-либо жизнью не хотелось. Не нравилась мне эта приманочная стратегия. Как можно знать наверняка?

И кто вообще способен просчитать риск стопроцентно? Эйниты разве?

Вызвал по внутренней связи Влану. Нашел ее в общем зале. Народу там толклось достаточно, потому очень коротко изложил суть дела. Спросил, как она думает, может что-то случиться или нет?

Она ответила практически без паузы:

– Нет, не может.

– Почему?

– Просто не может.

– Но это реально хоть как-то проверить?

Оглянулась, далеко ли ребята, шепотом:

– Страшно будет, заяц.

– Я уже привык.

– Тогда пошли. Вместе пройдемся.

Рисковать жизнью Вланы? Я отрицательно покачал головой. Типа – и не настаивай.

Влана картинно развела руками: мол, не хочешь – не верь.

И я ушел один.

Если не могу поговорить с Вланой, поговорю с местными эйнитами. Дьюп, в конце концов, относился к ним вполне терпимо.

Я запросил через браслет информацию и действительно обнаружил неподалеку эйнитский храмовый комплекс. Правильно, где ему быть, если не в столице? Любая религия – та же политика.

Сбросил Мерису свой предполагаемый маршрут, дабы не напрягать его шпионов, и пошел прямо в храм. Блуждать по городу мне совершенно не хотелось.

Может, и зря. То тут, то там переливались в небе гигантские шары – символы продолжающегося праздника. Улицы украшали полуголые девушки всех мастей и оттенков. Было достаточно тепло, что обещало за пару часов до заката приличную по здешним меркам жару. Я иногда засматривался на девушек, но ненадолго. Слишком много – хуже, чем ничего. Если бы не то, что случилось ночью и утром, я вообще не обращал бы сейчас внимания на противоположный пол. Но в этом деле стоит только начать, потом мысли сами в голову лезут.

Думал, что храмовый комплекс окажется какой-нибудь заметной группой зданий, и ошибся. Эйниты внимания к себе привлекать не хотели.

Я прошелся вдоль глухого забора из белого камня. Только крыши кое-где торчали – этажность старых зданий в центре столицы небольшая. Для посторонних доступной оказалась лишь маленькая белая часовенка. Невысокая, с округлой крышей. Я вошел.

В левом углу сиротливо жались две женские тени. На освещение эйниты тратиться не пожелали, но кое-что я все равно разглядел, потому что на стене, прямо напротив входа, на темном фоне переплетались светящиеся линии эйи.

Я смотрел на убегающее в никуда золото нитей, и слабый вестник недавнего страха шевелился во мне. Тело помнило, что ничего хорошего это изображение в себе не несет.

Оглянулся в поисках какой-нибудь тары для подношений. Ничего. И никаких служителей. Зашел чужак, попугался немного в темноте своего невежества – и вали. «Хорошая религия, добрая, – подумал я с иронией. – Однако должен же быть здесь и проход внутрь?»

Я стал медленно обходить помещение по периметру в поисках скрытой двери. Иногда останавливался и простукивал в подозрительных местах стену.

«Открывай, Трэи, он все равно найдет», – услышал я на грани самой возможности слуха, и в стене, почти передо мной, открылась дверь.

В узком коридорчике стояли высокий старик в белой накидке и парень лет восемнадцати. Оба, возможно, с экзотианской кровью. У обоих – огромные глаза, которые придавали старику изможденный вид, а парню – наивный.

Я опустил голову, здороваясь. Старик тоже кивнул мне. Он был почти с меня ростом, но тощий, как каньский журавель. На парнишку я едва посмотрел. Несподручно было. Тот не доставал мне макушкой и до уха, не то что до глаз.

Старик жестом пригласил войти, и я вошел. Опасений эти двое мне не внушали.

За темным коридорчиком оказался еще один храмовый зал, чуть побольше, с теми же светящимися линиями на стене. Был он так же пуст и, видимо, служил для внутреннего пользования. Провожатые дали мне время осмотреться, потом медленно двинулись дальше. Через пару секунд я их догнал. Мы прошли зал насквозь и вышли в садик на задворках здания.

Я понял, что попал туда, куда обычных посетителей не допускают: между кустами цветущего барха играли в пятнашки дети, прохаживались мужчины и женщины в самой обычной одежде. Впрочем, мы прошли самым краем сада, почти вдоль стены. Не думаю, что на меня кто-то сильно обратил внимание.

При дневном свете я рассмотрел наконец своих провожатых. Парень явно был полукровкой, он уже терял юношескую хрупкость, но глаза выдавали. Большие, чувственные, с искрами и переливами. У нас мутаций боялись, как огня, на Экзотике как-то работали с ними. Оттуда и глазки.

А вот старший провожатый вполне мог оказаться моим соплеменником. Просто кушал он плохо, и за счет этого глаза тоже казались огромными. Но ни особым цветом, ни блеском не отличались.

Старший указал рукой на беседку. Мы направились к ней. Я непринужденно разглядывал местность, заодно размечая в голове – что и где.

Младший из провожатых взирал на меня испуганно. Он, верно, полагал, что человек в форме – во всех ситуациях убийца. Хотя он же должен ощущать, что настроен я миролюбиво?

В беседке имелись столик и довольно удобные лавочки. Старик пригласил, я сел. Он тоже опустил свое седалище, а молодой замер у него за спиной. Он меня боялся.

– Капитан спецона, – начал я, не представляясь. – Меня привело к вам любопытство. Понимаю, что один мой вид может внушать опасения. Но дурных намерений у меня нет.

– Мы верим тебе, Агжей, – в тех же интонациях ответил старший.

Что ж, раз уж в городе знают, кто я на самом деле, то тут должны знать тем более. Наша основная синоидарная Церковь была, прежде всего, политической организацией. Вполне возможно, что и у эйнитов хороший шпион стоил дороже набожного прихожанина. В мистику я верил умеренно. Линии – линиями, но фамилии под ними не подписаны.

– Я – Проводящий, зовут меня Патрик Эссо, – представился старик. – А это Трэам, мой амео. В каком-то смысле – мое второе я. Боюсь, я старше, чем можно себе позволить, но эта война спутала планы многих.

– Разве вы не предвидели ее? – я сделал вид, что удивился.

– Предвидеть любой дурак может, – усмехнулся старик. – Чаще всего – это даже вредно.

– Почему? – мы общались, словно перекидывали друг другу мяч.

– Лишнее знание укорачивает жизнь и множит печали. А изменять течение реальности по силам лишь избранным. Но еще меньше тех, кто действительно рискует это делать.

Он говорил, как экзотианец, этот Патрик Эссо (пробить бы по базе, кто он такой). Не очень Проводящий походил в моих глазах на блаженного или религиозного фанатика. И он понял это.

– Вижу, ты не знаешь, как задать вопрос? – взгляд его, прямой, словно лезвие армейского ножа, насторожил мое подсознание, но я усилием воли расслабил отреагировавшие мышцы.

– Не знаю. Я верю в богов исключительно по необходимости. Да и то, если они на моей стороне.

– Что же привело тебя к нам?

– Я хотел бы понять: НАСКОЛЬКО достоверно чтение по линиям эйи? И можно ли это как-то использовать?

– Смелый вопрос, – улыбнулся Проводящий. – Я бы даже сказал – слишком смелый. – В глазах его заплясали смешинки. – Отчего ты решил, что Проводящие эйи будут помогать регулярным войскам Империи?

– Ни от чего, – ответил я, тоже улыбаясь. – Разве что какие-нибудь линии повлияли. Общегуманистические.

Я прочел вчера, что эйниты не разделяют расы и культуры. Для них любой мыслящий – человек.

– Ты необычный солдат, Агжей. Нужно поговорить о тебе с другими членами общины.

Я услышал шумный вдох и поднял глаза на амео Трэама. (Амео, кажется, означало «сын брата».) «Сын» был бледен и время от времени судорожно сглатывал. Парень слишком близко стоял, чтобы не касаться меня своими переразвитыми чувствами. Я был для него ходячим кладбищем жутких впечатлений.

Старик тоже повернул голову и посмотрел на амео.

– Надеюсь, один спецоновец не способен испугать всех членов вашей общины? – спросил я весело. – Тем более – один и без оружия.

– Думаю, двоих-троих непугливых найдем, – подыграл мне старик.

Он встал.

– Трэи, покажи нашему гостю внутренний храм. Я должен оставить вас ненадолго.

Трэам, уже зеленовато-желтый, проблеял что-то нечленораздельное.

Я стоя проводил старого и повернулся к молодому, пойдем, мол.

Тот открыл рот, но звуков не получилось. Со второй попытки что-то сказать, амео Трэам подавился воздухом, закашлялся до слез, а когда я шагнул к нему, чтобы хлопнуть по спине – едва не кинулся прочь.

Я поднял ладони, показывая, что безоружен и вообще не хочу ничего плохого.

– Что же во мне такого страшного?

– Не в… вас, – выдавил парень. Тыкать мне, как у них принято, он не мог осмелиться. – В-вокруг…

Трэам сделал неопределенный жест, словно мух отгонял. – Ясно, – развеселился я. – Вокруг летают прозрачные зубастые птицы. Теперь понятно, почему в меня стреляли вчера с пятисот метров. В упор – боятся.

– В-вы знаете?! – спросил парень потрясенно. – В-вы… – он замолчал, уставившись на меня круглыми от ужаса и «битых» генов глазами.

Я пожал плечами и пошел по узенькой дорожке к храму. (Гулять по саду, пугая детей и женщин, не хотелось.) Трэам сопел и кашлял сзади.

Под сенью храма было прохладнее, чем в беседке. Хорошо, что мы сюда зашли. Пока я ждал, когда зрение адаптируется к полутьме, запульсировало в плече. Включил было связь, но пульсация оборвалась. Вызов не проходит, или Мерис сбросил? Сам я связываться не стал. Сказать-то еще нечего.

Оглянулся на амео. Скорее всего, он – «сын всей общины», что-то об этом я вскользь читал вчера.

– Трэам, а мне ты тоже сын? – решил пошутить я.

– Т-тоже, – запинаясь, пробормотал он.

– Тогда почему мы на «вы»? Называй меня Агжей, если уж вы все тут в курсе. – Я коснулся рукой черной стены храма. – Камень?

– Л-лава.

– А линии чем рисовали?

– П-парфорум м-магнум.

– Это что?

– С-сплав такой.

Постепенно парень перестал заикаться и начал мне потихоньку рассказывать, как обустроен храм. Спрашивать я умел.

Однако особенно поговорить нам не дали – загорелся рассеянный свет, и вошли четверо в светлых, развевающихся одеждах (туники и плащи?). Двое мужчин – на вид среднего возраста, две женщины. Одна из женщин – совсем молодая, вторая – постарше. Мой старец не вернулся. Похоже, по причине невысокого ранга. И мимика у него была простоватая, и держался не напыщенно. У явившихся сейчас физиономии казались залитыми бетоном.

– Забот вам не от солнца, – нашелся я, вспомнив древнее, вроде экзотианское, приветствие.

Одна из женщин тоже поздоровалась.

– Вайе, Танати матум.

Я такого «здрасьте» раньше не слышал.

– Ты прошел внутренний храм и хотел использовать мудрость эйи? – спросил самый старший на вид из мужчин, лысоватый и тонкогубый.

– Я хотел понять, возможно ли это, – парировал я. – И пришел спросить об этом тебя.

Видно, я брякнул что-то не то, потому что все четверо на миг оторопели. Более зрелая женщина посмотрела на второго мужчину. Тот скорчил гримасу.

Тонкогубый, сохраняя невозмутимость, пожевал задумчиво.

– Ну что ж, – сказал он. – В конце концов, решать не нам.

– Ты не мог бы снять это? – спросила самая молодая женщина, указывая на мою грудь.

Мне что, предлагали раздеться?

Я пожал плечами и стянул форменную рубашку. Под рубашкой скрывалось переплетение проводов и пластин – самый легкий электромагнитный доспех из имеющихся у нас на корабле.

Женщина с интересом разглядывала меня и улыбалась, на щеках у нее появились смешные ямочки. Я тоже ей улыбнулся.

– Нужно убрать вот это, – уточнила она, загораясь румянцем.

На этот раз Проводящая точно указала на фемопластину доспеха.

Я, улыбаясь, отключил электромагнитное поле и снял доспех. Положил его рядом. Повинуясь взгляду золотистых глаз, добавил туда же браслет спецсвязи. Раздеваться, когда на тебя смотрят с восхищением – довольно приятно. Хоть я и остался совсем без защиты.

– Хорошо, – сказала старшая.

Двое мужчин изучали меня так, словно сомневались в чем-то. Им мой торс – без надобности, и, наверное, в их глазах «хорошо» я не заслужил.

– Нужны еще четверо, – сказал самый старший.

– Четверо, – как эхо повторила младшая женщина.

– В круг? – неприятно удивился второй. – Ты полагаешь взять ЕГО в круг?

Старший поднял глаза, и он заткнулся.

Интересно, в какой «круг» меня собираются брать? Не насовсем, надеюсь?

Младшая из женщин обхватила мое запястье шелковистыми и почти невесомыми пальчиками.

Вошли четверо. Три женщины и парень вроде меня. И уставились все.

«Эпите а мате!»

– Не надо ругаться, – шепнула та, что держала за руку, хоть я ничего и не сказал.

Старший из мужчин крепко взял меня за свободную руку. Это послужило сигналом. Остальные адепты тут же образовали круг.

Вспомнив, что может быть страшно, я заранее начал расслаблять мышцы, двигаясь от периферии – к центру, поэтому упустил момент, когда свет в храме начал потихоньку меркнуть. Через пару секунд я вообще не понимал, вижу ли нарисованные на стене храма линии или опять болтаюсь в пространстве, и они – плод моего больного воображения.

Хорошо хоть Влана подготовила меня немного к происходящему. Я знал – бояться нельзя, и чем больше давил страх, тем сильнее «отпускал» мышцы, а потом уже и все вообще отпускал, что мог в тот момент чувствовать.

В какой-то момент мне захотелось перестать поддерживать вертикальное положение, и я лег, но не упал, а просто повис в воздухе. Спутников своих я тут же потерял из виду. Просто висел во Вселенной. И радовался.

И – никакого страха.

Пришел в себя на полу храма. Камень подо мной еще не нагрелся, значит, очнулся я сразу, как только оказался на полу. Кожа горела, и две пожилые женщины обтирали меня мокрыми полотенцами. Больше никакого дискомфорта не ощущалось, словно бы отлично выспался и все такое.

Сел, отстраняя чужие некрепкие руки. Проводящие эйи стояли обрывком распавшегося круга. Лица их стали вдруг непонятными, далекими.

Самый старший из адептов приложил обе руки к груди, чуть ниже горла и поклонился мне. Я повторил его жест, поднимаясь.

– С рождением, солдат, – сказал старший. – Не знаю, чего мы все этим добились, но Мать тебя приняла. А сейчас – иди. Иначе твои соратники разнесут ворота.

Я вспомнил, что не на связи какое-то время, а это действительно может иметь описанные последствия. Надел браслет, доспехи и, вползая на ходу в рубашку, двинул из храма. Из большого зала легко попал в малый, там сразу увидел прямоугольник выхода. И тут же браслет на руке ожил.

Включил его и обратил внимание на время. Около часа меня всего-то и не было.

– Кто на связи? – спросил чужим, злым голосом Мерис.

– А ты кого вызываешь? – ответил я ему в тон. – Ксенофонта Самофракийского, что ли? – Это странное имя пришло мне в голову само собой, но звучало оно подходяще, как замысловатое ругательство.

– Тьфу ты, боги беспамятные, – выдохнул генерал. – Я уже думал, что… Ты какого Хэда там делал столько времени?

– Храм смотрел, – ответил я честно. – С людьми разговаривал.

– Тебя что, пустили в храм? Внутрь?

– Ну да…

Пошла пауза. Секунда, другая… И вдруг:

– Агжей, срочно в лабораторию. Пройдешь тест на биологическую идентичность.

– Да ты что, охренел? С кем биологическую идентичность? С комарами местными?

– Ладно. Езжай сразу ко мне. Тест мы тебе здесь сделаем.

– Наручники надевать? А то вдруг я киборг-убийца?

– Вот если бы ты был киборг-убийца, я бы за твою жизнь не опасался. Срочно ко мне. Конец связи.

История четырнадцатая

Андроид

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

Оглянулся по сторонам в поисках такси. Оно появилось, словно я взмахнул волшебной палочкой.

Упал на заднее сиденье и прикрыл глаза. Водитель – точно человек Мериса, он знает куда лететь, а мне надо подумать.

Чего генерал так испугался? В сети я ничего особенного про эйнитов не нашел. Ни политических «хвостов», ни… Да ничего такого!

Единственная зацепившая меня мысль содержалась в дневнике Дьюпа: «Эйнитов свои бомбить никогда не станут, да и наши побоятся». Я ни тогда не понял, чего их бояться, ни теперь. Секта как секта. Не особенно многочисленная, судя по всему. Женщины красивые…

Нет, я сейчас совершенно не мог думать серьезно. Настроение постоянно зашкаливало, мысли в голову лезли самые глупые. Я словно бы помолодел лет на десять.

Такси опустилось у парадного входа в резиденцию спецона, но я зачем-то обошел здание, увидел открытое окно на втором этаже и влез.

Девушка-секретарша хотела кричать. Я предъявил ей личную карточку, сказал, что мечтаю сделать сюрприз начальству. Про сюрприз соврал: в здании и камеры, и сенсоры, так что Мерис уже знал, что я здесь. Но мне вот так захотелось вдруг.

На этаже столкнулся с порученцем Мериса и подмигнул ему. Тот схватился за оружие. Я посмотрел на двух охранников у дверей генерала, которых там раньше сроду не стояло…

В кабинет ввалился с дурашливо поднятыми руками. Там уже сидел медик, разложив на плавающем столике свои пыточные инструменты.

Я завел руки за голову, но… непроизвольно зевнул и потянулся.

– Обыскивать-то будете? – оглядел кабинет. Больше – никого лишнего.

Мерис молча смотрел, как я валяю дурака. Медик сидел мышкой.

– Ты зачем в окно полез? – спросил наконец генерал.

– Не знаю, – сказал я честно. И пошутил: – Может, у тебя лестница заминирована.

Однако Мерис шутки не понял. Он тут же вызвал дежурного и велел проверить лестницу.

Медик продолжал пялиться на меня, и я решил закончить хотя бы с ним. Взял стул, сел рядом. Весело спросил:

– Вам какие части тела от меня нужны?

– Р-руку…

Сегодня со мной все решили заикаться.

Я положил руку на столик. Обернулся и посмотрел на Мериса. Тот молчал, пока брали кровь. Потом спросил медика:

– Сколько времени нужно на анализ?

– Па-па-полчаса.

– Идите.

Дверь закрылась, и генерал снова уставился на меня.

– Ты меня пристрели уже сразу, или поговорим сначала? – спросил я, разыскивая глазами кулер. Хотелось пить. Но чая у Мериса не допросишься.

Генерал с сомнением покачал головой, открыл бар, вытащил воду со льдом, анку (что-то типа пива, слабый алкоголь я иногда употреблял). Себе он не достал ничего. Сел напротив меня за стол и продолжал смотреть.

Воды я выпил. Чтобы удобнее было созерцать Мериса, положил руки на столешницу, а на них – подбородок.

– Убил бы, – выдавил он наконец. – Ты зачем вообще туда пошел?

– Ну убей. Только не мучай. Пошел и пошел. Ты сам меня отправил.

– Но почему именно туда?! – генерал повысил голос.

– Я же сказал: лучше убей. Орать на меня не надо. У Дьюпа про эйнитов прочитал кое-что сегодня. И Влана рассказала. Вроде они могут предчувствовать события. Мне показалось, что если бы эйниты согласились как-то сотрудничать с нами… Пусть не всегда, но в каких-то критических случаях, это бы нам пригодилось. Как я понял, Проводящие сохраняют нейтралитет. Хотя храмы есть и у нас, и на Экзотике.

– Правильнее сказать, к нам они ползут с Экзотики, – разжал губы Мерис. – И что, эйниты согласились?

– Я не понял. Но и не отказались наотрез…

Мериса кто-то вызвал. Я не улавливал, что ему пищали в ухо, но видел – замполич слушает.

– Ты как узнал, что лестница заминирована?! – генерал поднялся и глядел на меня в упор.

– Никак. Я пошутил насчет лестницы.

– А в окно почему полез?!!

– Я же сказал – не-зна-ю. Дурака повалять захотелось.

– Лестница действительно заминирована, – буркнул Мерис и сел.

Стало тихо. Генерал молчал, и я молчал. Заминировать лестницу в главном здании спецона, на виду у охраны, камер слежения и еще бог весть чего…

– Какого типа минирование-то? – спросил я.

– Через двадцать минут скажу. Может быть.

– А, медика ждем-с, – съязвил я. – Ну, давай про погоду поговорим?

Мерис молчал. Я начал от скуки изучать кабинет. Там, к сожалению, ничего существенно не изменилось: та же коробка без окон, бар, стол, сейф. Интерактивная карта на стене выключена, как и экран общей связи. Настроение мое постепенно опускалось до нормы, я сам не понимал уже, чего так развеселился.

Наконец зашел медик. Без стука. Видимо, дверь ему открыл охранник. Медик по широкой дуге миновал меня и положил перед Мерисом три распечатки.

Тот посмотрел, сдвинул брови:

– Ну и что? Ты считаешь, я в этом понимаю что-то? Язык-то у тебя есть?

– Па-па-параметры, – медик, оказывается, боялся не только меня, – со-со-впадают, – родил он наконец. – Но и с-сияние присутствует.

– Как это? – удивился Мерис.

– То есть объект идентичен, но сияние присутствует. В-вот смотрите. Вот параметры…

– Да не понимаю я это ваше! – раздраженно отшвырнул пластиковые листы генерал. – Ты мне скажи, он это или не он?

– П-по биологическим показателям – он.

– Тест нельзя подделать?

– Клонировать за два часа невозможно.

– Если клонировали раньше? Потом заменили одно на другое?

– Н-на этот случай есть биометрия. Определения запаса деления клеток и фа-актического возраста. С биологической точки зрения все чисто. Т-только сияние.

– Заразился, значит, – обернулся ко мне Мерис. – Ладно, идите, – отпустил он медика и подошел ко мне вплотную.

Я встал.

– Да сядь ты уже! До инфаркта ты меня доведешь когда-нибудь, Агжей.

– Что за сияние такое? – спросил я.

– Если бы кто-нибудь знал…

Мерис сел на стол, рядом со мной. Лицо его сразу сделалось усталым и даже болезненным. Печень, наверное, подумалось мне почему-то.

Генерал налил воды, глотнул, поморщился. Забыл, что в графине вода?

– Можешь рассказать мне максимально подробно и по порядку, что ты там делал? Все, что помнишь? – он поискал глазами емкость с чем-нибудь покрепче, не нашел, но вставать не стал.

– Да могу, конечно, – я задумался. – Вошел в храм. Там было полутемно, только линии эти светились…

– Испугался?

– Ну… немного совсем. Даже не испугался, а как будто под грудью что-то толкнулось. Словно за грудиной есть такой орган, который на это изображение реагирует. Вот когда Влана мне сегодня показывала эти линии – было страшно. Но и тогда «толчок» был.

– Влана показывала?

– Ну да, – я вздохнул. Приходилось рассказывать Мерису то, что вообще никому не хотелось бы говорить. – Я ее спросил, потому что она похожа на женщину из дневника Колина, эйнитку, – я замялся. – И она мне показала линии.

Сказала, что это не страшно на самом деле. Ну и раз женщине не страшно…

– Агжей, – перебил меня Мерис. – Ты мне в каком-то месте врешь. Такие разговоры ни с того ни с сего не заводятся. Я попросил, она показала… Ты больше ничего у нее показать не просил?

– Ну так тащи детектор и допрашивай! – вырвалось у меня. Я и так рассказал слишком много. – Ни одного слова я тебе еще не соврал. Просто…

– Просто не договариваешь.

– Да, не договариваю!

– Между вами что-то было?

Я встал и отвернулся к бару. Мерису удалось-таки меня завести.

– Ладно, – сказал он мне в спину. – По каким-то неведомым причинам Влана тебе показала эти линии. Ты испугался. Но раз девушка не боится, ты решил, что и тебе не должно быть страшно. Так?

– Я не просто решил. Даже упражнения делал на релаксацию. Потому что ощущение довольно поганое. Может, тебе покажется смешным, что человек с моим послужным списком способен бояться полосочек на стене, но это действительно страшно!

– Хочешь рюмку бальзама на твою гордость?

Мерис тоже встал, отодвинул меня от бара и открыл его. – Ты лучше свою печень пожалей, у тебя что – есть время на обновление?

– А ты откуда знаешь про печень?

– Не знаю откуда. Знаю и все, – буркнул я все еще сердито.

– Да… – Мерис с сомнением покачал головой, но налил себе «поющей крови». Она слабее, чем черет, к которому генерал потянулся было. Черет – зараза с эффектом абсолютной крепости больше классических ста градусов. – Твои «слабые ощущения», Аг, над которыми я якобы должен посмеяться, убивают примерно каждого второго из случайно попавших в этот самый паршивенький внешний храм. В комнатушку с линиями на стене. Бывали случаи, когда в такие комнатушки влетали террористы, например, полиция, группа захвата. Половина бойцов в ужасе выскакивала обратно, половина оставалась лежать там. Как правило, остановка сердца от сильного страха. Поверишь?

Я задумался.

– Ну… В первый момент мне показалось, что это – как в открытом космосе. Когда ты ощущаешь себя потерянным в пространстве. На кораблях от такого иногда с ума сходят. Но я же не сошел.

– Так ты и в храм сумел ввалиться. Как тебя капитан звал? Андроид безбашенный?

– Но там были две женщины!

– Я и не говорю, что не было! Я говорю про случайных людей, неподготовленных. Когда ты в храм вошел, мои наблюдатели посчитали, что нервы у тебя крепкие, и сейчас ты оттуда выскочишь. Через пять минут они начали беспокоиться. Через семь доложили мне. Пока мы нашли человека, который смог бы безболезненно войти в этот поганый храм – прошло минут сорок. Никаких твоих следов, разумеется, наш человек не нашел. Ну, давай теперь дальше ты.

Он налил себе еще.

– Дальше… В храме я не увидел никаких дверей. Да вообще ничего не увидел: ни алтаря, ни предметов культа. Но входить-то куда-то служители храма должны? Стал искать проход. Кроме любопытства я уже ничего не испытывал. Нашел, в общем-то. Мне открыли. Побоялись, наверное, что дверь сломаю?

– Кто их поймет, эйнитов этих. Дальше.

– Мы прошли во внутренний храм. Точно такой же, но побольше. И камень там другой. Черная вулканическая лава. Линии ярче.

– Там не страшно?

– В первые доли секунды толкнулось что-то в груди. Потом… Ну что ты на меня так смотришь?!

Мерис хмыкнул, прошелся по комнате. Начал проверять аппаратуру слежения. Боялся, что нас могут подслушать?

– А то, – сказал он наконец, – что во внутренний храм, кроме Проводящих эйи, вообще никто никогда не заходит. А тут простой парень из спецона ввалился, можно сказать, с улицы. И что я должен думать? Что я сошел с ума, ты сошел с ума? Где тебя тогда носило? Никто, Агжей. Понимаешь, ни-кто.

– Но я-то зашел. И ничего особенного там нет. Точно такой же храм.

– Допустим, я поверил. Дальше?

– Дальше мы вышли в сад за храмом. Там ребятишки играют, женщины. Сели. Меня провожали двое – старик и парень. Старика звали Патрик Эссо, парня – Трэам. Парень смотрел на меня, как на… Как ты. И боялся до заикания. А старик – ничего. Я сказал, что пришел познакомиться и понять, можем ли мы сотрудничать. Он ответил, что сейчас своим скажет. Просил парня развлечь меня. Мы с малым опять зашли во внутренний храм, но практически не говорили. Не успели. Пришли четверо адептов: два мужика и две женщины. Женщины красивые, особенно молодая. Попросили снять доспехи и браслет. Я снял.

– Женщины попросили? – съязвил Мерис.

– Ну да. Не привязывайся. Потом… – я потер виски, произошедшее все дальше отодвигалось в туман. – Старший из адептов велел позвать еще четверых. Второй мужик попытался возразить, но старший сказал, что не им решать. Пришли еще четверо. Встали в круг и взялись за руки.

– А ты?

– И я тоже. Потом… Совсем плохо помню. Я опять ощутил себя в открытом космосе, среди линий этих. Мне захотелось лечь. Я лег, но не упал. Очнулся на полу. Вот, в общем, и все.

– И сразу ушел?

– Когда я встал, старший сказал, что вы сейчас будете двери ломать. И я быстро пошел на выход. Даже одевался по дороге. Вышел во внешний храм – передатчик на браслете заработал. А, нет, он сказал еще, что «мать меня приняла».

– Ах, тебя и мать приняла? – картинно всплеснул руками Мерис. – И все, безотцовщина?

Я подумал.

– Еще он сказал: «С рождением тебя».

И тут я понял, почему генерал всполошился. Я тоже читал, что адепт эйи считается человеком, «родившимся заново». Просто не обратил особого внимания. Мало ли что у них там считается?

А вот Мерис, похоже, отнесся ко «второму рождению» серьезно. Неужели он действительно решил, что в храме со мной произошло нечто необратимое, и я теперь не я? Но ведь для этого человека мало подержать за руку?

Хэдэ алати та дагата.

И лучше не проси меня переводить.

– Ну и что дальше? – спросил я. – Запрете меня в лабораторный блок и будете изучать?

Я не был испуган такой перспективой. Попросту плохо ее себе представлял.

– Не знаю, что с тобой делать, – поморщился Мерис. – Но только не запирать…

Он снова начал перебирать на столе распечатки с моими анализами.

– Что, сразу резать?

– В смысле?

– Ну, разобрать на запчасти и выяснить…

– Дурак. Ну почему ты такой дурак?! – генерал посмотрел мне в глаза пристально, словно проверяя, не издеваюсь ли я над ним.

– Сам не знаю, – признался я. – Такой уж есть. Эти, которые в храме, кстати, знали, кто я. Забыл тебе сразу сказать.

– Я догадывался, что знали. И вообще, что-то слишком много народу про тебя знает. Ты посмотри, какая каша заварилась? За неполных два дня тебя пытаются убрать дважды. Думаешь, лестницу заминировали, чтобы я там прошел? Как бы не так. Устройство поставили конкретно на твой вес. Плюс-минус килограмм. Риск, что не ты попадешься, был, но, учитывая, что установили «закладку» и датчики, пока ты сюда ехал… Кто-то, Агжей, знает гораздо больше нас с тобой. И для кого-то ты на сегодняшний момент представляешь серьезную угрозу. Именно ты, со своим непредсказуемым поведением и… – он хотел обругать меня, но сдержался. – Знать бы, что конкретно эти эйниты с тобой сделали? Могли ведь и внушить что-то.

– Вряд ли это «что-то» угрожает нам. Тогда бы убрать меня не пытались. Наоборот.

– Потому и мне нет смысла не доверять тебе или, как ты предложил, в научных целях на куски изрезать.

– А информаторы в среде эйнитов у тебя есть?

– На уровне твоей Вланы, что называется «рядом стоял». Среди Проводящих, к сожалению, по моим сведениям, на контакт в последние годы не шел никто. Не нисходят они со своих заоблачных высот до нашего брата. Спецслужбы планет, где существуют эйнитские храмы, боятся Проводящих как огня. В противном случае я был бы, как ты понимаешь, совсем иначе информирован.

Генерал Мерис коснулся виска. Устал, наверное? Потом дотронулся до угла рта…

Или так ведет себя человек, который, мягко говоря, часть информации утаивает?

У меня не было оснований не доверять Виллиму, но я знал, что мыслями он делится со мной по минимуму – так уж устроен. Заместитель по личному составу в определенных кругах – это похуже начальника спецслужбы – у того более ограниченный доступ.

– Вот что надо проверить, – сказал я, чтобы не молчать. – Вдруг и у эйнитов есть свои враги? Какая-то другая секта? Тогда мне кое-что стало бы понятным.

– Мне – нет. Но я попробую узнать. Хоть и мыслишь ты порой странно, но… Хэд бы их взял, эйнитов этих.

– Черт.

– Кто?

– У Дьюпа в дневнике написано «черт их возьми». Ты знаешь, что это означает? – я встал.

– Понятия не имею. Вали-ка ты к себе, у меня от тебя башка распухла. Сейчас охрану вызову.

– Не надо охрану, – сказал я твердо. – Нужна будет – свяжусь.

Стоило мне выйти из генеральского кабинета, как настроение снова поползло вверх. Кровь забурлила, вскипая эндорфинами и вызывая щекотку в мышцах. Причем происходило это само собой. Даже вопреки моей настороженности и озабоченности. Я едва сумел покинуть здание нормальным шагом. Хотелось – с лестницы вприпрыжку и дальше бегом.

На улице бодро катилось к заходу солнце. Предзакатная жара спала, дышалось легко, и запахи ощущались необычайно резко. Словно я только что вырвался из полугодичного заточения в корабле, мне снова двадцать два года… Мир переворачивался с ног на голову, и мне тоже захотелось пройтись колесом!

Я огляделся по сторонам. Зевак не наблюдалось. Наверное, разогнали уже. Несмотря на праздник, комендантский час еще никто не отменял. Какая-то бабулька ковыляла через площадь (наверное, работала здесь же, в Доме правительства), да скучали у памятника Первому колонисту два «спеца». А когда-то там стояли разряженные в пух и прах «бойцы национальной гвардии». Война протестировала их: оказалось – декор. Спецы томились, руки чесались… Да кому какое, к Хэду, дело?

Я сделал следующий шаг пошире, примеряясь, и… встал на руки.

И, в общем-то, отлично видел, как то место, где только что находилось мое туловище, прошил лазерный луч…

Импульс был такой мощности, что падение на землю меня бы не спасло, разве что… на руки встать! Только из однозарядника можно так развлечься, второго подобного «выстрела» никакой «ствол» не выдержит.

Здание впереди задрожало в раскаленном мареве, раздался гулкий хлопок, потом треск лопающегося хитобетона.

С бодрым матом вылетели из вестибюля охранники. Повезло, что конец рабочего дня, может, обойдется без жертв… Я перекатился по дорожному покрытию и увидел, как с высоты пикирует шлюпка, крутится у самой земли волчком, чтобы погасить скорость, зависает на высоте меньше человеческого роста…

Рос. Только Рос мог такое проделать. Его вместе со мной завербовал в северном крыле Мерис. Но не просто с корабля снял – сманил из разведки. И Рос летал лучше меня. Причем именно на модулях, «двойках» и маленьких шлюпках, так называемых «капитанских», в четверть стандартной десантной.

Мои. Значит, ребята весь день таскались за мной. Кого же они там поймали? На упругом дорожном покрытии, рядом с висящей шлюпкой, шевелились две фигуры. Сверху вроде – Джоб Обезьяна, для которого выпрыгнуть и из эмки особого труда не составляло. Под ним – какой-то толстяк.

Вылез Айим – вторая двухметровая махина на нашем корабле. В малой шлюпке – четыре кресла. Пилот, два бойца и для меня, видимо, тоже место нашлось бы. Значит, хоть Келли на эмке остался.

Сели еще две посудины – полисы и спецы Мериса. Пока я подходил, оттуда повысыпали тоже. Но вмешаться боялись, потому что у Сайсена Айима лицо человека, не понимающего юмора. А он стоял с гэтом на изготовку и ждал меня. На остальных ему чихать, так уж он устроен. Рос – сержант, а сержант приказал стоять и ждать.

Я видел, как сбегает с крыльца Мерис. Будь у него окно в кабинете, он мог бы всю эту комедию видеть лично. А так – доложили, наверно.

Мы подошли одновременно с генералом. Мерис шел быстро, я – медленно. Очень медленно. Но вовремя кивнул Айиму, чтобы тот опустил гэт.

Джоб, увидев меня, перестал душить толстяка и встал. – Кто это? – спросил я Мериса. Я был уверен, он знает.

– Это? А это мой… бывший начальник спецслужбы… Я понял, что начальник пролетел с карьерой прямо у меня на глазах.

– Живой, собака, – сказал какой-то незнакомый мне полис.

– То-то и странно, – пробормотал генерал. – У него было по меньшей мере три возможности себя убить, а он живой.

«Значит, на кого-то надеется, – понял я, – думает, что прикроют».

Взглянул на Мериса. Тот скосил глаза на личный браслет, развернул запястье ко мне, чтобы я тоже видел. Там, не понял – с трех или с четырех точек – уже свели, как Рос спикировал на толстого.

– Умеют твои летать, – сказал Мерис.

– А то, – я улыбнулся невольно. – Они и прыгать умеют.

– Так ты же не отдашь, чего хвалишься?

Мерис думал. Он шутил со мной и думал, растягивая момент принятия решения. Я ему не завидовал. Покушение на главной площади столицы, почти напротив Дома правительства в тайне удержать не удастся. Придется докладывать этому новому лендслеру, который сам еще для всех – «рыбка в банке». И может статься рыбка – тухлая.

Я вдруг очень остро ощутил, что Дьюп умер. Что я его никогда больше не увижу. Захотелось задушить этого толстого мерзавца голыми руками. Потому что такое вот дерьмо даже сдохнуть не может, а того, кто стоит десятерых таких – нет. И погиб он из-за такого вот дерьма!

– Ты чего, капитан? – спросил не вовремя посмотревший на меня Мерис.

– Задушил бы, – сказал я сквозь зубы.

Наверное, морда лица была у меня соответствующая. Генерал оценил.

– А души его, гада, – сказал он поощряюще. – Ты в состоянии аффекта… Как мы тебя удержим? Да, ребята? – он обернулся к охране. – Давай, капитан!

И хлопнул меня по спине, подталкивая к едва поднявшемуся толстяку. Джоб его здорово припечатал.

Первый раз я так явно видел иллюстрацию древнего принципа – нет человека, нет проблемы. Если бы я не был так зол…

Губы у толстяка затряслись. Но боялся он не меня, а того, что происходило со мной!

Я воспринимал себя теперь с двух разных точек. Словно бы «меня» стало двое. Один в бешенстве намеревался раздавить сейчас эту жирную человекообразную козявку. Другой… Другой стоял рядом и наблюдал. С мертвенным спокойствием ядовитой змеи с Мъясы, один запах яда которой убивает в течение двух минут.

Выражения глаз этих двоих смешивались в моих зрачках, и, судя по лицу толстяка, смесь выходила жуткой. Я и сам чувствовал, как вокруг распространяется волна физически ощутимого холода. Даже темнее стало. Или так быстро садилось солнце?

Я достаточно имел сегодня дело со страхом. И это, наконец, вылилось из меня.

Внешне я не делал ничего. Только смотрел. Но толстяк завизжал и бросился в ноги Мерису. Он ползал, хватая генерала за колени, скулил. Я видел и не видел его. Толстяк метался в другом, параллельном моему пространстве. С ним рядом остался только Мерис – остальные бойцы и полисы отодвинулись куда-то. И звуки до меня тоже почти уже не долетали.

А краски все меркли. Мир стал серым, воздух – густым и плотным. В легкие его приходилось запихивать с усилием, как при больших перегрузках. Самая середина груди у меня горела, словно обожженная.

Мерису, в конце концов, пришлось вызывать медиков, иначе один мой вид убил бы толстяка. Но боюсь, что и медики уже не могли помочь: больно медленно они двигались, а каждая минута этого резинового времени ложилась петлей вокруг жирной шеи.

Я не понимал, что со мной происходит. Однако когда визжащий червяк исчез вдруг из поля зрения, Мерис шагнул вперед и загородил его, я стал потихонечку остывать. И восприятие мое снова стало единым. Подступили усталость и безразличие, словно бы я действительно делал что-то тяжелое все это время, а не просто стоял столбом.

– Да-а-а… – протянул Мерис. – Слышал про это. Читал. Но участвовать не приходилось.

– Про что про это? – я сглотнул. За грудиной болело и очень хотелось пить. А к облегченной парадной форме фляжка не прилагалась. Джоб и Айим экипированы как положено. Только где они?

Оба бойца нашлись у меня за спиной: стеклянные глаза, бледные морды… Да и Мерис тоже выглядел каким-то не очень цветущим.

– Парни, вода у кого-нибудь есть? – спросил я нарочито бодро.

– Да, капитан, – прошептал Сай, продолжая смотреть мимо меня.

Я махнул рукой перед его лицом – без толку. И только тут заметил, что так же смотрят в пустоту полисы и спецы Мериса. Причем выглядели бойцы тем бледнее, чем ближе стояли ко мне. А медики так и не смогли дойти до толстяка: бросив носилки, они стояли метрах в трех, уставившись в пространство. Толстяк лежал, раскинувшись – то ли потерявший сознание, то ли мертвый.

Я выругался, отстегнул у Айима фляжку и напился. Потом развернул его в сторону нашей посудины, дал тычка. Обезьяна кое-как пришел в себя сам. Я загнал ребят в шлюпку и полез следом.

– Ну, завели мы себе неведомую зверушку, – сказал мне в спину Мерис.

Он, единственный из всех, сохранил способность улыбаться. Видимо, в своей длинной жизни и не такое видел.

История пятнадцатая

Докатились

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос

Заговор, вскрытый нами, был просто гигантских масштабов.

Мерис ушел в него с головой, оставив меня на пару дней без своего начальственного глаза. Я не знал, чем он занят, да и не интересовался особо. Полагал, что примерно понимаю, кто меня хотел отправить в небытие и зачем.

Я был кровником примерно половины политической элиты Аннхелла и даже премьер-министра лично. Но совесть мучила весьма умеренно. Она выписала чек за то, что стрелял в безоружных, но не за чины и родственные связи. Мне было даже легче стрелять в сытых, чем в голодных.

Я прошел через военный трибунал, едва не схлопотал «отчуждение». Если бы психотехники не подтвердили состояние аффекта, меня могли направить на генетическую экспертизу с последующим запретом несения военной службы. И направить могли именно потому, что знал, в кого стреляю. В зажравшихся великосветских отморозков. В деструктивном состоянии психики, да, но в здравом уме и твердой памяти. Так что я прекрасно понимал, как отреагировали в правительстве Аннхелла на новость о моем воскрешении. И Мерису еще нужно не допустить официального разбирательства по поводу подлинности моей скромной персоны. Ведь я теперь капитан Гордон Пайел.

В общем, пришлось сидеть тихо. Разрулить эту историю мне все равно было не по силам. А про эйнитский храм, неведомое «сияние» и то, что случилось с толстяком – даже и думать не хотелось.

Медик прописал покой и релаксацию. Порошками травил. Когда я уже в темноте вернулся на корабль, поднялась температура и кровь какое-то время шла носом. Но отпоили меня не порошками, а йиланом, запас которого заканчивался угрожающе быстро. Доставляли йилан, похоже, только контрабандой. Вот ведь еще проблема.

Келли решил, что два покушения (про лестницу он не знал) несколько расшатали мою нервную систему, и мучил заботой и вниманием. Правда, что такое релаксация, он понимал только в общих чертах. В результате Джоб, Рос и Айим, здорово сдружившиеся после этой истории, ограбили местный кинотеатр, достали свежее экзотианское голо с причудливыми пейзажами, женщинами… Влану на просмотр не допустили. Она на нас дулась. Я не понял, зря или нет, потому что фильма, вообще-то, не видел. Дремал.

Парни сначала не решались говорить мне о том, что показывают про эту историю депы, но к обеду второго дня я отоспался капитально и самостоятельно добрался до прессы.

Вот уж действительно: хотите узнать про себя что-то новое – смотрите газеты. Чего там только не было. И что озверевший капитан спецона голыми руками задушил четырех полисов и одного штатского, и что он же взорвал здание напротив Дома правительства и только по случайности не взорвал город…

И лишь про то, что произошло на самом деле, пресса мужественно молчала. Понятно, что Мерис свою часть скандала «закрыл», но и к эйнитам я тоже, оказывается, не ходил. Они вообще прозябали без пиара: ни тебе религиозных собраний, ни расписания проповедей, ни сбора пожертвований. Чем жили, на какие деньги кушали – не понять.

Я просматривал газеты и злился. Судя по прессе – эйнитов на Аннхелле вообще не было!

Все это время я не мог переговорить с Вланой наедине, столько народу крутилось вокруг моей заспанной персоны. А при всех обсуждать с ней эту историю я не хотел. Тем более что мои парни вообще были не в курсе событий. Кроме троих. Но Айим, Рос и Джоб молчали. Они были немного напуганы, косились на меня, но молчали. Потому Влана, Келли и весь личный состав могли только из депов узнать, что натворил я в городе нечто незабываемое.

В общем, мне надо было поговорить с Вланой. И по возможности не только поговорить. Были еще желания. Менее интеллектуальные, возможно, но…

На вторые сутки я почувствовал себя вполне удовлетворительно, чтобы это затеять.

Я засадил Келли за отчет о техническом состоянии корабля. Допустимое число незанятых бойцов отпустил в город с условием, чтобы в 22 часа корабль напоминал сонное царство. Объяснил, что, возможно, ночью или утром придется в темпе сниматься с места, и кто не выспался – я не виноват. Эта мысль мне так понравилась, что я проинструктировал личный состав на случай внезапного старта: кто где стоит и за что отвечает.

Оставалось заманить к себе Влану, чтобы у дежурного не возникло никаких посторонних мыслей. На фоне развернутой мною деятельности это было уже не сложно. Я срочно потребовал привести в порядок личные дела и доложить мне сегодня же. Вряд ли Влана уложится до отбоя, к Келли я вообще пообещал заявиться в два часа ночи…

В общем, чего не сделаешь ради секса.

К вечеру, уяснив, что все плодотворно трудятся, я почувствовал себя великим комбинатором. На лаврах почивал секунд тридцать, пока не вспомнил, что нужно проверить состояние наземного ограждения, на случай экстренного старта.

Так что, когда ввалилась Влана со стопкой пластиковых кластеров, я еще отдавал последние распоряжения. Все выглядело так, будто ночью мы действительно стартуем.

Влана свалила носители на стол, стала демонстрировать сделанные ею пометки, в которые я честно пытался вникнуть первые полчаса… А потом понял, что мы не успеваем.

Чувство было неожиданно острым и возбуждающим. (Чувство, что не успеваем, разумеется.)

– Влана, – строго сказал я, держа в руках сразу три личных дела и глядя на развернутую схему четвертого. – Ничего у нас в таком темпе не выйдет. Срочно клади всю эту пачку со стола сюда, – я показал на стул…

Она послушно переложила документы, еще не понимая, что я задумал.

– А теперь… – я подхватил Влану под локти и посадил на освободившийся стол.

В прошлый раз вся инициатива принадлежала ей, но сегодня – моя очередь. Если кто-то против, не стоит позволять мне так долго спать!

Мне двое суток хотелось перецеловать все ее пальцы, начиная с ног.

Целовать, как выяснилось, можно. Но стоило взять этот маленький пальчик в рот, поднимался такой визг, что я вспоминал про дежурного. Пришлось исследование на время отложить. Ну, ничего, были у меня и другие, не менее интересные мысли…

Потом я просто лежал на полу, на одеяле и дышал ею. Спрятал лицо возле шеи, вдыхал ее запах и ждал. Знал, что не надышусь, что время неумолимо истекает…

И дождался. В плечо уколол знакомый вызов. Я активировал экран, но не дождался ни изображения, ни звука. Потом вдруг поползла странная надпись.

СРочНо снима йтесь подчинение ком южного крыла грана приказ ДЖА адам

И еще раз.

СРОЧНО сниМА…

И все.

Я и не знал, что на экранчике спецсвязи можно писать… Нет, стоп, слышал – есть специальные поверхности, рисуя на которых карандашом или пальцем, можно проецировать буквы на экран. Значит, Мерис сейчас говорить со мной не может. Он на совещании, например.

И тут заработала голосовая связь. Но очень глухо и с жуткими помехами. Голос едва пробивался сквозь скрип и царапанье, словно Мерис сидел в банке, а кто-то скребся, добираясь до него.

– …я вообще удивлюсь, если он еще здесь, – говорил генерал. – Приказ по армаде прошел, если не ошибаюсь, четыре часа назад…

Я понял: он включил связь, чтобы я это услышал.

– …так что рад бы вам помочь, но вы сами временно переподчинили всех капитанов эмок непосредственно командующему южным крылом. Я, как вы знаете, пытался возражать…

Связь пропала.

Я догадался, что Мерис просто елозит рукой по столу, то включая, то выключая браслет. Или связь вообще идет не через браслет, но по тому же принципу.

Дело плохо. Генерал давал понять, что лучше бы нам стартовать четыре часа назад. И вообще мы подчиняемся сейчас якобы не ему, а комкрыла генералу Абэлису. А Абэлис не подотчетен военному министерству Аннхелла. И вправе пересылать запросы обо мне как угодно далеко. Учитывая темперамент комкрыла, я примерно представлял, что будет с подобными запросами – на Абэлиса где сядешь, там же и конечная станция.

Ну что ж… Я ведь и обещал ребятам экстренный старт.

Надо сказать, только я не был до конца уверен, что подниматься нам придется ночью. Остальной экипаж принял мои распоряжения гораздо ближе, чем я приказывал.

Полетная карта оказалась активированной, на ночном дежурстве вместо одного техника болталось четыре. Келли, понятно почему, не спал, но не спали и навигатор, и старший техник. Стоило мне объявить по связи аварийный старт, как волна вибрации возвестила, что в ту же секунду дежурный включил боковые двигатели. Это означало, что до конца их и не отключали. И стартовать можно было не в аварийном режиме, а вполне полноценно. Будь мы командой копуш, то как раз и приготовились бы сейчас, получив приказ пару-тройку часов назад. Вышло же, что после вызова Мериса прошло не больше десяти минут, а мы уже вылетели, как пробка из бутылки.

Теперь можно было разбираться, почему мы не получили приказ по армаде, кто такой Джа Адам, и далее по списку.

Я вызвал из навигаторской дежурного.

Дежурил Ален Ремьен, и все вопросы у меня тут же отпали. Он не мог проспать сигнал, не мог не доложить мне. Значит, приказа просто не было.

Глядя в удивленные глаза сержанта, я соображал, как же могло случиться, что приказ по армаде прошел, но мы его не получили?

– Я собрал вас, потому что на корабле предатель. И в любой момент мы можем отправиться к Хэду, к беспамятным или кто там в кого верит – по желанию. Это не планета, где выстрел в спину убьет одного. Это корабль. Меня кто-нибудь не понимает? – я обвел глазами участников импровизированного собрания. Судя по гробовой тишине при таком скоплении народа, возражать мне не собирались.

Я был зол. Умом понимал, что разговор с экипажем не даст ничего, это возможность выговориться, не более, но сдержаться не мог. И ощущал, как поток негативной энергии растекается от меня, буквально затягивая общий зал эмки плотной туманной массой.

В общем зале собрались все, кроме дежурных по разным системам и вахтенных. Что ж, с теми, кто сейчас на вахте, я в том же тоне поговорю через шесть часов, когда закончится смена.

– Я хочу, чтобы этот человек признался сам, если он осознает, что делает. Кому-то из вас могли наговорить в городе, будто я – монстр или что-нибудь в этом роде. Я прощу. Я не стою целого корабля. Но знать об этом хочу сейчас. Пока мы просто болтаемся в пространстве, а не выполняем боевую задачу. Можно не перед всеми. В течение восьми часов у вас есть возможность доложить мне лично.

Я развернулся и вышел. Хорошо хоть раздвижной автоматической дверью хлопнуть невозможно.

Перед этим я провел совещание с Вланой и Келли. Мы пришли к одному и тому же выводу: даже если Ремьен «проспал» приказ, что было совершенно не в его натуре, то не признаться в этом он не мог. Я его вынес из-под обстрела на собственной спине.

Значит, приказ «не прошел» по каким-то другим причинам. И я хотел их знать.

Влана полагала, что не стоит собирать всю команду. Это лишняя деморализация, не больше. Предателем на корабле стать не так-то просто. Бойцы проходят психологическую подготовку, ограждающую их психику от возможного влияния. А остальные члены экипажа с посторонними контактируют по минимуму. Конечно, сила личности – понятие индивидуальное. На кого-то из молодых вполне мог воздействовать опытный психотехник. Но в таком случае мы получали мнимого предателя, человека, который сам не помнит, что именно сделал и когда.

Но я не послушал доводов Вланы, хотя потом и жалел об этом.

У себя в каюте я разложил по стопкам кластеры с личными делами.

Сначала отложил тех, кого знал максимально хорошо. Семеро служили со мной с момента прибытия в Ледяной пояс. Все они были набраны Мерисом в северном крыле. Джоб Холос (Обезьяна), Ален Ремьен, Хьюмо Рос, Ано Неджел, Исти Сайл, Дияр Ашим, ну и Келли. Тъяро Келли, единственный среди набранных тогда «малолеток» мужик взрослый и семейный. Что его стронуло с места? Все парни – пилоты, кроме Джоба. Джоб, как ни странно, связист. А ведь именно он легче прочих надел шкуру спецоновца.

Айима я подобрал уже здесь. Перекупил на маленьком мирке, луне Аннхелла. Парень был контрактником, но приходилось ему несладко. Капитан местного гарнизона совсем не ценил того, что Айим умел делать хорошо. Требовал от бойца аналитики и самостоятельных решений. Довел эту тушку до нервного срыва. Я пытался объяснить ему, что такие, как Айим, работают только с приказом и от приказа не отступают ни при каких обстоятельствах. Не смог. Пришлось выкупить контракт. Просто пожалел бойца. О чем теперь не жалею. Такой вот каламбур. Айим подчиняется мне, как тень, и по-своему крепко благодарен за эту историю.

Так… Сержанты. Гарман. Подозревать Гармана с его лезущей во все дыры честностью?

Я взглянул на оставшуюся пачку и выругался. Нет, так я ничего не смогу решить. У меня только бойцов двести два человека. А еще техники, стюарды. Повар. Беспамятные боги, и повар тоже!

Это было похоже на сумасшествие. Если бойцов своих я знал достаточно хорошо, то помощников повара…

В такой ситуации существовало только одно разумное решение – напиться. Учитывая, что я почти не пил, выхода не просматривалось совсем.

Отложил характеристики. На эмке двести сорок человек, всех не перепроверишь.

Мы готовились к проколу, намереваясь выйти в расположении южного крыла армады, в окрестностях Граны.

Грана, напомню, планета такая. К ее населению даже сами экзотианцы относятся с некоторой брезгливой иронией. На Гране ничего, кроме полезных ископаемых, нет. С основания времен здесь только торгуют. Отсюда и полное отсутствие моральных устоев, хоть сколько-то похожих на общераспространенные.

Зато на Гране есть свои законы. Их можно презирать, но не считаться с ними трудно. Да и сражаться грантсы умеют. И на военном фронте, и на политическом. Мы слопали полсистемы и намертво встали в окрестностях этого не самого гостеприимного из миров Абэсверта.

Причина, правда, была не только в Гране. Следом за ней в пространстве вращается идеологическое сердце Экзотики – планета-Дом, откуда родом все эрцоги.

Планета эта уже многие сотни лет не политический центр, а реликвия, место поклонения и истоков. И все-таки она остается некой святыней доминантов – правящей экзотианской верхушки.

Я уже не хотел ничего решать. Просто в бой, и гори все белым пламенем Саа, солнца Аннхелла. Кто выживет, тот и будет прав. Если вообще кто-то может быть прав. Хоть в чем-то.

На меня навалились усталость и отупение. Я не мог летать с предателем на корабле.

Однако время шло. До прокола оставалось около двух часов, а мы все так же ничего не знали.

Я отдал команду готовиться к погружению в зону Метью. Решил играть в «получивших приказ и движущихся на воссоединение с кораблями армады». А там начну соображать по ходу. Мне не привыкать.

Что-то внутри сопротивлялось этим простым и логичным действиям. Распоряжения отдавал на автомате. Сам думал, думал…

Влана явилась ровно за два часа до прокола. Она тоже была взвинчена.

– У меня есть соображения, – сказала она. – Вернее у нас с Келли есть соображения, но он не пошел. Говорит, что ты и так не в себе. И смотреть на тебя – страшно, и говорить с тобой – трудно. Кстати, ты и сам мог бы до этого додуматься.

– Ни до чего я не смог додуматься, – отозвался я сердито. – Не могу подозревать своих. Лучше сдохнуть.

– А мы с Келли составили одну простую схему. На тему: кто вообще мог находиться рядом с аппаратурой, чтобы…

– Да знаю я! Но это, во-первых, восемь человек, во-вторых, любой техник, так или иначе, все равно найдет доступ в систему. Это еще человек двадцать. В-третьих, любой «старичок» тоже осведомлен гораздо больше, чем положено по уставу…

– Да, – перебила Влана. – Но давай все-таки попробуем мыслить примитивно? И просто остановимся на этих восьми?

– Двое – с северного крыла, их подозревать смешно, четыре техника – в город на Аннхелле ни разу не выходили… – я задумался.

– Из оставшихся двоих один нанят непосредственно в столице, – подсказала Влана.

– Слишком просто. Даже если так, то парень, скорее всего, ничего не знает. Это кого-нибудь из «старичков» надо «ломать» или вербовать, а в недозрелую «мелочь» загнали информацию под гипнозом. И психотехника у нас нет. Что его, пытать теперь, что ли, авось «программа» слетит? А если – не он?

– Психотехник есть при госпитале. Но если мы пойдем на такую меру, исходя исключительно из подозрений, для остальной команды это будет очень плохим примером. Можно под каким-то предлогом изолировать парня или сменять на другом корабле, но я бы предложила маленькую провокацию…

Влана дернула головой. Волосы у нее короткие, но спереди уже немного отросли и падают теперь на глаза. Она их, наверное, тонировала раньше, потому что у корней стала пробиваться сталь. В цвет глаз. Черты у Вланы тонкие, но твердые. И на мальчишку она все-таки здорово похожа. Но и этим она мне тоже нравится.

Надо же, Келли побоялся ко мне идти… Неужели я такой злой и страшный?

Влана поймала мой напряженный взгляд и фыркнула. – Страшный ты, страшный. В зеркало почаще смотри. И улыбайся сам себе, для профилактики. А сейчас давай подумаем, на какой твой приказ может отреагировать предатель?

И тут меня в пот бросило. На меня покушались три раза. Но в космосе от меня избавиться проще простого – заминировал корабль перед проколом, и никто, никогда…

– Влана, – сказал я жестко. – Тащи сюда своего кандидата. Если у меня психоз – это полбеды…

Встреча, разумеется, не дала ничего. Только бойца напугали. Если он и скрыл от меня получение приказа по армаде, то и сам об этом не знал.

В оставшееся до прокола время мы проверяли корабль. Безрезультатно. И перед погружением в искусственный сон меня мучили сомнения, выйдет ли наша эмка из зоны Метью?

Но из прокола не вышел только я.

С проколами история такая.

Когда-то существовала релятивистская картина Вселенной, согласно которой масса корабля, разгоняющегося до скорости света, тянется за ним, как резиновая.

Но проблему с массой удалось решить быстрее, чем мы научились летать со сверхсветовыми скоростями. Она лежала в той же области, что и асимметрия магнитных полей, искусственная гравитация и темная материя. Однако дальше разработчиков ждал неприятный сюрприз. Преодолевая фотонный барьер, корабль оказывался в пространстве с совершенно иными характеристиками, чем расчетное четырехмерное Минковского. В довольно опасном для передвижения пространстве, потому что его отдельные участки были связаны некими «коридорами» с разной силой домагнитного напряжения.

Если корабль двигался со скоростью значительно меньше световой, таких коридоров для него просто не существовало, но стоило приблизиться к фотонному барьеру и случайное, неподготовленное вхождение в зону гравитационной аномалии, позднее названную зоной Метью по фамилии математика рассчитавшего ее, – и корабль проваливался в никуда.

Модули, зонды, корабли – разгонялись и исчезали. Или не исчезали, но в этом тоже не находили закономерностей. Потому что проваливались корабли неожиданно и на тех же трассах, которые считались уже опробованными и безопасными. Кто же мог тогда знать, что зоны Метью стабильны относительно вращающейся массы, но не торчат в пространстве на одном и том же месте. Потому любой полет со сверхсветовой скоростью долгое время был сопряжен с запредельным риском, хотя теоретически пилоты уже способны были рассчитать, куда они попадают и как оттуда выбраться. Но никто так и не рассчитал.

Как выяснилось позже, человек вообще не способен пилотировать корабль после вхождения в прокол. Сознание в этот момент просто не существует в одном месте. Оно разорвано между точками входа и выхода.

Только автоматика, запрограммированная на определенный путь, могла ввести судно в прокол из зоны гравитационной аномалии, возникающей вблизи массивных космических тел, и вернуть его в другую такую же математически рассчитанную зону.

Если описывать собственные ощущения, то мозги во время прохождения кораблем домагнитного коридора становятся ватными, время виснет. У некоторых, кроме ступора или беспамятства, возникают боли в разных частях тела, тут уж как повезет. У меня, например, болят мышцы.

Но, так или иначе, математики справились и с этим парадоксом. И теперь мы можем не только безопасно передвигаться на скоростях, выше световой, но и перемещаться в считанные секунды аномальными коридорами в том странном пространстве, в которое превращается на запредельных скоростях наше, трехмерное. Математики называют его дезометрическим, а расчеты, связанные с фазовой непостоянностью зон Мэтью – самое страшное испытание на экзаменах в академии пилотов. И хотя все знают, что вычисления будет делать автомат, считается, что пилот способен провести подобный расчет прямо на коленке. Впрочем, кто учился, тот поверит, что пилоты сдают экзамен и забывают о нем, покинув экзаменационную комнату.

А вот привыкнуть к проколам трудно, часто они очень болезненно переносятся человеческим сознанием. Но выгода от такого способа перемещения в пространстве слишком велика. Единственное, что нас ограничивает – зоны Метью расположены там, где это нужно им, и нас они не спрашивают. Впрочем, скорее всего, мы просто пока не достаточно понимаем физическую природу дезометрического пространства, потому и ограничены зонами естественного завихрения сил на стыке гравитационных полей и линий домагнитного напряжения.

Не спят при проколе обычно только дежурные пилоты и обслуга двигателей, хотя в боевой обстановке бывает всякое. Иной раз – полкоманды не спит, кто более-менее переносит проколы.

Процедура пробуждения после обратного вхождения в зону Метью такая. Сначала автомат будит дежурных сержантов и медика. Потом они контролируют процесс пробуждения всей команды.

Когда дежурный сержант увидел, что я не просыпаюсь, он решил, что это просто сбой в программе. И, хотя сигнал на пульте горел, продублировал включение. Подождал пару минут. Доложил медику. Тот не стал проверять автоматы, а просто зашел ко мне. Еще через минуту выяснилось, что температура тела плюс сорок два градуса по Цельсию, а сам его обладатель в коме.

Медик должен в такой ситуации докладывать Влане, но он по инерции вызвал Келли.

Келли пришел заспанный и заторможенный. Зампотех имел привычку засыпать раньше, чем автоматы начнут погружать в сон, и ухитрялся как-то соответственно выглядеть и соображать.

Медик успел раз пять объяснить, что меня нужно срочно в криокамеру. Он не знал, сколько времени длится такое состояние и до какой степени может быть поражен мозг. Келли не понимал. Механизм работы человеческого тела в его голове не очень отличался от работы любого другого механизма. Зампотех просто не врубался, чем может быть опасна температура выше сорока градусов, при которой вообще-то начинает вариться белок. Если бы не прибежала Влана, вообще неизвестно, чем бы все закончилось.

Сначала меня поместили в криокамеру, но из-за нарушений сердечной деятельности полностью замораживать побоялись. При минимальном же охлаждении температура упорно не снижалась. И после обмена паролями мы пошли не на сближение с флагманом крыла, а решили стыковаться с госпиталем.

Самое смешное было, как вы помните, в том, что официально приказа на переподчинение командующему южным крылом мы не получили. Не получили соответственно и подтверждения от генерала Абэлиса в том, что он принимает нас под свою руку. Эмка подошла к кораблям армады, нас опознали…

Спецоновцам не впервой болтаться между космическими и наземными частями. Никто такому положению вещей, в общем-то, не удивился. Спецон – он и есть спецон. Мало ли с каким заданием.

Если бы не случившееся, я в этот же день доложил бы ситуацию комкрыла, приказ бы продублировали, и жизнь пошла бы своим чередом. Но Келли это и в голову не пришло. Влана с трудом растолковала ему, что означает мое состояние, зампотех запросил госпиталь… и заработал запасной вариант, заготовленный Мерисом еще пару недель назад.

История шестнадцатая

Цена пощечины

Из видеоотчета замполича Вланы Лагаль.

Абэсверт, открытый космос

– Госпиталь вас видит. Примите координаты автостыковки!

В навигаторской госпиталя дежурил молоденький веселый курсант, едва доучившийся до первой плановой стажировки. Его нежно-розовые в конопушках уши торчали в разные стороны и просвечивали по краям.

– Возьмите поправку! Ноль-два градуса – ост-надир! – бодро командовал он.

Радостный голос диссонировал с лицами людей в навигаторской ЭМ-17 с эмблемой спецона на правом борту. Курсанта, видимо, командировали на госпитальный корабль недавно. Впрочем, попадаются двуногие, сохраняющие жизнерадостность и в похоронной команде.

– «Вакуум» пошел!

Влана Лагаль не слушала лопоухого. Она смотрела на медицинский экран, разбитый на четыре сегмента и транслирующий сразу: показания приборов криокамеры, лицо Агжея, синусоиду кардиограммы и температурную кривую. Приборы работали нормально, сердце – с перебоями, температуру с трудом удерживали на тридцати девяти градусах.

Что происходило с Агжеем, Влана не понимала. Его лицо то краснело, то проступали бледные пятна – видимо, организм боролся.

Обычно интуиция не подводила девушку. Перед проколом она тоже ощущала беспокойство, но решила, что беспокойство это связано с опасностью, угрожающей кораблю. Вышло иначе. И Влана вряд ли в силах была что-то предугадать. Адептов эйи десятилетиями учат распознавать сигналы подсознания, она же всего лишь ребенок, сирота, выросшая при храмовой общине. Но все равно девушка чувствовала себя виноватой.

Келли тоже мучили угрызения совести. Не следовало никому перепоручать охрану капитана. Даже таким проверенным бойцам, как Джоб, Рос и Айим. Хотя что они могли поделать, если капитан подцепил заразу в этом проклятом храме? Какая-нибудь местная чума… На корабле-госпитале должен быть инфекционист. Им вообще здорово повезло, что госпиталь оказался так близко. Дурак-медик мямлил что-то про нарушение работы мозга от высокой температуры… Келли скосил глаза на экран, где лицо капитана в очередной раз пошло пятнами. Точно – инфекция!

Раздался воздушный хлопок – корабль присосался наконец к шлюзу госпиталя.

– Просим бригаду медиков на борт. Возможно, инфекция, – произнес дежурный связист.

Один из госпитальных медиков ростом не уступал Агжею, только был более плотным, уже начинающим полнеть. Второй ростом не вышел, но тоже казался крепче, чем положено по профессии.

Высокий быстро посмотрел показания приборов, сам пощупал пульс, согнул и разогнул в локте руку пациента.

– Анамнез? – спросил он корабельного медика и перевел взгляд с его растерянного лица на другие, более сосредоточенные. – Если он мог заразиться, то где?

– Стояли на Аннхелле, – начала Влана, видя, что медик нервно завис. – В столице. За двое суток до этого несколько дней провели на Мах-ми.

Еще – на астероиде. Но там – вакуум и искусственный воздух. Микробы в таких условиях не живут, только люди. – Может быть, имелись контакты в карантинных зонах? Больницы, приюты посещал?

– В храм какой-то ходил, – выпалил Келли и покраснел не меньше Агжея, подавившись едва не сорвавшимся с языка ругательством. – Маленький такой, зараза… – зампотех набычился. Печатные слова у него на ближайшие пять минут закончились.

Влана побледнела.

Так они и стояли рядом, пока госпитальная бригада готовила к транспортировке криокамеру – красный, словно келийский орех, Келли и бледная, как солнце Аннхелла, Влана. – Какой еще храм? – набросилась она на зампотеха, когда за медиками закрылась раздвижная дверь.

– Да Хэд его знает, какой! Вот такая вот хреновина сверху! – капитан изобразил что-то руками.

Влана отмахнулась. Вызвала на экране карту Саа, столицы Аннхелла, названную в честь солнца этой системы планет. – Иди, показывай! Тоже мне, мастер объяснять, – сердце у нее беспокойно билось.

– Ну вот он, – почти сразу ткнул пальцем Келли.

– Точно этот?

– Да куда уж точнее. Парни больше часа над ним висели.

– Он заходил внутрь?

– Я же говорю, ждали больше часа!

– Кто ждал?

– Джоб, Айим и Рос. Они капитана весь день «пасли» по городу. Он зашел в этот долбаный храм, потом на такси полетел к Мерису, в спецоновское основное здание. Вышел оттуда на закате. Потом это… Ну, ты знаешь… Стрелял в него какой-то бандак, но не попал. Из такой «пушки» и с такого расстояния не попал, что даже не верится. Или капитан его заметил? Хьюмо сказал, что в момент выстрела кэп прыгнул на руки и покатился. Потому что иначе он бы и уклониться не успел. Рост, в общем, спас…

– Хьюмо – это сержант Рос? – перебила Влана. – Пилот из разведгруппы? Он вроде самый вменяемый из тех, кто за капитаном наблюдал? С Джобом особо не поговоришь – я столько не выпью, а твой Айим и захочет, двух слов не свяжет…

– Ну, так я и говорил с Росом. С Хьюмо, значит. Он и сказал, что не понятно, в общем, как уклониться капитан успел. Стреляли-то из агт-патрона обрезанного. Почти в упор. С сорока или с пятидесяти метров. Там бы на пятерых хватило…

Но Влана больше не слушала рассуждения зампотеха. Она покусывала губу, нетерпеливо и сильно пиная опору пластиковой столешницы носком форменного ботинка.

– Ты че там пинаешь-то? – обратил наконец внимание Келли.

– Хьюмо своего позовешь уже? – и, видя недоумение зампотеха, девушка крикнула: – Дежурный! Сержанта Роса в навигаторскую!

– Его-то зачем? – не понял Келли. – Я ж сам все…

– Я же сам – ничего! – поправила Влана.

– Почему ничего? – возмутился Келли. – Потом он…

– А между «потом» и этим странным выстрелом – что было?

Ввалился Рос, стукнув для приличия по внутренней стороне двери. И минуты не прошло. Наверно, маялся где-то поблизости от навигаторской. Вид у него после сна был совсем не отдохнувший.

– Спал плохо? – спросила Влана без особого, впрочем, участия.

Сержант кивнул.

– Снилась всякая… – он был мрачен и хмур, не знал, куда девать руки, и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Тем не менее Влана видела: пилот и сам хочет что-то сообщить.

– Давай рассказывай, – она села напротив, развернув кресло.

Рос остался переминаться с ноги на ногу.

– Садись и рассказывай.

– Да я просто…

– Садись, я сказала! Келли, усади его наконец, у меня от его мельтешения голова сейчас заболит!

Келли толкнул кресло, и оно, двигаясь по инерции, практически подбило сержанта под колени. Рос теперь сидел и печально косился то на Келли, то на Влану.

– Не понял я, – сказал Келли. – Я чего-то, что ли, не знаю еще?

– Тебя что-то напугало, Хьюмо? – спросила Влана уже мягче. – Что-то с капитаном было? После того, как в него стреляли? Он что-то сделал? Сказал?

– Н-нет, – Рос потряс головой, не находя слов. – Капитан, он… смотрел только на гада этого… Ну, который стрелял в него… – пилот замялся. – Мы как будто остекленели все от этого взгляда.

– Страшно было? – спросила Влана.

Рос кивнул.

– А что плохого, Хьюмо, в том, что было страшно? – ласково настаивала Влана.

– Чужой он какой-то, страх этот. Холодный, – дернул плечами Рос. – И снится теперь всякое… – он уперся глазами в пол.

Влана покачала головой.

– Невозможно…

Она встала и подошла к пилоту. Тот попытался подняться.

– Сиди смирно! – прикрикнула Влана, накрыла ладонями виски сержанта и пригрозила. – Сиди, Рос, а то Келли тебя держать будет.

Худощавый, но совсем не миниатюрный пилот сжался в кресле, как кролик. Ему было неловко, но и немного приятно. Однако спустя минуту плечи его вдруг обмякли, Рос откинулся на спинку, склонил к плечу голову…

Влана прижала палец к губам. Келли присмотрелся – сержант дышал ровно, и лицо его было расслабленно. Спит.

Зампотех непонимающе уставился на Влану. Та отозвала его к пульту.

– Пусть спит. На него даже искусственный сон не до конца подействовал, так он испугался.

– Чего случилось-то? – спросил Келли шепотом.

– Плохо дело. Сама не могу поверить… Или наш капитан каким-то образом прошел инициацию в храме, или… я чего-то глобально не понимаю в этой жизни.

– Знал я, что дрянь этот храм, – зло прошипел зампотех. – Может, рассосется как-то?

Влана с сомнением покачала головой.

– Если бы я умела хоть что-нибудь! Я знаю только, что в космос новообращенным адептам нельзя. Никак нельзя. Они становятся слишком близко к Тени Матери и… Организм не выдерживает. Только Проводящие эйи могут путешествовать в пространстве. Этому учатся десятки лет. А этот, чумной… Ну, когда он успел?

– Медики-то могут что-нибудь сделать?

– Скорее всего, нет, Келли.

– Он что, умрет?

– Нужно быть готовыми и к этому.

Из видеоотчета первого помощника капитана Тьяро Келли.

Абэсверт, открытый космос

Келли запрашивал у госпиталя состояние капитана Гордона Пайела (таково было теперь по документам имя Агжея) два раза в день – утром и вечером. Изменений в лучшую сторону не наблюдалось.

Влана почти не спала, изучая содержимое сети. Что она там искала, Келли не понимал. Он, пользуясь редкой передышкой, перепроверил вооружение, довел корабль до какого-то сумасшедшего блеска. В маневрах крыла участия они не принимали, и свободного времени было хоть отбавляй.

На Влану Келли после разговора в навигаторской поглядывал с опаской – хоть она и говорила, что ничего якобы не умеет, однако Рос-то уснул! Мало того, кошмары эти дурацкие у него прекратились, и смотрел он теперь на девушку с обожанием.

Но Келли не любил все непонятное. Он бы предпочел, чтобы и к человеку прилагали техпаспорт.

Вот и сейчас Влана зашла в навигаторскую с таким выражением лица, к которому хорошо бы паспорт или хотя бы техническое описание.

– Келли, скажи, теоретически мы в обход постов шлюпку посадить на Грану сможем?

– Теоретически можно все, – буркнул Келли, протирая для самоумиротворения главный экран. Какой-нибудь боец или техник тут же бы и отчалил, видя, что капитан не в духе, но не Влана.

– А на практике? – продолжала допытываться она, неожиданно выруливая Келли в фас.

Тот, думавший, что Влана все еще за спиной, от неожиданности вздрогнул… Да уж, эта так просто не отвяжется, даром что девица.

Зампотех отложил салфетку. Включил экран. Нашел последние разведданные. На экран выползли условные корабли противника и совместились с картой сектора. Сказал, почесав загривок:

– Ну не… в… туалет сходить. Но… сядем, в общем-то.

– Роса дашь?

– Ты что, серьезно хочешь, что ли?!

– А я когда несерьезно спрашивала?

– За каким… Зачем то есть?

– Агжею лучше не становится. Хочу посоветоваться там кое с кем. Нашла в сети.

– Эйниты, что ли, эти? – спросил Келли с плохо скрываемым отвращением.

– Нет, не эйниты. Другая секта. Но теоретически, как ты говоришь, может быть что-то и выгорит. Шанс небольшой, риска, как я понимаю, достаточно… Но другого выхода я не вижу!

Влана резко отвернулась. Келли успел увидеть наполнившиеся влагой глаза. Это подействовало на него ошеломляюще.

– Да я разве говорю, что нельзя? Тебе кого дать – Гармана или…

– Там надо не сильно крупных, чтобы не выделялись, – проглотила слезы Влана и вытерла глаза рукавом форменной рубашки. – Давай Ремьена, пусть реабилитируется. И Обезьяну.

– Ты же с ним пить не умеешь? – попытался пошутить Келли.

– Зато я ему доверяю, – она снова сглотнула слезы. – Сколько времени нужно, чтобы шлюпку подготовить?

– Росу-то? Да нисколько. Он ее каждое утро проверяет.

– Ну, пусть час. И мне на инструктаж – час. Грана – не Аннхелл.

Келли пожал плечами. Какой там нужен инструктаж, он не понял. Впрочем, и капитан грешил этими странными «инструктажами»: того не говорить, так не делать. Агжей полагал, что в каждом маленьком мире – свои маленькие законы. И, по возможности, нарушать их не надо.

В дверях Влана обернулась:

– Келли, мне неспокойно. Если в мое отсутствие получишь какой-нибудь странный приказ по армаде – в конфликт не вступай, просто тяни резину. Да, и Айиму объясни, что средний рост населения на Гране – полтора метра, он там просто будет выглядеть, как… – она махнула рукой и вышла. Глаза у нее опять намокли, и Келли поспешно уткнулся в журнал навигатора.

На Грану, если обойти экзотианские посты, действительно можно было сесть без особого шума. Грантсы воевали с Империей только формально. И исключительно в том месте, где шли боевые действия. Им было глубоко безразлично, кому продавать полезные ископаемые – своим или чужим, лишь бы сойтись в цене.

Странное это место, Грана. Суровый климат, мелкие, худощавые люди, больше похожие на подростков и такие же горячие. Нравы – весьма далекие от цивилизации. Грантсы по любому поводу хватаются за нож, это факт известный. Может, потому Влана и захотела взять с собой Джоба? Он родом с Тайма, где мужчина без ножа – мужчина без костей. Есть такая страшная болезнь, размягчающая кости.

Келли знал, что Джоб даже спит с ножом. А уж как он с ним обращается – любо-дорого посмотреть…

Дверь отъехала в сторону, и Келли оторопел. Влану в платье он видел в первый раз.

Наряд она достала из старых запасов – лиф был узок, а в талии платье вообще обтягивало ее, как руку перчатка, но Келли не знал таких тонкостей. Из бойца с девичьими глазами Влана Лагаль вдруг превратилась для него в леди. Казалось, она изменилась от этого вся. Пропала даже неровная мальчишеская походка.

– Это, – сказал Келли. – Это… что?

– Маскировка, – Влана быстро перегнулась через пульт (грудь ее оказалась в необыкновенно выгодном для обозрения ракурсе), переключила что-то на экране, пробегая глазами ряды цифр. – Ага, вот, – сказала она. – Вот эти координаты на шлюпку скинь. Мы постараемся вернуться побыстрее.

– Ты же сказала – через два часа?

– Час. Рос выходить не будет, зачем его инструктировать? Ну, скажи что-нибудь? Удачи, или еще там чего?

– Агооми, – автоматически пробормотал Келли по-лхасски. Это было пожелание удачи на его родном, практически мертвом уже языке.

– Агооми, – согласилась Влана. И через десять минут корабль легонько вздрогнул, прощаясь со шлюпкой.

Зампотех ощутил, что остался один, совсем один в этом бесконечном пространстве. Экипаж сегодня не в счет.

Он глубоко вздохнул, обвел глазами навигаторскую, откуда в эти дни навигатора практически выжил, и, кивнув дежурному связисту, пошел к себе в каюту. В конце концов, закупленная на Аннхелле настойка кумы была не так уж и плоха. Надо бы ее перепроверить. На качество.

Из видеоотчета замполича Вланы Лагаль.

Абэсверт, Грана

Влана знала, что делала. Она достаточно читала о Гране, чтобы предположить: одно дело, если посреди города сядет боевая шлюпка противника, и совсем другое, если бойцы будут сопровождать женщину. Тут уж ни один грантс не заикнется, что шлюпка вообще-то имперская и парни – в чужой форме.

Платье чудом сохранилось в ее скудном гардеробе. Зато, пусть и узковатое, но самое шикарное – алое, с открытым лифом и многослойными, почти до земли, юбками. Оставалось только вспомнить, как в нем ходят, не наступая на подол.

На Гране Влана разыскала по сети адепта Пути.

Эти не жили общинами, разве что иногда по двое-трое, чтобы не умереть от скуки. Да и было их так мало, что, если собрать всех в освоенном пространстве, может и получилась бы всего пара сотен. А может и нет. Адепты Пути не очень афишировали свои взгляды.

Они видели мир иначе, чем обычные люди. Если нормальные граждане только подозревали, что Вселенная некоторым непонятным образом упорядочена-таки, адепты Пути воспринимали мировые связи во всем их многообразии. И, осмысливая взаимосвязь событий, могли просто передвинуть книгу на столе, добиваясь только им понятого эффекта. Они знали, какую цепь изменений породит это движение. И жить им поэтому было невыносимо скучно.

Самые мудрые последователи вышеуказанной веры уже как бы вообще не жили. Или удалялись от мира в недоступные другим людям места, или, повинуясь каким-то своим задачам, играли бытие словно шахматную партию.

Конечно, к такому владению ситуацией приходили адепты Пути не сразу. Поначалу, первую сотню лет обучения, их завораживала рябь на поверхности Паутины – так они называли мироздание. Но потом…

Если бы не личные цели воплощений, эта вера могла бы стать верой самоубийц. Но исповедовавшие ее много, слишком много знали и о задачах личного рождения, и о своей смерти именно так, а не иначе.

Подобного человека и нашла на Гране Влана.

Она не была уверена, захочет ли он говорить с ней, но как по-другому повлиять на судьбу Агжея, девушка не знала. Ее маленькое сердечко чувствовало только, что капитану очень плохо.

Сели на Грану легко, Рос прошел сквозь расположение противника играючи. Он умело маскировал шлюпку в опасных местах, сделал небольшой крюк, чтобы прикрыться излучением соседки – карликовой рентгеновской звезды, и вышел из прокола практически на орбите Граны. Там он спрятался за ретранслирующим спутником, из-под него нырнул в «мертвую зону» спутника-шпиона. Влане даже стало немного не по себе, когда она увидела, как легко и просто войти в атмосферу тщательно охраняемой планеты.

Отцепившись в нужном месте от спутника, они приземлились прямо на пузо, иначе девушка не смогла бы выйти в своем неуместном для боевой шлюпки наряде.

Город, удивительно низкий, лишь с отдельными свечками небоскребов, открылся им.

Когда садились, Влане некогда было разглядывать Дканую, столицу юго-западного округа планеты, она мысленно повторяла то, что планировала сказать. Но теперь девушка запрокинула голову и на две долгих секунды застыла, вглядываясь, как из переплетения кривых и узких улочек, врастая между зданий-коротышек тысячелетней застройки, в небо бросаются многоэтажные шпили – этажей в пятьсот, не меньше.

Машин на улицах и в воздухе было немного. Молодежь на легких скейтах носилась вокруг соседней высотки. Похоже, там играли в какую-то страшноватую игру.

Немногочисленные прохожие почти не заинтересовались шлюпкой. Женщины отводили глаза, мужчины откровенно рассматривали Влану. Она предполагала такую реакцию, поэтому приказала Росу, чтобы с грунта не поднимался. В воздухе могут быть наблюдатели, на земле – вряд ли.

Девушка, в сопровождении Джоба и Ремьена, двинулась к нужному дому. Ее голую грудь ожег ледяной ветер, хотя на этой половине планеты по календарю был разгар лета. Влана передернула плечами и пошла быстрее, подхватив юбки.

У входа в парадное маялись бездельем семеро аборигенов, увешанных холодным оружием: низкорослые, смуглые, с длинными смоляными или иссиня-черными волосами.

Один вдруг заступил Влане дорогу: немолодой, но привлекательный, несмотря на хищный оскал узкого лица.

Грантс оценивающе оглядел обоих спутников девушки… И тут же неловко дернул головой, скривившись от боли: метательный нож по рукоять вошел в песчаник старинного особняка, пригвоздив к стене изрядный клок его волос.

Влана решительно шагнула вперед, Ремьен демонстративно снял с предохранителя импульсник…

Грантсы переглянулись, но перед девушкой расступились. Только пришпиленный прямо у входа абориген продолжал загораживать дверь. Он попытался поймать взгляд Джоба, однако Обезьяна молча выдернул нож, глаза его скользнули по чужаку, как по выпотрошенной туше…

Еще четыре удара сердца, и Влана нырнула в подъезд. Вслед ей несся хриплый мужской смех. Здесь так, скорее всего, шутили…

В подъезде оказалось уютнее, чем можно было предположить снаружи. Толстые стены в темных потеках канули в небытие. Лестница радовала коврами и мягким светом старинных ламп. Квартиры здесь, судя по всему, были настоящими апартаментами: на каждом этаже – всего одна дверь. Влана хотела постучать, но Джоб задержал ее руку, отодвинул девушку от двери и постучал сам.

Ответа ждали долго, наконец, дверь открылась, подчиняясь указаниям автомата. Джоб вошел, огляделся по сторонам и кивнул – заходите. Ремьен пропустил Влану вперед, сам разве что порог переступил, устроился подпирать косяк.

Прихожая была выполнена в красных тонах, ее украшали картины и антиквариат времен колонизации. Один старинный светильник стоил полшлюпки. Влану не удивила такая роскошь. Она ее попросту не заметила.

Навстречу вышел высокий для грантса, белобрысый парень, оглядел с сомнением всю компанию, слегка покачал головой. Одет он был в черное с серебром, жевал, как и все местные, жвачку, в глазах застыло удивление.

– Наставника нет, он где-то в космосе шляется, – сказал парень с улыбкой и тряхнул головой, отбрасывая с лица длинные, словно у девицы, волосы.

– А вы кто? – спросила Влана.

– А ты кто, – поправил парень. – Я Киано – «Клинок Холода» – так переводится. Немного – обормот, немного – ученик. Гуляю с собакой мастера, мою ей лапы.

Он улыбнулся, и Влана поняла, что парень моложе, чем показалось сначала. Виной всему был этот самый светильник.

– Вам надо спешить, – сказал парень. – А я помочь вряд ли смогу. Я сам еще щенок. Да и Мастер вас, скорее всего, послал бы.

– Почему? – удивилась Влана.

– Весы, – пожал плечами Киано. – Страшная штука. А мой Мастер – большой трус. Он так боится вызвать незапланированные перемены… – губы парня разъехались в ироничной, но грустной улыбке.

Влана знала, что грантсы с удовольствием оскорбляют друг друга. Им это нравится, добавляет в холодную жизнь перца.

– А ты – тоже трус? – спросила она.

Парень рассмеялся.

– Девушка – воин? Я догадывался, – Киано оглядел Влану с откровенным мальчишеским любопытством. – Я с девушками не дерусь, но…

Пауза затянулась.

Джоб достал нож и стал аккуратно вычищать что-то под ногтями.

– Энциклопедию, поди, читали? – усмехнулся Киано. – Я слишком много путешествовал по системе, Мистер-с-Ножом, чтобы вы так просто могли меня завести. Да и Мастер мне регулярно объясняет, как полезно держать себя в рамках.

И, видя недоумение Вланы, парень вскинул руки.

Разрезанные до локтей рукава упали, обнажая покрытые свежими и уже зарубцевавшимися шрамами запястья. Кое-где было сплошное кровавое месиво, слегка уже подсохшее, впрочем. Заметив, что в глазах Вланы удивление сменяется брезгливостью и злостью, Киано опять рассмеялся:

– Ладно, валите, вас уже ждут. Если сильно охота поговорить – рядом болтается инспектор Джастин. Может, как раз он Мастера и вызвал. Если надо взять на себя ответственность, то это – к нему. Мой Мастер – трус, – Киано выплюнул жвачку прямо на дорогой ковер. – Валите. Через пятнадцать минут – патрульный облет.

Из видеоотчета первого помощника капитана Тьяро Келли.

Абэсверт, открытый космос

Тем временем дела у Келли шли не лучшим образом. Через три часа после того, как Влана Лагаль улетела на Грану, несколько нетрезвый капитан получил странный приказ.

Специальная эскадра запрашивает ЭМ-17

Приказ для капитана Гордона Пайела

Срочно прибыть на флагманский корабль специальной эскадры его императорского величества.

Военный инспектор А. Джастин

Флагманский корабль специальной эскадры назывался «Факел». На нем, как следовало из приказа, находился сам Адам Джастин, главный военный инспектор, правая рука и советник военного министра Империи. Человек жесткий и наделенный массой самых странных полномочий.

Даже при нормальном положении вещей внимание инспектора к их маленькому кораблю совсем не обрадовало бы Келли. А теперь и подавно. Врать, однако, не имело смысла. Он приказал связисту отписаться в строгом соответствии с действительным положением вещей, но без лишних подробностей – капитан в госпитале, неизвестная инфекция. И точка.

Ответ пришел незамедлительно.

«Принято.

Инспектор ждет заместителя капитана по личному составу Влану Лагаль».

Келли обалдел. Он знал, что Агжей не посылал в армаду документы на Влану. Там даже не могли знать, что она существует!

Что же делать?

Девушка просила тянуть резину…

Келли вспомнил, что с утра его приглашали на дружескую вечеринку на «Пфрай» («Выплеск»), где главным техником служил старый знакомый. Вечеринка сейчас начнется, если еще не началась. Допустим, Влана вылетела туда…

Из видеоотчета замполича Вланы Лагаль.

Абэсверт, открытый космос

– Господин заместитель капитана по личному составу! – Рос обратился к Влане, уже просочившись сквозь решето экзотианских кораблей. – «Широкий» запрос по специальной связи. «Факел» разыскивает Влану Лагаль.

– Что за «Факел»? – насторожилась девушка. Сдвинула брови… Нет, опасности она не ощущала.

– Флагманский корабль с инспектором в корзинке, – фыркнул Рос, уже привыкший немного к Влане и начинающий помаленьку с нею шутить.

– С инспектором?

– Военный инспектор, советник министра Адам Джастин. Говорят, что… – Рос метнулся между астероидами, прячась, как от чужих, так и от своих. Если его не запросят, пилот подберется к эмке неопознанным, так уж устроен. – Опасный, говорят, человек. Чего отвечать-то?

Выглядел Рос живописно – без шлема, страховочный ложемент амортизационного кресла разблокирован. Келли или Агжей давно обратили бы на это внимание, но Влана ничего не замечала сегодня. Она попыталась почувствовать, что скрывает в себе этот странный вызов… Стоп, инспектор Джастин… Мальчик говорил, что и он тоже…

– Откликайся, – скомандовала она.

Рос согласно кивнул и нажал отзыв.

– Просят к себе, – сообщил он спустя две секунды.

– А что, можно отказаться? – удивилась Влана.

– Да уже поздно, собственно, – замялся пилот. – Мы, в общем-то, рядом…

Они находились не так уж и рядом, но шли на такой скорости, что пора было начинать тормозить.

Влана кивнула. К сожалению, она ничего не знала об инспекторе Джастине.

Шлюпку вдруг развернуло почти на триста шестьдесят градусов. Девушку, несмотря на полностью активированное кресло, сильно дернуло. Ален придержал ее сзади за плечи.

– Рос, ты больной?

– Стыковаться просят с госпиталем. А мы его уже проскочили, – беспечно доложил пилот. Он сидел как влитой.

Влана только головой покачала, нашел же время шутить. – Сильно проскочили?

– Да ерунда, минут десять потеряем. Просто в кривую уже не вписывались. Ерунда, – Рос оглянулся.

Глаза хитрые. Неужели и правда нарочно?

Инспектор Джастин был невообразимо стар. Несмотря на многочисленные реомоложения, у него оказалось очень пожившее лицо. И необыкновенно молодые глаза – ясные, любопытные.

Влана улыбнулась, она просто не смогла такому не улыбнуться.

Рядом с имперцем, одетым подчеркнуто скромно, маячил подержанный грантс, в черном с серебром. Но Влана узнала бы его и без родовых цветов. Это был тот, к кому она летела, мастер Ивэ Аэо, скотина порядочная, как определила она для себя. Влана запомнила рубцы на руках мальчишки.

Мужчины ждали ее в специальной гостевой комнате, рядом со шлюзом. Видимо, и инспектору не полагалось просто так бродить по госпиталю.

– Ну что ж, леди, – сказал инспектор Джастин, улыбаясь в ответ. – Пойдемте, посмотрим на вашего капитана. Меня предупреждали, что ему нужна твердая рука, но, похоже, ошиблись. В этом состоянии ему больше пригодится ваша.

Он шагнул в сторону, пропуская Влану вперед. И она пошла первой, вслед за провожатым в красной форме медика. Ремьену и Джобу приказали остаться в гостевой.

Агжей выглядел не лучше, чем утром. Лицо его побледнело, но и только.

Инспектор Джастин остановился в изголовье медкапсулы, задумчиво посмотрел куда-то мимо…

– Да, – сказал он. – Плохо его дело.

Влана сжалась и прикусила губу.

– Но вы же, – сказала она тихо, – вы же можете…

– Могу, – спокойно констатировал инспектор. – Но зачем? Что особенно хорошего успел сделать этот парень, чтобы я его спасал? Да еще от собственной глупости?

– Но он не сделал и ничего плохого. Везде, где он был, он оставался человеком, разве этого мало?

Влана сама удивлялась тому, что ей не хочется плакать, ведь все утро она только и делала, что боролась с подступающими слезами.

– Может, и не мало… – инспектор думал. Глаза его смотрели куда-то внутрь.

Влана ждала. Инспектор Джастин был добрым человеком и не заставлял умолять себя, но если он откажется, то уже никто не сумеет ничего изменить.

– Вы согласны пожертвовать ради этого молодого человека своей репутацией, леди? – спросил наконец инспектор. – Нет у меня никакой репутации, – пожала плечами Влана. – Было бы чем жертвовать.

– Вам нужно будет дать пощечину главному медику госпиталя. Он сейчас зайдет. И сказать ему какую-нибудь гадость. Возможно, это негативно повлияет на вашу карьеру. Возможно – нет. Но будет в любом случае неприятно.

– Зачем? Я вижу, чувствую – они сделали все, что могли.

– Но не сделают сегодня, – покачал головой инспектор. – Сегодня ночью у вашего капитана наступит кризис, но дежурный врач проспит это событие. Если же вы оскорбите главного медика, заснуть он не сможет и лично обойдет пациентов ночью. Решайтесь, леди, другого шанса я вам не дам. У вас, конечно, будут потом неприятности…

– Да к Хэду неприятности, – выругалась Влана. – Просто медика жалко. Я бы лучше другому кому по морде дала… – она глянула искоса на низенького грантса.

Инспектор понял, кому была адресована угроза.

– А вы поразмыслите сначала, леди, вполне возможно, этот «другой» находился перед той же дилеммой, что и вы.

Инспектор Джастин кивнул, прощаясь, и направился к выходу, оставляя Влану принимать решение в одиночестве.

Но вдруг замедлил шаг у дверей. Обернулся.

– Да, когда все закончится, разберитесь, пожалуйста, с последними приказами лично. Корабль поступает в мое подчинение. Временно, пока капитан болен, замещать его будете вы. Не беспокойтесь, я тоже по возвращении объясню кое-что своему связисту.

Когда Влана вернулась на эмку, она застала Келли за бутылкой настойки и многоэтапной перепиской со связистом «Факела». Все это время зампотех сообщал на «Факел», что разыскивает по всей системе Влану Лагаль, изобретая уже самые неправдоподобные версии ее отсутствия.

За спиной у Келли маячили дежурный и навигатор, но оттащить его от пульта боялись. Капитан что-то рассказывал бутылке настойки, а потом выдавал очередной умопомрачительный ответ на запрос с «Факела»…

История семнадцатая

Щенок

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос

Я пришел в себя на следующее утро. И тут же попытался встать, обрывая закрепленные на мне провода и трубки. Дежурный медик просто офонарел. Он, в общем-то, только-только задремал сидя. Всю ночь врачи боролись за мою жизнь, стимулируя сердечную деятельность. И вот вам нате.

Перед глазами сразу все почернело. Я ничего не видел, не понимал, где нахожусь. Но стоял, несмотря на полную слепоту, твердо, и уложить меня едва смогли втроем.

Когда таки уложили и чернота отступила, залив тело холодным потом, я стал требовать объяснений. Я же ничего не помнил и хотел знать, где меня держат и зачем.

Вынудил дежурного позвать начальника госпиталя. Наговорил тому разных слов с похожим смыслом…

В конце концов разъяренный медик связался с Вланой и велел забирать «этого сумасшедшего» под свою ответственность. Он ей много чего сказал (мне потом передали), похоже, они еще вчера повздорили.

В результате меня обкололи какой-то дрянью и с условием, что буду беспрекословно слушаться лечащего врача, перевезли на нашу эмку. На прощание начальник госпиталя пообещал пожаловаться командующему крылом. Он еще не знал, что мы ему не подчиняемся.

Главный медик не зря вытряс из меня обещание слушаться лечащего врача. Если бы я не поклялся лежать, заставили бы они меня.

Госпитальный куратор только головой качал, проверяя показания приборов через час после прибытия моего закапсулированного тела на нашу ЭМ-17. Он назвал мой организм «зверским». Но он же и колол меня, чем только ему хотелось, иначе грозился забрать обратно в госпиталь.

Я терпел. Хотя временами терпение грозило лопнуть. Парень попался дотошный: если ему было положено проводить полный мониторинг через четыре часа – он и проводил. Особенно доставали измерения температуры во всевозможных местах и осмотр полости рта.

Один раз, во время моего вынужденного сна – медик прописал очень жесткий режим – нашу эмку посетил сам инспектор Джастин. Меня хотели разбудить, но инспектор не разрешил. Походил по кораблю, поговорил с бойцами и через час-полтора удалился.

Я уже видел приказы по личному составу и, в общем-то, понимал, что они сулят нам максимальные перемены. По новым должностным у меня в подчинении предполагалось далеко не двести бойцов. Значит, корабль нам, скорее всего, придется сменить. Я не знал только, как сказать об этом Келли.

Вставать мне пока разрешали очень дозированно, но я пользовался и этим малым, чтобы привести в порядок мышцы. В остальное время приводил в порядок документы. Понимал, что все это скоро понадобится. Дневник не открывал, боялся. Меня не покидало ощущение, что я сделал что-то не так.

Через неделю я на девяносто процентов избавился от медицинского надзора. Здоровым же почувствовал себя уже к вечеру первого дня: когда медик ушел в столовую, и я смог нацеловаться с Вланой.

Инспектор Джастин временно покинул расположение крыла, но сегодня должен был вернуться, и мне предстояло встретиться с ним.

Я приготовил все возможные отчеты и показатели – мало ли, что он потребует?

Долго ждать не пришлось. Спустя пять часов после выхода кораблей специальной эскадры из зоны Метью меня вызвали на флагман.

Влана очень просилась со мной, но я ее не взял. Решил, что ничего хорошего мне там не светит. Пока летел, пытался вычислить причину своих страхов. Не смог, однако предчувствия были самые дурные.

«Факел» роскошью не поразил. Хороший добротный корабль, вроде «Аиста», на котором я служил в северном крыле. Вооружен, правда, получше, и двигатели свежие. Это чувствовалось по вибрации.

На миг мне показалось, что я вернулся на «Аист». Все было до боли знакомым: планировка на кораблях такого класса отличается мало.

Инспектор Джастин принял меня в своей каюте. Или у него вообще не было специального помещения, или он не посчитал нужным меня туда пригласить. Впрочем, я никогда не любил «официальных» встреч.

Каюта была обставлена обыкновенно. Спальное место отделено раздвижной панелью. На виду – экран, средства связи, бар, небольшой стол и три плавающих кресла. Только кресла и не входили в стандартное комплектование кают для офицерского состава.

Инспектор Джастин оказался очень пожилым человеком. Я не мог и предположить, сколько ему лет, вполне возможно, что за двести. Лицо располагало к себе. И глаза хорошие. В росте и ширине плеч он уступал мне совсем немного, одет был на удивление просто, не по форме. Хотя – зачем ему? На корабле есть и капитан, и все, кто надо.

Мы поздоровались. Я легко вспомнил, казалось, давным-давно забытый устав и доложил. Инспектор слушал молча, не перебивал и все время внимательно на меня смотрел, немало смущая этим.

Я рассказал о состоянии вооружения и подготовке личного состава. Замолчал.

Он явно ожидал продолжения.

Я произнес что-то уставное, подтверждая, что закончил.

Пауза затянулась. Инспектор Джастин ждал. И взгляд его медленно, но верно становился все более неприятным. А потом вообще возникло чувство, будто стою на болоте, и оно меня засасывает. По спине побежали мурашки, потом под кителем взмокло и зачесалось. Минуты через две-три я уже ощущал себя первогодком, впервые вызванным для разноса капитаном.

Инспектор вздохнул и встал.

Я чуть не сделал шаг назад, чтобы сохранить дистанцию. Во мне боролись «академическое» воспитание и привычки спецоновца.

– Значит, техническое состояние корабля в полном порядке? – спросил инспектор со странной какой-то интонацией.

Когда-то в детстве меня в открытом поле застала гроза. Вот перед грозой так и было: отдаленный, словно бы случайный удар грома…

– А как у вас с ПСИХОЛОГИЧЕСКИМ состоянием личного состава, господин капитан? – инспектор говорил тихо, но резко. – Как вам удалось до такой степени запугать собственный экипаж? Может быть, поделитесь методами?

Я молчал. Хотя догадывался, о чем он.

После покушения на Аннхелле бойцы меня побаивались. Не так чтобы за что-то, а просто самого моего нахождения рядом. Может, и правда, не стоило мне тогда заходить в эйнитский храм…

– Может, и не стоило, – согласился инспектор, и у меня опять побежали по спине мурашки.

Случайно или нет, но он попал.

– Но, раз уж ты вошел туда, – продолжал Джастин, легко соскочив с уставного обращения. – Ты мог сначала подумать? ДО того, как ты в это влезешь? Спросить, что именно тебе предлагают? Только нужна голова на плечах, не так ли? А с головой у тебя… – он пристально посмотрел мне в глаза, и больше всего я хотел глаза опустить. Если бы мог.

Нужно было слышать и чувствовать, как он говорил со мной, чтобы понять, отчего мне стало не по себе. Он словно бил меня по лицу каждой фразой. Хотя даже не повысил голоса. Не разогрелся? Похоже, если это экзекуция, то самое начало…

– Насколько я понимаю, ты до сих пор не знаешь, кто такие эйниты и что произошло с тобой в храме?

Нет, он не собирался повышать голос. Он умел выразить презрение иначе.

Я молчал. И поклялся, что сам так говорить с человеком никогда не буду. Лучше избить. Если он хотел, чтобы мне стало стыдно, словно мальчишке, залезшему в чужой сад, то он своего добился. Большего из меня не выжмешь.

Я твердо взглянул в глаза инспектору Джастину. Отыграть назад невозможно. Хочет дисквалифицировать меня – пожалуйста. Службы я не боюсь. Любой.

– Ну, чего молчишь? Ты еще и доволен своим поведением, щенок? Откуда вы только валитесь на мою голову, такие умные? Ты хоть понял, какую кашу заварил на Аннхелле? Планета была в предвоенном состоянии, а сейчас там идет война.

«Да я-то тут при чем!»

– Сила, которой поклоняются эйниты, нарушает в человеке изначальное равновесие между темным и светлым, принуждает его решать то, что решать он не в состоянии. Его личность становится яблоком раздора. Темным яблоком на чаше весов того, кто успеет схватить. Дурака. Идиота, который, не понимая ничего, становится слепой силой в умелых руках. Этого ты хотел? Чтобы тобой играли в войну? Суперсолдат? Ходячая смерть с тупой башкой? Ты думаешь, на тебя покушались? Тебя демонстрировали, как игрушку. Безголовую, тупую машину для убийства. Неуязвимую машину. А чтобы не было осечки, решили подтолкнуть к темной стороне интуиции. Танати Матум – это Мертвая Мать, если ты не знал. И ты эту подачку слопал.

Я пытался ответить и не мог открыть рот. Я был просто физически не в состоянии с ним спорить. В какой-то момент слух тоже отключился. Но я очень хорошо чувствовал, о чем со мной говорят. И этого мне вполне хватало.

Инспектор Джастин замолчал, но я продолжал ощущать бушевавший в нем гнев. Сознание мое, не выдерживая, дрогнуло, свернулось, и я рефлекторно зажмурился.

И вдруг стало тихо. Как на площади, когда с глаз убрали гада, который стрелял в меня.

Да, Джастин вел себя сейчас демонстративно так же, как я самовыражался после инициации в храме. Он позволял своему гневу беспорядочно ломать чужое сознание. Его не волновало, что обладатель этого сознания противостоять пока не способен. Как и меня не волновало, что ощущают окружающие, когда я начинаю злиться. Больше всего доставалось моим же бойцам. Кто-то мог сопротивляться, кто-то был испуган и подавлен. Я видел – от меня шарахаются. Видел, но не анализировал то, что перед глазами.

Но я же не понимал, что делаю? Или – понимал?

– Что, стыдно? – усмехнулся инспектор. – Ладно, хватит с тебя на сегодня. – И добавил уже без той разрушающей силы в голосе: – Мальчишка и есть мальчишка. Садись.

Кресло было почти за спиной. Я сел. Ноги меня не держали.

Оказывается, можно и так… Не сделав ровным счетом ничего, вывернуть человека наизнанку.

Я хотел сказать инспектору, что если он моей службы не принимает, то пошел он к Хэду! Но опять не смог. Горло будто и не существовало вовсе.

Я отводил глаза, стараясь не смотреть на Джастина. Наконец уперся в голографическую карту Империи и стал искать родную планету.

– Успокоился? – спросил он.

Я услышал, как зажурчала вода.

– Держи! – холодный, мокрый стакан ткнулся в руки.

Я взял, но пить не стал. Так и сидел со стаканом.

Инспектор опять разглядывал меня, и я чувствовал, что этим взглядом тело поднимает из кресла и раскидывает на атомы.

Надо же, а считается, что такие монстры есть только на Экзотике. Оказывается, и у нас есть…

Я ощущал, что «дожать» меня инспектор может сейчас до чего угодно, хоть до слез, хоть до остановки сердца. И опять сильно заболело в груди.

– Не заводись, – покачал головой инспектор Джастин. – Горбатого теперь только могила исправит. Надо учиться с этим жить, хотя… и учить-то тебя, похоже, некому. Зачем терпишь, если закрыться от удара все равно не умеешь? Какая разница, чем тебя бьют – руками или словом? Не можешь уйти – умей расслабить – хоть мышцы, хоть нервы. Разве для тебя откровение, что по сравнению со мной ты – мальчишка, щенок? Чего хвост поджал? Щенки-то находят в себе силы вилять хвостом. Ну? – он протянул руку и потрепал меня по голове, как этого самого щенка.

Я не знал, что делать. Ну не хвостом же вилять, в самом деле.

– Давай, «плыви» к столу, – велел инспектор. – Генерал просил меня забрать тебя к себе, пока в южном крыле не схлынет немного вся эта чертовщина.

Чертовщина-черт… О чем они все?

– Сюда давай, я сказал!

И в голосе инспектора снова прорезались нотки, не подчиняться которым было невозможно. Я пошарил рукой сбоку кресла: где-то там управление. Вставать мне совсем не хотелось.

– Чай, кофе? – Инспектор Джастин достал пачку йилана и заметил заинтересованность в моих глазах. – Это кто ж тебя на йилан-то подсадил? Все-таки удивил ты меня.

Он вытащил из буфета серебряный заварочный чайник очень странной и, наверное, древней формы. Две кружки ему в пару. Заварил йилан. Все еще сомневаясь, налил и мне тоже.

Я согрел руки о причудливо изогнутую кружку и сделал глоток. Горло мое наконец стало похоже на горло.

– Рассказывай: откуда ты, чей? У меня не было времени наводить справки, – инспектор откинулся в кресле и начал меня допрашивать.

Я сделал еще глоток. На всякий случай.

– Фраа, аграрный мир, седьмой сектор, – больше я не знал, что и сказать.

– Служить пошел зачем?

– Выбора не было. Или в армию, или на ферму.

– А на ферму отчего не пошел?

– Не знаю. Не нравилось.

Вспомнил, что не очень-то мог есть свинину, увидев один раз, как убивают эту самую свинью. Но ведь людей же убивал – и ничего.

Я поднял глаза и понял, что зря это сделал. Инспектор прочитал мои мысли по глазам.

– Да, – усмехнулся он, – это многие замечали. Что людей убивать легче. И, в общем-то, даже приятнее. Нравится убивать?

Я покачал головой.

– Прямо-таки не нравится?

– Или никак, или не нравится, – тихо сказал я.

– Давно служишь?

– С двадцати одного года.

– Сразу после академии?

Я кивнул.

– И до сих пор не привык?

Я помотал головой.

– И удовольствия не получаешь?

– От того, что убиваю? Я что – больной?

– Ну-ну. Посиди, «больной», я сейчас вернусь, – он поднялся и вышел из каюты вместе с кружкой.

Когда инспектор Джастин потряс меня за плечо, я понял, что задремал прямо в кресле. Проклятая слабость. Когда она уже закончится?

– Чем меньше тебя будут лечить, тем быстрее. Я поговорю сегодня с твоим медиком. Деятельность мозга какое-то время и должна вызывать сбои в работе сердца. Это нормально для тебя. Организм приспособится сам. А йилан мой интендант тебе пришлет, это хорошее средство для стабилизации мозгового кровообращения. Лучшего тебе пока и не надо. Иди-ка ты отсыпайся. А завтра в десять чтобы был у меня, – в голосе инспектора появилась сталь. – И готовься принимать другой корабль.

Я кивнул. Хотя бы это я понял о своей дальнейшей судьбе правильно.

Вернувшись на свою эмку, я, едва миновав второй шлюз, ощутил «на собственной шкуре», за что ругал меня инспектор.

На корабле была та еще атмосфера: напряжение буквально висело в воздухе.

Что ж, легко орать на всю команду сразу. Извиняться придется как-то более индивидуально. Ну, это ничего, как-нибудь справлюсь.

У шлюза меня ожидало довольно много народу. Те, кому положено было встречать – Келли, Влана, Эмерс (наш навигатор), стояли чуть в стороне. Остальные бойцы просто хотели меня увидеть, так я понял.

Ребята знали, кто такой инспектор Джастин, и не врубались, чего это он воспылал к нам отеческой любовью: сначала сам приперся, теперь вот капитана вызвал.

Я заставил себя улыбнуться. Потом снова заставил. И вдруг, через усилие механической улыбки, понял, что действительно рад. Рад видеть моих ребят. И на душе стало чуть легче.

Обнял нескольких, без разбора, хлопнул Келли по спине и ощутил, как напряжение спадает. Только Влана видела: со мной опять что-то происходит, и взирала с удивлением.

В своей каюте открыл фрейм. До меня сегодня доехало наконец собственное лопоушие. Оказывается, я почти выпал из происходящего. Что значит «на Аннхелле идет война?» Аннхелл – наш. Кто там с кем может воевать? Во что я опять глобально не въехал?

Кидают, квэста алати, с планеты на планету. Названия столиц не успеваешь запоминать…

Казалось бы – все просто. На весах два монстра – Империя и миры Экзотики (или Содружество, как они себя называют).

И – война.

Странная она, наша Империя. Давно уже без императора.

Ритуальная капсула с его мозгом обитает где-то в Доме правительства. Я бы не хотел жить так, как он, потому что мозг живой.

Правят Империей два совета. Совет старших, так называемый Вечный совет, совет Новых, ну и палата Эдэра – выборный, народный такой орган.

Экзотикой управляют доминанты – ледяная аристократия, физическая и психическая верхушка. Вроде инспектора Джастина, хоть он и «наш». Вот такое там все правительство, в полном объеме. И не мяукать. Но живут экзотианцы гораздо тише и спокойнее нашего. И я уже начинал догадываться почему. Такие, как Джастин, слишком много знают, чтобы войны развязывать. Войны нужны молодым.

Хэд, а ведь Эмерс (наш навигатор), с большим кораблем не справится. Для него и так Келли в сложных случаях расчеты делает. Где же я навигатора-то возьму?

В дверь стукнула Влана. Только она стучится так тихо. Открыл сам. И обнял ее.

– Что он тебе сказал, что ты сам на себя не похож? – спросила она с порога.

– Да… мозги немного вправил, – отшутился я.

Ничего кроме благодарности к инспектору Джастину я уже не испытывал. Понял, что так мне гораздо легче. Я не смог бы жить в духоте, в которую сам себя загнал. И нужно теперь просто довести все до ума. То есть извиниться перед ребятами и забыть об этой истории. Пусть неприятно, но дело обозримое – начать да кончить.

Влана подышала у меня на груди и вывернулась. Жалко. Я уже начал заводиться. Но не среди бела дня же, в самом деле.

Вздохнул и пошел искать чайник.

– Сильно ругал?

Я не стал отвечать. Спросил:

– А ты долго жила при храме?

– До одиннадцати лет почти.

– А-а.

Постучал и вошел Келли.

Я улыбнулся ему. И понял, что и это для зампотеха уже событие. Беспамятные боги, как же я озверел! Когда улыбался просто так – забыл.

Келли неловко оглядывался, он не мог объяснить, зачем пришел. Я ему помог.

– Инспектор Джастин приказал готовиться принимать другой корабль, – пусть я огорошил зампотеха с порога, но хоть переключил с размышлений о моей персоне. – Но радуюсь я не поэтому. Мне сказали, что я здоров, Келли. И это надо отметить! Да и то, что мы с тобой справимся с любым кораблем – тоже требует своего, а?

Он по инерции кивнул.

– Ну, вот и славно. Давай, организуй тут все. Ты, я, Влана, Эмерс. Посоветуемся. Праздновать я пока еще морально не готов – будешь учить меня пить. А я пойду пока, на ребят посмотрю.

Я обошел «старичков», на кого хватило сил, попытался извиниться. Не знаю, что вышло. Бойцы с недоумением пожимали плечами или автоматически отвечали что-то уставное, значит, по крайней мере, не держали на меня зла.

Несмотря на выпитое в этот день, уснуть я не мог долго.

Несколько раз порывался достать дневник…

Потом долго просматривал в постели новостные ленты, пытаясь понять, что же все-таки происходит на Аннхелле.

Не скажу, что на следующий день летел на «Факел», как на праздник. Я хорошо помнил слова инспектора Джастина: «на СЕГОДНЯ с тебя хватит». Сам понимаешь, что это могло означать. Не то чтобы я боялся, но… Внутри словно бы вибрировало. Странное такое ощущение.

Однако инспектору было не до меня.

Когда я вошел, он сразу велел сесть, положил передо мной спецификацию, техпаспорт, характеристики систем наведения линейного Dzlа-7 модификации 122. У экзотианцев такие называют «эспилер», у нас – «дизель», «семерка» или полушуткой – «для зла». Все три наших названия – жаргонные, в Империи нет подклассов линейных судов, в Содружестве – есть.

Корабль был новый во всех смыслах. Только что с верфей. В вооружении нашлись кое-какие незнакомые мне нюансы. Я достал блокнот, стал вгонять в него поправки, чтобы показать потом Келли.

Когда инспектор Джастин направился к выходу, я дернулся встать, но он махнул мне – сиди. И я снова начал читать. Провел без него минут сорок, пока не устал сидеть в одной позе. Поднялся. Сейф нараспашку…

Рассмеялся про себя. Ну, детские игры, в самом деле. Только так меня еще не проверяли. Походил по кабинету, налил себе воды. Сел читать дальше.

Инспектора не было часа два. Я сделал уже почти все выкладки, которые необходимы, чтобы провести первую прикидку с техниками, когда он наконец вернулся.

На этот раз я успел вскочить, услышав шипение раздвижной двери.

Инспектор Джастин глянул мельком, что я делаю. Но сейф не закрыл. Вроде так и надо, и не забывал он о нем сроду. – Да сядь ты уже. Чего ты прыгаешь? Как тебя только Виллим терпел, он же не выносит уставщины этой? Проголодался, поди?

Я пожал плечами.

– Ну, тогда давай чай пить.

Пришлось убирать со стола документы, хоть я предпочел бы доделать все до конца. Ну, ничего, на свежую голову пересмотрю. Свернул голопроекцию электронного блокнота до тонкой палочки стилоэмулятора. Задержал взгляд на бумагах…

И тут между мной и инспектором Джастином словно бы проскочил электрический разряд. Он посмотрел прицельно, внутри у меня что-то дрогнуло, я инстинктивно вскинул голову, выпрямил спину и напрягся.

Лучше бы он меня отпустил, чем вот так «чай» заставлять с ним пить. Сейчас, похоже, из меня самого напиток будут делать. Только не знаю – какой? Морс, что ли?

Однако решал здесь не я.

– По кораблю что скажешь? – спросил инспектор без особого любопытства.

Не об этом он хотел говорить со мной. Корабль – только предлог.

Инспектор расхаживал по каюте и пока почти не смотрел на меня, но я кожей ощущал его возросший интерес к моей скромной персоне.

– Хороший корабль. Есть кое-что новое, но разберемся, – ответил я осторожно. Меня, в общем-то, и обучали на кораблях такого класса, и служить я начал на подобном. – Долго будешь разбираться?

– Как прикажете. Положено – два месяца.

– А реальный – какой срок?

Я вздохнул. Какой к Хэду реальный срок в боевой обстановке? Да и разговор шел тот еще. Сродни прогулке по минному полю. Кто первый наступит…

Спросил:

– Когда нужно?

– Ну, неделя точно будет. Может – две. Но это уже… при очень хорошем стечении обстоятельств… – инспектор остановился напротив меня.

Я старался смотреть мимо:

– Попробуем.

На душе было неспокойно. Я, наверное, морально приготовился дополучить сегодня по шее, и попытки оттянуть этот момент действовали мне на нервы. Я бы сам нарвался уже, но не знал как. И не тот человек был инспектор, чтобы этого не заметить.

– Чего смурной такой?

Что значит «смурной?». От «пасмурный», что ли?

Я пожал плечами, отвел глаза.

– Э, так не пойдет, – нахмурился инспектор Джастин. – Ну-ка смотри на меня. Обиделся, что ли, за вчерашнее?

– Нет.

– Чего тогда?

Я не знал – «чего». Просто было не по себе и все тут.

– Ждал – воспитывать, что ли, буду?

Я поднялся. Он и так стоял ко мне слишком близко, а теперь нас вообще разделяло меньше метра. Нервы внутри меня вибрировали, словно корабль перед стартом. Но это почти открытое противостояние, как ни странно, и придало мне сил.

– У вас есть какие-то конкретные вопросы ко мне, господин инспектор? Хотелось бы досмотреть документы, – сказал я твердо.

– Значит, все-таки обиделся, – покачал головой Джастин.

– Нет. Не обиделся. Но вы мне дали всего неделю, а объем работ очень большой.

– Вот ты какой… Запомнил, о чем говорили вчера?

– Да, – кивнул я. – Не все понял, но запомнил.

– Тогда не будем больше к этому возвращаться. Садись. И чаю мне налей, устал я.

Он действительно тяжеловато опустился в кресло. Я налил ему чаю. Какой-то незнакомый мне сорт.

Вроде надо бы успокоиться? Но напряжение не отпускало.

– Наливай себе.

Я налил, сел и тоже почувствовал, что устал. От нервов всех этих, наверное. А может, последствия болезни.

– Значит, ждал, что как вчера будет?

Я кивнул.

– Прости старика, привык с дураками разговаривать. Да и злой был. Забыл уже, какая хорошая в этом возрасте память. Простишь?

Я кивнул.

– Правда?

И посмотрел на меня так, что я и дышать разучился.

Нет, не верил я, что инспектор Джастин «забыл» или «не подумал». Проверял он меня опять. И заставлял самого себя сдать. Под роспись.

– А за что вас прощать? – пробормотал я. – Сам, в общем-то, виноват…

Дальше я говорил медленно, осторожно подбирая слова. И понимал – это и есть продолжение вчерашней экзекуции. Только теперь я должен делать все сам. И надо было делать. Нужно было говорить честно.

Только я не стану сейчас об этом рассказывать. Может быть, потом когда-нибудь. Сейчас и без того тошно.

Единственное скажу: если бы Мерис узнал, что я иду в эйнитский храм, меня бы остановили. Я же сбрасывал спецам предварительный маршрут.

Но генерал не узнал. Предателем был начальник службы безопасности, он не доложил Мерису. Значит, кому-то было выгодно, чтобы я вошел в храм. Но разве можно было рассчитать наверняка, что там со мною произойдет?

В общем, вряд ли меня хотели использовать каким-то изощренным способом, скорее пытались убить. Было за что. Взять хотя бы историю с расстрелянными министерскими сынками – по совместительству террористами. Но с версией инспектора Джастина я спорить не стал.

– Все-таки чего-то я в тебе не понимаю, – сказал инспектор потом, когда мы пили чай, и я вообще уже не мог никак на него реагировать. Бывает мышечная усталость, а бывает нервная. У меня на сегодня все чувства уже отказали, не работали.

Инспектор говорил медленно, с интонациями хирурга, который только что зашил пациента и теперь размышляет, чего же он в нем не дорезал?

– У тебя куратор кто был в академии?

Я назвал.

Он покачал головой.

– А служил под чьим началом?

Но и эта фамилия инспектора Джастина не удовлетворила.

– Ведь есть же какой-то стержень, – он щелкнул по столешнице. – Ну не мог простой парень с такой отсталой планеты…

– Я с генералом Макловски служил, когда его разжаловали и перевели в Северное крыло.

– Да ну? – удивился инспектор. – С Колином? Вот откуда, значит, ноги растут.

– А какие ноги, можно спросить? – я уже настолько отупел, что произносил первое, что приходило в голову.

– Можно, – Джастин усмехнулся под нос, долил чаю, чего-то не нашел на столе, встал, достал экзотианские сладости. Только по коробке и понятно было, что сладости. На вид я бы не рискнул определить. – Угощайся, – и засунул какую-то сиреневую гадость в рот.

Я из вежливости тоже взял.

– Психика у тебя мальчишеская, гибкая, кажется – лепи, что хочешь… Однако и стержень есть. Учитывая происхождение и послужной список – рановато тебе. Значит, кто-то поучаствовал… Не то чтобы сильно учил, нет, но достаточно развитый человек воздействует на других, уже просто находясь рядом. Подобное в тебе притягивается к подобному, дрянь всякая постепенно отпадает, за невостребованностью… Да пробуй ты, хорошая штука. Кемис называется.

Я взял «конфетку» в рот. Она и вправду оказалась вкусная. Не очень сладкая, с необычным запахом.

– Ешь, не стесняйся.

Я фыркнул, чуть чаем не подавился. После того, что я ему о себе рассказал, чего, интересно, теперь стесняться? – Значит, Колин… И что, ты у меня теперь будешь такой же упрямый, как он?

– А он что, тоже?.. Ну… – я замялся.

Не все чувства погибли, однако! Назвать инспектора Джастина сектантом в лицо я все еще не мог.

– Чего «он тоже»? Ну-ка, ну-ка, за кого ты меня держишь? – инспектор даже приподнялся.

– Ну… – сказал я. – Это же, наверное, религия какая-то? Как у эйнитов, нет? – по его лицу я не понимал: нравится ему то, что говорю, или меня сейчас опять убивать будут?

Но инспектор расхохотался.

Посмеявшись, он промокнул салфеткой уголки глаз.

– Как же тебе ответить, малый, чтобы окончательно тебя не испортить? Понимаешь, Бог, он, конечно, есть… А вот религий как бы и нет. Мы их придумываем. В меру недоразвитости. А когда недоразвитость немного отступает, просто изучаем устройство мироздания, ищем там свое место. Некоторые называют старых дураков, вроде меня, адептами Пути. Но это – всего лишь название. Нет в нем ни какой-то особенной веры, ни объединения по религиозным признакам. Разве что дружим между собой иногда. Ну, и выделяем таких же и среди врагов. Видно их.

История восемнадцатая

Стать бусиной

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос

«Я стану бусиной на твоем запястье,

Глотком воды между языком и губами…

…Я никогда особенно не любил стихов. Но бывает, что в память врезаются вдруг две-три строчки. Пробую читать дальше – не то. Но запомнившиеся строки могу носить с собою всю жизнь.

Написал “жизнь”, и рука остановилась. Я по самым скромным меркам прожил их две.

Большинство моих современников едва дотягивает до девяноста. Нет, многие живут и дольше, но статистика плюсует всех: умерших во младенчестве, погибших в авариях и катастрофах, больных, спившихся, убитых в войнах. И тогда выходят эти самые девяносто. Да и качество жизни потом уже совсем не то, чтобы считать продолжающийся процесс чем-то серьезным.

Однако омолаживаться не очень бегут. И дело не только в цене вопроса. Хотя и цена, конечно, запредельная.

Первое реомоложение положено делать между сорока и пятьюдесятью годами, и, если человек живет обычной жизнью, стоит оно как раз столько, сколько он мог бы за это время заработать.

И все-таки останавливают не только деньги.

Искусственное омоложение – процесс жестокий во всех отношениях. Он напрочь выбрасывает тебя из того мира, где ты вырос. Ты теряешь социальные и семейные связи, меняешь образ жизни. И изменяешься сам – потому что в клинике с тобой будут делать такое, чего ты сам никогда бы не позволил, если бы знал, что будет так.

Ты проснешься без старых шрамов и половины привычек. (И еще долго будешь гадать – каких?) Тебя могут сделать гораздо более лояльным или возбудимым. Или…

Впрочем, штатским это не грозит, наверное. Это нашего брата, дослужившего до определенного звания, вынуждают проходить омолаживающие процедуры. И на каждого из нас сделана такая ставка, что сам ты уже не распоряжаешься ни своими нервами, ни привычками.

Я понимаю – правительству жалко терять вложенные в специалиста деньги. Его и растят не меньше сорока лет. Потом на столько же получают совершенную рабочую машину. Лучшие специалисты – это те, которые прошли первое реомоложение. Они вооружены необходимыми знаниями и полны сил. А вот потом в этой отлаженной схеме что-то ломается.

Видимо, циклы созревания мозга изучены пока плохо. Мы предполагаем, что в сорок – сорок пять человек уже “готов”, и дальше он радикально изменяться не будет. Вернее, предполагали. Но человек, как выяснилось, продолжает проходить определенные этапы “взросления”. Примерно в районе ста лет наступает какой-то новый кризис личности, новые функциональные изменения мозга.

Мы просто не успевали заметить это. Не доживали. И вдруг начали доживать. Большинство таких вот насильственных долгожителей, как я – военные или политики. Есть немного аристократии…

Когда все началось, это проклятое “омолаживание” было делом редким и опасным.

В первой, экспериментальной серии, выжило всего 22 % подопытных человекокроликов. Большинство принявших участие в эксперименте находилось в положении вынужденных добровольцев.

Я в свое время имел возможность отказаться. Очень гипотетическую возможность, которая лишила бы меня как минимум карьеры. Впрочем, когда тебе под шестьдесят, от омоложения отказаться нелегко. И первые выжившие после этой процедуры были, наверное, счастливы. Как и я был счастлив, снова ощутив в себе желание двигаться и подвергать тело тем же нагрузкам, какими грешат двадцатилетние.

После первой, не очень удачной серии экспериментов в течение примерно тридцати лет массовых реомоложений не проводилось. Смертность омолаживаемых снизить так и не удалось, и, насколько я знаю, за все это время было всего два или три случая разовых операций с хорошим исходом.

Время, однако, шло. Те, кто прошел реомоложение первый раз, приближались ко второму сроку. Медики и ученые решились на второй массовый эксперимент первого цикла, но результаты оказалась еще хуже.

В это же время в мирах Экзотики, где омолаживать начали на десять-пятнадцать лет раньше, там, где первыми на эксперимент пошли именно представители правящей верхушки, решились на проведение повторного курса.

Нужно знать, как воспитывают потомственных аристократов на Экзотике, чтобы понять: у ученых просто не было другого выхода, нежели рискнуть. И они рискнули.

И получили вдруг очень хорошие результаты. Выяснилось, что если уж организм приспособился один раз, то, как правило, справляется и во второй, и в третий. В результате мир приобрел столетних двуногих, которые двигались и перегоняли по мозгам кровь как двадцати-тридцатилетние.

И вот тут началось.

Сначала попер позитив – тройка прошедших второе реомоложение ученых выяснила, отчего первое омоложение давало такую высокую смертность. Дело было в основном в генетике. (До сих пор есть абсолютные генетические противопоказания для реомоложения, преодолеть их не удалось.)

Потом возникло сразу полдюжины новых религий, был совершен прорыв в инженерии планетных систем и биомеханике.

Потом… прошедшие второй курс реомоложения начали пропадать из поля зрения властей и средств массовой информации. Посыпались странные слухи, на задворках галактики стали возникать укрепленные форпосты – с нами эти люди жить уже не хотели.

На Экзотике спохватились, как водится, раньше. Там сейчас пройти второй курс реомоложения имеют право только члены аристократических фамилий, причем есть масса условностей, которые должны быть соблюдены. У нас эти вопросы пытается решать генетический департамент. Решает плохо. В ГД до сих пор не пришли к единому мнению, какие качества личности являются абсолютным препятствием к повторному курсу.

Потому что…

Если называть вещи своими именами – те, кому перевалило за сто – уже не люди.

Я давно не ощущаю себя человеком в этом мире, Анджей.

Я был во второй официальной “волне” тех, кто прошел первое омоложение, а затем второе и третье. Уже тогда раздавались голоса, что не стоит спешить делать этот процесс массовым. Что продление полноценной жизни до восьмидесяти-девяноста лет – вполне достаточный срок. После у человека будет еще лет сорок-пятьдесят активной старости, и в сумме сто двадцать – сто сорок – не так уж и мало.

Но меня не собирались спрашивать, хочу ли я играть в эту игру дальше. Я был нужен на своем месте, и из меня медленно, но верно создавали монстра.

И, наверное, создали.

Я не хочу уже ничего, кроме как избавиться от той взбесившейся твари, которая сидит у меня внутри и смотрит на мир моими глазами.

Перевожу взгляд на твой обстриженный вчера затылок, и ты вздрагиваешь во сне. Я ЗНАЮ, что тебе снится. А хочешь, ты будешь видеть совсем другой сон? Пошли они к черту, эти “полеты”. Зачем они тебе? Где-то далеко у тебя есть дом, вот пусть он и…

А я не могу спать. Да возможно, и не нуждаюсь уже в этом. Вроде и не чувствую, что не высыпаюсь.

Я устал от себя такого. Если бы ты знал – как я от себя устал…»

Я закрыл глаза.

Будь я хоть немного постарше, догадался бы показать Колину, что принимаю его любым, что он мне нужен. Но я был слишком глупым щенком.

А он, наверное, просто хотел умереть. И пытался хоть как-то оградить меня от этого. Но одни беспамятные боги знают, какой я упрямый.

Да, похоже, Дьюп был такой же, как инспектор Джастин.

Я вспомнил, что поначалу, пока не притерпелся, вообще не переносил его недовольства. (Хоть он его и не демонстрировал.) И не я один. Одногодки смотрели на меня как на чумного уже за то, что я не кинулся тогда от Колина сломя голову. Мне, правда, некуда было особо кидаться. Но новички по традиции держались на корабле вместе, а я…

И Дьюп, пожалуй, был ничуть не легче в общении, чем инспектор. Разве что никогда не издевался надо мной. Наоборот, я видел, что иной раз сильно достаю его любопытством или глупостью. Но Колин не сердился. Теперь я понимал – почему. Он себя знал. И не мне было тогда его злить.

Я вспомнил, как проснулся первый раз в каюте Колина. Голова с похмелья у меня никогда не болела, хотя особенно легкой тоже не была, и привкус этот во рту… Но все-таки, открыв глаза, я ощутил, что мне хорошо, что я дома, что я… спокоен!

Ты этого не поймешь. Ты никогда не просыпался в открытом космосе, меняя один искусственный корабельный «день» на точно такой же другой. И твой мозг не утрачивал «день» ото «дня» последние ориентиры в пространстве.

И ты не вертел в ужасе «по утрам» затуманенной ото сна башкой от переборки к переборке, пытаясь понять, где же тут север или юг, где всходит это проклятое солнце! И тебе не хотелось удавиться потом от собственной слабости и щенячьей паники.

День, два, три – и это вроде проходит. Чтобы неожиданно накатить с новой силой. И даже когда не накатывает, всегда знаешь – ты в космосе. Но весь твой космос в тебе, а там, вокруг – только бездна.

Так вот, в каюте Дьюпа я почувствовал себя иначе. Поначалу решил: это потому, что мы почти стоим на поверхности. (Корабль болтался на «короткой» орбите вокруг Ориса.) Но и потом по утрам на меня больше не накатывало. Ни разу за те два года, что мы провели вместе. Дьюп сам по себе являлся устойчивой опорой, вокруг которой раскручивалось мое личное мироздание.

Я снова заглянул в лежащий поверх стопки «пластика» (на бумаге уже почти не пишут) дневник.

«…А может, я не ту дорогу выбрал в жизни? Почему я не бусина в твоем браслете, Алана? Скажи, стал бы я счастлив?»

Алана? Ее же звали… Я полистал, чтобы удостовериться. Айяна, точно.

Но Дьюп явно имел в виду одну и ту же женщину.

Полез в сеть. Выяснил, что Алана – просто «наш» вариант экзотианского имени Айяна.

Кто у меня тогда Влана? Въяна? Забавно. И вообще имена эти, как сестренки. Алана-Влана. Влашка – сирота, а вдруг? Вот только на Колина она совсем не похожа…

Справа лежали бумаги по новому кораблю, слева – дневник. По центру – листок пластика, где я время от времени ставил плюсы или минусы напротив фамилии нашего навигатора. Были у него плюсы, были. Да только по его допускам и поправкам можно было не корабль – астероид гонять, то есть глыбу с нулевой маневренностью.

Я принес из корабельной библиотеки учебник по навигации (книгу даже в руках держать приятнее, надоели «экранки»), и выяснил, что вообще-то Эмерс считает, как положено. Вот только мы с Келли привыкли летать иначе. Про Роса или Тусекса по прозвищу Ходячее Пузо, я вообще молчу. Эти «пешком» летают, или, как еще у нас говорят, – «на ощупь». Я видел не раз сам, как Рос прижимает пальцем кнопку «координатора», и пока строчки скачут, как бешеные, выравнивает по ним шлюпку.

Эмерс был в нашем чумном коллективе явно не на месте. Сменять его у кого-нибудь? Но у кого? Мне нужен достаточно «сумасшедший» навигатор с «живыми» руками и ясной головой. Где такого возьмешь?

– Да на «Выплеске», – сразу сказал мне Келли, когда я ему пожаловался. – Тамошний навигатор всех достал уже.

Келли был бодр и деятелен. Перемены в моем настроении подействовали на него благотворно.

– А чем достал? – спросил я на всякий случай без лишней заинтересованности.

– Боятся с ним летать. Впритык считает.

– Молодой?

– Да… как я.

– Чего тогда считает без допуска?

– Земляк нашего Джоба потому что. В гробу он эти допуски видел.

Я задумался. Земляк Джоба – рекомендация хорошая. Парни с Тайма основательные и честные. И профессиональная гордость в тамошних семьях часто рождается раньше наследников. Стоило познакомиться с этим «навигатором».

– Келли, я нормально выгляжу? – спросил я на всякий случай. Бойцы вроде больше не шарахались, но все-таки…

– Да ты Влану-то пошли. Как за профессионала я за него поручусь. А что за человек – она лучше разберется. – Это мне комплимент, что ли? – фыркнул я.

– Чего?

– Иди пульты запасные проверь! Не раскрутили там их? Передавать же. Иди-иди! Похвалил начальника, называется, – расхохотался я.

Ладно, пусть действительно Влана летит.

Я убрал со стола документы. Надо бы к новобранцам сегодня зайти. Семеро у нас с Мах-ми, трое – с соседнего Прата. Последнее пополнение. Мелочь голомордая, но тоже надо поговорить. Неприятные дела откладывать никогда не стоит, приятными они от этого не становятся.

Новобранцы занимались под руководством Гармана стратегией. Задача была на тему – как ничего не сделать, но добиться результата. Вот вам огневые позиции. Выполните маневр или перестроение, чтобы испортить жизнь противнику. Хорошая задачка. Красивая. Я постоял, посмотрел. Потом прямо при Гармане, чтобы веселее было, решил поговорить с мальчишками. Сержант сразу понял, о чем я, и под уважительным предлогом бежал. Нервы у него тоньше моих. Я выдержал, в общем-то, а вот глаза у ребят стали круглые-круглые. Такого они от капитана не ожидали. Капитан в глазах новобранцев вполне имеет право вести себя, как последняя сволочь. Но вот извиняться за это?..

Уже хотел уйти, когда парнишка с Прата, которого даже не я (я тогда был «временным сержантом»), Келли еще завербовал, посмотрел как-то уж больно тоскливо и жалобно. Я затормозил.

– Ты чего, боец? Может, обижает кто?

– Господин капитан, это тогда… я был.

Глаза в пол.

– Где был? – не понял я в первую секунду. Но когда спросил – уже понял. И выругался про себя.

Он начал сбивчиво что-то объяснять, но я перебил.

– Давай-ка пойдем ко мне, поговорим, – не хотелось, чтобы он при всех тут начал «раздеваться».

– Да ребята знают, – сказал боец и уставился на меня, как собака на палку.

«Ну ни фига себе, – подумал я. – Заговор на уровне младшего личного состава».

– Ну, тогда все и рассказывайте. Вместе.

Мальчик помотал головой.

– Вы меня не поняли, господин капитан. Это я один. Но я рассказал потом всем. Просто…

Он опустил голову.

– Просто тебе тяжело было все это в себе держать? Понимаю.

Голоса я не повышал и кроме сочувствия ничего вообще-то не испытывал.

– Я не знал, что так будет…

– Как будет?

– Стыдно.

Ну детский сад, ей-богу. Захотелось присесть на корточки и заглянуть мальчишке в глаза.

– Давай рассказывай, а я подумаю. Сядем, может быть?

Первогодки и сидя сбились в стайку. Они пытались хоть как-то защитить от меня своего товарища.

Оказалось, в увольнительной на Аннхелле к парню подошел толстый дядька, представился начальником нашей службы безопасности (что так и было) и попросил установить под пультом в навигаторской маленькую коробочку. (Обломки мне тут же передали.) Толстяк сказал, что на корабле преступник, и это поможет… детский лепет, в общем. По логике, пацан должен был произошедшее забыть, но любая конкретно взятая голова – всегда свои потемки. Он сначала и забыл вроде, а потом, когда начали искать перед проколом бомбу, вспомнил. Может, даже я на него как-то подействовал. Но мне он признаться побоялся. Сказал ребятам. Они «коробочку» вытащили и на запчасти разобрали.

– Что же теперь с тобой делать? – спросил я. – Надо тебя психотехнику показать, вдруг в подсознании что-то осталось? Сегодня мой врач прилетит, я поговорю с ним, чтобы шума особого не поднимать… А так, на будущее – ты не больше виноват, чем все остальные, – я посмотрел на него строго. – Попасть в такую историю каждый может. Но! Когда вспомнил, надо было сразу рассказывать. Хотя бы сержанту. И если вдруг будет следующий раз, только попробуйте кто-нибудь из здесь присутствующих поступить иначе. Головы поотрываю! Тоже мне, теоретики. А если бы разобрать не сумели? Да мало ли что это за штука вообще могла оказаться?!

Хоть и не хотелось, но надо было эту компанию наказывать. Всю. Спустить такое безобразие я не мог.

– Вот что, умники, – сказал я, подумав. – Эмку мы на днях, как вы знаете, будем сдавать. Чтобы вы этот корабль на будущее хорошо запомнили, приводить его в порядок будете сами. Дежурные пусть рыдают от счастья. А вы изучите корабль, который чуть не угробили. И это я еще очень добрый сегодня!

Вызвал через браслет Гармана и повторил ему приказ. Сержант был ошарашен. Понял, что пропустил что-то в этой жизни не маленькое.

– Тогда и я останусь, – сказал он, поймав меня на выходе.

– Ты-то зачем? Пусть дежурный сержант…

– Ну, раз я это проворонил, значит – тоже заслужил.

– Как знаешь, – согласился я. – Ты поговори с ними и объясни, что за такую самодеятельность под трибунал отдать можно. Вокруг война, а на борту – детский сад.

И, оставив Гармана самого докапываться до истины, я быстро пошел к себе.

Не забыть бы переговорить с медиком, когда он придет по мою душу. Хэд, я даже фамилию паренька не спросил. Но возвращаться не стал, лучше личное дело гляну.

Вот так история. Хорошо, если без последствий. А то заберут сейчас пацана в госпиталь. Только этого мне не хватало.

До медика время оставалось, и я опять сел за документы. Новый корабль мне нравился. Ничего неполезного (то есть каких-нибудь идиотских новшеств) я в нем пока не находил. Были коррективы, конечно…

Ну вот, например, отражатели эти. Пластины у них развернуты под углом 90 градусов друг к другу. Что это, интересно, дает, хотел бы я знать? Зато, если уж их заклинит, то только снаружи обрезать можно. Дурь натуральная.

Нужно было срочно погонять нашу новую посудину, хотя бы и с неполной командой, и пристреляться хоть как-то. Я стал писать запрос комкрыла, чтобы он разрешил нам участвовать в маневрах.

Приперся медик. Меня один вид его скоро будет вгонять в депрессию.

Но на этот раз я знал, чем его занять. Вызвал мальчишку, надеясь, что на меня самого и времени особо не останется, оставил их вдвоем и ушел в навигаторскую.

Провозился медик больше часа. Дотошный, гад. Позвал меня. Сказал, что следы психического воздействия есть, но слабые. Видимо, какой-то большой стресс…

Я вспомнил, какой устроил тут всем «большой стресс», и кивнул.

Медик объяснил, что оставит указания своему корабельному собрату насчет мальчишки, и переключился на меня. Эта ходячая исполнительность успела, оказывается, связаться с госпиталем и доложить, что задерживается. Удавил бы.

Ощутив мое активное неудовольствие, медик с лица немного спал и прыть поутратил.

Я начал раздеваться и подумал: а чего, собственно, злюсь? Парень исполняет свой долг, как он его понимает.

В общем, упал я на кушетку автодиагноста и сдался. Даже задремал, кажется. Поздно уже было. Потом перед сном почитал немного. Но отрывок оказался трудный, и я почти ничего не понял.

«…В мире есть темное и светлое начала. Но это – только слова. Потому существуют религии, где мироздание окрашено иначе.

Эйниты, например, выделяют синий и белый. Как две грани. А между ними – серые земли. Место, где живем мы. Место непреходящего страха перед промежуточным бытием, потому что мы не мертвы и не живы… Страшная религия.

Эйнитам кажется, что миром людей правит великая Серая Мать. Ее еще называют Мертвой Матерью. По-экзотиански – Танати Матум.

Наверное, это правильно, что религии создают иллюзии мироустройства. Жить голым – страшнее.

Впрочем, иллюзии создают все.

Недавно, после разговора с тобой, Анджей, мне пришлось просматривать в сети учебники по истории. Потому, что в НАШИХ учебниках было написано, что мы ПОКИНУЛИ родную планету. В твоих учебниках пишут, что Планета-Мать погибла, и у нас нет единого дома во Вселенной. Пройдет еще сто лет, и начнут писать, что его и НЕ БЫЛО.

Вот так мы творим историю.

Запоминай, Анджей. Планета, с которой ушли в космос мы все – существует. Те, кого сейчас называют экзотианцами, ушли с нее первыми. Потом ушли мы.

Спустя 785 лет связь с родной планетой прервалась. Но Земля не погибла. И нет никакой черной дыры в том секторе галактики. Просто нас там больше не хотят видеть. Это политика, Аг. Мы не сошлись во многом. И разорвали связь с материнской планетой.

Все, что было написано в НАШИХ учебниках – вранье. Потому ваши решили просто переписать набело.

Историю легче всего именно переписывать. Это очень удобно. Ведь через пару-тройку поколений очевидцев реальных событий останется так мало, что написанное превратится в правду. Правда – не то, что происходит в реальности, мальчик, а всего лишь некий угол зрения… Правда всегда выгодна определенной группе людей, этим она и отличается от истины…»

«Хэд с ней с историей, кого она волнует?» – думал я, пряча дневник.

Вот если бы Влану под бок… В этом я был с Дьюпом согласен: порой весь мир «не тянет» против прикосновения любимой женщины.

Но – прикосновения этого нет, и мир тоже – пошел на хрен. Не нужен он мне такой.

История девятнадцатая

Экзекутор в подарок

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос

– Капитан Пайел, вы обвиняетесь в измене!

Рядом уже стоял боец с наручниками. Вот ведь шустрые гады!

Деваться было некуда, я протянул руки.

Наручники защелкнулись, одновременно погружая в мышцы стальные пластины.

Я знал, что подобные наручники у нас на вооружении есть, но мне никогда не приходилось ими пользоваться. Рассчитаны они на экзотианскую элиту, противников, способных сделать вам гадость даже со скованными руками. Таких контролируют дополнительно, вводя в кровь психотропные вещества, подавляющие волю. Наручники дают информацию о кровотоке, температуре тела, выбросе гормонов в кровь. С их помощью можно усыпить, пытать или допрашивать, они довольно успешно используются в качестве «детектора лжи». Но… Почему меня здесь так боятся?

– И что дальше? – спросил я спокойно.

Датчики на наручниках замигали желтым, подтверждая, что я действительно спокоен как бревно.

– Дальше, – усмехнулся генерис (надзиратель за исполнением законов) фон Айвин, – дождемся подтверждения от командира крыла и выбросим ТЕБЯ в космос. Будешь летать вечно. Тебе понравится.

Я пожал плечами. Ну, уж огрызаться-то я умею.

– Ты сначала привычку заведи полезную – приказы на сон грядущий читать, – сказал я ласково. – С чего ты решил, что я командиру крыла подчиняюсь?

Генерис очень хорошо отреагировал на мое тыканье. Прямо-таки раздуваться от злости начал. Редкий дар в армии. Тутошние все больше кусаются с «закрытыми» лицами.

Напудренная морда фон Айвина сразу раскраснелась. А был такой белолицый душка…

– Да я тебя прямо сейчас!..

Ординарец дернул его за рукав раз, другой, наклонился и что-то прошептал на ухо. Наверное, получили сообщение от комкрыла. А я-то думал, рожа генериса исчерпала допустимый природой объем…

Подошел капитан «Поляриса» и тоже что-то тихо сказал. Установилась нервозная тишина.

– Скажите, капитан Пайел, «Каменный ворон» действительно подчиняется напрямую инспектору его императорского величества Джастину? – спросил капитан «Выплеска», седой, востроглазый мужик. Он меня немного знал, мы торговались с ним из-за навигатора.

– Подчиняется, – согласился я, поудобнее разворачивая руки. И наручники снова замигали желтым. – Так что проводите меня, пожалуйста, в карцер, добрые люди. А то стошнит от вашей милой компании.

И я сам пошел к выходу из общего зала.

Вот так и помогай другим.

Примерно два часа назад, благодаря моей глупости и расчетам нашего нового навигатора, мы отбросили экзотианские корабли от Граны. Зря инспектор разрешил мне ввязываться. Надо было всыпать сразу, чтобы не лез никуда. Но я полез.

Решение казалось таким красивым, и так хотелось испытать корабль.

Навигатор был с того же года, что и Келли, но выглядел моложе: симпатичный голубоглазый блондин. Звали его Ивэн Млич. Странная фамилия, вызывающая ассоциации с «бунтом правых» и федерацией резервных земель. Но с картами он работал быстро и расчеты предъявлял с такой скоростью, что я едва успевал следить.

– Вот… выходим в предельно допустимую точку сферы. Меняем полярность и отлетаем, как пробка. Вот… – засветились линии на карте. – Вот сюда примерно, практически в тыл.

– Красиво, – сказал я. – Расчетной точки координаты перепроверили?

– Два раза. Но «развернуться» рекомендую именно здесь. Ни секундой раньше. Иначе не наберем нужную скорость. Посадите пилотов, чтобы руки не дрожали.

– А я таких и не держу, дрожащих. Но на первый раз – берите в ведущую пару Тусекса и Бата. (Бат – парень молодой, но глаз у него подходящий, и руки ласковые.) Работайте. Сейчас запрошу разрешение. Если мы пока не нужны господину инспектору – проверим ваши расчеты на практике. Если нужны, все равно сделайте прикидку – пригодится.

И усмехнулся про себя. Надо же – «ни секундой раньше». Вот гад ползучий. Хотя, что будет, если переполяризоваться секундой позже – и обсуждать, в общем-то, не надо. Любой первогодка поймет.

Навигатор смотрел на меня с недоумением. Немного, пожалуй, растерялся даже. Видно приготовился убеждать, спорить…

Но заторможенность прошла быстро, и Млич начал отдавать приказы. Я смотрел. В общем и целом мне пока нравилось, как он работает. Парень был внешне мягкий, однако «с начинкой». На такого можно давить только до определенного предела. Сначала все вроде пойдет, как по маслу, однако ядро своих убеждений он будет отстаивать до последнего.

Я связался с инспектором Джастином. Доложил, что у нас есть возможность выйти экзотианцам в тыл. Если «Каменный ворон» ему пока не нужен, мы могли бы…

Инспектор разрешил.

В результате я оказался в наручниках на «Короне» – линкоре, где находился генерис. Есть такая должность на флоте: человек, следящий за исполнением законов Империи. Формально – лицо, представляющее отсутствующего императора. Он обвинил меня в том, что я де продался экзотианцам и именно поэтому появился с «их» стороны. Что стреляли мы Хэд знает куда, просто изображая стрельбу, а экзотианские корабли отошли от Граны, сговорившись с нами. Типа – все это подстава, ловушка, и наступление нельзя развивать ни в коем случае. Ну, а чего лично я хотел добиться этим трюком – он вообще не смог внятно объяснить.

Однако избавиться от меня генерис намеревался всерьез. На «Короне» собрали капитанов с ближайших кораблей, якобы на поговорить. И обвинили меня перед лицом собравшихся.

Есть такая традиция, чтоб она провалилась. Если бы я подчинялся, как все остальные капитаны, командиру крыла, то после его одобрения меня могли казнить без суда и следствия.

Однако – ошибочка вышла. Командиру крыла я не подчинялся.

Инспектор Джастин прибыл часов через восемь. Значит, как сообщили, так и вылетел. Столько там, собственно, лету и было. Приходилось векторно. Отсутствовали условия для прокола.

Это мы развернулись меньше, чем за три часа. И то основное время потратили на торможение и разгон. И вышли гораздо дальше, чем сейчас «Корона».

Меня уже не интересовало, что инспектор сделает со мной, если я опять, по его мнению, не туда полез. Хотя вины своей я не чувствовал. Он меня отпустил. Я запросил разрешение командира крыла, получил приказ, выполнил боевую задачу. Какого Хэда?

Руки отекли и болели. Оба рукава пропитались кровью почти до локтей. Но на душе было относительно спокойно. Раздражало только одно – пальцы не слушались. Я все-таки пилот, и мне очень не хотелось бы… Ну, ты понимаешь.

Один из конвоиров, прежде чем вести в общий зал, помог мне напиться. Сам я уже не сумел бы.

В курятнике присутствовали те же и лиса. И – тихо-тихо. Ни перышка. Только воздух такой тяжелый, словно мы сели на планету со свинцовым ядром.

По лицу инспектора Джастина трудно было что-то прочесть. Однако у остальных физиономии сохранили признаки того, что здесь без меня происходило. И признаки не веселые. Я бы вряд ли смог так «раскачать» эту компанию. Все-таки капитаны – люди опытные, много повидавшие. Кое-кто выглядел молодовато – видимо, это самое «первое омоложение». Но не больше. По глазам здорово заметно, когда человек переваливает некий внутренний рубеж. Так вот, с такими глазами, как у Дьюпа или у инспектора Джастина, здесь никого не стояло. И сам генерис (явно после первого омоложения) выглядел этаким бравым молодцом. Правда, морда у молодца была мокрая и белая.

Первым делом инспектор приказал снять с меня наручники.

И за это спасибо.

– В чем тебя обвиняют? – спросил он без лишних интонаций.

– В предательстве, – я изучал руки. Нервы загнал подальше, просто рассматривал. Переодеться бы…

– Почему именно в предательстве?

Хотелось отшутиться, но я слишком устал.

– Якобы вышел со стороны противника. То ли меня экзотианцы пропустили, то ли еще чего. Пытался объяснить – не слушают.

– А где прошел?

– Мимо черной дыры, переполяризовались в критической точке сферы Шварцшильда и отскочили от нее. Этот суперлетчик говорит – невозможно, – я кивнул на генериса, теперь уже украшенного красными пятнами на бледном фоне. Видно эмоциональный процесс продолжал развиваться в нем и без постороннего участия.

Инспектор разговаривал только со мной, демонстративно игнорируя присутствующих.

– Медик тебе нужен?

– Обойдусь пока.

Кровь уже не текла, а с нервами и связками вряд ли можно было что-то сделать быстро.

– В таком случае, чтобы ни у кого не возникло сомнений, возвращаться будем твоим путем. Возможно, основные силы и могли бы продвинуться сегодня дальше, чем мы закрепились, но время упущено. И мне здесь делать более нечего. Я прибыл на шлюпке и предпочитаю переместиться обратно с большими удобствами. Сумеешь?

– Расчеты на «Вороне», чего тут уметь.

– Тогда командуй. Капитаны, надеюсь, не возражают, – он не спросил, он констатировал.

«Ну да, – подумал я, – теперь они не возражают. Они и когда надо было возразить – промолчали».

Обидно, но ни один капитан меня не поддержал. Я не верил, что никто хотя бы гипотетически не рассматривал такое же решение. Однако капитаны не захотели спорить с напомаженным ублюдком.

Затея инспектора Джастина им тоже не понравилась. Особенно нехорошее лицо я заметил у капитана «Выплеска». Присутствующие немного трусили, но понимали – отступать поздно.

В принципе, я был в курсе капитанских сомнений. О моих пилотах в южном крыле ходили легенды. Если капитаны и поверили в то, как мы сюда летели, то в пилотах «Короны» сомневались точно. «Корона» – не боевой корабль – посольский. Возит всякую шушеру.

Мне тоже надо бы посмотреть, что тут за «пилоты». Вряд ли я мог сесть за пульт сам.

– Где мои люди? – спросил я, повернувшись к генерису. – Со мной прибыли два бойца, где они? Надеюсь, не осваивают космос без скафандров?

Инспектор Джастин тоже повернулся к бледнолицему уроду.

– Ну? – разжал он губы.

Генерис что-то пробормотал.

Капитан «Короны» не выдержал и сам приказал привести ребят.

Меня привез Неджел. Вторым сопровождающим был Джоб. Джоба за пульт не посадишь, а вот у Ано легкая рука. Если только руки у него вообще целы.

Ребят привели. Я выдохнул – они были без наручников. – Можно для начала умыться? – сказал я и поглядел на генериса взглядом, не предвещающим ничего хорошего. Инспектор Джастин кивнул, и я пошел искать туалет. Оба моих охранника с «Короны» по инерции двинули за мной. За ними – мои парни.

В туалете, пока я размышлял, как мне снять китель, Джоб закрыл дверь на замок, достал нож (оружие у моих забрали, но найти нож у Джоба без предварительной подготовки очень трудно).

В какой-то момент я понял, что за спиной стало уж слишком тихо, и обернулся.

– Нам заложники не нужны случайно, капитан?

Нож Джоб держал у горла одного из охранников, прямо, где ямочка в основании шеи. Тот пытался ввинтить башку в переборку. На второго охранника, ласково-ласково улыбаясь, смотрел Неджел, разве что не облизывался.

Мои ребята обучены своеобразно – Неджел и пилот хороший, и задушить этими же золотыми руками может легко. Чужой боец это чувствовал.

– А ну, брось! – сказал я Джобу. – Парни делали, что им приказали. На, разрежь лучше, раз есть чем, – я кивнул на рукав.

Джоб с сожалением убрал нож от шеи бойца и шагнул ко мне. Ано на всякий случай остался у двери.

– Может, вам рубашку чистую принести? – виновато спросил один из бойцов «Короны».

– Можно. Только размером побольше. Ано, выпусти его, чего встал?

Ребята мои, как я видел, бойцам местным доверять сегодня не собирались. Однако те, в отличие от генериса, дурных намерений не имели. Охранник принес рубашку, я в нее влез кое-как. Свою выбросил. Она уже совсем никуда не годилась.

– Так, конвоиры, – сказал я всем четверым. – Если хотите меня охранять, охраняйте не друг от друга. Хотя вряд ли при инспекторе Джастине тут кто-то на что-то решится. Айда в навигаторскую.

В навигаторской было тесновато: инспектор, генерис, четыре чужих капитана и один «свой», с «Короны». И в такой обстановке нам придется выполнять не самый простой маневр.

– Ано, за пульт сядешь? – спросил я тихо.

Парень кивнул. Он был возбужден, но не от количества людей вокруг, а оттого, что с нами вообще случилось.

Я подошел к навигаторскому пульту, вызвал Келли. Но объяснять ничего не стал. Чисто официально попросил перекинуть расчеты, откорректировав по координатам «Короны».

Он тоже ответил что-то уставное. Видел, сколько людей у меня за спиной.

– Капитан Келли, возвращаемся тем же путем, – сказал я ему. Следуйте за нами. Запаздывание – сорок секунд.

– Есть запаздывание сорок секунд.

Еще я хотел посмотреть на здешних пилотов. Включил оба боковых экрана. Посмотрел…

Задачу им, видимо, уже поставили. Один совсем с лица спал, и зрачки слишком расширены.

– Сержант Неджел, – сказал я. – Вон того парня, справа, смените. И дублеру его скажите что-нибудь хорошее. Не как в туалете, ясно?

Ано кивнул.

– Навигатор, ведущий пилот справа, – сказал я. – Зовут – сержант Неджел. Запомнили? Двигатели – по схеме три. Потом четыре. Разгон.

Я сел рядом с навигатором. Тот оглянулся на капитана «Короны». На капитана было больно смотреть, но он молчал. И мы начали разгоняться.

По лицам присутствующих читалось, что идти на большой скорости в сторону черной дыры – это даже не самоубийство, а что-то более изощренное.

Через полчаса мы миновали коридор ограничения, и скорость стала нарастать циклично: сначала по одной кривой, потом резко перескочила на другую.

Если мы не достигнем заданной скорости или поменяем полярность двигателей не в той точке, нас затянет. Ну, так на то и руки. И, к сожалению, я свои чувствовал плохо.

Первая пара пилотов пока вела себя адекватно. Неджел был немного взвинчен, но и только. А вот ведущий второй пары начал работать с запаздыванием. Сейчас в этом нет ничего страшного, но ведь будет и точка разворота. Я посмотрел на часы – 45 минут с секундами. Скорость выросла так, что мы ее уже чувствовали, несмотря на все противоперегрузочные системы. Тело начинало как бы проваливаться в вату. Мозги пока не реагировали, но потом начнут «проваливаться» и они.

– Самоубийство, – сказал кто-то тихо в той стороне, где стояли капитаны.

– Попытку убийства вы сегодня уже пытались предпринять, – констатировал инспектор Джастин и, не ожидая ответа, отправился отдыхать в предоставленную ему каюту. Действительно, чего над душой стоять.

Я поднялся к пилотам. Голову постепенно забивало чем-то мутным и тягучим. Скорость мы развивали теперь неравномерно (из-за притяжения черной дыры). Приборы ее уже и не отражали правильно, скорость эту. Шли мы по параметрам астроматематики, учитывая полдесятка разных временных и скоростных модов относительно друг друга.

Минут за пятнадцать до переполяризации я понял, что все. Вторая пара у меня уже, в общем-то, не работает. И менять ее поздно.

– Ано, переключи второй пульт в режим дубля, – тихо сказал я.

Неджел кивнул и активировал панель, отвечающую за двигатели слева.

Я постарался внимания на этом не заострять, но вокруг были те, кто и без меня прекрасно видел, что происходит.

Капитаны постепенно опять сползлись в навигаторскую, хотя в общем зале экраны не хуже.

Думаю, гости «Короны» испытали в этот день много неприятных эмоций. Конечно, все это были люди, привычные к боевым действиям. Но не к изощренному психологическому насилию, методами которого так хорошо владел инспектор Джастин. Жаль, я не слышал, о чем он с ними говорил. Может, получил бы садистское удовольствие.

Приходилось следить и за вторым пилотом моего сержанта. Как бы чего не выдал интересного. Вышвырнуть его, пока не поздно, из-за пульта и сесть самому? Руки болели, но то, что он делал, я бы точно смог. Или не смог? Пошевелил пальцами. Если встречу бандака, который придумал эти наручники…

Неджел, чувствуя, что второй пилот «засыпает», начал с ним разговаривать. Я понял, что мешаю, и ушел в навигаторскую. Ано что-то тихо говорил парню. Что именно, я не слышал, но по выражению лиц понимал: с ситуацией он справляется.

«Развернулись» мы нормально. Корабль сменил полярность и понесся «задницей» вперед на максимально возможной скорости. Притяжение черной дыры эту скорость постепенно гасило, и «выскочить» мы должны были уже в расчетных пределах.

Через полчаса я предложил Ано сменить его, но он сказал, что не устал и нормально выведет на расчетную. Его второй пилот просто сиял от счастья.

Инспектор Джастин из каюты так и не появился. И правильно сделал. По мозгам все эти переполяризации бьют прилично, а ему голову надо беречь.

– Келли, у нас наручники новые где-нибудь есть?

– Должны быть.

– Выкинь к Хэду, чтобы никому в голову не пришло ими пользоваться!

Я стянул рубашку, которую мне дали на «Короне». Келли посмотрел на мои руки и стал набирать медкод.

– Лучше Дарама набери.

Дарам – наш экзекутор. Не было у меня сроду должности такой на корабле, но вот взял. Инспектор Джастин посоветовал, если не сказать – заставил.

Гостили мы с ним с месяц назад на «Пале»… Я тогда только принимал свой новый корабль. Ну и много приходилось решать всяких проблем – экипаж подбирали, регулировали системы жизнедеятельности, двигатели проверяли. А тут еще инспектор меня чуть что – с собой тащил. В общем, голова в те дни капитально пухла. Я и внимания особого не обратил, ну поздоровался он с кем-то в коридоре, заговорил… Тем более что знакомый его носил обычную повседневную форму без знаков различия.

«Пал» – корабль старой серии. Я отвлекся, рассматривая распланированную совсем иначе, чем у нас оранжерею, которая выходила прямо в центральный коридор.

А потом инспектор Джастин позвал меня: подойди, мол, познакомься.

Мужчина, с которым он разговаривал, внешне мне понравился. Возраст, правда, терялся за омоложениями, я даже примерно не смог определить, сколько ему лет. Потом оказалось – сто восемьдесят пять.

– Это Дарам, человек очень редкой профессии, – представил мужчину инспектор. – Экзекутор.

Я удивился, но виду не показал. Приучил меня Джастин не спешить на его слова реагировать.

– Хочу к тебе переманить, как думаешь?

Попал я, что называется. Вслух сказал осторожно:

– Да не сторонник я, в общем-то, физических наказаний…

– Потому что не умеешь, – отрезал инспектор. – Половину команды распустил, другую – запугал. А новых наберешь сейчас – что делать будешь?

– Справлюсь как-нибудь, – возразил я.

– И со штрафниками справишься? А если – не один десяток пришлют, и не два?

Может, он и прав был, но не любил я все это…

Однако инспектор Джастин настаивал. И спорить с ним я не решился.

– Ладно, – загнал я эмоции поглубже, – можно, мы с ним сами это обсудим, на его рабочем месте?

Инспектор кивнул, валите, мол.

Дарам провел меня боковым коридором прямо к карцеру. Его рабочая комната оказалась дверь в дверь. Мы вошли. Обстановки – ноль, одна кушетка. В стенном шкафу за раздвижной дверью – всякие милые инструменты. Узнал я примерно половину, и это меня удивило. Ну, чем он мог пользоваться, собственно? Электробич, ну, «импульсный», хотя и это уже слишком. Но у Дарама по полкам было разложено одних разночастотных бичей дюжины две. Коллекция? А еще я успел заметить что-то совсем странное, похожее на куски кожаной веревки с ручкой. Спрашивать пока не стал. Не хотел проявлять лишнего любопытства. Я же искал повод, чтобы отказаться от Дарама.

Нашел. На мне был парадный китель, а под ним – только тонкая рубашка. Я расстегнул китель и снял.

– Бейте, – сказал я ему. – Как я иначе разберусь? Работы вашей не знаю…

Думал, он растеряется, но Дарам кивнул мне, словно чего-то такого и ожидал.

– Снимите рубашку. Кожу я вам не испорчу.

И взял с полки эту самую странную штуку… Потом я узнал, что это и есть просто бич, дедушка наших электробичей.

Отступать было поздно. Я разделся. Шрамов на мне предостаточно, так что дорожить уже особо нечем.

– Ложитесь.

Играть так играть. Я лег, положив лоб на скрещенные руки.

– Не так, – сказал Дарам. – Руки вдоль тела. Плечи нужно расслабить. Вдох. И выдох.

И он ударил. Но боли я не почувствовал. Я ощущал, как спина постепенно становится горячей, по мышцам побежало что-то вроде электрического тока. В общем-то, приятно. Закрыл глаза. Ощущения напомнили мне механический массаж, только тепло проникало глубже. Даже пожалел, когда все кончилось.

– Здорово, – сказал я совершенно искренне. – Это приспособление для массажа? – я кивнул на бич в его руке.

Дарам рассмеялся.

– Ладно, – сказал он. – Только не держите на меня зла, хорошо?

Как я не вскрикнул? Боль обожгла резко и неожиданно. На плече сразу вздулась багровая полоса.

– Ни хрена себе, напросился, – сказал я весело. – Вот, что значит, мастер. А лечить вы не пробовали?

– Умею и лечить, если нужно, – пожал плечами Дарам. – Только руками. Сейчас так не лечат.

Да, сейчас совсем другие методы. Запихают человека в диагностическую машину…

– Хорошо, Дарам. Я не знаю, как у нас на корабле будет с работой, надеюсь, инспектор Джастин сильно преувеличил. Но я вас возьму. Такого мастера просто грех не взять.

Дарам, действительно, здорово облегчал мне жизнь. Я теперь практиковал только один вид наказания: «отправить вместе с приказом к Дараму». Или самое садистское – отправить без приказа, чтобы боец сам объяснял, что именно натворил.

Я знал, что Дарам совсем не обязательно будет бить, а может наложить любое дисциплинарное взыскание. Он был очень добрым человеком, но, при необходимости, мало никому не казалось.

С молодыми Дарам тоже много возился на пару с Гарманом.

Удивительно, но все бойцы называли его просто по имени. И если побаивались, то как-то очень умеренно. Больше смотрели в рот.

Дарам хорошо знал все планеты сектора, на многих из них жил. И очень много знал о том, как устроен человек. Нервы, мышцы, кости, и, как ни странно, мозги тоже.

– Наручники эти новые? – спросил он с пониманием, прощупывая отечные места. Когда я видел, что делают, а не засовывал руку в пасть «меддиагноста», терпелось как-то легче. – Лимфоток нарушили. Самое простое – два прокола сделать, вот тут повыше. Опухоль спадет. А ранки сами по себе не очень серьезные. Завтра уже и незаметно почти будет. Поехали?

Дарам, в отличие от медика, всегда объяснял и спрашивал.

Я сжал и разжал пальцы.

– Еще повинуется плохо.

– Сейчас сделаю прокол и все поставлю на место. Нужно, чтобы опухоль спала.

Когда Дарам перевязывал меня, уже не так болело – скорее всего, просто подействовало само его присутствие.

– Теперь нужно поспать, – сказал он, закончив.

Келли удовлетворенно кивнул и вышел. И мы сразу перешли на «ты».

– Да не усну я, неспокойно на душе как-то, – вырвалось у меня.

– Само собой, неспокойно, – согласился мой невольный лекарь. – Один этот «генерис» чего стоит. Не смогли использовать тебя, будут пытаться убить.

– Ну почему именно меня? Что во мне такого особенного?

– Да ты ложись, ложись, – он помог мне лечь. – Молод ты очень. А дел натворить можешь не по возрасту. Если случается такое с мальчишкой, взрослый рядом находиться должен. Мастера учеников ни на шаг от себя не отпускают. Иначе…

– Но я же сдержался на «Короне»!

– В подобных ситуациях ты и раньше бывал. Человека непросто вывести из себя, если все ему знакомо. Тем более ты знал, что инспектор вытащит. Есть понятие о субординации. Он не мог допустить, чтобы кто-то распоряжался жизнью его капитана. Потом мог и наказать, но вытащить бы – вытащил. Ты это понимал. А вот случись что-то действительно неожиданное – неизвестно, как бы ты себя повел. И оставлять тебя одного пока очень опасно.

Опасно оставлять одного? А что, если инспектор Джастин совсем не случайно настоял, чтобы я взял Дарама? Я даже приподнялся.

– Лежи, Агжей, не нужно вставать, – он положил руку мне на грудь, удерживая.

– Дарам, – спросил я напрямую. – Тебя инспектор уговорил, чтобы ты присматривал за мной?

– Ну, не то чтобы присматривал, не так много я в этом понимаю. Но Адам слишком занят. Он попросил, чтобы я хотя бы был рядом.

Адам? Инспектора Джастина зовут Адам? Джа… Адам? Беспамятные боги, какой я дурак! Я же видел инициалы в приказе. Это его тогда имел в виду Мерис!

– Ты бы ударил меня чем-нибудь, что ли? Может, поумнею? Что ж я тупой-то такой?

– Табуреткой? – усмехнулся Дарам.

– А это что?

– Стул без спинки. Ну-ка, перевернись на живот, – он похлопал меня по плечу. – Давай.

Я повернулся. Знал, что бить он меня не будет, но мышцы отреагировали.

Дарам прошелся руками по моей окаменевшей спине.

– Какой я все-таки дурак, – пробормотал я в подушку.

– Поумнеешь в свое время. А тот, кто дураком себя не ощущал – умным не станет. Тебе сейчас нужнее всего выспаться.

– Да не могу я… Столько капитанов стояло рядом, и ни один ничего не сказал! Ведь знали же, что теоретически можно. Что я им сделал плохого?

– Каждый по своим причинам молчал. Кто-то испугался, кто-то был введен в заблуждение. Кто-то не сообразил вовремя, чем может грозить такое поведение всем остальным. Если капитаны не будут стоять друг за друга… Думаю, раздражал ты их поначалу. Когда они уже капитанами были, твоя мать не знала, какого цвета пеленки покупать. А потом – отступать было поздно. Генерис – тоже не первогодка. Он полагал, что в любом случае в накладе не останется – или вышвырнет тебя в космос, или продемонстрирует всем, что ты за зверь. Однако просчитался. И ты сдержался, и у него права судить тебя не оказалось.

Дарам с силой массировал мне спину, и, чтобы избежать неприятных ощущений, приходилось «отдавать» мышцы. И начало отпускать.

– Дарам, а почему Влана меня не встретила?

– Она улетела на «Пфрай». Капитан попросил. Ты еще не вернулся, да и побоялся бы он с тобой говорить.

– Подожди, так «Выплеск» же Хэд знает где?

– «Выплеск» здесь. Прошел вслед за вами с каким-то небольшим запаздыванием.

– Но капитан же был на «Короне»?

– А что ему мешало оттуда связаться?

– Значит, хотя бы один капитан мне поверил?

– Выходит, что так. И тебе, и бывшему навигатору своему. Так что, если извиняться прилетит…

– Да я вообще зла ни на кого не держу. Хэд с ними со всеми…

Движения Дарама становились все мягче, и я расслабился. И уснул.

История двадцатая

Душка Генерис и другие

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос

Только когда за мной с шипением закрылась дверь, я понял, что по инерции вломился к инспектору так же, как вламывался обычно к Мерису: без стука, без предупреждения. Ведь он же вызывал, я и…

Но затормозил я только на пороге.

– Заходи давай, чего столбом встал? Если я один – можешь и не докладывать.

Инспектор Джастин выглядел уставшим. Да и как, интересно, может выглядеть человек, который разбудил меня в четыре часа утра, а сам, видно, вообще забыл, что по ночам спят.

Я прошел к столу, налил воды в чайник, выбросил старую заварку, заварил, что нашел.

– Может, стюарда поднять? Завтрак там какой-нибудь?

– А будешь?

– Если вы мне компанию составите, почему нет?

Инспектор улыбнулся словно бы через силу.

– Я бы тебя порученцем взял. И было бы дело. А ты у меня уже капитан, и надо тебе как-то самому…

– Да справлюсь, – пробормотал я, чувствуя, что мы опять вступаем на зыбкую почву разговора о моей дееспособности. – Не свинья же я какая-нибудь, в самом деле…

Инспектор прикрыл ладонями глаза. Похоже, он очень устал.

Понимая, что любой лишний человек – лишнее раздражение, стюарда я встретил перед дверью, забрал у него поднос и накрыл на стол сам. Зачем Джастин меня вызвал, если ему нужен не я, а отдых?

– У тебя Дарам живой? – спросил он, игнорируя белковый коктейль и бутерброды.

– В смысле? – растерялся я.

– Как твои бойцы к нему относятся?

– Хорошо относятся, – ответил я осторожно.

– Прямо-таки хорошо?

– Прямо хорошо, – я не понимал, к чему он клонит. – Дарам – человек умный, с большим опытом. Молодняку с ним интересно. А каких-то дисциплинарных моментов у нас действительно не много, как бы вы к этому ни относились.

– Чем он у тебя в таком случае занят?

– Гарману помогает, с первогодками возиться. А сейчас консультирует бойцов по Гране. Традиции, обычаи…

– А это зачем? – спросил инспектор без удивления.

– Ну, десант же, наверное, будем сбрасывать, раз Грану мы захватили. Странно, что до сих пор не высадились.

– Вот то-то и оно, – сказал инспектор. – Да ты сядь.

Я сел.

– Десант на Грану сбрасывать нельзя, а придется, – он посмотрел на меня выжидающе.

Я молчал.

– Чего молчишь-то?

– Я должен объяснить, почему нельзя?

– Ну, давай.

– Думаю, что можно как раз. Сейчас ребят проинструктируем…

– И на других кораблях инструктировать будешь?

– Ну… Если специалистов мало – мы можем помочь.

– У тебя их много, что ли, специалистов?

Я почувствовал в голосе инспектора и удивление, и раздражение сразу.

– У нас на эмке парнишка больше года жил с Граны. Когда с меня нашивки сняли, Келли его пристроил в интернат на одной из малых планет в районе Аннхелла, на Пайе, теперь просят забрать. Тот еще был фрукт. Но, так или иначе, весь мой старый состав о грантсах представление имеет.

– Выходит, не зря я тебя разбудил? Ты у меня единственный более или менее компетентный капитан?

– Не знаю.

Получалось, что инспектор Джастин поднял меня ночью, повинуясь интуиции, но не разобравшись толком, зачем именно я ему сейчас нужен.

– Зато я знаю. Будь тебе хотя бы лет на сорок побольше – цены бы тебе не было!

Он вытащил из сейфа интерактивный галактический атлас, швырнул его на стол. Стол дрогнул и покачнулся на магнитной подушке.

– Нет, – сказал я твердо. – Так не пойдет. Я не завтракал, а вы, судя по всему, вообще не ложились. Что, за десять минут в этом секторе космоса что-то радикально изменится?

Инспектор сдвинул брови, собираясь возразить, но неожиданно кивнул.

– Ладно. Твоя взяла. Тем более, все равно Дайего надо звать.

– Дайего – это?..

– Командир крыла, генерал Дайего Абэлис.

– Мне связаться?

– Я сам. Ты чай свежий завари. Постой, не чай. Йилан или сому. Лучше йилан. Сому тебе рано пробовать.

– Это же наркотик вроде?

– Сам ты – наркотик. Сома – напиток богов.

– На Экзотике?

– На Земле.

– Где?

Я обернулся и увидел, что инспектор смотрит на меня с желанием сказать пару крепких словечек.

Но так они с его языка и не сорвались.

Инспектор криво улыбнулся, покачал головой и заговорил по связи с комкрыла. Тот или тоже не спал, или пострадал, как я.

Комкрыла – самый доступный у нас из большого начальства. Так вышло, что адмирал, командующий армадой, девяносто процентов времени проводит в расположении северных. И мы тут вообще-то варимся потихоньку сами.

Мы – дикари по северным меркам. Если бы мне, когда я служил на «Аисте», сказали, что десант может находиться не на специальном транспортном корабле, а болтаться по техническим палубам боевого КК, я бы просто не поверил. По нашим стерильным палубам… А тут уже привык к тому, что все вместе. У меня, на «Каменном вороне», еще и пилоты – то десантируются, то встают в оцепление… Дурдом просто.

Меня это привело только к одной здравой мысли: на «Каменном вороне» любой человек – на вес титана. А все несогласные пусть бодрым маршем идут хоть на Грану пешком. Я же дорожил и дорожу каждым членом своей команды. Мои ребята слишком много чего умеют и могут, чтобы я относился к ним как к «живой силе».

С комкрыла я был знаком только номинально. Приказ получил – запрос послал. Но чисто внешне он мне нравился. Выглядел молодо, решения принимал быстро. Вошел он, однако, не один. За широкой спиной генерала маячил… Душка генерис! Свежий и напомаженный. И когда успел, гад?

Во мне зашевелилось что-то нехорошее.

– Познакомься, Агжей, генерал Абэлис, а это – лорд Айвин.

И только тут меня осенило. Клэбэ фон Айвин! Так я же и раньше знал этого подонка!

Когда-то родовое поместье Айвинов располагалось рядом с нашей фермой. Наследники давно продали его. Но мальчишкой я возил туда молоко и свинину. И видел, скорее всего, именно этого урода. Он приезжал, когда старый фон Айвин впал в кому. Ненадолго приезжал, и в лицо я его совсем не запомнил. Мне было тогда лет одиннадцать-двенадцать, а этой свинье в оборках примерно столько, сколько сейчас мне, ну, может, чуть больше. Вряд ли и он запомнил меня, но, почитав биографию, мог сообразить. Обидно, что переиграл тебя фермер, а, «лорд» Айвин?

Комкрыла протянул мне руку, как равному. Он вообще отличался, судя по отзывам, лояльностью и свободой привычек.

– В неофициальной обстановке можете называть меня Дайего. А почему – Агжей? Кажется, мне попадалось в приказах другое имя?

Генерис сжал и без того тонкие губы. Он-то знал, почему Агжей, ему-то доложили, кто я.

Врать генералу не хотелось. Раз инспектор Джастин назвал меня так, значит, генерис в курсе, а комкрыла можно доверять.

– Спецон, – пояснил я коротко. – Когда-то меня звали Агжей. И сейчас иногда называют, по старой привычке.

– Вы не против, если я тоже буду «на старенького»? Агжей вам как-то больше идет.

Он улыбнулся мне.

На лице генериса проступало тем временем, что бы он со мной сделал, имей сейчас доступ к моему телу. Я бы тоже его, голубчика, сварил в собственной моче, а скелетом украсил медотсек.

Я даже не понял, как завелся… Волна холода пошла по каюте…

Инспектор Джастин перехватил мой взгляд, и тут же сердце дернулось, выскакивая из груди, а на висках выступил пот.

Будто холодной водой облили. Или горячей? Не понял. Но остыл сразу.

Комкрыла покосился на меня с любопытством. Он успел что-то почувствовать. А уж душка Айвин как посмотрел…

Я на него тоже глянул ласково. С убийственной просто любовью. Прикажи он меня тогда избить, я бы таких чувств к нему не питал. Вот только не надо за меня решать, нужны мне руки или нет. Может, я и потерял частично квалификацию, но это не его собачье дело.

– Рассаживайтесь, – предложил инспектор Джастин. – Чай, йилан… Спиртного не выношу, – повинуясь его кивку, я стал разливать чай. – Дайего, ты объяснил лорду Айвину, почему мы должны закрепиться на Гране и как не выгодна нашим кораблям огневая позиция, в которой мы сейчас находимся?

– Я пробовал, – ухмыльнулся комкрыла. Его смоляные волосы качнулись над правым ухом. Над левым было выстрижено коротко. Где же так носят?

– Успех, я вижу, небольшой… – покачал головой инспектор.

– Прежде чем мы начнем, – не выдержал мой поросеночек, – я хочу знать, почему здесь присутствует именно этот капитан? Других не нашлось?

– К сожалению, – равнодушно констатировал Адам Джастин, – это единственный капитан, знакомый с поведением грантсов. Я бы предпочел, чтобы перед встречей со мной и вы, Клэбэ, хотя бы полистали словарь. Но вижу – вы снова излишне самонадеянны.

Свои слова он подкрепил приличным эмоциональным посылом, и поросенок начал белеть. Косметика не спасала, хоть он и потрудился над собой. Видно, знал особенности своего кровообращения. Я вот сроду не краснел и не бледнел.

Красив он был, этот Клэбэ фон Айвин, тут ничего не скажешь. Но я не ценитель такой женоподобной красоты. Мне больше нравился комкрыла с его тяжеловатыми, но прямыми чертами и перебитым носом. Хотя я, в общем-то, даже посочувствовал Душке: вот так размазать при младших…

Инспектор Джастин, видимо, знал, что большими врагами, чем есть, мы вряд ли сможем стать, потому и не стеснялся. Я предвидел, что он и мне вставит, в случае чего. И старался вести себя тихо. Правда, огрызался иногда и мысленно развлекался картинками жареного с гарниром поросенка.

Договориться мы не смогли. Комкрыла понимал, о чем речь, но, в силу отсутствия личного опыта, не мог оценить серьезность ситуации. Генерис же был полным идиотом или играл в «чужие ворота».

В результате инспектор Джастин просто предложил назначить меня военным комендантом Граны, а Душку – удушить прямо здесь, если его такое решение не устраивает. Генерис прилюдного удушения почему-то не пожелал. Дайего поинтересовался, не жалко ли меня инспектору, если положение действительно такое, как он нам расписал.

– Жалко, – сказал инспектор. – Но другого варианта не вижу. Ты-то не боишься? – повернулся он ко мне.

– Не знаю пока, – сказал я честно. – Надо садиться со своими, считать – что и как. Полагаю, именно я теперь должен решать, куда мы высаживаем людей и в каком количестве?

– Ну, – сказал комкрыла, – вы сами напросились. Кто вас заставлял изучать эту проклятую Грану?

– Логика происходящего заставляла, думаю, – уколол я его нечаянно.

Но он не обиделся.

– Логика? Бабы – они такие, – помолчал, зевнул. – А это правда, что у вас на корабле женщина?

– Почему только я Дарама у себя не оставил! – сказал, когда они ушли, инспектор. – У меня, когда на тебя гляжу, какие-то отеческие чувства начинают просыпаться. Первобытные.

– Жалко, – согласился я с ним совершенно искренне.

– Тебе-то чего вдруг?

Я фыркнул и выбросил зубочистку, которую жевал. Мы позавтракали второй раз вместе с гостями. Правда, ели только я и генерал Абэлис. Инспектор думал о чем-то, а генерис маялся. Может, разговор ему аппетит отбил, а может – боялся, что отравим.

– Вы считаете, что вот так, как вы – это гуманнее?

– А куда ты все время лезешь, мальчишка? И огрызаешься на каждой фразе! – инспектор должен был сорвать на ком-то раздражение и, похоже, кроме меня тут никого подходящего не росло.

Я развел руками, откинулся на спинку кресла и начал расслабляться. Он сам сказал прошлый раз – расслабься, и я собирался попробовать. Раз уж все равно влетит…

Руки и ноги удалось «отпустить» моментально. Напрактиковался, гляди-ка. По локтям пробежали мурашки, спине стало тепло…

Адам Джастин столкнулся с моим уже не замутненным интеллектом взглядом и все понял.

– А ну, прекрати! И сядь нормально, экспериментатор!

Я выпрямился.

– Пока я хочу от тебя только одного – чтобы ты научился сдерживать эмоции. Или вообще забыл, что они у тебя есть. На время. Тебе прорубили дырку только в темную половину тебя самого. Это ты понимаешь?

Я виновато пожал плечами. Он вроде просто ругал меня, но все равно стало как-то неловко. Если честно, понимал я лишь то, что мои негативные эмоции усилились. И когда накатывали раздражение или злость, окружающим тоже становилось несладко. Больше я ничего нового в себе не ощущал.

Нужно было что-то отвечать, и я спросил:

– А что, хорошие эмоции тоже могут потом усилиться?

– Усилиться, сказал тоже, – фыркнул Адам Джастин.

Похоже, я его рассмешил. Это обнадеживало. Может, обойдется без разноса сегодня? Сейчас инспектор просто говорил со мной.

– Каждый из нас – слепок этого мира, слияние трех начал. Темная сторона, светлая и то, что между. Подчиняться позывам темных эмоций проще всего. Положение «между» – эфемерное, сиюминутное. Оно существует только в конкретном месте в какой-то миг, потому что нельзя остановить тень. Тень – это время и воля. Ты смог бы почувствовать, останься с эйнитами. Но ты не остался. А в миру так просто с собой не справишься. Кровь будет притягивать кровь. И твой гнев рано или поздно притянет чужой гнев, а ненависть – ненависть… Люди боятся эйнитов, потому что те искусственно удерживают себя в состоянии «между». Это трудно. Тень не стоит на месте, и каждый день последователи религии эйи должны работать над своим сознанием; каждый день бежать, чтобы оставаться. Они истязают себя медитациями и психическими упражнениями, аскетизмом и голодом, чтобы удержаться на границе между светом и тьмой. Попадаются, правда, дураки, которые не боятся. Вроде тебя.

Инспектор надолго замолчал.

– Скажите, господин инспекто… – решился я.

– Адам, наедине – Адам.

– Скажите… – я запнулся. Адам – было для меня слишком. – Эйниты живут общинами, чтобы не иметь лишних контактов с людьми?

– Они открыли тьме дорогу, но не хотят кормить зверя в себе. Присутствие тьмы, но не следование тьме. Каждый из них ведет свою личную битву темного со светлым. И надеется победить. Внутри себя. Это легче делать в уединении. – Это возможно?

– Все возможно при сильном желании.

– Я все равно очень мало что понял.

– И не нужно пока. Просто – сдерживай себя. И помни, что вокруг тебя – люди. Большинство из них не может противостоять тебе. Будет плохо – улыбайся, умеешь – молись. Кому угодно. Это – не важно. И про фон Айвина… Враг, Агжей, не должен знать, как сильно ты его любишь. В гробу он видел эту твою любовь.

– И я его видел там же, – не удержался я. – Кто он вообще такой?!

Инспектор Джастин посмотрел прямо в мои печенки, но взгляда я не отвел. Достала уже эта свинья в оборках.

– Чем? – спросил он.

Я вспомнил про восемь часов в наручниках, но ничего не ответил. Потому что в другой ситуации я и это стерпел бы. Не в наручниках было дело. В чем-то еще. Непонятом до конца.

Одним словом – всем он меня раздражал. Кружевами идиотскими, мордой поросячьей напудренной.

Инспектор продолжал смотреть на меня.

– Не знаю, – признался я. – Просто – достал.

– Спать хочешь?

– Уже нет, в общем-то.

– Тогда пошли. С человеком одним тебя познакомлю. С Граны. Там и поговорим.

– Вот, Ивэ, посмотри на него.

В кресле сидел пожилой худенький грантс. Настолько мелкий, что едва ли был выше моего пояса. Взирал, правда, свысока… но… расфокусированно, что ли. На всего меня целиком смотрел, и внутрь, и снаружи сразу.

Чуть меньше секунды я даже ощущал, что не могу двинуться дальше рамок этого взгляда. Но заговорил инспектор Джастин, и…

– Агжей, это мастер Ивэ.

Я как бы вынырнул.

Кивнул, как принято у них – голову чуть вниз и к правому плечу.

Мастер охотно улыбнулся мне. Он был похож на диковинную птицу – сухое лицо, костистый нос, больше смахивающий на клюв.

– Хороший у тебя ученик, вежливый. Не чета моему, – сказал он инспектору, кивая мне в ответ. Голос у него тоже был тонкий и сухой.

Я огляделся. Из-за спальной ширмы нарисовалась слегка помятая со сна фигура. Худощавый парнишка лет восемнадцати-двадцати с острыми, грантскими чертами лица, но светловолосый и высоковатый, всего на полголовы ниже меня.

Так или иначе, он был «не наш», хоть и не чистый грантс. И не скрывал этого – одежда, морда нахальная. Значит – в гостях.

Инспектор Джастин уловил мое недоумение и подтвердил:

– Да, экзотианец. Знакомьтесь.

Он не сказал «грантс».

Вообще-то «грантс» – прозвище немного обидное. Сами себя они называют «акраны» – люди, живущие на земле. А мы просто добавляем пренебрежительный аффикс к названию планеты. Маленькая месть за их хитрость и звериную беззлобную хищность.

Ну, будем надеяться, этот пацан – не самый запущенный в плане воспитания. Воспитывать их можно, я пробовал.

Парнишка подошел.

– Ки-а-Ано, – протянул он, почти пропел. – Можно по вашему – Киано. Значит – Клинок Холода.

– Агжей, – сказал я. – Можно – Бак, можно – Гордон. Но все это ровным счетом ничего не значит.

– А как лучше?

Мне удалось его удивить.

– Лучше – Агжей. Больше привык.

Я наблюдал исподтишка за Киано и видел, что тот заинтригован моим ростом и тем объемом в пространстве, который я занимаю. У него руки чесались проверить меня на прочность. Я вспомнил Леса и его постоянные подначки первые два-три месяца. У грантсов это в крови – испытать ближнего своего. Например, садануть чем-нибудь неожиданно.

Пока мы «переглядывались», инспектор Джастин тихо беседовал с мастером Ивэ. Но у меня хороший слух, и пару фраз я уловил. Инспектор объяснял, что я ему не ученик, потому что он НЕ МОЖЕТ меня взять. Грантс понимающе качал головой из стороны в сторону. Что имел в виду инспектор? Что я слишком взрослый уже для ученичества?

– Сели оба! – приказал мастер Ивэ, которому надоело, что мы загораживаем обзор.

Я почувствовал излишний нажим в его голосе. Вряд ли Киано слушался мастера с первого раза. Вот и сейчас – я сел, а он замер, хлопая ресницами и думая о чем-то своем. Это было так похоже на Леса. Я по привычке встал, впихнул парня в кресло и пересел так, чтобы при любом повороте головы он видел меня, Джастина или мастера Ивэ.

– Чай, Агжей, – попросил инспектор.

Я безропотно отправился ставить чайник.

За моей спиной светилась не выключенная интерактивная карта сектора, и взгляд Киано тут же прочно увяз в ней. Ему заранее было скучно.

– Жалко, что не ученик, – сказал грантс. – Я бы поменялся.

Я поставил чайник и выключил карту. Киано сделал круглые глаза. Я не отреагировал. Принес чай и сел в другое кресло, поближе к инспектору. Теперь отвлекаться мальчишке все равно было не на что.

– Ты, думаю, понимаешь, Ивэ, зачем я тебя позвал, но для мальчиков объясню. Мы будем вынуждены высадить на Грану десант. Это не лучшее решение. Потому что Грана – один из узловых моментов обороны, а мы уже имеем…

Киано не слушал, он размышлял, чем бы занять свою персону на ближайшие полчаса. Меня это напрягало – привык, чтобы бойцы изображали внимание. Я перехватил взгляд инспектора…

– Что ты хочешь, Агжей?

…Встал и быстро сказал парню на ухо, что если он будет не в теме, подвешу за большой палец на правой ноге. Я знал, что нормальной угрозы грантс не испугается, нужно просто выбить его из процесса дуракаваляния. Иногда мне это помогало с Лесом.

Не знаю, что подумал обо мне Киано, но оставшееся время он честно пялился на старших. Вряд ли слушал. Интересно, сможет ли он пересказать потом этот разговор?

С Лесом я так и боролся первое время. Поначалу мы его воспитывали, он нас «не слышал». Пока кто-то не придумал заставлять пацана пересказывать прочитанную нотацию.

Память у грантсов прекрасная. Они могут воспроизвести получасовую беседу практически слово в слово. Наверное, потому, что программа школьного образования там очень куцая, и мозги у молодежи забиты только символически.

– Мы уже имеем затяжной мятеж на Аннхелле, переходящий местами в гражданскую войну, – продолжал инспектор Джастин. – И если получим то же самое на Гране, останется только уничтожить ее население. Грантсы устроены так, что остановить «кровную месть», а без нее не обойдется, мы не сможем.

Я слушал и честно пытался понять: на кой Хэд нам вообще сдалась эта Грана? Зачем высаживать десант, если мы к этому не готовы? Или, если перевернуть, какое НАМ дело до того, как относятся к войне грантсы? Если инспектор Джастин и мастер Ивэ – друзья, то они могли бы… Стоп. У него родни там, наверное, навалом? В этом, что ли, дело?

– Нет, Агжей, – отозвался инспектор. Он последние несколько часов так приноровился ко мне, что отвечал на незаданные вопросы. – При необходимости мастер Ивэ пожертвовал бы не только собой, он – человек долга. Дело в одной странной штуке, называемой обывателями равновесием. Состояние равновесия – основополагающее состояние вещей в природе. Только люди могут воображать, что события развиваются сами по себе или зависят от слишком многих факторов, чтобы мы не смогли учесть их все. Происходящее зависит от двух-трех, от силы – полудюжины узловых вопросов и решений. Один из узловых моментов войны в нашем секторе – планета Дом, Домус, Доминэ, так ее еще называют. Мы вплотную подошли к Дому и готовы сейчас торговаться с экзотианцами о прекращении боевых действий в этом секторе. Но торг будет возможен, только если мы проиллюстрируем, что можем контролировать сектор как угодно долго. А мы уже имеем бунт на Аннхелле, который еще нужно подавить любым относительно цивилизованным способом. Если уничтожим Аннхелл, перейдем те рамки, где слово «торг» вообще уместно.

Я понимал и не понимал, о чем он говорит. Взаимосвязь мистического «равновесия» вещей в природе и высадки десанта…

– Объясним им по-детски, – сказал вдруг мастер Ивэ, который отстраненно молчал все это время и смотрел куда-то в себя. – Ты тоже слушай, Ки, – он подался вперед. – Воюют не просто Империя и Экзотика. У двух миров – больше чем два интереса. Ваши, Аг, не все воюют с нами. Некоторые исподтишка воюют за нас. А кое-кто в этой войне – вообще сам за себя, как мы с Адамом. Мы видим события иначе, чем вы. Мы видим причину и следствие, конец и начало – сразу. Для того чтобы война здесь зашла в тупик, вы должны были захватить Грану и удержать ее. Мы позволили это сделать. Нам было больно, но мы позволили. Покажи руки.

Я поднял раскрытые ладони.

– Не здесь, закатай рукав.

Я закатал. Шрамы от наручников, похоже, останутся на всю жизнь.

– Думаешь, Адам не знал, что произойдет? – спросил мастер Ивэ. И сам ответил: – Он знал. Но отпустил тебя. Поверь, ему было жаль. Но это событие являлось узловым в своем месте. Без него цепь сложилась бы иначе.

Я посмотрел на инспектора. Тот кивнул.

– Адам и прибыл сюда, – продолжал мастер Ивэ, – потому что в южном секторе возникла возможность изменить течение войны. Свести ее на нет. Сейчас южное крыло плотно увязло на границах Доминэ. Вы отрезали планету вместе с частью эскадры Локьё от Экзотианского сектора. И вас очень трудно отсюда выбить. Но развернуть наступление – не сможете. Мешает само положение планет в системе и пресловутая черная дыра. Если командование Империи решит смять остатки кораблей, отброшенных к Дому, крыло подставит бок резерву Содружества. Это будет очень глупая и бесславная битва, когда малые нанесут серьезный урон большим. А если успеют подойти корабли с Палма, от вас и мокрого места не останется. Имперские корабли, по сути, могут сейчас только стоять и блокировать подступы к Дому, растянув линию крыла. Если в захваченном секторе вспыхнет война, кораблям придется разорвать блокаду, чтобы подавить ее. Если войны не будет, Империя будет блокировать Дом как угодно долго. Вряд ли он с его климатом выдержит больше двух-трех лет осады. Но понимаем это не только мы с Адамом. А на кону лежат карты не двух, а трех мастей. Как ты знаешь, этот сектор галактики исторически смешан. Наши и ваши планеты крутятся слишком близко друг от друга. Есть экзотианцы, которые мечтают получить протекторат над Аннхеллом. Есть военные силы Империи, желающие подчинить себе весь сектор. Это ты учил. Но. Есть Люди Империи, предпочитающие оторвать кусок своих же земель и увести его под протекторат Экзотики. Они хотят, чтобы в этом районе война была проиграна вами. Это три основные масти. А вот тебе – четвертая и пятая. Такие, как я и Адам. И – ледяные аристократы. Беспамятные боги видят, клан пока не вмешивался в игру, у него хватает своих проблем. Но отдельные люди клана вполне могли войти в эту воду…

Мастер Ивэ перешел на привычное грантсам иносказание. Но оно меня пока не сбивало. «Клан» – это семьи экзотианских аристократов, я знал. В голове и вправду немного прояснилось.

Я понял, почему мне казалось, что генерис Айвин играет «в чужие ворота» – он в самом деле был взбешен тем, что мы захватили Грану. И виноват в этом был я. Если бы он мог – пристрелил бы меня на месте. Генерис играл картами логики и проиграл.

Понял я и то, почему так странно смотрел на меня последние дни инспектор Джастин, и даже не стал устраивать мне сегодня «промывание мозгов». Жалел. По сути, с его молчаливого разрешения все и произошло.

Но неужели можно предвидеть будущее?

Я поднял глаза на инспектора.

– Да спрашивай ты уже, – сказал он.

– Значит, правда, что можно точно предсказывать события? Я ведь за этим и пошел тогда в эйнитский храм. – Можно предвидеть события только в узловых точках. В точках наибольшего давления на реальность отдельных людей или причинных линий.

– Не так, Адам, он не учился философии и не понимает тебя. Агжей, смотри, – мастер Ивэ достал из вышитого кожаного мешочка на поясе колоду карт. Бросил их на стол, рубашками вниз. – Видишь – есть картинки, а есть просто карты. Одни события – это картинки. Другие – просто карты, они значат для вечности совсем мало. Колебания их скоро затухнут. И совершенно не важно, каков будет исход этих малых событий. Тебе не повезло, мальчик, твоя судьба оказалась связана с крупными картами.

– Господин инспектор, мастер Ивэ, я давно хотел спросить… Эти разговоры насчет важности высадки десанта на Грану… Зачем его тогда вообще высаживать? Мы можем как угодно долго блокировать планету из космоса. Ну, не тупой же я, в самом деле? Получается, если мы не высадимся, то… Дальше пойдет какая-то другая цепь событий? Так, что ли? – Ты-то как раз не тупой. Вон – тупой!

Киано сидел с отсутствующим видом. Была бы тут муха, она бы на него села.

– Что бы я ни говорил – ему скучно, – подвел черту мастер Ивэ.

– А сколько ему лет? – спросил я, вспоминая себя в двадцать.

– Семнадцать с половиной уже, – нахмурился мастер, что-то продолжая подсчитывать про себя.

– Так он же совсем еще…

И тут Киано проснулся.

Кем-кем, а ребенком он себя не считал. Зрачки его расширились от гнева, и если бы не мастер Ивэ, взирающий прицельно, он бы подскочил уже…

Я не стал оскорблять пацана дальше. Просто улыбнулся и коснулся взглядом оружия на его поясе – что-то типа короткой шпаги, в его локоть длиной.

Красавчик тут же забыл, что только что собирался меня убить.

– Умеешь? – обрадовался Киано, вытягивая тусклый матовый клинок с рубином в рукояти. Старинный.

– В первый раз вижу, – разочаровал его я.

– Жалко, – по-детски расстроился он. Только-только наметилось что-то интересное и вот… – Но ты же воин? Чем ты сражаешься?

Оружия на «Факел» я не брал. К легкому парадному не был приучен, а заявись я с армейским гэтом, охрана бы просто охренела.

– В такой ситуации – голыми руками, – сказал с улыбкой.

– Против кинжала?

– Против кинжала – именно голыми!

– Вот бы проверить… – произнес Киано с такой тоской, что голос дрогнул. – Наставник, можно? – обернулся он к мастеру, потом посмотрел на инспектора Джастина, который с усмешкой следил за нами.

– Видишь, Ивэ, – сказал инспектор. – «Мой» парень тоже считает, что ты слишком торопишься. Тем более на Гране взрослеют позже. Пройдет лет десять, и будет толк из твоего ученика, – он помедлил. – Давай теперь договорим мы с тобой? А младшие пусть отдохнут?

– Идите, если обоим хочется, – согласился мастер Ивэ.

– Только не заигрывайтесь, – добавил инспектор. – Показать – куда?

Киано перевел взгляд на меня. Он был на военном корабле впервые. Я мотнул головой: пошли, покажу, мол. Пора уже и в самом деле размяться.

Расположение помещений на имперских военных кораблях более-менее стандартное, и спортзал я нашел без труда. Киано шел следом, глазея по сторонам. На него оглядывались. На меня – нет. Я был в форме с капитанскими нашивками. Не такой уж крупный зверь, чтобы смотреть, мало ли кто я. А вот Ки, даже если переодеть, все равно бы выделялся. Улыбался во весь рот, башкой вертел.

По дороге я спросил его:

– Из разговора что-то запомнил?

– Все запомнил.

Значит, мастер действовал с ним так же, как я с Лесом. Забавно.

В спортзале двое боролись в правом углу, один возился с тренажерами.

Мне нужно было снять «доспехи», и я пошел в раздевалку. Киано – за мной. Разглядывал он меня с интересом.

– И от какого оружия это помогает? – он коснулся сетки защиты.

– Смотря какое напряжение. Этот легкий. От случайного чего-нибудь.

– От ножа?

– Ну, от ножа-то на все сто.

– А это не считается у вас… Ну… – он сильно смутился.

– Трусостью, что ли? – рассмеялся я. – Нет. Мы работаем с тяжелым оружием. Без доспеха тут не трусость, а тупость.

Киано хмыкнул недоверчиво, и мы отправились в зал.

– Ну, давай, – сказал я, улыбаясь.

Парнишка был раза в два легче меня – верткий, тоненький. Рассчитывать он мог только на скорость. Но и тут его ждал сюрприз – у меня предельная для человека реакция.

Однако Киано и не собирался ничего рассчитывать, выбрав удобную для меня стратегию – нападение. Раз восемь я уклонился, изображая неуклюжую случайность. У него тоже была неплохая реакция, может быть даже «тройка», как у меня, но драться его учили плохо. Я не хотел делать парню больно, потому только уходил, дожидаясь, пока смогу плотно взять в захват. Его вес позволял это сделать из самой неудобной позиции. Что я ему и продемонстрировал несколько раз подряд. Он оказался даже легче Вланы.

– Наигрался?

– Конечно же нет. Жаль, что ты не умеешь хотя бы на ножах!

Я умел, но не признался – уже видел, что до добра это не доведет. Однако за нами наблюдали. Местные бойцы, количество их уже выросло вдвое.

– Я умею, – не очень громко предложил один.

Но Киано услышал.

И они сошлись, взяв учебные полудлинные ножи.

Противник грантсу попался хладнокровный, не допускающий ни одного неверного движения, но ему приходилось все время отступать, потому что Киано постоянно лез на рожон. Он совершенно не боялся совсем не безобидных, хоть и учебных клинков, и бросался прямо на острие. Боец с «Факела» не хотел проверять, блеф это или ошибка, и предпочитал уклоняться.

Я вспомнил, что инспектор велел не заигрываться, чем Киано сейчас и занимался, улучил момент, поймал его поперек туловища, перехватив руку с оружием, и унес в душ, сопровождаемый хохотом наблюдавших.

Это меня учили сражаться. Его… самовыражаться, что ли?

Киано обижался на меня, пока я не остудил его холодным душем прямо в одежде. Еще по Лесу я знал, что с грантсами надо действовать быстро и решительно. Уговаривать – бесполезно.

– У тебя, при такой манере боя, шрамов, наверно, куча, – сказал я ему.

– Больше, – уверенно откликнулся Киано и, ежась, стал стаскивать мокрый джемпер.

Я только рот открыл. Особенно много разновозрастных шрамов украшало его руки.

– Не бережешь ты себя…

– Это наставник, когда злится, вроде как наказывает, – засмеялся Киано. – Очень трудно увернуться, если он начинает по рукам лупить.

– А остановиться тебе в голову не приходило?

Киано уставился на меня непонимающе.

– Ну, наставник же не может тебя сгрести, как я, и утащить в раздевалку.

– И что?

– Может, он остановить тебя пытается?

– Зачем?

– Устал, например.

– Так я и поверил, что он устал! – развеселился Киано. – Я бы ему тросточку подарил, чтобы не захромал. Но он же меня убьет!

Парень даже не предположил для порядка, что я могу быть прав. И что утомить он может не только старого грантса, а вообще кого угодно.

Жизнерадостность Киано была больше него самого. И это еще не чистокровный грантс…

«Да, хлебнем мы горя на Гране», – подумал я. Грантсов демонстрацией силы не испугать. Чем больше вооруженных людей мы высадим, тем больше у них будет интереса проверить нас на прочность.

Но если приказывают высаживаться – высаживаться как-то надо…

Днем в районе столицы сейчас плюс сорок, ночью – около нуля. И ледяной ветер. И чумное население. Надо следить, чтобы мои бойцы с местными не передрались – раз, но и чтобы грантсы не посчитали нас за трусов – два. Иначе…

Команда «Каменного ворона» была очень жестко проинструктирована. Но все непредвиденные факторы учесть нельзя никогда.

История двадцать первая

Медицинский десант

Отчет психотехника.

Файл «Кингсли Логан, штрафник»

– Эй, боец? Ты что, охренел?

Дежурный смотрел на Логана, как на придурка.

Пришлось затушить окурок и спрятать в карман. Нет, похоже, курить на основной палубе тут не дадут. Нужно спускаться вниз, на техническую.

Но и там к нему тут же подошел высокий парень с мордой, невыносимо интеллигентной для техника.

– Курить в корабле нельзя. Да и капитан этого не любит.

– Да что вы тут все пристали со своим капитаном! Я ему не баба, чтобы любить! – сорвался Логан. И так захотелось врезать по ученой морде, что кулаки заныли. Достали его тут: то нельзя, это нельзя.

Капитана здешнего Кингсли Логан видел только мельком. Молодой совсем парень, рожа веселая. И не похоже было, чтобы он особенно «держал» экипаж. Но тыкали им в нос регулярно.

– Не заводись. И хиланг спрячь. Терпение у меня не безграничное.

– Что ты, тхай, терпила? Настучишь на меня? – Логан перешел на жаргон, но парень понял его.

– Я тебя отведу и дежурному сдам. Стучать еще на тебя. Пошел, я сказал!

Логану с этим кораблем не повезло просто фантастически. На любом другом нашлась бы «база», «свои». Здесь же он видел только троих с татуировками на виске. Все были раскиданы по кораблю и жили со «старичками». Им даже поговорить не разрешили. Знали, что татуировка означает уголовное преступление в прошлом. И сразу, «на входе», сержант сказал Логану: «Обижать не будем. Но и ты не вздумай про старое вспоминать. Иначе…»

Что будет «иначе», Кингсли знал. С ним, в случае чего – разговор короткий. Штрафника можно судить «капитанским» судом и…

Потому и сейчас он сдержался. Хоть кулаки и ныли. Этот гад техник понял, что не табак, а хинг. Или хиланг, как называют его на Экзотике. Вот ведь зараза. Хинг – наркотик, хотя и легкий. Если техник настучит…

Логан пошел на свою палубу и прямо на лестнице, лицо в лицо столкнулся с сержантом по личному составу. Он не учел, что если в корабле действительно никто не курит, а они уже второй месяц в космосе, то несет сейчас от него, как…

– А ну, пошли со мной, – приказал сержант.

Пришлось заворачивать костыли. Или прямо в карцер, или…

Но привели к капитану.

Перед капитанской дверью Логана пробило. Неужели за такой пустяковый проступок сразу?..

Колени стали ватными, и сержанту пришлось втолкнуть штрафника в каюту.

Там болтались сам молодой кэп, два сержанта, зампотех… Следом вошла и девица эта… капитан Лагаль, чтоб ее дакхи съело. Аппетитная такая баба.

– Господин капитан, разрешите? Из пополнения это. Боец Логан. Второй раз обращаю внимание. Курит какую-то дрянь. Думал, ребята ему вчера объяснили. Сегодня смотрю – опять идет.

Молодой повернулся.

Все. Теперь и сердце остановилось почти, словно капитан взял его в руку…

Логан замер под замораживающим, пронзительным взглядом. Что-то внутри судорожно дернулось и повисло. Молодой сузил глаза, и мир вместе с ними тоже сузился…

Кингсли почувствовал, что еще секунда-две и воздуха в груди не хватит, а рука на сердце окончательно сожмется…

– Ладно, – сказал капитан. Слова прозвучали словно откуда-то издалека. – На первый раз к медику его. Курит – может, у него зависимость сформировалась. А потом к Дараму. Проступок общедисциплинарный. Он разберется.

Сержант выволок Логана из капитанской. Сам идти тот не мог. Сержант пожалел. Прислонил к стенке, дал отдышаться.

Приказа Логан не понял. К медику, а потом куда? «Потом» оказалось каютой напротив карцера. Значит, бить будут. Однако не вдвоем. Сержант завел и ушел.

В каюте стояла кушетка. Без ремней. Похоже, обернувшийся к Логану мужик был уверен, что и так справится.

Кингсли вдруг мучительно захотелось в туалет. Он что-то промямлил, но его поняли.

– Вторая дверь налево.

Он выскочил как ошпаренный.

В сортире, справив нужду, Логан прижался к прохладной переборке и простоял так секунд сорок. Нужно было возвращаться, куда убежишь с корабля? Тело сопротивлялось, оно отлично знало, что такое электробич.

Логан буквально выпихнул себя из туалета и пошел обратно.

– Что натворил? – спросил экзекутор с порога.

Логан сглотнул. Он, возможно, готов был терпеть боль, но не отвечать на вопросы. У него вообще запас слов на сегодня весь вышел. Последние – вытянул медик.

– Не хочешь говорить или не можешь? – экзекутор подошел и взял за плечо. – Ну, тогда кричи.

Он жестом приказал лечь, и Логан лег.

Что с ним было дальше, он не очень понял. Он почти не ощущал боли, но кричал. Кричал, словно все накопившиеся за сорок лет жизни слова вырвались вдруг наружу.

Потом долго не мог отдышаться. Лежал лицом вниз в тишине. Тот, который бил, не мешал ему.

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос

– Ты бы обороты сбавил, – сказала Влана. – Убьешь кого-нибудь рано или поздно.

Я потер руками виски. Вышло нечаянно, в общем-то. Устал. Я отобрал пять кораблей и за двое суток провел двадцать четыре инструктажа.

– Извини, не сдержался, – согласился я и нашел глазами Келли. – И еще запиши, чтобы прослуживших на корабле менее года в оцепление не ставить и в увольнительные не отпускать. Под личную ответственность капитанов.

– Может, ты отдохнул бы пошел? Мы тут сами… это… Перечитаем, – предложил Келли.

– Какое отдыхать? Завтра с утра высаживаемся!

– Пиши, Келли: «А капитана обязать спать по восемь часов в сутки», – подсказала Влана.

– Нет, ну достали, – возмутился я. – Уйду я от вас. Злые вы!

– Вот и вали, – согласилась моя девочка. – Там ужин на столе «под колпаком». Ешь и в койку.

Плюнул на них и выгнал себя из капитанской.

К себе не пошел. Пошел посмотреть на бойца, который попался мне сегодня под горячую руку. Новенький. Из штрафников. Судя по татуировке – ничего хорошего в его биографии нет.

Я предполагал примерно, где у меня новички, но в каюте штрафника не оказалось. Пошел к Дараму. Может, он его в карцер определил? Вообще за курение на корабле по уставу двое суток карцера.

Однако с бойцом мы столкнулись в коридоре. Он шел один и даже улыбался чему-то. Увидел меня – остолбенел.

– Я не виноват, господин капитан, меня правда отпустили.

– Ну, отпустили и отпустили, – сказал я. – Чего испугался?

Боец молчал. Он был, судя по всему, не из болтливых. Взрослый уже, в общем-то, мужик, много чего испытавший неприятного. Кто он для меня? Штрафник, которого при первой возможности ставят туда, куда доброго бойца поставить жалко? Или меняют на что-нибудь более необходимое? Чаще на спирт или зарядные батареи.

Да и на что такой вообще может сгодиться? Психика испорчена, спину ему теперь не подставишь… Я знал, что личность штрафников иной раз не гнушаются и стирать. Хоть законом это запрещено, но грамотный психотехник может сделать «из ничего» хорошего бойца. Как правило – смертника. Соблазн тут слишком велик. Так что этому еще повезло. Его просто кидали с корабля на корабль. Кидали, потому что есть положение, запрещающее держать бойцов в космосе без отпуска больше двух сроков (5+5 месяцев). Вот это «добро» и передавали «из рук в руки», чтобы в увольнительные не отпускать. Как же фамилия-то его? Логан вроде. Морда просто квадратная. С Герми, что ли? Не захотелось быть шахтером?

Пока я размышлял, боец не находил себе места. Нет, стоял он, конечно, как положено, но я ощущал, что ему очень некомфортно.

– Не надо меня бояться, не съем, – сказал я. – Не вовремя ты мне сегодня подвернулся. Устал я. Извини. Но курить в корабле нельзя. Система противопожарная сработать может, да и вентиляция, сам знаешь. Медик в курсе, что именно ты курил? Лечение назначил?

Боец испуганно кивал. Для него наш разговор был, похоже, чем-то типа послеобеденного интервью воробья с букашкой. Воробей вроде сыт, но кто знает, надолго ли.

– Ну вот и хорошо. Иди.

Логан продолжал стоять, не веря своему счастью.

– Иди, я сказал. Свободен!

Проводил его взглядом. Не знал я, что делать с такими «бойцами». По уму выходило – на корабле оставлять. На Гране нам лишние проблемы ни под каким соусом не нужны. Но я видел даже по походке, сколько вот этот вот не был на грунте. Года два-три, наверное. Как он вообще живой? Может, у него и осталась-то одна радость – покурить этот самый хинг?

Нашел через браслет Мейстера, который жил со штрафником в одной каюте, потом Гармана предупредил. Попросил посмотреть, как бы этот Логан чего с собой не сделал.

А вот что мне с ним делать? У меня таких человека четыре, кажется. А на пяти кораблях – не меньше двадцати, а то и все тридцать…

И тут у меня родилась мысль. Рискованная, но почему бы и не рискнуть?

Кто вообще решил, что на Грану мы должны высадить именно десант?

Я ввалился в капитанскую.

– Так, ребята. Все, что мы написали – к Хэду. Будем по ходу играть. Нам нужна помощь и психотехники. Уж психотехников там…

– Ничего не понимаю, – сказала Влана. – Зачем нам психотехники?

– Ты это чучело видела сегодня? Штрафника? Из «пополнения»? Это не боец, это ходячая проблема. У нас таких – четыре. Собирай эту заразу по остальным пяти кораблям. Знаешь что такое «болезнь грунта»? Сейчас мы тут устроим эпидемию!

– Да зачем?!

– А затем, что грантсы к психически больным относятся как к детям. А детям они позволяют все. Абсолютно. Будет им «медицинский десант»! Потом, под шумок, довысадим основной. А пока на «Каменном вороне» – эпидемия. «Болезнь грунта»! Я – гад и сволочь, довел команду до коматозного состояния! Келли, доложи комкрыла, он обещал посодействовать. Может, нам и с других кораблей этих убогих отдадут. Нам человек пятьдесят хотя бы набрать…

Набрали восемьдесят шесть. Я и не знал, что проблема не высосана мною из пальца. Штрафников, которых практически не пускали на грунт, оказалось в нашем крыле предостаточно. И срывов хватало. И в госпиталь их брали неохотно. Штрафники – они не люди, мясо.

Высадкой этого странного десанта командовала Влана, чтобы уж совсем поставить все с ног на голову. И нам это, в общем-то, удалось.

В результате вышло так, что ей и пришлось возиться со штрафниками до самого конца операции на Гране. Я отдал ей Дарама, хотя и сам очень нуждался в его помощи, потому что, куда ни ступи – действовать приходилось на свой страх, риск и воображение. Ну, на воображение я не жаловался.

Нужно сказать, что польза от этой затеи вышла двойная. За полтора месяца семьдесят человек мы практически вернули в строй. Медицина на Гране водилась именно та, в которой эти парни нуждались. Им были необходимы земля и отдых. И психотерапия.

На Гране особенно заметно отличие нашей, имперской, медицины от экзотианской.

Физические страдания на грантсов редко производят впечатление. Они признают за болезнь исключительно то состояние психики, которое вызывает эти самые физические страдания. Психотерапией лечат здесь все, начиная от гриппа и заканчивая переломами конечностей. Медикаментозную терапию психотехники презирают. Зато достаточно развиты «терапия играми с детьми и животными», «терапия созерцания» и прочие экзотианские штуки.

А еще на Гране очень любят детей. И мелкая грантская ребятня, окруженная местными «собаками» вроде длинноногих кошек, похоже, вообще ничего не боится. Уже к вечеру наш лагерь превратился в зверинец: кошко-собаки, ушастые полуядовитые змеи, ручные мохнатые пауки, везделезущая мелочь примерно от шести до двенадцати лет (тот возраст, который здесь считается школьным).

Психотехники, кстати сказать, прекрасно со всем этим беспорядком управлялись. И с детьми, и с нашими бойцами, большая часть которых была действительно больна «болезнью грунта».

Но даже на мой немедицинский взгляд, нам «скинули» и обыкновенных отморозков. Я даже думал, что придется как-то делить на группы этот «медицинский десант», но психотехники сделали все сами. С разрешения Вланы они даже забрали полдюжины бойцов в какую-то свою клинику. Я посмотрел потом личные дела – взяли самых агрессивных. Я бы таких просто повесил на всякий случай. Руки не дошли.

Взрослым грантсам здоровая часть высадившихся жаловалась между делом на то, что я жуткий тиран и деспот.

Лицо тирана и деспота я явил только на четвертые сутки, сбросив основной десант.

История двадцать вторая

Дуэль

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Грана

Маячок связи замигал примерно в два часа ночи.

Я еще не ложился. Сидел над картой Граны, думал. Завтра предстояло отрезать постами столицу и оцепить самый неспокойный горный район.

Прежде чем ответить, я посмотрел код запрашивающего. Комкрыла. И ему не спится. Хотел застать меня одного? Да пожалуйста.

Отжал кнопку и машинально выключил карту.

Генерал выглядел не по времени бодро, глаза блестели. Возле экрана он стоял, опираясь на руки. Вся поза выражала готовность к немедленным действиям. Значит, как и я, на стимуляторах.

Кивнул вместо приветствия.

– А вы в курсе, капитан, что на вас официальное письмо пришло? С Граны.

Я помотал головой.

– Жалоба, между прочим, – генерал не выдержал, улыбнулся.

Действительно смешно – грантсы жалобу написали.

– По всем четырем ведомствам пошла. Пишут, что вы садист, живодер и что-то в том же роде. Инспектор Джастин не вызывал вас, нет? – комкрыла нахмурился.

Я опять мотнул головой.

– Значит, он в курсе. Я ведь после того нашего разговора почитал кое-что про Грану… Скажите, Агжей, что вы там натворили, чтобы грантсы обвинили вас в жестокости? Как я понял, если бы вы даже демонстративно съели кого-нибудь живьем…

Я не удержал маску и тоже улыбнулся.

– Да ничего особенного. В первый же день, когда спустили основной десант, четверо наших дали себя завести и подрались с местными, что я им категорически запретил. Приказал прилюдно выпороть.

– И что?

– Ничего. Жалуются, как вы только что сказали. Они же унижения не переносят вообще.

– Ничего не понял, – признался комкрыла и сел. – Вы же своих наказали?

– Именно. Зачинщиков отпустил, а своих наказал. Теперь те, кого я отпустил, мне этого унижения до конца жизни не простят. Но мстить не имеют права. Косвенный вред имени клана нанесен не был. Жалобу, вот, написали…

Я рассмеялся. Он – тоже.

Мы сидели по разные стороны экрана и хохотали.

– Ну вы и фрукт, – сказал, наконец, комкрыла. – Это ж надо было додуматься!

– Да это-то ерунда, тут других проблем хватает…

– У нашего брата всегда проблем хватает, работа такая, – сразу отрезал он. – У вас, наоборот, неожиданно спокойно.

– Спокойно, – веселость слетела. – Грантсы меня за бешеного зверя держат. Но в спину стрелять здесь не принято, а их мнение я… – чуть не выругался, устал.

Репутацию надо было поддерживать. Мотался весь день по планете, появляясь в самых неподходящих местах, что-нибудь творил, несовместимое в грантских головах с нормальным поведением, и сматывался. Поступки были в большинстве бессмысленными. Я именно нарабатывал репутацию изверга и самодура.

Зато к ребятам моим, которым достался такой больной на голову начальник, грантсы практически не лезли. Жалели, понимаешь. Даже старались хоть как-то соблюдать намеченные мною границы. Из сочувствия к охране. Перестреляй мы половину населения, такого эффекта бы не добились. Скорее, обратного.

Только с горными районами отношения пока не складывались. В крайнем случае я был готов и к поединку на ножах с кем-нибудь из местной элиты, не вопрос. Главное – никого не убить прилюдно. Над этим я сейчас и размышлял: где, кого и как.

В идеале следовало поединок назначить на определенный день, но сделать так, чтобы грантс в нем участвовать не смог. Подсыпать что-то, например. Тогда, даже если они найдут, кем заменить заболевшего бойца, лицо клана будет потеряно. А если он все-таки выйдет и продемонстрирует свою слабость, я благородно откажусь признать его проигравшим. Долгий, муторный спектакль. Но спокойствие в горных районах я должен как-то обеспечить. Слишком близко к столице горы.

– Зато у нас весело, – сказал комкрыла. – На Аннхелле. Похоже, генерис решил с вами больше не связываться и перенес усилия туда.

Значит, и комкрыла знает про двойное дно Душки. Мило. Но компромата на него, похоже, нет. Или есть большая волосатая крыша…

– Гражданская война? – спросил я.

– Вроде того. Плюс – народное ополчение, которое возглавил один из лордов Аннхелла – Михал. Его еще называют Вашуг Михал. Вашуг – кличка, зверюга такая с Тайэ, на медведя-переростка похожа. Лорд Михал – большой затворник и самодур – вроде вас, но человек влиятельный, толпа его любит. Ополчение взбудоражило весь аграрный сектор. Если начнем масштабные действия, половина Белой долины уйдет в партизаны и, чтобы подавить мятеж, придется залить все кровью. Никому, кроме генериса, это не нужно. Может, у вас есть какие-то нестандартные мысли?

Вот это я влип.

– Пока не до Аннхелла было, – сказал я честно. – Тем более завтра у меня по плану, скорее всего, дуэль.

– Тогда послезавтра у вас по плану – совещание у меня на «Гойе». В десять, – резюмировал комкрыла. – У вас – больше суток. Вполне хватит, чтобы подраться. Отбой связи. – Отбой.

Квэста Дадди амаи гата…

Знаешь, как переводится? Задница бога, покоряющая неведомые дали на костылях. Это если оцензурить.

Но даже думать о «послезавтра» я не мог себе позволить. Думать нужно было о встрече на рассвете с представителями горных кланов.

Самых авторитетных старейшин у «горных», насколько я знал, было трое – мастер Гио-о-Иро – Стрела Разящая из Синевы Неба, мастер Пааи-Ао – Равнина на Восходе и мастер Истекающего из Раны Света Жизни (его грантское имя мне не выговорить). Завтра с раннего утра эти старые падальщики обязательно слетятся и будут наблюдать за высадкой десанта.

В горный район я решил высаживать только своих – парней с «Каменного ворона». Они уже постояли в столице, попривыкли. Посмотрим, чему их жизнь научила.

Я зевнул. Несмотря на стимуляторы, хотелось спать.

Чем дольше мы стояли на Гране, тем больше понимали, что эта планета и Аннхелл – небо и земля.

Планета грантсов – территория исконного экзотианского заселения. Здесь у людей совершенно иные жизненные ориентиры, иной образ мыслей. Здесь важно не то, что ты думаешь, а то, как ты это делаешь.

Умственные упражнения на Гране возведены в культ. Но это совсем не то, что понимают под «умственным» в нашей науке. «Умственные упражнения» грантсы лишают всякой практической начинки, а основное внимание уделяют поступкам души там, где мы просчитываем и решаем. Вообще само понятие «поступки души» я слышал только в мирах Экзотики.

Или вот еще местное. Умонастроение.

У нас:

– Почему ты получил двойку?

– Папа, я не выучил.

У них:

– Я был в другом умонастроении.

Считается, что собственно зубрежка – дело второстепенное. Человек, находящийся в нужном умонастроении, способен решить любую задачу. Знания помогают, но не являются решающим фактором.

Или. Здесь часто можно встретить богача, одетого в поношенную одежду. Потому что это соответствует его «умонастроению». Также знать частенько живет в обшарпанных особняках, давно требующих ремонта. Ремонт им просто не «в жилу». Он их не вдохновляет, не близок им в данную конкретную осень, к примеру. Здесь это считается аргументом.

– А где у нас господин Н.?

– А он уехал на охоту в горы.

– Но его же вызвал министр?

– А он, знаете ли, проснулся сегодня не в том состоянии души, чтобы встречаться с министром. Пришлось отменить встречу.

Впрочем, когда это действительно необходимо, взрослые экзотианцы могут моделировать в себе любой настрой.

С грантса, например, можно сдирать кожу, и он останется равнодушен к этой процедуре. Молодой – по причине презрения к вам и собственным ощущениям, взрослый – загнав себя в особое состояние, которое на время перекроет боль, старый – и в самом деле не будет ничего ощущать. Есть тут такие милые старички, лет от ста пятидесяти, а может и старше, которых остальные называют «мастер».

Такой «мастер» владеет собой обычно настолько, что прочие почитают за благо просто находиться рядом. Смотреть на мастера, ощущать присутствие, дышать одним воздухом. Грантсы считают, что это тоже учеба – сам процесс нахождения рядом с мастером. Они перенимают у него нужное «умонастроение».

В более развитых экзотианских мирах люди как-то балансируют между умонастроениями и чувством долга, ответственности. На Гране этого нет. Здесь – сначала умонастроение, потом – все остальное.

Я мечтал сотворить тут нечто такое безобразное, чтобы вообще перестать интересовать местное население. Только не знал пока – что.

Утро не заладилось.

Поднял своих на рассвете, пока солнце до конца не встало и не изжарило нас всех. Начали грузиться по шлюпкам. И тут прилетела Влана.

Под глазами круги – не спала? Не похоже на нее. В стимуляторах – медицинских и растительных – она разбиралась лучше нашего медика.

– Капитан, – поприветствовал я ее шутливо, но без малейшей улыбки в голосе. Забыл улыбнуться. – Вы у меня что, с глубокого похмелья?

Кто-то за моей спиной хихикнул. Я обернулся, посмотрел внимательно. Ребята замерли. Знали, что я давно и намеренно валяю здесь дурака, как бы опять чего не выкинул.

– Сон дурной, господин капитан. На пару слов вас можно? – ответила она мне по уставу.

Мы отошли.

– Правда сон? – спросил я, размышляя – застегнуть куртку или нет. Сверху уже начало припекать, но дуло прилично.

– Предчувствие. Волнуюсь я за девочек. На Аннхелле ухудшилась ситуация, да?

Ну вот откуда она узнала?

Я кивнул.

– С… М-мерисом бы связаться.

Имя она выдавила из себя. Он же ее не обижал вроде?

С Мерисом было оговорено, что выходит на меня, как правило, он.

Я почесал подбородок. Какая-то летучая дрянь укусила вчера. Попробовать через инспектора Джастина? Он – официальное лицо, может и по основному каналу поговорить. Сверхсекретного в этой просьбе ничего нет.

– Попробую вечером, – сказал я.

Ответ Влану не удовлетворил.

– Ну, тогда давай сама, я сейчас улетаю в долину. Только не с Мерисом. С инспектором поговори. А он сам с кем надо свяжется, если чего. Будет придираться – скажи – я приказал.

Влана кивнула с явным облегчением.

Чего она на Мериса взъелась? Они вообще у меня виделись разве? Вроде нет.

Женская душа – потемки… Стоп, почему женская. Говорят: чужая душа – потемки. Но почему-то подумалось – женская…

Тень Матери.

Мне стало вдруг холодно, и я застегнулся наглухо. Почему – не тень отца? Темная мать, Мать Тени, Мертвая мать, Танати матум…

Ребята закончили погрузку, и нужно было командовать отлет. Тоже своего рода смерть. СМЕщение с одного места на другое. Смерть – это, наверное, тоже смещение с места на место. Значит, Мертвая мать – мать, уже сместившаяся. Откуда – понятно. Или – тоже не понятно? Сместившихся из мира живых? Куда? А наш мир – это точно мир живых, никто ничего не напутал? Чего ж мы кидаемся тогда друг на друга?

На шлюпках включили двигатели. Я сел рядом с Росом, он не болтливый. Почему-то думалось совсем не о проблемах, которые придется сегодня решать, а о тени Матери. О том, так ли явно, КУДА она сместилась и откуда. Мне казалось – еще чуть-чуть и я пойму… Но мы прилетели раньше, чем я понял.

А еще раньше я загляделся на горы.

Шлюпки ползли на ручном управлении, медленно переваливая через горную цепь. Казалось, каменистые склоны можно потрогать рукой, через открытые обзорные прорези. Шлюпка «дышала» горным воздухом, давая возможность и нам дуреть от недостатка кислорода.

Бойцы мои смотрели вниз как завороженные. Только Рос был слишком сосредоточен, чтобы глазеть. Да Айим не пялился вниз, у него всегда не срасталось с лирикой.

Сели – как на блюдце.

Небольшая долина, за спиной горный перевал – единственная нормальная дорога на столицу, справа – холмы, слева местность понижается постепенно до реки и городка вокруг нее, который так потом и тянется вдоль воды.

Со стороны реки несет холодом, а над холмами висит мелкая желтая пыль. Но предутренний ветер уже улегся, и ребята расстегивают куртки, а кое-кто даже успел раздеться.

Я тоже сбросил куртку и решил для разминки чего-нибудь потаскать. Сигнализацию, например. Она тяжелая.

Стоило нам начать разбивать лагерь, как появились первые ребятишки: худенькие, загорелые и очень шустрые. У меня постоянно возникало желание их чем-нибудь подкормить. И не у меня одного – пока мы стояли на Гране, на кухне катастрофически испарялось печенье. Своим я строго-настрого наказал ребятишек не обижать. Местные даже голос на них не повышают. Ребенок до двенадцати лет – существо на Гране божественное. Оттого очень наглое и свободолюбивое.

Я ждал, что набегут и взрослые, но приперся только старейший из мастеров – мастер Истекающего Света. Он стоял, опираясь на тонкий посох, похожий на трость, что для грантса показатель какой-то невозможной дряхлости, и смотрел, как мы разворачиваем лагерь.

Я делал вид, что не замечаю его. Хотя трудно было не заметить одинокую фигуру, чернеющую на взгорке. Фигура притягивала взгляд, и я повернулся спиной, дабы не зацикливаться на ней. И вдруг – словно в спину толкнуло. Обернулся и почувствовал боль под сердцем – старый грантс смотрел прямо в меня.

«Толчок» почувствовал не я один. Лимо Вайкунен замер, так и не подняв до конца ящик с сигнализацией. Еще двое бойцов остановились, прислушиваясь: Эмор, которого я взял чуть больше месяца назад, но уже причислил к «старичкам», так как бог пилотов поставил на нем свою роспись, и Бао Фрай, что из старичков во всех смыслах, ему уже далеко за шестьдесят. Бойцы вели себя так, словно кто-то позвал, крикнул.

«Да, – подумал я. – И на окрик это тоже было похоже. На неслышный окрик».

К старому грантсу подбежали несколько пацанов постарше. Остальные мальчишки, до того наблюдавшие за нами, тоже потянулись в его сторону. Значит, «эти» услышали все. А среди моих – только трое. Забавно.

Ну и чего он хочет? Чтобы я подошел? Не дождетесь, дедушка.

Лимо был ко мне ближе всех. Я окликнул его, велел подойти к старику и вежливо спросить, чего надо.

– Господин капитан, он хочет, чтобы вы пошли с ним, – вернувшись, сказал боец без какого-либо выражения на лице. – Прямо-таки пошел? – усмехнулся я. – Куда?

– Он не сказал, господин капитан.

Губы у бойца побелели, да и сам он выглядел не лучшим образом. Что происходит-то?

Я огляделся и отметил, как обстановка быстро и ощутимо меняется.

Несколько секунд назад, когда Лимо только открыл рот, вокруг условно огороженной нами территории носились только мальчишки, теперь периметр медленно обрастал вооруженными мужчинами. Конечно, без оружия здесь вообще не ходят, но я ясно чувствовал исходящую от местных угрозу. И смысл ее был понятен: или я сейчас иду с ними, или…

Зримая угроза в считанные секунды обросла тяжелым, давящим одеялом страха.

Неужели все это проецирует один-единственный старик?

Небо темнело. Даже не небо, там, в вышине, еще читался светлый отблеск. Темнел воздух вокруг. Психологический прессинг – такая зримая штука? Я был уверен, что нам просто давят на нервы. Но темнеет-то почему?

Попытался освободиться от давления. Противопоставить ему мне было нечего, и я потек, растворяясь, сам. Пропустил страх сквозь себя. Сознание мое довольно быстро очистилось, и я понял, что могу соображать в стороне от всего этого.

Но светлее не стало! Наоборот, я все больше погружался в серую бархатную тень. И мне стало тепло в тени. Не жарко или холодно – а иначе на Гране в этом сезоне почти не бывает, – а именно тепло. Если бы и вправду зашло солнце, или его закрыло тучами, мы тут же почувствовали бы холод.

Что же происходит, Хэд бы ее сожрал, тень эту?

Ребята мои не умели освобождаться от страха так, как я, но держались. Наверное, я сам приучил их к подобным ощущениям. По крайней мере, в панику не впал никто.

Я подозвал сержантов, объяснил, что они должны делать в мое отсутствие.

Двигались и говорили бойцы вроде бы нормально, но я понимал, что сам являюсь сейчас для них некой точкой опоры. Если я уйду…

Да и продемонстрированное нам давление – далеко не предел. Мне показывают, дают время выбрать. И действовать нужно быстро.

Я связался с Вланой и попросил срочно прислать Дарама. Если кто-то сможет здесь меня заменить, то только он. Еще раз предупредил сержантов: в переговоры не вступать, на провокации не отвлекаться. Ждать меня. Я физически чувствовал, что время, отведенное мне на раздумье, истекает. Или я иду, или…

Перед глазами возникла картинка сворачивающегося в плотный кокон пространства, меня затошнило, и я на миг потерял дыхание.

– Да иду! – бросил я сквозь зубы в сторону холма, где теперь плотной стеной стояли вооруженные грантсы, а раньше возвышалась одинокая фигурка мастера.

Демонстративно бросил на песок тяжелое оружие. Нож у меня есть, а что-то еще вряд ли понадобится. Снял китель, чтобы они видели, что никакой защиты под одеждой нет. И пошел прямо на живую стену.

Я не знал, куда должен идти. Но, приблизившись к группе мужчин (набежало их уже, как тараканов), понял, что передо мной расступаются – неохотно, но давая дорогу.

Прошел сквозь, ни на кого особенно не глядя, и уткнулся в небольшой такой холмик. Холм как холм, предгорья же.

Но мир уже изменился и, как в сказке про гномов, в холмике появилась дверца. Я мог поклясться, что никакого прохода наши разведчики здесь не засекли. Я специально выписал дорогущую установку для космической съемки, помня Аннхелл с его катакомбами. Холмик был пустой, точно!

Думать, однако, не давали. Давящее ощущение нарастало, я спустился к овальному, осыпающемуся проходу и шагнул вниз.

За мной не последовал никто. Только тени сжались вокруг плотнее, словно пытаясь найти брешь в моей защите.

Но бреши не существовало. Я сам был тогда одна сплошная брешь.

Темно-то как… Пришлось поднять руки и двигаться, ощупывая стены и невысокий потолок. Песок. Спрессованный песок. Может, прорыли за ночь? Вон их тут сколько, горных этих.

Но все оказалось не так просто. Через двадцать шесть шагов я уперся ладонями в округлую сверху, низкую для меня деревянную дверь, толкнул ее и очутился в помещении, оборудованном явно давно и тщательно.

Формой помещение походило на неправильный овал. Стены были облицованы нешлифованным черным мрамором и вертикальными полосами обсидиана. Он тускло блестел в свете факелов и старинных светильников, внутри которых клубился какой-то инертный газ. В общем – освещение фиговое. Электричества я не заметил.

Из мрака проступила кучка людей в углу. Со света я не разглядел бы лиц, но в полной темноте коридора зрение обострилось, и видел я теперь не так уж плохо. Люди показались мне словно прорисоваными черным по серому бархату тьмы.

Узнал трех старейших мастеров клана и двух мужчин – один был психотехником, я видел его в нашем лагере, другой – какой-то местный отморозок, бретер, его голо мне попадалось в газетах. Еще двоих я не знал совсем. Мужчины в возрасте, но явно не мастера. Или мастера клинка, такие бывают как раз помоложе.

Если придется сражаться, то с кем-то из троих – неизвестные или отморозок. Хорошо, что тут принято один на один. Но могут и все трое по очереди.

Как же мы не засекли эту пещерку? Разве что вчера она была полностью засыпана песком?

Пауза затягивалась. Похоже, со мной играли в молчанку.

Я ждал.

И вдруг тьма опять начала сгущаться. Теперь «давили», наверное, трое.

Темнота стала такой плотной, что я уже не мог пропускать ее сквозь. Она начала оседать во мне. Я почувствовал тяжесть и жжение в груди. Мысли становились вязкими. Меня пригибали и вынуждали растечься по полу, чтобы выпить, как луна пьет из озера воду…

Стоп! Это уже не мои мысли! Я не могу думать, как грантсы, перетекая из образа в образ! И тьмы я не боюсь. Тьма – всего лишь овеществление света…

Сам не знаю, откуда родилась во мне эта мысль, но я ухватился за нее, за само слово «свет», его ощущение, такое зримое… И в этой норе вдруг стало светлее.

Я вздрогнул всем телом, закашлялся. Тьма отпустила-таки. Не так уж тут, оказывается, было и темно. Светильники разгорелись, тени тоже убрались по углам.

Грантсы почти все улыбались – кто равнодушно, кто ехидно. Только бретер жевал местную жвачку, задумчиво склонив узкое лицо к левому плечу.

– Ну, вот, значит, какой лист упал с этого дерева, – разбил тишину самый старый мастер.

Морок спал окончательно. И все, что я ощущал до этого, тут же показалось мне смешным и нелепым. Не было же ничего! Я да горстка местной знати. И… возможный поединок с одним из этих троих. Что ж…

– Драться пришел? – спросил мастер Истекающего Света с напускной ласковостью. – Невежда. А сам даже имени моего не выучил, – он хрипловато хмыкнул. – Еще молоко у матери твоей на сосках не обсохло.

Один из незнакомых скрипуче засмеялся.

– Это оскорбление, наконец? – спросил я устало.

– Чтобы оскорблять, нужно беседовать с равным, – ухмыльнулся старец.

Говорил он на стандарте, тщательно подбирая слова, чтобы я его понял. Будь я экзотианцем, принял бы такую речь как самое высокое уважение. И мне было бы совершенно наплевать на смысл сказанного.

Но я оказанной мне чести даже не осознал. Только потом, вспоминая эту сцену, сообразил, каким нелепым было само «говорение» мастера на стандарте. Но иначе я просто ничего не понял бы, остался «с другой стороны неба», как выражаются здесь.

– Ну, не дорос до простого капитана, так молчи, – предложил я, пробуя, как мастер отреагирует на дерзость.

Наверно, я прикусил губу, потому что во рту появился солоноватый привкус.

– Видали гежта? – спросил, оборачиваясь к двум другим старикам, грантс с палочкой.

Гежт – котенок или щенок этой самой местной собакокошки.

Долго они собираются резину тянуть?

– А куда ты торопишься? – спросил мастер. – За своих боишься? Так времени здесь нет. В когда вошел, в тогда и выйдешь.

Голос прозвучал глухо, и стены начали опускаться на меня. Иллюзия? Я мотнул головой и вырвался из сжимающейся обсидиановой клетки почти мгновенно, но слишком резко, наверное. Стены пустились в пляс, и я упал на колени, для верности поймав руками скачущий пол.

Звуки обострились. Я слышал, как, шурша, сыплется с потолка песок, как жует жвачку и шумно вдыхает бретер…

– Вот так-то лучше, – сказал маленький мастер, который возвышался теперь надо мной. – А то гонору, понимаешь, как дурного росту…

Я хотел встать и не смог. Земля убегала.

– Устроил тут нам комедию! – неожиданно возвысил голос мастер. – Покривляться решил? Паяца изобразить? Больных по разным кораблям насобирал? Ну, больным-то мы поможем, да, Н’ьиго?

Наверное, психотехник кивнул. Я не видел.

– Но обманывать-то зачем? Пришел бы к старейшинам? Глядишь – не такие мы и тупые, а? Или тупые? Поверили бы пацану, мастера?

Теперь он обращался к своим. И это было хорошо, потому что я так и не смог оторвать глаза от пляшущего пола. Голова кружилась, но я как-то держался. Космолетчик все-таки. Хотя куда там центрифуге… Даже слова мастера я слышал уже, как сквозь вату.

– Поверили бы, что прав мальчишка? Что ему надо тут поставить войска, во имя тени и равновесия?

Мастеру не отвечали, но, похоже, он в этом и не нуждался.

С огромным трудом чуть-чуть повернув голову, я сообразил, что народу в зале стало гораздо больше. Правда, видел я только ноги, глаза мне просто не давали поднять. Но сознания я упорно не терял и старался использовать голос мастера, как ориентир в пространстве. Цеплялся за него, как за якорь.

– Совсем слабый стал мир, – говорил он. – Старшим – дерзят. Войну ведут обманом. Старею я. Расслабился в последнюю сотню лет, вас распустил. Что за война-то идет опять, Абио?

– С Империей, Великий Мастер, – почти прошептал бретер. Или это был кто-то другой?

– Подросли, значит, окраины? И этот вот – имперский? – он ткнул в мое плечо посохом. – То-то нахальный такой. Ты голову-то подыми!

Земля успокоилась вдруг. Я, все еще борясь с головокружением, поднял глаза. Стены комнаты качнулись и провалились в тень. Я не видел даже бретера, сопевшего где-то совсем рядом. Только мастера. Только его черные, колючие глаза. – Ами? Ами аванатэ Мо? – спросил он на горном диалекте, которого я не понимал совсем. Так, как говорили в столице, понимал немного, а тут – совсем нет.

Он поднял посох и ударил меня наотмашь. Но боли я не почувствовал.

– Ами?

– Не понимаю, – сказал я, пытаясь оттолкнуться от пола и встать. Каменный пол словно держал меня.

– Ами? – мастер чего-то требовал.

Я, наконец, выпрямился. Огляделся. Мы и в самом деле были одни. Только психотехник стоял за спиной мастера.

– Сделай с ним все, как надо, Н’ьиго, – сказал старик. – Хотя… А ну – на колени, как сидел!

Посох полетел мне в лицо, я уклонился, мир крутанулся и… Я опять поймал пол руками.

– Вот так будет вернее. Да и тебе пойдет на пользу!

Посох с десяток раз отметил рубцами мои спину и плечи. Я кусал губы и ощущал, как по спине течет кровь.

Давно мне не было так гадко. Стены опять начали наплывать. Меня затошнило и вывернуло куда-то внутрь так сильно, что, когда пол остановился вдруг, я не смог разогнуть впившиеся в камень пальцы. Словно бы со стороны я видел самого себя, почти лежащего на полу, и Н’ьиго, опустившегося рядом на колени. Видел, как он достал старинный кинжал с лезвием из обсидиана…

Во мне даже ничего не дернулось – зарежут уже, так зарежут. Больно было до невозможности, но именно боль и подтверждала, что я еще живой.

Однако психотехник закатал рукав, надрезал руку себе. Потом набрал пригоршню крови, выплеснул мне в лицо…

– Хорошо, – сказал мастер. – Теперь – похоже. Иди к своим! Ну!

Я с трудом поднялся, и Н’ьиго потащил меня к выходу. В зале опять стремительно темнело, и последние метры я прошел, уже совсем ничего не видя. Сверху сыпался песок. – Быстрее! Тень ушла. Да шевелись ты!

Психотехник вытолкнул меня в проход.

Я не помню, как вышел из холма. Мне рассказали потом, что я прошел метров сорок и упал только на территории нашего лагеря.

История двадцать третья

Живой

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Грана

– Я же говорю – живой. Пошел я. Просили его мастеру Эниму показать. Передай Адаму Джастину.

– Ты в лагерь, Н’ьиго? Скажи там, что… Что все обошлось.

– Скажу.

Голоса плавали, как рыба в реке. Да и не понимал я половину: говорили по-грантски.

Я лежал ничком в палатке на походной кровати. Спина болела так, словно меня били, по меньшей мере, неделю. Плюс – сверху щипало и жгло.

Приподнялся на локтях.

Дарам сразу наклонился ко мне. Хорошо хоть он здесь. – Что со мной?

– Ты же хотел чего-нибудь этакое натворить? Ну вот и натворил. Радуйся. Теперь на Гране тебя не тронут. Тебя касался сам Великий Мастер, – полусердито сказал он. – Что ты ему наговорил?

– Я не помню. Что-то на тему, что он сам не дорос со мной…

Мне было тяжело разговаривать. Болело словно бы слоями, как в пироге. Ну и сверху тоже.

– Отсроченные удары это называется, – пояснил Дарам. – Мастеру надо было, чтобы ты дошел до лагеря, а там – трава не расти. Хорошо, что кожа лопнула. Значит – «любя» бил, не всерьез. Такие если бьют, то ничего, а вот по плечу похлопав, могут и убить. А ты мог бы и помолчать хоть раз. Правильно Адам говорил, что за тобой глаз да глаз нужен, – экзекутор открыл аптечку. – Я медика вызвал. А пока надо вколоть что-нибудь.

– Не надо… колоть… – губы-то почему такие сухие, Хэд бы их побрал. – Я сейчас встану. Ребята должны видеть, что со мной все в порядке.

Дарам, особо меня не слушая, достал устройство для внутривенного введения.

– Встать лучше помоги! – я был зол на себя за эту предательскую слабость, накатившую так не вовремя. Грантсы же терпят и не такую боль, я же читал!

Дарам помог.

В результате я таки встал, но меня качало.

– Голова не кружится? – спросил Дарам, переключаясь на второй аптечный ящик.

– Нет. Голова – нет. Только плечо болит.

Про спину и говорить нечего, и так понятно.

– И мне плечо твое не нравится. Спину Н’ьиго чем-то местным обработал. Щиплет, сказал, зато следов не останется.

Это у них называется – щиплет? Спина, как огнем горела.

– Нужно посмотреть сначала, что там… – я стоял, покачиваясь, и палатка покачивалась вместе со мной, я держался за опору ее пластикового каркаса. Смешное, наверное, зрелище. Сам чуть не выше палатки.

Дарам косился на меня, и на лице его читалось неодобрение.

– «Там» все как раз нормально. Местные разошлись. Лагерь мы почти разбили. Я же сказал: с местными у нас проблем больше не будет. Один из Великих Мастеров говорил с тобой. И даже удосужился коснуться посохом. Все видели. Так что давай разбираться «здесь».

Я облизал пересохшие губы. Помогло мало.

– Сколько меня не было?

– Минут семь-десять, если по нашему времени.

– А ты как тут оказался?

– Так ты ж часа полтора без сознания был. Я только сейчас Н’ьиго сменил.

– Это психотехник? А где он?

– Будет тебе психотехник. Вечером, когда отдохнешь.

– Охренеть. Что же ребята подумали? – я увидел, что Дарам нашел наконец ампулу и вставил ее в шприц. Хотел убрать руку, но не успел, боялся отпустить пластиковую опору. – Зараза! Еще обезболивающее называется! – боль терпеть я больше не мог, наступил какой-то предел терпению, наверно. – Дарам, да помоги ты мне! Надо, чтобы бойцы видели, что я живой, что все в порядке!

Однако никто меня сегодня из палатки выводить не собирался.

Дарам только покачал головой, не одобряя моих усилий. – Психотехника, как ты видел, не съели. Он сидел тут с тобой, и никто его не тронул. Так что – гордись своими сержантами, воспитал. Я бы пристрелил его в такой ситуации, если бы помоложе был.

– Ты? Не верю, – мог бы, я бы поддразнил его. – Ты расспрашивал, что тут было, когда я?..

Хэд, больно-то как.

– Парни сказали, что, когда ты вошел в пещеру, стало спокойнее. А потом – совсем отпустило.

Я попытался сделать два шага, отделяющие меня от кулера, и выругался, оступившись.

– Ты хотя бы сядь, что ли? – не выдержал Дарам, подхватывая меня. Я был тяжел для него, хотя сложения он крепкого и роста тоже не маленького.

– Сядь! Воды я сам налью. Брось уже героя изображать – все равно никто не видит. Мало ли что мастер мог с тобой сделать? Такие много чего могут. Надо тебе – я лучше сюда кого-нибудь позову. Сержантов позвать?

А ведь Дарам рассердился! Это проскользнуло и в интонациях, и в глазах появилась сталь. Редкое дело. Я всего один раз видел, какой он, когда злится, да и то злость эта была больше демонстративная, не из глубины.

Я осторожно опустился на складную кровать, коснулся ладонями лица.

– Не ищи, мы тебя умыли.

– А зачем меня кровью облили? Да еще чужой?

– Тебе правду сказать?

– А что, правда – страшней, чем я два часа назад?

Дарам посмотрел на меня, фыркнул, и сталь ушла из глаз. Ну и ладно. Потом как-нибудь попробую узнать, что с ним бывает, когда у него «щелкнет». Чего я сегодня, в самом деле, бросаюсь на всех? День такой?

– Это ты такой. Когда тебе некомфортно – начинаешь дерзить.

– Некомфортно – больно, что ли?

– Больно, страшно. Испугался сегодня?

Я задумался.

– Сам не понял, – сказал я честно. – Не думал об этом. На меня «давили», надо было все время держать себя в… отрешенном состоянии. Чтобы меня не…

Все, я запутался.

– Ну, молодец, в общем-то, – согласился Дарам. – Голову сумел отключить и действовал инстинктивно. Самое правильное решение в твоей ситуации. Если бы не дерзил – облили бы тебя кровью и выпустили.

– Зачем облили-то? – обезболивающее наконец начало притуплять ощущения. Как хорошо-то, Беспамятные боги, когда можно расслабить мышцы.

– Обряд такой. Когда мастера «проверяют», как минимум кровь из носа идет. Сосуды лопаются. Сам же сказал: «давят» – правильно сказал.

– А у меня почему не пошла?

– Да кто ж тебя поймет? Не пошла почему-то. Кончай мне зубы заговаривать. Медик будет через час. Раньше ему не долететь. А прособирался – так и через два. Сейчас зову сержантов, минут на пятнадцать, не больше, и – спать.

– Но…

– Влана примчится – ты ей покажешься в таком виде?

Я открыл рот и закрыл. Сказать было нечего. Да и Дарам – тот еще воспитатель. Если бы, когда отец ругал, меня тоже бросало то в жар, то в холод, я бы, наверное…

И тут меня качнуло вперед, и горлом пошла кровь. Пол и потолок махнулись местами…

Дарам что-то делал со мной, но я не очень понимал – что. Меня буквально наизнанку выворачивало.

Когда очнулся второй раз, в палатке толпились медик, Влана, Рос и два грантских (!) психотехника, примелькавшихся, но не знакомых. А Дарам с Н’ьиго быстро переговаривались в углу по-грантски, так быстро, что я и не понимал ничего. Под ногами у них вертелась местная собака – длинноногая, с круглыми кошачьими ушами.

Медик разглядывал снимки и жаловался Влане:

– Не понимаю ничего, на снимке – все нормально, а на ощупь вот здесь – уплотнение.

Я лежал на спине, она немного горела, но боли почти не было. Приподнялся.

– Ребята, я тут не лишний?

Все уставились на меня.

– Ты почему проснулся? На тебя ведро снотворного извели! – рассердилась Влана.

– А вы бы орали громче.

Я закашлялся, хотел сесть, но Дарам глянул прицельно, и мышцы отказались мне повиноваться. Ну, эпитэ а матэ!

– Садист! – выдохнул я, падая на толстый матрац, явно не наш, у нас таких сроду не водилось.

– А то, – усмехнулся Дарам и опять заговорил с Н’ьиго.

Полог откинули и вошли два грантса!

Один – тот бретер из пещеры, похоже, его звали Абио. Второй, судя по одежде, местный охотник. В руках охотник держал свежесодранную шкуру какого-то зверя, сплошь из длинных пестрых колючек и свисающих во все стороны «хвостов», и фляжку литра на полтора. Собака, виляя всем телом, бросилась к нему.

Охотник протянул фляжку Дараму:

– Вот тут кровь кьехо, нужно развести пополам с вином.

Дарам поблагодарил кивком. Хотел послать дежурного за вином, но Влана сказала, что привезла с собой.

Я ничего не понимал. У меня что, грантсы теперь вот так запросто ходят по лагерю?

Пока думал, полбутылки вина эта компания приговорила, чтобы было, куда доливать кровь.

Заглянул Неджел, сказал, что кто-то из местных хочет видеть Н’ьиго.

Я был в полном недоумении. Но к горлу временами подкатывало, потому молчал. Просто смотрел и слушал.

Влана, охотник и Абио пытались определить дозу, необходимую на мой вес. Сошлись на половине стакана. Деваться было некуда. Стакан держала Влана, мою голову – охотник, Абио командовал:

– Вдох, выдох…

На стандарте он говорил прекрасно. Как и Н’ьиго. Да и охотник вполне понятно выражался. Вот гады. А я-то вбил в себя столько грантских фраз…

Кровь оказалась вонючая и жирная, несмотря на то, что с вином. Меня каким-то образом не вырвало.

– На рассвете глава горного клана должен засвидетельствовать тебе, Агжей, свои отеческие чувства, – сказал Дарам. – Так что мы все сейчас уйдем, а ты – отдыхай.

Отдыхай? И вдруг меня пробило.

– Сколько времени – знает кто-нибудь?

– Девять, – сказала Влана. – Но вставать даже не думай.

– У меня завтра в десять утра по карабельному времени совещание на «Гойе».

И тут все заткнулись. Стало тихо. Для грантсов болезнь не является оправданием для неявки на важную встречу, наши тем более в курсе, что с начальством не спорят: кто, где и когда должен быть.

Дарам и Н’ьиго переглянулись.

– Я поговорю со старейшиной клана. Он придет, как только солнце сменится. Сразу, – сказал Н’ьиго и вышел.

Похоже, встреча со старейшиной тоже должна была состояться, «несмотря на погоду». Как солнце сменится – это когда?

– Через час, значит, – нечаянно пояснил Дарам. – И лететь часов семь-восемь. Должны успеть. Рос, идите, готовьте шлюпку. Одно кресло – демонтировать, капитан должен лежать столько, сколько возможно, иначе кровотечение возобновится. Со мной полетит Н’ьиго.

Значит – двойной я, Дарам и психотехник. А тут-то кто останется, если Дарам полетит со мной? Влана должна вернуться к «медицинскому десанту». Кого-то из сержантов придется… Самые крепкие нервы у Ано, пожалуй. Я вспомнил, как он вел себя на «Короне». Что ж, давно пора делать из него лейтенанта. Теперь я имел право присваивать звания выше сержантских: «Каменный ворон» классом выше эмки, и в моей должностной это предусмотрено.

– Неджела позовите кто-нибудь? – попросил я. Приказывать в такой обстановке было бы смешно, примерно половина из находящихся в палатке моими подчиненными не являлась.

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос

На «Гойе» мне понравилось. Мощный корабль. И без лишнего жира – экраны дорогие, а напыление на переборках и палубах стандартное. А ведь видел я на «Короне» и ковры кое у кого…

Для прибывших на совещание прямо в общем зале установили гигантский раскладной стол. Народу слетелось много – практически все капитаны крыла, десяток особистов, начальник гарнизона Аннхелла, инспектор Джастин. Но ни генериса, ни генерала Мериса не пригласили. Я не понимал – почему. Однако комкрыла – далеко не дурак, и он, похоже, знал что делает.

Пока генерал Абэлис объяснял собравшимся, из-за чего сыр-бор, стюард принес приторно-сладкое вино с Ану. Одного запаха мне хватило, чтобы тошнота вернулась.

В разговор я сильно не вслушивался, моей задачей на сегодня было просто сидеть прямо и считать минуты до окончания пытки этим самым сидением.

Я сидел.

Впрочем, в общих чертах, но все понял. Решали – сколько кораблей можно отвести к Аннхеллу, чтобы не ослабить блокаду Дома. Выходило, что лучше бы вообще ничего не отводить.

В перерыве я нашел тихий угол и прислонился к стене здоровым плечом. Рядом возник Дарам со своей фляжкой. Я вздохнул и закрыл глаза. Разведенная вином кровь кьехо скоро будет мне по ночам сниться. Тошнило от одной мысли об этом напитке. Однако Дарама не переубедишь.

Из капитанов других кораблей ко мне не подошел никто. Презирали? Боялись? Сегодня мне было на это плевать.

Вторую часть совещания я думал только о том, сколько еще минут осталось до конца. Время ползло мучительно медленно – пять минут, две…

Разговор несколько раз заходил о положении на Гране и моей скромной персоне, но его сразу уводили в сторону.

В какой-то момент мне стало немного легче, и я сообразил: комкрыла скрывает реальную ситуацию на Гране, демонстрируя всем, что мы просто не можем сузить сектор окружения, отойдя за нее. (А мы уже вполне могли на это рассчитывать.) Шпионов опасается? Или Душки?

Понял я и то, что являюсь живой иллюстрацией чего-то нехорошего. Оценив мой внешний вид, капитаны могли решить, что на Гране началась война, например. Я был измучен, небрит, с трудом сохранял вертикальное положение. И ни комкрыла, ни инспектор Джастин иллюзий по поводу моего состояния разбивать не собирались. А больше никто и не в курсе был. Даже бойцы мои ничего не могли разболтать. Рос – молчун, а говорить с Н’ьиго или Дарамом вряд ли вообще кто-то рискнет: один – грантс, второй уже заранее смотрит так, что тебя мутит.

К концу совещания мне опять стало худо. Поднес к губам салфетку, заметил кровь. Поймал обеспокоенный взгляд инспектора…

Какая радость: все начали вставать, перешучиваться, сворачивать электронные блокноты. Похоже, положение дел на Аннхелле и Гране никого особенно не огорчило.

Я тоже встал, прикидывая, как дойти до выхода и ни с кем не столкнуться.

Но уйти не успел. Адам Джастин, отстранив какого-то болтливого капитана, быстро подошел ко мне и взял под локоть.

Однако падать на него было нельзя. Он меня не удержит.

Я судорожно вздохнул и сосредоточился на сохранении равновесия.

В конце коридора нас догнал комкрыла.

– Давайте лучше ко мне в каюту?

– Там где-то Дарам… – выдавил я наконец то, что давно пытался сказать.

– Сейчас прикажу, чтобы нашли.

Комкрыла обернулся – за ним тянулся хвост из порученцев, ординарцев и тех, кто мечтал пообщаться. В несколько фраз он разогнал всю эту братию.

– Куда бы его положить? – спросил инспектор в капитанской каюте.

– Сейчас… – комкрыла пинком отогнал от стены диванчик на воздушной подушке и подтолкнул его к столу. – Что с ним такое? Сильно порезали вчера?

– Посвящение прошел. По старому обряду. Я полагал, так и не делают уже…

Настроение начало улучшаться. Если инспектор начнет сейчас меня воспитывать – я же просто тихо умру.

Есть моменты, и этот был не первый, когда тебе так хреново, что любой исход кажется благодатью. Лишь бы все уже кончилось. Однако вошел Дарам, и в руках у него возникла эта проклятая фляжка. Нет, не дадут мне умереть тихо на мягком диване.

Комкрыла многозначительно посмотрел на Дарама, потом на Адама Джастина.

– Это врач.

– Ну, если врач – пусть остается.

Врач для генерала – не человек, как и техник или дежурный. Смешно.

– Случай сам по себе странный, – продолжал инспектор Джастин. – Великого Мастера не видели на Крайне уже лет пятьдесят.

– Крайна – это?..

– Раньше так называли всю планету. Сейчас – только горный район. Правильнее было бы сказать в Крайне. Но и вообще на Гране, говорят, тоже его не видели.

– Ясно. Чай? Ваших экзотианских ядов у меня нет, не запасся пока. Этот капитан у нас вообще со сверхспособностями влипать куда не надо. Я тут переговорил кое с кем… Где, говорите, генерал Мерис его подобрал?

Инспектор Джастин ничего такого не говорил, но ответил.

– В северном крыле.

– Не верю. Так прямо полетел в никуда и… – в голосе генерала появилась ирония.

Инспектор пожал плечами.

– Я говорил с Виллимом, он утверждает, что случайно. Парень ему надерзил, этим и запомнился.

– Ну, тут у него явный талант. И бить, как вижу бесполезно: сам еле живой, но морда все такая же наглая.

Вообще весело лежать и слушать, что про тебя говорят… И тут же инспектор повернулся ко мне.

– Отошел немного?

Я приподнялся. Перевел себя в полусидячее положение, опираясь здоровым плечом на спинку дивана.

– Дарам, ему йилан можно? А сому? Вот и ладно. Придется расширить ваше образование, Дайего. Такого вы еще не пили в моей компании.

– У меня второе совещание вечером, – быстро предупредил комкрыла.

– Это не спиртное.

Инспектор вызвал ординарца и велел приготовить напиток. Потом посмотрел на улыбающегося его неумелым действиям Дарама и выгнал ординарца. Ну и правильно. Одними ушами меньше.

– Подождите, – сказал комкрыла, нахмурившись. До него, видимо, только сейчас дошло, что имел в виду инспектор Джастин. – Если наш капитан прошел на Гране посвящение, то мы не просто владеем там ситуацией, а?..

– …А он является полноправным членом горного клана, где с ним это сотворили.

– Я правильно понимаю, или я чего-то не дочитал?

– А тут как раз все максимально прозрачно. Если его приняли в клан, значит, реагировать они на него теперь будут как на соплеменника. Тем более его поведение одобрил сам Великий Мастер. Десант с Граны можно отзывать. Пакет документов готов, они все подпишут на любых условиях. Что вот этот экспериментатор прикажет – то и подпишут.

– А врач ему точно хороший не нужен? У меня здесь неплохой медик.

Я прикусил губу, чтобы не улыбаться. Хотел сказать что-то типа «не дождетесь, не сдохну», но промолчал.

– Они его местными препаратами лечат, им виднее. Боюсь, ваш медик с такими случаями не сталкивался, – вернул вежливую улыбку Адам Джастин.

– Ну и замечательно, – комкрыла умел переключаться с проблемы на проблему мгновенно. – Значит, мы дополнительно располагаем пятью кораблями. Это немного облегчает ситуацию. И на Аннхелл мы сможем высадить примерно вдвое больше людей. Хотя и этого мало. Но и Локьё только и ждет, чтобы… Нет, больше я вам людей не дам. Мы должны быть готовы подавить с помощью десанта еще по крайней мере четыре возможные точки…

Генерал задумался. И я задумался – почему четыре? Понятно: он имеет в виду Дом, а еще три? И… «вам» – это кому? Опять мне, что ли?!

– Однако в свете последних событий, – продолжал комкрыла, – стало ясно, что мы можем после перестроения усилить поддержку десанта с орбиты, о чем пока никто не догадывается. Десять тысяч десантников – это капля в море для такой большой планеты, как Аннхелл, а вот десяток кораблей крыла там только в черном сне и видели.

Сочетание «черный сон» я уже от кого-то слышал. Но вспомнить, что бы это значило – не смог. В голове становилось то звонко и пусто, то клубилась вата. Но мыслей там точно не ночевало. Зря я разрешил колоть себе обезболивающее. Хотя Дарам меня сильно и не спрашивал.

Я почти отключился, когда почувствовал, что руку кто-то нюхает. Потом меня деликатно коснулись мокрым носом. У комкрыла была собака!

Точно. Длинная узкая морда легла мне на живот, прямо под вторую руку, согнутую в локте и лежащую под грудью. Я осторожно погладил костистый лоб, почесал вокруг глаз. – Безобразие, никакой субординации, – проворчал комкрыла. – А ну вали отсюда, предательница!

Ругался он шутливо, а собака махала ему хвостом. Но не отошла, а продолжала старательно обнюхивать мне грудь и руку.

Кье! От меня пахло Кье!

Вчера ночью мне подарили щенка. Такой же породы, как у охотника. Бело-рыжего, крутолобого и круглоухого. Мы его назвали по-грантски Охотник на Кьехо. Сокращенно – Кье. Потому что эту породу так и называют на Гране – кье. Взять его с собой я, конечно, не мог, но возился с ним. Вот от меня и пахнет, а пес почуял. Или – это девочка? Раз – предательница…

Щенок оказался для меня самым дорогим подарком: живым, ласковым. Остальных подарков я толком и не рассмотрел. Кроме грантского дуэльного ножа, который мне сунули непосредственно в руки. С точки зрения старейшины горного района, я даже теоретически не мог теперь существовать без такого оружия. Клинок мне достался старинный, перевязанный надписями.

Еще подарили одежду, старые книги, остальное не помню. От меня потребовали ту одежду, в которой я был в пещере. Когда Дарам принес ее, я увидел, что она покрыта засохшей кровью. Допускаю, что в таком виде одежда и потребовалась.

Встреча со старейшиной состоялась этой ночью, прямо в палатке. Заколотый обезболивающим, я почти ничего не соображал. Однако казался высокомерным и отрешенным. Как раз, как надо. Будь я в добром здравии, ухохотался бы на подобной церемонии.

– …Чтобы не возбуждать сверх меры нашего общего друга, Агжей официально, вместе с другими капитанами, перейдет в распоряжение генерала Мериса. Надеюсь, Виллим поймет, чего мы от него хотим. Вы сами объясните ему, Адам? Генерал своеобразный человек. Боюсь, опять начнем друг друга строить и воспитывать.

– Пожалуй…

Инспектор Джастин подал мне чашечку с золотисто-коричневым напитком. Я едва не промахнулся по ней. Не то чтобы дремал, просто уплыл куда-то.

Пахла жидкость медом. Попробовал – вкус приятный. И ощущений лишних – никаких. Ну, вот и хорошо. Сома, значит? Забавно.

Минут через пять я как-то непроизвольно включился в разговор. А когда инспектор поднялся, прощаясь, вскочил так же быстро, как и обычно. И не затошнило.

– Гляди-ка, – заметил комкрыла, – а капитан наш уже прыгает. Чем это вы нас тут всех опоили?

– А что делать? У вас совещание, у меня вот-вот прилетит генерал Мерис, – отшутился инспектор.

– Ну, буду надеяться, похмелья не будет?

– Похмелья от сомы не бывает, как и привыкания к ней.

– А чего вы тогда нас пугали? Цена непомерная?

– Ну, цена еще полбеды. Основная беда – организм перестает подавать сигналы об усталости. И в один прекрасный момент вы просто валитесь замертво. Так что пить не рекомендую вообще. Уж больно действует на первый взгляд… мягко.

В каюте, предоставленной инспектору Джастину, я вдруг почувствовал дикую усталость и буквально повалился в кресло.

– Здорово тебе досталось, значит, – резюмировал он. – Может, и правда хорошему врачу тебя показать?

– Великий Мастер мастеру Эниму показать просил, – тихо сказал Дарам.

– И то верно. Дождемся Мериса и решим это. Не так уж далеко лететь…

Он задумался о чем-то своем – я понял по отсутствующему выражению лица – и вдруг начал размышлять вслух:

– Мы же сейчас в том самом секторе, с которого и начиналось заселение галактики, – бормотал инспектор, – Крайна, Дом и Тайа. Или Тайна, как ее тогда называли… Дарам, капитана надо перевезти ко мне на «Факел»! – закончил он неожиданно.

А я только уши распустил.

Хотел предложить не кантовать меня уже, а то так в дороге и сыграю в ящик, но, вспомнив слова комкрыла, промолчал. Язык мне действительно хоть укорачивай.

История двадцать четвертая

Приватные обстоятельства

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос

Инспектор Джастин определил меня в уже знакомую гостевую каюту. В ту, где мы встречались недавно с мастером Ивэ. Чтобы не вставать, я попросил фреймбук или что-то вроде. Принесли райслист, он тоньше и внешне почти не отличается от листа пластика.

В голове немного прояснилось, хотя временами приходилось отдыхать. Наученный уже Граной, я взялся за историю Аннхелла. Меня интересовали лорды. Прежде всего лорд Михал. Тот, что по словам командира крыла, возглавил народное ополчение в самой многолюдной провинции Аннхелла.

Провинция назвалась Дэ Траа – Долина Ангелов, а по-нашему просто Белая долина. Заселена она была сравнительно недавно. Аннхелл – вообще самая молодая в плане заселения планета в секторе. И самая большая. Ее долго готовили – выводили на другую орбиту, улучшали атмосферу. Зато сейчас климат там самый благодатный, мягче, пожалуй, только на Мах-ми, которую тоже двигали и климатизировали искусственно.

Но про климат – потом. А лучше – поручить Келли. Пусть сразу готовит обмундирование, смотрит транспортную проходимость, присадки, если нужны. А я сейчас разберусь хотя бы с лордом этим. Вот он… Чеслав Томаш Михал… Ну и рожа, скажу тебе… В какой-то сказке я такую уже видел. Весь в черной бороде, словно в маске. Такие же темные (и по цвету, и по ощущению) глаза. Странные глаза, словно бы знакомые чем-то. Высокий, массивный, кряжистый. Рост не указан, но вряд ли намного ниже меня. Настоящий медведь.

«Принадлежит к так называемой тайанской линии лордов, – прочитал я. – Древнейшей линии, ведущей родословную с времен заселения сектора…»

Прилагательное «тайанский» меня зацепило чем-то. У Дьюпа был таянский нож… Как же тогда планета называется? Тай? Тайя? Не ее ли имел сегодня в виду инспектор? Как же он сказал-то?.. Тай…

Искать атлас? Нет, только не вставать.

Ладно, это – потом. Родился… Танати матум! Сколько же ему лет? Хотя – сто восемьдесят восемь, в свете последних событий, не так уж и много. Куда ему даже до инспектора, я уже не говорю про мастеров с Граны… Но под сто девяносто – тоже далеко не мальчик.

А если просто набрать в сети «таянский»?

Точно, вот оно. Тайа, устараевшее Тайана, Тайна. Одна из первых территорий экзотианского заселения наряду с Доминэ, устаревшее Дом, и Граной, устаревшее Край, Крайна. Климат… Тут что лета совсем не бывает? Население… Население символическое. Как и на Доме, впрочем. Остатки упорствующей среди ледяных торосов знати.

А вот это уже интересно.

«Официального наследника лорд Михал не имеет. Наследником по праву претензии является старший сын сестры – Милеас Парос».

Забавно. Судя по имени – муж у сестры совсем других корней.

«Был женат четыре раза. Сын от первого брака Томаш Кристо Михал погиб на охоте в родовом поместье “Ямаронь” в возрасте двадцати восьми лет. Ходят слухи, что сына за какой-то проступок застрелил в приступе гнева сам лорд Михал. Вариантов предполагаемого “проступка” несколько. По самой популярной версии наследник опозорил родовой титул, женившись на девушке низкого положения, Анне Молей, дочери местного учителя. По другой версии наследник сам отказался от титула, сменив подданство на экзотианское…»

Это почему? Тайа – наша территория, что ли? Беспамятные боги, как перемешано-то все.

Да, Тайа, выходит, наша. Ну, правильно – Аннхелл же наш. Разве лорд Михал сохранил бы титул, перекинувшись на чужую сторону? Хотя мог бы и сохранить. Раз Тайа – территория экзотианского заселения, значит, к нам она отошла как раз после Эскгама, где отличился капитан Гордон Пайел, чье имя я теперь ношу. Смешно. Привилегии знати мы как раз сохранять любим. Требуя взамен подчинение.

Стоп. Так Тайа за последние двести лет, выходит, четыре раза переходила из рук в руки? Или три? Я «полистал» энциклопедию. Четыре. Бедный лорд Михал. Рожден экзотианцем, а умрет как подданный Империи. Если мы, конечно, не отдадим Аннхелл, где он теперь окопался. Понятно, отчего озверел, бедняга.

Вот такая у нас история…

Стоп. Томаш… Там – второе имя, тут – первое. Значит, погибший Томаш Михал был официальным наследником лорда Чеслава Томаша Михала. Любой его даже самый незначительный проступок способен был повлиять на репутацию всей семьи. Семья-то, как ни крути, с экзотианскими корнями. У них там строго. Что ж, в этом свете может и правы сплетники: решил бедный наследник жениться, его и пристрелили… Раз на охоте погиб. А вот если бы при купании утонул, тогда, понимай, что утопили беднягу. Но топить не решились. Почему? А здоровенный бугай, наверное. В папу. Стоп, я что, сбрендил? Какое на Тайэ купание? Разве что – в снегу.

«Детей от второго и третьего брака не было. Дочь от четвертого брака скончалось от “белой болезни” в возрасте восемнадцати с половиной лет».

Белая болезнь вызывает удушье…

А вот другая биография.

«Ходят слухи, что дочь лорд Михал собственноручно задушил…» О, порнография пошла.

Лучше вот такой вариант – «за тайное венчание» (это хоть звучит прилично). Действительно – самодур. Если хотя бы половина из описанного – правда. Впрочем, верить прессе никогда нельзя. Комкрыла сказал, что толпа его любит. Значит, хоть и самодур, но человек по-своему справедливый.

– Что это ты читаешь?

И – теплые губы на шее. Вланка. Откуда?

– Про… – но слушать меня никто и не собирался. Как никто не собирался разрешать мне говорить.

– Ты на кого ла… – я хотел спросить, на кого она бросила лагерь? Впрочем, лагерь уже перестал меня интересовать. Оказалось, если сильно захотеть, не так уж и тошнит. Да и не вставать тоже можно вполне…

Пока я лежал, совершенно расслабившись, Влана быстро обтерла мне грудь и лицо влажной губкой. Потом взялась меня причесывать.

– Ты побрей, – пошутил я.

Зря пошутил. Знал бы, что она загорится – молчал бы. Хотя… К концу процедуры Влана осмелела, и у нее стало получаться. А порезаться сенсорной бритвой невозможно. – Ну вот, на человека похож! – моя девочка с удовольствием смотрела на дело рук своих.

– А это, ну… э-э, сексом, значит, можно и с непохожим?

– Ну… разве что – с временно непохожим.

Она засмеялась. Как колокольчик зазвенел. Хорошо-то как. Сейчас кто-нибудь припрется и все испортит.

Но испортил я сам:

– Ты – просто так, или инспектор вызвал?

Влана сразу нахмурилась.

– Вызвал. Мерис прилетает. Инспектор Джастин велел, чтобы мы переговорили.

– Давно хотел спросить, – я уже видел раньше и эту тень на лице, и озабоченно сжатые губы. – Ты с Мерисом знакома? Он тебя обидел?

– Я его видеть не видела! И не собираюсь, – отрезала Влана сердито.

Как ее расспросить? Я уже и забыл ту Влану, с которой встретился когда-то на астероиде: окаменевшее лицо, в глазах холод.

Вздохнул и перевернулся со спины на живот. Спина заболела. Но Влана решила, что я расстроился. Начала тихонько поглаживать меня по волосам. Молчала. Я знал, что она – даром, что леди, язык за зубами держать умеет. И тоже молчал. Так мы и молчали минут пять, пока я не начал дремать.

Потом она убрала руку, и я открыл глаза.

– Ну, хочешь, – сказал я, осторожно приподнимаясь и усаживаясь на кровати, – пойду с тобой вместе. И с Мерисом сам могу поговорить.

Влана с безнадежной гримаской помотала головой.

– Капитан Лагаль, – сказал я строго. – Вы мне все еще подчиняетесь. И я имею право запретить вам встречаться с кем бы то ни было без моего разрешения.

– Ты это и Джастину скажешь? – как-то не очень мне веря, спросила она.

– Да почему нет-то?

Ситуация начинала меня раздражать. Чего Влана завелась-то, в самом деле?

– Через мою голову тебе не имеет права приказывать никто, – я сдерживался и говорил все так же размеренно. – Ни Мерис, ни инспектор Джастин. Пусть разговаривают со мной. Тебя это устроит?

Похоже, Влану я удивил. Она какое-то время пристально смотрела на меня, потом кивнула.

– Ладно. Хочешь – пойдем вместе. Но прятаться тебе за спину я не привыкла. Тем более, – она улыбнулась вдруг, – спина-то болит.

– Болит, – сказал я. И тоже улыбнулся: вот так-то лучше. – Ты меня накорми? – попросил. – И – крепкий чай или кофе. Усну иначе. Меня тут Дарам какой-то дрянью поит, я от нее засыпаю.

– От крови-то? Надо же, – удивилась Влана. – А с Дарамом ты как? Он тебя слушается или ты его?

– Сейчас – я его. Как врача. Иначе придется слушаться медика. А это больше напрягает.

Она с сомнением оглядела меня всего.

– Ладно, лежи. Я со стюардом поговорю: есть тут у них хоть что-то съедобное?

Я лег. В плане еды Влане можно было довериться стопроцентно, чем попало не накормит. И точно – все, что она принесла, вошло в меня наилучшим образом. А может, я уже начал выздоравливать?

В общем, аппетит прорезался зверский, и про кофе я сказал недаром. Иначе бы, нажравшись, просто уснул.

Вернее, не так. Даже выпив кофе, я все равно уснул, но подскочил, когда предупрежденный мною Дарам разбудил меня.

Влана, я знал, будить не станет. Но Дарам сказал, что прилетел Мерис, и она – в кабинете у инспектора. Я быстро умылся и пошел туда же.

Вломился по привычке без стука на середине фразы. Замер на миг, поздоровался кивком и сел.

– …приватные обстоятельства, – инспектор покосился на меня, но гнать не стал, а повернулся к Мерису, такому же хмурому, как и Влана. Похоже, тут-таки выясняли отношения.

Мерис, увидев меня, сначала оторопел. Потом его губы разъехались в незапланированной улыбке.

Он двинулся ко мне, я встал, чувствуя, что сейчас меня обнимут по-отечески, и приготовился не выть. Но… На удивление спина уже терпела, а от хлопка по больному плечу я успел увернуться.

– По-моему, ты еще вырос, – сказал Мерис. – Или я просто давно тебя не видел?

Я не ответил, только улыбнулся. Заметил, что атмосферу разрядить удалось, хотя Адаму Джастину очень хотелось знать, какого Хэда я вообще приперся.

– Ну и о чем разговор? – спросил я в лоб, видя, что объяснять мне никто ничего не собирается.

– А может, он и прав, – сказал инспектор. – Без него же тут, как всегда, не обошлось…

– Вот как раз он… – начала Влана и замолчала.

Я ждал.

Мерис смотрел на меня с сомнением, Вланка вообще не смотрела.

– В чем дело, капитан Лагаль? – сказал я преувеличенно строго. – Генерал Мерис мой непосредственный начальник, и я не хочу, чтобы по нашей с ним комнате бегали кошки. Он убил и съел ваших родителей?

Влана посмотрела на меня и вдруг фыркнула.

Поскольку все молчали, роль миротворца взял на себя Адам Джастин.

– Дело в том, Агжей, что генерал Мерис никак не мог съесть родителей капитана Лагаль, поскольку, по нашим предположениям…

И тут я понял, на кого она была похожа!

Куда же я раньше-то смотрел! И эта странная история с назначением… «Возьми ее к себе замом!» Ну и дурак же я! Вот кто был тот таинственный генерал… Кто еще мог знать Влану настолько, чтобы с места в карьер пойти на подлог такого масштаба?

Я посмотрел на Мериса долгим, не очень хорошим взглядом. Стоило ему вообще доверять мне, чтобы вот так… Из-за пустяка, в общем-то…

– Это для тебя – пустяк, – сказал инспектор.

– Да, – ядовито прошипела вдруг Влана. – Для генерала – не пустяк, что моя мать родилась на Яа! Для него карьера была важней настолько, что я до одиннадцати лет вообще не знала, есть у меня хоть какой-то отец, или одна пробирка из банка с восьмизначным номером! Что бы со мной было с таким отцом, если бы меня не подобрали эйниты? Сдохла бы от голода на улицах? Слава Матери, в полтора года особого интереса для солдат я не представляла!

– Но ты же понимаешь, какая была тогда обстановка! – попытался открыть рот Мерис. Генерал начал сразу на повышенных тонах. Он всегда заводился с пол-оборота. – Я тогда думал, что…

– Чем думал? Разве у тебя было – чем? Выросло, что ли? Когда меня заводил, думал одними яйцами!

Ругаться она умела. Так могла обрезать…

Но даже если Влана права, разговор надо перевести в цензурное русло. Другое дело – как? И Мериса, и Влану я знал неплохо. Ни он не отступит, ни она. Если мера взаимных оскорблений перерастет саму возможность примирения…

– А ну успокойтесь оба! – рявкнул инспектор Джастин, и у меня заскребло под ложечкой. Мерис поперхнулся, так и не разрешившись очередной тирадой. Даже Вланка, привычная к моим психическим перепадам, вздрогнула.

Инспектор прав, нужно прекратить этот поток грязи, но не таким же способом! Я сжал зубы и дал внутренне распрямиться себе тоже.

Воздух в комнате дрогнул. Я смотрел на инспектора, он тоже повернулся ко мне… Вошел в меня – глаза в глаза…

Корабль словно бы начал разгон, и сила тяжести стала циклично нарастать, прижимая меня к креслу. Дыхание тут же перехватило, но я достаточно долго могу не дышать. И перегрузки переношу нормально.

Что делали Влана с Мерисом, я вообще сейчас не видел. Только лицо Адама Джастина.

На висках у него выступили капельки пота. По моей спине тоже побежало и начало щипать. Но я не желал, чтобы он издевался своими замороченными способами над Вланкой. Пусть она не права. Все равно надо как-то иначе. Более по-человечески. Она ведь девушка. И я не позволял ему.

Воздух словно свернулся вокруг нас в кокон. Все мои нервы натянулись, как одна струна. Не знаю, сколько бы я еще вот так выдержал, но инспектор первый сделал «шаг назад». – Ну ничего себе, козленочек вырос, – сказал он с натянутой усмешкой. – А ты говорил, Виллим, что само по себе посвящение ничего не значит.

– Может, и не значит, – я закашлялся. Опять затошнило.

Влана подскочила с фляжкой. Когда Дарам успел ее передать?

– Может, я и раньше мог, – глотнул вонючей крови. – Но тогда я чувствовал себя виноватым, а сейчас – нет. И не позволю так…

Влана закрыла мне рот рукой.

– А я тебе на рожон лезть не позволю.

– Да, – сказал инспектор, – тут ведь еще одна штука. Только ты сиди, Виллим, не вставай.

Генерал действительно весь подался вперед. Он смотрел на нас с Вланой, и, похоже, до него стало кое-что доходить.

– Мало того, она ведь еще и беременна, – подытожил инспектор.

Неожиданный взрыв на корабле не смог бы произвести на нас с генералом большего впечатления, чем эта простая фраза. Я испугался. Мерис, судя по лицу, просто обалдел.

– Но ей же нельзя, – сказал я, убирая от своих губ узкую руку. – Она же…

Я посмотрел на Влану, опустившую глаза, на Адама Джастина…

– Ей-то как раз можно, – сказал инспектор. – Это тебя, по логике, проверять надо. Она выросла при храме. Попала туда почти в младенческом возрасте – мать еще не отняла ее от груди. И Темная мать не могла отторгнуть ребенка, иначе он бы просто умер. Значит, Влана была инициирована без вхождения в храм. Она мало что помнит, но ее должно охранять сияние эйи.

Я вспомнил, как от заснувшей Вланы действительно исходило один раз что-то, похожее на светящуюся пыль. Что же это за штука?

– На каком месяце-то? – спросил хмурый Мерис, что-то просчитывая про себя. Вечно он просчитывал.

– Ну, этого на глаз не определю, – сказал инспектор. – Я бы предположил, что на четвертом.

Влана раздраженно нахмурилась и закусила губу.

Я посмотрел на Мериса и мысленно посочувствовал ему. Да и себе тоже. Влипли мы оба. Ему надо пеленки покупать, чтобы не пролететь со вторым младенцем так же, как с первым, а мне – зама искать по личному составу. Гармана, наверное, взять придется. Хотя ему бы еще с молодняком повозиться год-два.

– Ну? – спросил инспектор. – Так и будете на лед смотреть?

Я поднял голову и расслабил закаменевшие плечи:

– Меня экзотианская кровь не смущает. Кто родится – того и будем воспитывать. Почти что полная семья. Даже дед вроде бы есть. Родится девочка – будет забавно.

Влана молчала.

– Давайте чай пить, – решился я поработать авторазрядником. – Мне кровь кьехо запить надо, как бы обратно не полезла. У вас, господин инспектор, конфетки эти смешные остались еще?

– Кемис? Должен быть… – Адам Джастин пошел к бару. Замер на полпути. – Какой я тебе «инспектор»? Адам меня зовут. А-дам.

Влана взялась ставить чайник.

Мерис оперся локтями о стол и обхватил голову руками. Да, считать он любил, но тут, похоже, все посчитали за него. Чайник закипал себе потихонечку, и мне стало чуть веселее. С этим мы тоже как-нибудь разберемся. Не война же, в конце концов, даже вроде наоборот.

– Технический вопрос, – сказал я. – Не помню, когда именно, но капитана нужно будет сменить. Во сколько месяцев это положено делать?

– В пять, – Адам Джастин строго посмотрел на Влану. – Капитан Лагаль, я уверен, вы хорошо знаете сроки. Не вздумайте мне соврать!

– Влана, – вклинился я, – тебе нужно будет подготовить Гармана. Больше не вижу, кто бы мог тебя заменить. Не можем же мы переманить на «Ворон» Н’ьиго?

Она чуть улыбнулась и кивнула.

Я повернулся к Мерису:

– Генерал, мне придется прислать вам на утверждение приказ не за три месяца, как положено, а за два.

Он в недоумении приподнял брови, но, когда дошел смысл фразы, кивнул.

Я намеренно перевел разговор на деловые рельсы. Так проще. Оставалось задать вопрос инспектору.

– И последнее. Кому вы собирались меня показывать? – не хотелось мне напоминать об этом, но от темы детей и родителей пора было уходить. Пусть лучше надо мной издеваются. Я набрал полную грудь воздуха и продолжил. – Кто такой мастер Эним? Еще один Великий Мастер?

Никогда по доброй воле я не начал бы этого разговора. Если хочешь, думай, что я трус. Но после случившегося в эйнитском храме я боялся даже особенно прислушиваться к себе. Ждал, что все как-то рассосется, что ли? Однако если за этим столом нужно о чем-то говорить, пусть говорят обо мне.

Инспектор очень хорошо меня понял. Пожал плечами – мол, ты сам этого хотел. Сердце у меня медленно опустилось в живот. Но до пяток не дошло.

– Как это у вас в армии называется? Вызвать огонь на себя? – спросил инспектор.

– Что? Какой огонь? – встрепенулся Мерис.

– Агжей спрашивает, кто такой мастер Эним. Спрашивает, полагаю, чтобы отвлечь нас от обсуждения проблем материнства и генеалогии.

– Мастер? Какой мастер? – Мерис посмотрел с недоумением сначала на меня, потом на Адама Джастина.

– Великий Мастер Каййо Ито Нэи Инео велел показать этого… – инспектор задумался, как же меня обозвать, но ограничился местоимением, – «этого» мастеру Эниму.

– А-а-а, – сказал Мерис. – Я было подумал, что у тебя провалы в памяти.

– Мастеров нельзя поминать всуе, тем более просто в разговоре. Считается, что они слышат. А генерал, – Влана посмотрела на Мериса язвительно, но тоже удержалась от эпитета, – последнее время стал суеверен. Раньше за ним особого религиозного трепета не замечалось. Помнится, он даже пытался вломиться в эйнитский храм… Сколько народу вы тогда положили, генерал, я забыла? Маленькая была.

– И что, вломился? – полюбопытствовал я.

– Нет, но языком он действует лучше, чем сражается. Таки уговорил общину выдать меня ему. Заявил, что он – мой потерянный в детстве папашка. Думаю, если бы соврал – меня бы не отдали.

– Ты же говорила мне, что не видела его?

– А я и не видела. Зажмурилась. Так он меня и вез. Пристроил к какой-то разряженной дуре… Но потом вспыхнул мятеж на соляных заводах, и он потерял меня второй раз. Теперь мне уже почти сравнялось двадцать, и я была хранима матерью. Поэтому решила, что проживу и без него. И…

Я перебил:

– Влана, это он попросил, чтобы я взял тебя к себе. Сам бы я не догадался. В северном крыле женщины в армии не служат. Мне бы и в голову не пришло, что такое назначение утвердят. Даже с условием, что документы мы тебе подберем. Пол-то не скроешь.

– Да… – сказала Влана и посмотрела на Мериса, втянувшего голову в плечи в ожидании очередной вспышки ее гнева. – Хороший сегодня денек выдался, информативный… Вы хотели что-то рассказать о мастере Эниме… инспектор Джастин?

Я услышал сиплый вдох Мериса.

– Дарам передал мне, что Великий Мастер велел показать этого хитрого молодого человека именно мастеру Эниму. Если вы в курсе, мастер Эним известен, прежде всего, как целитель. Возможно, Великий Мастер имел в виду полученные Агжеем во время посвящения травмы. Вернее одну, с которой, как я понял, разобраться так и не смогли – уплотнение на плече. Но я склонен подозревать, что это как раз не травма, а своего рода напоминание, чтобы мы не забыли последовать доброму совету… Чем еще славен мастер Эним – так это умением «находиться в тени». Учитывая, что Агжей принял инициацию именно со стороны тени, такую причину я нахожу более убедительной. Да, Агжей, – он встретился со мной глазами. – На этот раз предупреждаю тебя напрямую. С мастером веди себя вежливо! Ты нам нужен на Аннхелле, а не в реанимационной капсуле!

Ну, вот и мне попало. Но я почему-то даже обрадовался. Чувствовал, что напряжение в каюте практически спало, и Влана уже не так сердита на Мериса.

Наклонил голову.

– Да, господин ин… Адам, я постараюсь.

– Так я и поверил твоей наглой морде, – усмехнулся он.

История двадцать пятая

Верю – не верю

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос – Тайа

Кье делала свое мокрое дело по-женски обстоятельно, рассевшись посреди навигаторской. Услышав мое рычание, дежурный подхватил испуганное животное под брюхо и торопливо ликвидировал лужу.

Щенком никто особо не занимался, и к туалету его так и не приучили. Не оказалось в моем ближайшем окружении специалиста по щенкам. Баловали Кье все, а воспитывать и обучать крайнего не нашлось. Только меня она побаивалась. И то исключительно за командный голос. У меня не было времени следить за ее безобразиями.

– Разрешите, господин капитан?

В дверном проеме возникла физиономия Гармана.

Я кивнул.

Гарман выглядел не в меру озабоченным. До него уже довели, что скоро нужно будет заменить Влану, и он проникся.

– Господин капитан, у меня тут боец за дверью. Из бывшего меддесанта. Может, вы с ним поговорите? Пока был на Гране, я на него нарадоваться не мог – совсем на человека похож стал. Вел себя адекватно в лагере, лучше многих. А как на корабль вернули – ходит, словно стеклянный. И ничего не могу добиться – молчит. Тем более он «крестник» ваш.

– В смысле? – не понял я.

– Ну, парни говорят, что это из-за него тогда весь спектакль с десантом…

– Логан, что ли?

– Так точно.

– Ну тащи своего бойца.

Я прошелся по навигаторской. Млич бросил на меня вопросительный взгляд – может, передохнем, мол, раз так.

– Иди, – отпустил я его. – Пообедаешь, и через час продолжим. Прессу хоть посмотри, в самом деле. Я тоже немного переключусь.

С навигатором мы с утра прикидывали, как вести в условиях высокогорья поддержку с воздуха.

– Кстати, я после обеда и Келли позову. Может, он чего доброго скажет.

Логан выглядел гораздо лучше, даже выправка появилась, значит, мышечный тонус восстановился. Однако он, действительно, смотрел на меня стеклянными, как у снулой рыбы, глазами. Что же с ним такое? Я не спрашивал, просто прислушивался. Кроме дискомфорта от моего присутствия, этот Логан испытывал еще что-то. Тосковал, что ли? Похоже. Я обошел его кругом. Влюбился на Гране? А чего так сильно вдруг? Не пацан уже.

Спросил Гармана:

– Может, происшествия какие-то перед отъездом?

Гарман задумался. Вызвал сержанта, который командовал погрузкой. Тот только плечами пожал – да ничего такого. И тут из-под стола выбралась Кье и опять стала присаживаться конкретно посреди навигаторской.

– Дежурный! – рявкнул я. – Вы что, простудили эту собаку?!

Рявкнул я громко. Кье, едва успев набезобразничать, присела от страха прямо на мокрое. Теперь ее купать придется.

– Вспомнил! – сказал сержант.

Я обернулся.

Логан смотрел на щенка, и губы у него побелели, словно ругался я не на собаку, а…

– Он же в корабль собачонку хотел протащить. Я запретил, конечно… – продолжал сержант.

Вот как, значит. Что позволено капитану, то к младшему личному составу не относится. Какие мы впечатлительные. – Ладно, – сказал я. – Нам все равно нужен человек, который будет смотреть за этой безобразницей. Вот пусть и смотрит. Боец Логан, приказ понятен? С девицы этой перекормленной глаз не спускать. Сносить в медблок – не простудилась? Или перекормили чем-то? Если все нормально – приучить к туалету. Через неделю проверю. А то у нас тут скоро каток будет. И проследите, чтобы печенья ей больше не давали. Дежурный, покажите ему, что и как.

Дежурный с готовностью бросился собирать игрушки, раскиданные щенком по навигаторской, дабы всучить их Логану.

Я посмотрел на штрафника. Он мне ничего не ответил, кроме стандартного «приказ понял», но лицо уже обрело гораздо более осмысленное выражение. Вот пусть и занимается.

Посмотрел на часы и решил, что тоже успею перекусить. Гарман вышел за мной следом.

– Вы не боитесь, господин капитан? – спросил он, нагоняя меня. – Ведь штрафник же…

Я пожал плечами:

– У меня перед глазами, сержант, у него будет гораздо меньше шансов что-нибудь натворить.

– Но…

– Приказы мои будете обсуждать, когда назначение получите. Сейчас можете пожаловаться капитану Лагаль. Вдруг она вас поймет?

Гарман покачал головой. Влана, по его мнению, тоже относилась к штрафникам излишне мягко. Вот ведь удивительно – сам нянчится со всеми подряд, а нам, значит, нельзя. – У тебя конкретно что-то по этому Логану есть, или ты так, вообще?

Гарман расплылся в улыбке. Наедине или в полевых условиях я часто переходил на «ты» и ребятам разрешал. Мне все равно, а им приятно.

– Кое по кому меня Н’ьиго предупреждал, но по этому типу ничего не говорил. Я не понимаю его просто, молчит все время.

– Так ведь и Рос в основном молчит. Сравни на досуге. Потом наблюдениями поделишься. Психотехнику покажи, в конце концов. Нашему. Чтобы назад с распечаткой вернули.

– Боюсь, – признался Гарман. – Жалко мужика. Те, грантские, не ломают, как наши, имел возможность сравнить. Теперь своим и здорового не покажу, пошли они…

– Отчего вдруг? – удивился я.

– У нас так «смотрят», что ничего своего у человека вообще не остается, – пробормотал, опустив глаза, сержант. – Ну, давай, сюда кого-нибудь позову, – не стал я с ним спорить. – Пусть пообщаются. Был у меня один такой положительный опыт.

– Так ведь молчун же он!

– Ну, не разговорит – хреновый психотехник. Или, хочешь, я его с собой к мастеру возьму? Говорят, он целитель.

Полетели втроем – Рос, Логан и я. Логана я взял с собою, не спрашивая. Услышав, куда мы едем, он, кажется, испугался: плечи окаменели, да и лицо стало совсем отрешенным. Может, зря я?

Хотя откуда мог вот этот слышать о мастере Эниме? Чего же он тогда испугался? А может, на него подействовало состояние Кье, которая перед отлетом закатила настоящую женскую истерику?

Тайа, пожалуй, единственная территория с экзотианскими корнями, где люди в массе рослые и плечистые. Нет, вру, «ледяная аристократия» (с Дома) – тоже далеко не коротышки.

На Тайэ, как и на Доме – зима длится большую часть года. И в теплой одежде мужчины выглядят настоящими вашугами. (Женщин я не видел.) Современные тонкие теплоизоляционные ткани на Тайэ не в моде. В моде борода. От того лица кажутся ничего не выражающими и дикими.

Впрочем, сам мастер Эним брился. Худенький, низкорослый, но крепкий такой старичок, за которым толпами ходили вашугообразные – то ли ученики, то ли телохранители. Здоровенные бородатые мужики не очень вязались в моей голове с ученичеством, хотя кто их тут знает.

Город окружала широкая каменная стена. Понятно почему. Я успел прочитать, что на Тайэ полно реликтового местного зверья. Оно к условиям здешней зимы приспособлено лучше людей.

Шлюпку в городе сажать не разрешили, и Рос остался ждать нас «в чистом поле». Впрочем, пока видимость хорошая, он мог развлекаться местным пейзажем, оно того стоило.

Мы с Логаном отправились в город. Дверь в стене, арка – и вход в огромное каменное здание. Похоже, в храм: высокие, сужающиеся кверху потолки, огромные залы. Мне показалось, что здесь даже холоднее, чем на улице, но я снял куртку. Из вежливости. Потому что местные сбросили меховые плащи.

По их поведению я предположил, что сегодня по здешним меркам жаркий день. Светило солнце, снег не хрустел под ногами. Было немногим ниже нуля.

Логану я, впрочем, раздеться не приказал.

Минут пятнадцать мы просто стояли в зале. Молча. Я поклонился и ждал ответных действий. Мастер благодушно взирал на нас. Мужики вокруг застыли, как замороженные, только глаза поблескивали на бородатых лицах. Разрез глаз у двоих-троих чем-то зацепил меня. Подойти бы и посмотреть поближе… Но я побоялся показаться невежливым.

Оглядел каменные стены, украшенные оружием, непохожим на виденное мной раньше – мечи с ненормально длинными рукоятями, копья с широченными лезвиями наконечников. Видно, звери населяли Тайу серьезные. Я знал, что вашуг – не чета нашему медведю, хоть и видел его только по головидео. Больше всего зверюга напомнила мне малую шлюпку, вооруженную когтями.

Устав ждать, я вытолкнул вперед Логана и открыл рот, чтобы сказать что-то вроде: «Мастер – целитель, не смог бы он…»

Мастер кивнул мне. Он вроде как уже выслушал мой вопрос. Я так и застыл с открытым ртом, хотя пора бы уже привыкнуть. Мои мысли предугадывали на Гране, и инспектор Джастин грешил ответами на невысказанное. Но там это происходило в русле беседы. Здесь же мой мысленный вопрос приняли за настоящий.

Мастер встал. Двигался он легко, был хорошо сбит и крепок, только лицо – морщинистое и сухое.

Он протянул руки открытыми ладонями к нам, покачал головой и сел. Махнул одному из мужиков. Тот принес на изумительной работы металлическом подносе три стакана воды. Самых обыкновенных на вид стакана из стеклопластика. Предложил Логану. Тот неуверенно взял один, но не удержал. То ли от страха, то ли от напряжения – пальцы его разжались, и стакан полетел на каменный мозаичный пол…

Я видел падение, словно в замедленной съемке. Мой мозг, опережая события, уже представлял разлетающиеся осколки.

Но бородатый так же медленно нагнулся, продолжая удерживать в правой руке поднос, левой подхватил у самого пола стакан и с поклоном попятился назад. Воды он не пролил.

– Человек темный – мертвый человек, – тихо и медленно сказал мастер Эним. Голос его усилился, отразившись от каменных стен, и покатился по залу. – Пил не из того источника. Один раз пил – всю жизнь мучиться будет. Убил в гневе и по глупости – дорогу открыл теням, чтобы его пили. Выпьют скоро. Жалеешь – молодым отдай. Пусть убьют.

Сказал он это так буднично и просто, что я растерялся. Как убьют? Просто возьмут и…

– Так и возьмут, раз само пришло. Один раз умереть – не вредно совсем. Сам-то ведь умирал уже?

Я не понимал, о чем он. О той подставе с моей якобы смертью? Так я и убивал немеряно.

– И вокруг тебя теней хватает. Матери боятся пока – не тебя. Хочешь, чтобы тебя боялись? А удержишь себя? Шаг в сторону сделаешь – и чужой.

– Кому чужой?

– А кто тебя знает? Дух наш принадлежит добру, ум – злу, душа – тени. Что тебя держит?

Тени у стен дрогнули, из узкого окна пробился луч заходящего солнца и отразился от старинного щита на стене.

Как понять, что держит? Где? Но действовал я не от ума, точно. От души?

– Правда твоя, от души. И сам между смертью. Вот и ему – умереть дай. Да ты самого-то спроси? Пойдет?

Логан стоял, опустив голову. По мне, так он вообще уже выпал из происходящего.

Два моложавых еще мужика, оба здоровенные, широкоплечие, отделились от свиты и подошли поближе к мастеру.

– Пойдешь с моими, молчун? – добродушно так улыбаясь, спросил мастер Эним.

Я охренел просто, когда Логан кивнул. Может, гипноз? – Боец Логан, – сказал я громко, – у вас с головой все в порядке?

Он поднял на меня глаза. Взгляд испуганный, но вполне осмысленный.

– Никто вас никуда идти не заставляет! Слышите меня? Никто!

– Так все равно он у тебя помрет, – сказал мастер так же буднично и равнодушно. – Сожрут его тени. А у нас тут холодно, глядишь и отстанут.

Может, он имеет в виду ритуал какой-нибудь? Чего я испугался-то в самом деле?

За узкими окнами зашумел ветер.

– Боец Логан, я не совсем понял, что нам предлагают. Увести вас силой я не дам, но и держать не буду.

Сказал «не дам» и развеселился. Я один, а мужиков этих бородатых – дюжины четыре. Когда я это осознал – успокоился. Ситуация стала привычной боевой, с явным преимуществом противника. Мне не привыкать.

Не знаю, поверил ли Логан, что я смогу его «не пустить», но он смерил меня взглядом и отвернулся. Мне даже обидно немного стало. Вроде как понял он меня, но эти, бородатые, внушали ему больше доверия.

Бородачи вывели моего бойца через высокие, узкие двери, украшенные неуловимой игрой линий. Линии казались то горизонтальными, то вертикальными, а то превращались в сетку. Я тряхнул головой, пытаясь избавиться от этого текучего наваждения. Логан не оглянулся.

– Ну а ты чего пришел? – спросил мастер Эним еще более буднично и равнодушно.

– Не знаю, – я вежливо наклонил голову, как делали местные бородачи. – Великий Мастер велел мне…

– А сам?

– Я совсем ничего не понимаю в себе, – признался я. – В эйнитский храм вошел случайно. Что-то происходит со мной.

– Что-то происходит, – согласился мастер. – Хочешь-то чего? Понять?

Я кивнул.

– Поймешь.

И вновь стало тихо.

Наконец двери распахнулись и вошли два бородача, но уже без Логана. Их длинная одежда, головы, бороды – все было облеплено снегом. Значит, пошел снег. А глаза у бородачей похожи, оказывается, на черные плоды айма – горьковатые, якобы укрепляющие мужскую силу орехи адского дерева из влажных экзотианских миров соседней системы Дождей. 27-й сектор. На Аннхелле мы как-то захватили контрабандный груз в четыре тонны этих самых орехов. Кое-кто у меня здорово тогда наукреплялся, до рвоты.

А ведь я видел такие глаза раньше… Однако раздумывать было некогда.

– Боец мой где? – спросил я у бородатых.

Один кивком указал на дверь.

– Он же замерзнет с непривычки!

– Уже не замерзнет, – сказал бородач, отряхиваясь.

Я сам не понял, как вылетел из зала через те же узкие двери, пронесся через второй зал, свернул в какой-то непонятный коридор, распахнул одну дверь, другую… Увидел у порога снег…

Ветер стих. Но и солнце ушло. Серое закатное небо, куда хватало глаз, сыпало тяжелыми белыми хлопьями.

Я заметил цепочку следов, которая сглаживалась с каждым мгновением.

Медлить нельзя. Если вернусь за курткой – следы исчезнут совсем.

Холод казался мне горячим, обжигающим. Это, наверное, с непривычки. Ничего, при такой температуре, если двигаться…

Я бежал, читая узенькую тропинку больше интуитивно, нежели видя ее.

Тропинка вела к высящимся на горизонте скалам, но оборвалась вдруг у заваленной снегом и камнями траншеи. Словно бы здесь прогоняли для пробы машину, которая роет фортификационные рвы, создающие препятствия для продвижения живой силы.

Траншея была неровная, с торчащими острыми камнями. Как раз то, что надо, чтобы замедлить продвижение противника. В современном бою, учитывая прицельность и поражающую силу светочастотного оружия, даже десять секунд неожиданного промедления могут решить исход схватки.

Логан-то где? Неужели…

С одной стороны траншеи я заметил следы свежего раскопа. Офонарели они, что ли?

Руками выворотил не пристывшую еще каменную глыбу. Следующие два камня дались мне без труда, но третий оказался неподъемным. Никакого рычага, никакого оружия. Стоп. Оружие. Дуэльный грантский нож. Сломается – ну и Хэд с ним.

Используя нож, как рычаг, обдирая руки, я сдвинул-таки немного огромный кусок гранита. Из отверстия сразу пошел пар. Больше я вообще не думал о том, что делаю. Просто рыл и рыл, выбрасывая мелкие камни, не в силах отодвинуть большой.

Черная земля, камень и снег. Черное, серое и белое. Только крови не видно. Я подозревал, что крови и не будет. Что – живьем…

Наконец нащупал мягкое с того боку, где подрылся под камень. Но вытащить это мягкое не смог. Нужно попробовать подцепить каменюку снизу и отвалить вбок. Я подсунул, насколько мог далеко, правое плечо. Ноги скользили. Подлез с другого бока. Попробовал опереться спиной. Глыба казалась совершенно неподъемной. Я давил на нее, она – на меня. Но ведь эти два вашуга как-то ее сюда втащили?!

Я зашипел, чувствуя, как камень впивается в незажившую спину. Одна нога наконец крепко застряла между камнями, и я получил опору. Еще! Ну, еще! Ну же!

Камень вздохнул и медленно, почти невесомо пошел вбок. Так же медленно, как падал на мозаичный пол стакан.

Логан выглядел чище меня, эта глыба не давала снегу падать на него. Но сверху продолжало валить, и на моих глазах боец стал обрастать белым пухом…

Я спрыгнул в яму. Он был совсем холодный, но гибкий. Живой или нет?

Сил поднять Логана у меня уже не было. Я выпихнул его тело из раскопа и ухватился за камень, чтобы вылезти сам. Ноги вдруг ослабли, задрожали. Камень тянул назад. Внутри меня стало уже не холодно и очень тихо. Так тихо, что захотелось лечь и уснуть…

Я громко выругался.

Но и голос утопал в падающей с неба вате.

Тело Логана опять облепило снегом. Это придало мне сил. Я выполз из вырытой мною ямы, упал возле своего бойца и стал растирать ему уши, бить по щекам. Так приводили в себя пьяных, но другого способа я не мог сейчас вспомнить.

Спирта тоже не было, разве что… кровь кьехо. Ну, так она же с вином!

Открыл непослушными пальцами фляжку, разжал ножом зубы Логана, так они были стиснуты. Ну, давай ты, идиот! Чтоб вас всех таких, тупых и безвольных!

Вино текло по подбородку и красной струйкой убегало под куртку. Голову надо бы ему приподнять. Но волосы намокли, и рука соскальзывала. Я кое-как затащил эту голову на колено и влил-таки вино в рот. Но не в то горло попал, потому что Логан закашлялся. Живой гад!

Теперь – заставить его встать. Мне такую тушу не дотащить.

Спрятал фляжку. Огляделся. Тропа пропала, но скалы, в общем-то, не дадут заблудиться. Здесь не так уж и далеко, надо просто повернуться спиной к скалам и не сбиться потом. Потому что шагов через двадцать скалы исчезнут за стеной падающего снега. А ведь снег может повалить сильнее.

– А ну – вставай! – заорал я на Логана, подтверждая приказ пинком. – Вставай, я сказал!

Он смотрел со страхом и недоумением. Кажется, не узнавал. Я, верно, был Хэд знает на кого похож.

– Вставай!

Я все-таки заставил бойца подняться и погнал впереди себя. Вот только куда?

Стремительно темнело. В горах темнеет быстро. Снег отражал уже последний, уходящий в небытие свет. Вместе с ним исчезали тени. Оставалась только тьма. Тьма и холод.

«Дух наш принадлежит добру, ум – злу, душа – тени».

Значит – размышлять бессмысленно. Надо искать путь как-то иначе. Опираясь на интуицию? Если ее вообще психологи не придумали специально для того, чтобы мы тут сдохли.

Становилось все холоднее. Зубы у Логана стучали так, что эта дробь могла бы стать походным маршем. Или похоронным. Я гнал бойца вперед на той скорости, которую только позволял нам снег.

Сам снег тоже изменился. Хлопья превратились в маленькие снежинки, а потом исчезли совсем. Но видимость не улучшилась. Небо затянуло тучами. Ну хоть бы звезда или луна?

Я тщетно искал глазами опору в небе. Ведь там, где будет видно луну или звезды – скалы не закрывают горизонт, значит, нам в ту сторону…

Одна половина неба вдруг показалась мне немного светлее. Я погнал Логана на этот свет и вскоре различил тусклое, но вполне явное пятно. Допустим, это луна. Я почему-то решил, что мы должны держать эту луну справа. Ведь где-то впереди – высокие здания города, а она висела почти над горизонтом.

– Давай, давай, Логан, не для того я тебя, заразу, откапывал, чтобы ты тут замерз!

К счастью, боец был одет лучше, чем я, и почти не успел промокнуть. Но лицо может и обморозить.

– Бегом! – заорал я на него, как будто точно знал, куда надо бежать.

Пятно стало чуть ярче. Еще немного.

Хэд, почему я вообще уверен, что мы двигаемся куда надо?!

Логан затормозил, я налетел на него и понял, что мы уперлись в камень.

Скала?

Нет, нет. Это же стена… Цитадель…

Теперь можно идти вдоль нее. Наверняка куда-нибудь выйдем!

Я вошел через одну дверь в стене, вышел через другую. Значит, дверей тут много.

На грязные пальцы налипла каменная крошка – холод и вода медленно грызли окружающую город стену. Я попытался вытереть руку о китель и увидел на запястье… спецбраслет.

Все это время я мог вызвать по связи Роса. Не копать, не метаться в поисках дурацкой стены.

Какой же я идиот! Просто ткнуть пальцем!

Я отчего-то сразу отбросил «ум». Даже не искал разумных решений. Дурак, мутант, кретин!

Шлюпка опустилась секунд через сорок. Значит, Рос все это время находился не просто рядом, а буквально в двух шагах.

Логана трясло от холода. Я же ничего, кроме злости на себя, не испытывал. И благодатное тепло шлюпки лишь немного успокоило меня.

– Рос, у нас спиртное есть? – спросил я раздраженно.

Лейтенант покосился с сомнением, но достал из-под сиденья плоскую пластиковую бутылку с настойкой. Настойку у нас любит Келли. Спалился, значит…

Я сорвал пробку и сунул бутылку Логану.

Тот смотрел на меня диким, неузнавающим взглядом. Снег на его голове почему-то не растаял. Хэд, это же не снег, он же…

– А ну, пей, – пригрозил я. – Сдохнешь – отвечать еще за тебя!

Хотя что там отвечать за штрафника.

– А я зверюгу видел, – сказал Рос, которого мой внешний вид, а тем более вид Логана не волновали совершенно: чудит себе капитан и чудит. – Типа белого медведя. На задние лапы встал и через стекло смотрит. А когти – типа как нож.

– Вашуг, значит, – не удивился я. – Прямо тут стоял?

Рос кивнул.

– Разошлись мы с ним маленько… А я совсем свихнулся. Не догадался сразу тебя вызвать. Чуть не заблудились, патэра маи. Хорошо, луну какую-то увидел…

– Тут лун нет, – пожал плечами пилот.

– Ну, может, не луну, спутник…

Рос опять пожал плечами и активировал карту, чтобы я сам мог убедиться – ни лун, ни спутника такого размера или с такой орбитой, чтобы можно было засечь с земли, над сектором не просматривалось.

– Но видел же я что-то?!

Логан закашлялся, и взгляд его стал чуть более осмысленным.

– Го-осподин капитан?

– Ну, я. Только узнал?

Боец ошарашенно кивнул.

– А ты думал, вашуг тебя тащил?! – рявкнул я. – К вашугу – вон в ту дверь. – И повернулся к Росу. – Полетели! Хэд с ними со всеми, мастерами этими. Чтоб я еще раз…

Рос с готовностью кивнул.

Удивительно, но платой за это «приключение» стала только моя забытая у «вашугов» куртка. Обошлось без травм и обморожений. Мало того, боль в плече, доставшаяся мне от грантского мастера, прошла совершенно. Я и не понял – когда. Вроде, когда начинал откапывать Логана, еще болело, а когда камень пытался сдвинуть – уже нет.

А когда Дарам на следующее утро хотел намазать мне спину, то с удивлением обнаружил, что и там все зажило. И шрамов не осталось. Только, если сбоку глядеть, из-под кожи просвечивала тонкая паутина рисунка. Я сам ее рассмотреть не мог, но когда Дарам описал, вспомнил, что подобную едва заметную «сетку» видел на теле Дьюпа.

Все, – решил я. Больше ни к какому мастеру по доброй воле не поеду. Хватит уже надо мной издеваться.

«Дух наш принадлежит добру, ум – злу, душа – тени». Что он хотел сказать этим? Что?

История двадцать шестая

Бремя ответственности

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос – Аннхелл

Дилемма существовала на данный момент одна – брать Влану на Аннхелл или не брать. На грунте было опаснее, но она так соскучилась по сестрам…

С Келли все ясно – зампотех нужен мне на орбите. Я оставлял ему лучших пилотов, с собой увозил только Роса. А спину мне и Айим c Джобом прикроют, если что. А еще Н’ьиго обещал двух грантских телохранителей. Сказал – сами вызвались. Я понимал, каково грантсам будет среди наших, но обидеть отказом не мог. Мужики – из горного клана – кровные братья, можно сказать.

В итоге пришлось взять Влану на Аннхелл, но оставить у Мериса. Под присмотром Дарама. Я смутно представлял, что значит «у нас будет ребенок», но прекрасно помнил, как рожают кошки. Беременной кошке нужен покой. Вряд ли беременная женщина устроена иначе.

Беспокоило меня и «сияние эйи». Может, процесс родовспоможения у эйнитов чем-то отличается от обычного? Наш корабельный медик явно не акушер. Нет, Влане нужно на Аннхелл, в штаб к Мерису. В столице неспокойно, но медиков-то поди не всех перебили?

Влана согласилась перейти под генеральскую руку на удивление быстро. Задумала что-то?

Собираясь, я достал из корабельного сейфа дневник, подержал в руках и положил обратно. Дневником я рисковать тоже не мог. Последнее время боялся даже открывать его. Знал, что не удержусь, начну читать, а он оборвется на полуслове и…

В общем, у каждого в голове свои рыбки плавают, если ты не знал. Для меня, пока дневник не дочитан, Дьюп был жив.

Мерис прилетал еще раз. Мы долго обсуждали с ним – что и как, и он посоветовал сразу на территорию лорда Михала не лезть. Присмотреться сначала. Ничего хорошего о нем генерал рассказать не смог.

С наземными войсками Аннхелла тоже не все было ладно. Официально командовал ими нынешний лендслер – лошадка, до сей поры ухитрившаяся сохранить жеребячий окрас. Звали лошадку – Абрахам Сэус. Сманили его с так называемых «новых земель» – едва освоенной, самой отдаленной части Империи. Лендсгенерал Сэус за все это время не принял ни одного радикального решения, и на чьей он стороне – Мерис не знал до сих пор. Или знал, но решил меня в известность не ставить.

Нас бросали на Аннхелл двумя группами. Предполагалось, что большая останется в столице, а меньшая (наша) высадится в районе «летнего» городка Бриште, непосредственно на подступах к Белой долине и к супу, который варится там из остатков госармии Аннхелла и ополчения лорда Михала.

«Летний» город – место, где свободную от работы половину сезона проводят инженеры и рабочие. Там сейчас малолюдно и, несмотря на близость Белой долины, относительно спокойно.

А еще нашу десантную группу передавали лично в подчинение Мерису.

Лендслер не отреагировал никак, когда инспектор Джастин предложил, чтобы операцию в «Белой» возглавил именно Мерис. Почему, интересно? Может, потому, что Душки в этот момент не было на Аннхелле?

На подлете я долго смотрел на Аннхелл сверху, впечатывая в память как можно больше подробностей рельефа.

У Аннхелла только один крупный плюс для военных операций – сравнительно небольшое население, компактно сконцентрированное в шести больших городах и двух десятках малых. Мы окультурили пока только одну сторону планеты, одно ее полушарие. Второе радует своим первозданным видом на континенты-близнецы, тянущиеся параллельно друг другу и покрытые молодыми горами. Суровый мужской пейзаж. И большие перспективы для геологов.

Освоение мы начали с экватора, потому что климатические условия там самые приемлемые для людей. Стараниями инженеров ось Аннхелла практически перпендикулярна к плоскости орбиты, и на экваториальных землях царит вечное лето, смягченное океаном и установленными на орбите солнечными батареями, поглощающими избыточную энергию белой Саа.

Континент, кстати, так и называется – Солнце Аннхелла, потому что разрабатывали программу заселения экзотианские инженеры, а экзотианцы любят красивые названия.

Второй, более округлый кусок освоенной нами земли лежит от «Солнца» через пролив. Климат там хуже, хоть и выручает теплое течение. Этот континент называется Рода (с экзотианского – Скала), застроен он в основном заводами, где ученые и инженеры работают вахтовым методом, отдыхая потом на основном континенте, в небольших «летних» городах в долине реки Белой.

Аннхелл специализируется на добыче урана и ртути, получении редкоземельных элементов и военных технологиях. Большая часть населения – люди с инженерными специальностями, а ученые не склонны к мятежам, пока их основательно не прижмешь. Потому в дальних от столицы промышленных городах пока относительно спокойно. С ума сходят только в Саа и в Белой долине. В столице, потому что правительство Аннхелла мечтает бодрым маршем идти под руку Экзотики, а что происходит в Белой долине – вообще только боги знают.

Белую долину изначально планировали как место для земледелия и скотоводства. Полноводная горная Вайсевет (вместе с притоками) режет плодородную землю долины на равные сегменты, от северных ветров защищают молодые рукотворные горы. Старые горы тоже кое-где здравствуют: учитывая розу ветров, их сравняли не все. А не помешало бы.

Когда в столице начались беспорядки, земледельцы, само собой, начали придерживать все, что можно хранить. Во время беспорядков цены на продукты всегда растут. Однако вместо того, чтобы давить на фермеров «языками», правительство решило направить туда армейские подразделения.

Оголодавшая в столице армия начала стремительно разлагаться на унавоженной почве местного скопидомства. Главы фермерских объединений и остатки древних семейств, осевшие здесь, возроптали, но их никто не услышал. Напротив, правительство отдало недвусмысленный приказ судить за утаивание продуктов на месте.

Ну и пошло-поехало.

Наземная армия Аннхелла – не чета нашему десанту. По количеству там надо долго дописывать нолики, но дисциплина и обучение у этих ноликов – соответственные. Один наш десантник стоит двух-трех десятков армейских, а хорошо обученный спецоновец может стоить и сотни. Но зато попробуй, сдержи многотысячную махину, руководству которой, по сути, приказали вешать и грабить.

Сначала дела у армейских пошли как по маслу. Пока за фермеров не вступились так называемые «свободные лорды», на свои кровные купившие тут когда-то землю. А у лордов хватало и обученных людей, и денег на оружие тем, кто хотел мстить.

И когда правительство получило партизанскую войну, где большая часть взрослых мужчин днем фермерствовала, а ночью устраивала фейерверки, да еще и отряды ополченцев в предгорьях, откуда их невозможно было выбить сверху, вот тогда всем стало тепло и радостно. А спустя неделю-другую, с подачи, как я подозреваю, Душки, вспыхнул бунт в столице. В считанные дни там образовалось второе правительство со своей вооруженной армией. Символической, но городу хватило.

Аннхелл распался на зоны влияния. Наземную армию из Белой долины пришлось срочно отзывать. Но не тут-то было. Чистить хвост нагруженной отстающими обозами со жратвой отступающей армии – что может быть слаще для народного ополчения?

Дальше – хуже.

На выходе из Белой долины начинаются предгорья, сохраненные в свое время для защиты от ветра. Сам выход из долины похож на узкое горло, наполовину перегороженное рекой Белой, в которую впадает вытекающая из долины Вайсевет. Вот там, практически в болоте, так и не добравшись до реки, застряла армия официального правительства Аннхелла.

Выход из долины, конечно, был. Замечательный просто выход, который простреливался так, что лучше не надо. Можно было завалить все вокруг трупами, пройти – вряд ли. А засевшие в горах ополченцы лишали поддержку с воздуха всякого смысла. Понятно, что два-три корабля крыла могли прямо с орбиты сделать из Белой долины черную. Но отделить зерна от плевел никто не смог бы.

Ну, а как без застрявшей армии подавить мятеж в столице, правительство почему-то не понимало. А потому нам малыми силами предстояло разрезать этот малосъедобный пирог.

На это стоило посмотреть – три тихо презирающих меня капитана КК и два грантса, бросившихся ко мне как к родному.

На капитанов я не обиделся. Мало того, я знал, что на Аннхелле буду вести себя еще хуже, чем обо мне рассказывают. А вот к чести грантсов – они на наших реагировали сдержанно, хотя лучше меня читали по глазам и лицам.

С Граны на меня свалились старый знакомец бретер Абио и худощавый, но кряжистый Фрао Тьеро, тоже местный боец и забияка по прозвищу Тако (метатель). Мужик носил до сорока метательных ножей в одежде и на теле. Более независимых натур, чем Тако, я не встречал. Но и внутренняя цельность его изумляла – этакая радостная смерть, швыряющаяся ножами. Был он очень смуглый, выше плотного, верткого Абио и с удивительно лукавыми глазами. Абио казался тяжелым и скрытным, Тако просто лучился самоуверенностью и жаждой боя.

Мерис собрал нас только для того, чтобы продемонстрировать, как он принимает всю ответственность за операцию в Белой долине на свои хрупкие плечи и тут же переваливает на мои широкие. Нашей десантной группой, по только что озвученной им версии, должен был командовать я. Аплодисменты, не надо благодарить и – пошли все вон. Вот так примерно он закончил.

Три капитана медленно охреневали от услышанного. Я, в общем-то, знал о планах Мериса и потому никаких лишних эмоций не испытал. А когда пришла моя очередь говорить, просто объяснил капитанам, что бессмысленного самопожертвования не оценю, и они сами могут оставаться на орбите.

В результате «в поле» мне прислали двух замов по личному составу и Оби Лекуса: видно, он чем-то провинился.

Рейд-лейтенант Оби Лекус был родом из «белых манжет». В армию он пришел делать карьеру. Оби полагал, что, спустив с неба на землю, ему дали шанс получить капитана.

На самом же деле земля – это всегда грязно, и карьера будет делать здесь его. Впрочем, в день нашей первой встречи рейд-лейтенант еще не догадывался об этом.

Я взирал на исключительно сшитую форму Лекуса и веселился. Он и не предполагал, что большую часть боевых действий мы проведем, забившись в щели между камнями, или в болоте (тоже хороший способ маскировки).

Напрягало лишь то, что бойцы, которых он привез, были так же дурно экипированы. А Келли, который занимался экипировкой у меня, остался на «Вороне». И нужно срочно выцепить подходящего человека из десятков незнакомых сержантов, который сумеет быстро навести порядок в подразделении Лекуса.

Ну, хватит смотреть, пора знакомиться.

Я выстроил весь командный состав – двух капитанов, рейд-лейтенанта в кителе от Дома Экона, изящных витых перстнях и белоснежных носках и штук сорок старших сержантов. Начинать обработку надо с командиров.

Я сроду не пользовался раньше своей «силой» намеренно, но сегодня решил устроить сознательную и запланированную психическую атаку. Хотел заставить это разнородное сборище подчиняться мне беспрекословно.

Сначала от неумелого напряжения заныло мое собственное сердце, потом я стал замечать изменения на некоторых лицах… Но не на всех.

Вот так. Со злости я, значит, могу, а по собственному желанию мало пока что получается.

Ладно. Умею и по-другому.

– Сержант, – я поймал один особенно рассеянный и незамутненный интеллектом взгляд. – Два шага вперед! Все видят эту сонную, ленивую морду? Я буду наказывать даже за мысли о неподчинении и разгильдяйстве! Сорок раз отжались, сержант. Здесь. В следующий раз получите сорок ударов бичом!

Я почувствовал, как парень внутренне дрогнул, и пожалел его. Но отступать было поздно. Начал запугивать – запугивай.

Пока ошарашенный сержант (сорок ударов за выражение лица – это было для него слишком) отжимался, я ласково обозрел весь свой «командный состав». Особенно долго задерживался на лицах, все еще обезображенных непониманием. Таких, как лицо Оби Лекуса…

Покраснеет или нет?…Есть!

– И даже за мысли о мародерстве буду вешать. И начну не с подчиненных, а с тех, кто за них отвечает. С командиров – в первую очередь.

Я похлопал по плечу особенно «преисполнившегося» моим текстом замполича со «Скорка».

«Скорк» – хороший новый корабль, свежее «Ворона», его даже назвали в честь одной из лун сектора. Не нашей пока луны, но это дело поправимое. И с этим служакой я общий язык найду. Как его там? Я скосил глаза на экранчик браслета – Тичер, Перит Тичер. Второго замполича звали Дроу Керби. Тоже серьезный на вид мужик.

Четыре тысячи восемьсот бойцов. Из них восемьсот – местный спецон, они пока под рукой Мериса, но я могу отозвать их. И четыре корабля поддержки. И обещание комкрыла подтянуть, если что, еще десяток. В общем – воюй, как хочешь. И чем хочешь.

Да сколько он будет отжиматься, этот байерк безрогий?! – Встать, сержант! Отжиматься надо вот так. Быстро!

Я показал. Отряхнул ладони.

– Понятно? Марш на место. Всем разойтись и приготовить личный состав к проверке экипировки. Сам проверять буду. Капитан Керби, будете мне помогать.

Два грантса-телохранителя ухмылялись за моей спиной. Им эта комедия была по душе. Джоб сдерживался пока, он и не такое видел.

Порадоваться вместе с грантсами я не успел. Выхватил боковым зрением заходящую на посадку шлюпку с эмблемой спецона и выругался.

– Хэд!

Джоб смотрел туда же. И тоже догадался, кто прилетел. И расплылся, наконец.

Оба грантса напряглись, но когда из шлюпки выбралась Влана, поняли, в чем юмор. Они видели, как я отослал девушку, а теперь она быстро и уверенно шагала в нашу сторону. Я приготовился рявкнуть так, чтобы Вланка вылетела отсюда, как пробка из бутылки.

– Капитан Лагаль!

Она разулыбалась в ответ на мой почти неподдельный гнев. Как некстати. Не дай бог, мои новые подчиненные догадаются, что я совсем не такой уж и страшный.

– Извольте доложить, капитан Лагаль, что вы тут забыли?

– По приказу генерала Мериса, капитан. В столице неспокойно. Генерал велел мне оставаться для связи с вами в Бриште.

– Для связи? Он что, боится, что мы тут все спутники посбиваем и перейдем на голубиную почту?

– Вроде того, – опять улыбнулась Влана и протянула приказ. – На словах было сказано, что от вас можно ожидать всякого. Тем более что в столице действительно не спокойно. А здесь генерал Мерис на всякий случай оставит пару сотен спецоновцев.

Я задумался. Плохим стратегом генерал не был. Хитрым гадом – это иногда да. Но на его мыслительные способности гадство не влияло. Раз он говорит, что здесь спокойнее, то, скорее всего, так и есть.

Что ж, прибытие Вланы решало некоторые проблемы: не нужно искать, кто займется экипировкой людей Лекуса. Да и своих парней будет на кого оставить. Можно самому пощупать вместе с разведчиками Белую долину…

Однако будь Влана парнем, я бы чувствовал себя спокойнее.

– Кстати, капитан, а Дарама-то вы куда дели?

– Генерал Мерис просил оставить Дарама по возможности в его подчинении.

Вот это уже не похоже на Мериса. Зачем ему Дарам? Я оглянулся. Ребята как раз только что разбили мою палатку.

– Пройдемте, переговорим.

Наказал дежурному, чтобы вблизи палатки никто не ошивался, и мы вошли внутрь.

– Что это еще за шутки? Зачем Мерису Дарам?

– Не знаю. Они долго говорили вчера. Похоже, Дарам что-то знает. Или – важное для Мериса, – произнеся это имя, Влана поморщилась. – Или – для исхода операции. Дарам – неплохой медиум…

– В смысле?

– У него хорошо с предчувствиями.

– Мерису нужны предчувствия? Не верю. Генерал привык считать. Считает он и теперь. Знать бы – как?

– Аг, он гораздо больше твоего имел дело с эйнитами.

– Мерис верит только тому, что видит своими глазами. Не обольщайся на его счет. Да я бы и сам не поверил, если бы Хэд знает что не испытывал.

Влана задумалась. Но и у нее, похоже, больше никаких версий насчет Дарама не возникло. Я смотрел на ее озабоченное лицо и…

– Что-то я проголодался, – вырвалось у меня.

– Это что за намеки не по уставу, капитан Гордон!

Я фыркнул. Вланка, посмотрев на меня – тоже.

– Ладно, – сказала она, состроив гримаску. – Полечу-ка я, проверю, что за резиденция у спецона в Бриште. А к вечеру вернусь к вам.

– Лети, птица. У меня для тебя, кстати, поручение есть. Я тут пока учиню разгром Лекусу, а ты потом поможешь ему с экипировкой.

– Зверствуешь? – рассмеялся Влана.

– А что делать? Мы выпутаемся из этой байды только в одном случае – если меня неожиданно осенит хоть какая-то здравая идея, а остальные успеют послушаться. Иначе мы и в долину не войдем. Вот тут, в ее горле все и ляжем…

История двадцать седьмая

Дайяр та хэба[5]

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, открытый космос – Аннхелл

Самое простое решение, думал я, сбросить ребят в наиболее выгодные точки долины группами. Оно так просится, что и дурак уже догадался тупо за нами следить.

А у дураков этих есть и флаттеры (боевые шлюпки – типа «земля-земля»), и светочастотное оружие. И импульсное – широкого спектра действия (типа «импульсный бич»). По крайней мере, с орбиты мы уже засекли, как они этим бичом пользовались.

Бич, судя по атмосферному следу, был какого-то жуткого размера. Раскручиваясь, импульсный сигнал покрывал метров пятьсот-шестьсот. Про такую махину мне даже читать не приходилось. Разве что мы имели дело с безумным бредом местных инженеров. Бредом, однако, работающим.

«Покрыть» пятьсот метров, если ты не понимаешь, это выжечь все живое полосой, шириной в пятьсот метров. Возможно – не сплошь. Но от этого не веселее.

Представь себе вращающийся грозовой разряд. Клубок молний. Смерч, прошитый нитями плазмы. Зрелище завораживающее и страшное.

Сначала сходит с ума вся электроника. Если рядом находятся идиоты в активированных доспехах – доспехи тоже закоротит. Потом смерч раскручивается, приближаясь, нити становятся все шире, сливаются в полосы. Наконец плазма вырывается из электромагнитной ловушки, испаряя на своем пути все.

Ширина полосы поражения обычного импульсного оружия не превышает двух-трех метров. И эти «метры» скользят и мечутся довольно хаотично. Можно отключить доспех, вжаться в землю – авось пронесет. При ширине поражения в несколько десятков метров должны плавиться камни и испаряться полосами земля. Способная на такое, а может и большее, импульсная махина стояла сейчас где-то на входе в долину. Именно она и не давала выйти армии.

Армия засела в болотистой пойме Вайсевет, и естественный рельеф местности мешал повстанцам накрыть это болото импульсным разрядом. Но и армия не могла, скорее всего, податься ни вперед, ни назад. Стоило ей выйти на более высокое место…

Конечно, можно попробовать нам пробиться в долину через это больное молниями горло, используя десантные шлюпки. Отозвать с «Ворона» еще дюжины две пилотов? Такого, как Рос, тоже походя не собьешь. Помехи и на ручном управлении будут. Если отключить на шлюпке всю электронику, и то будет риск…

Вот если бы выяснить, сколько у них установок типа «импульсного бича» и как они расположены? Но это лазер засечь с орбиты легко, импульсный бич имеет очень трудно просчитываемые точки выхода-входа.

А может, опереться на остатки армии? Хотя, будь там всего одна здоровая голова, они уже сумели бы что-то предпринять.

Можно убить два-три дня на разведку и зайти со стороны океана. Там горы, но, имея снимки с орбиты, мы как-нибудь просочимся. Или – пересечь материк и высадиться с другой стороны побережья. Это тоже не меньше двух суток.

Только через двое суток никаких остатков армии в долине, скорее всего, не будет. Повстанцы тоже отлично видят наши маневры из космоса. Они найдут возможность приподнять свою установку и сравняют болото… С чем можно сравнять болото? С землей, с водой?

Нет, все-таки первым делом надо вывести из долины армейских, иначе и не придется никого выводить. Сбросим ночью десяток-другой ребят и под устроенный ими шум просочимся в это проклятое болото. А там что-нибудь да придумаем. Совершенно безвыходных ситуаций просто не бывает.

Но это как раз те действия, от которых предостерегал Мерис. А что я еще могу?

Стоп, а почему необходимо именно выводить армию? При любом раскладе выход из долины блокируется сейчас гораздо серьезнее, чем отступление той же армии – обратно в долину.

Мерис приказал? А зачем он тогда говорил Влане про связь? Предусмотрел мое неповиновение, счетовод несчастный? И заранее подыгрывал мне, приказывая одно, а просчитывая совсем другое?

Значит, я должен завернуть армию обратно в долину и вывести из болота в более удобную позицию. А уже потом проломиться вместе с армией через «горло». Для этого нужно всего лишь «не слышать» приказы Мериса. Если я сейчас доложу ему, что мы планируем прорваться через горло и осесть в той же ловушке, куда угодила армия, он слюной изойдет. Тем более что я пока не могу объяснить, что собираюсь делать дальше. Кое-что в голове вертится, но это кое-что требует серьезной привязки к местности.

Нет, сбивать свои же спутники связи мы не будем, но есть масса фишек, чтобы на время оглохнуть. Почему бы «нашему противнику» не использовать их? Да он и использует приборы локального действия. В долине. С армией-то связи практически нет. Предположим, повстанцы окончательно оборзели и запустили «шумелку» над Бриште тоже.

Келли на орбите, и связываться с ним опасно. Давать официальную команду техникам тоже пока как-то нехорошо. Слишком много посторонних ушей вокруг. Зато Дейс здесь. Вот сейчас и проверим на практике этого самородка.

Я велел вызвать Дейса и популярно объяснил ему, что к чему.

Парнишка совсем не подрос, разве что отъелся у нас маленько. А улыбка все такая же открытая и располагающая к себе.

Поскольку мы стояли на берегу Белой, а не в самом городе, я дал бойцу шлюпку, чтобы тот мог купить все необходимое, и какого-то наглого на вид сержанта, имевшего несчастье проходить мимо. Сержант нужен был, чтобы денег за купленное не платить.

Я надеялся, что Дейс справится. Келли хорошо отзывался о технических способностях парня, а мой зампотех чувствовал жизнь в железе. В крайнем случае я планировал подключить к Дейсу кое-кого из связистов. Но хотелось бы, чтобы боец сделал все один. Связисты должны быть свидетелями нашей неспособности доложить начальству. Ведь неизвестно пока, что выйдет из моей затеи.

Я понял, что становлюсь осторожнее. Возраст или опыт?

Дейс справился.

В порыве восторга я чуть не переломал ему ребра. Оставалось запустить нашу «шумелку» и… И предупредить Вланку, ей же нельзя волноваться.

Или – догадается? Нет, здесь рисковать нельзя. Но и медлить тоже нельзя, совсем нельзя.

Я чувствовал какой-то дикий внутренний зуд во всех мышцах. Нас не ждали именно сейчас. В эти минуты в горле Белой Долины стало как-то особенно тихо. Что там происходило, не знаю, но я чувствовал – сейчас нас не ждут. Мы только-только высадились, примерно наполовину разбили лагерь. Шпионы, думаю, уже донесли об этом.

Я смотрел на зеленый, обрывистый берег Белой, а видел, как замирают в вышине стрелки вселенских часов, дрожит, натягиваясь струной, мгновение… Если промедлить, оно просто лопнет, рассыплется на тысячи таких же, но уже совершенно ненужных.

Успела промелькнуть и погаснуть мысль, что время – это и есть судьба, а все остальное: пространства, люди – лишь иллюзия, выдумка, тени. Есть время и не время. И черная струна натянутого мгновения медленно рассекала перед моими глазами мир…

Но мне не хватило мужества довести до конца эту страшную черту. Сердце дернулось, я вздрогнул и выскользнул из накатившего на меня безумия. Пальцы сами собой побежали по экрану браслета:

– Срочно всем командирам. Готовность – ноль. Снимаемся. Ничего лишнего не брать. Активировать двигатели.

Пробег пальцами.

– Дежурного связиста ко мне.

Еще одно движение. И – шепотом:

– Дейс, слышишь меня? Запускай!

Трудно загнать четыре тысячи человек в шлюпки за считанные минуты. Но нам это удалось. Частично бойцов выручило то, что я объявил о проверке экипировки – все основное находилось при них. Лагерь сворачивать мы не стали, мы его просто бросили.

Я знал, что за нами наблюдают, знал, что горло долины – самое опасное место в этой самой долине. Но знал и то, что именно сейчас мы проскочим. «Вручную» – из легкого оружия – защитное поле шлюпки не пробить, а на настройку серьезной техники нужно хоть какое-то время, противник просто не успеет. Тем более что нас ждут сверху – мы пойдем, прижимаясь к земле. От нас ожидают, что мы будем уходить вправо, а мы уйдем влево, в болото, прямо к остаткам госармии Аннхелла, чтоб их дакхи съело. У этих весьма многочисленных «остатков» тоже хватает оружия, и нужно успеть выпасть им на головы, как ранний снег.

Повстанцы просто обалдеют, когда мы сами бросимся в ловушку. Это тоже даст нам фору в пару десятков секунд. Нужно совсем немного удачи, чтобы не успели ни свои, ни чужие.

Как я потом понял, и у армии, и у повстанцев был в этот момент самый разгар обеденного перерыва. Госармия Аннхелла сидела в болоте уже вторую неделю, и противники успели утрясти расписание: когда у них война войной, а когда обед.

Стрелок с набитым ртом и ложкой за правым ухом только-только начал разворачивать «хлопушку», когда разглядел эмблемы крыла. Так и застыл. Впрочем, выстрелить он бы все равно не успел – я уже спрыгнул.

Навстречу мне спешил растрепанный капитан, от которого просто несло спиртным.

– Пятнадцать минут на то, чтобы привести себя в порядок и – ко мне! – приказал я, глядя мимо него на невысокие горы, защищающие болото с восхода. – Я – капитан Пайел. Спецон. Переходите в мое подчинение.

Пусть попробуют подтвердить этот приказ.

– А пока – лейтенантов и техников сюда. Исполняйте!

Не дал ему и рта раскрыть. Оно и к лучшему. К концу спича он меня наконец опознал. Я понял это по задергавшейся щеке.

Я тоже слышал про этого капитана, прозвище у него было Падди. Забавно, что генерал армии и прочие из высшего командования прохлаждались сейчас в столице. Очень забавно и поучительно. Для тех, кто питает иллюзии на тему – кто с кем на Аннхелле воюет. Я, впрочем, не питал уже.

Небо запоздало полосовали яркие даже при свете дня лучи. И повстанцам я обед испортил.

– Дейса сюда, – кивнул я дежурному, который из-за отсутствия капитанской палатки просто болтался у меня за спиной. – И наших техников.

Дейс, я уже и сам нашел его глазами, выгружал из шлюпки какие-то левые (без маркировки армады) ящики. Молодец парень. Услышав приказ дежурного, он тут же перепоручил кому-то разгрузку и подбежал ко мне.

– Смотри, – показал я на ту часть неба, где плясали сполохи. – Что это?

– Импульсное, капитан, – вынырнул из-за моей спины старший техник со «Скорка».

– Только уж больно большое, – добавил из-за спины же незнакомый басок. Техники предпочли группироваться вне моей видимости.

– Это не «бич». Это они установку для атмосферных работ переоборудовали, – сказал лейтенант с нашивками госармии Аннхелла. И сам испугался своей храбрости. Как-то не по уставу у него вышло.

Я, однако, дружелюбно кивнул ему.

– Спасибо за информацию…

– Лейтенант армии Краско!

Армейские лейтенанты и техники быстро собирались вокруг меня. В армии лейтенант то же, что и сержант на корабле. У нас лейтенантов дают редко, должностных обязанностей это звание не расширяет. Цепочка подчинения на КК исчерпывается отношениями боец – сержант – капитан. Звание «лейтенант» если и присваивается, то просто как поощрение, или передается в знатных домах по наследству. Оби Лекус и был таким вот наследственным лейтенантом (это называется рейд-лейтенант) – человеком не служившим, не воевавшим, но имеющим звание, закрепленное в титуле. Сам я недавно кое-кому из ребят присвоил «лейтенанта» чисто в качестве благодарности за службу. А вот в наземной армии лейтенант – первый помощник капитана. Здесь совсем другая иерархия.

Чужие лейтенанты и техники смотрели на меня с опаской, но и с надеждой. Первый раз моя репутация человека, который на пустом месте может сотворить все что угодно, была здесь кстати.

Я велел докладывать обстановку по очереди, кто что о происходящем думает. А сам слушал и крутил в голове услышанное и так, и этак. Сегодня я хотел одного – озадачить и своих, и чужих. И озадачил. Но, если мы не начнем действовать, вдохновение своих и озадаченность чужих скоро пройдут. Это означало, что медлить по-прежнему нельзя. – Прорываться будем ночью, – сказал я. – Ночью этот ваш «бич» лучше видно. А пока объясните мне, как он действует. Буду решать, что с ним, заразой, делать.

Я сел на траву (в этой части болота земля оказалась вполне твердой; о том, что вода близко, говорили только не в меру сочная трава и уродливые, низкорослые деревья), пригласил желающих располагаться рядом. Желающие нашлись. Через пару минут разговор пошел более раскованно и конструктивно. Я оказался не таким уж и страшным. И умел внимательно слушать все, что мне говорили.

Установка, преграждающая путь в долину, как мы и предполагали ранее, действительно работала по принципу импульсного бича. Она буквально прижимала к земле остатки армии. И командиры опасались, что рано или поздно установку сумеют развернуть так, что из действующей армия превратится в паленую или жареную.

На импульс есть только один ответ – импульс. Или достаточно мощный щит. Как щит боевого космического корабля, например. Связи с кораблями крыла у нас сейчас не было, повстанцы тоже свое дело знали, но мы с Келли разработали ряд условных сигналов и, при необходимости, он меня поймет. «Ворон», однако, далеко, и на планету его не посадишь. И все-таки у нас с Дейсом уже имелась идея, как воспользоваться его электромагнитным |щитом.

Я приказал связисту запустить ракету, означающую «Внимание, ожидайте сигнала», чтобы Келли понял, что мы на него рассчитываем. А сам стал готовить своих и чужих к прорыву.

Армию следовало поставить так, чтобы убедить разведку повстанцев, что мы готовы рвануть из долины через горло. Мы же в последний момент должны будем отойти немного назад и выкатиться на взгорок. Там выше, и там – ровное место.

«Бич» они, разумеется, развернут и далеко нам уйти не дадут, но нам нужно всего лишь вползти на плато и прижаться к нему, демонстративно подставив армию под удар. Мне было важно, чтобы теперь повстанцы оказались в низине – а мы на возвышении. Боялся, что иначе и нас зацепит. Шутку-то я задумал довольно объемную.

Келли тоже проще будет зависнуть над относительно ровной местностью. Если я рассчитал правильно, и боги помогут нам хоть немного…

Ночи я ждал не для того, чтобы скрыть окончательный маневр армии: надо фермерам – они повесят над нами «светляки». Но ночью четко будет виден «разбег» импульсного бича. И это позволит точно выбрать момент. Келли поймет. У нас хватает условных сигналов.

К сумеркам я разделил обязанности: кто куда движется и кто за что отвечает.

Выходить на незащищенное горами плато предстояло «голыми» – с выключенными доспехами, дезактивированным оружием. Иначе мы сами сдохнем в аду, который там устроим. От армии требовалось одно – по команде залечь и в идеале мысленно умереть до следующей команды. Я видел, что армейские мне верят, и это обнадеживало. Они не понимали, чего я добиваюсь (за исключением кое-кого из техников), но верили. Просто верили. Странное, я тебе скажу, чувство.

Ладно. Оваций мне все равно за эту операцию не дождаться, будем считать, что это они и есть.

Лекуса вместе с его подразделением я загнал в самую середину армии. И тихо сказал на ухо, что даже за видимость паники повешу. И никто не узнает, где на Аннхелле могила его. Я был зол и сосредоточен и, по-моему, здорово напугал рейд-лейтенанта.

Вперед мы вывели пеших, шлюпки и платформы оставались в тылу, они крупнее и сами по себе могут «притянуть» разряд. Хорошо бы их вообще не поднимать, но тогда повстанцы не поверят, что мы пошли на прорыв. Ничего, все техники и сержанты предупреждены. У нас будет около трех минут, чтобы все обесточить.

Пожалуй, поехали.

– Выступаем. Дейс, красную ракету для Келли. Движемся с максимальной скоростью. Нужно успеть выйти на плато.

Мы снялись с места бесшумно. Это не имело значения для противника, нашего выступления ожидали. Однако ринулись мы совсем не в ту сторону.

Небо прорезали разрозненные сполохи, но я уже знал, что это не «импульсный бич». Тот надо было сначала то ли развернуть, то ли переориентировать. Мы смотрели сегодня съемки с орбиты, но не поняли даже примерно, где у них замаскирована эта дрянь. Маскироваться они умели. Впрочем, в горах это не сложно.

Но вот небо на восходе начало подозрительно синеть, и армейский техник дернул меня за рукав. Я и сам уже видел – развернули, гады. Шлюпки еще ползли на взгорок, а времени оставалось по прошлому опыту армейских не больше трех минут.

Ну, помогите нам теперь боги.

– Шлюпкам прижаться по ходу движения! Шлюпки и платформы – обесточить! Всем бойцам – лечь! – приходилось пользоваться усиленной голосовой связью, в эфире на всех волнах стоял сплошной треск.

Кромка неба пошла разноцветными сполохами. У ребят тут же замигали неотключенные браслеты.

– Все отключить! – заорал я и толкнул стоящего рядом сержанта. – Передай по цепочке. Все отключить!

Взлетел один вражеский «светляк», другой. Мы были на этом плато, как на ладони.

Я держал в руках последнюю ракету для Келли и обычную механическую зажигалку. На всякий случай у Дейса и у старшего техника были такие же ракеты.

Сполохи в небе сложились в изгибающуюся удавку. Кто-то вскрикнул и тут же заткнулся, наверное, получил по башке. Справа боец вскочил было… Упал, придавленный к земле соседом.

Дейс, как и уговаривались, находился от меня слева. Он прижимал к животу выключенный пока импульсник. Самый мощный из тех, что мы нашли у армейских. Такой же был у меня и еще у дюжины наших парней, рассредоточенных так, чтобы получился многоугольник.

Луч обычного импульсника слишком узок, хватит ли высчитанных шести опорных точек? Я перестраховался и вооружил вдвое больше бойцов. Хорошо бы иметь шесть небольших импульсных установок…

Я не видел, где у меня Дейс, но чувствовал: он готов и ждет.

Одна секунда, две…

Сияющая удавка в небесах разомкнулась и превратилась в серп. Она была прекрасна, как бывает прекрасна смерть.

Все. Время.

Я что-то крикнул, надеясь, что ребята меня услышат. Но они уже и сами среагировали. В небо ушел один белый луч, другой… Три, четыре…пять… Пять маленьких белых молний. Это очень опасно, разряд может «вернуться» по оружию. Да и оружие в такой электромагнитной буре долго не продержится. Шесть, семь… Все!

Ракету для Келли я пустил сам. Зеленую. Это означало «Щит», «Активировать щит».

Еще секунда.

Корабль, висящий над нами насколько возможно низко, должен был по нашему сигналу включить отражатели, активировав электромагнитную защиту.

Келли, увидев приказ, не будет думать. Он просто…

Почему слева луч импульсника такой синий? Я же приказал двоим из одной точки не стрелять! У меня же там Дейс! Выживет – убью гада!

Треть секунды!

И вдруг стало светло, как днем.

Горы справа заполыхали так, что заболели глаза. Потекли слезы, но зажмуриться я не мог. Изо всех сил тянул шею, чтобы увидеть, что происходит.

– Дайяр та хэба, – прошептал слева от меня почти мальчишеский голос.

Да, вот так мы и выжгли в свое время Дайяр. Всю планету. До голого, раскаленного камня. Но – не победили.

И сжечь кусок Белой долины – тоже еще не победа.

Мощности «опорных точек» хватило. Выпущенный нами импульсный заряд отразился от активированного Келли щита, вступил в резонанс с «импульсным бичом» повстанцев, и бич свернулся. Полная победа. И выжженная до камня земля на двадцать-тридцать квадратных километров вокруг условной точки нахождения «бича».

Я вскочил. В лицо мне дохнул горячий, жаркий ветер. Включил браслет. Работает. Значит, вырубил его вовремя, все не выключенное уже сдохло.

– Строиться в прежнем порядке. Активировать доспехи. Движемся на семьдесят два градуса. Десантники – по шлюпкам, провожаем армию. Разведчики – вперед. Нужно выйти из долины, пока противник не опомнился.

Материализовался грязный, но довольный Дейс.

– Я с тобой потом поговорю, – пообещал я, нашаривая за пазухой фляжку. – Кому было приказано не рисковать? – Да мы не рисковали, капитан! – он протянул мне свою. – Скотчем два импульсника связали и поставили на двухсекундную задержку. Как раз, чтобы отползти.

– Дурак, я же для тебя фляжку искал. У тебя земли полный рот!

– Да? – улыбнулся грязными губами Дейс.

Я уже подтянулся было, чтобы запрыгнуть в шлюпку, когда подбежал капитан Падди. Цвел он так, что я сразу оборвал:

– Вот только благодарностей не надо. И не медлите. Кто знает, какую хрень и в какие сроки они могут сюда подтянуть. Выходите через болото. Мы провожаем вас до горла и, если все в порядке, уходим вправо, на Дагалу.

Капитан поутратил прыть, замер в недоумении. Только что он был рад. Мы же победили…

Я все-таки сделал усилие, чтобы рассмеяться, и обнял его. – Выполните мою личную просьбу? – вытащил блокнот, набросал несколько слов и с силой рванул неподатливый пластик. – Передайте это капитану Лагаль, спецон, в Бриште.

История двадцать восьмая

Сиреневое дерево для рейд-лейтенанта Лекуса

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

На горизонте горели горы. И это была не метафора.

Несло раскаленным камнем, еще чем-то непередаваемым. Я вытолкнул из легких вонючий горячий воздух и прикусил губу. Расслабляться рано. Разве что постоять пару секунд возле шлюпки, провожая глазами уходящую армию.

Я сделал все правильно, но отчего же мне хреново-то так? В плечо кольнуло. Перевел взгляд на запястье и увидел, что огонечек дальней связи мигнул раза два неуверенно и загорелся. Связь заработала. Мы, наверное, снесли к Хэду все «шумелки».

Коснулся пальцем экрана.

– Ты чего там опять творишь! – взревел Мерис.

Я поморщился и приглушил звук.

– Ничего, – сказал тихо и невесело. – Поставленную задачу отработали. Все под контролем.

– Ты хочешь сказать, что с орбиты не видно, что у вас там?

– А что у нас там? – спросил я без особого интереса.

– Судя по видео, которое мне сейчас гонят, вы всю долину сожгли!

– Почему всю? Квадратов двадцать-тридцать по нашим прикидкам.

Мерис онемел от моей наглости. Потом засопел. Судя по всему, параллельно просматривал и карты, и записи, и интерактивную съемку.

– А ты сам у меня где?

– В долине. Движемся в сторону Дагалы.

– А армия?

– Армия выходит из долины. Что, с орбиты не видно?

– Просто глазам не верю. Пусти козла в огород… Ты у меня во сколько вчера под Бриште сел?

– В районе обеда. Если по местному времени. По корабельному – в одиннадцать.

Мерис замолчал. Потом выдохнул:

– Да… Скоро я тебя по секундомеру буду с цепи спускать. Все карты мне спутал. Я рассчитывал, что дня три ты там повоюешь.

Рос посигналил мне, я подтянулся и запрыгнул в висящую на уровне пояса шлюпку. Но дверь не задвинул, смотрел на горы.

Лучше бы Мерис размышлял, отключившись. Я бы успел поговорить с Вланой, пока связь есть. Но вклинивать дополнительный кубик экрана в физиономию генерала было откровенным хамством.

– Ладно, – сказал он, наконец. – Действуй, как знаешь. И держи меня в курсе, насколько возможно.

– Боюсь, проблемы со связью для повстанцев – дело плевое, – признался я. Да и у Дейса запчастей навалом. – Лучше Влане передай, что… все в порядке, в общем. И Дараму. Он же у тебя?

– Дарам, он…

Щелчки забили на пару секунд звук. Снизу голо прилепилось простенькое видео. Я увидел знакомое, смуглое, как у всех в космосе, лицо, широко расставленные серые глаза. – Мне тебя не хватает, Агжей. Но война когда-нибудь кончится. А сейчас мне нужно вернуться на «Пал». «Пал» – старый корабль. Я нужен там больше.

Я слушал и не слышал.

Дарам не исчезал в никуда, как Дьюп, но у меня почему-то заныло сердце. Ну, чего я, в самом деле? Я не выкупал Дарама, с «Пала» его временно отпустили по просьбе инспектора Джастина. Я даже личного дела на него не видел, он у нас вроде бы как гостил…

Хэд, ну почему мне так тяжело, словно он прощается навсегда?

В общем, хорошего настроения мне сегодня не светило. Мы двигались на Дагалу – самый большой в Белой долине фермерский торговый центр. Ночи не было. Раскаленные горы превратили ее в затяжной багровый восход.

Что я натворил? Зачем? Стер с карты двадцать квадратных километров земли вместе с людьми. Стер играючи, по-детски размышляя, выйдет у меня или нет?

А если бы нужно было сжечь всю долину, тоже бы сжег?

Самое смешное, я пока и мыслей таких не мог себе позволить. Я должен изображать завоевателя – всезнающего, жестокого, никого не жалеющего. Наверное, это получалось плохо. Никто из бойцов даже не пытался заговорить со мной, а если я поворачивался, то ловил сочувственные взгляды. Не знаю, о чем ребята думали, я не спрашивал. Когда человеку не по себе – кроме себя он никого и не видит.

Зато говорить со мной фермеры теперь не откажутся, куда им деваться. Многие, наверное, этой ночью были в горах. Их отцы и деды утром придут, перепуганные, с подношениями и заверениями в лояльности…

Но я ошибся. Фермерский совет города вышел к нам прямо по прибытии.

В Дагале тоже видели полыхающее зарево. Здесь существовали свои источники информации и свои шпионы. И город не спал.

Здоровенный, бородатый, как таянцы, глава местного фермерского совета предложил нам разместиться в центре города, в огромном торговом доме, заполняемом гостями в дни ярмарок. Он еще что-то говорил, а я уже смеялся ему в лицо.

– Ты держишь меня за идиота? – спросил я, наплевав на приличия. Да и какие вообще могли тут быть приличия, если его люди занимались сегодня ночью тем же, что и мои. – Ты хочешь, чтобы «ваши» управились с нами поутру одним удачным выстрелом? Или здание заранее заминировано?

Я помедлил, глядя, как у него краснеет от ярости видимая часть лица. Да… Борода хорошо скрывает эмоции. Надо бы такую же отпустить.

– Моих бойцов ты расквартируешь по лучшим домам города. Где список членов торговой палаты?

Другой мужик, бритый, тут же протянул список, улыбаясь перекошенным от усердия и страха лицом.

– На, читай! – я бросил пластик главе фермеров.

Белый листок изогнулся в полете, и он его не поймал.

Я сам не понимал, почему веду себя так грубо. Наверное, устал. Или по-своему переживал то, что сделал. А может, хамил, чтобы не заводиться по-настоящему?

Фермер поднял список, отряхнул его. Серые глаза потемнели, но он сумел сдержаться.

– Возьмите, – сказал он. – Я знаю, о ком речь.

Я передал список кому-то из стоящих за спиной. Усмехнулся:

– Возьму. Надеюсь, он совпадает со списком бунтовщиков?

Вгляделся в глаза главы фермерского совета и понял, что попал, не целясь. Ждешь, что я начну вешать? Не дождешься! – Имя у тебя есть?

Это «тебя» все еще коробило фермера. И все-таки отреагировал он преувеличенно резко. Я что, сам не понимая, сумел как-то его оскорбить? Иначе за что же мне такой яростный взгляд и полное презрения, сквозь зубы:

– Сету Дэорин.

«Сету» означало «господин», так называли когда-то на Экзотике всех родовитых людей. Очень давно. Я где-то читал. В устах фермера это «сету» прозвучало как вызов. Но меня регалии всегда волновали меньше прочего.

– Вот ты сам и займешься расселением, «сету», – ответил я с усмешкой, не принимая игры в оскорбленного и оскорбляемого. Могу и вежливо преподнести такое, что все позеленеют. – Семья твоя в городе?

Ну вот, я же говорил… Сету Дэорин не позеленел, конечно. Но его губы, до того подвижные и красные, превратились в вылепленные из гипса.

По рядам фермеров покатился ропот.

– А чего вы хотели? – спросил я, пробегая глазами напряженные лица. – Вы влезли в войну и думали, что ваши дети и женщины будут в это время жить в мире?

– Фермерский совет не поддержал… – начал кто-то и осекся.

Значит, кое-что совет все-таки поддержал.

– Ну, чего смотришь? – повернулся я к главе совета. – Вот по домам этих голосистых и начинай расселять. А я пока посмотрю, где остановиться мне.

– Я приму вас у себя в доме, – сказал сету Дэорин, кривя губы. Он сумел придавить хвост своей ярости.

Я приподнял бровь. Это с чего вдруг столько гостеприимства?

– У меня хотя бы нет детей.

Я не поверил:

– Нет? Или нет в городе? И где они? Воюют против нас в горах?

– А хотя бы и так! – взорвался он наконец.

Но я опять рассмеялся.

– Тогда твой дом мне как раз подходит. Скучно не будет.

Я отвернулся и ощутил, как накатывает усталость. Слишком долго мы растягивали сегодня день. Невыносимо долго.

Дом у фермера оказался что надо. Ребятам понравилось. Они, в отличие от меня, не мучились мыслями о содеянном. Или мучились, но я не замечал?

Просторный дом на окраине города окружал обширный сад. Газон, цветы, плодовые деревья, какие-то сарайчики. Все это очень подходило и для пикников, и для временного лагеря тоже.

Мы поставили два десятка палаток для бойцов и техников. Натянули маскировочное полотнище на шлюпку и кое-какое тяжелое оружие. Расставили дежурных. Оба грантса и Джоб с Айимом все это время не отходили от меня. Я не знал, сколько могут не спать грантсы, но мои парни точно устали. Пришлось идти в дом, пока я не лягу – ребята не отвяжутся.

Невысокая, бледная, как небо на Орисе, женщина в полотняном платье бросилась мне навстречу. Но, похоже, ждала она не меня. Я не знал, что ей сказать. Если ее дети караулили нас ночью у горла долины, то, скорее всего, детей у нее больше нет. Впрочем, так же могло не быть и меня. И – гораздо менее гуманным способом. Менее быстрым.

Я отвернулся от нее.

Мы вошли впятером. Абио – первым, следом я, позади пыхтел Айим. Джоб прошелся, проверяя, есть ли еще кто-то в доме. Тако встал в дверях. Разуваться мы, разумеется, не стали, это было бы смешно.

Помещение для отдыха ребята выбрали с видом на наши палатки. Если что – можно просто прыгнуть в окно. Жена фермера проскользнула в облюбованную нами комнату и стала торопливо собирать какие-то мелкие вещицы, фотографии. Похоже, здесь жили ее дети. Двое. Судя по плакатам на стенах, мальчики. Для нее – мальчики.

Квадратная почти комната, две кровати, широченное окно со старомодными двойными створками. Женщина вышла, и я, не разуваясь, упал на правую кровать.

Вернулся Джоб, доложил, что в доме больше никого нет. Я кивнул. Хотел послать кого-нибудь спать, но Абио, как старший, сам стал распределять роли. И я просто велел разбудить меня через два часа.

Где-то в подкорке блуждала мысль, что с Вланой так и не удалось связаться. Что она волнуется.

Проспал я шесть часов.

Ребята будили меня, но поднять не смогли. Потому что все это время мне казалось, что я не сплю. Я разговаривал с ними, отдавал какие-то приказы, спорил, мучился головной болью… И спал.

Я и через шесть часов с трудом выбрался из этого полусна-полубреда.

Шея, волосы – все мокрое. Надо мной – Абио с мокрым полотенцем. Это я так вспотел, или он меня облил?

Будь тут Дарам, я бы рассказал ему про сон. Но грантсу жаловаться смешно. У них не принято демонстрировать чувства. Нужно смотреть на старших и справляться с собой так, как справляются они.

Я вгляделся в невозмутимое лицо грантса, и мне действительно стало легче. Абио был полон спокойствия, как вода ночью. Если ты купался на закате – ты поймешь.

– Сколько сейчас?

– Десять утра по корабельному, двенадцать – по местному.

– Будили?

Абио кивнул.

– Хэд.

– В общем и целом – ситуация контролируется. Пока вы спали, приказы отдавал Рос. Он старший по званию после вас.

Рос? Приказы? Какие, интересно? Это побудило меня встать. Я взял из рук Абио полотенце и вытер лицо.

– Идемте, я покажу, где можно умыться.

И за каким только Хэдом мы остановились в чужом доме? Женщина в полотняном платье цвета топленого молока и в домашнем переднике так и стояла у дверного косяка, словно я перенесся во времени назад.

Абио осмотрел ванную и посторонился, пропуская меня. Когда я коснулся его плечом, он произнес еле слышно:

– Ее сыновья вернулись под утро. Они в «летнем» доме.

И закрыл за мной дверь.

Какие сыновья? А, я же пошутил ночью насчет сыновей. Значит, уцелели. Абио-то откуда знает? Впрочем, я уже замечал, что глаза у него есть и на спине, и на пятках. Значит, великовозрастные детки вернулись с поля битвы домой. А я что должен с ними теперь делать? Повесить?

Вешать кого бы то ни было мне совсем не хотелось. Проще сделать вид, что мы тупые и этих щенков не заметили. А вот расстановку патрулей нужно проверить. Глупее таких вот «юных защитников» никто себя не ведет.

Умылся. Пожалел, что не взял белье. Хотелось принять душ – вся кожа на теле стала вдруг липкой и отвратительной.

Абио стукнул в дверь, и я открыл. На пороге стоял дежурный с моими вещами. Разыграли почти что, гады.

Душ был лучшим впечатлением за последние сутки.

Теперь поесть что-то и посмотреть, как Рос командует. Но захотелось не есть, а выйти во двор, на солнышко. Я и вышел. И сразу понял, почему меня охраняет один Абио. Но и Тако не спал.

Солнышко светило отменное. Если сравнить со вчерашним пейзажем, я словно бы попал в другой мир. Зелень, птицы свистят, человеческий смех…

Смеялись мои бойцы. Десятка два парней, свободных от дежурства, метали ножи в кусок бревна. Глаза блестели, руки не дрожали, но до Тако всем было ой как далеко.

Ладно, не будем мешать. Пойдем поглядим, с каким успехом Рос меня замещает.

К несчастью, Рос, не умея ораторствовать, действовать умел быстро. В той комнате, где устроили мне кабинет, уже стояли два измазанных сажей светловолосых парня лет двадцати, похожих, если смотреть сбоку, как две капли воды. Но ростом один повыше. Погодки, наверное.

Я выругался про себя. Нужно же было мне разоспаться! Успел ведь, эпитэ а матэ! Что же теперь делать? Этих двоих проще было не заметить, чем…

Рос тем временем встал из-за стола, уступая мне место, и сбивчиво доложил:

– Поймали тут, капитан. На заднем дворе стали деревяшку подходящую искать… Похоже – со вчерашнего.

Да уж, куда похожее… Хоть бы отмылись, что ли, кретины.

Я стоял в дверях, не желая видеть этих двоих ближе и не в профиль, а в анфас.

Подошел Тако. Абио, кивнув ему, зашагал по коридору к выходу. Сменились. Ну, вот и хорошо, Абио, наверное, не отдыхал еще.

Лицо Тако блестело от пота, глаза лучились. Такому – вина не наливай, дай нож.

Нужно срочно лететь проверять, как наши расквартировались в городе. И проверять посты. Не нравились мне эти утренние гости. Значит, здешние фермеры стояли где-то сбоку, и выжившие есть. Нужно приказать, чтобы осмотрели город и усилили охрану.

Я активировал браслет и донес свои подозрения до трех других командиров. Хорошо, что ближнюю связь вырубить не так просто, как дальнюю. Хотя повстанцы были бы рады оставить нас без связи вообще.

Я смотрел на стриженые головы, напряженные спины. Мальчишки боялись, но не оглядывались.

Отправить их в столицу? Отобьют по дороге с любыми потерями. То же самое будет – запри я их здесь. Ночью же и полезут освобождать. И начнется…

Оставалось вешать. Лиц я видеть не хотел, но и сбоку глаза выхватывали смешно вздернутые подбородки. За правое дело, думали, сражаются, да? Это точно. Правое и левое на войне есть. Правых и виноватых – не замечал. Все, как правило, хороши. Кто победит – тот будет и правый. Если мы проиграем, меня запишут как изверга и ублюдка, выиграем – как героя.

Вернулся Абио, кивком показал, что просит пойти с ним. Что там у него?

Но я рад был отложить неприятное решение.

Абио отправился прямиком на задний двор. Он отыскал где-то старые садовые перчатки и на ходу надевал их.

– Хочу показать вам сиреневое дерево, капитан, – пояснил он, видя мое недоумение. И кивнул на буйно разросшийся кустарник.

Я протянул руку, чтобы дотронуться до матовых, сочных, действительно сиреневатых стеблей.

– Осторожнее, капитан.

Грантс отстранил мою руку и аккуратно сломил гибкую ветку с широкими листьями. Листья в одно движение остались у него в кулаке, и ветка превратилась в прут.

– Сок сиреневого дерева вызывает неприятные, долго не проходящие ощущения, – сказал Абио. – Как раз достаточные для юноши, чтобы хорошо что-то запомнить. Я думаю, отец, у которого растут в доме мальчишки, не просто так посадил сиреневое дерево за домом.

– Абио, я… Я должен их повесить по уставу.

– Это неразумно с любой стороны. И вижу, что вам это тоже не нравится.

– Говори мне наедине «ты». Ты же слышал, что ребята так и поступают?

– Если вы позволите, это правило я соблюдать не буду.

– Почему?

– Боюсь запутаться. Мы не пользуемся разным для одного.

– Хорошо. Делай, как знаешь.

– Благодарен, – он улыбнулся мне одними глазами.

– Только с деревом… – я не знал, как объяснить. – Это все равно невозможно. Дарама нет. Сам я этого не выношу и бойцам не разрешаю. Это такая штука, что не понятно, кого калечит больше.

– Есть те, кому нравится, – усмехнулся Абио.

– Знаю. И поощрять не собираюсь, – я раздраженно нахмурился, разглядывая красивые, темно-зеленые листья со светлыми, разбегающимися от черешка, прожилками.

– Хорошо, – неожиданно предложил Абио. – Окажу вам эту услугу. Из моих родичей никто об этом не узнает. Тако – не болтун.

Я с удивлением посмотрел на него. Для человека его ранга… Но Абио лучше меня знал, что ему нельзя, а что можно. – Больно же, наверно? – я все-таки коснулся пальцем покрытой восковым налетом веточки – от налета она и казалась сиреневатой. Отдернул руку. Пальцы покалывало и жгло.

– Ядовитое? – и, не дожидаясь ответа, сунул палец в рот. Глупый вопрос, тогда бы нельзя было бить.

Абио пожал плечами. Для грантса такое наказание – нормальное, в общем-то, решение: и больно, и не покалечит. Молодежь у них упертая, и Абио наплевать, что щенки, по их понятиям, защищали свой дом. По его меркам они все равно виновны. На Гране правы те, с кем идут старшие. Там просто не могло возникнуть такой идиотской ситуации, как раскол внутри правительства. Великий Мастер один. Он или сделает свой выбор, или заставит баранов помириться. Ну, а тот, кто пошел против мастера – в любом смысле преступник.

И тут меня осенило.

– Нет, Абио, – сказал я. – Это сгодилось бы для двоих. Но я не уверен, что парням просто повезло. Скорее всего, мы сегодня возьмем не один десяток заложников. И лучше будет переправить их на «Ворон». Пусть потом их судит, кто хочет, после окончания боевых действий. Почему все это должно оседать на моей совести?

Устав такое решение допускает. Дадим ракету Келли с просьбой принять шлюпку. И свечкой. Пока солнце в зените – хрен они нас собьют. Да и не ожидает такой наглости никто.

Абио поднял на меня глаза, черные, как дорога в бездну. В глубине зрачков вспыхнул огонь. Но другой огонь. Синий, а не багровый. Он наклонил голову. Не кивнул, а именно продемонстрировал уважительное подчинение старшему. Кивают на Гране, склонив голову вбок.

– А дерево ты это про запас все равно подстриги. Чувствую, за поркой сегодня не заржавеет, – предложил я ему. – Если ты окажешь мне эту услугу, конечно.

Грантс улыбнулся и кивнул. Теперь уже просто кивнул, соглашаясь.

Росу следовало дать отдохнуть, и я взял другого пилота, чтобы облететь город. Для разнообразия – чужого. С «Абигайль». Ее пилоты расквартировались ближе других.

Бойцы у меня были с четырех разных кораблей, если помнишь, с нашего «Ворона», с «Абигайль», «Скорка» и «Прыгающего».

Этот дурак Оби ван Кеноби (герой какого-то допотопного боевика. Хотя, кто его видел, этот потоп?) был как раз с «Прыгающего». Он первый и попал мне, под горячую руку. Вернее, его боец.

Дело, в общем-то, происходило обычное – через улицу, визжа и подобрав юбки, неслась девица, следом – наш десантник с оружием наперевес.

Ну, если дежурный, то получат у меня сегодня все. По полной программе.

Парень догонял…

Я вытащил сенсорный бэк, крутанул на «минимальное поражение» и выстрелил ему в ногу, ниже колена.

Где-то в дурном фантастическом романе я читал про такое оружие, как «парализатор». Наверное, фантасты ждали, что потомки раз и изобретут что-то именно парализующее, но не травмирующее мышцы. Потомки сверхзадачу не потянули. «Сенсорный» – все-таки не парализатор. Да, он вызывает мышечный спазм, но это не просто временный паралич, это еще и масса неприятных ощущений.

Боец проскакал по инерции шага два на одной ноге, потом упал, ругаясь и держась за голень.

Девица, конечно, воспользовалась моментом и скрылась. Девицы – они такие. А ведь женщин, которым просто нравятся военные – в любом городе навалом.

Я выпрыгнул из шлюпки и подошел к бойцу.

– А ну принять вертикальное положение и доложить! Кто такой?

В ответе я не сомневался, хотя бойцу сильно повезло – его отпустили в увольнение.

– Через два часа быть у меня вместе с командиром! А сейчас – оружие сдать и в шлюпку! Ты что, нормально стоять не можешь? – я еще и издевался. – Распустились! Кругом! Шагом марш!

Следовало срочно проверить, чем занят сам рейд-лейтенант Оби Лекус, пока его люди гоняют по улицам местных фермерш. Уже понятно было, что город на наличие повстанцев Оби сейчас не проверяет.

С Лекусом следовало выяснить все сегодня. Завтра будет не до него. Завтра мы или вступим в переговоры, или начнем боевые действия – как повезет. Я сделал ход, и теперь нужно ждать ответного хода фермеров. Если он не последует до вечера – мне придется спровоцировать его самому. Но пару часов я подожду. (Если в висках опять не застучит.)

Бойцы Оби, как и следовало ожидать, нахождение в карауле понимали весьма специфически. Боюсь, если бы я сейчас не нагрянул, к вечеру они соблазнили бы всех окрестных фермеров. Только вместо долгожданных теток явились бы вооруженные дядьки.

Я оставил шлюпку на соседней улице, прошел прямо в резиденцию Оби, и никто (!) меня не остановил. Следом на некотором расстоянии двигались Тако и Абио. Мне даже нравилось, что они не дышат, как это принято у нас, в спину.

Лекус со двумя сержантами мило выпивали и закусывали на лужайке возле рыженького фермерского дома. Остальные сержанты разбили пикник на заднем дворе. Я не видел их, но слышал.

Мне что тут, в Дагале, карцер, что ли, строить? Это мы так приказы выполняем? Или у нас законный обеденный перерыв, а все мимо проходящие должны сами замереть на два часа с высоко поднятой правой ногой? А может, это такое универсальное приглашение: берите нас, кто желает, тепленькими?

Я медленно заводился, глядя на расширенный обед командного состава, плавно перерастающий в ужин, а меня никто не замечал. Пока я не взревел.

Бедный Оби вылетел из-за импровизированного стола, давясь на ходу птичьим крылышком. Я еще не завтракал и не обедал, и от этого раздражение мое только усилилось. – Рейд-лейтенант Лекус, вы сюда жрать или воевать прилетели? – спросил я, ощущая, как темнота сгущается во мне и начинает подчинять себе все вокруг.

Ну вот, стоило действительно разозлиться, и пошло-поехало.

Небо стремительно темнело, лица бойцов начали искажаться от страха. Лекуса просто затрясло. Да оно и понятно. Он был года на два-на три моложе меня, глупый, необстрелянный. Будь он бойцом, я бы ограничился каким-то наказанием и простил. Только вот спрос с командира совсем другой. В такой ситуации вообще положено расстрелять или, из экономии, повесить.

Я смотрел на Лекуса и ощущал, что сердце рейд-лейтенанта дрожит, словно перепуганная мышь. Пожалуй, при должной степени бешенства, я мог бы и убить. Не всякого, но, сильно разозлившись, слабого человека – мог бы. Что же я натворил, когда в меня стрелял толстяк, и «прошибло» в первый раз? Даже не узнавал потом про толстого этого, начальника спецслужбы Мериса. Неужели…

Переключился, и начало отпускать. Вот и хорошо. Надо было пугать Оби перед операцией. Сейчас – не время, лишняя деморализация ни к чему, а тут и без меня – кто во что горазд.

Лучше бы научиться, когда злюсь, расстреливать на месте. Оби со своими закидонами был нужен мне сейчас меньше плохой погоды. Его никто под локоть не толкал – сам полез командовать. Мог бы начать службу нормальным бойцом. А если бы в правительстве не сидели идиоты, вроде него, не было бы и вот таких стриженных фермерских мальчишек. Задумывают мятежи и войны одни – убивают других. – Вы хоть осознаете меру собственного разгильдяйства, рейд-лейтенант? Здешние фермеры – именно те люди, которые стреляют в нас по ночам. Вам повезло, что сейчас в расположение незамеченным прошел я, а не повстанец-смертник. Вы что тут устроили?

Ругался, а сам думал, что воспитание – дело долгое. Проще подыскать Лекусу замену, не вешать же, в самом деле?

И я отвернулся, бросая жертву недоеденной.

– Трезвые сержанты тут есть? – спросил все в том же тоне.

Не побоялись подойти трое. Одного я даже помнил. Заставлял его отжиматься, когда «знакомился».

Молод слишком. Впрочем, сам-то я…

– Сержант, дайте мне правую руку.

Он подчинился мгновенно, хотя и не понял, чего хочу. А я хотел просто посчитать пульс. Мне казалось, что сердце у него бьется, как после хорошей пробежки…

Точно, бьется.

– Сержант, вы в состоянии показать мне, как расставлены посты?

– Так точно, господин капитан.

Гляди-ка, держится. Хотя и зрачки тоже расширены.

– Отлично, – я посмотрел на двух других сержантов. – А вы наведите порядок здесь. И объясните присутствующим, во сколько в армии завтрак, обед и ужин. Позовите повара, проведите инструктаж. И с нормами спиртного разберитесь. Медик есть? В сомнительных случаях – к нему! Вопросы?

Вопросов не было.

– Ведите. Сержант?..

– Сержант Киреску.

– А имя?

– Драго.

– Давно в армии?

– Пятый год.

Большой уже мальчик, в общем-то.

Мы обошли посты. Расставлены они были не самым выгодным образом, на что я и указал.

– Карта города у вас есть?

– Так точно, господин капитан.

Сердце у сержанта продолжало биться в ускоренном темпе.

– Скорректируйте все в соответствии с местностью.

– Есть, господин капитан.

– В наземной операции в первый раз участвуете?

– Никак нет, во второй.

– Где еще?

– На Мах-ми.

И мы там были.

– Под чьим началом?

– Сержанта Эккера, господин капитан.

– Обычно он командует высадкой?

– Так точно.

– А сейчас он где?

– Отдыхает после дежурства.

– Почему в этот раз у вас другой командир?

– Не могу знать.

Я почувствовал заминку, поймал его взгляд.

На этот раз получилось быстро. Злость, значит, не сошла с меня вся. Сковав внимание сержанта, я надавил сильнее.

Говорить я его не заставил. Не вышло. Но взгляд у Драго стал стеклянным, губы задрожали. Такого эффекта я раньше не добивался. И что же я с ним делаю, интересно?

Рассмеялся, чтобы разрядить обстановку.

– Напугал вас, сержант?

Он сглотнул, но отрицательно помотал головой. Тоже белобрысый, как и те, двое.

– А что испытывали? – поинтересовался я.

Он опять помотал головой, но ответил:

– Не знаю, господин капитан. Не по себе очень, но не страшно.

– Значит, не боитесь меня?

– Никак нет.

– Почему?

Сердце едва не выскакивает, а не боится? Врет?

– Вы… Вы сильный человек, господин капитан. По-настоящему сильный человек злым не бывает.

– Это кто вам такое сказал? – я сердито сдвинул брови, но сам едва сдерживался, чтобы не улыбнуться.

– С… сержант Эккер.

Нормально… Разоблачили, значит.

Я, в общем-то, тоже перестал бояться, когда мне Влана сказала, что это не страх. Продолжая испытывать нечто, я с каждым разом все меньше идентифицировал это чувство, как знакомое. Вот и сейчас, пугая Драго, я тоже испытывал… Что?

– Хорошо, сержант, вы мне очень помогли.

– Рад стараться, господин капитан! – он не скрывал недоумения, но и облегчения тоже.

– Займитесь постами, – отпустил я его.

А сам вернулся к Лекусу.

Лужайку перед фермерским домом уже привели в нормальный вид. И хромой знакомец мой отчитывался о прогулке. Вот и замечательно.

– Рейд-лейтенант Лекус, ровно через два часа жду вас у себя. Вон того, хромого, тоже захватите. И сержанта Эккера. Разбудите его через час, не раньше. Этот приказ вам понятен? Запишите для памяти. Опоздаете – пеняйте на себя! А сейчас – проверьте, наконец, территорию. Часть повстанцев вернулась утром в город.

Обратно я возвращался с мыслью, что замену Лекусу вроде нашел. И что делать с самим рейд-лейтенантом – тоже понятно. Понизить до простого бойца. Если гордый – в Дагале легко достать скользкий пластоновый шнур.

Другие посты мы проверили быстро. Там я ограничился замечаниями.

Пока облетали посты, привели еще четырех фермеров, показавшихся моим бойцам подозрительными. А через час отправили Роса на «Каменный ворон» уже с шестнадцатью заложниками на борту. Солнце пошло вниз, и ждать с отправкой дольше я посчитал небезопасным.

Но с отправкой на «Ворон» мы поторопились. Пока я просматривал карты, трех мужиков привели с территории «Скорка». Потом – с окраины двух пацанов. Этим вообще едва ли исполнилось по восемнадцать. Что, через полчаса пятнадцатилетние пойдут?

Говорят, двести лет назад люди взрослели быстрее, и восемнадцать – считалось уже дееспособным возрастом. Сейчас не так. Формально дееспособность в Империи наступает в двадцать два года. Но проблем, порождаемых социальной незрелостью, столько, что правительство регулярно пытается повысить возрастной ценз до двадцати четырех.

Вот и за этих пацанов должны все еще отвечать родители…

Я читал, что во время Эскгамской войны в шлюпки брали мальчишек-заложников. Чтобы противник постоянно был в курсе, в кого стреляет.

Настроение у меня окончательно испортилось. Я велел Гарману пообщаться с Лекусом и устроить ему баню с вениками марки Абио. А на бойца его написал приказ о переводе в штрафбат по окончании операции. Если доживет. И еще один приказ написал – о передаче командования сержанту Эккеру. Надо было глянуть на него предварительно, но я это тоже свалил на Гармана.

Сам взял большую десантную шлюпку, посадил туда своего бородатого знакомца-фермера, четырех техников и отправился осматривать окрестные поля. На предмет посмотреть и подумать.

Глава фермерского совета сидел, дик и мрачен. Хотя я бы на его месте головой подумал и индюка из себя не изображал.

На «Каменном вороне» его дети в большей безопасности, чем здесь. А все остальное – война, если он не понял.

Только отлетели от города – вызвал Гарман. Успел. За городом, может, и не взялось бы уже.

– У нас тут информация кое-какая интересная, капитан!

Сквозь его веселый голос пробивались жуткие, нечеловеческие просто вопли.

– Это кто там так орет? – спросил я в недоумении.

– Так Лекус. Вы же велели.

Ну ничего себе концерт он там устроил. Он у нас что, такой тонкокожий? Или я с Абио чего-то недорассчитал?

– Выйди за дверь, я ни хрена не слышу. Он там живой?

– Да он-то живой, – крики стали слабее. – Но как заложников напугал, вы бы видели. Они решили, что раз мы со своими так… Ну и рассказывать нам тут кое-что начали. – Мальчишки, что ли?

– Да нет, мальчишки как раз молчат.

– Не смей трогать.

– Издеваетесь, капитан? Мы и этих не трогали. Просто подвал в доме один. Потом Чес предложил во двор заложников пока, а они решили, что все – конец. Чес, он же резкий сам по себе, – Гарман фыркнул. – В общем, информация такая: самый большой «бич» мы вчера уничтожили, но у них есть еще два. Поменьше. Переоборудованы на базе…

Мой фермер так и подался вперед…

Но охранник его порыва не оценил и заставил вжаться в стенку.

– …сельхозтехники. Есть тут большие импульсные установки для скотины.

Ну, про такие установки я знал с детства.

– Мне тут сейчас усиленно пишут про мощность и частотные характеристики сигнала. Мы отъедем, прототипы на местности посмотрим?

– Мне проще посмотреть. Я уже практически в полях. И провожатый у меня компетентный, – я подмигнул фермеру. – А разговорчивым своим передай, что капитан не поверил. Приедет – сам допрашивать будет. Пусть думают.

Отключился и залюбовался на сету Дэорина.

Борода частично скрывала мимику, но глаза лихорадочно блестели, а на лбу выступили капли пота…

– Задача ясна, сету? Или повторить? – спросил я весело.

Он молчал, насупившись. Только по шумному дыханию я догадывался, что мыслительная деятельность в нем как-то идет. Я не торопил. Как выглядят фермерские бичи – и сам знал. Насмотрелся в свое время. Сейчас поднимемся повыше, найдем, где пасется крупная скотина, да и оценим все на местности.

Попросил пилота подняться, и скотинку мы почти сразу засекли. Сверху животные крупными не показались, но когда садиться стали – обомлели. Размером здешние «коровки» оказались куда больше шлюпки, с небольшой одноэтажный домик, примерно. Этакие мощные серые туши, с толстой мозолистой шкурой и маленькими хитрыми глазками. Видно, и сдерживать их было не так-то просто.

Я спрыгнул и подошел к ограде. Так и есть, везде подведены провода, а на входе-выходе – двойной импульсный блок. Намного мощнее тех, что я видел дома, и совсем другой конструкции.

Фермеры вполне могли из двух-трех десятков таких установок собрать что-нибудь креативное. Специалисты, эпитэ а матэ. Ну, так ведь и мы можем.

Мой фермер видел, что в консультации я не нуждаюсь, и помрачнел еще больше.

– Вообще-то я вам не такой уж и враг, сету Дэорин, – сказал, возвращаясь в шлюпку. – Вы сами должны понимать, что перешли все допустимые границы. Хотите, чтобы долину просто сожгли из космоса? Если нет – помогайте мне, Хэд вас возьми.

Фермер молчал, он не проникся.

– Плохой мне провожатый достался, – усмехнулся я. – Глупый, невежливый. И собственные дети ему до лампочки.

Сету Дэорин на меня даже не посмотрел. Крепкий орешек. Или – келийский? Те – только с виду твердые.

Послал бойцов разобрать бич и погрузить его в шлюпку. Сам постоял, понаблюдал за животными. Они косились на нас, но жевать не переставали. Ели, ели…

Интересно – это эндемичные животные или выведены искусственно? Уж больно тупые на вид. Но, судя по проводам вокруг, внешняя тупость обманчива.

Стал вспоминать стишки про животных, но нашарил в памяти только детскую считалку:

Уно-дона, уно-дона,

Жили два игуанодона,

Захотели разом пить —

Кто попался, тем не жить!

Глупый какой стишок. Что, я совсем стихов не помню, что ли? Дьюп как-то, столкнувшись с моей литературной незамутненностью, даже заставлял что-то выучить экзотианское.

Камень, истекающий кровью веры твоей,

Кто же увидит?

Если… (забыл).

Если ты грудь свою не откроешь

Мимо прошедшему.

Я тогда спросил: «Мне должно быть стыдно, что я ничего в выученном не понимаю?» Дьюп засмеялся и сказал: «Никто никому ничего не должен. Особенно – в плане понимания. Ты же не деньги у меня занял». Я спросил: «Тебе со мной скучно, наверно?» – «Мне с тобой – весело», – отрезал он. И даже не улыбнулся.

Почему я не мог его забыть? И почему, стоило мне хоть как-то привязаться к человеку, судьба меня тут же лишала его? Сначала Дьюпа, теперь – Дарама. Это что, такой навязчивый намек на то, что друзей мне иметь, по ее мнению, не положено?

Дьюп умер, но именно сегодня я особенно остро ощущал, что он рядом, а Дарам был совсем рядом, но мне казалось, что… Я что, сумасшедший?!

Нет уж, пусть сначала закончится война, а потом уже эта крыша едет, куда ей заблагорассудится. Сейчас она нужна мне здесь.

Ребята уже погрузили разобранный «бич».

– Ну, сету Дэорин, готовьтесь, – сказал я с показной веселостью. – Вы будете организатором нашей встречи с лордом Вашугом. Или как там вы его называете? Иначе детей своих больше не увидите. Солдаты армаде всегда пригодятся. Думать можете до утра, а можете отправляться сейчас – вас выпустят.

Сету Дэорин мрачно смотрел на меня, и в глазах его я выглядел последним мерзавцем. Предложи я убить его или детей – он бы мог проявить мужество. Но я предлагал всего лишь завербовать детей в армию врага. В конце концов – есть психообработка, если они будут преувеличенно против. Сету Дэорин, судя по речи, человек образованный. Не стал ему расписывать перспективы, сам домыслит.

– Тем более, я ничего невозможного от вас не требую. Вы просто должны передать мою просьбу о встрече лорду Михалу.

– Он не согласится!

Ага, значит, где он – мы знаем.

– Это – не ваше дело. Передадите ответ, каким бы он ни был.

– А вы устроите за мной слежку.

– На то вам и голова. Местность вы знаете лучше.

Не стал уверять его в своей честности. И так понятно: сумеем – проследим.

Фермер насупился.

Так мы и долетели: я думал о своем, он – о своем.

На подлете вспыхнул синий маячок на браслете.

Значит, у Мериса возникла суровая необходимость, и связь «продавили». Скорее всего, вывели над нами сразу четыре спутника, пирамидой. Этакий «выделенный канал». Долго это продолжаться не может, горы вокруг, но поговорить успеем.

– Слушаю, господин генерал, – я переключил сигнал на миниатюрный наушник легкого полевого шлема. Терпеть не могу это зужение в ухе.

– Разговаривать не можешь?

– У меня заложник в шлюпке.

– Так прыгай!

– Уже, – рассмеялся я, перекатываясь. Чужой пилот знал меня плохо, Рос, тот бы успел сбросить скорость. Доспехи смягчили падение, но дыхание я все равно потерял.

– Чего? – не расслышал генерал.

– Уже, говорю, спрыгнул.

Тако выпрыгнул следом за мной. Пилот, до которого только что дошло происходящее, разворачивал шлюпку.

– Потери у тебя большие? – продолжал давить на перепонки Мерис.

– Нет у меня никаких потерь, – я снова переключил сигнал на нормальный.

– Я не имею в виду сегодня.

– У меня вообще никаких потерь нет, кроме моральных, – отчеканил я.

– Это как? – несмотря на дефицит времени, заинтересовался Мерис.

– Палатку свою под Бриште забыл, почти страдал. Хорошо, дежурный догадался белье чистое захватить. Ну, и Лекусу репутацию испортил.

– Это с «Прыгающего» тебе подкинули? Вот гады, – развеселился генерал. – Ладно, потом расскажешь. Ты где стоишь сейчас?

– А сверху не видно? В Дагале стою. Пытаюсь вступить в переговоры с повстанцами.

– Вот и я к тому же. Вернулась наша «соседка», требует, чтобы ты обеспечил ее безопасность. И эти самые переговоры. Сможешь?

«Соседкой» по нашей с ним договоренности считался генерал Сэус, лендслер, формально командующий всеми наземными войсками южного сектора, а значит, и нами тоже.

– Дура твоя «соседка», – сказал я честно. – Если и вступлю в какие-то переговоры, то это будет афера куда почище грантской. Виллим, я чувствую, меня тут живьем сожрать готовы. Если «соседка» на нашей стороне – ни в коем случае ее сюда не пускай. Слышишь меня? У здешних фермеров еще две установки типа той, что мы уничтожили. Тут только боги могут безопасность обеспечить. Или – щит корабля, класса нашего «Ворона». Но корабль в долину не посадишь. Не пускай его сюда. Будет хоть какой-то проблеск – я свяжусь. – Как?

– У меня свои способы. Лучше карты свежие сбрось. Моим – уже два часа. Нет своих – запроси у Келли, он в курсе.

– Что значит – нет своих? Ты что, совсем одичал там, малой? Кому бы на тебя пожаловаться? – фыркнул Мерис. – Кому пожаловаться – того нет. Дараму надо было жаловаться, пока возможность была. Как там Вланка?

– Рвет и мечет. Но на тебя вроде не злится. В основном мне перепадает. Лови, карты пошли.

– А ты зачем ее из столицы выгнал?

– Плохо в столице. Ну, все. Один спутник почти ушел с линии. Держись там.

– Спасибо. И тебе того же.

Такое напутствие я от Мериса слышал впервые. Значит, дела в столице действительно хуже некуда. Да и он помягчел как-то в последний месяц.

Все меняется. Вот даже лендслер зашевелился, гад. Чья же эта карта? Столько придерживали ее. Как бы козыри за это время не сменились.

Я забрался в шлюпку.

– Плохо дело, – подмигнул фермеру. – Начальство велит мочить вас без разбора, если на переговоры не пойдете. На тебя вся надежда. Я сделаю вид, что мы плохо пасем тебя. И возвращаться тебе не обязательно. Просто передай мою просьбу.

Абио встретил меня возле шлюпки.

– Ужин готов, капитан.

– Потом.

Есть я не хотел. Однако взгляд Абио мне совсем не понравился. Я понял, что как только мы останемся один на один, о себе много чего узнаю. Но ведь и есть не хотелось совершенно. Трудно, когда твой подчиненный втрое старше тебя…

– Где эти разговорчивые? – спросил я у подбежавшего Гармана. – И сколько их у нас уже?

– Восемнадцать человек.

– Сколько?!

Придется поступить, как при Эскгаме. Раскидать по одному-двое по шлюпкам. Не было печали, купила баба порося…

Абио за мной в подвал не пошел, пошел Тако.

– Рос где? – продолжал я допрашивать Гармана.

– У вас в кабинете.

– А Лекус?

– В сарайчике.

– С ним все в порядке?

– Горло сорвал. А так – я его медику показывал. Никто не умер.

– Молодец. Эккер тебе как?

– Мужик как мужик. Попросил его тут при мне с картами территорию проработать и отпустил. По Лекусу вы не распорядились, и я посадил его под замок – вас дожидаться.

Да, лишить Лекуса нашивок я не мог. Рейд-лейтенант – родовое звание, оно передается по наследству. Придется ему в своей форме вместе с бойцами топать.

Мы с Гарманом посоветовались и решили оставить Оби у себя, чтобы на глазах был. Но дорассказать его историю могу прямо сейчас.

Лекус прошел с моими бойцами всю долину – где на шлюпке, где пешком. После первого же дневного перехода, когда мы осваивали местные горы, он потерял весь свой лоск, а еще через пару дней – и человеческий облик. Когда сержант подвел его ко мне, грязного и небритого, в чужом поношенном кителе, я сразу и не понял, кто это и чем могу помочь.

Сержант пояснил, что этот боец приводить себя в порядок не умеет, а как на него повлиять в условиях отсутствия карцера – он не знает.

Применять другие виды наказания я сержантам запрещал.

Пришлось снова обращаться к Абио. Я боялся, что моя просьба покажется ему неуместной, но, услышав, о ком именно идет речь, грантс неожиданно легко согласился. Оказывается, у него остались какие-то чувства к молодому офицеру.

Ветки сиреневого дерева, предусмотрительно завернутые в мокрую тряпку, в шлюпке тоже нашлись. Возможно, именно Абио их туда и положил.

Увидев родные прутья, Лекус испугался так, что я его даже пожалел. Но отступать было поздно. Попытался успокоить Оби, сказав, что в этот раз он совершил гораздо менее серьезный проступок, однако это не помогло.

Мы завели его ко мне в палатку (я тогда уже обзавелся новой палаткой), чтобы бойцы хотя бы ничего не видели. Мне на этот раз сбежать не удалось, и я с избытком насмотрелся на совершенно незагорелого, молочно-белого Лекуса. К слову сказать, сложен он был хорошо, и с мышцами у него все оказалось как надо. Нужно отдать рейд-лейтенанту должное, в этот раз он вел себя более прилично, из чего я сделал вывод, что наказание уже идет ему на пользу.

Бойцы группы, к которой он теперь принадлежал, пробовали проявить неуставную веселость по поводу произошедшего, но я объяснил, что получить сегодня под горячую руку могут все желающие. А самого смешливого бойца определил Оби в напарники и пообещал, что если лейтенант провинится еще раз – достанется обоим.

Когда военная кампания в Белой долине близилась к завершению, и связь у нас по этой причине более-менее наладилась, на меня вышел капитан «Прыгающего» и поинтересовался, как там его лейтенант. О проблемах с Лекусом я к тому времени совершенно забыл. Парень как-то справлялся. Его дурно воспитали, но ни трусом, ни слабаком он не был. Я ему даже пообещал, что если дослужится у меня до сержанта, то капитана ему за эту операцию точно дадут. – Если у вас там, – я кивнул вверх, – капитан, то у меня примерно сержант.

– Слышал уже, – грустно сказал Оби, чем вверг меня в полнейший ступор. Вот, значит, как про меня рассказывают?

Так что, когда капитан «Прыгающего» спросил про Лекуса, я честно сказал, что командует давно Эккер, а Оби протопал вместе с ребятами вполне удовлетворительно для своей первой наземной операции.

– То есть как – протопал? – взревел капитан и осекся. Орать на меня не имело смысла, я был в том же звании, что и он.

– Вот так и протопал.

– И что? – удивился капитан. – Визга не было?

Про бабский визг Оби Лекуса по поводу и без повода мне рассказали потом. У нас он не успел тогда даже показать все свои таланты.

– Какого визга? – спросил я. Тогда я действительно не знал, о чем речь. – Не в курсе, что он у вас выделывал раньше, но мы его вернем во вполне человеческом виде. Если проблем боитесь – можем вместе с сиреневым деревом вернуть.

Я вспомнил, что обещал Абио не афишировать эту историю, и прикусил губу. Но капитан уже вцепился в меня.

– Что за дерево?

Я замялся.

– Традиция есть такая в Белой долине, если в семье растут мальчики – сажать возле дома сиреневое дерево. Что-то вроде талисмана, воспитывающего мужские качества. Мы какое-то время соприкасались с этой традицией в Дагале.

Потом я узнал, что весь личный состав «Прыгающего» был просто заинтригован: что же за фантастическое дерево я имел в виду и как именно оно подействовало на Оби Лекуса. Бойцы Эккера оказались в тонкости нашего воспитательного процесса не посвящены, ну а сержанты мои молчали – я до них тоже довел просьбу Абио.

Говорят, с тех пор во флоте и рассказывают про волшебное сиреневое дерево из Белой долины, один вид которого способен в корне изменить человека.

Но, если захочется попробовать, мой вам совет – возьмите любое другое.

История двадцать девятая

Игра против правил

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

Ужин, как я от него сегодня ни бегал, ждал меня в комнате. Пришлось-таки сесть к столу и осознать, что внешний вид пищи мне совершенно ни о чем не говорит.

Абио отчаялся меня накормить и решил озадачить? У него получилось.

С грантской кухней я так и не познакомился, когда был там. Не срослось как-то. И вот теперь я, похоже, именно на нее и напоролся.

Мясо опознал, листья, в которое оно было завернуто – нет. Спросить не у кого – Джоб и Айим спали, Тако вылез из окна и стоял с наружной стороны дома, Абио отправился присматривать за сету Дэорином.

Я попробовал это мясо больше из любопытства. Оказалось, есть можно. А маленькое круглое печенье даже понравилось, оно было совершенно несладкое, пахло маслом и орехами.

Лег. Но никак не мог уснуть. Старомодный дом, деревянные панели, мотыльки, бьющиеся о сетку. Все это напоминало родную планету. В голову лезли какие-то странные мысли. Вперемешку. О войне, о доме, о ребенке, который у нас может родиться. Мысли были тревожные и бессвязные.

Зашел Абио и разбудил Джоба. Фермер наш все-таки настроился уходить.

Со мной остался проспавший весь день, а потому веселый Айим и грустный Тако, которого не взяли.

Наконец мысли меня замучили, и я встал. Достал из нагрудного кармашка очередную ампулу стимулятора, оделся и ушел к техникам.

Техники собирали на заднем дворе под навесом какой-то агрегат на основе привезенного мной импульсного бича и трех других, снятых нами позже. Посмотрел и понял, что дело худо. Работали они быстро, и к утру уже планировался результат. Значит, и противники наши могут то же самое.

Нет, по пути милитаризации дальше идти нельзя, нужно как-то договариваться. С кем – понятно, но как?

Я до сих пор так и не решил для себя – что за человек этот лорд Вашуг? На что он надеется? На своих людей в отколовшейся части правительства? Эти «свои» пообещали ему нечто. А я что могу пообещать? Не хулиганить в Белой долине? Я многое могу, лорд Михал имел возможность убедиться.

Но что будет с ним потом? Суд? Поражение в правах? Он слишком далеко зашел в этой игре. Отступать ему некуда.

Лорд Михал откажется, понял я. Ему не о чем со мной говорить. Пока второе правительство действует – у него есть шанс. И, чтобы реализовать этот шанс, меня всяко разно нужно уничтожить. Две тысячи бойцов – такая досадная малость.

Я понял, что лорд Михал тоже не спит сейчас, и мне стало легче. Не я один ищу в темной комнате одиннадцатый угол.

До рассвета я проверил практически по всему городу дежурных. Не в плане придраться. Просто неизвестно, как придется действовать в ближайшие дни, и нужно было, чтобы все прониклись.

Ночью же переговорил с Эккером, который тоже не спал. Действительно – мужик как мужик.

А на рассвете, часа в четыре, дежурный вызвал меня на крышу. Причем в самой категорической форме. Через браслет. «Вызов, срочно».

Взлетел на чердак и замер: верхушка горы на горизонте мигала. Она то вспыхивала, то исчезала в дыму. Словно бы кто-то бил в нее широченным лучом.

Только с корабля. Только Келли. Что у них там?

– Вот, я записываю, – дежурный протянул мне блокнот. – Две вспышки. Пауза. Три вспышки. Пауза…

Дежурный знал, что я умею читать сигналы.

«Снимаемся». «Общая тревога». Вот что это означало. Прошел приказ по крылу, и Келли сигналит мне, что больше не может прикрывать нас сверху. Там тоже что-то происходит. Эпитэ ма хэтэ.

Я спустился и на крыльце столкнулся с Джобом.

– Проследили?

– Там нечего следить, капитан. Прут сюда. Абио набросал то, что мы успели рассмотреть. Он остался.

Повстанцы не прятались. Они знали, что мы больше не видим их с воздуха!

Навязать бой кораблям крыла и в то же время начать наземную операцию… Кто же стоит за этим? Душка генерис? Какая-то более крупная фигура в правительстве? Кто? О том, что творится сейчас в столице, я мог только догадываться, но Мерис ясно дал понять, что и там дело плохо.

Смотрел, как Джоб обозначает на карте движение повстанцев, и благодарил богов, что с ним был Абио. Этот видел и понимал больше, чем я мог рассчитывать. Нужно срочно сниматься и уходить в горы.

– Джоб, мы уходим. Давай за Абио.

– Он сказал, чтобы уходили без него. Он найдет.

– Подожди, вы же шлюпку брали? Как он нас догонит?

– Он сказал, чтобы уходили без него, – повторил Джоб мрачно. Видимо, пытался спорить и уже получил за это.

Ну, конечно, Абио найдет. Если он сумел набросать такую карту, лежа в кустах, то куда мы двинемся и где взять транспорт, он тем более догадается. Я поблагодарил его мысленно. Связался с командирами и велел подниматься без лишнего шума. Еще час-два и город может превратиться в ловушку.

Или уже превращается. Все зависит от того, каким способом повстанцы связываются с местными фермерами.

– Смотреть в оба. Сниматься и уходить, не строясь. Внимательно запоминайте курс, проговаривать не буду. Рассыпаемся, как горох. Встречаемся в точке с координатами на экране. Запоминайте или записывайте. В случае дезориентации и потери связи – затаиться. Ждать зрительных ориентиров по общей сигнальной системе. Внимание, если будут проблемы в городе – не раздумывать. Вести огонь из шлюпок на подавление.

Все, доигрались мы, эпитэ ма хэтэ. Неужели я и с этим справлюсь?

Однако противник нас тоже не видит и не слышит. Нас меньше, но мы и перемещаться можем быстрее.

Знать бы – что там, в космосе, творится? Хорошо, что я пилотов оставил на «Вороне». Шлюпки особого мастерства не требуют, а Келли будет легче, чем «Абигайль» или «Прыгающему».

До восхода оставалось примерно полчаса, когда шлюпки понеслись над стремительно просыпающимся городом. Значит, связь у повстанцев с местными фермерами все-таки была.

Но и мы успели вовремя.

Я следил, как одна за другой шлюпки уходят на запад, к разведанному нами горному массиву. Судя по всему, место там подходящее для того, что я задумал. Если повстанцы решили играть против нас в открытую, значит, пора поменяться ролями. Теперь они – армия, а мы – партизаны.

Ожидаете такого от меня, лорд Вашуг? Очень жаль вас расстраивать, но бой мы не примем. Вас больше, оружие ваше мы еще толком не освоили.

Так что, извините, но правила игры буду предлагать я.

Абио появился к завтраку. На трофейном флаттере («дрожалке», как его у нас окрестили).

Флаттер устроен иначе, чем десантная шлюпка: работает на водороде и стартовать может практически с места. Он легче десантной шлюпки, но уступает ей в скорости. При зависании – вибрирует, отсюда и «дрожалка».

Шлюпку Абио привел сам. Чужой пилот, связанный, валялся в углу.

– Развяжите там, – бросил грантс, спрыгнув, и пошел ко мне в палатку.

Дежурный галопом понесся за мной наверх. Я устроил на возвышении смотровую площадку и возился там с картами.

Когда спускался, увидел, как вытаскивают из флаттера чужого пилота. Связан он был жестоко – тонким эластичным шнуром и в тех местах, где кровеносные сосуды передавить особенно легко. Вовремя бойцы его развязали – парень уже весь посинел.

Притормозил и велел позвать медика. А потом – ко мне этого бедолагу.

Абио поздоровался кивком и стал помечать на карте, что и где мы имеем. Выходило совсем не хорошо. То же, что и отряду комаров сражаться с регулярной армией.

– Но это еще не все, – сказал Абио. – Под Дагалой стоит общее ополчение фермеров. У них достаточно оружия и бойцов, но дисциплины мало. А есть еще лорд Михал со своей частью повстанцев. Ждут его отсюда, – он обвел южную область долины. – По рассказам фермеров, я говорил с несколькими, у него с дисциплиной порядок.

Абио обрисовывал ситуацию холодно и отстраненно. От фразы «я говорил с несколькими» меня прошиб пот. Только сейчас я начинал понимать, какой он страшный противник. Да, мне тоже приходилось делать много того, о чем и вспоминать не хочется, не то что рассказывать, но, похоже, до грантса мне далеко.

– Я передохну и полечу на юг. Надо посмотреть, с кем и с чем нам придется иметь дело, – сказал Абио, возвращая меня из мира мыслей. – А вы снова не завтракали.

И посмотрел пристально. Я ощутил покалывание и тяжесть в кистях рук, потом в плечах, словно бы меня ощупывали не взглядом, а чем-то более вещественным. Мир стал сужаться – ощущения слабели, тело тяжелело. Абио коснулся моей груди, пресса. Он может так и ударить, дошло до меня вдруг. И это будет не дружеской шуткой, а получу я по полной программе… И я, что ли, так могу?

Встретил взгляд грантса, но вместо ответного напряжения, на которое он меня вызывал… улыбнулся. Я был рад видеть Абио и не хотел даже моделировать ссору с ним.

Улыбнулся, и сковывающая меня исподволь чужая воля словно бы свалилась разом. Это произошло так неожиданно, что я покачнулся.

Абио тоже улыбнулся. Больше глазами, чем губами. Я заметил, что губы у него сухие и как бы спекшиеся. Он же устал, наверное, и голоден.

– Давай вместе завтракать? – сказал я. – Не ругай меня. Я знаю, что обязан держать себя в форме, но есть эти дни не хочу совсем. Забываю.

Он слегка покачал головой, чуть прикрыв глаза. Встал. Нашел свои вещи, достал вяленое мясо, сухари. Я давно заметил, что нашу пищу грантсы почти не едят.

Я, в свою очередь, позвал дежурного и велел изобразить завтрак.

Когда мы ели, привели вражеского пилота. Парень был все еще синий, глаза ввалились, словно его голодом морили неделю.

– Вы его покормите сначала, – приказал я. – А то до конца допроса не доживет.

Абио ушел спать.

Я смотрел на карту и пытался понять, что же нам нужно делать, чтобы обыграть эту толпу народа…

Вызвал разведчиков. Объяснил – чего хочу. Велел не зарываться. Поговорил с чужим пилотом. Нового ничего не узнал, кроме того, что с ним уже общался Абио, и парень теперь боится наших до дрожи. Он, кстати, оказался не фермером, а инженером-техником из Плата, рабочего города на соседнем материке. Такое вот интересное кино.

Вышел на солнышко. Следом, как всегда, топали охранники и дежурный.

– Посмотрите вверх, господин капитан.

Поднял голову. В небе мелькали какие-то странные искры. Вот одна прошила насквозь облако… Еще что-то блеснуло.

Хэд, что же это. Неужели?!

Полез выше на свою смотровую площадку, где стояла система оптической коррекции. Вывел возможное увеличение… Да, сомнений не было, над нами бились корабли.

Я никогда не участвовал в бою на таком близком расстоянии. Да еще – один на один. Видимо, строй крыло уже не держит, и сражение идет как попало – кто с кем! А то, что корабли практически в пределах видимости с земли, означает, что в зону Метью они вошли, уже сцепившись. Оттого и вышли Хэд знает где. Зоны Метью высчитываются у крупных тел, как правило. Аннхелл – большая планета…

Что же там происходит? Я пытался рассмотреть, но понять что-то с такого расстояния не мог.

Еще блеснуло! Вспышка! Значит, мощности отражателей уже не хватает, они слишком близко!

Еще вспышка. Видно-то как хорошо. Неужели падают?

Я не смотрел по сторонам, но чувствовал, что не один уставился сейчас в небо.

Еще ближе!

Точно падают.

Один или оба? Похоже, что оба. И чужой, и наш.

Хотелось закрыть глаза, но я продолжал смотреть. Сердце стукнуло где-то в горле и остановилось. Там, в небе, был кто-то, кого я знал.

Теперь я отлично видел, как пылающая громадина скользит в тропосфере… И понял, кто там на корабле. Просто почувствовал это. Корабли сгорали вместе с куском моего сердца.

– Капитан – это наши? – тихо спросил стоящий за спиной дежурный.

– Это «Пал», – выдавил я сквозь зубы. Мне хотелось остаться одному.

Как он сказал? «Пал» – старый корабль»? И вооружение уже не то, и маневренность. Победить он может, разве что связав своей массой вражеский КК, подойдя вплотную…

Их навигатор тоже умел считать «впритык»… Выйти из пространства Метью лоб в лоб и, когда чужой корабль сделает нырок, связать его недосчитанной массой. Потому что уже не важно, где они выйдут вместе и выйдут ли вообще. Ничего не важно. Есть только бесславная смерть и вот такая.

Дарам знал. Все всегда знают, кроме меня. Но и я выберусь.

Какая разница, во сколько раз сил у противника больше? Всегда существует способ, по крайней мере, связать врага.

Наверное, Дарам давно уже не исполнял на корабле именно те обязанности, о которых вспомнил инспектор Джастин. Мы с ним не говорили об этом. Кем он еще был? Наводящим, пилотом?

Он был там нужнее.

У меня есть Абио, который больше всех тут вместе взятых знает про способы ведения войны вслепую и вглухую. Без связи и слежения из космоса.

Мы справимся. Или умрем. Это же так просто.

Земля дрогнула. Но не так, как если бы два сцепившихся корабля рухнули в свободном падении. Значит, отражатели держали до последнего. Может, пытались посадить, но, скорее всего, спасали тех, кто внизу. И так радиации будет выше крыши.

История тридцатая

Бремя крови

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

Я решил связать своими действиями противника.

По словам Абио, повстанцы ожидали подхода ополчения лорда Михала только на третьи сутки, чем мы и собирались воспользоваться, чтобы фундаментально испортить фермерам нервы.

Задачу я рассчитал прямо как по учебнику: тревожить с разных сторон малыми группами, стараясь лишить максимального количества боевой техники, смещаться к горлу долины, имитируя смещение на запад.

Если мы что-то не придумаем за ближайшие двое-трое суток, объединенная армия повстанцев уйдет на столицу, предварительно раздавив нас. И вряд ли нам удастся запереть ее, как они запирали нашу. Не идиоты же они? Но на всякий случай я послал разведчиков к выходу из долины: узнать, что там и как.

Проснувшийся Абио мои действия одобрил. Из телохранителя он как-то автоматически превратился в военного советника.

Абио улетел на юг, а мы начали играть с фермерами в пятнашки.

Армия повстанцев осела в окрестностях Дагалы. Местность была нам уже знакома. А десантные шлюпки – быстроходнее флаттеров. Мы налетали небольшими группами, по четыре-пять шлюпок, сразу с трех-четырех сторон, обстреливали повстанцев и удирали, путая следы. Фермеры боялись гоняться за нами по горам, и стоило нашим шлюпкам юркнуть в каньон или ущелье, погоня отставала. Нам даже удалось уничтожить одну из больших импульсных установок, правда, и сами мы потеряли в той «игре» две шлюпки.

Вернулся грантс через сутки. Лицо его, несмотря на ничего не выражающую маску, которую он носил не снимая, показалось мне озабоченным. Может, потому что я и сам был озабочен в тот момент – ранений, особенно ожогов, хватало, медики не справлялись. Чтобы не попасть под импульсные удары, мои парни отключали щиты, но фермеры с успехом использовали и светочастотное оружие.

Абио застал меня, занятого термобинтами и противоожоговым аэрозолем.

– Здесь есть кимат, – сказал он вместо приветствия. И пояснил: – Растение, стимулирующее заживление тканей. Я видел его в горах.

Он позвал Тако и что-то быстро объяснил ему по-грантски. Потом покопался в своих вещах, достал травяную настойку, разбавил водой. Отдыхать он не собирался.

– Видел нерадостное, – сообщил грантс, выгнав из палатки дежурного и велев не впускать никого. – Повстанцев слишком много. У того, кого называют «лорд Михал» – еще примерно столько же людей. Кроме фермеров там хватает и техников с малого материка. И вооружены они лучше. Правда, эти самодельные «бичи» – только здесь. Но там хватает полиспектральных лазеров. Мне показалось, что оружие – очень новое, только что с завода. И вряд ли его привезли с другой планеты.

– Ты не ошибся? – я присвистнул. Полиспектральный лазер – зараза, защиты от которой нет и пока не предвидится. – Честью мы с ними не справимся, – продолжал Абио. – Нужно убить лорда Михала. Другого выхода я не вижу.

– Почему – ты? – спросил я, уже понимая, что он ответит.

– Вы – командир. Если у меня не получится, будет второй шанс. А лишив армию головы, разбить ее легче. Лорд не терпит вокруг себя умных людей. Они его раздражают.

– Не совсем тебя понимаю, – я сел над картой со свежими правками. – Здесь, – показал на карту, – у нас шансов так и так нет. Ну, убьем мы его, деморализуем часть повстанцев. Но даже то, что сейчас стоит возле Дагалы – нам уже не по зубам. Будь нас хотя бы в два раза больше… Ну, уничтожим второй бич. Но не выпустить из долины мы их не сможем. – Великий Мастер сказал, что ты все сделаешь правильно. Думай. Мое дело – убрать этого «лорда».

Слово «лорд» прозвучало с какой-то натяжкой.

– Тебя в нем напрягает что-то? – уловил я наконец.

Абио кивнул.

– Я долго лежал и слушал. Просто слушал. Ваш «лорд» из этих, «перерожденных».

Он употребил экзотианский термин, в Империи это называлось реомоложение.

Возраст лорда Михала предполагал не меньше трех реомоложений, а может и все четыре. Значит, как и инспектор Джастин, Вашуг перерастает сам себя.

То, чему учили грантские мастера, у несколько раз «перерожденных» начинало просыпаться само. Но дисциплины этому дару они не знали. Просто инспектор был от природы добрым человеком, а лорд Михал, похоже, порядочной гадиной. И его не направленный ни в какое русло дар давал ширину его гневу.

Я вспомнил свои неконтролируемые всплески… Лорд Михал был гораздо старше меня, мощнее и разнообразнее в проявлениях эмоций. К тому же он изначально принадлежал к экзотианской аристократии. Может, его все-таки учили чему-то?

– Учили, – подтвердил Абио, делая глоток своего пахучего травяного напитка. – Он достаточно владеет эмоциями, чтобы направленно использовать их.

– Значит, он вроде инспектора Джастина?

– Адам Джастин пытается следовать законам древней веры, смиряя свой ум. Ум моложе духа.

– Ум? – я сдвинул брови, не понимая, к чему это он.

– Только ум может оправдать все, что угодно.

– Абио, ты говоришь со мной так, словно я хоть что-то понимаю. Я – не понимаю. Меня – не учили. Я, как случайный прохожий, вступивший на улице в какую-то липкую гадость. Единственное, что помню – фразу мастера Энима: «Дух наш принадлежит добру, ум – злу, душа – тени». Но и ее – не понимаю.

Абио отхлебнул еще. Какое-то время он смотрел в стену, словно читая с бурого пластика палатки. Я уже думал, что он не ответит. Но грантс спросил:

– Как получилось, что вы в это «вступили», капитан?

– Я зашел в эйнитский храм, хотел узнать… Уже не важно – что. Мы говорили тогда о предвидении событий.

– Эйниты – это те, кто поклоняется Матери?

– Да, Танати матум.

– Увидели силу души и решили показать ей путь? Дело редкое, но не невозможное.

– Генерал Мерис предполагает, что таким способом меня хотели убить.

– Не эйниты, – поправил Абио. – Последователи Матери не убивают. Возможно, тут был третий замысел. Какие-то люди могли подтолкнуть вас к храму в надежде, что вы, так или иначе, пострадаете. Но эйниты не могли планировать вашу смерть. В противном случае – я им не позавидовал бы… Объясню, как смогу, – перебил он сам себя, видя мое возрастающее недоумение.

У меня заломило в висках, и я стал растирать их пальцами.

– Я объясню, – повторил Абио. – Это трудно, но я попробую. Кое-что нужно будет просто запомнить, потому что это – необъяснимо. Запомните, капитан: внутри – сторон всегда три. А снаружи – четыре. Человеческих – четыре.

Он подлил травяного настоя. Достал и выложил на стол старинный грантский трехгранный клинок с бронзовой рукояткой, обмотанной полосками кожи. Простой такой на вид клинок. На рукояти следы тщательно счищаемой патины. Но заточенными были только два ребра.

– Это ритуальный кинжал. Когда уйду – оставлю его вам. На хранение. Или на память. Смотрите: у ритуального кинжала – три грани. Всегда три. Но рука держит его… Боковые грани – острые. Это – ум и дух. Между ними – не режущая грань – душа. Она и между, и основание для любого из лезвий.

Дух и душа в союзе устремляют человека к тому, что не объяснишь умом. К состраданию. Ведь ум спросит: почему я должен за кого-то страдать? К жертвенной любви без требования взаимности. Для ума такая была бы странной. Почему, любя другого, не попросить чего-то и себе – спросит ум? Ведь это было бы разумно? И только дух не спрашивает. Дух – левая грань ножа. Неразумная. У нас говорят – левая. У вас бы сказали – правая. Это – неважно. А вот, – он коснулся другой режущей грани клинка, – грань ума. И снова душа – между. Душа и ум. Душа страдает – ум требует мщения, душа любит – ум требует взаимности…

Наверное, со стороны это выглядело странно. В разгар боевых действий мы были погружены в сугубо философскую беседу. Но я слушал жадно. Абио говорил так, что смысл больше не ускользал от меня.

– Я не говорю, что какая-то из граней – лучше. Посмотрите, обе одинаково ранят. Но у выбравших дух – одни пути, у выбравших ум – другие. Было время, когда ножи делали только с одним режущим краем. Это было время духа. Пути духа – более старые, пути ума – моложе. Мы меньше знаем о них, и потому ранят они сильнее… Хотя (смотрите на клинок, капитан), ум и дух следуют рядом, но вышли они из разных глубин бездны. Зато рано или поздно сольются на острие! Возможно, все наше предназначение – сдерживать вторую часть нашего я, чтобы не сломать раньше времени клинка. Мы, на Гране, сдерживаем ум, наши мастера полагают, что ум больше нуждается в сдерживании, как более молодая рана нашего мира. Можно выбрать и серединный путь, как эйниты. Скользить вот здесь, по грани души. По ней можно провести пальцем и не пораниться. Эта сторона не ранит сама по себе. Но развившие чувствительность до невообразимых пределов – убивать не могут. Они так остро переживают сущее, что, скорее всего, убивая – умрут вместе с вами. Вот и все. Три стороны. И острие. Три извечных. И четыре – для нас.

– Если бы я не влез в это самое, – я усмехнулся, – то воспринял бы как сказку.

Налил себе чаю. В горле вдруг высохло сразу.

– Значит, в храме мне что-то сделали с эмоциями? – спросил я Абио. – И чтобы удержать их теперь, я должен тренировать в себе дух или ум? Или – все сразу?

– Все сразу – не время. Может быть, мы сможем когда-то – сразу, но сейчас нужно выбирать, какая сторона удержит вас в равновесии. Путь к острию не близок.

– А лорд Михал выбрал ум?

– Похоже на то. Выбравшие ум – по определению более жестоки.

Абио допил свой стимулятор. Мне тоже хотелось достать ампулу, но при нем я почему-то стеснялся.

– Если удастся убить или вывести из игры лорда Михала?

– Его люди временно останутся без его сильных эмоций. К ним привыкают, как к наркотику. Это считается у непонимающих людей некой личностной силой, харизмой. Возможно, я очень надеюсь на это, с его смертью начнутся серьезные разногласия. Не забывайте, есть и вторая часть правительства Аннхелла. Все это время с мятежниками пытаются договориться. Возможно, без лорда Михала мятежники станут уступчивее.

– Будем надеяться. Хотя… Я бы все-таки не стал убивать лорда. Для мира на Аннхелле важнее суд над ним.

– Это будет зависеть не от меня, а от того, насколько он силен в том, что умеет. Если мне повезет – захвачу в заложники. Но я умею предвидеть недалеко. А сны странные… Я не Великий Мастер.

– Однако медведя этого не боишься? Он же в два раза тебя крупнее?

– Не боюсь.

Абио улыбнулся и стал собираться.

– А отдохнуть?

– Не сейчас. Счет пошел на часы, а скоро пойдет на минуты. Слушайте себя.

Я вздохнул. Вытащил все-таки ампулу и разломил ее. Воевать – так воевать. На трое суток меня в таком режиме хватит. А там – хоть трава не расти.

К полудню Рос предложил сумасшедшую идею: основными силами отвлечь фермеров, а двумя-тремя шлюпками «накрыть» последний «бич». Его электромагнитные разряды мешали нам сильнее всего. Рос предположил, что сможет какое-то время убегать в воздухе от «удара» бича. В это время другие шлюпки вычислят, наконец, где эта зараза стоит, и ударят по нему.

Риск был велик. «Бич» очень трудно локализовать в пространстве. Тем более – его умело маскируют. Я предложил другое. Устроить вылазку и взять в заложники кого-то из техников. Тогда мы будем хотя бы примерно знать, где этот проклятый бич, и сведем риск идеи Роса до минимума.

Идея была не самая лучшая, но другой мы так и не придумали.

Я вызвал Тича: и он, и Джоб кое-что понимали в пытках. Тако на вопрос, может ли он помочь, тоже кивнул.

Рос стал делать из шлюпки приманку. Я помогал ему, стараясь хотя бы физическими усилиями заглушить боль от собственного бездействия. Больше всего мне хотелось сесть сейчас за простенький пульт десантной шлюпки и полететь вместе с ребятами дразнить фермеров. Но это было как раз то, чего я вообще не мог себе позволить. Не имел права рисковать.

Мы снимали защитные панели, оставляя только корпус, чтобы свести к минимуму возможность электромагнитной «наводки». Рос откручивал фалевые линзы, защищающие пилота. В конце концов, у нас вышло что-то дырявое и страшное. Но максимально механическое по своей сути. И это хорошо. Когда в воздухе вместе шлюпка и «бич» – гораздо лучше подойдет не современный, начиненный электроникой агрегат, а пустая консервная банка. Иначе вас ждут горячие человеческие консервы.

Заложников взяли с потерями, но довольно легко. Фермеры уже свыклись с нашей манерой «налететь и обстрелять» и не ожидали, что мы сбросим десант. В первые секунды они просто обалдели от такой наглости. Ну а нашим и требовалось секунд двадцать, чтобы накинуть сеть на мужика в серой форме и запихать его в сделавшую петлю шлюпку.

Прыгали трое бойцов. Двоих расстреляли на месте. А Лимо успели подобрать. Мало того – без единой царапины. Странная это штука – везение.

Потом еще немного повезло – погнавшиеся за нашими шлюпками флаттеры увлеклись и влетели в ущелье.

И там на практике подтвердилось, что флаттер – все-таки не шлюпка.

Шлюпки могли столкнуться, шлюпку могло протащить по камням. Флаттер таких ударов не выдерживал. Водородное топливо, плюс вспышки с отражателей, плюс удар – и он взрывался. Когда до наших, удирающих против течения реки, это дошло в полном объеме, они развернулись.

Ведущим был Дерен с «Абигайль». Нервы у него, говорят, есть, но я предпочел бы поприсутствовать на вскрытии, чтобы убедиться.

В общем, он развернул наших, и они начали развлекаться. Мощность щита шлюпки и флаттера – примерно одна. Расстрелять противникам друг друга было трудно, но пойти в лобовую, а потом задеть боком, развернуть и грохнуть об нависающие скалы…

Наших шлюпок удирало четыре, погналось за ними флаттеров штук пятнадцать. Один ребята сбили нечаянно, убегая и путая следы. С восемью другими расправились быстро и жестоко. Мало того, когда до Дерена дошло, что противник не отступает, а бежит, он приказал отбить один из линяющих флаттеров, и его загоняли по ущелью до полного одурения пилота.

Гоняли Дерен и Павим, оба пилоты КК, которые привыкли к таким перегрузкам, что наземным леталам даже не снились. В результате они прижали флаттер к земле, вырезали дверь и вытащили пилота и двух вояк-фермеров. Пилот был в сознании, фермеры – уже без.

В это время четвертая наша шлюпка наблюдала за ущельем. Но вернуться фермеры побоялись. И Дерен привез вместо одного пленника четырех.

Еще мои бойцы извлекли блоки из бортового компьютера чужого флаттера и навигационный экран.

Вернулись злые, потому что двоих все-таки потеряли, но и довольные тоже. Адреналина хватило бы утопиться.

Я делал ставку на то, что люди сейчас достаточно изнежены физически. Они уже привыкли, что в современных условиях при допросе ломают мозги, а не руки. Мы уже практиковали эту линию поведения, будучи в наземном спецоне, и результат был.

Специально разбили палатку немного в стороне от основного лагеря. В палатке я оставил тех, кого точно уже не вырвет. Тича не хотел брать, но других спонтанных садистов в подразделении не наблюдалось.

Мы делали все молча. Тич с Джобом развели небольшой костерок прямо в палатке. Грантс нарезал с какого-то кустарника сухих веток и теперь превращал их в заостренные палочки. Я разглядывал пленников, выбирая, с кого начать. Техника трогать пока не стоило. Пусть посмотрит.

Послал Тича за скотчем.

Техник попался понятливый – я еще не расстелил перед ним карту, а глазки у него уже забегали. Он понял, что я хочу какой-то привязки к местности, но не догадывался, насколько мои желания бывают навязчивыми.

Кивнул Тичу на одного из пленных. Сержант единственный из здесь присутствующих испытывал душевный подъем и возбуждение. Я с трудом терпел его наглую морду. Смотреть на подобного разлива радость даже противнее, чем вообще на все, что мы собирались делать.

В палатке резко пахло человеческим потом и смолистым деревом, которое строгал Тако. Грантс был спокоен и сосредоточен. Он собирался качественно выполнить работу, не более.

Пока Тич заклеивал фермеру скотчем рот, я показал технику на карте место, где они стояли, и объяснил задачу. И отвернулся. В этот раз я мог себе позволить хотя бы отвернуться.

Через пятнадцать минут вышел и прислонился спиной к скале.

Рос крикнул мне, чтобы я подошел. Отмахнулся, и он подбежал сам.

– Капитан, тут их маршрутные карты вскрыли. Что-то вроде есть.

– Распечатай мне, – я повернулся, чтобы опять зайти в палатку. Видеть не хотелось никого.

Рос перехватил меня за плечо.

– Иди, капитан, сам распечатай, а? Я пойду Джобу помогу.

Обернулся, встретился с ним глазами… и Хьюмо, оттолкнув меня, прошел в палатку.

Я снова прислонился спиной к скале. Раньше с трудом, но переносил такое. Теперь, похоже, надо будет ломать себя по новой. Терпеть и ждать, пока внутри снова все омертвеет. Меня разве что не рвало никогда. В глазах темнело, но со стороны это не видно.

Посмотрел на солнышко и, откинув клапан входа, снова нырнул в черноту палатки.

– Капитан! – окликнул меня дежурный. – Разведчики вернулись. Фермеры зашевелились. Похоже – они снимаются.

Ага. Струсили, значит. Не понимают, что мы задумали. Но и у нас, выходит, времени нет.

– Бросайте, ребята, – сказал я с порога. – С пилотом потом договорим. Тако, ты прибери тут все, Джоб – со мной.

Я понял, что тоже полечу. Эту заразу, которая накопилась внутри, можно было только выжечь каким-то более сильным ощущением. Если я сейчас не сяду за пульт шлюпки, то просто свихнусь. А лететь надо быстро. Иначе все затеянное – зря, сейчас они переместят бич…

– По машинам, парни. Летят только пилоты КК. Дерен – ведущий.

Дерен, пилот с «Абигайль», который все эти дни возглавлял наши налеты на фермеров, ошалело посмотрел, как я сажусь в шлюпку, отдавая при этом приказ командовать – ему. Секунды две он это переваривал, потом мотнул головой и активировал браслет. С капитаном не спорят, даже когда получают странные приказы.

Рос поднял в воздух то, что у него получилось из малой шлюпки. У нас такая имелась в наличии одна – меня, дурака, возить. Выглядела сейчас «капитанская» шлюпка жутко, как будто какое-то гигантское чудище пожевало-пожевало ее и выплюнуло.

Малая шлюпка – по сути голый отстреливающийся модуль большого космического корабля. В космосе их называют «двойками», а на земле малыми или капитанскими шлюпками. Такая вмещает всего четырех человек (из них двое – пилоты), но зато она самая маневренная. Остальные десантные шлюпки для идеи Роса не подходили, они более громоздкие и рассчитаны на полсотни бойцов, если утрясти как следует. Понятно, что сейчас и в десантных шлюпках никого лишнего не сидело – пилот, стрелок и один-два бойца на случай чего-то непредвиденного.

Я любил смотреть с земли, как шлюпки стартуют и выстраиваются в воздухе. Пилоты крыла армады – люди дисциплинированные, строй они держат не для красоты, но зрелище завораживающее. Сейчас, правда, я не мог оценить красоту полета, потому что завис над лагерем вместе со всеми. Плечо в плечо со мной сидел стрелок со «Скорка», Тито, сзади болтался Джоб.

– Объявляю порядок строя, – прозвучал в наушниках звонкий и злой голос Дерена. – Идем шестнадцатью шлюпками по четыре. Все как обычно – порядок и старшие. Шлюпка номер восемь – в моей четверке вторая. «Пятая» – третьим номером во второй четверке.

Восьмая шлюпка – наша. Молодец, Дерен. Если капитан не желает командовать, пусть идет за ведущим. Хитрый. Понимает, наверное, почему я так поступаю, но ему все равно дико.

– Замыкающая четверка, – продолжал Дерен. – Смотрите в оба, в драку не лезьте. Вторая и третья четверки – хамим и отвлекаем на себя. Первая – делать, как я. Даами тэ!

«Даами тэ» – «да хранят нас боги», по-экзотиански. Ай да Дерен. Не замечал я за ним…

Сел ему на хвост. Что бы там ни полагалось по уставу в таких случаях, но это Дерен водил ребят в налеты на фермеров, а не я. Он лучше знает местность: где у фермеров что расположено, и чего надо опасаться. Тоже молодец. Определил меня вторым номером, чтобы не так обидно было.

По сути, если разлетимся на двойки, он будет прикрывать меня, я – его.

Скорость сразу пошла предельная, Дерену не хотелось, чтобы повстанцы успели переместить куда-то наш любимый бич. Пока мы знали, где он – имели хоть какое-то преимущество. Лишив фермеров последнего бича, мы успеем за сутки сделать решето из армии, превосходящей нас больше чем в двадцать раз. Только бы успеть.

Дерен набирал высоту, и я понял, что цель наша близенько.

Во-он они, заполошные наши, мечутся. Фермеры и не знают, как мы сейчас обнаглеем.

Мы зависли, а вторая и третья четверки резко пошли вниз. Выше нас над повстанцами парил, как коршун, Рос, прикрываясь пока десантными шлюпками.

Я понял, что зря сел на место пилота, стрелять хотелось так, что ток пробегал по пальцам, и внутри все горело. Вверх метнулись бледные в дневном свете лучи светочастотных пушек. Мы лишь чуть сместились в сторону, занимая более выгодную позицию. Со включенными щитами пушки нам ничего не сделают. Тем более – на такой высоте. И фермеры это тоже знают. Или они активируют бич, или мы им нанесем такой урон, насколько хватит зарядных батарей.

Активное шевеление шло сразу в нескольких местах, но теперь мы точно знали, где стоит бич.

Дерен дал сигнал Росу, и тот нахально понесся вниз, защищенный лишь собственной гордостью. Мы тоже заскользили за ним, прикрывая его хотя бы с боков.

Рос пикировал прямо туда, где по нашим данным находилась последняя большая импульсная установка. Вот он метнулся влево, опять, крутанувшись, изменил курс. Рос знал, что делает. К тому же он уже два дня носился над армией повстанцев.

Пошла, родная!

Воздух прошил первый синеватый разряд. Не разогрелась машинка…

Дерен отключил щит. Я пока не стал.

Мелькнула вторая «петля», уже синевато-белая. Рос ушел от нее винтом и нагло спикировал практически до земли. Если бы хватило мощности орудий, он смог бы и сам сейчас взорвать установку, но мы уже знали, что мощности малой шлюпки для такой затеи недостаточно.

Игра становилась все опаснее, а Дерен медлил. Я знал, что он пытается как можно точнее определиться с целью. На наших четырех шлюпках имелось несколько самодельных мин, и мы планировали по-детски закидать ими «бич». Но точность попадания такой мины невелика.

– Готовность три, – сказал, наконец, Дерен. И я вывел мощность на предельную. – Пошли за мной!

Он резко нырнул вниз, набирая скорость. Остальные три шлюпки потянулись следом, как хвост воздушного змея. Я так и не выключил щит, сместившись чуть вбок и пытаясь прикрывать Дерена от взбесившихся лучей. Я почему-то знал, что выключить щит успею.

Смотрел я не на экран слежения, он не давал мне сейчас никаких преимуществ, а прямо через стекло. Оттого и увидел, как Рос, сделав петлю, подставил себя прямо под удар сбоку, направленный на нашу головную шлюпку. Может, рассудил, что дело свое уже сделал, а мы еще нет, но, скорее всего, защищая Дерена, он просто не подумал о себе.

Я метнулся вниз, обгоняя ведущего. Слишком низко! Недопустимо низко, учитывая, что импульсный бич продолжает генерировать электромагнитное поле, а у меня не отключен щит. Но я продолжал снижаться. Во мне не осталось ни раздражения, ни перенесенной недавно боли. Только пустота.

Защита шлюпки по всем правилам должна была войти в резонанс с импульсным разрядом, но не вошла. Я не полностью, но закрыл от светочастотного удара и Дерена, и Роса. И мы метнулись вверх.

Мой пилот, остекленевший оттого, что я делаю, не успел сбросить мину. Ее сбросила следующая за нами шлюпка. Нас крутануло взрывной волной, но я не потерял ощущение пустоты и выровнял шлюпку по экрану слежения. Иначе уже не выходило – вокруг бушевал огонь.

Я искал сегодня огня, однако он опоздал. Увидев Роса, подныривающего под смертельный для его «голой» шлюпки светочастотный, я успел сгореть сам.

– Пятнадцатый и восьмой, проводите Роса.

Это Дерен. Если Рос начнет сейчас падать, две шлюпки смогут зажать его между щитами и довести до лагеря.

Но Рос держался сам.

Наконец я увидел малую шлюпку и через стекло. Шла она ровно, я надеялся, что лейтенанту моему не сильно досталось.

Каньон. Излучина. Не очень сообразил, как мы сели.

Пилот пятнадцатой выскочил раньше меня и боролся с оплавленной дверью шлюпки Роса. Морда и у него была красная, но до ожога вроде не дошло.

Когда я подбежал, шлюпку уже удалось открыть, и Рос оттуда практически выпал. Вся левая сторона обожжена, сам в шоке… Но шлюпку как-то довел.

Смотрел, как медики обрабатывают ожоги, но все еще находился там, над лагерем фермеров, в слепоте пронзительного света, несущего не жизнь, а смерть.

Вернулись остальные шлюпки, успевшие, надеюсь, развлечь фермеров по полной программе.

– Ну вы и псих, капитан, – сказал подошедший Дерен, сжимая мою ладонь. – Я думал – все. Вы почему щит не отключили? Хотя без щита и светочастотный почти в упор… Видели, у Роса вся корма оплавилась? Но щит выдержал. Сам бы не видел – не поверил бы.

Я держал его руку, такую живую и теплую. Улыбнулся одними губами:

– Надо было, вот и выдержал. Мы с Росом вместе…

– Если выживем, я только с вами буду летать, – тихо-тихо сказал Дерен. – Я очень хочу понять, как это – на большом корабле.

– Давай выживем сначала, – сказал я так же тихо.

История тридцать первая

Под знаком белого солнца

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

Солнце ходит по росе,

Кони пьют восход.

День сойдет во всей красе

На зерцало вод.

И умытая трава

Вместе с ребятней

Побежит играть в слова

На песок морской…

На этом месте стишок вероломно обрывался. Забыл. Мы его учили еще в начальной школе.

Почему он мне вообще вспомнился?

Я лежал на спальном мешке, просто передыхая. Спать не собирался, да и заснуть бы все равно не смог.

Я мечтал о смерти.

Если ты скажешь, что никогда не думал о ней так, как я сейчас, ты врешь. Все думают.

И я думал этой ночью о том, как хорошо и легко было бы просто умереть.

Чтобы не чувствовать усталости, не понимать, что выхода у нас просто нет и быть не может. И чтобы не сожалеть о том, что сделал и что еще сделаю.

Вернее, сожалеть-то можно, есть такая форма лицемерного сожаления о содеянном якобы против воли. Только для этого хорошо бы окаменеть полностью, а не какими-то частями души.

Знаешь, почему писатели так любят начинать романы с описаний природы?

«Утро было туманное и нежное. Цветы поднимали свои мокрые от росы головки. Несмелая птичья трель…» Или наоборот: «Осень грязная, и небо все время ревет…»

Знаешь, отчего они так? Знаешь?

Оттого, что только когда мы смотрим, как дышат в солнечный день листья, целуются бабочки или носятся, размахивая лохматыми ушами, собаки, у нас в головах что-то щелкает, и мы начинаем осознавать, думать и чувствовать одновременно.

Большинство, наверное, принимает этот процесс за вдохновение. Это – еще не оно, это просто включились разом самосознание и чувства, а обалдевшие от изумления мозги начали происходящее осмысливать.

В такой момент ощущаешь себя богом. Тебе кажется, что никто не видел раньше эти травинки, не смятые почему-то ботинками или спальным мешком, все еще живые и такие наивные. Кругом – война, а у тебя под самым носом – травинки… Словно бы ты их сам только что создал. Дурак.

И очень четко понимаешь вдруг, что где-то рядом есть люди, для которых твоя война – чужая. Они брезгливо сморщатся, столкнувшись на улице с солдатом в несвежей форме, и, приглашенные на чинные корпоративные похороны, подальше обойдут заросшую могилу с «армейским крестом».

Твой мир будет для них враждебным и непонятным до тех пор, пока сами они, так или иначе, не споткнутся о те же камни, что и ты, не пойдут под пули, напалм или светочастотные лучи. Какая разница, какое у нас оружие? Война – это всегда война.

А самое смешное, что мы своими смертями уравновешиваем и чаши их весов тоже. Только они все равно нас не вспомнят. Пока ты не на войне – для тебя эта война чужая.

И поэтому войны будут следовать за войнами. Как искупление. Потому что неосознание – это то, почему бывает война.

Не понял?

Не осознавая – мы живем только наполовину. И ум, и чувства умеют обманывать. И мы будем воспринимать сделанное нами как приятное и разумное. Будем жить, любить, набивать брюхо…

А дух уснет. Но даже сквозь сон он станет посылать нам знаки того, что мы творим что-то ужасное, неправильное в самой своей сути.

Голос духа – слабый, временами неслышный, легко залить одурманивающими напитками и заглушить повседневными делами. И начать снимать фильмы про апокалипсис, изобретать защитные системы, вешать новые и новые замки, видеть военную угрозу в каждом шевелении соседа. Оттого, что подсознание наше все это время в ужасе ждет инспекции дремлющего до поры духа. Ждет наказания, понимая, что только мыслями и чувствами жить нельзя, иначе мы просто превратимся в животных.

И наказание последует нам от нас же самих.

И потому ты тоже когда-то окажешься на войне, наказывая самого себя за неумение осознавать через чужую боль и чужой опыт. Пусть даже это будет всего лишь война внутри тебя самого.

А ты знаешь, как это? Думать и чувствовать сразу?

В обычное время внутри нас все очень полярно – мы или психуем, или подсчитываем, занимаемся сексом или делим и умножаем. Побеждает то одно, то другое. Нам трудно свести в одно даже мысли и чувства. А ведь есть еще дух. Второе лезвие клинка. До него не достучишься иначе, чем через рубеж души – ее тени и ее страхи.

Так душа не пускает ум к духу. Между умом и духом – темные земли нашей чувственности. Танати матум. Тупая грань трехгранного клинка. Вернее – та грань, которая должна быть тупой. Мы – не эйниты, наши чувства еще как ранят.

Я искал в сети, но не нашел клинка, подобного тому, какой оставил мне Абио. У наших «трехгранников» – все грани острые…

– Капитан, вы не спите?

Гарман вошел с разрешения дежурного, но увидев, что я лежу, застыл.

– Не сплю. Что у тебя?

– Да мелочь, вроде. Посты сейчас обходил – боец задремал. Смотрит на меня, глаза открыты, а сам – спит.

А окликнул когда – он начал уверять, что не спал. Говорит, словно морок какой-то.

– Морок? – я приподнялся.

И тут же, стряхнув с себя задумчивость, ощутил этот самый морок: словно бы облако распыленного в воздухе сна медленно накрывало нас сверху. Тяжелое, подавляющее волю, облако.

Я на автомате противопоставил этому странному ощущению свою волю и тут же почувствовал, как у морока выросли зубы. Темнота сгустилась.

Гарман, вскрикнув, схватился за грудь и начал оседать на пол. Это потому, что он так близко ко мне?

Я и сам не понял, как у меня это вышло. Сначала пытался сопротивляться все возрастающему давлению, но, увидев, как падает Гарман, рефлекторно раскрылся. Как бы предлагая себя самого. «Брось этого, бери меня. Я не сопротивляюсь». Воли я не утратил. Просто мне стало себя не жалко. И… я не боялся. Был уверен – ничто извне не может погасить мой внутренний свет. Напротив. Я сам был ловушкой. Белой тенью против тени темной. Только осознание белого. Без сопротивления и агрессии.

Миг – и тень накрыла меня.

Но я ее даже не ощутил. Она растаяла, не коснувшись. И сердце мое даже не стукнуло, хотя я не сразу выплыл из какого-то вестибулярного неравновесия в текущее понятие о мире.

Гарман сидел на земле, держась за левую часть груди.

– Что это было, капитан?

– Устали мы все, – сказал я спокойно. – Сколько же можно.

– А я подумал…

– Подумал – и молчи, не пугай никого без необходимости. Пока я живой – справимся и с этим. Понял?

Он автоматически кивнул.

– Ну, вот и хорошо. Разведчиков ко мне. Боюсь, наши «друзья» не собираются спать этой ночью.

«Друзья» и не собирались. Выйдя из палатки, я ощутил еще одну попытку психического «давления», справился с которой точно так же – «раскрыл» на себя. Похоже, мое самоощущение оказалось для нападающего совершенно несъедобным. Он «подавился» и отошел.

Разведчики передали, что фермеры засуетились. Может, они и до того суетились, но наши не замечали.

Пришлось будить бойцов. А поспать бы не мешало всем. День прошел в налетах на повстанцев и их попытках хоть как-то наладить оборону. Пойти на сближение с лордом Михалом мы им не дали. Я полагал: чем дольше мы будем держать фермеров в долине, тем лучше – для столицы.

Неужели ночью фермеры решили-таки двигаться в сторону горла?

Ополчение лорда Михала, по моим расчетам, проявится к утру, если не раньше.

Хотел бы дать бойцам отдохнуть еще пару часов, но у повстанцев – свои планы.

Что ж, похоже, этой ночью все и решится.

Неужели это был с предварительным визитом лорд Михал? И что с Абио?

Я ожидал других попыток психической атаки, но враг затаился.

Есть такая штука – последний рубеж. Это – когда отступать больше некуда.

Бывают и такие рубежи, когда отступать есть куда, но нельзя.

Перед нами лежала обширная долина, а мы двигались в самое стратегически неудобное место. Чтобы не допустить слияния изрядно потрепанного ополчения повстанцев со свежими силами лорда Михала. А лучше – занять такую позицию, чтобы дорезать уже изрядно общипанных фермеров. Чтобы нечему было сливаться, и возня с ранеными и убитыми отняла бы у второй группы повстанцев время.

Выиграть это сражение мы не могли, устали. Преимущество имели только в быстроте передвижения. Оставалось растягивать схватку. Я надеялся, что время работает на нас.

Вообще, это вышло смешно. Повстанцы спешили на сближение со своими, а выкатились прямо на нас. На готовое, так сказать, пристрелянное место.

Они надеялись, видно, что затея с «мороком» удалась, и мы мирно спим сейчас где-то в горах. А может, по нашему бывшему лагерю уже бегают люди с длинными ножиками.

Да, нам-то было смешно, а вот фермеры почему-то не обрадовались. Забегали, окапываться начали. Узнали, что ли? Ну эпитэ а матэ, какие глазастые. Примелькались мы тут… – Разведчики, капитан, – прошептал над ухом дежурный.

– Зови сюда, – обернулся я.

Ждать не пришлось. Оба, черные от копоти, стояли почти у меня за спиной. Молодцы, тихо подошли.

– Что там? – спросил я, уже догадываясь, какой получу ответ.

– Лорд Михал на подходе. Четверть часа, не больше. Двигаются очень быстро. Растянулись. Но головные части мы вот-вот увидим.

Неужели не успеваем?

Попасть между двух огней мне совсем не улыбалось. Но и отходить – куда? Отступить к Дагале – значит просто пропустить фермеров на выход. Дальше в горло? Там – выжженная нами же земля. Не то что шлюпку – бойца не спрячешь. Если фермеры пройдут между холмами, за которыми мы укрылись – то путь из долины свободен. Все.

Можно занять оборону с другой стороны горла, но там равнина. Достанется и Бриште, и, возможно, соседней Лльёле.

Я надеялся до прихода лорда Михала распугать первую половину фермеров, развернуться и занять чуть более выгодную позицию, где мы сможем какое-то время обороняться. Сейчас обороняться было почти невозможно – слева одни фермеры, справа скоро нагрянут другие. Пути вперед или назад есть, но это – бегство.

И все-таки нужно отходить, пока ловушка не захлопнулась. Однако я медлил.

– Что будем делать, капитан?

Это Гарман. Больше у меня и спросить теперь некому. Келли, Рос, Влана – все по разным причинам сейчас не рядом (раненых мы спрятали в горах).

Я наблюдал за фермерами. Те оживились. У них тоже были разведчики. Поначалу они на нашу стрельбу отвечали вяло, окапываясь и прячась за силовыми щитами. А теперь обрадовались и начали потихоньку обходить нас, чтобы зажать в холмах.

– Дерен где?

– Здесь, капитан.

– Готовьтесь отводить шлюпки назад, через горло. К Бриште. Не вздумайте подниматься. Брюхом к земле. В воздухе они вас теплыми возьмут. У лорда Михала есть полиспектральные лазеры.

Дерен кивнул.

– Нужно решить, кто останется и будет прикрывать отход. Шлюпок мы потеряли много, и взять всех они все равно не в состоянии. Поиграем тут в прятки, пока фермеры не поймут, что шлюпки ушли. Сколько вам надо, Дерен?

– Если по одному, между вон теми холмами, брюхом, то интервал будет секунд шестьдесят. Сорок минут, капитан.

Голова у Дерена холодная. Сорок, значит, сорок.

– Я остаюсь. Кто со мной?

– Ка…

– Гарман, заткнись, ты в другом месте нужен. Остаешься за меня, ищешь место где встать, чтобы не дать им пройти на Бриште. Керби, какого Хэда?

– Из моих – семьдесят разведчики. Надо же вам будет потом как-то выбираться?

– Хорошо. Но вы – не командуете. Оставьте кого-то вместо себя.

Бойцы зашевелились. Информация быстро передавалась от одной группы к другой.

Дерен отошел к пилотам. Ему задача была ясна.

Со мной по моим расчетам должно было остаться человек двести. Придется выбирать мне.

Подошел Дейс.

– Капитан, мы потеряли две шлюпки, мы остаемся. И «штрафники» с нами. Они сказали – они вам верят.

Ну и молодняк у меня растет. Охренеть. Это было даже больше, чем нужно. Несколько десятков самых не обстрелянных я завернул, объяснив им, что опыта у них маловато.

Я видел, что бойцы именно верят, что мы остаемся не умирать, а как-то вывернемся. Штрафники, наверное, надеются, что эта история спишет с них судимость. Молодняк тянет на подвиги… Что я делаю, беспамятные боги?

Первая шлюпка пошла, и нам нужно было изображать активность. Мы сняли со шлюпок несколько светочастотных установок и изображали. Фермеры тоже изображали, облизываясь и поджидая товарищей.

Седьмая шлюпка, двенадцатая…

Я до сих пор так и не понял, на что, собственно, надеюсь. Уверенность, что мы выберемся, была железобетонная и нелепая. Если верить разведчикам, до подхода ополчения лорда Михала оставались минуты. По логике, нужно разворачивать снятые со шлюпок установки и быть готовыми открыть огонь. Но я медлил.

Двадцать четвертая…

– Надо хотя бы одну переориентировать, – услышал я шепот лежащего рядом бойца.

– Капитан знает, что делает, – ответили ему за меня.

Боги, если бы я знал!

Чувство надвигающейся опасности гнуло мою голову к земле, и я прижал к губам браслет. Помехи-то какие. А если меня уже и на двадцать метров не слышно?

– Окапывайтесь, ребята! Зарывайтесь в землю! Передавайте по цепочке!

Зачем я это делаю?

Но я привстал, чтобы проверить, услышали ли приказ.

Почти над головой вспух огненный шар. Тако дернул меня к земле. Малые импульсные разряды беспорядочно метались между холмами, по небу пробегали сполохи светочастотных лазеров. Пока – только с одной стороны, слева от нас. Но вот и справа посветлела кромка неба.

– Всем лежать! Вжаться в землю!

Но услышали меня не многие. Я приподнялся.

– Стрелять бросай, идиот! В землю! Прижаться к земле!

Небо задрожало. Я замер, глядя на взрезающий его мутное тело черный веер. Первый раз видел это так близко.

Но тут что-то толкнуло меня в спину, и больше я уже не видел ничего. Только секунду спустя понял, что сверху лежит Тако: он сбил меня и придавил к земле. Но стоило мне осознать это, как по лицу потекло что-то теплое.

– Тако, – прошептал я. – Тако?

Он не отвечал. Я начал выбираться из-под него. Дело пошло на удивление легко. Грантс словно бы сам сползал с меня на землю… Я приподнялся. Он… По частям, что ли?

Тело грантса лежало на траве аккуратными, почти не кровоточащими полосами. Только по моему лицу ползли какие-то случайные капли. Тако…

Я оглянулся. Небо развлекалось. Какой фейерверк!

Те из бойцов, кто не сумел как следует закопаться в землю, лежали такими же кровавыми кучами. В красноватом свете взбесившегося неба это было очень хорошо видно.

Однако и у повстанцев происходило что-то неладное. Наши давние враги суетились в явном замешательстве, новые не спешили равнять нас с землей. Похоже, у них между собой открылись недовыясненные вопросы.

– Ребята, отходим потихоньку, – прошептал я.

Браслет даже не мигнул. Ближняя связь тоже сдохла. Пришлось поднимать бойцов, что называется, своим примером, а кого-то и за шиворот.

– Отходим, ребята, – шептал я.

Фермеры, того и гляди, могли прекратить свои разборки и переключиться на нас. Шлюпки ушли. Нам теперь тоже можно отойти, если успеем.

Что же происходит?

Отходили мы по выжженной земле. Если бы фермеры бросились нас догонять, у них получилось бы.

Но они не бросились.

Я не понимал, почему ополчение лорда Михала открыло огонь поверх наших голов. Нас зацепило символически. Неужели Абио смог натворить столько дел в одиночку?

Тем не менее мы уходили, и погони не наблюдалось, хоть и были мы – как на ладони.

История тридцать вторая

Комбинатор

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

Свои нас встретили как победителей. Слава богам, некогда было объяснять, как мы выбрались – я и сам не знал. Но теперь нужно срочно планировать оборону. На Бриште я фермеров не пущу. Не знаю – как, но не пущу. У меня там Вланка.

В браслете наконец прорезались кое-какие сигналы. Судя по расстоянию, с которого «стучался» Мерис, он застрял где-то между Конья и Лльёлой. Сигнал, однако, срывался. Нам удалось обменяться буквально двумя-тремя фразами. Я сообщил, что происходит у фермеров, и что мы отошли за горло. Стоим перед Бриште, там, где ложбина между рекой и болотом. Мерис вроде расслышал.

Ближе к рассвету проявились и фермеры. Они несколько раз пытались связаться с нами, но тоже почти безуспешно. Техники объяснили мне, что помехи могут давать плохо настроенные устройства по подавлению связи. Если «шумелки» не реагируют на команды, то остается только на шлюпках за ними гоняться. Видимо, так оно и было, потому что фермеров мы «услышали» только тогда, когда уже и увидели. Двигались они в открытую. Я предположил, что решили-таки вступить c нами в переговоры.

И тут фермеры «попали» в режим ближней связи. И на экранчике моего браслета возник сету Дэорин.

Какой ожидаемый сюрприз. Значит, он таки шишка на ровном месте?

Позади главы фермерского совета маячили еще двое, но ни один даже отдаленно не напоминал лорда Михала. Брезгуем простолюдинами? Ну-ну.

Разговора я ждал с некоторым отупением. Хоть у меня и открылось очередное сто восемнадцатое дыхание, но сообразить, что фермерам от меня нужно, не мог. О чем им со мной говорить? Торговаться полномочий я не имею. И не выпущу никого из долины до подлета тех, кто имеет такие полномочия.

Не стрелять? Так мы и не стреляем, мы не больные.

– Чего надо-то? – спросил я, потому что сету Дэорин молчал.

Он оживился – видимо, не понимал, вижу я его или нет. – Меня уполномочили говорить…

– О чем? – перебил я его. – Техники работают. Как только появится хоть какое-то окно – будете говорить с властями. Пока дальней связи нет – стойте, где стоите.

– Мы могли бы обменяться заложниками. У нас есть ваш человек…

Абио?

– …и мы не хотели бы, чтобы наши люди, если они живы, прошли через процедуру отчуждения.

Не хотят, чтобы пленных судили? Ну что ж…

– Часть ваших людей находится на орбите. Но тех, кто с нами – мы отдадим. В обмен на Абио и ваш новый лазер. Я хочу на него посмотреть.

Если сету Дэорин и удивился, то вида он не подал. Кивнул.

Минут через десять из общей группы выделились два фермера с носилками и третий с увесистым ящиком на самодвижущейся платформе.

Мы вывели пленных. Сошлись.

Абио был без сознания.

– Мы его не трогали, видит Амо, – пролепетал фермер, с которым я встретился глазами. – Это лорд…

– Зато мы ваших – трогали, – сказал я, сдерживая гнев. – Что в ящике? Открывайте.

Подозвал техников, чтобы они посмотрели, что нам подсовывают.

– Все в порядке, капитан, я эту штуку знаю.

– Хорошо, – кивнул я фермерам. – Забирайте своих. Если это будет зависеть от меня, остальных получите бесплатно.

На браслете загорелся наконец сигнал «долгой» связи. Но Мерис не вызывал. Вполне возможно, что он решил разговаривать напрямую с фермерами. До Келли и Вланы не удавалось пока достучаться.

Я попросил медика осмотреть Абио, но ничего внятного о его состоянии не услышал. Внешних повреждений не было. Как не было и серьезной диагностической аппаратуры у нас. Медик предположил общее нервное истощение и обезвоживание. Стал возиться со своими железяками. Я не мешал.

В какой-то момент мне показалось, что Абио приходит в себя, и я наклонился к нему.

– Осторожнее, капитан, – прошептал он, узнавая меня. – Их двое. Лордов… их…

– Я понял, друг, лежи.

– Двое, – повторил Абио и закрыл глаза.

Медик смотрел на меня с укоризной. По его мнению, я отбирал у больного последние силы.

Я сжал руку Абио и вышел.

Что значит – двое? Они там передрались, что ли?

К полудню Мерис снизошел и до меня, приказав готовиться к приему чиновников из правительства.

Я только плечами пожал. Ковровых дорожек у нас не имелось. Гарантировать безопасность мы тоже сейчас не в состоянии.

– Объясни штатским, что они сильно рискуют, – предупредил я на всякий случай.

– А чего мне их жалеть? – усмехнулся Мерис. – «Наша» часть правительства – такое же дерьмо, как и бунтовщики.

Если бы не война с Экзотикой, я бы предпочел, чтобы они сначала перебили друг друга.

Чего это он разоткровенничался? Один летит? А где лендслер? Неужели и эта карта выпала из колоды? Кто же тогда на «нашей» стороне?

Я приказал хоть как-то обозначить место посадки, а то еще сесть не сумеют, штатские наши. Местность холмистая, чем Хэд не шутит.

Сели.

Два гражданских катера и спецоновская шлюпка с Мерисом. Как я и предположил, он прилетел один (порученцы и охрана – не в счет).

Думал, что переговоры растянутся Хэд знает на сколько времени, но все решилось в считанные минуты. Мерис окинул ехидным взглядом два десятка привезенных чиновников, толпившихся на огороженной нами площадке, с кем-то символически переговорил, буркнув в браслет:

– Все, мы прибыли, выводи свое стадо.

Кажется, только я не отреагировал, когда фермеры зашевелились и довольно большой группой двинулись на нас.

Я был спокоен, потому что я был спокоен. Меня интуиция ни разу не подводила в последние дни. И я остался стоять рядом с Мерисом, равнодушно наблюдая, как штатские заметались по оцепленной моими бойцами посадочной площадке в поисках укрытия. Кое-кто полез обратно в катер, другие спрятались за бронированную шлюпку.

Мерис не мешал никому пугаться. Он думал о чем-то своем и вроде бы не заметил даже, какого переполоха наделал.

Мои бойцы, видя, что я никуда не прячусь, тоже действовали сообразно уставу. Никаких лишних нервов. Остановили группу фермеров, где положено.

– Капитан, обыскивать или так пропустить? – крикнул мне Гарман.

Я покосился на Мериса. Тот махнул рукой.

– Пропускай! – крикнул я.

Мне-то чего бояться – мои бойцы в доспехах.

Фермеров привалило человек пятьдесят. И все, видимо, принадлежали к той же «правительственной верхушке». Потому что, успокоившись, привезенные Мерисом чиновники начали окликать знакомых в плотной толпе повстанцев, здороваться.

Я понял, что обе группы сейчас смешаются, и отступил назад, дабы видеть происходящее целиком.

Кое-где начали обниматься. Забавно.

Что ж, может, не все фермеры болтались с лордом Михалом по доброй воле. Теперь у них, можно сказать, праздник. Сейчас они все друг друга полюбят и простят, как бы нам еще виноватыми не остаться.

Что же Абио имел в виду, когда сказал, что лордов – двое?

Нужно было посмотреть уже на этого Вашуга. Я увидел возле Мериса несколько здоровенных, бородатых мужиков и начал проталкиваться к ним.

– Да вон он, твой комбинатор, живой и здоровый. Хоть бы ты ему по шее дал, что ли? Больше некому, – донеслось до меня.

Втиснулся между оживленно беседующими. Генерал Мерис обнимался с огромным бородатым мужиком. Мужик – чуть ниже меня ростом, но в плечах пошире. Одежда – в местных традициях, очень богатая, прошитая металлическими нитями. Лорд? И эта черная бородища, которую видно даже со спины. Лорд Вашуг? Обнимается с Мерисом? – Бить его бесполезно, – услышал я знакомый голос. – Он это воспринимает как интеллектуальную беспомощность.

Я так и остолбенел. Бородатый мужик медленно обернулся, высвобождаясь из объятий генерала, и я увидел его глаза…

Сердце мое зависло где-то, и я даже не смог ответить, когда Дьюп меня обнял.

Словно бы одеревенел, с ужасом осознавая, что уже ничего не чувствую. Ничего. Только мозг продолжал так и эдак раскладывать пазлы, подсказывая, что здесь замешан-таки Мерис со своими идиотскими играми.

Дьюп встряхнул меня.

– Д-д… Колин…

– Да зови, как привык.

Он был совершенно чужой. Только глаза на незнакомом бородатом лице – его. Черные, разрезом похожие на зерно айма. Лорд Михал принадлежал к линии ТАЙАНСКИХ лордов.

Я оглянулся на Мериса. Оглянулся зло и беспомощно. Дьюп тоже посмотрел на генерала, угадав сразу, что ступор на меня напал не от радости.

– Виллим, что ты ему сказал? Что я умер?

Он еще раз встряхнул меня:

– Анджей?

– Хуже, – выдохнул я. – Я сам тебя… – задохнулся. – Похоронил.

– Ладно, потом разберемся, – закрыл тему Дьюп. Он же лорд Михал? Интересно, с какого момента? У меня возникло навязчивое желание разобраться с Мерисом прямо сейчас, но Колин крепко держал меня за плечи. Я дернулся, пытаясь сбросить его руки.

Мерис, угадав мои намерения, шутливо поднял ладони вверх, сдаюсь мол. Он улыбался! Ему, зараза, было весело! Я рванулся сильнее. Вырваться, однако, не смог. Не оттого, что сил не хватило, кто из нас теперь сильнее, я понять так и не успел, а потому что в груди заболело вдруг не по-детски. – Анджей, что с тобой? Дыши медленно, слышишь?

Я хватал ртом воздух.

Улыбка сбежала с лица Мериса.

– Что с ним? – спрашивал он не понятно у кого, я не видел, кто там у меня за спиной.

– Это не со мной, – с трудом выдохнул я, осознавая, что иголка в сердце, хоть и болезненная, но слишком далекая и призрачная. – Это с кем-то из наших. Гарман! Где Гарман? Гарман тут же материализовался. Значит, таскался за мной, как хвост.

– Набери «Ворон», узнай, что у них там? – дыхания хватило только на эту фразу.

– Дыши ровно и медленно, – повторил Дьюп. Его голос отдавался у меня в ушах, словно мной забивали сваи. Я слышал, как Мерис вызывал медиков, как Гарман пытается связаться с Келли, а корабль не отвечает.

– Может, капитана Лагаль набрать, она-то рядом? – спросил сержант. – У вас же выделенный канал продавили, генерал Мерис?

– На самом деле Колин (мы познакомились, когда он уже называл себя так) и есть родной сын лорда Михала – Томаш Кристо Михал, якобы погибший, а на самом деле просто вышвырнутый старым лордом, что называется в том, что на наследнике было, – рассказывал инспектор. – Я не помню, как возникла версия об убийстве, но обошла она тогда все дэпы. Возможно, столько шума поднялось оттого, что Колин пропал, но наследства официально лишен не был. Лорд Михал, насколько я понимаю его действия, просто чихал на законы Империи. А по экзотианским меркам изгнание наследника не требует заявления каких-либо формальных претензий. Однако в Империи все поняли иначе… Мы с Колином познакомились в Академии. Я инспектировал, он – заканчивал. Прочитав личное дело, я зацепился за какие-то несовпадения в биографии, провел небольшое расследование и, выяснив, из какой он семьи, решил поговорить с ним перед распределением. Я предлагал парню какие-то достойные его имени варианты, на что мне было весьма радикально заявлено, что он советует делать с родовыми именами и в какой последовательности. Я навел справки и узнал, что, поступив в академию, Колин так же радикально поговорил с отцом. Это, скорее всего, и побудило старого лорда громко хлопнуть дверью. Скажу честно, я был заинтригован и немного присматривал за этим молодым человеком. Потомственный аристократ, с отличием окончивший факультет истории и философии на Диомеде, подающий надежды философ… И вдруг – академия пилотов. Я совершенно не понимал его сначала. А потом тоже почувствовал. Мир изменялся, философская система нашего существования рушилась.

Аристократии, не экзотианской аристократии, оставалось одно – ешь, пей и развлекайся. А ледяные лорды готовили из своих наследников убийц. Мы угрожающе и страшно катились к войне. В конце концов наши с Колином интересы все-таки совпали. Сначала мы сошлись в целях с Виллимом, а потом и с ним. Правда, я не скажу, что к сотрудничеству мы пришли легко. Колин фантастически упрям. Он делает только то, что ему позволяют собственные понятия о совести, а понятия у него – весьма специфические…

Они сидели рядом: стройный седовласый инспектор Джастин с выправкой истинного имперца, с тонкими чертами лица и почти белой кожей, такой непривычной в космосе, худощавый, острый и жилистый генерал Виллим Мерис и мощный, широкоплечий Дьюп, он же – Колин Макловски, он же – Томаш Кристо Михал, наследник лорда Чеслава Томаша Михала.

Мне места на медицинской кушетке не хватило, да я и не хотел сидеть, иначе сел бы на пол. А так – втиснулся в угол между кушеткой и криосекцией и приклеился там намертво.

Инспектору Джастину тоже не сиделось. Он встал, прошелся по предбаннику операционной палаты – восемь шагов вдоль и пять поперек.

– В детали меня Виллим не посвящал, но я был в курсе задуманного. Если бы я знал, что ты уверен в смерти Колина, Агжей, я не стал бы молчать… Виллим, это жестоко, в конце концов, – повернулся инспектор к Мерису, но тот не поднимал глаз. – Чего ты добивался, я не понимаю? Чтобы он озверел и на людей бросаться начал? Что бы мы делали, великий ты конспиратор, если бы Агжей не доверился чутью и открыл огонь?

Мерис не реагировал. Он весь ушел в собственную скорлупу, даже глаза смотрели внутрь.

– А все эти наши споры, чему и когда верить больше! Сколько бы я ни показывал тебе на твоих же примерах, Виллим, ты не веришь, что интуиции нужно иногда доверять больше, чем разуму. Мы изменяемся, генерал. Да, мы не знаем, что с этими новыми ощущениями делать, но заливать их «кровью дракона» – тем более бессмысленно. Да, возможно, и я где-то бываю не прав, но почему мы бьемся, как сумасшедшие белки – каждый в своей клетке?! И только мальчишка – единственный из нас, кто умеет доверять самому себе. Я не знаю как, но он понимает, где нужно просчитывать, а где – полагаться на интуицию… Так, Агжей?

Я вроде бы кивнул. Это было не важно.

Важно, что сидели мы перед дверью операционной. Сюда не пускают обычно, но двух генералов, один из которых был сам не свой от горя, и инспектора не пустить оказалось трудно. А меня вообще побоялись спросить, какое отношение я имею к оперируемой. Я меньше всех здесь умел скрывать эмоции: грязный, в пропитанной кровью Тако форме…

Мне казалось, что лицо мое вообще стерто событиями прошлых дней. Стоял в полном отупении и не чувствовал ничего. Не в плане нормального, человеческого ничего, а чувства не работали просто. Словно бы я пережег какой-то предохранитель.

– Так уж сложилось в нашей компании…

Говорил один инспектор. Мерис говорить не мог, Дьюп – не хотел, он не любил говорить, когда не мог ничего сделать. – …Виллим просчитывает, он не верит, что мы изменяемся, что просыпающееся в нас чутье – сильнее логики и расчета. Он и рассчитал, что бунта на Аннхелле не избежать, и предположил: если мы временно выведем из игры Колина, то создадим серьезный резерв, спрячем в рукав самую крупную карту. В общем и целом – он оказался прав. Он полагал, что только Колин может хоть как-то обуздать старого лорда. Виллим не верит во все эти наши «предвидения и липкую паутину», так он это называет, только в жесткий расчет. Колин должен был умереть так, чтобы наши враги не усомнились в гибели лендслера. Ты подходил для опознания его «трупа» как нельзя лучше. Ты знал его и любил. Наши враги в правительстве, после того, что ты там натворил с террористами, даже не усомнились в том, что лендслер действительно погиб. Но ты заинтересовал их, Агжей… И этого Виллим учесть уже не мог. Это то, во что он как раз не верит…

Мерис вскочил и снова опустился на кушетку.

Это он отправил в столицу Влану.

Когда он связался со мной, отступившим почти до Бриште, то решил, что там так или иначе не избежать стрельбы. Но ошибся. В столице оказалось гораздо опаснее.

Шлюпку с Вланой или заминировали, или она попала под случайный обстрел. Мы пока не знали, что там произошло. Если бы не я со своими реакциями, вряд ли девушку вообще удалось бы спасти. Однако дальняя связь уже работала. Мы сумели связаться со столичным спецоном и с медиками.

Виллим просчитывал, инспектор Джастин пытался опереться на новое видение, которое изменяло его сознание. Дьюп… Дьюп просто не делал ничего поперек своей совести.

Они были так непохожи друг на друга. Все перешагнули столетний рубеж и изменились. Империя усиленно охотилась все это время за малейшими проявлениями физических мутаций, а природа потихоньку изменяла наши мозги. А может, мозги всегда были такими. Мы просто не доживали до того возраста, когда накопленная информация вытолкнет мышление на качественно новый уровень. Банальный переход количества в качество. Не опробованный. Не отлаженный поколениями, иначе он не был бы таким болезненным.

Дьюп ждал. Мерис мучился. Он только сейчас понял, что Влана была единственным по-настоящему близким ему человеком. Более-менее спокойно отнесся к происходящему только инспектор Джастин. Наверное, он схоронил слишком много близких.

– Все, что Виллим так тщательно планировал, начало трещать по швам, и он обратился за помощью ко мне. Хотел, чтобы я как-то сдержал тебя. Но ситуация все больше выходила из-под контроля. Я мог частично предугадывать события, но в этот раз мои «варианты» совершенно не совпадали с расчетными. Я позволял тебе, Агжей, действовать на свой страх и риск и видел, что у тебя получается.

Только основные линии событий, связанные с холодными имперскими умами, все еще как-то соответствовали нашим планам. Однако и здесь до самого последнего момента мы не знали, что главный предатель в нашем лагере – сам лендслер. Сэус маскировался настолько искусно, что лишь вернувшийся с переговоров с экзотианцами Колин смог его вывести на чистую воду. Командующий экзотианскими войсками – человек честный. Он достаточно категорично дал понять, что они сражаются за планету, где ждут и желают помощи их оружия. У правительства Аннхелла просто не было возможности выйти прямо на эрцога Локьё. Но такая возможность была у лендслера, генерала Сэуса. Из-за него Колин едва не опоздал. С отцом он встретился только в последнюю вашу ночь в долине. И тут мы тоже едва не просчитались. Старый лорд оказался в превосходной форме. Если бы не твой человек, Агжей, который отвлек его на себя, неизвестно, чем бы все это закончилось…

Вышел медик, выключая на ходу «перчатки». Увидел нас и включил.

– Очень сильный организм, – сказал он, наливая себе воды. – Но очень серьезные повреждения мозга. Я полагаю оставить капитана в состоянии искусственного сна до рождения ребенка. Тогда можно будет рискнуть. Сейчас же рискуем обоими.

Мерис молчал. Я тоже.

– Девушка выросла при эйнитском храме, – сказал Дьюп.

– Лебиес сатори?

– Да.

– Что ж, в таком случае, возможно, шансы у нее есть. Но я бы все-таки подождал.

– Можно на нее посмотреть?

– А вы все – ее родственники? – удивился врач.

– Абсолютно, – подтвердил инспектор Джастин. – Дочь друга – это иногда больше, чем собственная дочь.

– Может, вы и друзья, но для нас вы – ходячая антисанитария. В операционную не пущу. Подождите, принесу из смотровой большой видеоэкран, а девушку перевезут в реанимационный «бокс».

– Что такое «лебиес сатори»? – спросил я тихо, когда медик повернулся спиной, и открылась дверь.

– Всего лишь – неучтенный фактор, по-экзотиански, – пояснил инспектор.

Однако медик в дверях обернулся и посмотрел на меня оценивающе.

– А вас попрошу со мной, молодой человек.

Я подумал, что ему нужно помочь донести этот самый видеоэкран, и отклеился от стены. Тем более мышцы уже заболели от неудобной позы.

Мы прошли по пустым коридорам госпиталя. Было около двух часов ночи, потому гулко и полутемно. Вошли в кабинет с какой-то маловразумительной табличкой: профессор чего-то там и чего-то, доктор… Дальше я не успел прочитать. Вернее, успел, но буквы в слова не сложились.

– Садитесь, молодой человек.

Оглянулся, не понимая, куда же тут можно сесть. Чистота меня окружала невозможная, кресла и стулья – обтянуты ослепительно белым. Даже в глазах зарезало.

– Да на стул, на стул. Не стесняйтесь.

Я осторожно сел. Расправил ноющие плечи.

Медик активировал экранчик внутрибольничной связи.

– Дежурный? Мне нужен переносной видеоэкран! Ну, так возьмите ключи. И посмотрите там, доктор Кироу есть сегодня? Вот и замечательно. Пусть зайдет.

Он пробежал тонкими музыкальными пальцами по интерактивной панели.

– Вы сколько суток на стимуляторах, молодой человек?

– Трое или четверо. Может, больше. Не помню, – пожал я плечами.

В дверь стукнули.

– Кироу? Так быстро?

Вошел сутуловатый, поджарый, как гончая, медик с хитрыми глазами.

– Шел, собственно, мимо…

Он потянулся через стол, здороваясь.

Я машинально проверил оружие.

– Доктор Кироу, у меня тут сидит ходячее злоупотребление стимуляторами. В клинической форме. Заберите его, посмотрите желудок и общее состояние. А будет хулиганить – поставьте ему снотворное.

Я встал:

– Ну нет, мы так не договаривались.

– Да? А вы в курсе, что через полчаса-час просто свалитесь и тогда полудюжиной уколов вы уже не обойдетесь?! Мышцы болят? Под грудиной? А на свет как реагируете? Да сядьте вы пока! – он смерил меня насмешливым взглядом. – Я и забыл, как наши мужественные военные боятся иголок. Кироу, если будете ставить что-то внутримышечно, вспомните, какими местами капитаны обычно думают. Кстати, Эриуса вы сегодня видели? Там еще один сидит. Хоть и худощавый на вид, но нужно бы взять трех медбратьев покрепче. Тому срочно нужен психотехник.

Я понял, что он – про Мериса.

– Вы с ним и впятером не справитесь, – сказал я, просыпаясь немного и начиная осмысливать происходящее. – Можно я лучше с Граной свяжусь? У меня там есть знакомые психотехники.

– Не доверяете нашим, капитан? – улыбнулся профессор. Он вроде не был обижен. – Ну, связывайтесь. Кого вы там знаете?

– Мы работали с Н’ьиго.

По оживлению на лице я понял, что профессор заинтересовался.

Активировал браслет. Набрал код. Сколько же сейчас времени на Гране?

Н’ьиго, однако, ответил сразу. Я автоматически заговорил с ним по-грантски. Рассказал в общих чертах, что у нас происходит. Профессору не переводил, однако объяснил Н’ьиго, что тот рядом. Н’ьиго захотел поговорить с ним сам. Я расстегнул браслет и положил перед медиком на стол.

И немного обалдел, когда услышал, что и профессор неплохо говорит по-грантски. Они быстро ушли в свою терминологию, и я перестал понимать, о чем речь. Но мнение Н’ьиго как-то подействовало на медика. Он с сомнением оглядел меня.

– Друг ваш, – сказал он, – высказал мысль спорную, но интересную. Я его совету последую ровно наполовину. Не буду пока трогать вашего генерала, но понаблюдаю за вами.

– Хорошо, – сказал я. – Делайте со мной, что хотите, только разрешите посмотреть сначала на капитана Лагаль.

– А кто она вам все-таки?

Я вздохнул.

– У нас с ней будет ребенок.

– Постойте, – привстал профессор, приподнимая и брови. – Так вы тот самый капитан из долины? Тогда понятно, отчего вы четверо суток не спали.

Я с удивлением заметил в его глазах что-то похожее на уважение.

– Неужели правда то, что пишут в дэпах? – спросил Кироу.

– Не знаю, что там пишут. Не читал, – сказал я устало. – Пойдемте уже.

– Никуда вы не пойдете, пока Кироу вас не осмотрит. Раздевайтесь здесь.

Я потоптался на месте – грязным был неимоверно.

– Снимайте все, мы вам казенный халат подберем.

Кивнул и стал складывать на стул оружие.

– Да вы – ходячий арсенал!

Я пожал плечами. Мышцы действительно болели. Может, это и от стимуляторов.

– К оружию не прикасайтесь, там все Хэд знает в каком режиме, – сказал я, бросая одежду прямо на пол. Из кармашка кителя выкатилась последняя капсула. Доктор Кироу подобрал ее и стал вертеть так и эдак, пытаясь разобрать маркировку.

– Вот-вот, Кироу, – сказал профессор. – И порекомендуйте ему что-нибудь на будущее.

Влана выглядела спящей. Внутрь нас не пустили, но на экране я видел даже, как поднимается и опускается ее грудь (дышала она сама).

– Может, меня все-таки пустите? Я же в халате? – спросил, а сам лихорадочно придумывал, что бы такое сказать, лишь бы пустили. Как же его зовут? Я же видел имя на табличке. Профессор?..

– Да не нервничайте вы так, – улыбнулся мне медик. – Вас – пущу.

И он действительно пустил. Я боялся, что шутит.

Вблизи Вланка выглядела хуже – бледный лоб, сеточки сосудов по мрамору висков и шеи. Открыто было только лицо, затылок – под фиксирующими пластиковыми повязками. Череп пробит?

Я смотрел на нее и ощущал неожиданно накатившую слабость. Возможно, начинало действовать то, чем меня здесь обкололи.

Опустился на колени возле кушетки, взял Влану за руки. Нет, отсюда я не уйду. Если будут гнать, просто лягу на пол. Чем бы меня ни накачали, с полудюжиной медбратьев все равно справлюсь. Очень хотелось спать, и я пристроил голову рядом с ее грудью. Прикрыл глаза.

– Это что, сидячая забастовка? – спросил меня кто-то над самым ухом. Профессор, наверное.

– Вроде того, – ответил я сквозь надвигающийся сон.

– Встаньте, я кушетку подвину.

Встал, покачиваясь.

– Ложитесь уж лучше сюда, чем на пол. Заодно и за вами понаблюдаю…

Его последние слова утонули в тумане. Я еще помню, как одной рукой приобнял Влану…

История тридцать третья

Темная река времени

Из дневниковых записей пилота Агжея Верена.

Абэсверт, Аннхелл

– Вы подвинуть его можете? – прозвучал откуда-то сверху искаженный видеопередачей голос.

Где я? Что-то внутри щелкнуло и насторожилось: словно бы я – цепная собака, в полудреме приподнимающая острое ухо.

– Боюсь, что не могу. Мне тоже довольно трудно здесь находиться. Разве что…

Кто-то легонько потряс меня за плечо:

– Анджей? Анджей, очнись, я тебя переверну.

Этот голос был не механический, знакомый такой голос.

Свои. Я расслабился. Чья-то рука протиснулась под грудь, и меня стали приподнимать. Или – стал? Такую тушу?

Приоткрыл один глаз. Чье-то лицо. Сколько черного.

– Это я, спи.

Открыл глаза, и фрагменты лица сложились. Дьюп. Он так и не сбрил бороду.

Опять закрыл. И все вспомнил. И сел на кушетке.

Рядом дышала Влана. Дышит. Значит – все терпимо.

– Я сколько проспал? – спросил, не открывая глаз.

– Двое суток.

– Что-то случилось?

– Ничего не случилось. Спи дальше. Просто профессор хотел осмотреть Влану, а ты на ней лежишь…

Открыл глаза. Дьюп улыбался кому-то, глядя поверх меня:

– Заходите, профессор Карлов, он проснулся.

Наверное, профессор наблюдал все это время за нами по видео.

– Пить хочешь?

Я кивнул.

Дьюп принес воды.

Пока он ходил, я разглядывал Вланку. Хуже ей вроде бы не стало.

Медик втиснулся в наш бокс как-то бочком, словно не я мирно сдал вчера (или когда?) все оружие. И почему Дьюп должен меня переворачивать? Что-то во всей этой истории нечисто.

– Я что тут, буйствовал, что ли?

– Ну… – замялся медик.

– Ты просто никого не впускал, – сказал Дьюп. – За состоянием Вланы следили по мониторам, но в бокс войти не могли. Не пускало то давящее ощущение, которое возникает иногда при общении с нашим братом. На третьи сутки доктор все-таки решил сообщить мне об этом. Он со мной немного знаком заочно.

– Я знаком не совсем с вами, – хмыкнул медик. – Но сходство поразительное.

– Это мы обсудим потом, – отрезал Дьюп.

Медик пожал плечами.

– Мы пытались вас изучать, капитан… – он посмотрел на меня, но тут же отвел глаза. – Но пока я не рискну даже терминологически обозначить этот феномен. Я читал о нем в околонаучной литературе и, честно сказать, не очень-то верил. Но я даже сейчас преувеличенно остро чувствую, когда вы мной недовольны, не верите мне… Ваши нервные реакции – это что-то чудовищное.

– Извините, я не нарочно. Раньше такого не было, – я постарался успокоить нервы, действительно прыгавшие вслед за мыслями.

– Совсем не было? – заинтересовался профессор.

– Не было, когда сплю, – уточнил я. – Только когда из себя выходил.

Посмотрел на Дьюпа и прочитал в его глазах понимание. Значит, у него тоже так бывает. Я не первая утка, я просто первая подопытная утка.

– Есть хочешь? – просто спросил Дьюп.

Я кивнул.

– Доктор, накормите его, а я посижу с Вланой. Раз от этого есть какая-то польза, мы могли бы оставаться здесь по очереди.

– А что, есть польза? – удивился я.

– Ну… – протянул медик, – я не совсем уверен, что именно от этого, но картина работы мозга за эти два дня немного изменилась. Я могу осторожно предположить, что изменилась к лучшему. Не уверен, что именно от того, что… вы на ней спали… Но я теперь вообще ни в чем не уверен. Пойдемте, покажу, где у нас столовая.

Я посмотрел на Дьюпа, он кивнул. И я пошел. Есть хотелось до головокружения.

– У вас что-то с координацией? – заметил профессор.

– Пройдет.

Посмотрел на браслет. Все это время меня никто не вызывал. Значит, ребята пока справляются сами. Слава беспамятным, связь теперь доступна.

Что еще? Мерис? С ним я разбираться не буду, ему и так досталось. Хорошо, что Дьюп здесь. Пока он здесь – ничего плохого не случится.

– Капитан, вы хоть замечаете, что именно едите?

Профессор наблюдал за мной, опершись ладонями о соседний столик.

Я встал.

– От вас можно связаться? Мне нужен большой экран.

– Пойдемте со мной.

«Можно наплевать на эту новую возможность так, как Виллим. Можно гнать прочь сигналы пробудившейся интуиции. Но на пятый или шестой раз я был уже не в состоянии сам с собой спорить…»

До Келли я наконец достучался. Корабль получил «небольшие», как он выразился, повреждения, но через день-два техники все приведут в порядок. Он мог и наврать, но вряд ли очень замысловато.

Кстати, Келли, не имея связи с нами, следил за боевыми действиями в долине через… планетарные дэпы. Пожалуй, журналистская профессия хуже моей. Мы хотя бы понимали, зачем рискуем, а они лезли в самое пекло, чтобы развлечь гражданское население. Но, так или иначе, Келли оказался примерно в курсе событий и даже знал, что Влана в госпитале. Я что-то соврал про нее на скорую руку.

Рос тоже выглядел неплохо. Он уже сидел, разговаривал и даже пытался улыбаться.

Интересно, кто у меня командует теперь – Керби или Тичер?

Спросил у Роса и чуть не сел. Командовал Гарман. Я на него бросал, конечно, своих бойцов, но тех было до пятисот человек, да и хорошо знакомых…

– Гарман же – сержант?

– Ты знаешь, капитан, такая фигня тут уже никого особо не волнует. Ты Гармана вместо себя оставлял, когда в госпиталь полетел?

– Ну… что-то типа.

– Ну и кто бы тебя ослушался?

Я фыркнул.

– Гарман, правда, вместо прививок херню какую-то привез.

– ?!

И, прижимая ладонью левую сторону лица, чтобы не смеяться, Рос рассказал.

Дело было обычное. Медики зафиксировали полдюжины случаев чумы и потребовали срочно провести ревакцинацию. Гарман сам поехал за вакциной в один из столичных госпиталей, надеясь разузнать что-то неформальное и обо мне. Там ему предложили новый модифицированный вариант, якобы улучшенный, проверенный и все такое прочее. Инструкцию он прочитал невнимательно, взял целый ящик этой новой вакцины… Оказалось – новшество-то забавное, и в ящике – не инъекционный препарат, а… свечи.

Рассказывая, Рос придерживал щеку, но она все равно дергалась.

В общем, ящик пришлось возвращать, но настроение у личного состава до сих пор приподнятое. Жалеют, что не успели опробовать чудодейственную вакцину на самом сержанте.

Рос и меня развеселил. Вернувшись в госпиталь, я почти улыбался. Однако прямо на пороге про эту историю и позабыл. Потому что в боксе происходило что-то странное: Дьюп медленно и осторожно гладил Влану по голове, а медик прыгал и метался вокруг него, подскакивая то к экранам слежения, то к энцефалографу, где бегали и гасли какие-то точки.

Я тихо вошел и стал наблюдать. На экране, действительно, что-то менялось, когда Дьюп подносил или убирал руку. Мозг Вланы определенно отзывался. Я подошел поближе. По экрану побежали новые разводы.

Профессор поднял глаза и уставился на меня, как на воскресшего хатта.

– На него она иначе реагирует, – сказал Дьюп, который давно меня заметил. – Значит, узнает его. В общем… – он поднялся. – Пока пусть остается Анджей, а вечером я его сменю. Слетаешь, посмотришь, как у тебя дела, Аг. Я постараюсь не очень поздно.

Медик открыл рот, но если Дьюп что-то решил, то обычно не ожидает продолжения разговора.

Остаток дня я провел в полудреме, просыпаясь иногда, когда стучал кто-то из медиков, и убеждая себя не реагировать на них, как на врагов. Подсознание поддавалось уговорам с трудом.

Дьюп вернулся часов в семь вечера. Времени на разговоры не нашлось – до Бриште на самой зверской скорости четыре часа лету.

Хотел подумать в шлюпке, но снова задремал. За мной прилетал Дерен, и будить он меня даже не подумал, пока не сели.

У ребят все было, в общем-то, в порядке. Гарман справлялся, и менять я его не стал.

Наших раненых он из долины забрал. С дисциплиной тоже было терпимо.

Велел ему связаться с Келли и втихую вернуть заложников, пока про них никто не вспомнил. А потом выдвигаться в столицу, чтобы под руками у меня были.

Зашел посмотреть на Абио. В сознание, по словам медика, он почти не приходил. Я вызвал Н’ьиго, и тот предложил забрать Абио на Грану. Я согласился. Мог бы увезти грантса и в госпиталь, но не был уверен, что ему там помогут.

Нужно было торопиться назад, у Колина своих дел невпроворот.

Что творилось в эти дни в столице – я не знал, но пока летели, нас не обстреливали. Значит, и здесь бунт вчерне подавлен. Оставалось самое грязное – разгрести трупы, не допустить эпидемий и голода. Это как раз и свалилось сейчас на Дьюпа.

Назад я летел с другим, выспавшимся и отдохнувшим пилотом. Да и я уже мог думать.

Смотрел карты, вызывал на видео то, что пролетали. В основном малые города не очень пострадали. Только столица. И в долине мы наворотили не так уж много. Конечно, великого урожая не будет, но не смертельно.

В общем, вернувшись в госпиталь под утро, я планировал просто сменить Дьюпа. Но в боксе, где лежала Влана, меня ждали четверо. Дьюп сидел на «моем» месте, на кушетке, справа от головы Вланы. Рядом на стуле маялся, упершись локтями в колени и положив голову на сплетенные руки, Мерис. Цвет лица у него лучше не стал, а небритость вылезла капитально.

Мерис что делал у Вланы – понятно. Но что тут делали инспектор и комкрыла? Инспектор бы еще Душку привез!

– Привет, ходячая инфекция! – сказал я наигранно весело.

Комкрыла оглядел меня с прищуром и обернулся к Адаму Джастину:

– Может, передадите его мне на недельку, я его хотя бы хамить отучу?

– Горбатого могила исправит, Дайего, – усмехнулся инспектор. – Да и я уже привык к такому. Не хватать будет чего-то. Садись, «герой».

«Герой» – это уже мне, с аккуратной такой усмешкой.

Я оглянулся – лишних сидячих мест не наблюдалось. Молча принес из коридора стул и сел рядом с Вланой, с другой стороны кушетки, напротив Дьюпа.

Дьюп смотрел на девушку задумчиво, даже мягко. Я его таким ни разу не видел.

– Извини, что мы не нашли другого места, – очень серьезно и официально начал инспектор Джастин. – Но я опасаюсь, что все спецоновские помещения в городе прослушиваются, а разговор у нас не для чужих ушей.

Ну-ну. Еще, говорят, удобно в фамильном склепе, сразу после церемонии погребения.

– Ну что ж, все, кого я хотел видеть, здесь. Начнем.

Адам Джастин встал. Говорить он любил расхаживая, как я уже понял.

– Не всегда запланированными путями, но мы своего добились, – объявил он. – Командующий кораблями Экзотики, эрцог Локьё – человек слова, а в мирах Экзотики держать слово все еще модно. Наше дело сейчас – не допустить провокаций, пока флот экзотианцев не отойдет на оговоренные позиции. Это – от двух недель до месяца. Генерал Абэлис, – инспектор вежливо наклонил голову в сторону комкрыла, – если у вас есть какие-то опасения, мы хотим их услышать.

– Фактор риска у нас один, и вы его знаете, – генерал говорил максимально обтекаемо. На грунте ему было неуютно, и в отсутствие «прослушки» он, кажется, не очень верил. Хотя бокс они проверяли тут без меня, скорее всего. – Но сейчас этот «фактор» помчался с докладом к начальству. Думаю, раньше чем через месяц он не вернется. В случае если я ошибаюсь… Можно будет отдать его на растерзание здесь присутствующему капитану, он его живьем съест и не подавится. Особенно если узнает, что заминированная капитанская шлюпка – маленький подарок ему от нашего общего друга.

Я, видимо, изменился в лице.

– Не нужно так шутить, Дайего, – поднял голову Дьюп.

– Я не шучу, Колин. Агжей, – обратился комкрыла ко мне, – что вы сделали с Лекусом? Я знал его как довольно пустого и заносчивого молодого человека. Однако он связался со мной вчера и рассказал жуткую историю.

– Лекус тут ни при чем, – покачал головой я. – Он все время болтался со мной в долине.

– И тем не менее не торопитесь с выводами, а послушайте. Как известно, орбитальная связь с кораблями прекратилась в тот самый день, когда вы высадились под Бриште. Рейд-лейтенант Лекус, однако, человек достаточно богатый, и не полученные им сообщения шифровались, архивировались и хранились в корабельной сети «Прыгающего». Когда связь заработала, он эти сообщения получил и переслал мне, чтобы я мог быть объективным. В двух «письмах» фон Айвин настоятельно рекомендует ему «заняться» капитанской шлюпкой.

– И что? Во-первых, «письма» опоздали, – сказал я спокойно. Я долго наблюдал за рейд-лейтенантом, и мне не верилось, что он на такое способен. – Во-вторых, заминировать мою шлюпку – еще куда ни шло, но он не больной и прекрасно понимал, что вторая шлюпка останется под Бриште.

– Вы его еще и защищаете, Агжей? Что же все-таки между вами было? – Комкрыла пристально посмотрел на меня, но я удерживал на лице недоумевающее выражение.

– Я защищаю всех моих бойцов, генерал. Должность у меня такая.

– Забавно… Лекус вас как огня боится, но очень просил сообщить, что размышлял над этими посланиями и пришел к выводу, что, не сумев связаться с ним, генерис нашел другого человека для этой грязной работы. Причем человека, который его обманул, заминировав не ту шлюпку. Следовательно, тип этот не из ваших бойцов, а находился все эти дни в Бриште. Таким образом, круг подозреваемых сужается до тех двух сотен бойцов спецона, которые оставались с капитаном Лагаль, и людей, так или иначе вхожих в штаб спецона в Бриште.

– Это вам Лекус рассказал? – спросил я, вспоминая то недолгое время нашей стоянки перед горлом Белой долины. Похоже, действительно как-то так и было. Мы пошли в долину, прихватив с собой наши самодельные «помехи связи», и генерис впоследствии вполне мог связаться с кем-то в Бриште.

– Да, сам я не имел информации для таких выводов.

– Так или иначе, – сказал инспектор Джастин, – компромат на фон Айвина у нас есть. Даже если лейтенант Лекус откажется заявлять что-либо официально, у нас есть записи сообщений со всей необходимой кодировкой? Я правильно понял?

– Да, инспектор.

– Адам, Дайего, наедине – только Адам. Да и вы теперь уже не самый молодой в нашей холостяцкой компании.

Я видел, что инспектору Джастину удалось-таки смутить генерала. Однако тот тряхнул головой и продолжал:

– Возможно, Лекус и не откажется от своих слов, он несколько изменился.

– А попробуйте поговорить с ним с глазу на глаз, Дайего, – предложил инспектор. – Думаю, фон Айвин обращался к лейтенанту неспроста. Или – не в первый раз.

– Я с ним поговорю, – сказал Дьюп.

Он сказал это тихо, но комкрыла вздрогнул.

– Извините, Дайего, я не хотел, – Дьюп скользнул взглядом по лицу Вланы. – И с фон Айвином мне давно пора познакомиться. Он знал старого лорда и вряд ли будет опасаться встречи со мной. Напротив, его заинтересует, отчего это верный союзник перекинулся вдруг на имперскую сторону.

– Надо будет подержать Душку – только свистни, – предложил я. И пояснил: – Душка – это Клэбэ фон Айвин. Так же будет называться его набитое соломой чучело.

Комкрыла фыркнул. Дьюп покачал головой.

– Нет, чучело мы из него делать не будем. Этого мерзавца мы, по крайней мере, знаем и действия его прогнозируем. Но «поговорить» с ним не мешает.

– Знаю я ваши «разговоры», – усмехнулся Дайего. – По мне лучше с живого кожу снимать.

– Это вы с Колином мало общались, – «успокоил» его инспектор Джастин.

– Тогда с Лекусом – только при мне. Это все-таки мой боец, – сказал я. – Мои завтра будут в столице. А вот в Бриште я лучше слетаю сам. Я еще достаточно злой, и злости у меня хватит больше, чем на какие-то две сотни бойцов. Да и опыта надо набираться.

– С девочкой есть одна проблема, – сказал Дьюп. – Не знаю, справятся ли наши медики, но эйнитские – справились бы. Я достаточно наблюдал, чтобы это предположить. Но эйнитского храма на Аннхелле больше нет.

– Этого не может быть! – удивился Адам Джастин.

Дьюп встретился с ним глазами:

– Если раньше такого не было, это не означает, что этого не может быть никогда.

– Стоп, – сказал я. – До этого момента я все понимал, и мне это нравилось. Чего не может быть?

– Эйниты никогда не поддерживали какую-то из сторон и не вмешивались в реально происходящее, – пояснил Адам Джастин. – По крайней мере, я об этом не слышал.

– Все когда-то бывает в первый раз, – сказал Дьюп. – Вчера ночью я попросил Виллима рассказать мне, чем вы занимались тут без меня, и отметил очень много несостыковок. Особенно с эйнитами. Хотя раньше они действительно не вступали в игру на чьей-либо стороне.

– Ты думаешь, на чьей?

– Не знаю. Предвидеть, как ты помнишь, я не умею. И не уверен, что ваше предвидение точно. Агжей несколько раз едва не погиб. Возможно, его пытались убить. Но возможно и другое. Что эйниты видят гораздо дальше, чем мы можем предположить. Храма на Аннхелле больше нет. И это мне не нравится.

Дьюп покачал головой, и я понял, что ему тоже тяжело вступать на зыбкую почву идей, которые мы понимаем пока лишь намеками.

– Виллим, что ты молчишь? Ты больше нашего имел дело с эйнитами? – спросил инспектор. – Бросай уже издеваться над собой! Какая нам от этого польза?

Мерис поднял голову, и взгляд его заскользил, не касаясь наших лиц.

– Я не знаю, – выдавил он. И хотел снова уйти от нас туда, где был, но я зацепил его. Все-таки он меня раздражал. – Генерал Мерис, я хочу знать, кого я похоронил вместо Колина!

Мерис намеревался огрызнуться, но посмотрел на Дьюпа и, сжав зубы, уставился в стену.

Однако никто не собирался помогать ему объясняться со мной.

– Андроида ты похоронил, – выдавил генерал, сквозь зубы. – Мы его долго готовили, красавчика, а тут вдруг случай подвернулся.

– А зачем ты мне тогда отдал дневник? – спросил я о том, к чему мои мысли уже несколько раз сами собой сползали сегодня.

– Какой дневник? – удивился Дьюп.

– Тетрадь, которую ты оставил в сейфе, – огрызнулся Мерис, помрачнев еще больше. – Я думал, он догадается, когда дочитает. Поймет, что ты уехал совсем в другое место, а не в то, куда мы тебя тут «отправили». Я же не предполагал, что он такой тупой.

– Я не дочитал, – сказал я. – Мне все время мешало что-то. Возможно, дневники, действительно, нельзя читать при живых… Колин, я должен вернуть тебе тетрадь.

– Пусть остается у тебя, – покачал головой Дьюп. – Положи в сейф. Рано или поздно этот мир все равно от меня избавится. А если мне нужно будет что-то сказать, я просто начну новую. Виллим, обними Анджея, и чтобы я больше об этой истории не слышал. Мы сделали то, что сделали. Были бы другими, сделали бы иначе. Ну?

Мерис встал первым. Дьюп был его непосредственным начальником, а генерал так и не научился не подчиняться приказам. Но и я отчего-то больше не мог на него злиться.

От Мериса пахло застарелым табачным дымом, он оказался даже более худощавым, чем выглядел – под кителем прощупывалась основательная защита. Кости и провода…

– Как я понял, на какое-то время Колин остается «лордом Михалом», – вернул нас на землю инспектор Джастин. – На какое?

– Пока у отца борода не отрастет. Я бы не хотел закончить жизнь «лордом», – усмехнулся Дьюп. И кивнул нам обоим: «Сели и забыли». – Я был вынужден лишить его этого сокровища, чтобы он так в глаза не бросался. Надеюсь, постепенно и в голове у него прояснится. Пока отец опасности для нас не представляет. Твой человек, Анджей, сделал с ним что-то, чего я не понимаю, каким-то образом «разрядил» на себя. Он живой?

Я кивнул.

– Хорошо, – подвел итог Адам Джастин. – Значит, дальнейшую линию поведения мы обсудим, когда корабли Локьё отойдут к прежним рубежам. Тогда каждый из нас, я полагаю, определится с мнением, какие дыры нужно затыкать здесь и куда двигаться дальше. Виллим, твоей вселенской скорби отвожу два дня. Девушку надо лечить, а не впадать в коллективную кому. Нас много, что-нибудь да придумаем.

Комкрыла поднялся с явным облегчением:

– В следующий раз жду всех у себя.

– Годится, – кивнул инспектор.

Мерис тоже встал. Не знаю, улучшилось ли у него настроение, но взгляд, кажется, стал более осмысленным. Я тоже считал, что прежде, чем хоронить Влану, нужно сначала подумать головой и поработать руками.

Мы прощались в дверях. Они уходили, а я оставался.

– Я тоже останусь, – сказал Дьюп. – Нам с Анджеем нужно поговорить.

– А спать тебе не нужно? – Инспектор Джастин обернулся в дверях.

– Нам нужно поговорить, – повторил Дьюп тоном, не допускающим возражений, и сердце у меня остановилось.

– Хорошо, – я сел на освободившуюся кушетку и взял Влану за руку.

Колин закрыл дверь. Похоже, история повторялась. Как там? Первый раз, как трагедия, второй – как фарс? Только бы не свихнуться уже ото всех этих «фарсов»…

Дьюп молчал, но я молчать уже не мог.

– Ты хочешь сказать, что тебе опять нужно нестись куда-то сломя голову? – спросил я тихо, стараясь не выпускать эмоции из грудной клетки, где они метались и прыгали на ребра, как на решетку. – Прямо сейчас?

– Прости меня, – сказал Дьюп. – Я не должен был так поступать. Ты сам имел право выбрать, лететь со мной или остаться.

Я смотрел и не понимал, что он хочет этим сказать.

– Я поступил, как…

Взгляд Дьюпа был тяжелым, но спокойным. Нет, похоже, на этот раз мой друг никуда не собирался. Надолго ли? – Что в нашей профессии бывает долгим? – повел он плечами.

– Колин, я не хочу больше воевать. Я устал. Я не могу!.. – и замолчал. Разве можно так орать, когда рядом Вланка.

– Понимаю, – сказал он. – Я тоже иногда не могу. Но я умею воевать. И ты умеешь. Так или иначе, но с войной в этой части сектора мы справились. Хочешь сказать, что сможешь сидеть на планете, читая в сети, как попусту гибнут те, кто не умеет?

Я покачал головой.

– Значит – это пройдет. Не до конца, но…

Я кивнул через силу.

– Я найду эйнитов, – пообещал Дьюп. – Лучше них в этом никто не разбирается. Ее мозг реагирует, просто мы с тобой ничего не умеем.

– Ты писал, что… Я прочел это, извини. Что у тебя тоже мог быть ребенок?

– Мог. Чем черт не шутит. Вот заодно и узнаю.

– Слушай, а что такое, в конце концов, этот «черт»?

– Черт? – Дьюп задумался. – Скорее всего, какое-то земное божество. Очень древнее. Время от времени люди меняют богов и превращают имена старых в ругательства. Вот и черт, наверное, такой полузабытый бог. Мы очень многое забываем, Анджей. Так много, что сразу и не поймешь, «какие раны скрывает снег. Но весна рано или поздно приходит. И… – он улыбнулся. – Мы – вспоминаем».

Смешно, но этот отрывок из старинной экзотианской баллады я тоже помнил.

«Течет темная река времени. Мы входим в нее и теряем друг друга. Гладь воды безразлична, как наши мысли. Но чувства сродни течению темной реки. И мы все равно обретаем больше, чем было потеряно».

Иногда мне говорят те, кто знает меня плохо: тебе повезло, у тебя есть друзья. Если бы они знали, какой ценой мне эти друзья достались.

Ну, вот и все, пожалуй.

Эту историю ты не прочтешь в дэпах, там написано по-другому. Вот потому я и решил набросать кое-что для памяти. Иногда это бывает полезно – узнать, что было на самом деле. Вдруг хотя бы тогда случившееся не повторится. Сколько же можно нам ходить по кругу из собственных идиотских поступков.

Впрочем, пути каждый выбирает сам. И ты тоже когда-нибудь выберешь. Как и я свои… выбрал.

Капитан Агжей Верен Аннхелл, 2273 год от Начала колонизации

Примечания

1

Космический корабль межзвездного сообщения.

2

Космический корабль.

3

Противоперегрузочные кресла.

4

Этот Бак, да он же сумасшедший!

5

Пекло.

Content

Кристиан Бэд
Дурак космического масштаба

От автора

История первая Проблемы с внешностью

История вторая «Не спи – замерзнешь…»

История третья «Четыре звездолета не в масть…»

История четвертая Вилы

История пятая Грязное ругательство

История шестая Абэсверт

История седьмая Зачистка

История восьмая Дырка во лбу

История девятая Птицы падают, потому что летают

История десятая Слишком большой, чтобы…

История одиннадцатая Тетрадь

История двенадцатая Сияние Эйи

История тринадцатая Храм

История четырнадцатая Андроид

История пятнадцатая Докатились

История шестнадцатая Цена пощечины

История семнадцатая Щенок

История восемнадцатая Стать бусиной

История девятнадцатая Экзекутор в подарок

История двадцатая Душка Генерис и другие

История двадцать первая Медицинский десант

История двадцать вторая Дуэль

История двадцать третья Живой

История двадцать четвертая Приватные обстоятельства

История двадцать пятая Верю – не верю

История двадцать шестая Бремя ответственности

История двадцать седьмая Дайяр та хэба

История двадцать восьмая Сиреневое дерево для рейд-лейтенанта Лекуса

История двадцать девятая Игра против правил

История тридцатая Бремя крови

История тридцать первая Под знаком белого солнца

История тридцать вторая Комбинатор

История тридцать третья Темная река времени

Примечания