Иннокентий Смоктуновский. Без грима

© Смоктуновский И. М., текст, наследники, 2022

© Смоктуновская М. И., текст, 2022

© В.Ф. Плотников, фото, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

От составителей

Эта книга создана с особой любовью. Она проникнута любовью от начала и до конца. Нет, это отнюдь не слепое обожание кумира, а любовь к мужу и отцу, коллеге и другу, любовь – несмотря на его слабости и недостатки. Самые близкие люди вспоминают о великом актере – Иннокентии Михайловиче Смоктуновском. Гений – так говорили и продолжают говорить о нем зрители, критики, коллеги, друзья и близкие. В чем секрет гениальности? Кому она дается? Как в человеке раскрывается его дарование? И как с этим дарованием жить? Авторы воспоминаний каждый по-своему пытаются ответить на эти вопросы.

Мы хотим показать Иннокентия Михайловича таким, каким его мало кто знал. Большинство материалов, составивших сборник, публикуется впервые. Они или хранились в семейном архиве Смоктуновских, или были созданы специально для этого издания.

Иннокентий Михайлович – не только великий актер, он – выдающийся человек. Человек, который выбивался и по сей день выбивается из стереотипов. Он достиг многого, но всегда был в поиске чего-то еще… Мир не ограничивался для него материальной составляющей, он всегда стремился к высотам духа. Может быть, поэтому и сейчас так трогают душу созданные им образы? Может быть, поэтому он пережил свое время и остался в вечности?

Мы хотим пожелать нашему читателю прикоснуться к подлинной любви, познать утешение и радость, понять что-то важное, смыслообразующее и в себе, и в окружающей действительности. Ведь во всем есть не только обыденный, но высший смысл. Именно это доказал своим творчеством и жизнью Иннокентий Михайлович Смоктуновский.

Приятного чтения!

Мария Смоктуновская

Анастасия Горюнова-Борисова

Часть I. Родные

Мария Смоктуновская. Материалы к биографии

Первая новелла. Детство

«Детство – пора неосознанного богатства золотого запаса времени, пора игр, драк, сборищ и шалостей на пыльных улицах сибирского города, беззаботно-веселого катания с горы на санях или лыжах до испарины, до приятного утомления. Детство неразумное, когда азарт набить карманы, пазухи ранетками из соседнего сада много выше спокойной возможности иметь все то же самое из своего. Детство бездумное, в чем-то сложное, но почти во всем бездумное, может быть, этим прекрасное, но и страшное…

Сначала ласково будит мать: “Кешутка, вставай, блинов поешь, потом опять ляжешь!..”

Потом настойчиво воспитывает среда.

Затем властно призывает жизнь. Но это все будет еще не скоро, где-то там, далеко впереди».

Мой папа, Иннокентий Михайлович Смоктуновский, родился в многодетной крестьянской семье – детей было семь человек – в Сибирской деревне Татьяновка Шегарского района Томской области. Деревня эта, окруженная таежными болотами, была очень бедная. К тому же в 1920-е, да и в 1930-е годы по всей Сибири свирепствовал голод. Не избежали этой участи и крестьяне папиной родной деревни Татьяновка. Дважды по ней прошел голод.

Для того, чтобы как-то противостоять беде, одни бежали в город на заводы и фабрики, другие, оставаясь в деревне, старались избавиться от лишних ртов. В 1929 году, вскоре после того, как в деревне Татьяновка умер от голода старший брат Иннокентия Митя, вся семья переехала в Красноярск. Отец семейства стал работать грузчиком в Красноярском порту, а мать устроилась на колбасную фабрику.

Но в 1932 году случился второй повальный голод. Маленького пятилетнего Иннокентия, которого в семье ласково звали Кешей, и его брата Володю отдали на воспитание тете Наде, родной сестре его отца. Тетя Надя с мужем дядей Васей своих детей не имели и взяли на воспитание племянников. Братья, Иннокентий и Владимир, были большими друзьями. Дом, где они жили, стоял в живописнейшем месте – на крутой горе. Братья очень любили сбегать с нее вниз на огромную поляну, где играли и резвились.

На противоположной стороне поляны, недалеко от дома, стояла замечательная церковь. Вечером, на закате, солнце бросало отблеск на белоснежный собор и его купола. Такое видение приводило в трепет маленького Кешу.

Об этой поляне папа потом часто вспоминал и рассказывал нам, что именно это место стало для него отправной точкой творчества. Папа считал, что неслучайно гениальный фильм Ингмара Бергмана называется «Земляничная поляна».

У папы были очень светлые воспоминания о детстве. Он рассказывал, что жизнь воспринималась им тогда как большая чудесная сказка, в которой встречалось много непонятного, порой пугающего, но вместе с тем все вокруг было светлым и беззаботным. Детское сердце переполнялось радостью предощущений подлинного праздника жизни, которому не будет конца. Эти предощущения выражены в удивительной книге папиных воспоминаний под названием «Быть!».

Часто поздним летним вечером на пологой крыше погреба, запрокинувшись на спину, лежал, радостно замирая под властью темного звездного неба, необъяснимо маясь, волнуясь от чуда мироздания, и Млечный путь, казалось, неотступно манил в свою хрустальную глубину, завораживая своею далью, и обещал в конце усилий, познаний и труда приобщить к своему вечному мерцанию.

Это предчувствие моего папы сбылось. Его именем названа малая планета в Солнечной системе, ее номер 4926.

Вторая новелла. Война

«…Он шел по пыльной дороге сорок первого года. Огромный и рыжий, смущенный, что ему поминутно приходилось менять ногу в строю. Человек, портрет которого я носил в медальоне Гамлета. Мой отец – Михаил Петрович Смоктунович. Человек добрых шалостей и игры, человек залихватского характера, ухарства и лихачества. Он вскормил меня, и тогда я провожал его в последний раз по кричащей, взволнованной дороге к эшелону, уходившему на фронт.

Мне не нужно было искать его в строю. Два метра удивительно сложенных мускулов, рыжая, по-мужски красивая голова виделись сразу. Я со страхом подумал: “Какая большая и неукротимая мишень!”. Я бежал, меня трясло. Очевидно, почувствовав, он поймал меня взглядом и отрывисто бросил:

– Ты что?

– Ничего…

В горле пересохло. Он, изучающе помолчав, крикнул:

– Ты смотри!..

Он ушел.

И я смотрю.

Я помню. Я смотрю…»

Мой отец воевал. Он ушел на фронт, не успев даже окончить школу. Восемнадцатилетним мальчишкой Иннокентий был призван в армию. На войне ему не раз довелось побывать в очень страшных перипетиях, но судьба хранила его и оставила жить. На фронте папа находился с 8 августа 1943 года, начав свой воинский путь с Орловско-Курской дуги. Он не участвовал в самых жарких сражениях этой легендарной битвы. Отец оказался в тех местах, где все самое страшное почти закончилось. В то время там еще шли жестокие бои, но того жуткого пекла, которое было вначале, он, к счастью, уже не застал.

В октябре 1943 года при форсировании Днепра папе и еще одному бойцу дали задание: под обстрелом, то и дело погружаясь с головой в воду, перейти протоку, чтобы доставить пакет с секретными документами начальству, находившемуся на острове посредине Днепра.

Затея была отчаянной. Это понимали все. Только-только зайдя в воду, папин напарник был ранен и не мог держаться с ним рядом. Папа же должен был идти вперед, пытаясь прорваться сквозь зону обстрела. Такое ему дали указание. Находясь в середине протоки, отец захлебывался, едва успевая глотать воздух перед тем, как снова уйти под воду. Вдруг папа, оглянувшись, заметил напарника: тот, будто споткнувшийся или пьяный, странно разбрасывал руки в стороны, тяжело падал в воду, барахтался, вставал и снова валился набок. Папа что-то пытался крикнуть ему, но это было бесполезно. Грохот разрывов усилившегося обстрела заглушал все кругом – немцы у минометов видели, что один из солдат еще жив и на плаву, не хотели дать ему уйти. Пройдя глубокую часть протоки, он оглянулся на бегу, пытался окинуть взглядом пройденный участок брода, но напарника уже не было, его или снесло течением, или он утонул. Спрятавшись за корягой, папа из раза в раз пытался осмотреть все кругом. Но берег и протока были тоскливо пусты.

Тот важный пакет отец доставил начальству. И за это он, младший сержант 212-го мотострелкового полка 75-й гвардейской Бахмачской дивизии, даже был представлен к награждению. Он получил медаль «За отвагу». Правда, ее вручили спустя 49 лет, прямо на сцене МХАТа, после спектакля «Мольер». Папины однополчане-москвичи сами собрали все документы по этому награждению, и в реляции был кратко, по-казенному описан этот эпизод сражения при Днепре. И вот – медаль «За отвагу» на королевском камзоле Людовика. А на сцене – вереница друзей-ветеранов, разделивших с папой радость этого торжественного и трогательного момента. В конце этой вереницы – я. В нашем семейном альбоме сохранилась даже такая фотография: папа в королевском камзоле, уже без парика, но еще в гриме. У него на груди – медаль «За отвагу», и я обнимаю его. Вот какой мой папа – он не только король Франции, его величество Людовик XIV – именуемый «Солнце», но и солдат-герой, отстоявший нашу Родину для жизни следующих поколений, и для моей в том числе.

Отец прошел страшное испытание – был в плену. Пленен он был под Житомиром 3 декабря 1943 года. В плену его мучали болезни. Дистрофия, дизентерия, полный душевный шок. Отец не мог смириться с тем, что любой конвоир имел возможность просто пристрелить его. Ни за что.

Из плена чудом удалось бежать 7 января 1944 года. Когда их, военнопленных, перегоняли и на одном из этапов вели через Первомайку, Каменец-Подольскую область, переходили через мост, он попросил немца: «Вассер», – что значит «воды». Тот увидел, что парень еле живой: «Давай». Папа спустился под мост, речка маленькая. Притаился, спрятался за опорой моста, дождался, пока перестанут слышаться шаги военнопленных, и бросился прочь. Узнал у местных жителей, где побольше лесов, болот и меньше шоссейных и железных дорог. Где вероятность появление фашистов была гораздо ниже. Ему сказали, что неподалеку, километров через 15–20, находится деревня. Шел он к ней долго, потому что был совсем без сил.

В деревне Шепетовке семья украинцев по фамилии Шевчук укрывала сбежавшего пленного солдата после побега. Они пригрели его, умирающего от истощения и душевного шока, отмыли и выходили. И спасли.

Когда он немного окреп, смог вступить в партизанский отряд, который вскоре присоединился к одной из частей Красной армии. Отец вновь стал красноармейцем – командовал отделением автоматчиков, освобождал Варшаву, участвовал во взятии Берлина. Получил пять или шесть благодарностей верховного главнокомандующего И.В. Сталина. Тогда это было радостью. Демобилизовался в октябре 1945 года. «Меня вела какая-то сила жизни по войне, – говорил папа, – что ни одна шальная пуля, ни осколок меня не мог свалить. Я был кем-то охраняем. Не исключено, что я был охраняем Господом Богом».

Отец написал книгу воспоминаний «Быть!». В ней есть главы о том, как он воевал. Когда папа писал строки о войне, он иногда говорил маме и мне: «Соломка, Маша, я пишу о фронте, хотите послушать, я вам почитаю».

Третья новелла. «Мой папа на сцене самый главный»

«Нам довольно часто приходится слышать сочувственную фразу: “Как это вам удается запомнить такую уймищу текста наизусть?” Ах, если бы знали эти спрашивающие, что бывают такие времена в самочувствии актеров, когда знание огромных, сложных текстов наизусть – ничто, просто отдых по сравнению с постоянно ускользающим правом на произнесение этого текста! Ведь надо, чтобы текст этот произносился не вами, но тем персонажем, которого вы обязаны найти в себе, и чтобы персонаж этот был единственным правомочным рупором этих слов. Только тогда весь выученный вами текст, а вместе с ним и образ-характер станут убедительными и живыми. Вот труд. Вот гранит, алмаз и глыба, о которой, я уверен, даже не подозревают многие, думающие о кажущейся легкости нашей работы. Все же остальное – цветочки-василечки на солнечном лугу и в отпускное время».

Мои первые впечатления о работе папы в театре относятся к тому времени, когда мы уже переехали в Москву в 1972 году. В столицу артист Смоктуновский был приглашен Михаилом Ивановичем Царевым и режиссером Борисом Ивановичем Равенских для работы в Малом театре, на роль царя Федора в пьесе Алексея Толстого «Царь Федор Иоаннович».

Иногда отец брал меня на репетиции, а потом и на спектакли. Когда я видела его в роли царя Федора Иоанновича, то воспринимала как главного человека на сцене – ведь он играл царя, а я уже знала, что царь – главный человек в государстве. Весь папин облик, его поведение полностью соответствовало моим представлениям о главном человеке.

Однажды во время гастролей с этим спектаклем в Киеве, где зрители очень тепло приветствовали ведущий Московский театр, во время поклонов, папа вывел на сцену и меня. Я стояла между царем и царицей, и это было очень торжественно. Но потом за такой экспромт папе сделали замечание, а он любил экспромты.

Позже, на спектакле «Иванов», я смотрела представление из-за кулис. Декорация являла собой стену с окнами. Чтобы ближе видеть участников спектакля, я сидела за кулисами у окна по ту сторону стены. По ходу действия папа оказывался совсем близко к этому окну, и я могла уловить его взгляд. Мне казалось, что отец может как-то подать мне знак, что тоже видит меня. Но он не видел меня, он был полностью поглощен событиями, происходившими на сцене. Иногда даже, придя домой после спектакля, папа не сразу освобождался от образа, все еще продолжая в нем жить, а потом постепенно приходил в себя, в свое привычное состояние.

В 1992 году я участвовала с отцом в одном спектакле. Его мы готовили с режиссером Виталием Ланским по пьесе «Из жизни дождевых червей» Пера Улова Энквиста о сказочнике Гансе Христиане Андерсене.

Папа играл Андерсена. В этом спектакле, кроме него, были заняты известные актеры театра им. Маяковского Надежда Бутырцева – она играла возлюбленную Андерсена, актрису Ханне Хейберг, Александр Лазарев, который играл Хейберга, а я играла старую мать Ханне, и еще в начале каждого действия у меня был танец-воспоминание Ханне о ее детстве, когда она училась в балетной школе. Отец был очень требователен к нам, но в первую очередь – к себе. Он замечательно играл Андерсена, пытаясь донести до зрителя духовную сущность замечательного сказочника. Андерсен в папином исполнении был добрым, влюбленным и веселым человеком – таким, каким и должен быть самый настоящий сказочник. В спектакле звучала музыка Альфреда Шнитке. С этой постановкой мы с большим успехом гастролировали по разным городам Америки.

Не менее удивительным, на мой взгляд, был спектакль «Господа Головлевы», поставленный выдающимся режиссером Львом Додиным. И снова отец играл не просто плохого человека. Как он сам говорил, эти плохие и даже отвратительные черты в той или иной степени свойственны большинству людей. Он создавал такой причудливый, но живой и узнаваемый образ. Это было настолько увлекательное зрелище, в котором сошлось буквально все: фантасмагорический спектакль, потрясающая постановка Льва Додина и великолепная игра Иннокентия Смоктуновского.

Великая роль отца – общепризнанная вершина его театрального творчества – образ князя Мышкина в спектакле «Идиот» в БДТ. На эту роль его пригласил легендарный Георгий Александрович Товстогонов. Увидев Смоктуновского в роли Фарбера в фильме «Солдаты», Георгий Александрович был потрясен его глазами, он увидел «мышкинские глаза». Сначала репетиции шли очень тяжело, несколько месяцев ничего не получалось. Но однажды в коридоре «Ленфильма» папа увидел человека, который, не смотря на спешащих людей, стоял отрешенно и был углублен в чтение какой-то книги. И весь его облик дал отцу новый импульс, что-то новое открылось для него в образе героя Достоевского.

Главной в папиной жизни стала именно эта роль. Работая над ней, он узнал, что надо, оказывается, не играть, а стараться БЫТЬ, жить в образе. Пытаться открыть внутренний мир героя, попытаться познать себя.

Образ князя Мышкина был решен на таком высоком уровне, что стал откровением не только в папиной творческой биографии, но и во всей театральной жизни страны. Отец часто говорил о Мышкине: «Я ничего не играл. На глазах жил, на глазах умирал». Из прекрасного человека, подобного ангелу, к концу спектакля уходил ум, рушилась человеческая гармония, и на сцене сидел идиот. Можно сказать, что на этом спектакле зрителей посещал гений Достоевского. Они приобщались к миру удивительного героя – Льва Николаевича Мышкина. Шел конец 1957 года. Когда наше общество очень нуждалось в доброте, очень нуждалось в человеке, совпали – и драматургия Достоевского, и момент времени.

Четвертая новелла. Гамлет, Деточкин и другие

«После “Гамлета” я получил почти двенадцать тысяч писем. Из них, пожалуй, в трех-четырех тысячах пишут: “Как Вы точно сыграли Гамлета, я таким его себе и представлял (представляла)”. Первое время я думал: “Что же это такое? Так просто? Так легко? Это издевательство, что ли? А четыре месяца мучительных репетиций у меня дома с режиссером Розой Сиротой, которые помогли выявить существо моего Гамлета?”.

Теперь я знаю, что всех этих людей, написавших взволнованные строки, повело за собой и объединило желание увидеть активно воплощенное, борющееся, побеждающее добро. Не зло, только добро – и сто раз добро! Труд и друзья помогли извлечь корни из моих неизвестных и объединить их в известной жизни шекспировской трагедии. Люди у станков, за чертежными досками, за рулем, взращивающие хлеб и покоряющие просторы вселенной, – все они жаждут знать свое время, его веяния, его суть».

Место, где снимался «Гамлет», находится в Эстонии и называется обрыв Тюрисалу, неподалеку от пляжа Вяэна Йыэсуу. «Мой папа работает Гамлетом», – сказал брат Филипп, когда его привезли на съемки фильма Григория Козинцева. У режиссера на съемках всегда стояло кресло с его фамилией. Григорий Михайлович говорил: «Филипп, когда кресло свободно – можешь садиться, если хочешь». И он садился. Когда материал – отснятые дубли – возили отсматривать в Таллин, Филиппа брали с собой, и Козинцев спрашивал его мнение, когда отбирал дубли.

А на первом просмотре фильма Филипп испугался на том месте, когда в ухо короля льют яд, и сказал: «Не хочу больше смотреть этот фильм – он плохой. Папа, – сказал он, – лучше бы ты играл Гулливера»…

Отец никогда не играл себя. Это всегда было перевоплощение. А Сергей Герасимов – наш замечательный режиссер, сказал о нем так: «Смоктуновский – эталонный актер. Его актерская амбиция не позволяет ему растворяться в роли, но явить чудо превращения». То есть он становился тем человеком, которого играл. Он становился Мышкиным, это был живой Мышкин, который выходил к нам со страниц романа Достоевского. Он был Гамлетом, Деточкиным, проживая все эти жизни.

Когда Козинцев предложил отцу сняться в роли Гамлета, он сначала не решался. Но мама сказала ему: «У тебя есть прекрасный помощник – Вильям Шекспир!». И папа стал сниматься. Он начал учить английский язык. Чтобы понять, глубже осмыслить Шекспира, отец сравнивал разные переводы: Лозинского, Морозова, Пастернака. И стал работать, углубляться, подниматься до шекспировских высот. Во время подготовки к съемкам он занимался с тренерами фехтованиями и верховой ездой.

Отец очень полюбил те места, где снимался фильм. Ландшафт, замок Эльсинор, который был специально построен для съемок. Роль Гамлета потребовала от папы максимального напряжения и мобилизации всех сил. И снова артисту Смоктуновскому необходимо было прожить непростую судьбу принца Датского.

И сейчас, когда я смотрю этот фильм, то я и вижу настоящего Гамлета – да, это действительно он. Фильм побил рекорды по всем призам и наградам. Английское телевидение снимало фильм «Пять великих Гамлетов». Вот они, замечательные актеры: Пол Скофилд, Майкл Редгрейв, Лоуренс Оливье, Джон Гилгуд… Иннокентий Смоктуновский.

За роль Гамлета в 1965 году отец был удостоен звания лауреата Ленинской премии – главной в то время премии за достижения и заслуги перед государством.

Отец не только снимался, но и сам очень любил кино. Он преклонялся перед великими мастерами, режиссерами и актерами: Ингмаром Бергманом, Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, Джеком Николсоном, Сергеем Эйзенштейном, Михаилом Роммом, Аркадием Райкиным, Михаилом Калатозовым.

Но особенно он обожал Чарли Чаплина, фильмы которого видел еще в юности. Судьба преподнесла ему чудесный подарок – возможность вплотную приблизиться к искусству великого комика.

Режиссер дубляжа Елена Арабова предложила отцу дублировать фильмы Чаплина «Огни рампы» и «Король в Нью-Йорке». И он, отказавшись от отпуска, не задумываясь, согласился. Мы с мамой ходили на эти дубляжи с удовольствием, как на праздник. Папина вдохновенная работа была завораживающим зрелищем. Помню, тогда и мне предложили озвучить маленький кусочек, это было очень интересно.

Об озвучивании Чаплина отец говорил: «Слово “дубляж” с нашей работой как-то не вязалось. Просто мы старались помочь герою Чаплина заговорить на русском языке. И еще очень хотели передать зрителям наше преклонение перед искусством замечательного артиста. Вместе с режиссером и редактором мы по многу раз возвращали на экран один и тот же эпизод, чтобы из разных вариантов текста выбрать лучший. А вместе с нами трудились звукооператор, монтажер, переводчик, укладчик текста, актеры…»

Мне бы хотелось, чтобы эти прекрасные фильмы Чарли Чаплина «Король в Нью-Йорке» и «Огни рампы», в которых он говорит голосом моего отца, хоть изредка бы показывали по телевидению или в кинотеатрах.

Пятая новелла. Моцарт, Чайковский, Сальери и Бах

«Музыка была действующим лицом фильма “Чайковский”, она в нас пела, все время в нас звучала. Окунуться и быть рядом с музыкой, с этой прекрасной личностью, гением, который страдал и был несчастен… Счастьем для нас стало с состраданием отразить его жизнь».

Музыка в жизни моего отца занимала очень большое место. Что он любил особенно? Владимир Горовиц – любимый исполнитель.

Когда я занималась в музыкальной школе и разучивала пьесы на пианино, если в это время папа был дома, то он с интересом слушал и начинал читать стихи Пушкина или сонеты Шекспира. Когда я разучивала Баркаролу Баха, то папа начинал читать Пушкина «Вновь я посетил…», и музыка становилась фоном для поэзии.

Любил он и духовную музыку, хоровое исполнение, джазовую музыку (особенно в исполнении Луи Армстронга). В кино и на сцене ему приходилось играть великих композиторов: Моцарта, Баха, Чайковского. И, конечно, когда он играл их, особенно Петра Ильича Чайковского, он был весь проникнут музыкой, он ею жил. В фильме «Чайковский» он и играл, и дирижировал. Дирижировать, вернее, обрести необходимые навыки, отца учил известный дирижер Юрий Темирканов. Занятия с Темиркановым и оркестром назначались рано утром или поздно вечером, когда оркестранты были свободны от текущих репетиций и концертов.

Папа любил русскую народную песню «Летят утки», иногда я слышала, как он ее напевал.

Показатель уникальной трудоспособности и востребованности Смоктуновского всегда был очень высоким.

Я хорошо помню, как однажды вечером, когда папа ушел в театр играть Иудушку Головлева в спектакле «Господа Головлевы», в то же время в кинотеатре «Зарядье» демонстрировали фильм «Гамлет», по телевидению шел «Чайковский», а по радио доносилась повесть Пушкина «Метель» голосом отца.

Шестая новелла. «Тверд орешек! Он для грядущего, как видно, будет впору…»

«Пушкин близок нам и дорог уже и тем, что был поразительно подвижен, весь соткан из забот сегодняшнего (тогдашнего), сделавший жизнь свою борьбой и мукой, переплетая с радостью и подвигом ее».

«Пушкин для меня – загадка, тайна», – говорил отец. Все произведения А. С. Пушкина были его настольными книгами. Он одинаково любил и поэзию, и прозу, его исторические изыскания, критические статьи, и еще более был восхищен самим Пушкиным – человеком, личностью, его характером.

Отец постоянно читал и перечитывал Пушкина. Он говорил, что Александр Сергеевич стал у него вторым, неотъемлемым «Я», его генами. Папу восхищал волшебный пушкинский дар и то, что поэт силой своего таланта наделяет все и вся неповторимой прелестью причастности ко всему русскому.

Папа специально посещал Пушкинские горы, был на могиле поэта в Святогорском монастыре, ездил по пушкинским местам, побывал в Болдино.

Пушкин сделался его пожизненным спутником и художественной целью. У него даже была мечта – играть самого Пушкина, но этому не суждено было случиться. Отец довольно много читал Пушкина на радио, записывал «Евгения Онегина», «Метель», «Капитанскую дочку», «Медного всадника», «Бориса Годунова». На фирме «Мелодия» вышла пластинка с записанным телеспектаклем «Маленькие трагедии» режиссера Леонида Пчелкина, где отец сыграл Моцарта, и телефильм «Маленькие трагедии» режиссера Михаила Швейцера, где отец уже играл Сальери и скупого рыцаря.

Папа считал, что у Пушкина надо учиться постигать богатство языка, пиршество поэзии, учиться пользоваться плодами его великого ума и вдохновения, преклоняться перед самозабвенным служением правде, людям, добру, ненавидеть компромиссы.

Мне хочется процитировать одно из самых любимых папиных стихотворений Пушкина:

О сколько нам открытий чудных

Готовят просвещенья дух

И Опыт, сын ошибок трудных,

И Гений, парадоксов друг,

И Случай, бог изобретатель…

Для отца это было поэтической формулой жизни и творчества. И еще одна любимая папина строчка из Пушкина: «Нет, весь я не умру…»

В своей книге «Быть!» отец пишет:

«Должно быть, только спецификой моей работы (искать в каждом направлении жизни, творчества, горения – первородность, основу, реактор всех этих непростых начал: человека) можно несколько оправдать мой столь безусловно спорный и в чем-то парадоксальный подход к самому Пушкину и к его вдохновленному труду… Тверд орешек! Он для грядущего, как видно, будет впору. Иль случая, быть может, ждет и ищет он. Придут новые Шаляпин с Мусоргским – и ларчик отопрут…»

К записи на радио отец всегда очень тщательно готовился, и так же всецело и вдохновенно ей отдавался и относился очень трепетно.

На запись он всегда брал с собой термос с чаем и тапочки. Чай он пил, чтобы поддерживать голос – ведь смены бывали по многу часов. Туфли он снимал и надевал тапочки, чтобы не скрипнула половица, чтобы никакой нечаянный звук не отвлек бы и не помешал идущей записи.

Вот как сам отец писал об этой работе:

«Особая ситуация возникает при исполнении литературных произведений на радио. Оно диктует свои приемы. Здесь все – в слове, все – в литературе, в авторе произведения. Ведь работа на радио – это тоже поиски своеобразного синтеза, так как исполнитель – актер – один, а в воображении слушателей возникают образы самых разных персонажей. Здесь особенно важно разнообразие интонаций; порой же созданию общего впечатления должна содействовать музыка как аккомпанемент актеру.

Для меня была очень важной работа на радио над гончаровским “Обломовым” с режиссером Л. Фокиной и над текстами Паустовского с режиссером М. Турчинович.

Кроме того, тут же, на радио, я имел возможность еще раз прикоснуться к творчеству самых дорогих для меня писателей, именно здесь, столкнувшись с перевоплощением в образы нескольких героев одновременно – задачей исключительно сложной для актера. Я имею в виду исполнение «Метели» Пушкина (режиссер Э. Верник) и нескольких глав – первой, третьей и пятой – из «Идиота» Достоевского (режиссер Л. Фокина)».

Вот как вспоминает о работе с отцом Эмиль Верник: «Творчество Пушкина – это особая страница в творческой биографии Смоктуновского, в том числе в его работе на радио. Я с ним записал “Метель”. С каким волнением, отдачей, с какой любовью он работал! Записывали один дубль, второй… Затем монтировали, и я пригласил прослушать запись «Метели» композитора Георгия Свиридова, чью музыку использовал в этой передаче. Георгий Васильевич высказал много хороших слов в адрес Иннокентия Михайловича, отметил глубину и тончайшее понимание актером пушкинской интонации».

Эмиль Григорьевич Верник записал вместе с отцом в разные годы восемь передач «Капитанской дочки», циклы стихов, всего «Евгения Онегина», фрагменты из «Бориса Годунова», детские произведения «Сказку о мертвой царевне и семи богатырях» и «Сказку о царе Салтане…»

Эмиль Григорьевич вспоминает, что к замечаниям папа относился очень внимательно, просил записывать дубли и часто спрашивал: «Ну а теперь хорошо? Нет, нет, ты не стесняйся, я повторю еще раз».

Много писем приходило на радио на имя отца. Была даже специальная передача «Встреча с Иннокентием Смоктуновским» по письмам радиослушателей. В одной из таких передач отец высказался примерно так: «Говорят, стихи – это музыка, нельзя нарушать ритм. А я и не нарушаю. Просто я читаю более сложно, чем привыкли читать. Я мучительно, жестко стараюсь сохранить ритмы, но позволяю себе довольно свободно существовать внутри них. Нет, нет, я знаю и понимаю, что такое стих».

На радио он встречался с разными режиссерами, как в литературно-драматическом вещании, так в детском и музыкальном. Его записи бережно хранятся в «Золотом фонде» отечественного радио. Это около пятидесяти произведений русской и зарубежной классики.

Также подобные записи осуществлялись на студии фирмы «Мелодия».

Седьмая новелла. Говорящая собака Жан и другие

«Дети почему-то все больше рисуют ракеты, неведомые, вздыбленные миры, и мы уже научились оттуда смотреть на нашу маленькую Землю. Земля отливает голубой позолотой, и от нее исходит такой покой, такая тишина, что хочется поскорее вернуться к себе домой, на Землю, и верить, что она не может быть иной. Если дети рисуют Землю мирной и доброй, манящей и ждущей, мы не вправе обмануть их надежд».

Детство моего папы прошло среди животных. Его родители держали поросят, корову и телят. Маленький Кеша особенно любил коров и телят. Он говорил, что коровы – очень умные животные.

Папа нам с братом рассказывал, что он их мыл, кормил, ухаживал за ними, убирал, а когда появлялись маленькие телята, то зимой их забирали в дом, чтобы не замерзли.

Были в доме и кошки, и собаки. Кошку звали Дунька. Папа очень смешно рассказывал, что, когда женщины ссорились, кошка, выпучив глаза, растаскивала их за юбки в разные стороны.

А еще он говорил, что животные не любят ссор, повышенных голосов, и уже одним этим способствуют хорошим отношениям в семье.

Когда у папы появилась своя семья, стремление иметь в доме животных осталось. У нас был аквариум с разными рыбками: барбусами, меченосцами, гуппи. Одно время мы держали дома волнистых попугайчиков, их подарили папе во время очередного авиаперелета. Папу везде узнавали, и очень часто люди хотели сделать для него что-то приятное. И в самолете один человек, который вез попугайчиков, подарил их папе.

Наконец, дошла очередь и до собаки. Мы с папой очень хотели взять собаку. И вот знакомые нам предложили щенка. И у нас появилась прекрасная собака по кличке Жан – американский кокер-спаниель чудесного облика. Он был очень красивым и умным. Папа очень полюбил нашего Жана. Даже пробовал его немного дрессировать. Жанчик старался изо всех сил подражать звукам, и вот, чтобы получить награду в виде куска колбасы или сухарика, он научился выговаривать слово «ма-ма». Постепенно у него стало очень хорошо получаться пролаивать «ма-ма».

В нескольких фильмах отец снимался с собаками. Целая собачья свора оказалась около него в фильме Александра Алова и Владимира Наумова «Легенда о Тиле», где он играл короля Карла V. В кадре был добрый десяток собак, которым Иннокентий Михайлович щедрой королевской рукой раздавал куски мяса. Чтобы собаки проявляли больше активности, их до съемки не кормили, поэтому они так бросались на папу, что ему становилось страшновато. Но никто из них его не укусил, лишь одна лязгнула зубами по фаланге пальца. Папа говорил, что в этих сценах стоило быть очень аккуратным, не надеясь на тактичность собак.

В фильмах «Гамлет» и «Первая любовь» отцу пришлось обучаться верховой езде, чтобы уметь в кадре обращаться с лошадьми. Эта часть работы тоже требовала от него большой ответственности, но, вместе с тем, очень ему нравилась. Во время съемок «Гамлета» у папы был свой тренер по верховой езде. Три месяца отец специально обучался этому виду спорта ежедневно. За ним была закреплена лошадь. Но однажды произошла неприятность. Иннокентий Михайлович летел на лошади по лесной дороге, на которой внезапно оказался забор. И лошадь, не успев сбавить скорость, ударила всадника о забор. У него была повреждена нога, и некоторое время папе пришлось ходить на костылях.

Восьмая новелла. Мама – лучший папин друг

«В период подготовки новой работы у артиста порой наступает кризисный момент, когда он не в ладах не только с ролью, пьесой, партнерами, собой, но больше всего – с тем эгоистом, который прочно устроился в нем самом. И никакие разговоры, увещевания, обращенные к этому квартиранту, ни к чему доброму не приводят – они бесполезны. Меня довольно часто посещает этот товарищ. С каким бы распрекрасным режиссером ни работал в этот «час-пик», едва ли не против своей воли обрушиваешь на него град неуважительных взглядов, мыслей, а порой и реплик, вспоминая которые, через какое-то время буквально корчишься от стыда и раскаяния. А бедные родные – они герои-мученики. Я, например, едва ли не вслух убеждаю себя, уговаривая: «Ну держи себя в руках», и в это время у себя дома кого-то из домашних уже стригу глазами и закатываю долгие монологи по поводу холодного чая, что, впрочем, совсем не исключает более повышенных тонов, когда чай горяч и я поношу всех жаждущих сжечь мне горло. Виноваты все, во всем, всегда и всюду. Эти мои вывихи дома терпят, стараются не замечать, но все равно это зло не украшает нашей жизни, отнюдь.

Видя, что метод поглаживания по шерстке еще больше ощетинивает меня, жена попыталась однажды погасить этот ненужный пламень путем подбрасывания сухих веточек в него:

– Да-да, конечно, жизнь не удалась, ты несчастен, у тебя все плохо, и с тобой все ясно и кончено.

– Перестань паясничать, какая ты, право…

– Да, я такая… а ты… посмотри, посмотри на свой пиджак.

– На какой еще пиджак я должен смотреть, когда я сижу в халате и ем совершенно сырые яйца… просил всмятку, всмятку, я просил… так нет же, еще я должен озираться на какие-то сюртуки. Что за дикая фантазия!

– Ты сам почему-то взял сырые, вареные вот.

…Никогда не пойму этих женщин, право, никакой последовательности.

– А на пиджак посмотри… не лишнее, я сейчас принесу…

Все посходили с ума. Там режиссер требует: подавай ему жизнь человеческого духа, видите ли. Причем смотрит на меня так, словно готовится проглотить зонд для пробы желудочного сока, здесь пиджаки какие-то должен высматривать… все сговорились довести, добить…

– Где газета сегодняшняя?

– А что, там сказано, как ты должен делать своего Иванова? Вот она.

– Там не сказано, как я должен делать Иванова, но там, может быть, я смогу найти ответ, на какой пиджак и зачем я должен глазеть.

– Ты напрасно злишься… Даже в самых дерзких своих мечтах ты не мог и предположить, что грудь твою будет украшать премия Ленина, что ты станешь Народным, что будешь необходим, с тобой будут считаться, хотеть работать, встречаться, говорить, видеть. Вспомни, дорогой…

Притащила пиджак и держит на вытянутых руках этакой ширмой передо мной… И молчит!.. Нет, жены – невозможный народ. Знает же прекрасно, что это лауреатство составляет тайную и явную мою гордость».

Первые шаги в творческой судьбе, с устройством на работу в Москве, папе помогала сделать его будущая жена, моя мама, Суламифь Михайловна. Она в то время работала в театре имени Ленинского комсомола художником по костюму, заведующей пошивочным цехом театра и очень любила свою работу. Мама окончила ТХТУ (Театральное художественно-техническое училище) – старейшее средне-специальное театральное учебное заведение Москвы.

В театре они и познакомились. Заканчивался сезон, и папа еще не был официально зачислен в труппу театра – он работал на разовых ролях не в штате. Жил очень тяжело, можно сказать, впроголодь.

Тогда по просьбе мамы одна из работниц пошивочного цеха, которая была личной портнихой знаменитой Марины Ладыниной и ее другом, попросила Марину Алексеевну помочь молодому начинающему актеру. Решающим стал человеческий фактор. Ладынина – известная актриса и добрый человек, обратилась к своему бывшему мужу Ивану Пырьеву, с которым она оставалась в хороших отношениях. Пырьев был в то время директором Мосфильма и директором Театра-студии киноактера.

Ладынина добилась аудиенции у Пырьева для молодого Смоктуновского. А весь пошивочный цех занялся подготовкой костюма, рубашки и галстука для этой важной встречи. И костюм был сшит в течение двух дней. Иван Александрович очень приветливо встретил молодого неизвестного актера, беседовал с ним и дал рекомендательное письмо в Театр-студию киноактера. Когда Иннокентий Михайлович пришел с этим письмом, его приняли, несмотря на то, что он там уже был раньше и пытался поступить в труппу театра, а ему отказали. Но теперь он был зачислен актером третьей категории. И хотя категория была низшая – это стало большой победой. Жизнь в корне изменилась. В то время мама с папой поженились. А в 1957 году родился мой брат.

Мама всегда была папиной верной помощницей и советчицей. Не говоря о том, что все заботы о доме, о детях легли на ее плечи. Благодаря маминому неутомимому домашнему труду и великолепному вкусу у нас дома всегда было чисто, уютно и красиво.

Папа очень высоко ценил ее мнение и доверял изысканному вкусу. Когда мама говорила, что к этому костюму лучше подойдет вот такая рубашка или к такому костюму лучше надеть другой галстук, папа всегда прислушивался к ее советам. И потому он всегда выглядел очень элегантно.

А еще мама прекрасно готовила. Папа любил все, что бы она ни сделала: вкуснейший борщ, прекрасную домашнюю лапшу, котлеты, картофельное пюре, салаты, компот.

А любимым отдыхом было покопаться в земле в небольшом садике на нашей даче под Ленинградом, где росли прекрасные нарциссы, эшольции, гайлардии, ноготки, настурции и была чудесная альпийская горка.

Потом, когда мы переехали в Москву, с большим трудом, но и с увлеченностью папа и мама построили новую дачу. И здесь они тоже очень любили вместе заниматься в земле разными посадками. На подмосковной даче у нас росли очень красивые ирисы, тролиусы, лобелия. Папа сам сажал деревья: яблоню, малину, иву. Родители прожили вместе тридцать девять с половиной лет, почти сорок.

В одном интервью папа сказал:

«Для меня семья – это в первую очередь жена: здесь – тепло, любовь, надежда, вера, уют, достоинство, и мораль, и нравственность. И если о том спросить, что же такое Смоктуновский, то это во многом моя жена. Потому что во мне были, наверное, заложены какие-то добрые, высокие чувства, но они дремали. Одухотворение, творческое состояние, все прекрасное открылось во мне за время моей совместной жизни с этим замечательным человеком – Суламифью Михайловной Смоктуновской».

Заключительная новелла. Память о папе

«Все чаще прихожу к выводу, что есть, должно быть, особое, до непонятного бескорыстное и оттого, очевидно, вымирающее племя творческого люда на Руси – оно немногочисленно, как говорят в народе: “раз-два и обчелся”, однако племя это столь могутно, что щедро заряжает время и современников своей одухотворенностью и началом созидания, и пока мы находимся во власти этого их влияния – мы творчески сильны и богаты».

Существует Благотворительный фонд имени И.М. Смоктуновского «Золотой Пеликан». Он был создан в 1992 году, когда многие деятели культуры оказались в очень тяжелой жизненной ситуации.

Первым президентом фонда стала великая балерина Галина Уланова. В самом начале его деятельности мой отец тоже принимал активное участие в этой работе. Помимо него в Совет фонда входили такие выдающиеся люди, как драматург Виктор Розов, режиссер Детского музыкального театра Наталья Сац, а также прекрасные актеры Владимир Зельдин и Людмила Касаткина. Руководит фондом со дня его основания и по сей день – редактор Телерадиокомпании «Останкино» Дмитрий Федорович Власов.

Ежегодно фонд проводит множество благотворительных мероприятий: встречи ветеранов театра и телевидения, организует помощь малоимущим актерам, проводит театральные фестивали, в которых нет победителей и побежденных, а есть только участники.

В совете фонда сейчас работают такие наши замечательные актеры, как Вера Васильева, Ирэна Морозова, Юрий Васильев.

Также в работе фонда участвуют театроведы и историки театра.

С 1995 года я тоже погружена в эту работу. В 2000 году выступила на фестивале «Актер конца XX века» с моноспектаклем «Меня оставили жить…» по военным воспоминаниям отца и стала лауреатом. А позже начала участвовать в работе экспертного совета в различных фестивалях, проводимых фондом.

В 2020 году фонд стал проводить фестиваль «Нам дороги эти позабыть нельзя», посвященный 75-й годовщине Победы в Великой Отечественной войне. Конечно, пандемия и борьба за здоровье людей заставили поменять планы, но фестиваль был проведен, и работа продолжается.

Недавно замечательная актриса и певица Ирэна Морозова сказала мне: «Главное – надо верить. Верить в добро. Делать добро».

Эти слова могут стать девизом фонда, как они были девизом моего папы Иннокентия Михайловича Смоктуновского всю его жизнь.

Суламифь Смоктуновская. Непостижимая жизнь актера

«В Московском театре имени Ленинского комсомола, где она работала, шел какой-то спектакль. Дверь из ложи отворилась. Я тогда впервые увидел ее. Мгновение задержавшись на верхней ступени – двинулась вниз.

Тоненькая, серьезная, с охапкой удивительных тяжелых волос. Шла не торопясь, как если бы сходила с долгой-долгой лестницы, а там всего-то было три ступеньки вниз. Она сошла с них, поравнялась со мной и молча, спокойно глядела на меня. Взгляд ее ничего не выспрашивал, да, пожалуй, и не говорил… но вся она, особенно когда спускалась, да и сейчас, стоя прямо и спокойно передо мной, вроде говорила: “Я пришла!”

– Меня зовут Иннокентий, а вас?..

Должно быть, когда так долго идешь, а он, вместо того чтобы думать о будущем, занят всякой мишурой, вроде поисков самого себя, стоит ли и говорить-то с ним.

И она продолжала молчать.

– Вас звать Суламифь, это так? Я не ошибся?

– Да, это именно так, успокойтесь, вы не ошиблись. Что вы все играете, устроили театр из жизни – смотрите, это мстит.

Ну вот поди ж – узнай, что именно этот хрупкий человек, только что сошедший ко мне, но успевший, однако, уже продемонстрировать некоторые черты своего характера, подарит мне детей, станет частью моей жизни – меня самого…»

Семья – это совершенство. Ни больше, ни меньше. Любящая семья – это постоянное творчество.

Что нужно, чтобы стать хорошей женой? Надо уметь готовить хорошие котлеты. Вкусные. Остальное – это уже потом. В семье главное – кухня. Умение из чего-то на очень небольшие деньги сделать чудесный обед. Вот это искусство. В нашем доме при Иннокентии Михайловиче основным питанием были овощи. Капуста тушеная, простое картофельное пюре. Чудесное, пышное, взбитое такое, знаете? Иннокентий Михайлович очень любил такие простые блюда. Когда это приготовлено с любовью, то это та самая пища, которая необходима. Которая приносит какое-то удовольствие, а не только насыщает. Ведь плохо, равнодушно приготовленный обед, он же не может давать положительные эмоции.

Конечно, большая часть интересов Иннокентия Михайловича была вне дома, ведь стремился-то он к своей работе. Но чтобы ее выполнять, нужно было много сил иметь. Поэтому дома все должно было быть очень как бы легко и непринужденно, чтобы не отвлекать его, не раздражать ничем. Это он и любил.

Конечно, часто он бывал уставший и вымотанный, но это не значит, что его настроение как-то влияло на отношения. Все домашние понимали и старались безукоризненно следить, прежде всего, за собой. И, конечно, не обращать внимания на какие-то проявления усталости Иннокентия Михайловича, потому что после такой эмоциональной отдачи в ролях, в спектаклях, разве можно было ожидать какого-то хорошего такого, благостного состояния? Конечно, уставший человек всегда может что-то неправильное сказать, наверное, какой-то пар выпустить, как иногда говорят. И он это делал. Но ведь это свидетельствовало о большой нашей нужности для него. Все это мы преодолевали, опять же, любовью, нас это нисколько не смущало. Мы понимали, что значит где-то наша накладка, где-то что-то мы не так сделали, недостаточно были внимательны к нему. Такие люди, как Иннокентий Михайлович, должны пользоваться безукоризненным вниманием, все должно быть подчинено их творчеству. В этом и состояла моя задача как жены. И это не так уж было и сложно, требовало не очень больших усилий, просто надо это понимать. Да и сама жизнь подсказывает. Надо уметь слушать эту жизнь, что она хочет от вас в отношениях с мужем. И надо жизни соответствовать.

* * *

Когда мы познакомились, Иннокентий Михайлович был весь в поисках. Он приехал в Москву, чтобы устроить свою актерскую судьбу. Пытался поступить в театр Ленинского комсомола, где я работала заведующей пошивочным цехом, художником по костюму.

Здесь я впервые его увидела. Это было в начале 1955 года. Иннокентий Михайлович туда «показывался», существует так называемая система показов, иными словами, прослушивание. Он понравился, выступил очень успешно, но в основную труппу его не взяли. Софья Владимировна Гиацинтова – замечательная актриса, чудесный человек, наш главный режиссер, сказала ему: «Иннокентий Михайлович, у нас нет штатных единиц. Я буду хлопотать, но пока вы можете продолжать участвовать в наших спектаклях на разовых ролях». Это было участие в массовках, статистом, в маленьких ролях и эпизодах. Иннокентий Михайлович, конечно, согласился. Таким образом, какой-то мостик, связующий с театром, все-таки оставался.

Он не падал духом. Это был человек величайшего мужества, отваги, безукоризненной целеустремленности. И поддержку от друзей, конечно, он тоже чувствовал. Были актеры нашего театра, Римма и Леонид Марковы, замечательные, очень колоритные театральные актерские индивидуальности, которые ему помогали. Познакомился он с актерской четой, Валентином Васильевичем Бектиным и его женой, Марицей Викторовной Донцовской, это были чудесные актеры и прекрасные люди. Они его даже приютили на какое-то время.

В нашем пошивочном цехе, с которым Кеша был уже очень связан по работе, потому что в нем обязательно подгонялись костюмы для участников массовок, тоже нашлись друзья. Должна сказать, что для массовки костюмы не шились специально, но им подбирали что-то подходящее. И отсылали в наш пошивочный цех: «Идите, там костюм вам подгонят по фигуре».

Иннокентий Михайлович пришел в каком-то огромном комбинезоне, который был ему размера на два больше. И Ваня Толкушкин, наш портной, очень быстро взялся за это дело. В общем-то, мы всех актеров всегда встречали с пониманием, ведь актеры в то время были очень бедные, не всегда ухоженные, а здесь можно было всегда какую-то помощь получить. Ваня Толкушкин – это была такая палочка-выручалочка, он отутюживал, пришивал пуговицы, штопал, чинил, ушивал.

Иннокентий Михайлович тоже от нас получал какую-то поддержку. Потом наступила весна, надо сказать, чудесная, он появлялся уже с каким-то букетиком мимозы или подснежников. Мы были молодые, веселые, свободные. И между нами, естественно, возникло очень теплое, светлое чувство. К концу театрального сезона мы поженились. Одна наша сотрудница вызвалась помочь с трудоустройством Иннокентия Михайловича. Она была личной портнихой жены знаменитого режиссера, у которой, естественно, были большие связи.

Когда мы поженились, Иннокентий Михайлович, конечно, переехал в дом моих родителей. Вышла я замуж не за великого, прославленного актера, а за дорогого для меня человека по глубокому взаимному чувству – очень ответственной любви. И в дальнейшем, когда мы прожили какое-то время, Иннокентий Михайлович стал прославленным, знаменитым, пользовался бесконечным вниманием и интересом со стороны окружающих, все равно мне-то он оставался дорог как нежный друг, чудесный муж, отец наших детей, которых он бесконечно любил.

А тогда, когда он был никому не известным актером, наша портниха, которая обещала помочь, действительно добилась для Иннокентия Михайловича аудиенции у знаменитого режиссера Ивана Александровича Пырьева. Пырьев тогда был очень влиятельным директором «Мосфильма», и при этом очень добрым человеком. Жизнь показывает, что человеческий фактор – это, в конце концов, основа всего. И вот пошел Иннокентий Михайлович на прием к директору киностудии «Мосфильм». Иван Александрович встретил его очень приветливо, беседовал с ним, внимательно на него смотрел. Потом он дал Иннокентию Михайловичу запечатанное письмо и сказал: «С этим письмом пойдите на студию киноактера. Желаю вам успеха и думаю, что успех будет обеспечен».

Иннокентий Михайлович поехал в Театр-студию киноактера, где он уже бывал, кстати говоря, до этого, и где первый раз, когда его увидели, несчастного и оборванного, сказали: «Да что вы? Нам электромонтеры не нужны». Он представился актером, но ему сказали: «С таким лицом кто вас будет снимать? Вы не можете сниматься с таким лицом». Тогда он ушел ни с чем. А теперь вернулся с письмом от самого Пырьева.

И 25 июля, как сейчас помню, 1955 года Иннокентий Михайлович был зачислен в Театр-студию киноактера 3-й категории. И это в корне поменяло всю нашу жизнь. Немедленно Иннокентия Михайловича стали вводить в спектакли. Там была большая текучка кадров. Актеров вызывали на съемки, и нужны были замены. Иннокентия Михайловича ввели в какие-то спектакли, и буквально через несколько дней он с театром уехал в длительную гастрольную поездку.

Когда он вернулся с гастролей, в Театре киноактера шли репетиции маленького спектакля Бернарда Шоу «Как он лгал ее мужу». Там была занята замечательная актриса, Елена Александровна Кузьмина. Жена и друг Михаила Ильича Ромма. Она репетировала уже достаточно долго, но партнера ей никак не могли подобрать. И вдруг она встретила Иннокентия Михайловича, побеседовала с ним и поняла, что надо его попробовать на эту роль. Он очень живой, он интересный, и так необычно двигается. Пригласили его на репетицию, поначалу все шло очень тяжело, мучительно. У Иннокентия Михайловича первый опыт на столичных подмостках был довольно-таки сложный. Но Елена Александровна – удивительный человек, все-таки, опять же, человеческий фактор. Она не отказывалась и терпеливо добивалась результата. И вместе они добились успеха. Отрепетировали, и спектакль пошел. Иногда на спектаклях присутствовала Татьяна Березанцева – была такая женщина-режиссер в Театре киноактера. Посмотрела и сказала: «А вы знаете, можно снять чудесный маленький фильм». Она сама написала сценарий, по которому сняла фильм. И фильм получился замечательный. Иннокентий Михайлович самозабвенно играл роль молодого влюбленного поэта. Очень живо, изящно, искренне. Это был первый фильм Иннокентия Михайловича. Хотя все же начало было очень мучительное…

Помню, как Кеша приходил и говорил: «Не знаю, не знаю, как мне это все играть». Но Иннокентий Михайлович был одарен уникальным свойством. Он не имитировал чувства, он их не изображал, он являл чудо перевоплощения. Он становился тем человеком, которого изображал. Это было поразительно. Когда я сама видела его в каких-то ролях, это был другой человек. Это не был мой муж, отец моих детей, это был не тот, кто жил с нами рядом. Это был какой-то удивительный человек. Мы его так и воспринимали. Такое двойственное отношение. Дома он никогда не подавлял домашнюю обстановку своим величием, какими-то репетициями или чем-то еще. Он готовился к перевоплощению совершенно незаметно. И, видимо, еще помогало основное его, опять же, уникальное, свойство – колоссальная интуиция, непосредственное чутье, которое всегда в нем присутствовало.

Так было и в спектакле «Идиот», где, конечно, эта потрясающая интуиция Иннокентия Михайловича и вывела к созданию поразительного образа. Это была очень сложная роль, и в театре с большим недоверием в середине репетиционного периода начались всевозможные обсуждения и предложения, что надо снимать Смоктуновского с роли, не получается у него. И все-таки в какой-то момент интуиция ему помогла, интуиция и наблюдательность. Неожиданно в каких-то кулуарах «Ленфильма» он увидел человека, который стоял и читал книгу, хотя кругом шла какая-то свистопляска. Люди передвигались, люди куда-то шли, и, значит, жизнь кипела, а человек стоял и читал. Иннокентий Михайлович обратил внимание на этого человека и что-то важное понял в роли. Отрешенность и удивительное внутреннее духовное движение. И он этого Сережу – так звали человека, которого он встретил – привел домой. Интересно было. Иннокентий Михайлович пришел и сказал: «Смотри, кого я тебе привел. Это будет Мышкин». И эта встреча его очень подтолкнула. Есть какие-то божественные, космические излучения. Здесь нам не дано понять жизнь гения, его творчество не поддается никакому математическому анализу. А существует, как некая загадка.

А до Мышкина был кинофильм «Солдаты». Александр Гаврилович Иванов, режиссер этого фильма, увидел как-то Иннокентия Михайловича в спектакле «Как он лгал ее мужу». И он ему понравился. Иванов сказал своим ассистентам, чтобы в Москве в Театре-студии связались с актером Смоктуновским и пригласили к нему на пробы. У него было занято большое количество артистов, так как снимался полномасштабный военный фильм.

И вот приехала ассистент режиссера в Москву и просто увезла Иннокентия Михайловича на «Ленфильм». Там он познакомился с Виктором Платоновичем Некрасовым, автором повести «В окопах Сталинграда», которая легла в основу сценария фильма и где была замечательно описана военная жизнь. Вскоре Иннокентия Михайловича утвердили на роль. Во время съемок на «Ленфильме» он познакомился с актерами из БДТ – Евгением Лебедевым, Ефимом Копеляном и другими. И они ему сказали, что в их театре сейчас готовится спектакль «Идиот». И предлагали Иннокентию Михайловичу зайти побеседовать, попробоваться на роль Мышкина. Но Иннокентий Михайлович был увлечен работой в «Солдатах». К тому же у него на тот момент уже была семья, родился первенец – наша чудесная девочка, Наденька, и Иннокентий Михайлович спешил домой и в БДТ не пошел. Но когда съемки в «Солдатах» закончились, Лебедев посоветовал Товстоногову посмотреть этот фильм и обратить внимание на роль Фарбера, которую играл Иннокентий Михайлович. Лебедев сказал: «Вот же Мышкин. Ты посмотришь в его глаза, Георгий Александрович, и сразу поймешь, что это Мышкин». Так Иннокентия Михайловича пригласили в БДТ после фильма «Солдаты».

27 или 28 июля 1956 года Иннокентий Михайлович был зачислен в труппу Большого драматического театра в Ленинграде.

Я тогда еще оставалась в Москве. У Иннокентия Михайловича началась такая мучительная работа по поиску рисунка роли князя Мышкина, к тому же у нас произошла страшная трагедия. Первенец наш, наша девочка Надя, скончалась 6-ти месяцев от роду. Это был тяжелейший удар, и для того, чтобы его пережить, конечно, нужно было какое-то время.

Иннокентию Михайловичу нужно было входить в новую сложнейшую роль и одновременно переживать постигший нашу семью удар – это была слишком большая эмоциональная нагрузка. Иннокентий Михайлович целиком втянулся в работу, в ней он находил спасение от личных переживаний, и все было подчинено этой роли. Еще бы, такой образ! Князь Мышкин, Достоевский!

А я никак не могла оторваться от своего пошивочного цеха, от своей тоже любимой профессиональной деятельности, и я все еще оставалась в Москве. К тому же жить-то в Ленинграде было негде. Но в конце 1957 года я все-таки оставила свою работу и приехала в Ленинград. Уже с маленьким сыном. Бог велик. Он дает нам спасение. Послал нам сына, чудесного мальчика. Когда мы приехали в Ленинград, с большим волнением я пошла на премьеру «Идиота».

На премьере все для меня было удивительно. Я сразу почувствовала атмосферу Достоевского. Георгий Александрович Товстоногов – величайший режиссер. Как ему удалось создать такой шедевр? Думаю, и художники помогали, и осветители, был какой-то необыкновенный свет в этом спектакле. Как потом писали: это весна света, это Достоевский, это открытие. И, конечно, актеры потрясающие. Иннокентий Михайлович – это был живой Мышкин. Он вышел из Достоевского. Это не мои слова, так говорили выдающиеся деятели искусства и простые зрители. Евгений Алексеевич Лебедев – потрясающий Рогожин, фактура была такая, как будто это плоть от плоти Достоевский. Замечательный. И потом он был несколько обескуражен, что ему очень мало внимания оказывали. Всех так потряс Мышкин, что Рогожина как бы и не замечали. А Мышкин… Премьера – это же не единственный спектакль, а только начало начал. Перед артистом открывается возможность двигаться дальше в унисон с Достоевским. Пришел на спектакль внук Достоевского, посмотрел, пошел за кулисы к Иннокентию Михайловичу и сказал: «Иннокентий Михайлович, вы – гений». Это откровение Мышкина всем уже дало понять, что явился новый великий актер, гениальный актер, который нес с собой удивительный дух, атмосферу Достоевского, жизнь Достоевского.

Что тут сказать? У Иннокентия Михайловича началась совершенно новая жизнь. Как говорят, он в одночасье проснулся знаменитым. И слава, которая постепенно, но достаточно быстро стала расти и набирать силу, конечно, накладывала очень большую ответственность, влекла за собой новые обязанности и огромное нервное напряжение. Но в то же время он продолжал все больше проникаться образом князя Мышкина, общался с тем же Сережей, который своими позами, жестами, движением, и не знаю, чем еще, послужил ему неким прототипом. Так что Сережа стал чуть ли не членом нашей семьи.

Конечно, вокруг Иннокентия Михайловича что-то происходило. В театре многие считали: «Подумаешь, какое это достижение?» Смоктуновский такой, какой он в жизни. Посмотрите, как он ходит, как он взял стул, как он сел. Он и играет самого себя. Но Иннокентий Михайлович, опять повторюсь, – величайший человек. Он как-то совершенно игнорировал все эти мнения, он продолжал удивляться судьбе Мышкина и проникаться этой жизнью, этой сложнейшей удивительной личностью, ведь и психически, и физически это же человек Достоевского. Конечно, сложнейшая была задача. Поэтому он в это время очень много читал.

Тогда же Иннокентий Михайлович стал более востребован, и вскоре посыпались ему бесчисленные приглашения на разные роли в кино. А жизнь в театре – это по-своему уникальная жизнь, это очень сложный организм, состоящий из многих людей, а актерская профессия сама по себе очень амбициозная. Ведь, как оказалось, на роль Мышкина претендовало очень много людей. У Товстоногова лежал целый список, и все они ждали случая, что вдруг понадобится замена и удастся Смоктуновского заменить. Но этого не произошло.

Только во время отпуска в театре Иннокентий Михайлович мог сниматься, и в ближайший отпуск он поехал в Москву сниматься в картине «Неотправленное письмо».

Иннокентий Михайлович практически никогда не отдыхал. Его отдых состоял в том, чтобы заниматься творчеством. Либо он писал, либо он что-то дома делал, он очень любил возиться в земле на нашем дачном участке, это тоже своего рода творческая работа, и это не так просто. Посадка деревьев очень его увлекала: посадил иву, потом посадил березу.

Актер – это экстремальная профессия. Например, работа в фильме «Неотправленное письмо» – о геологах-разведчиках – была очень сложной. Снимали его Михаил Калатозов и Сергей Урусевский, в то время ведущие режиссер и оператор. Совершенно уникальные съемки проводились в экстремальных условиях – в горящем лесу, на замерзающих льдинах. Иннокентия Михайловича положили на льдину, и он плыл по течению на этой льдине, он примерз ко льду, но съемки продолжались. Его снимали даже на вертолете. Для работы в этой картине нужно было обладать невероятным мужеством. И все это Иннокентий Михайлович с блеском выполнял. Самозабвенно, самоотверженно. А «Гамлет»? «Гамлет» ведь тоже по-своему экстремален. Там нужна была верховая езда. Иннокентий Михайлович до этого никогда не сидел в седле, а тут появилась необходимость обучаться верховой езде. Ежедневно, в 7 утра, у подъезда уже стояла машина, и его увозили на обучение. Он очень увлекся верховой ездой. Это был бесконечно восприимчивый человек. Просто на удивление.

«Гамлет» обошел все экраны мира, и, конечно же, его показали в Японии, где особенно почитается русское искусство, русский балет, русское кино. Фирма «Японское море» купила фильм для проката и пригласила Иннокентия Михайловича на премьеру. Но находился он там совсем недолго, это было связано с государственным подходом к заграничным командировкам граждан СССР. Но все-таки Иннокентий Михайлович выезжал за границу, был «выездной», в отличие от многих других артистов. В Японию его хоть ненадолго, но отпустили, где он тоже встречался со зрителями, там у него масса поклонников и по сей день. Недавно одна японская переводчица прислала нам письмо о встрече с Иннокентием Михайловичем. Есть даже фильм о его пребывании в Японии, который был создан фирмой «Японское море». И долгое время с ним поддерживал отношения президент этой фирмы, чудесный человек. Потом, когда он приезжал в СССР, то бывал у нас дома, мы его всегда принимали. А когда он провожал Иннокентия Михайловича из Японии, то уже буквально в аэропорту, незадолго до вылета, сказал: «Что же это мы ничего не передали для вашей жены? Что она любит?». Иннокентий Михайлович ответил: «Она любит бусы». Действительно, я любила бусы и смолоду их носила. Тот кому-то из своих подчиненных что-то сказал, и буквально через полчаса принесли какой-то сверточек. Когда Иннокентий Михайлович прилетел домой, он мне преподнес эти бусы, ожерелье из японского жемчуга. Это такое тепло, удивительное чувство доброты, связь всех людей на этом маленьком земном шарике.

И если мы приезжали куда-то на отдых, я помню, в Болгарию, еще в советское время, ездили по особому приглашению, условия по тем временам были великолепные. И там началось: Иннокентий Михайлович захотел кататься на водных лыжах – к лодке цепляют лыжи и на скорости мчатся. Он встал и тут же поехал. Как будто всегда этим занимался. Никто не смог последовать его примеру, ни у кого не получилось. Он был единственным. И потом он в совершенстве овладел и этим искусством. Причем все очень легко и весело, с чувством, с отдачей.

А во время съемок «Гамлета», кроме верховой езды, начались занятия по фехтованию. Что тоже непросто, но у него получалось блестяще. Технике фехтования его обучили, но все, что касалось жизни его персонажа, было уже только его задачей. Он должен был обжить это настолько, чтобы все умения стали его привычными. В «Гамлете» он однажды летел на лошади. По сюжету нужно было осадить лошадь, когда перед ними оказалась какая-то ограда. Он перелетел через голову лошади, ударился об ограду и повредил себе ногу, из-за чего на несколько дней съемки были отменены.

Нужно сказать, что Иннокентий Михайлович многому учился в процессе работы, но никогда не учился актерскому мастерству. Он не смог учиться, не сложилось. Время было не то, надо было зарабатывать на хлеб, как-то выживать, когда он вернулся с войны, а дошел он до Берлина. Солдатский опыт ему очень пригодился в фильме «Солдаты», он ведь все это испытал на себе.

«Моя жена, художник по профессии, – совершенно неистовый колорист по восприятию всего окружающего нас в жизни. Может быть, и на мне-то она остановилась как на одной из красок, которой не хватало в ее цветовой палитре жизни. Но это меня не печалит вовсе, скорее, напротив: как хорошо быть чем-нибудь, а краской – замечательно, даже красиво, поэтично. Иной раз мне сдается, что когда я совершаю что-нибудь не совсем, скажем, значительное в работе (или сомнительного достоинства – так, очевидно, вернее будет), то, переживая вместе со мной эту неудачу, смотря на меня, она видит не меня, а сплошную краску стыда, принявшую мои форму и контур. Так же как цвет праздника и победы являю ей собой при удачном выступлении или всерьез сделанной роли (что в последнее время много реже, к сожалению, чем обратное). И здесь вроде бы должны начаться противоречия во всем том, о чем я говорю. Как же так, цвет красный – цвет стыда, и тот же красный цвет – он цвет победы. Противоречий нет, не будет. Потому как в том, так и в другом случае она расцвечивает меня в красный цвет, это правда, и умудряется находить в нем, однако, столько тонов, переходов, нюансов, переливов, оттенков и даже температурных различий (теплый, холодный), что нельзя не позавидовать умению видеть в одном лишь красном цвете так много и так розно. Любит, очень любит красные тона моя жена. Она называет их ласково праздником душевным, радостью безмерной».

Как художник по костюмам, могу сказать, что наш Иннокентий Михайлович что бы ни надел, казалось, это костюм из его жизни, так естественно смотрелся. На некоторых смотришь – не такая линия, не такая выточка, не так сидит. И Иннокентий Михайлович что бы ни надел, видишь, что облик свойственен именно этому персонажу.

Костюмы для фильма «Гамлет» создавал наш великий художник Симон Вирсаладзе. Он создавал их очень долго и мучительно. Наконец, костюм Гамлета был найден точно. Иннокентий Михайлович обживал костюм безукоризненно.

А в обычной жизни он любил иногда совсем просто одеваться. Как-то копались в огороде во время отпуска, он – с лопатой, в каких-то драных штанах, в какой-то шапочке, в старой майке, и вдруг у забора появляется почтальон с телеграммой. А телеграмма оказалась от Сергея Федоровича Бондарчука. Он Иннокентия Михайловича приглашал на пробы в кинофильм «Степь», который собирался снимать. Царствие Небесное Сергею Федоровичу, тоже наш великий актер и режиссер величайший.

Бондарчук предложил ему роль Моисея Моисеевича, очень колоритного держателя постоялого двора. В телеграмме значилось: «Прошу немедленно дать ответ». Иннокентий Михайлович как был в этих, буквально, рваных штанах, он к посторонним людям спиной повернуться не мог, потому что сзади все уже было совершенно ветхое, рваное. Но в том, в чем был, он сел на мопед, я сзади. Говорю: «Кеш, дорогой, надо одеться, мы же идем на почту» – «А, дружочек, не мешай мне». Действительно, время не терпело, потому что до почты надо было ехать километров пятнадцать, и еще неизвестно, что там будет, почта-то сельская. Приехали туда. Иннокентий Михайлович пошел к почтовому окошку. Пока он писал текст телеграммы, другие посетители почты, пристально рассмотрев его, стали перешептываться. Потом они обратились ко мне, так как видели, что я вошла с ним: «Посмотрите, это же Смоктуновский». А я говорю: «Да? А кто такой Смоктуновский?» «Да вы посмотрите, в каком он виде! Это же неприлично, какое неуважение к людям!» А Иннокентий Михайлович никакого внимания ни на что не обращал, он всегда был подчинен только творчеству, только творческой цели. У него не было никаких размышлений о переодеваниях, о том, что прилично, неприлично, благопристойность напоказ была ему не свойственна. Он мог нелицеприятно высказать свое мнение, любое впечатление, и всегда это было очень искренне.

Иннокентий Михайлович любил все свои роли. Нет, любил – это не то слово, он жил ими. Когда спрашивают, а были ли у него друзья, отвечаю, да! Все, что он играл, – это и были его великие друзья. Ведь надо было вникнуть в жизнь Гамлета, прочитав Шекспира, проникнуться этим. И видно же, когда мы смотрим Гамлета, сколько сил душевных, физических вложено. Это надо спросить у Настеньки Вертинской, которая играла Офелию, когда он ее мертвой хваткой там хватал. А была ли это любовь? Была, конечно, была любовь к Офелии, и так все это он проживал по-настоящему во всех своих ролях.

Князя Мышкина своего он обожал. Это тоже уникальное, врожденное, от Бога актерское чувство. Не было больше такого актера и нет, который бы мог бесплотность передать, как бы выявляя духовную суть героя, духовный свет Мышкина.

Иннокентий был человеком очень непритязательным в быту: к пище, к одежде, к укладу домашнему был равнодушен. Он всегда был занят единственным – слиться, подчиниться или перевоплотиться в того или другого удивительного человека. Это от Бога было как бы запрограммировано в нем.

От Бога все, от Бога. И семья его тоже была замечательная. Его мама Анна Акимовна, чудесная была женщина. Она жила у нас несколько лет, когда приехала в Москву дорабатывать пенсию.

Помимо всего, Иннокентий Михайлович кормил огромную семью. Тогда было принято помогать родным. Мне очень помогала моя сестра, которая жила в Ленинграде. Когда я переехала в Ленинград, быт был довольно сложный. Не то что сейчас у некоторых известных людей – и прислуга, и гувернантка, и повар, и макияж на дому. А тогда я была в одном лице: встретить, еду подать, навести в комнате порядок, и еще ребенок маленький. Поэтому с работы я ушла. И Иннокентий Михайлович должен был один обеспечивать семью. Поэтому он очень много работал.

С окружающими у него были сложные, подчас мучительные взаимоотношения. Но опять-таки это не был каприз, а скорее защита. Ему ведь нелегко все давалось. Это муки творчества, как говорил Достоевский. Он говорил: «Жизнь великого художника – это муки творчества и вдохновение». А некоторые принимали его муки за капризы. Он мог быть не очень внимательным в своих взаимоотношениях с режиссером. Он мог повздорить, он мог что-то резкое сказать. Часто мне звонили и жаловались. А я отвечала: «Каков он есть, таким вы его и принимайте».

Таким и мы в семье принимали Иннокентия Михайловича. Выйдя замуж за актера и почувствовав долг ответственной любви, я и в дальнейшем любила, и ценила в нем именно то, что было ему свойственно как доброму человеку, ответственному мужу, отцу наших детей.

С некоторыми режиссерами у него складывались замечательные отношения. Например, с Анатолием Васильевичем Эфросом, когда Иннокентий Михайлович принимал участие в съемках фильма «В четверг и больше никогда». Этот фильм можно смотреть бесконечно. И я смотрю его довольно часто, хотя знаю уже наизусть. Поразительная атмосфера в кадре, прекрасные актеры… Какая чистота, сколько воздуха! Как это удалось Эфросу? И у Иннокентия Михайловича проявилась такая удивительная гибкость и удивительное умение быстро с людьми находить общий язык, запросто общаться.

Так же было и в нескольких других фильмах, где он снимался. На съемках картины «Неотправленное письмо» тоже не было никаких конфликтов. Хотя фильм снимался в очень тяжелых условиях. Там снимались настоящие актеры-подвижники: Василий Ливанов, Женя Урбанский, Татьяна Самойлова – замечательная актриса. С ними со всеми у Смоктуновского были чудесные отношения, это я знаю. Прекрасные были отношения с Андреем Сергеевичем Михалковым-Кончаловским. Андрей Сергеевич приехал к нам на дачу под Ленинград. Это было совершенно удивительное появление на даче такого замечательного человека, Кончаловского, которого все обожали. И мы в том числе. Хотя роль он предложил, как мне тогда казалось, совсем некстати. Иннокентий Михайлович находился в отпуске и должен был отдыхать. А тут предлагают роль какого-то трубача.

Андрей Сергеевич сказал, что он приехал со сценарием. Иннокентий Михайлович отвечает, показывая на меня: «Поговори с ней, что она скажет». Я говорю: «Друг мой, ты же знаешь, что я скажу, ты в отпуске и должен отдыхать. Никаких съемок быть не должно». Андрону это было совершенно непонятно. Он сказал: «Я никогда не слушаю, что мне говорят женщины».

С Кончаловским приехала Леночка Коренева, очень юная и прекрасная. Отошли на прогулку в лес – Андрон, Иннокентий Михайлович и Леночка. Погода была чудесная. Надо знать Карельский перешеек, эти леса, этот удивительный воздух. А когда вернулись, Иннокентий Михайлович мне сказал: «Дружочек, я поеду сниматься, мне неудобно отказать Кончаловскому». Ну что ж, ехать так ехать, и увезли они Иннокентия Михайловича сниматься в роли трубача в картине «Романс о влюбленных».

А потом уже от Андрона последовало приглашение на роль дяди Вани. Это удивительный фильм! Я обе эти картины обожаю, потому что там была некая атмосфера, благородство, отсутствие пошлости, такая воплощенная искренность и такая одухотворенность. Купченко – Соня, Иннокентий Михайлович – дядя Ваня, Ирина Мирошниченко – Елена Андреевна, Сергей Бондарчук – Астров. Великие актеры, великий фильм! Но, к сожалению, его нечасто показывают. А нужно показывать снова и снова, ведь это наше национальное достояние.

А потом уже был Чехов в спектаклях «Иванов», «Дядя Ваня» во МХАТе… Олег Николаевич Ефремов пригласил Иннокентия Михайловича во МХАТ, благороднейший, добрейший человек, который во всем считался с Иннокентием Михайловичем. Это же был умнейший человек, знавший очень хорошо всю эту театральную кухню и актерскую жизнь на собственном опыте. Поэтому низкий поклон всем тем великим людям, которые окружали Иннокентия Михайловича.

«Далеко не все могут представить себе, что такое спектакль на самом деле, то есть не могут даже близко предположить его полигоном разумных, духовных, физических напряжений, усилий артистов, занятых в этом «побоище». А это именно так. Порою приходишь на спектакль и явно чувствуешь, что вот сегодня-то ты ну никак не можешь рассчитывать на эфемерную, осознанно временную, в общем-то добрую, если к понятию «власть» допустимо подобное качество, власть над полутора тысячами судеб, характеров, нравов, привычек, профессий, сиюминутных настроений, наклонностей и разнообразных до полной несовместимости мироощущений. И вот здесь-то и начинается потаенная, скрытая, никем из зрителей не подозреваемая борьба: борьба за умы и души, за возможность взять, подчинить, если хотите – подавить добровольно собравшихся мило и славно провести время и увести за собой в мир драматургии».

Иннокентий Михайлович был востребован во многих направлениях. Он и пластинки записывал, и фильмы озвучивал, и читал тексты за кадром, и дублировал. Очень много на радио читал.

Однажды во время отпуска его вдруг пригласили дублировать фильмы с Чарли Чаплином. Конечно, он согласился. Зритель, когда смотрит, просто не обращает внимания, что это фильм на русском языке, это самый настоящий Чаплин!

Много, очень много Иннокентий Михайлович сделал в искусстве. Это было некое наитие, мучительный труд, поиски бесконечные.

Не раз писали, что он любил женщин. Его искусство сводило с ума многих женщин, они признавались ему в любви, делали какие-то безумные поступки. Он их слушал, он смеялся, он не мог никого обидеть. Через его душу и жизнь они все проходили, он любил людей, и этих женщин тоже. Были у него поклонники и поклонницы, была такая Ольга Аполлоновна Малинина – педагог по вокалу, знаток театрального искусства, это просто чудо было. Она ходила на каждый его спектакль. Иннокентий Михайлович, действительно, любил поклонников, но была у него некая незыблемая защита от всего внешнего, что мешало его работе. А люди, люди – они ведь очень доверчивые, он никак не мог обмануть их доверия. Он всячески старался поддержать человеческое братство, он даже и говорил «спасибо, брат», когда ему оказывали какую-то услугу. И это бывало часто. К примеру, едем на машине, полетело колесо или еще что-то. Он сам это отлично все делал, не было никаких проблем. Ночью ехали однажды, пришлось колесо менять, запаску вытаскивать в темноте. Кто-то остановился и помог. Иннокентий Михайлович говорит: «Спасибо, брат».

Бывали такие случаи, когда кого-то надо было посещать в больнице, кого-то надо было устраивать в больницу, кому-то помочь найти работу. К Смоктуновскому бесконечно обращались как к известному влиятельному человеку. И, помимо творчества, это была его вторая работа.

Неукоснительно его касалось все, что происходило на его Родине. Это был человек, влюбленный в свою страну. Ему ведь предлагали оставаться за рубежом. Но он и подумать об этом не мог. Любовь, привязанность к Родине – это была основа всего.

Как он начал сниматься в «Берегись автомобиля»? Машеньке было тогда пять месяцев всего. Мы жили на даче. Иннокентий Михайлович был болен и получил отпуск, лили проливные дожди, но мы оставались на даче. Не знаю, как сумел Эльдар Александрович Рязанов проехать по этой непогоде, но прикатил к нам на дачу.

Так вот, Иннокентий Михайлович был болен, он тогда снимался в роли Ленина – да, была такая эпопея в его жизни. И Рязанов Иннокентия Михайловича уговорил, взял с него даже расписку, что он дает слово приехать на съемки. Нет главного героя, Юрий Никулин, тоже наш добрый друг, царство ему небесное, сломал ногу, а снимать-то надо, план горит, время летит. Иннокентий Михайлович написал расписку, и Эльдар Александрович уехал. Причем Рязанов обещал замечательные условия. Буквально через несколько дней, не успев поправиться, Иннокентий Михайлович поехал на съемки, и тут же началось обучение вождению. Никогда он не сидел за рулем машины, но сумел овладеть этим. Он стремился все делать сам, несмотря на то, что был у него замечательный дублер-каскадер, который самые сложные сцены должен был делать за актера. Он потом тоже приезжал к нам на дачу в Горьковское. Чудесный такой атлет.

После обучения вождению Иннокентию Михайловичу права были выданы без экзаменов. В дальнейшем он всегда сам вел машину. Это тоже было его любимое дело. Он всегда говорил: «За рулем я отдыхаю».

Такова жизнь актера. Не успевал он войти в дом, как сын требовал внимания: «Папа, я хочу вот такую-то постановку сделать». Он под столом устроил какую-то хижину и хотел что-то изображать из жизни индейцев. Ему тогда было уже, наверное, лет девять. «Папа, ты должен то-то и то-то делать со мной». А папа устал так, что ему не до чего. Говорит: «Мы с тобой на даче, когда я буду в отпуске, там, на чердаке, сделаем настоящую сцену и всех мальчишек позовем».

Иногда в начале работы он говорил: «Я плохо себя чувствую, я не могу сниматься».

Он хотел не того, чтобы его пожалели, а посочувствовали. Конечно, я сочувствовала ему, я-то сама не умею играть и никогда бы не стала актрисой. Говорю: «А зачем ты вообще стал актером? Я вот никогда не хотела, и не была бы, и не могу, и не хочу. А раз ты актер и тебе предлагают роли, то, наверное, надо работать так, как ты умеешь это делать». Думаю, кризисы бывают у многих творческих людей.

Говорил об этом, опять же, Достоевский и другие великие творцы. А Пушкин, он же искал смерти! Вроде бы легкость такая в творчестве, необыкновенная поэзия, даже не поэзия, а фантастическая музыка слова, в которой столько жизни. А он искал смерти. У него это была не первая дуэль с Дантесом, и до этого были дуэли. И вся жизнь была экстремальной, вся – в муках творчества. А Чайковский? Чайковского Иннокентию Михайловичу посчастливилось сыграть. Фильм фантастический! Но, опять же, его мало показывали, хотя зрители его ценили. Приезжала одна женщина из Австрии – Юта Хабермен, каждое лето приезжала. Это была очень пожилая женщина. Она жила в гостинице и раз в два-три дня приходила к нам в гости, чтобы поиграть с детьми и пообщаться с Иннокентием Михайловичем. И она говорила: «“Гамлет” и “Чайковский”, больше я ничего не смотрю». Юта по-немецки говорила, русского не знала, приходила с переводчицей. В фильме Иннокентий Михайлович прожил жизнь Чайковского в простоте, так он говорил. И долго переводчица не могла перевести именно это выражение – «в простоте». Он показал реальную жизнь великого музыканта и человека, который оставил нам такую удивительную музыку. Показал муки творчества, которые так или иначе свойственны всем творцам. Ни один великий художник не жил легко. Но при этом они были счастливы.

Так и мы с Иннокентием Михайловичем прожили длинную, трудную и очень счастливую жизнь. Потому что постоянно соответствовать обстоятельствам, статусу, обязанностям – нелегко. Иннокентий Михайлович соответствовал всем этим выпавшим на его долю персонажам, и это, конечно, большое счастье. Это удовлетворение от того, что ты сделал. Вот в этом, по сути, и состоит, наверное, счастье человека, а не в каких-то каждодневных удовольствиях, и даже не в признании.

В актерской среде очень много чудесных людей, доброжелательных, с определенным психологическим чутьем, которые Иннокентия Михайловича понимали. Они понимали, что актер такого дарования, актер милостью Божьей, он не может соответствовать толпе. А вместе с тем он был открыт людям, не было такого случая, чтобы кто-то позвонил в дверь, и мы не открыли. Всегда, если Иннокентий Михайлович был дома, он обязательно выходил, приветствовал и приглашал в гости. Посещали нас очень интересные люди, необыкновенные. Часто неожиданно, спонтанно, что иногда становилось проблемой. Особенно для меня, потому что мне нужно и важно было в семье сохранять порядок, режим, какие-то правила было необходимо соблюдать. Потому что ведь были дети. И, потом, дом великого актера, он должен был содержаться в очень большом порядке. А Иннокентий Михайлович всегда был людям открыт, был рад общаться.

Только в конце, иногда стали появляться такие люди, что лучше бы они и не появлялись, к нему пришла определенная усталость от людей, появилось напряжение. Люди-то разные, не всякий понимает, что если он актеру поклоняется, особенно это касается женщин, то это совсем не значит, что он или она должны этого актера беспокоить и приходить, и рассказывать какие-то свои идеи, и еще с какими-то просьбами обращаться, и настаивать на какой-то дружбе. Но были и деловые просьбы.

Молодые актрисы, актеры, пробивавшиеся в профессии, приходили почитать ему, приходили режиссеры с замыслами, со сценариями. Иногда совершенно немыслимыми, хотели через него протолкнуть как-то свою работу. Его же везде узнавали, куда бы он ни пришел. Поэтому он мог чем-то помочь и часто помогал.

Последнее, можно сказать, мое воспоминание, когда у нас была собачка, а Иннокентий Михайлович очень любил животных, и если он выходил гулять с собачкой, то обязательно кто-нибудь подходил к нему с беседой, с какими-то вопросами. Однажды подошел к нему батюшка. Около нас храм тогда открыли – подворье Валаамского монастыря. И батюшка с подворья поздоровался с Иннокентием Михайловичем и спросил, как он себя чувствует, почему он не приходит в храм. На самом деле, Иннокентий Михайлович был глубоко верующим человеком, и он сказал: «Я хожу в храм, только к вашему я еще не привык, он только недавно открылся, а я хожу в храм Николы в Кузнецах». Разговор со священником продолжился. «А как у вас жизнь в храме, батюшка?» – «Да у нас жизнь-то хорошая, но еще бедствуем, нет икон у нас хороших, все более бумага». – «Да я вам подарю чудесную икону». У Иннокентия Михайловича был иконостас, он, собственно, и сейчас есть в доме. Он очень любил церковное искусство: иконопись, духовную музыку. И он сказал батюшке: «Я вам подарю чудесную икону святителя Николая Угодника». Пришли из храма казаки и взяли эту икону, несли вдвоем, такая была тяжелая большая икона. Сейчас она висит в храме, и там табличку сделали уже после его смерти, что это дар Иннокентия Михайловича Смоктуновского.

Начни о таком человеке рассказывать, и нет конца. Он влиял на все, что его окружало. Он был притяжением культурного и духовного поля, и до сих пор меня удивляет, как его хватало на все.

А через два месяца после того, как вынесли икону, Иннокентия Михайловича не стало. Покинул он нас, уехал отдыхать в санаторий и там, ночью, скоропостижно скончался.

Икона, подаренная храму, стала каким-то знамением, что Бог его призвал. Думаю, эта икона его там охраняет, вернее, не икона, а сам святитель Николай Угодник. А мы остались с памятью о нем, в бесконечных непостижимых мыслях о жизни нашей земной и небесной…

Филипп Смоктуновский. Отец отличался удивительной скромностью

«Сын, будучи еще ребенком, часто столь глубоко сосредотачивался на каких-то своих мыслях, будоражащих его детское воображение, что вывести его из этой погруженности могло только прикосновение. Никакие звуковые сигналы не могли пробить броню его отгороженности от мира. Нас, родителей, это настораживало, и мы обратились к врачу. Диагноз был неожиданно обнадеживающим, и мы втайне не могли не испытывать гордости за свое дитя.

– Вашему Филиппу, должно быть, есть чем думать…

– Это у него наследственное… – на радостях неловко сострил я.

– Да, вы правы, ваша жена производит впечатление тонко думающего человека, так что передайте ей, пусть она успокоится. По поводу же его странного, как вы говорите, отсутствующего взгляда – здесь, я думаю, мы стоим у истоков формирования глубокой, интересной человеческой личности, которой уже теперь, я повторяюсь, есть во что погружаться. Он мыслит – он живет, это естественно.

Мы успокоились и даже в шутку такие моменты обретения ребенком возможности заглянуть в себя определили как “мысли, мысли пошли”…»

Первый фильм, в котором я увидел на экране отца, – «Гамлет». Мне исполнилось лет шесть или семь, я был с мамой в обычном ленинградском кинотеатре. Меня очень напугала сцена представления актеров – очень эмоциональная, подстроенная Гамлетом, как вы помните, специально, чтобы напугать королеву и короля. После фразы «и в ухо яду влил» просмотр наш был закончен, я закричал от страха, и мы с мамой ушли. «Гамлета» целиком я увидел уже лет в пятнадцать. Но тема «Гамлета», аура этого фильма с детства были со мной.

Мы ведь жили вместе с отцом в Эстонии в местечке Вяэна-Йыэсуу, когда снимался фильм. Я помню замок на берегу моря, огромный, в натуральную величину. Построен он был из проволочных ящиков для молока. В этих ящиках раньше привозили молочные бутылки, и в них же молоко продавалось в магазинах. Из такой молочной тары построили каркас замка Эльсинор; между проволочными ячейками проложили ткань, и все сверху залили цементом. Потом замок должны были взорвать. Мне кажется, – ведь не приснилось же это мне позже и не придумалось, – что я вместе с другими мальчиками играл на стенах этого замка и в его галереях. Играли в прятки, но впечатление от съемок шекспировской трагедии сопровождало наши детские игры. Помню, что было страшно. Ведь именно в этих коридорах и залах видел Гамлет Тень своего отца. Многие моменты съемок я хорошо помню, хотя мне было пять или шесть лет. Может быть, что-то позже я досочинил в воображении. Все-таки мы провели с отцом в экспедиции месяца полтора, и ощущение огромного труда, совершающегося над этим обрывом, на фоне построенного из молочных каркасов замка, стоящего на берегу моря, надолго осталось в памяти.

Многие моменты редкого отдыха я помню, как сейчас. Эти места Эстонии были приграничной закрытой зоной, охраняемой пограничниками. Поэтому в лесах было множество белых грибов, а в водоемах – форели с красной икрой. Пограничники приглашали отца с мамой и со мной в лес за грибами и на речку. Как-то мы с мамой в азарте поиска грибов заблудились и вышли на большую поляну. Не знаем, куда идти дальше. Решили ждать, пока нас найдут. Еще даже не стемнело, когда на краю поляны появились две приземистые «амфибии» – бронетранспортеры. Военные нашли нас. Вижу день, когда отец без грима прискакал на лошади в поселок, где мы жили. Незабываемое впечатление. Помню кошечку, которую мы завели там, и в честь стоящего неподалеку замка Кэйла-Йоа назвали Кэйлочка. К сожалению, кошечку пришлось оставить там. И когда вернулись в Ленинград, моя дорогая любимая мамочка плакала: «Как же Кэйлочку мы не взяли?»

Мне, ребенку, тогда казалось, что отец был на съемках «Гамлета» главным, главнее режиссера Григория Козинцева; казалось, что все снимается так, как велит и как хочет он. Но когда я повзрослел, отец рассказывал мне о приемах Козинцева. Он отводил отца в сторону от других актеров и говорил: «Как вы думаете, Иннокентий Михайлович, как мы будем снимать этот эпизод?» Отец отвечал: «Мне кажется, вот так и вот так. А это хорошо было бы попробовать сделать вот так». После этого Козинцев резко отталкивал отца и кричал группе: «Всем слушать мою команду! Иннокентий Михайлович, займите свое место!».

Тяжкий труд, огромное напряжение. Ими сопровождались все роли отца, положительные и так называемые отрицательные. Так называемые, потому что у большого актера нет отрицательных ролей.

Много позже на сцене МХАТа, в течение трех или четырех лет, мне посчастливилось наблюдать актерскую работу отца вблизи, будучи рядом (я был одним из статистов в спектакле «Господа Головлевы»). И это одна из моих любимых ролей отца. Я впервые ощутил, что он играет везде не только героя, но и свое отношение к нему, одновременно перевоплощаясь в определенный образ и пропуская все через себя. Потому что нельзя иначе. Невозможно держать зрителя огромного зала на одной «отрицаловке», и хорошему актеру приходится полностью переживать за самые страшные события, которые происходят, и пропускать их через свое отношение, через свою боль, через свое страдание. Какой это тяжкий труд!

В «Маленьких трагедиях» мы тоже играли вместе – отца и сына в «Скупом рыцаре»; но здесь моему отношению очень мешает неприятие себя в этой роли. После нескольких показов меня стало ужасно раздражать несовершенство моей работы. Другой артист мог бы сыграть эту роль лучше. Не нахожу ни одного удачного своего кадра. Просто загримировали, одели в рыцарскую одежду, и я изображаю самого себя.

Несмотря на вечную занятость, для нас с сестрой он был замечательным отцом, старался во всем помочь. Одно время я сопровождал его в гастрольных поездках, когда МХАТ ездил по Союзу – Томск, Красноярск. Без меня ему было бы гораздо легче, потому что он постоянно боялся моих промахов, что я опоздаю на спектакль (я не опаздывал, но всегда приходил впритык). Его это расстраивало, так как для него первое условие работы, как он мне объяснял, – пунктуальность.

Актерская профессия – это производство, говорил он мне, и опаздывать здесь нельзя. Если человек приходит вовремя, с ним можно работать, а если нет, то никому такой работник не нужен.

Один раз он взял меня с собой в киноэкспедицию на Урал на месяц, где в самом северном районе снимал пермяк – Михаил Заплатин, создатель фильмов о сибирской природе. Мы жили в избушке, спали на полу, накрывшись накомарниками; для отца это все было тягостным испытанием. Он терпел массу неудобств, особенно из-за своего диабета. Но ему как отцу важно было, что я рядом с ним, что люди видят, как я справляюсь с работой. Он был прекрасным отцом. Если хотел ободрить, то горячо хвалил даже за малое: «Молодец! Все ведь очень просто. Почему бы всегда так не делать?» Или еще одна любимая фраза: «Будь дружочком!» Если просил о чем-нибудь меня или сестру: «Будь дружочком!»

Он вообще не очень любил путешествия и предпочитал работать дома. Ему с его болезнями так называемый отечественный сервис был тяжеловат. Очень ценил домашний уют, заботу моей матери, когда всегда готов обед, выстирана и выглажена одежда и можно ни на что не отвлекаться в работе над ролью. И тем не менее он был «профессионалом-командировочным». Мог сам себе и выгладить, и постирать. Вот только с диетической пищей в нашей провинции всегда было сложно, и часто в экспедициях и на гастролях его мучили боли в желудке, он не спал ночами. Работу его это, конечно же, осложняло.

Он отдыхал мало, даже если экспедиция была за границей или на юге, например, в Сочи. Ведь основное время он проводил на съемочной площадке, где от жары постоянно тек грим, где очень дискомфортно в тяжелой и неудобной одежде, особенно если фильм «костюмный». Я лично эту одежду начинал ненавидеть уже на третий день.

Главным в жизни моего отца был тяжкий постоянный труд. Папа отличался удивительной скромностью, никакого пижонства. Была бы вещь удобна – и все. Я не помню, чтобы он привозил себе что-нибудь из заграничных поездок. Матери привезет, мне, сестре, а спросим: «Что себе-то привез?» – и окажется, что практически ничего.

Одно время он увлекался иконами. Собирал их с 1965 по 1973 год. А потом все раздарил. Разным людям. Приезжают из-за границы. Что им подарить? Дарил икону. Это не просто подарок. Это духовный поступок. Дарил он и очень дорогие иконы самым разным людям, не только друзьям. Разумеется, не из-за желания что-то получить взамен, а просто из чисто человеческого импульса – желания что-то подарить на память. Здесь даже не широта, а естественность его души.

Ему приходилось слишком много общаться с людьми во время работы. Его то пытались заинтересовать своими проектами или идеями, то просто приглашали провести вместе время. Бесконечно сыпались предложения интервью, концертов, приглашения на роли. Просили совета, помощи. Надоедали поклонницы «со сдвигом». И когда была возможность, он пытался уйти от контактов. Даже на даче, на Икше, куда он очень редко выбирался, обязательно приходили, и с вопросами, – один, другой, третий. А он приезжал всего на день-два и удивлялся: «Ну как же люди не понимают, что я приехал отдохнуть!»

Какие-то вопросы требовали неотложного вмешательства и решения, когда он состоял в правлении кооператива. Мама его постоянно ругала за то, что он взял на себя еще и эту работу. Но ведь его просили, а отказать обычно было для него сложно. А вместе с тем и найти время на все было просто невозможно. Поэтому иногда мама говорила, что отца нет дома. Ему было тяжело: получалась постоянная занятость и острый дефицит времени.

Он очень любил Икшу и, когда приезжал, часто стоял у окна, смотрел и говорил: «Боже, как здесь хорошо!» И мы надеялись, что с возрастом он будет меньше сниматься, меньше работать и жить на Икше. Отец мог бы там отдохнуть, воплотить в жизнь свои литературные планы; он уже начал писать воспоминания о детстве, о своей семье, о Сибири, о жизни на фронте. Ему удалось очень мало сделать, хотя то, что я читал, мне очень понравилось: это воспоминания о фронте, о его отце, о детстве. По-моему, он обладал еще и большим литературным даром. Он и здесь был очень требователен к себе. К сожалению, мы остались без этих воспоминаний, которые, думаю, были бы очень интересными и нужными. Увы, этого уже не восполнить.

Он не позволял себе отдохнуть. Во-первых, потому что в работе была его жизнь, и он не мог уже отдыхать вне работы. Хотя он говорил, что ему тяжело работать, что устал, но ссылался на нас: «Надо ведь вас кормить, на что вы иначе будете жить?» Но главным было то, что он уже не мог существовать без работы. Он находился в своей ауре, он этим дышал и жил, работа даже давала ему какой-то отдых.

В основном он полностью отдавался своим ролям, но кое-что было, конечно, просто работой ради заработка. И тогда он, на мой взгляд, не тратился полностью, а просто использовал навыки мастерства.

Он любил природу. И когда был на Икше, то не просто созерцал ее, а возился на огороде, выращивал цветы и овощи, посадил облепиху, ивы посадил. Мама с сестрой до сих пор за ними ухаживают, поливают. Природу он любил как-то творчески.

Сделал клумбу с цветами перед нашим балконом. Может, случайно получилось в форме «8» – числа вечности. Сознательно он такого бы никогда не сделал. Это противоречило его характеру. Он просто хотел сделать что-нибудь красивое, чтобы было приятно смотреть из окна. Но клумбу попросили убрать: мол, нечего здесь самоутверждаться.

Еще он любил читать. Ему приходилось много читать, так как это было тесно связано с работой. И не только пьесы и сценарии, разные литературные произведения. Он не просто читал, а делал выписки, отмечал. Когда я был студентом, я вместе с ним работал над князем Мышкиным (это была идея одного моего сокурсника по Щукинскому училищу) и видел, как отец буквально каждое предложение из романа подвергал такому анализу, изложение которого уместилось бы, наверное, на двух-трех листах. Литературу он любил всерьез. Он считал, что актерская работа и литература – это не только искусство, но и наука – наука изучения человека. Считал это одним из серьезнейших дел, которое можно приравнять к работе врача, так как и врач, и актер, и литератор занимаются изучением и излечением человека. А в качестве отдыха очень любил читать «Сто лет одиночества» Маркеса. Любил детективы, приключенческие книги, которые читал для развлечения. Телевизор он редко смотрел.

Выйдет из своей комнаты, посмотрит, что там на экране происходит, скажет две-три фразы и уйдет. Наши телевизионные фильмы с обилием быта в основном ему были не интересны. Он также очень скептически относился к массовому западному кино, с его культом суперменов. Иногда, конечно, он отдыхал, просматривая развлекательные фильмы, но так, как взрослый человек отдыхает, наблюдая за игрой детей. Просто это давало ему возможность расслабиться.

Он в жизни больше всего любил стабильность. Был тружеником прежде всего. Он был слишком увлечен работой, она требовала огромной отдачи и напряжения, прежде всего сердечного. Она помогала жить ролью, проживать ее на самом деле, но отнимала очень много сил, здоровья. Поэтому он так рано умер.

Мария Смоктуновская. Папины уроки

«Дочь, маленькая Машка, выспалась днем и долго не могла уснуть поздним темным вечером. Я одел ее, и мы пошли бродить по лесным тропинкам. Задрав мордашку, она пальчиком то там, то сям отмечала только что появившиеся звезды. Я объяснил ей как мог, что это светила, как и наше солнце, только они очень далеко, значительно дальше, чем мы отошли от нашего дома, но до дому тоже далеко, и поэтому надо возвращаться, мама будет недовольна такой долгой прогулкой. Дома я попросил дочь: «Расскажи маме, что мы видели».

– Звезды, – ответила она просто.

Мама спросила:

– Папа тебе не достал звезду?

– Нет.

– Как ты думаешь, папа может достать звезду?

Мордашка была до того серьезной – нельзя было не заметить, что зреет некое мироощущение; и она ответила:

– Да. Палкой только.

Все сполна, и человек рожден, чтоб видеть, пользоваться полнотой окружающего его, и не беда, коли звезды поначалу достают палкой. Ведь надо учиться чем-то тянуться к ним. Я в детстве дотягивался до ранеток и подсолнухов в чужом саду – это моя полнота стремлений, мои возможности тогда…»

Больше всего папе не нравилась поверхностность. Непродуманное, неподготовленное исполнение роли. Иногда он меня на репетициях критиковал, что недостаточно сейчас, здесь проникновения, в существовании, в образе. Надо попытаться глубже ощутить то, чем должна сейчас жить твоя героиня. И от этого идти, а совсем не от текста. И конечно, к себе он был всегда очень требователен. «Для актера, – говорил он, – важна самодисциплина». Не только должно быть все очень хорошо продумано – грим, костюм, мизансцена, и выучен прекрасно текст, но важна самодисциплина, умение организовать себя, все подчинить тому, как будет строиться творческий процесс. И быть максимально готовым к работе, невзирая ни на какие другие моменты. Это самое первое условие, так папа всегда говорил. И, еще раз повторюсь, сам он был крайне ответственным в работе. Это такое замечательное его качество, что всегда он умел все подчинить своей творческой работе. Работа над поиском и грима, и костюма могла идти очень долго, пока отец не находил именно то, что ему нравилось для этого образа. Потрясающий профессионализм вместе с удивительной одаренностью – такое замечательное сочетание было в папе. Наверное, на этом перекрестке и рождается гений. В соединении таких редких качеств.

Папа был очень добрым и светлым человеком. Он говорил, что у его персонажей, не у всех, но у многих, может быть, есть его доброта. Он как бы вселял в них это качество. Папа освещал жизнь вокруг себя особым светом. При нем, конечно, и наша жизнь была наполнена этим отблеском. Все было высоко и прекрасно. Папе все удавалось, может быть, еще потому, что у него была потрясающая, совершенно уникальная трудоспособность. Он мог очень много работать. Актерский труд требует полной самоотдачи. И он всегда отдавался ей без остатка. И неважно, когда – во время спектакля, съемок или репетиций. Всегда. И точно так же он работал во время записей на радио или на фирме «Мелодия». Сейчас, когда я слушаю эти записи, звучит только голос – и в голосе жизнь. И все, что он читает, я четко вижу перед собой.

Его умение так себя организовать, чтобы были силы на такую огромную работу – это до сих пор для меня непостижимо. Потому что зачастую его расписание было очень плотным, и он мог делать несколько важных работ одновременно. И репетиции в театре, и подготовка к новому фильму, и запись на радио. Еще папа довольно часто озвучивал документальные и научно-популярные фильмы. И даже есть герои мультфильмов, говорящие голосом Смоктуновского. Такое было у него призвание: работать, не жалея себя.

Мама по этому поводу очень сокрушалась: «Кешечка, зачем же ты взял еще работу? Скоро же отпуск, отдохнуть, тебе надо отдохнуть». А он отвечал: «Дружочек, а на что же вы будете есть, когда меня не будет?» Такая тревога у него была за нас. Он с улыбкой и как-то по-доброму это произносил.

Конечно, отдыхать он тоже любил, хотя настоящий отдых редко получался. А когда все-таки удавалось выкроить какое-то время, то предпочитал на даче возиться в земле.

Родители взяли довольно-таки большой по тем временам участок. Мама с папой вместе высаживали грядки с клубникой, и кусты удивительно вкусной малины. Родителям помогала мамина сестра, Рута, то есть занимались огородничеством они, как правило, втроем. А нас, детей, привлекали, когда поспевал урожай, и мы его собирали и ели. Вкусные ягоды поспевали на нашем любимом участке.

И еще у нас в саду росли очень красивые цветы. Маме нравились клематисы, ирисы, еще были такие чудесные цветочки желтенькие, бархотки, а еще помню, росли цветы, которые в просторечии называются «жарки». Как-то раз папа посадил подсолнух. И огромный такой подсолнух вырос!

А еще на даче мама с папой посадили ивы. Маме подруга подарила три саженца. Но, возможно, это были какие-то южные растения, и поэтому два первых саженца сразу же погибли, а третий все-таки выжил.

Помню, папа, когда приезжал на дачу, широко раскрывал руки и, делая глубоких вдох, говорил: «Как здесь замечательно, какой здесь воздух!»

Дача наша под Москвой находится недалеко от водохранилища, и вода там совсем близко. Папа очень любил купаться. Он хорошо плавал. Мог долго лежать на спине без надувного матраса. Еще он неплохо освоил водные лыжи. Это занятие ему тоже очень нравилось и давало большой заряд энергии. Водные лыжи – непростой вид спорта, но и это у отца получалось очень органично. Все-таки у папы была очень хорошая восприимчивость и обучаемость, такое редкое свойство быстро приобрести нужные навыки, уметь полностью владеть собой и своим телом.

Позже появилось еще одно увлечение. Однажды с очередных гастролей папа привез видеокамеру и стал нас на нее снимать. Помню, как-то на даче он попросил, чтобы я ходила по берегу пруда, и я ходила, а он меня снимал.

Папа нас с братом очень любил, старался во всем помогать. Например, он одно время даже пытался вместе со мной держать диету, видя, как трудно мне это дается. Организм растущий, которому необходимо питание для роста, для нормального формирования. Но занятия балетом требовали отказывать себе во многом. Я оповещала родителей, что у меня диета и мне нельзя есть то, то и то. И папа вместе со мной держал диету, чтобы мне было не так досадно, оттого что нельзя есть то, что всем другим можно. А вдвоем с ним мне было легче. И я тогда сочинила шуточное стихотворение:

Ты волевой, и в этом сверхпредельный.

Ни есть, ни пить клялся ты срок недельный.

Худеть и быть как спичка обещал.

Сказал – и сделал что сказал.

Бегут минуты, есть охота.

Секунды – все сожрал.

О человек, пошли боренья,

В порыве чувств, страстей кипенье,

И позабыл сие ты рвенье.

И все конфеточки умял.

Папа без диет следил за тем, чтобы быть в физической форме. Летом он занимался водными лыжами, зимой иногда ходил на лыжах в лес, если было время. Для физической формы, для активности, для силы. Еще был у него эспандер, для того чтобы силу рук и плеч поддерживать. Он с этим эспандером занимался, и физической зарядкой занимался всегда.

Обо мне папа очень заботился. Когда я была совсем маленькой крохой, сделали мне прививку от оспы, тогда еще делали эту прививку. Года три мне было или даже меньше. Помню, что-то пошло не так, место укола вдруг воспалилось, поднялась высокая температура. Я все время плакала и никак не могла уснуть. Папа брал меня на руки, носил по квартире, убаюкивая. Только у него на руках я могла немножко заснуть. И так он чуть ли не двое суток со мной на руках ходил и укачивал, чтобы я не плакала, пока я не начала потихоньку выздоравливать.

Еще до хореографического училища я училась в английской школе, там задавали какие-то упражнения на английском языке, и папа старался вникнуть, что это за упражнения, и помогал, поскольку сам немного владел английским. Говорил мне: «Учи обязательно английский, всегда пригодится, очень хорошо знать иностранный язык, особенно английский – это язык, на котором общается огромное количество людей из разных стран». Однажды, когда мы на уроке английского проходили тему «время», надо было самим смастерить часы. Я говорю: «Папа, нам задали сделать часы, надо будет через несколько дней на урок их принести, помоги мне, пожалуйста». Быстро-быстро папа извлек откуда-то очень хорошие куски картона и нарисовал очень красивые часы. Еще нашел какой-то круглый элемент, на который поместил стрелки, тоже вырезанные из картона. Так он мне смастерил часы для урока английского. Они были очень красивые и самые лучшие в нашем классе.

Когда я училась в хореографическом училище, папа, видя, как не жалею себя, часто говорил: «Может, не надо так сильно этому отдаваться, потому что можно перенапрячь организм, всегда есть такая опасность. Сейчас ты так много сил этому отдаешь, а в какой-то момент просто устанешь». Он не просто так мне это все говорил, поскольку последние два года в училище я еще занималась дополнительно, помимо основной учебы. Так что теперь мне понятно, почему папа так беспокоился, и, надо сказать, не напрасно. Когда я закончила пятый класс, а в хореографическом училище он равняется восьмому общеобразовательному, педагоги сказали родителям: «Ваша дочь, конечно, старается, и есть у нее успехи, но не так уж много природных данных. И имеет смысл задуматься, может быть, лучше уйти из балета?» Помню, папа мне тогда говорил: «Машенька, тебе надо подумать, раз так много сил для этого надо, а педагоги говорят, что у тебя не так много данных, все-таки лучше уйти? И тогда я буду тебе помогать, постепенно станешь осваивать драматическое искусство». Вот примерно так папа со мной говорил, но я тогда его не послушала. Он уже тогда пытался меня потихоньку склонить в сторону актерской профессии. Да, все-таки надо иногда слушать родителей. Или, по крайней мере, гораздо внимательней прислушиваться к тому, что они тебе говорят. Конечно, надо было прислушаться к папиным словам еще тогда. Но сейчас уже бесполезно себя ругать.

Потом, к сожалению, мне все равно пришлось оставить балетное искусство ввиду того, что у меня произошел резкий набор веса, после чего нельзя было больше профессионально заниматься балетом.

Папа тогда начинал сниматься в фильме у режиссера Леонида Аристарховича Пчелкина, рассказал ему о моей проблеме и попросил: «Леня, может быть, ты найдешь возможность, и Маша сможет как драматическая актриса поучаствовать в фильме?» Леонид Аристархович сказал, что надо сделать фото и кинопробы. После того, как я их прошла, Леонид Аристархович сказал: «Да, она может сниматься. Будем работать».

Конечно, была большая и папина поддержка во время этих съемок. Мы с папой вместе снимались в нескольких фильмах: «Сердце не камень», «Дело Сухово-Кобылина» (там у меня была роль Лидочки Муромской), «Гений», «Дина», «Дамский портной» – последний о трагедии Бабьего Яра.

Кстати, в фильме «Дамский портной» есть у нас с папой и совместные сцены. Это фильм, наполненный трагизмом чудовищного уничтожения тысяч евреев в Бабьем Яру. В фильме «Гений» у нас нет совместных сцен, но папа со мной репетировал. И потом, когда мы были с ним на премьере, папа меня похвалил, сказав: «Машенька, молодец, хорошо у тебя получилось, надо продолжать». И надо было продолжать. Надо было очень внимательно слушать все, что папа говорил. Это, конечно, только сейчас для меня совершенно ясно. Но в тот момент была какая-то самонадеянность, что все знаю сама, но, вместе с тем, для продолжения актерской карьеры мне не хватало уверенности.

С папой я еще участвовала в театральной постановке по пьесе Пера Улова Энквиста «Из жизни дождевых червей» о сказочнике Гансе Христиане Андерсене. Немного отпугивающее название, но пьеса замечательная. Там у меня было две роли. Спектакль готовили для того, чтобы ехать с ним на гастроли в Соединенные Штаты Америки. И уже во время гастролей на меня еще возложили обязанности помощника режиссера. То есть в каждом новом городе, а мы были в десяти американских городах и в одном городе в Канаде, нужно было рассказать сотруднику сцены, на которой мы будем играть, все подробности сценографии спектакля, осветителю рассказать, какие моменты важные непосредственно по освещению, а звукорежиссеру рассказать все о звуковом и музыкальном оформлении спектакля. Во время представления звучала замечательная музыка Альфреда Шнитке.

Во время этой поездки вновь проявилось удивительное папино умение себя дисциплинировать и все подчинять только творчеству. Было много перелетов за довольно короткое время, что само по себе довольно утомительно. Зачастую было так: утром мы только прилетели, а вечером уже выходили на сцену, чтобы играть очередной спектакль. Во время перелетов папа старался немного подремать, отдохнуть так, чтобы к вечернему спектаклю быть в форме. И чтобы спектакль состоялся на самом высоком уровне. Для меня было очень важно наблюдать, как мой отец все кладет на алтарь искусства.

Мое формирование и в жизни, и в профессии, конечно, во многом обусловлено тесным общением с отцом. И огромную силу искусства я познавала через творчество моего отца. Музыку Чайковского я услышала впервые в фильме, где мой папа играл этого великого композитора. Тем прекраснее казалась мне эта удивительная музыка. Тогда я была еще совсем маленькая, поэтому соединение впечатления от музыки и от того, что мой отец и есть этот композитор, произвело на меня глубокое впечатление.

Историю я тоже частично постигала через творчество моего отца. К примеру, историю Смутного времени в России я узнала из спектакля, в котором мой отец играл царя Федора Иоанновича. Этот спектакль шел на сцене Малого театра. То же самое я могу сказать и о литературе. Поскольку, придя в Московский Художественный театр, папа играл во всех спектаклях, которые Олег Николаевич Ефремов ставил по пьесам Антона Павловича Чехова.

Таким образом, творчество моего отца во многом меня сформировало.

В какие-то сложные моменты жизни, которые у меня возникали, папа всегда говорил, что не надо отчаиваться, не надо горевать, мы живем на земле, а над нами есть Бог, и надо верить в то, что Бог поможет. В церковь папа ходил не так часто, но он веровал, и это было его очень личностное, глубокое чувство. Он посещал храм в дни праздников, иногда шел с крестным ходом на Пасху, и меня брал с собой. Таким образом, он меня приводил к вере, это, я думаю, тоже очень важно. Поскольку сейчас мы можем свободно об этом говорить, а в то время открыто веровать в Бога не было возможности. Нужно было как-то тише об этом высказываться. Нельзя было проповедовать свою веру. Но папа веровал, и никогда этого не скрывал. Он хотел, чтобы и мы верили в Бога, чтобы у нас было это чувство, и чтобы Бог нам помогал.

Папа очень дорожил спокойствием в доме, любил, когда между близкими было взаимопонимание. К сожалению, были моменты, когда такое взаимопонимание трудно было находить, но, тем не менее, он нас прощал, потому что любил.

Папа был дружен с некоторыми своими коллегами, несмотря на то, что на дружбу, к сожалению, у него было мало свободного времени. Ведь на общение, на то, чтобы поддерживать дружеские отношения, нужно время, а оно всегда было ограничено. Тем не менее папа дружил с Олегом Николаевичем Ефремовым, с Евгением Александровичем Евстигнеевым, с Андреем Алексеевичем Поповым, со своими коллегами по Художественному театру. Хорошо, когда дружба поддерживается общими интересами, общим творчеством, вернее, когда она из этого, собственно говоря, и рождается.

Если коллеги обращались за помощью и у папы была возможность помочь, то он всегда это делал, старался найти время. Один актер как-то обратился к нему с просьбой, тогда было такое выражение – «выхлопотать квартиру», – и папа помог ему получить квартиру. Для этого им нужно было куда-то вместе ходить, просить, подписывать какие-то письма… И папа это делал не раз.

Постоянную помощь он оказывал родным. У моей мамы есть сестра, и у нее пятеро детей. Папа помогал их устраивать. Когда его племянник как-то приехал в Москву на лечение, отец устраивал его в больницу, что тоже было непросто.

Когда-то дружеские отношения связывали папу с режиссером Розой Абрамовной Сиротой, которая помогала ему в работе над образом Льва Николаевича Мышкина в спектакле «Идиот» в БДТ, в постановке Георгия Товстоногова. Потом она же помогала во время подготовительного периода к фильму «Гамлет». Роза Абрамовна помогала готовиться к роли, репетировать и разбирать некоторые сцены.

Еще один замечательный человек, с которым папа познакомился во время подготовительного периода работы над фильмом «Гамлет» – Наталья Борисовна Кедрина. Она преподавала английский язык. И эта дружба продолжилась долгое время. Когда мы переехали в Москву, Наталья Борисовна и со мной тоже немного занималась английским. Она приходила к нам домой. И если мама варила в это время картошку, то Наталья Борисовна говорила: «Воду не выливайте, я буду пить картофельную воду, я всегда ее пью, это очень хорошо для здоровья». А когда мама предлагала Наталье Борисовне что-то другое, например, бутерброды или какие-то новые блюда, Наталья Борисовна всегда отказывалась.

Дружеские отношения были у папы с Анатолием Андреевичем Кимом, и Анатолий Андреевич – папин крестный сын. Конечно, – дружба, которая давно сложилась, ею папа особенно дорожил.

Замечательные отношения были у него с Георгием Степановичем Жженовым. Давно еще, когда папа работал в Норильске, Георгий Степанович его очень поддержал. В период, когда для отца было самое тяжелое время, это было время его становления в актерской профессии, которая по тем временам совсем мало оплачивалась, и трудно было выживать. Георгий Степанович тогда посоветовал папе купить фотоаппарат и даже дал денег – сумму, необходимую для его покупки. Он объяснил папе, как лучше фотографировать, рассказал, что можно фотографировать детей и родители заплатят за работу. Кому-то нужно было перефотографировать снимки родных, которые ушли на войну и погибли, а фотографии постепенно приходили в негодность. В общем, научил его, как можно подработать. Папа очень быстро освоил основы фотомастерства, и фотографиями довольно быстро смог заработать и вернуть деньги Георгию Степановичу. Потом их дружеские отношения продолжились, и вместе они снимались в замечательном фильме Эльдара Рязанова «Берегись автомобиля». Потом, когда у нас появилась дача, оказалось, что рядом, в соседнем поселке, был дом у Георгия Степановича. В редкие дни, когда совпадало, что и Георгий Степанович в поселке, и папа на даче, они встречались и вспоминали время, когда вместе были в Норильске или когда снимались у Рязанова. А еще, когда мы жили в Ленинграде, Георгий Степанович иногда приходил в гости. Мама рассказывала, я-то этого не помню. Так что Георгий Степанович был давним папиным другом и очень-очень хорошим человеком.

Замечательные дружеские отношения сложились у папы и с Аллой Сергеевной Демидовой. С ней папа во многих фильмах вместе снимался, и потом так получилось, что на даче мы тоже жили рядом. Наша дача под Москвой представляла из себя городской дом примерно на 80 квартир. В одной из квартир – мы, а в другой – Алла Сергеевна. Алла Сергеевна по беседам, которые они там вели с папой, написала книгу: «А скажите, Иннокентий Михайлович…» Оказывается, когда они гуляли – там такие поля раздольные и очень красивые виды, она задавала папе вопросы о творчестве, о том, как себя готовить к творческому процессу. А возвращаясь домой, Алла Сергеевна сразу же по горячим следам этих бесед записывала папины ответы. В результате получилась интереснейшая книга.

С Аллой Сергеевной мама тоже очень дружила. Время от времени они перезванивались. Когда по телевидению шли какие-то интересные и значимые передачи, то обычно они потом всегда созванивались, обсуждали, делились впечатлениями.

Папа актерскому мастерству учился на практике. До войны недолго занимался в студии при Красноярском театре, там осваивал самые-самые азы актерского искусства, но это было недолго. Он совсем молодым пошел на войну, воевал и очень тяжелый военный путь прошел. Сколько нужно было сил и воли, чтобы пройти этот путь! Сколько выносливости. Мой отец закончил войну в Германии, в таком городе Гревесмюлен, рядом с Берлином. У него две боевые медали и две медали за отвагу.

После войны он вернулся в Красноярск, там учебу в студии совмещал с работой в Красноярском театре. Это и стало его актерской школой. Но, поскольку во время войны папа ровно месяц и 4 дня находился в плену, к нему, как и ко все тем, кто был в плену, советская власть относилась с особым подозрением. Тогда подозревали каждого, кто там оказался. Возникали бесконечные вопросы: как, за счет чего ему удалось выжить?

Появилась опасность, что папу будут преследовать и могут даже арестовать. Он договорился с одним товарищем, который тоже побывал в плену, что раз в два месяца они будут друг другу отправлять открытки со словами: «Дядя Вася чувствует себя прекрасно». Значит, все в порядке, ничего не случилось. А если такой открытки нет, значит, это что-то плохое произошло. Жили в одном городе, но были под надзором, и встречаться было опасно. Те, кто побывал в плену, получали отметку в паспорт – цифру 39. А что значила эта цифра 39? Это значило, что они не имели права жить в 39 городах. Красноярск тоже входит в эти 39 городов, в которых нельзя было жить, но раз вы здесь живете, то живите, но вы должны приходить и отмечаться в военкомате, что вы здесь, но вы отсюда никуда не можете уезжать. Однажды папа не получил такую открытку, понял, что что-то произошло, и пошел к этому товарищу. Мать в слезах, товарища забрали, значит, над моим папой тоже нависла угроза. Тогда он быстро собрал свои вещи, сказал родным, что уезжает в Норильск, потому что его могут арестовать.

В Норильске папа стал работать в Заполярном театре драмы. Там за год было много премьер. Это тоже стало актерской школой, такая активная творческая практика на сцене. Как раз там папа подружился с Георгием Степановичем Жженовым, который там тоже работал актером. Покровительство Георгия Степановича, его советы и дружба были поддержкой для моего отца.

Папу учила профессии сама жизнь, он брал ото всех понемногу. Когда началась война, первым на фронт ушел его отец, дед Михаил. И папе надо было как-то зарабатывать на жизнь, чтобы поддерживать семью, потому что мать осталась с шестью детьми одна. Юный Иннокентий пошел сначала в школу киномехаников, и вскоре стал работать киномехаником в доме отдыха. Когда папа показывал фильмы, он сам их смотрел по многу раз, и это тоже стало, конечно, для него своеобразным постижением актерской профессии. Он уже тогда очень любил творчество Чарли Чаплина.

Конечно, потом у него были прекрасные коллеги, партнеры по творческой работе, у которых было чему поучиться. Думаю, они учились друг у друга всю жизнь. В Ленинграде, в Большом драматическом театре, в БДТ. Владислав Стржельчик, Олег Басилашвили – замечательные артисты. С Олегом Валериановичем Басилашвили они поддерживали дружеские отношения. В театре, конечно, были сложные моменты, конфликты, происходили вещи, которые трудно было преодолеть, но, тем не менее, с Олегом Валериановичем Басилашвили очень хорошие дружеские отношения сохранялись в течение всей жизни.

Также большая дружба была у папы с актером МХАТа Владленом Семеновичем Давыдовым.

Наверное, все-таки папа самостоятельно прошел актерскую школу, основанную, в первую очередь, на самодисциплине, на самообразовании, на самоконтроле, на умении владеть собой и организовать себя. Но это все работает, конечно, только тогда, когда есть творческая одаренность, когда есть талант.

У папы были книги Константина Сергеевича Станиславского по актерскому мастерству, и книги о самом великом режиссере-реформаторе, и о выдающихся артистах, например, о Николае Черкасове. Он много изучал творчество других актеров. Также в нашей домашней библиотеке были книги и о зарубежных актерах, и о нашем отечественном театральном искусстве. Папа все эти книги внимательно читал, изучал, постигал и пытался все то, что он узнавал из книг, воплощать в своем творчестве.

Когда папа работал над ролью, то читал все, что было связано с историей той эпохи, если это были какие-то прошлые века. Он обладал таким потрясающим, необъяснимым для меня умением жить в воплощаемых им образах, проживать жизнь своих героев, проживать их судьбы.

Сейчас время, конечно, совсем другое, чем то, которое было 28 лет назад, когда папы не стало. Как бы он посмотрел на то, что сейчас происходит, на то, что нас окружает, и какой сейчас современный театр? Я думаю, многие вещи его бы сейчас порадовали, и наоборот, были бы и такие, которые не были бы им приняты, с которыми он, возможно, стал бы спорить. Хотя некоторые неожиданные вещи в театре ему очень нравились, но только когда это не просто режиссерская выдумка ради выдумки, а именно для того, чтобы воссоздать более точную атмосферу в спектакле, подчеркнуть какой-то смысл. Тогда он очень ценил новаторство и дорожил такими неожиданными находками. Поэтому, думаю, что многое, наверное, папе бы нравилось в том, что есть сейчас. Есть, в общем-то, большая свобода для творчества, режиссеры могут воплощать свои очень неожиданные замыслы, тогда невозможные. Но для моего отца было очень важно то, каким смыслом наполнен спектакль или фильм. Главное, чтобы направленность была позитивная, чтобы произведение искусства убеждало человека оставаться человеком даже в самых сложных ситуациях и тяжелых условиях. Театр папа очень любил. Творчество было главной целью его жизни. И в театре, и в кино. В театре он очень дорожил единством в коллективе, единением. Возможностью единения. Несмотря на то, что, по большому счету, творчество – это все-таки индивидуальный процесс, и каждый актер должен выразить что-то свое, и существует огромная внутренняя конкуренция, при которой очень трудно пробиться, – единение в творчестве тоже очень важно.

Сейчас стало больше театров, думаю, это тоже бы понравилось моему отцу, потому что у актеров и режиссеров появилось больше творческих возможностей. И кто-то, кто не может пробиться в главные театры страны, сейчас может найти возможность для творчества в других местах.

Если брать лучшие фильмы моего отца, то они полны глубочайшей позитивной направленности на то, чтобы человек сохранял себя и помогал бы своим ближним, тем, кому необходима эта помощь. Может быть, сейчас папе бы нравилось, что существуют люди, которые обращают внимание на тех, кому нужна помощь, что есть благотворительность. Это очень важно. Если бы папа был жив сейчас, то он, наверное, находил бы решение для многих сложных задач, которые мне кажутся неразрешимыми.

Несмотря на свой возраст в конце жизни, он внутренне был очень молод, и у него восприятие было очень живое. Он никогда не ощущал себя этаким мэтром, никогда не требовал какого-то особого отношения к себе. Больше всего любил творчество и дорожил любой возможностью творческой работы. Очень много сил было отдано творчеству, может быть, поэтому так рано отца не стало. В 69 лет еще можно было продолжать жить и работать. Но…

У него есть такое интервью, которое называется «Чтобы победить роль, нужно отправить в нокаут свое сердце». Так что себя он не жалел и каждой роли отдавал без остатка. Со стопроцентной отдачей. И зрительское восприятие, любовь зрителей в ответ на его самоотдачу, конечно, очень его поддерживали.

Может, было бы что-то, что ему и не нравилось, например, дурновкусие, какие-то постановки без смысла, чтобы просто развлечь зрителя. Да, он тоже считал, что должно быть интересно, что зритель должен быть вовлечен в действие. И о зрителях, о внимании их говорил так: «Спектакль – это сотворчество и актеров на сцене, и режиссера, и зрителей, потому что зритель, приходя в театр, дарит актерам часть своего времени, часть своей жизни».

Современный, нарядный, Камергерский переулок, наверное, понравился бы отцу. Потому что всем здесь хорошо и уютно: кто хочет, может зайти в кафе, кто-то может просто неспешно прогуливаться, а зрители могут приходить в Художественный театр, которому папа отдал столько лет, и в Музей МХАТ, в котором я сейчас работаю.

Анастасия Смоктуновская. Дедушка меня очень любил

Время, время… Если бы его можно было поворачивать вспять, наверное, мы стали бы все делать так хорошо, уж так славно, что после не оставалось бы ничего другого, как только радоваться и гордиться. И было б тогда все так хорошо, чудно.

Но время – вещь необычайно длинная; и оно почему-то катит только вперед. И уж давно открыта истина, что прошлое по отношению к будущему находится в настоящем, а настоящее к будущему – в прошлом. Ни к чему крутить колесо. Мы жили, живем и – самое, пожалуй, главное – будем жить. Если же сейчас нам ведома не одна гордость за содеянное, а вместе с ней не оставляет досада за ошибки прошедшего, то просто мы – наследные обладатели и боли, и радости, и надежд. Наверное, и сейчас мы совершаем какие-то промахи, которые поймем несколько позже, потому что еще не знаем, не выявили и всех своих достоинств.

Время неумолимо. Оно разделяет людей на поколения; но оно же соединяет их.

Я росла в доме деда. Пока родители были вместе, мы жили одной семьей. Дедушка меня очень любил, ведь я была его единственной внучкой. Хорошо помню его разговоры со мной, помню, как сидела у него на коленях. Он старался уделять мне внимание, несмотря на то, что у него всегда было очень мало времени.

Когда дедушка умер, мне исполнилось тринадцать лет. Это уже подростковый возраст. А все мое детство прошло в ореоле дедушки. Надеюсь и дальше продолжать его дело и преуспеть в любимой профессии.

У Иннокентия Михайловича огромное творческое наследие. Для меня, как для актрисы, это, в первую очередь, совершенно необъятный материал для изучения. Сколько ни пересматривай даже самые популярные фильмы: «Берегись автомобиля», «Чайковский», «Гамлет» – все равно там всегда можно найти что-то новое. И не только в драматургии и в том, как это видел режиссер, а в том, как это воплотили актеры.

Помню, у дедушки был спектакль на радио режиссера Анатолия Васильева – «Портрет Дориана Грея». Как ему удавалось только с помощью голоса перевоплощаться в различных персонажей? Без пластики, без мимики – удивительно! Но одна эта работа – всего лишь капля в море. Смоктуновским столько всего сыграно! Может быть, за счет этого огромного объема мне кажется, что все роли перекликаются и связаны между собой? Но эту связь еще нужно уловить и проанализировать. Такое богатейшее творческое наследие, что им можно заниматься бесконечно. Меня даже радует эта недосягаемость, как бескрайнее море. Несмотря на то, что в интернете сейчас можно найти практически все, остаются какие-то работы дедушки, которые я так и не смогла найти в интернет-пространстве. Вероятно, они тогда не были записаны на пленку. Например, спектакль «Идиот» в БДТ. Существует радиоверсия, есть какие-то эпизоды на кинопленке, но нет целостного спектакля.

Что творчество дедушки несло в себе? Прежде всего, это была доброта. Понятно, что в 90-е годы, возможно, были проходные роли, ради благополучия семьи. Но если взять настоящий творческий багаж, он создавал очень благородные образы.

Советское кино в лучших своих произведениях, действительно, по-настоящему несет в себе огромный заряд добра, какой-то непосредственности, и дедушка полностью вписывался в то время. А поскольку ценности эти общечеловеческие, то он, можно сказать, пережил свое время.

С дедушкой работала большая плеяда артистов, которые создали великие образы. Эти люди были, как и Иннокентий Смоктуновский, мегазвездами в советском искусстве. Сейчас у нас тоже есть свои звезды, да, прекрасные артисты, но…

У меня нет паники или разочарования, что я не стала медийной личностью, звездой первой величины, что мой творческий путь не особо идет в гору. Так думаешь иногда, а в чем бы я мечтала сейчас сняться? И не находишь ответа. Конечно, хотелось бы работать, набираться опыта и пытаться реализовывать свой творческий потенциал. Но в целом я переживаю за кино. Иногда просто посмотреть нечего, как зрителю. Остается смотреть и пересматривать советские фильмы, в том числе с особым удовольствием – с дедушкиным участием. У этих старых кинокартин и сейчас огромное количество поклонников по всему миру.

Есть люди, и я к таким принадлежу, которым чуть ли не раз в месяц нужно обязательно посмотреть какой-то из дедушкиных фильмов, чтобы просто оставаться на плаву. Потому что для многих старая добрая классика, полюбившаяся с ранних лет, заряжает и наполняет новыми силами, как истинное искусство. Людям где-то нужно черпать эмоциональную энергию, а современное искусство чаще всего этого не дает. Удивительно – то, что было снято полвека назад, сейчас более актуально, более действенно и даже более интересно, чем то засорение сознания, которое дают современные фильмы.

Изначально моя заинтересованность искусством шла от балета, я мечтала быть балериной. И в театр я любила больше ходить не на драматические спектакли, а на балет. В детстве у меня не было мечты стать актрисой. Хотя я понимала, что мой дедушка – очень известный актер, я смотрела много фильмов, и в драматическом театре часто бывала, но это не рождало мечты об актерской карьере. Тогда у меня не было ощущения, что я хочу стать именно драматической актрисой.

Училась я в хореографическом училище, была очень увлечена занятиями и влюблена в балет. Но в какой-то момент получила травму колена. Мне объяснили, что из-за травмы я никогда не стану солисткой, в лучшем случае буду танцевать в кордебалете, и то если позволит здоровье. Очень я переживала, что пришлось уйти из балета, потому что был пройден долгий нелегкий путь. Почти подошла уже к заветной цели, и тут вдруг все рушится. Но говорят, что все к лучшему, и я рада, что стала заниматься театром. В школе-студии МХАТ, куда я поступила, танцы у нас были только одним из предметов. Удалось овладеть и многими другими умениями: сценическим движением, фехтованием, сценической речью и так далее. Актер в современном драматическом театре должен многое уметь, пригодились и мои пластические навыки, и многие другие. Моими педагогами в Школе-студии МХАТ были партнеры дедушки по сцене – Дмитрий Брусникин и Алла Покровская.

Я счастлива, что работала на сцене вместе с Арменом Борисовичем Джигарханяном, в спектакле «Театр времен Нерона и Сенеки», 8 сезонов играла в его театре, училась у него, когда он с нами репетировал. Он был другом моего дедушки, и это какая-то особая связь, и, наверное, помощь дедушки – из другого мира.

До службы в театре Армена Джигарханяна я работала в театральной лаборатории у Константина Мишина, ученика известного театрального режиссера и педагога Анатолия Васильева. Там было очень интересно, пластический театр требует физической силы, выносливости. Мне хочется реализоваться, пока я в хорошей форме! Надеюсь еще поработать с интересными режиссерами, проявить свои способности драматической актрисы. Времени остается все меньше, и я чувствую, что как актриса достойна большего внимания со стороны режиссеров, но пока мне в этом смысле не очень везет.

Меня назвали Анастасия, папа у меня Филипп. Сразу напрашивается образ Настасьи Филипповны Достоевского. Мне бы очень хотелось сыграть эту роль.

Много кого хотелось бы сыграть. Можно сказать, что «Ромео и Джульетту» я в каком-то смысле осилила, когда училась еще в киношколе. У нас было задание сделать отрывок. Конечно, это не целая роль, и не спектакль, но тоже было интересно, и делалось это как раз в том юном возрасте, в возрасте Джульетты. Это совпадение меня очень радует.

В свое время мне еще удалось прикоснуться к творчеству Шекспира, когда режиссер Роман Козак ставил спектакль «Сцены из “Отелло”». Это был дипломный спектакль школы-студии МХАТ. Жаль, что не осталось фотографий, но, с другой стороны, и так много разных снимков, куда их все девать? Главное – жить здесь и сейчас, не прошлым и не будущим. Нужно жить настоящим.

А в настоящее время у меня есть любимый спектакль, который связывает меня с дедушкой. В театре «Et Cetera» мы второй сезон играем спектакль, который поставила режиссер Екатерина Гранитова к 75-летию Великой Победы. 2020 год был юбилейным и для Иннокентия Смоктуновского, ему исполнилось бы 95 лет.

Екатерину Геннадьевну зацепила идея рассказать о войне через личную судьбу великого актера, тогда – 17-летнего солдата. Она погрузилась в изучение материала. Дедушка в свое время написал книгу «Быть!», в которой есть повесть «Ненавижу войну» с посвящением отцу – «Михаилу Петровичу Смоктуновичу, погибшему на фронте в 1942 году». Она вошла в основу инсценировки нашего спектакля.

В Бахрушинском музее хранится архив дедушки, который он туда привозил на своей «Волге», в чемоданах и авоськах. Фонд насчитывает 2000 наименований, в числе которых находится рукопись «Любовь и боль моя Польша», тоже о военных годах.

В начале репетиций мы с режиссером приезжали и работали с материалами, письмами, интервью, газетными вырезками, которые нам помогали в создании спектакля.

Когда режиссер выбрала материал и написала инсценировку, меня пригласили на читку. Работа над этим, очень важным для меня, спектаклем «Быть!» была увлекательной и непростой. В основе сюжета лежит борьба за выживание молодого человека, но в моей роли есть и маленький фрагмент из воспоминаний дедушки о его раннем детстве. Когда Кеше было 5 лет, он осознает, что человек смертен, но в то же время понимает, что у него самого впереди – большая жизнь! Огромная благодарность дедушке за все то, что он подробно и не спеша, слушая сердце, восстановил в памяти. Удивительно, как он успевал так много и плодотворно творить. Любимый мой дедушка, воин, глубокий и гениальный актер, прекрасный литератор, спасибо тебе за все!

Сейчас некоторые актеры идут в режиссуру, чтобы самим и ставить, и играть, но я не чувствую, что это мое призвание. Мне разобраться бы с актерской профессией. Режиссер должен изначально иметь какие-то замыслы, которые бы его терзали и не давали ему покоя. У меня такого нет, наоборот, у меня какая-то катастрофическая нехватка времени. Часто даже не успеваю прочитать то, что наметила. А режиссер должен подробно разбирать материал, который хочет поставить, максимально много всего охватить. И я просто боюсь ставить себе такую задачу, пока не готова. Конечно, было бы здорово и продюсером быть, и режиссером, и сделать бы свой театр. Но, поживем – увидим…

Часть II. Близкие

Алла Демидова. Образ Смоктуновского

Иннокентий Михайлович Смоктуновский – из тех актеров, каждая работа которого подвергается подробнейшему анализу критики и публики. О нем написаны многочисленные статьи и у нас, и за рубежом. Я не претендую на очередной разбор творческой биографии Смоктуновского. Я актриса. Мне захотелось поделиться с читателями своими наблюдениями в работе с таким превосходным мастером своего дела, как Иннокентий Михайлович, рассказать о наших разговорах по ходу работы. Иногда в этих заметках я буду опираться на свой опыт не потому, что отдаю ему предпочтение, но только так я смогу «изнутри» рассказать о нашей актерской профессии, о так называемых «тайнах» в нашей работе.

– Иннокентий Михайлович, вы верите в судьбу?

– Видите ли, Алла, дорогая, как же не верить… Когда я был на фронте, рядом со мной падали и умирали люди, а я жив… А когда я бежал из плена и, пережидая день, спрятался под мост, вдруг вижу – прямо на меня идет немецкий офицер с парабеллумом, дежуривший на мосту, но перед тем, как глазами наткнуться на меня, он неожиданно поскользнулся и упал, а когда встал, то, отряхиваясь, прошел мимо и потом опять стал смотреть по сторонам…

Иннокентий Михайлович Смоктуновский родился 28 марта 1925 года в деревне Татьяновка, затерявшейся в таежных болотах Томской области. Семья вскорости переехала в Красноярск, а в Татьяновке остались и до сих пор живут родственники отца – потомки высланных в 1863 году в Сибирь белорусов и поляков, в год январского Варшавского восстания, хотя к революционерам не принадлежали. Прадед Иннокентия Михайловича служил тогда егерем в Беловежской Пуще, убил без разрешения предмет царской охоты – зубра – и за это самоуправство поплатился – был сослан вместе с восставшими в ту пору поляками в Сибирь. В семье говорили на польском языке. Дед Иннокентия Михайловича, женившись в Сибири на русской, после женитьбы стал учить русский язык, а его сын – отец Иннокентия Михайловича – уже не знал по-польски…

– Иннокентий Михайлович, я знаю, что во время мхатовских гастролей в 1985 году в Томске и Красноярске вы были в деревне, где родились. Какие впечатления?

– Полная оторванность от мира. Я там не был больше 50 лет… Когда мы подъезжали к Татьяновке, то приблизительно километра за два от деревни стояла огромная толпа – мои родственники. Двоюродный брат и две двоюродные сестры нарожали детей, а те, в свою очередь – тоже рожали… Они не знали точного времени моего приезда, поэтому прождали на дороге несколько часов… Среди этой толпы стояло много детей, и вся эта орава кричала мне: «Дедушка к нам приехал! Дедушка приехал!» Я их моментально возненавидел за этого многочисленного дедушку… Я был рад встрече. Двоюродного брата не видел 55 лет. Изумительный человек! Если его одеть в тогу – Юлий Цезарь! И при этом – полная детскость. Но когда слушает – мыслитель. Весь в своих внутренних оценках…

– Чем занимается?

– Он хлебопашец. Был на войне… Пришел без руки. Уникально знает свои места: где какие луга, какие пашни…

– Он тоже Смоктуновский?

– Нет. Мы Смоктуновичи. Меня заставил изменить фамилию директор Норильского театра, где я работал. Предложил взять псевдоним «Славянин». Я не согласился, он угрожал уволить, тогда с обоюдного согласия поменяли в моей фамилии окончание – и я стал Смоктуновским…

– Ваш дом в Татьяновке сохранился?

– Нет. Где стоял дом – сейчас огромная куча зерна, потому что рядом построили зерносушилку. Я нашел там старый лемех от нашего плуга – привез в Москву… Там удивительные люди! Не суетные. Покой – как у коронованных особ. Достойные, не хорохорящиеся. Ко мне совмещают уважение и гордость, когда видят по телевизору, читают в газетах – с полным пренебрежением: занимаюсь совершенно непонятным для них делом. Вот если бы корову подоил – вот это да!

Вот уже третий месяц я терзаю Иннокентия Михайловича различными вопросами. Мы работаем вместе – снимаемся в двухсерийном телевизионном фильме «Дети солнца» по Горькому. И я пользуюсь этим случаем – спрашиваю обо всем, что приходит в голову. Мы и раньше работали на одних и тех же фильмах – и в «Чайковском», и в «Выборе цели», и в «Легенде о Тиле», и в «Живом трупе», а в картине «Степень риска» я даже играла его жену, но в кадре мы ни разу не сталкивались…

Правда, много лет назад мы вместе дня два репетировали сцену из «Гамлета»: он – Гамлета, я – Офелию… Меня вызвали на «Ленфильм» как раз в то время, когда я сама репетировала роль Гамлета в Театре имени Маяковского. Бросив все дела, я помчалась в Ленинград, по дороге соображая, как Козинцев мог догадаться о моем Гамлете? Оказывается, вызывали на Офелию… Любопытство удержало меня тогда на те два дня репетиций в Ленинграде, но до сих пор сохранился комплекс вины перед Смоктуновским за неудачное «чириканье» несвойственной мне роли и желание доказать, что «могу»…

– Иннокентий Михайлович, вы не помните, как репетировали со мной в «Гамлете»?

– Нет… Впрочем, что-то припоминаю… Это была репетиция в комнате, а почему не было кинопроб – не знаю… Хотя потом, читая вашу книжку, где вы пишете, что хотели играть Гамлета, посмеялся. Забавно, дружочек, вы это написали; очень наивно браться женщине за эту роль.

Я не спорю… Продолжаю спрашивать.

– А как вы относитесь к своему «Гамлету»?

– Тогда этой роли были отданы не только силы и опыт, но и кусок жизни. Отданы трепетно, с сердцем, душою. Извините, что банальные слова говорю, но это так и есть. Когда фильм был уже снят, то казалось, что можно было сделать лучше, тоньше… Но я был в работе предоставлен самому себе. Режиссер с самого начала сказал, что хочет выявить мою индивидуальность, поэтому разрешил мне делать что хочу. Жена меня успокаивала: «У тебя помощник хороший». – «Кто?!» – «Шекспир»… Однако драматургия – это метафизическая основа, а мне был, конечно, нужен критический взгляд со стороны. Но я сделал то, что мог сделать на том отрезке моей жизни. И потом – я сыграл Гамлета в том возрасте, в каком его нужно играть. Лоуренс Оливье спросил меня (это было в 1966 году): «Сколько вам лет?» – «42 года». – «О, успел. Повезло! Потом сердце не выдерживает такой нагрузки…»

Сколько лет шекспировскому Гамлету? В пьесе возраст прямо не указан… Но роль была написана для актера Гаррика – полноватого и в то время уже пятидесятилетнего человека. «Наш сын тучный и страдает одышкой», – говорит про Гамлета Клавдий.

Во времена Шекспира закон театра требовал непрерывности времени в драме (а это требовало совершенно другой сценической условности). Пьеса не была разделена на акты. У Шекспира, например, нет прямого ответа на вопрос: сколько реального времени проходит с момента появления Тени до смерти самого Гамлета. Можно только догадываться, что, видимо, около 10 лет: в начале пьесы Гамлет – студент Виттенбергского университета, а в конце пьесы могильщик говорит, что принцу сейчас ровно 30.

Бернард Шоу где-то сказал, что актер, играющий Гамлета, не знает неуспеха… И все же, мне кажется, что по-настоящему успех в этой роли возможен только после тридцати лет. Нужен опыт – профессиональный и житейский… Гамлет – роль необычайной трудности. Она вмещает в себя все человеческие чувства: любовь, ненависть, нежность, злобу, отчаяние, скорбь, разочарование – и все на полном пределе выразительных средств, но при быстрой смене настроений. Актер, играющий эту роль, должен быть личностью – отличаться не только умом, талантом и добротой, но и силой, мужеством, а главное – чувством трагического…

О фильме Козинцева «Гамлет» было написано много – и у нас, и за рубежом.

Этот фильм увидел весь мир… Но мне кажется, что сейчас настало время кинематографу снова взяться за эту пьесу – с трагическим ощущением сегодняшнего дня, с ощущением надвигающейся неизбежной опасности… Потому что сила шекспировского «Гамлета» не в фабульном переплетении судеб, а в той философской, нравственной насыщенности, которую надо вложить в уста шекспировских героев, используя репутацию их давно известных имен для передачи собственных мыслей о проблемах сегодняшнего времени.

Конечно, можно переместить шекспировских героев в сегодняшний день буквально, как, например, это сделал западногерманский режиссер Хельмут Кейтнер в своем фильме «Дальше – тишина…» А в театре, например, одно время было модно играть пьесу «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Но, мне кажется, «Гамлет» – настолько совершенная пьеса, что точно найденное решение будет отвечать на вопросы каждого сменяющегося десятилетия…

Гамлет Смоктуновского возник в начале 1960-х годов. Это время – время особое. Время больших ожиданий… Появились новые имена в искусстве и науке. Театр проснулся от долгой спячки академического, импозантного зрелища. Кино стало искать новые рамки выразительных средств… В общественной жизни после XX съезда партии изменился социальный климат. Время поставило перед людьми вопросы, корни которых уходили в нашу историю…

«Порвалась связь времен!..» – восклицают Гамлеты всех эпох.

«Зачем же я связать ее рожден?» – вопрошают актеры, играющие Гамлетов.

Гамлет Смоктуновского в первую очередь был человеком добрым, всепрощающим…

Гамлета можно играть бесконечно. Эта роль – шар: как шар невозможно увидеть сразу со всех сторон, так и эту роль не объять даже гениальному актеру, в лучшем случае сыграет две-три стороны, но никогда не воплотит четвертую…

– Иннокентий Михайлович, вы давно видели своего «Гамлета»?

– Последний раз – лет пять назад.

– И что? Другое ощущение, чем после премьеры?

– Не помню… Так и напишите, Алла, – не помню… После премьеры – 97 процентов из 100 говорили мне, какой я замечательный актер и как я это гениально играю…

– И вы соглашались с такой оценкой?

– Да, это хорошая актерская работа. За исключением некоторых сцен… А есть просто прекрасные: сцена с флейтой, например, или разговор с артистами, встреча с Розенкранцем и Гильденстерном. У меня в этой роли хорошая пластика, я хорошо двигаюсь. Сразу видно – это гибкий человек…

Порой я думаю, а разве можно так хвалить свою работу? Ведь это нескромно… Но иногда наша актерская «скромность» в оценке своих работ почти по анекдоту: «Как вы прекрасно выглядите!» – «Да что вы, это вам показалось, я не выспалась, глаза красные, опухла…» и т. д. Или: «Какое на вас красивое платье!» – «Да что вы, это старое платье, валялось, валялось в шкафу, все по швам лезет…»

Ведь ликовал же Пушкин, написав «Бориса Годунова»: «Ай да Пушкин!..» Правда, наедине с самим собой…

А с другой стороны, кто, как ни сам художник, может оценить свою работу в целом, сравнивая благие намерения – изначальный замысел – с тем результатом, который в силу неких причин оказался не таким, каким был задуман…

Древние мудрецы Востока проповедовали: «Только мудрый может узнать мудрого. Только тот, кто занимается бумажной пряжей, может сказать, какого качества и что стоит моток ее…»

Мой сосед-краснодеревщик очень хорошо знает, когда он сделал хороший шкаф, а когда – плохой. Если у него под рукой плохой материал, он может «пустить пыль в глаза» и убедить заказчика, что сделано прекрасно. Но сам-то он в душе знает, чего стоит эта его работа, и с другим знакомым краснодеревщиком посмеется над наивностью заказчика. А они только вдвоем и могут всласть поговорить о достоинствах сделанного шкафа, пусть даже другого мастера, потому что они видят, как тот искусно обошел или выявил сучок дерева, и как искусно зашлифовал щель, и как мастерски повел к тому или иному решению…

Почему же, слушая оценки моего соседа своей или чужой работы, я не удивляюсь превосходным степеням, а когда мой товарищ по работе, причем тот, которого я считаю Мастером, говорит: «Вы бы посмотрели эту мою работу, Алла, там, правда, эпизод, но это произведение искусства, это изучать в школе надо…» – то я, хоть и понимаю, что, наверное, так это и есть – изучать надо, но во мне невольно звучит мещанский голос: «Как же так можно о себе!..» Можно.

– Иннокентий Михайлович, как, по-вашему – что такое талант?

– Не знаю… Может быть, это повышенная трудоспособность. Концентрация всех человеческих возможностей. Даже если делаешь сложные вещи, – в результате видимая легкость. Нужно, чтобы легко работалось.

– Вам – легко?

– Нет, начало всегда трудное, но когда вошел в работу, то уже легко.

– Вы считаете себя гением?

– Гениальность проверяется временем… А я способный человек – не более. Я работяга, ломовая лошадь. Я ведь очень много работаю…

– Какие роли в кино больше всего цените?

– По масштабу и глубине литературы – Гамлета, наверное, а по актерским выразительным средствам – Моисея Моисеевича в «Степи», например, Циолковского в «Укрощении огня», врача-психиатра в «Уникуме»… Вы удивляетесь, почему я считаю себя лидером? Но, Алла, дорогая, а вы можете мне назвать какого-нибудь актера, у которого за плечами Мышкин, царь Федор, Иванов, Иудушка Головлев, Гамлет?.. Хотя бы просто по масштабу ролей?

– Нет, нет – вы правы…

Я часто слышу со стороны слова: «Феномен Смоктуновского». Или… когда актер к тридцати годам теряет надежду выбиться, его обычно утешают: «Ты посмотри – сам Смоктуновский появился только после тридцати!»

Как он «появился»?

Иннокентий Михайлович не заканчивал ни одной театральной школы. Но когда действительно «появился… после тридцати», за плечами у него было несколько театров и множество ролей…

Когда началась война, ему было 16 лет. Он учился в восьмом классе. Отец ушел на фронт, пришлось идти работать, чтобы поддержать многочисленную семью: мать, двух братьев и трех сестер… Перепробовал несколько профессий, учился даже на киномеханика, но только потому, что там платили стипендию, а когда исполнилось 18 лет, пошел в военное училище, откуда почти сразу – на фронт. Бежал из плена; попав в партизанский отряд, соединился с частями Красной армии и очутился опять на передовой. Дошел до Берлина. После войны собрался было поступать в технологический, но приятель уговорил поступать в театральную студию при Красноярском театре. Поступил. Проучился около года. Времена были сложные… Бывшим пленным иногда приходилось тяжко… И Иннокентий Михайлович, не закончив учебу в студии, по найму стал работать в Норильском театре. Там актеры были разные – и вольные, и попавшие туда далеко не по собственному желанию, как, например, Георгий Степанович Жженов, с которым Иннокентия Михайловича связывала впоследствии многолетняя дружба.

В 51-м году жестокий авитаминоз погнал Смоктуновского на юг, и он стал работать в Русском театре драмы в Махачкале, где за один год «успел испечь пять основных ролей, не принесших мне, однако, ни радости, ни истинного профессионального опыта, ни даже обычного умения серьезно проанализировать мысли и действия образа», – напишет впоследствии Иннокентий Михайлович в своей книге «Время добрых надежд», вышедшей в 1979 году.

Потом работал в театре Сталинграда. Опять много играл. И маленькие, и большие роли… Ничего не приносило радости. Стал ссориться с коллегами по труппе: «Мы все что-то неинтересное делаем. Одни театральные пошлые штампы…»

– Иннокентий Михайлович, откуда у вас тогда появилось чувство неудовлетворенности в актерской профессии?

– Вы верно спросили, Алла, именно чувство. Может быть, я тогда не очень понимал, что пришла другая манера игры, но хорошо это чувствовал. Мы ведь тогда смотрели много заграничных трофейных фильмов. Я помню, что меня поразил в «Президенте буров» Эмиль Яннингс. Поразила мощь простоты. Он вроде бы ничего не играл, а я думал: какой интересный человек! А как он живет? И, уходя из Сталинградского театра, после очередного скандала, я сказал своим коллегам: «Если обо мне не услышите через 5 лет, буду заниматься другим делом». Это было в январе 1955 года, а в декабре 1957-го я сыграл Мышкина.

Есть роли у актеров, точно попадающие ко времени. Правда, это бывает очень редко. Мышкин Смоктуновского абсолютно вышел из Достоевского, был человеком прошлого века, но и полностью отразил потребности времени в искусстве 1960-х годов нашего века.

Можно ли вернуть, реставрировать время? Если нет, то зачем играть классику, а не современные пьесы?

Говорят, чувства с веками мало изменились. Меняются, мол, только средства выражения их. Я этому мало верю. Мы не можем чувствовать, как древние греки, не можем жить внутренней жизнью людей шекспировских времен. Изменились человеческая психика, поступки, идеалы, ритмы, реакции и, наконец, само время.

Реставрировать время, наверное, невозможно, как невозможно войти в одну и ту же воду дважды. Но ничего не уходит безвозвратно. История и время растворяются у нас в крови, и «как в прошедшем грядущее зреет, так в грядущем прошлое тлеет…»

Когда я сегодня читаю Достоевского, то в данный момент его герои мне ближе, чем, предположим, люди, с которыми я еду вместе в автобусе.

В какое-то время возникает интерес к Шекспиру, и все повально ставят и экранизируют «Гамлета» и «Лира», то – к Достоевскому, то – к Чехову…

Важны идеи! Важно, ради чего ставится тот или иной спектакль или фильм, играется та или иная роль. А идеи, как известно, «носятся в воздухе», то есть их рождает конкретное время.

Сейчас принято говорить о возросшем уровне зрителя. Сейчас публика более сообразительна и вместе с тем более нетерпелива, чем раньше. Два акта в театре – это норма, три часа – это уже много. Театр идет на купюры в длинных классических пьесах. Зрителю достаточно намека. Он отвык от постепенного развития психологического действия. Сегодня человек сидит у себя дома, пьет чай и смотрит по телевизору, как на Луну высаживается другой человек. Что же после этого может сделать один актер на сцене? Как достичь чуда, когда «расплавленный страданьем крепнет голос, и достигает скорбного накала негодованьем раскаленный слог»? Сегодня трагедии играются как драмы, с логическими переходами и тихими, завершающими концами. Ведь чтобы сыграть трагедию, нужна готовность зрителя «услышать» трагическую ноту.

Впрочем, сейчас реакция зрителя совершенно другая, чем, предположим, в середине 1960-х годов. Я проработала более 20 лет в театре, почти каждый вечер выхожу на сцену и слышу, как время меняет восприятие зрителя. В середине 1960-х годов зрителей привлекала острая форма: свет, неожиданные фронтальные мизансцены, обращение в зал, крик – как крайняя точка самовыявления, монтажный кинематографический строй сцен и т. д. В это время возник, например, Театр на Таганке со своей эстетикой и непохожестью на остальные театры. На Таганке все эти поиски новых форм были отображены полностью. В начале 1970-х годов зрителя стало интересовать острое слово: то, что говорилось в тесном кругу друзей, зритель слышал со сцены и с экрана. В это время ставился диагноз социальным болезням общества, искались корни, причины этих болезней… Сейчас, когда диагноз ясен, надо лечить эти болезни. Лечить можно, по моему убеждению, только искусством, духовностью, формированием души.

«Бум» в театре кончился, зрители перестали приходить в театр за ответами на бередящие душу вопросы. Поиски социальных откровений сегодня в публицистике. «Властители дум» сегодня не в театре. Но где? Писатель пописывает – читатель почитывает; актер «выкладывается» – зритель аплодирует и спокойно идет домой. Что это? Усталость души, закрытость и – как самозащита – равнодушие? В театре зритель не включается в творческий процесс действия, не следит за непрерывностью, точной психологической разработкой образа большими актерами, а холодно отмечает недостатки спектакля и реагирует только на сильно действующие грубые акценты.

Актеры такого уровня, как Смоктуновский, давно ушли вперед от запросов такого зрителя, но, к сожалению, упустили на каком-то этапе формирование его сознания.

А в последнее время мы излишне увлеклись заседаниями, административными преобразованиями, сменой лиц на местах и терминологией, забывая, что главная наша задача – я говорю в первую очередь об актерах – это пробуждать души. Ведь русское искусство всегда со знаком «SOS» – «спасите наши души».

Чтобы общественные идеи внедрились в душу, газетных и административных перестроек мало. Хотя понимаю, что это тоже нужно. Но ведь от того, что мне будут платить больше, от того, кто и в какой форме будет руководить, – актер не заиграет лучше…

Нужно общее усилие духовной перестройки, пробуждение интереса к творческому мышлению…

Но врачевать души могут только очень честные, понимающие свое назначение люди. Через индивидуальность, а не через стереотипы массового сознания можно сегодня решать наши задачи – и в искусстве, и в общественной жизни.

Я, признаюсь, скучаю по старому подробному, несуетному театру, по длинным, в пять актов, спектаклям, по закрытому занавесу перед началом, за которым ожидаешь чуда, по бумажным листьям, по кубкам из папье-маше, по актерским паузам, по тому театру, где Мольера ставят не так, как современную пьесу…

Я скучаю по спектаклям и фильмам, которые меня потрясали в детстве и юности…

Я скучаю по «Идиоту» с участием Смоктуновского…

Говорят, всему свое время…

А что такое «время»? Вне социально-психологического аспекта? Физики говорят, что время – это вид протяжения. Масштаб индивидуален. Вы замечаете, как одни люди жалуются, что «время сейчас летит, ничего не успеваешь…», а другие, наоборот, говорят о застойном характере нынешнего времени? Знаю одно: если человека лишить восприятий извне, он вовсе потеряет представление о течении времени. Следовательно, чем большее количество сведений он поглощает в единицу времени, тем быстрее для данного человека течет время. Может быть, мы сами себя перегружаем ненужной информацией? Или топчемся на одном месте, пережевывая одну и ту же истину?

Несколько лет назад в соседних павильонах на «Мосфильме» снимались одновременно две чеховские пьесы: «Дядя Ваня» и «Чайка». Смоктуновский играл дядю Ваню, я – Аркадину. Каждый раз, опаздывая на спектакль и пробегая через соседний павильон, я наталкивалась на сидящего в кресле Иннокентия Михайловича в гриме и костюме дяди Вани: «Здравствуйте, Иннокентий Михайлович! Как дела?» – на ходу спрашивала я. «Все ужасно, Алла. Сижу. Жду. Никто ничего не делает. Воротничок плохо сшит. Непрофессионализм. Режиссер ничего не понимает в Чехове…» Так продолжалось приблизительно месяц.

Потом я уехала на Неделю советских фильмов в Италию с «Дневными звездами» и «Шестым июля». В Италии я первый раз. Масса впечатлений. Города. Люди. Кино. Встречи. За неделю прожила несколько лет по насыщенности. Возвращаюсь. Опять съемки в «Чайке». Опять пробегаю мимо сидящего в той же позе Иннокентия Михайловича. «Здравствуйте, Иннокентий Михайлович! Как дела?» И в ответ слышу подобное: «Все ужасно. Сижу. Жду. Никто ничего не понимает. Воротничок…» – «А помните, Иннокентий Михайлович, в японской поэзии: “В горах побывал лишь семь дней, а в мире тысяча лет пронеслась”».

Этот ход – разного восприятия времени – я, кстати, предложила потом Ларисе Шепитько, когда снималась у нее в фильме «Ты и я». В фильме от меня уходит муж. Без объяснения. Уезжает неожиданно на Север, бросив все. Я не знаю об этом и в течение дня звоню ему из города и, естественно, не застаю. А у него на Севере в это время проходит зима, наступает лето. Он работает. Кого-то спасает. Новые люди. Другое течение времени… Но многие зрители не были подготовлены к такому восприятию времени, не поняли наш замысел, недоуменно пожимали плечами и спрашивали, почему это она ему звонит целый летний день – ведь у него уже там зима…

Без ощущения своего времени человек жить не может. Может быть, время – условие существования нашего «я»? Разрыв – смерть. Время – это состояние нашей души.

Говорят, что время – необратимо… Мы не можем физически вернуться в прошлое… Но что такое прошлое? То, что прошло? А что значит – прошло? Ведь для каждого человека в прошлом заложена непреходящая реальность настоящего, текущего мгновения. Иногда прошлое в определенном смысле даже реальнее, стабильнее, устойчивее настоящего. Настоящее скользит и уходит, как песок меж пальцев, и обретает свою материальную весомость лишь в воспоминаниях о нем. Или в воспроизведении. Искусство делает Время обратимым.

– Иннокентий Михайлович, как вы относитесь ко времени?

– Я по-прежнему чувствую себя 25-летним. Правда, в последнее время стал почему-то уставать…

У Конфуция: «Время бежит? Бежите вы. Время стоит!».

В актерской профессии, особенно когда играешь классику, одно время наслаивается на другое. Актер живет как бы в двойном восприятии времени. Иногда в ролях происходит присвоение чужой биографии, чужого времени – времени и биографии персонажа, которого изображаешь. Мне кажется, что такое перевоплощение в судьбу человека другого времени было у Иннокентия Михайловича Смоктуновского в князе Мышкине. В Мышкине у Смоктуновского был как бы другой пульс, другой отсчет времени, чем у партнеров, игравших с ним рядом, хотя это были прекрасные актеры… Но когда на сцену БДТ в «Идиоте» выходил Смоктуновский, то время останавливалось – зал замирал, затаив дыхание, и вот мы, зрители, жили вместе с ним в двух временных и пространственных измерениях: время Достоевского и сиюминутное время соединялись, давая нам объем и растяжение. За один спектакль мы успевали прожить несколько жизней…

– Иннокентий Михайлович, сколько лет вы играли Мышкина?

– С 1958-го по 1962-й.

– А я вас видела в этой роли, по-моему, в 67-м?

– Это было – спектаклей 5–6 перед гастролями в Лондоне и Париже. Я на этих гастролях за месяц сыграл 17 спектаклей – переутомился и заболел.

– Чем?

– Туберкулезом глаз.

– Я думала, эта болезнь у вас была от съемок.

– Да, первопричина, наверное, – съемки, но переутомление ударило по слабому месту. Я выбыл из работы на два года. А два года для актера – большой срок… Мне иногда кажется, что наша профессия – как брошенные елки после Нового года. В Новый год блестящие елки украшают дом, радуют взрослых и детей, а проходит праздник, и они, никому не нужные, валяются на свалках во дворах…

Я тоже раньше думала, что работа артиста – это рисунки на песке. Волна – время – эти рисунки безвозвратно стирает. И даже говорила в каком-то интервью, что если уж рисовать, то рисовать с натуры, поэтому, мол, все актеры стремятся сыграть современника… Современника, действительно, все актеры хотят играть – это более короткий путь к сердцу зрителя. Но разве ушли в песок Мышкин Смоктуновского или Гамлет Высоцкого? И разве они не наши современники?

Любая роль – классическая или современная – складывается из драматургического материала, актерской индивидуальности и сегодняшнего времени. И все три компонента одинаково важны.

Актерская индивидуальность… Индивидуальность – это то, чем человек отличается от других людей. Индивидуальность – это значит видеть иначе. И чем ярче и глубже эти черты, тем больше мы ценим это в талантливом человеке, ибо талант – это сила индивидуального видения. Мастерство – быть убедительным в этом. Призвание – невозможность ничем иным заниматься с полной отдачей.

Оригинальность отпугивает. Люди подозрительно относятся к непривычному и новому. Непонимание рождает неприятие, резкие оценки, ненависть, злобу. Чем меньше человек знает, тем более он мерит других людей по себе, тем труднее он может себе представить различие между людьми.

Каждый человек смотрит на мир по-своему и обладает качествами, присущими только ему: голос, пластика, манера поведения, свойство ума. У каждого человека своя личина. Каждый человек – личность. Каждый человек может сыграть одну роль – себя.

Воплотить мысли и чаяния целого поколения, встать на защиту своего времени могут только крупные творцы. Творчество – это мир, пропущенный через человека.

Только будучи самим собой, развивая свои способности, чувства, подвергая себя постоянной проверке временем, самосовершенствуясь, можно говорить о мессианском значении искусства.

Мне трудно найти слова, чтобы лучше рассказать о двойственности актерского существования. О переплетении времени: я – образ, и я – человек, творящий этот образ. И не в застывшей постоянной пропорции, а в постоянном распаде и синтезе, когда одно влияет на другое, одно от другого зависит. Зато в этой неразрывной двойственности человек встает над своими собственными страданиями, над своим счастьем и несчастьем, над добром и злом, и тогда результат люди видят отовсюду, и он отвечает их собственным желаниям, смутным поискам, страданию и счастью. Тогда люди говорят о Сопричастности. Это счастье сполна испытал Иннокентий Михайлович Смоктуновский в своих лучших ролях. В своем Мышкине.

– Иннокентий Михайлович, вы в своей книге пишете, что доброта и человечность Льва Николаевича Мышкина потом перешла и на Гамлета, и на Деточкина в «Берегись автомобиля», и на Илью Куликова в «Девяти днях одного года». Но, может быть, это ваша человеческая сущность полностью совпала с ролью Мышкина?

– Ну что вы, Алла, дорогая! Такого мучения в работе, такой трудности я и предположить не мог… У меня были только его глаза, как говорили вокруг. И у меня ничего не получалось. Моим партнерам надоело возиться со мной – шпыняли, смеялись в лицо, просили режиссера снять меня с роли. Говорили на репетициях: «Ну, больной, будешь работать?» или «А ты делай как я!»… Но я не мог!

– А когда роль пошла?

– Я снимался тогда в «Ночном госте» на «Ленфильме». И как-то раз, проходя по коридору, увидел среди снующей толпы человека, который стоял и читал книгу. Я «увидел» его спиной. Остановился. Это было как шок – у меня стучало в висках. Я сразу не мог понять, что со мной. Оглянулся – и тогда-то и увидел его. Он просто стоял и читал, но он был в другом мире, в другой цивилизации. Божественно спокоен. Это был одутловатый человек, коротко стриженный. Серые глаза, тяжелый взгляд. К нему подошла какая-то женщина, что-то спросила. Он на нее так смотрел и так слушал, как должен был бы смотреть и слушать князь Мышкин. Потом я спросил эту женщину, которую знал: кто этот человек, с которым она только что разговаривала. Она долго не могла сообразить, о ком это я, а потом чуть пренебрежительно: «А, этот идиот? Он эпилептик. Снимается в массовке». И начала мне рассказывать его биографию, но это была история самого Мышкина (а она не знала, что я репетирую эту роль). Оказывается, он был в лагерях 17 лет. (А князь Мышкин 24 года жил в горах.) Я не слышал, как он говорит, но на следующий день на репетиции заговорил другим голосом… А когда мы еще раз с ним встретились – я поразился, что и голос у него такой же, как я предположил. После этой встречи роль пошла…

Начало работы над ролью – самый мучительный период. Это словно тяжелая болезнь, когда не надеешься на выздоровление. Как космонавту трудно оторваться от земли и перейти в мир, не подвластный земному тяготению, так и актеру очень трудно оторваться от своего «я» и перейти в другое время, другую жизнь. Причем и там, в другой жизни, невозможно целиком освободиться от себя, от груза своей повседневности.

Я не верю актерам, которые говорят, что играют «не помня себя». Это разновидность сомнамбулизма, я думаю. К искусству не имеет отношения. Суть актерской профессии в раздвоении и переплетении – я и образ. Только тогда можно изобразить поступки и характер другого человека, когда психологические предпосылки того или иного действия известны из собственных переживаний. Волей, целенаправленностью, мастерством актер постепенно перестраивает свое существо, механизм своего сознания до полного совпадения с увиденным образом, и тогда получаешь возможность пережить те же ощущения, то же восприятие, те же реакции, что и тот человек, которого изображаешь. Надо уподобиться тому духовному миру, который хочешь изобразить. Понять человека – значит носить его в себе, значит быть этим человеком и вместе с тем быть самим собой.

У Дидро в «Парадоксе об актере» читаю: «Верное средство играть мелко и незначительно – это изображать свой собственный характер. Вы тартюф, скупой, мизантроп, и вы хорошо будете играть их на сцене, но вы не сделаете того, что создал поэт, потому что он создал Тартюфа, Скупого, Мизантропа».

Поднять собственные чувства, мысли, выйти за рамки суетности сегодняшней моды – только так можно подходить к работе над крупной ролью.

Всякое классическое произведение, любая крупная роль, закрепленная артистом в сердцах зрителей, несет в себе благородство, чистоту, возвышенность мыслей – без этого испытание Временем не выдержать…

Казалось бы, о каком благородстве возвышенных мыслей можно говорить, вспоминая Иудушку Головлева?

Но в том-то и дело, что только очистив собственную душу от суетности сегодняшнего дня, можно подняться на такую духовную высоту актерского искусства, на какую способны очень немногие актеры в мире.

Конечно, не все спектакли и не все роли у Смоктуновского идут на одинаково высоком уровне. Я всегда любила смотреть одни и те же спектакли Иннокентия Михайловича по нескольку раз, и не могу сказать, что каждый раз я уходила потрясенная. Но, может быть, я не включалась в действие – ведь театр откликается только тогда, когда ты как зритель в форме; может быть, Иннокентия Михайловича что-то выбивало из творческого состояния. Мировой рекорд в спорте фиксируется один раз, а в театре ты и на пятисотом представлении должен быть, как на премьере. От многих ролей в кино я бы на его месте отказалась, но ведь опять же судишь по результату, а когда тебе предлагают сценарий и ты его читаешь в первый раз, всегда присутствует соблазн: а вдруг получится… Но очень часто это «вдруг» не срабатывает…

Моя умная приятельница, узнав, что я пишу заметки о Смоктуновском, сказала, что я взялась за трудную тему – любое мое замечание будет восприниматься со скептической усмешкой: «Мол, а сама-то ты кто…» А Иннокентий Михайлович после моих бесконечных вопросов и расспросов как-то сказал:

– Зачем вам это, Алла? Сравниваете с собой?

– Сравнивать нечего – много похожего, буду просто писать о вас. Но вот ка-а-ак напишу что-нибудь эдакое… за все ваши насмешки надо мной…

– А я не боюсь. Мне обязательно позвонят из редакции и спросят – печатать ли? Один актер однажды уже послал статью в газету с критическим разбором моей работы – не напечатали… А я подумал: «Ах, моська, знать, она сильна…»

– Нет, Иннокентий Михайлович, я лаять не посмею. Разве что буду подскуливать иногда…

Мы так часто – смешком – подтруниваем друг над другом, едучи в машине на съемку. Он всегда сидит, затиснутый в угол за шофером, на заднем сиденье – не знаю, что в этом: отсутствие всякой сановитости и позы или же садится в этот угол как на самое безопасное место. Тут же мысленно слышу голос Иннокентия Михайловича: «Как это вам, дружок, могло прийти такое в голову?» – это он говорит низким бархатным голосом, потом переходит на верхние регистры и быстро-быстро начинает объяснять, причем в этом мелком бисере никогда не можешь понять, что правда, что выдумано, что насмешка, а что истина. И еще – я не могу никак привыкнуть к перепадам его голоса. Вдруг в середине фразы какое-то слово неожиданно падает в пропасть, и долго тянется низкая бархатная гласная: «Заче-е-ем?..» Иногда, когда он хочет сказать какую-нибудь колкость, начинает низким полушепотом: «Вы такая гордая, Алла: подлетаю к вам с улыбкой после спектакля, а вы, чуть повернув голову, так надменно в ответ – здравствуйте…» – вдруг переходит на фальцет и быстро заканчивает: «…как будто я Демидова, а вы Смоктуновский!» И вопросительно смотрит, смеется, довольный.

Эти голосовые перепады есть и в его ролях… Двадцать лет назад я видела Мышкина – Смоктуновского, но до сих пор слышу тогда меня поразивший голос в сцене с Рогожиным, после убийства Настасьи Филипповны, когда Мышкин, показывая на нож, спрашивает неожиданно высоким, детским, любопытным фальцетом: «Ты этим ножиком?..» Интонация, которая идет вразрез происходящему, есть в каждой роли у Смоктуновского, но это не штамп, а своеобразие индивидуальности. Всегда к месту и необходимо.

И еще одна черта, которая есть, пожалуй, только у него одного. Когда говорит в роли – он дышит. В жизни у него – дыхание легкое, незаметное; в ролях – много выдохов, междометий, вздохов – и опять-таки это не штамп, а кажется, что по-другому нельзя. Я попробовала так дышать – не получилось, оказалось – очень трудно…

Иннокентий Михайлович говорит, что для него главное – это услышать, как персонаж, которого играешь, говорит, то есть то, что в старину в театре звалось «взять верный тон». Потом такие выражения, как «крепкий тон», «держать тон», «поднять тон» и т. д., стали синонимами дурного ремесла, и вместо них в театре стали говорить: «поднять ритм», «упал ритм» и т. д., но суть не изменилась. Станиславский писал, что «крепкий тон» означает уверенное вживание в образ, виртуозное показывание верными и меткими мазками характерных черт духовного и внешнего образа. Другими словами – ясный, смелый и определенный рисунок роли.

А великий драматург А. Н. Островский в своих заметках «Об актерах по Сеченову» писал, что «тон есть импульс», то есть толчок к действию.

Когда речь идет о первом, бессознательном импульсе или скрытом творческом процессе, тогда мы это относим к области психологии искусства и разбор этих необходимейших актеру вопросов отдаем целиком ученым, подчас пугаясь самих научных терминов…

Как возникает первый импульс у актера, работающего над ролью? Импульс, нужный для образа. Из чего складывается и возникает сам образ? Как он передается через актера зрителю? Какие интереснейшие вопросы! И как на них хочется получить ответ.

В каждом искусстве есть свои законы и формальные приемы. Говоря о законах актерского мастерства, мы всегда ссылаемся на Станиславского, Вахтангова, Мейерхольда…

Но идет время… Манера актерской игры меняется, а новых «теорий» что-то не возникает… Хотя об актерской профессии пишут много: и критики, и психологи, и литераторы (и актеры, наконец), но все как бы со стороны, оценивая результат.

Первичные импульсы творчества…

Сидим со Смоктуновским на первой репетиции «Детей солнца». Плохо – пока только от себя – читаем текст по ролям, чтобы немного привыкнуть к голосу партнера и услышать вслух свой – в еще непривычном строе фраз. В голове бродят какие-то темные, дословесные ощущения, близкие к чеховским образам («Дети солнца» Горького, пожалуй, – самая чеховская пьеса, а Чехова и я, и Иннокентий Михайлович играли много). В такой читке главное – не фальшивить в тоне и не очень идти по проторенному пути. Потом много говорим, обсуждаем… Но такие разговоры мало что дают, это так – разминка… Вдруг Иннокентий Михайлович роняет фразу: «Главное, Алла, – не забывать, что это люди бесплотные. Они дети солнца…» Стоп! Вот он – первый нужный импульс по существу вопроса. Ну, конечно, дети солнца! Как это я раньше не обратила внимания на такую очевидную вещь, как заглавие, почему оно меня раньше не зацепило? И сразу же видятся контуры образа. Логика образа диктует отбор выразительных средств – решение пластического рисунка и, конечно же, костюм. Светлые, солнечные, мягкие, теплые тона, как солнечные блики на траве… Правда, потом художница по костюмам, хотя с ней было все оговорено, упрямо сделает нам с Протасовым костюмы в холодно-серых тонах, потому что, оказывается, у нее было другое видение, другой импульс, который не совпал с нашим… Мне с большим скандалом удается кое-как выкарабкаться из этой унылой палитры, а Иннокентий Михайлович, как более мягкий человек, так и остается в серых брюках, серой бархатной куртке и сером шейном платке, как будто выкроенном из куска брюк. Он никогда и ни с кем не ссорится. Со всеми в группе преувеличенно вежлив. Отчего эта иногда нарочитая вежливость? От усталости? Или слишком надеется на себя?..

– Не понимаю, Иннокентий Михайлович, как вы – столь дотошный в деталях, не только внутренних, но и внешних – стали сниматься в таком костюме?

– Да, да, Алла, вы правы… Но если вы помните, дружочек, я приехал на съемку сразу же после очень трудных зарубежных гастролей. Я устал. Снимали не в Москве, а костюмы были уже готовы… И потом эта художница – вроде бы милый, интеллигентный человек… Я ей доверился.

– А на примерке в Москве почему ничего не сказали?

– Ну, Алла, голубчик, вы же знаете, как в начале ни в чем не бываешь уверен…

Это правда. В начале работы вечное сомнение – а вдруг это неправильно? – очень сбивает… Зато потом дотошный Иннокентий Михайлович сидит на гриме около двух часов (больше, чем я), да и перед каждым дублем очень внимательно смотрит на себя в зеркало, поправляя пряди на лбу, и со стороны даже не очень понятно, что от этого изменилось…

Работа над ролью у актера идет по схеме, приблизительно разделенной на три периода.

В первом, «застольном» периоде (хотя работа может идти в лесу на прогулке, на улице, в общественном транспорте и, наконец, на репетициях) все усилия актера, вся воля направлены на то, чтобы образ, который нужно сыграть, отделился бы от литературного материала и возник реально перед глазами. В это время работает в основном подсознание и сверхсознание. Надо начинать с «незнания», «неумения». Опыт помогает только расширить рамки подсознания. Ведь чем больше знаний, тем подсознательные образы будут точнее соответствовать намеченной цели. Сознание будет точнее отбирать нужные «зерна».

Если драматург сам читает пьесу, то иногда, во время чтения, контуры образа уже видишь перед глазами. В классике – труднее… Роль до тебя сыграна много раз, одни ее играли плохо – те забыты; другие превосходно – они закрепили созданный ими образ в душах зрителей, у которых происходит абсолютное слияние литературного источника и образа, рожденного актером. Для меня, например, Петр I – это Петр I Николая Симонова, Чапаев – Чапаев Бабочкина, князь Мышкин – Мышкин Смоктуновского. А недавно после телефильма «Мертвые души» Плюшкин, который до сих пор был только литературным персонажем, для меня стал Плюшкиным Смоктуновского, настолько это было прекрасно и убедительно сыграно. Разрушить укрепившийся литературный или созданный актером образ очень трудно. Помимо того, что еще и еще раз перечитываешь чистыми, «авторскими» глазами литературный материал, нужны огромные затраты психической энергии, духовных, нервных сил, чтобы вдохнуть новую жизнь в контуры увиденного в воображении образа. Нужен талант актера, чтобы образ обрел реальную жизнь человеческого духа. Срок жизни этого духа – масштаб и сила таланта.

После того, как образ возник в фантазии, оговорен, определен, начинается второй период работы – подчинение актерского материала намеченному замыслу. Здесь же происходит закрепление текста, уточнение грима, костюма – все те «мелочи», которые могут или погубить начатую работу, или придадут ей ту филигранность, о которой годами будут вспоминать благодарные зрители (как прекрасен был Смоктуновский в небольшой роли Гения в фильме «Живой труп» со своим голым черепом, чуть испорченными передними зубами, в потертом пальто, с гордой осанкой!..). Этот период может быть очень коротким, если актер – Мастер, знает свою профессию, а может и совсем не состояться, если актерский организм не слушается его воли.

Великое счастье актера (а может быть, трагедия, если внутренние и внешние данные актера не совпадают) состоит в том, что актер одновременно творец и материал, скульптор и глина, исполнитель и инструмент. Но скрипка Страдивари может достаться ремесленнику без слуха, чувства стиля и вкуса, а может попасть в руки Иегуди Менухина – и польется божественная музыка.

Природа одарила Иннокентия Михайловича великолепным актерским материалом. Он идеальный инструмент. А нам – зрителям – повезло, что на таком инструменте играет сам Смоктуновский…

Но инструмент надо всегда настраивать перед игрой. Входить в творческое состояние. И здесь наступает третий период работы – когда актер играет. Преображает ремесло в искусство. Он как бы проецирует через себя найденный образ зрителю.

Эти периоды выглядят некой схемой. В работе часто один период наслаивается на другой, и трудно разделить эти этапы между собой. У Смоктуновского, я заметила, процесс работы идет скрыто, интуитивно. Все – на догадке, предвосхищении, прямом усмотрении истины. В работе у Иннокентия Михайловича очень много импровизационных моментов. Иногда даже кажется, что импровизация идет как бы вразрез внутренней логике персонажа, которого он играет, но потом оказывается, что именно эти неожиданные штрихи становятся необходимейшими чертами характера образа, очерчивают контур рисунка роли. Эта импульсивность, нервозность в работе, это бесстрашие поиска, риск дают неожиданные результаты в, казалось бы, уже сложившемся почерке выразительных средств актерской палитры Смоктуновского.

– Иннокентий Михайлович, а как вам пришло в голову сыграть именно такого Плюшкина, столь вроде бы не похожего на хрестоматийный материал?

– Не хотелось повторять блестящий рисунок Леонидова и Петкера в мхатовской постановке. Это уже стало штампом. Мы со Швейцером решили идти по другому пути. Новыми глазами прочитал Гоголя. А там – былое величие… (Мы идем по длинному коридору телецентра, и Иннокентий Михайлович тут же, на ходу, встал в позу: рукой оперся о стену, правая нога, согнутая в колене, немного выдвинута, голова гордо откинута назад, челюсть – вперед, лицо, как на рисунках старых мастеров, – во всем облике и величие, и спесь, и благородство…) После смерти жены он опустился. Иногда бывает суетлив, кричит на слуг и тут же зыркает глазами на Чичикова – видит ли тот, как его еще слушаются в этом доме… Все действия и поступки очень конкретны. Всучил Чичикову беглых душ – радуется, что обманул… Он больной человек… Его жалко…Увидеть образ – главное. Надо почувствовать правду внутренней его жизни, и тогда логика характера этого образа будет диктовать и пластику, и голос, и реакции, и поступки, иногда вразрез желанию самого актера. Вот как у Пушкина Татьяна – что с ним выкинула: «Взяла и выскочила замуж…»

Но одно дело – увидеть, другое – быть самому этим образом. Слияние происходит очень медленно и трудно. Все логические разъяснения режиссера или автора по поводу психологии действующего лица, его характера и развития пьесы или сценария актеру помогают мало. В душе актера идет своя, интуитивная работа.

Поначалу, чтобы за что-то зацепиться, а в основном, чтобы закрыться, хватаешься за детали.

На первых съемочных днях в «Детях солнца» Иннокентий Михайлович – Протасов – крутил в руках яблоко, а я – Елена – чашку (снимались мы, правда, в разные дни). Умные редакторши, которые всегда все знают, заглядывая к нам на съемку, удивленно пожимали плечами: «Какие глупые эти актеры – не понимают ничего, что им говорят». А им так хотелось помочь…

В этот период актеру нужно мужество, чтобы не сесть на свои привычные приемы и приспособления. Поначалу текст дается с огромным трудом, слова не выговариваются. Зато к концу съемок он как по маслу сам катится, вырывается из груди. По какому-то непонятному закону кино именно вначале снимаются все самые трудные монологи… Часто возникают ссоры на площадке. На второй или третий день наших совместных съемок в «Детях солнца» мы поссорились с Иннокентием Михайловичем из-за узловой сцены пьесы, которую в эти дни снимали. В сцене Елена и Вагин, возвратясь с вернисажа, говорят об искусстве, выражая каждый свою точку зрения, а присутствующий при этом Протасов, вступая в разговор как ученый, выводит этот спор на более широкие обобщения. Иннокентий Михайлович настаивал на том, чтобы мы в этой сцене акцентировали человеческие отношения, были бы заключены в «треугольник». Я утверждала: главное – не надо забывать, что мы играем Горького, что у каждого персонажа своя позиция, своя идея, а уж человеческие отношения проявятся сами собой, хотя бы в том, кому и как я эти слова говорю, на кого смотрю в данный момент. И хотя в принципе мы говорили об одном и том же, но упрямо не хотели понимать друг друга, потому что не до конца поверили в предлагаемые обстоятельства и не привыкли как партнеры друг к другу: мне казалось, что Иннокентий Михайлович недостаточно играет ученого, а ему, что я мало – женщину. И каждый про себя думал, что взялся не за свою роль – от этих мыслей портилось настроение и возникали ссоры… В такие минуты Иннокентий Михайлович замыкался, прятался в какой-нибудь угол, чтобы никого не видеть, а иногда, оборвав на полуслове свои доказательства, горестно замолкал, тихо, с обидой договаривая: «Это вас, Алла, ваша Таганка испортила. Странно – меня никто никогда не понимает…»

Но ссорились мы, к счастью, редко. Я в основном уступала, часто, быть может, во вред своей роли…

Правда, еще раз, уже к концу съемок, поспорили из-за ритма: «Вы, Алла Сергеевна, вместе с Гундаревой принесли в картину какие-то сегодняшние, уличные ритмы. Я не успеваю ничего оценить. Куда вы так мчитесь в сцене «холеры», например? Вы забываете, что в те времена эти люди ходили с зонтиками, неспеша, и ездили в экипажах на лошадях». – «Но, Иннокентий Михайлович, некоторые люди и сегодня так же живут – неспеша – и медленно говорят, и ходят. А мы играем интеллигентов конца XIX века: вспомните скороговорку Андрея Белого, многословие Бердяева, да и бесконечные монологи самого Горького…»

И опять в ответ слышу обиженное: «Ну почему меня никто никогда не понимает?..» Говоря это, видимо, забывает, что своего Иудушку Головлева на сцене МХАТа играет быстро, легко и по-современному просто.

Иннокентий Михайлович хоть и корит меня, что, кроме своей роли, я ничего не вижу и не понимаю общего течения фильма, сам очень часто смотрит на другие роли и делает замечания актерам только с позиции своего видения образа Протасова.

Ну, а что касается ритма в сцене «холеры»… Ведь эта сцена – уже к концу пьесы. Это в начале у меня Елена медленная, вальяжная, с растянутой пластикой, а в конце она из револьвера стреляет в толпу, так что к сцене «холеры» надо было нагнетать ритм. Но я понимаю, что Протасова действительно не должны касаться эти лихорадочные ритмы, он действительно не замечает приближающейся холеры, и, конечно, его раздражала моя поспешность, то есть раздражала Протасова, а не Смоктуновского, но Иннокентий Михайлович уже не делал различия, потому что был абсолютно в образе…

– Иннокентий Михайлович, вы кого-нибудь из актеров ставите вровень с собой?

– Нет.

– Когда это чувство появилось?

– С момента рождения Мышкина. Такой тишины в зале, такой власти над зрителями, какое я испытал в Мышкине, и в Париже, и в Ленинграде, и в Лондоне, – я не знаю ни у одного актера.

– И вы чувствовали эту власть всегда?

– Я думал, что «синяя птица» у меня в руках! Но это чувство утрачивалось иногда даже в Мышкине. Зал замирал только тогда, когда я был погружен в суть, но знал, что играю, позволяя себе даже развлекаться. Знаете это двойственное состояние?

– Такую власть над залом вы чувствуете, когда сейчас играете своего Головлева?

– Мы сыграли около 30 спектаклей, я почувствовал эту власть только в трех.

– Раз вы знаете секрет «погружения в суть», то почему же утрачивается эта власть?

– Очень трудно удержать. Очень тонко и трудно культивируется это состояние.

– Иннокентий Михайлович, у вас есть какие-нибудь свои секреты перед спектаклем?

– Молчать. Быть одному. Скучное времяпрепровождение. Лежать. Расслабиться. Внутреннее очищение организма.

– А какие-нибудь допинги: чай или кофе, например?

– Нет. Немного кофе – тогда лучше работает сердце. Когда играл Мышкина, приносил с собой на спектакль огромный термос горячего молока. Оно в термосе устаивалось – очень вкусно!

– Устаете после спектакля?

– После Мышкина очень уставал… Но там много сил уходило на сдерживание чувств. До трясучки в руках. После спектакля долго приходил в себя.

– А сейчас?

– Сейчас я устаю от другого. В «Иванове», например, усталость от трудного рисунка роли, там нужно собой заполнять огромное пространство; в спектакле, мне кажется, неправильно выстроены взаимоотношения персонажей… А в «Чайке» совсем не устаю. Сейчас после спектакля я часто иду домой пешком, а после Мышкина меня ждала огромная толпа зрителей, но на них уже совсем не было сил. Меня почти тайно отвозили на машине. А сейчас после спектакля две-три девочки – и все.

– Почему?

– Я думаю, что тогда подкупала новизна открытия, новизна появления неизвестного актера. И потом, после войны, после разрухи и голода людей очень интересовал быт, а я в конце 1950-х пришел и сказал: «Дух!» – И они откликнулись.

Понятие «интеллектуальный актер» и «интеллектуальное кино» у нас стало определяться в конце 1950-х годов. Интеллект не только как средство познания жизни, а как принцип бытия, духовная сила бытия, главная идея. От духовного состояния – к духовному сознанию. Искусство стало искать новые формы воплощения, чтобы отразить эти поиски общества.

Фильм М.И. Ромма «Девять дней одного года» был одним из первых, где были отображены поиски в перестройке нашего сознания. В фильме анализировалось возникновение качественно нового типа на экране – интеллектуального героя.

Я помню, как в 1961 году мы, первокурсники Щукинского театрального училища, подрабатывали на съемках – снимались в массовых сценах этого фильма. Я издалека смотрела на то, как бережно работает Михаил Ильич Ромм с актерами, и тихо завидовала Татьяне Лавровой, что она снимается с такими замечательными актерами – Иннокентием Михайловичем Смоктуновским и Алексеем Владимировичем Баталовым.

Поражалась их легкости, свободе, интеллигентности. Глядела, как они что-то со смехом обсуждают с режиссером, и думала: так общаться между собой могут только люди добрые, независимые и талантливые. Моя любовь и симпатия ко всем троим были столь велики, что когда по ходу эпизода мы стайкой студентов влетали в «квартиру» Гусева, у меня не сходила широкая, от всего сердца, улыбка. Наверное, из-за этой улыбки М.И. Ромм в следующем дубле вытащил меня на передний план нашей небольшой компании.

Потом, после выхода фильма на экран, мы были влюблены в Куликова Смоктуновского, смотрели фильмы по нескольку раз и искали таких людей в жизни…

– Иннокентий Михайлович, вы были сразу утверждены на роль в фильме «Девять дней одного года»?

– Нет. Был утвержден другой артист. По сценарию Куликов – это самовлюбленный, убаюканный успехом человек.

– В таком случае, почему же Илью Куликова играли вы?

– Юрий Яковлев, который был утвержден на эту роль, перед съемками попал в автомобильную катастрофу, попал в больницу, и Михаил Ильич стал искать другого актера. Пробовалось очень много людей. Даже режиссер Эльдар Рязанов. Меня пригласили пробоваться, потому что Ромм помнил, как я снимался у него в маленьком эпизоде в картине «Убийство на улице Данте», и у него осталось в памяти, что я – гибок. Он дал мне репетицию и пробу, на пробе хохотал, но сказал, что делаю все совершенно не то. Нужна была избалованность, покой, моцартовский полет мыслей, уверенность. Все это во мне отсутствовало… Михаил Ильич говорил, что в этой роли он видит полноватого человека. Хорошо, я поправлюсь, – говорил я. Очень хотелось с ним работать…

Говорят, опыт учит… Вот еще одна звонкая, детская истина.

Да, опыт учит, но с годами хоть и становишься терпимее к непрофессиональности людей, от которой зависишь в работе, видишь результат с самого начала, но понимаешь, какой долгий и трудный путь надо пройти и какие неминуемые потери возникают на этом пути. Но уже нет сил бороться с ними. И иногда знаешь, что результат – это всего лишь кладбище благих намерений, и все чаще и чаще отказываешься от предлагаемой роли, потому что легче отказаться и потом не мучиться долго несделанным, чем, как в молодости, нырять с головой в работу, не задумываясь – выплывешь ли…

– Вы знаете, Алла, я ведь только сейчас понимаю, какая трудная наша работа. Я думаю, что ни один зритель, ни один критик и даже многие актеры не понимают, какая трудная у нас работа. Наверное, самая трудная из всех профессий…

Актерская профессия – самая публичная профессия в мире. Нечего сетовать, что самые тайные желания, сокровенные мысли становятся общеизвестными. Глядя на хорошего актера, я могу рассказать не только о его привычках, мыслях, чувствах, не только о том – добрый он человек в жизни или злой, умный или глупый, но и то, что он читал в последнее время, что ел на завтрак, с кем общался. Может быть, от этой незащищенности, публичности, от этого вечного «на виду» многие актеры нелюдимы, замкнуты, любят одиночество. Хотя в многочисленных интервью и публичных выступлениях делятся «тайнами» своей профессии, а у кого профессия вытекает из повседневной жизни – и фактами своей биографии. Эта «общность» идет от желания приобщить зрителя к своему творчеству, сделать его со-творцом, потому что актерская профессия – единственный вид искусства, где зритель – полноправный участник творчества – со-творец.

Критика и зрители любят «открывать» таланты. И поэтому к вновь возникшим именам более пристальное внимание – желание разобраться, где образ, а где человеческая суть, – отсюда многочисленные интервью, фотографии, выступления. Каждый более или менее известный актер через это проходит. Постепенно внимание ослабевает, и актер, даже если он играет намного выше, чем на дебюте, остается любимцем только у той части публики, которая будет следить за ним до конца его жизни.

У каждого крупного актера есть удачи и неудачи. Ошибки, неудачи неизбежны: иногда это проба другой темы, других выразительных средств, а иногда – стечение обстоятельств…

К середине 1970-х годов за Иннокентием Михайловичем Смоктуновским утвердилась слава тонкого психологического актера. И если в каких-либо ролях он отходил от этого клише, публика и критика ему не «прощали». Было даже принято говорить о «былой» славе Смоктуновского. Он получал разные письма… Его попрекали индивидуализмом, в частом использовании «я» в интервью и статьях… А когда после премьеры во МХАТе «Иванова», где Иннокентий Михайлович блестяще сыграл заглавную роль, он спросил писавшего ранее о нем критика А. Свободина: «Будете писать об “Иванове”?» – тот ответил: «А что о тебе писать – о тебе уже все написано…»

В это время нужен постоянный труд души, мужество, чтобы, не теряя собственного «я», расширять рамки своих возможностей, идти на риск открытия.

– Вам не кажется, Иннокентий Михайлович, что в середине 1970-х годов вы как бы утратили набор высоты, стали повторяться?

– Это не потому, что я стал хуже. Я ведь живу не этажом выше, я отражение этой жизни. В «Барьере», например, я сыграл заблудившегося человека 1970-х годов. Я не скажу, что это мудрая работа, но это работа честная. И потом, меня ведь судят как актера, а в это время был неудавшийся Дорн в «Чайке», Сокулин в «Обратной связи».

– А мне как раз очень понравился ваш Дорн.

Наверное, в любой профессии – а в актерской особенно – необходимо не только профессиональное, но личностное самоусовершенствование. Без этого нет поступательного движения.

Мерилом совершенства человека, мне кажется, является в первую очередь совершенство его сознания. Чем ниже развитие человека, чем меньше объектов поглощено его сознанием, тем легче он под влиянием какой-либо эмоции может целиком отдаться минутной слабости, случайному стремлению или прихоти. С ростом сознания у человека как бы увеличивается масса, инерция. Случайности все меньше и меньше начинают влиять на заданный путь, и он уже почти не может – даже когда устал и жалуется на трудность выбранного пути, – свернуть в сторону и изменить траекторию своего движения. Увеличивается его предопределение.

Сознание человека зависит от внешних и внутренних условий его жизни и деятельности – об этом писал еще И.М. Сеченов в «Рефлексах головного мозга». Жаль, что эту работу не изучают в театральных школах, потому что основные выводы Сеченова касаются не только формирования человека, но и выстраивания сценического образа.

– Иннокентий Михайлович, я как-то прочитала в умных книгах, что человек рождается с темпераментом, но без характера. От нашего темперамента зависит способность принимать впечатления, а впечатления уже формируют характер. Вы с этим согласны? Что, по-вашему, сильно повлияло на формирование вашего характера?

– Моя жена и работа. Я очень поздно стал понимать природу, красоту цветов… Раньше я не любил детей…

– А еще раньше?

– Видите ли, Алла, дорогая, во мне лицедейство сидело с самого детства, если вас это интересует. Тут, наверное, сказываются отцовские гены. Он был здоровый, крепкий рыжий мужик. Хорошо сложен. Он работал грузчиком в порту, часто выпивал и после этого «валял дурака», как говорили у нас дома, а мать попрекала его: «Ты как шут…» Это был театр на дому. Потом школьная самодеятельность, где мы готовили чеховское «Предложение», но когда мы вышли на сцену, то я был настолько перепуган, настолько не знал, что делать с той неуправляемой силой, которая была в этот момент во мне, что стал хохотать на самых высоких нотах, хохотал истерично, страшно, одурело, но зал стал хохотать вместе со мной. Занавес закрыли. Меня тут же выгнали. Меня часто потом выгоняли… Мое детство прошло в Красноярске. Мы жили в ветхом домишке на краю огромного, как тогда казалось, пустыря… Я подделывал билеты и ходил в театр – а там другой воздух, погашенные огни… Все волновало. Атмосфера взволнованного уюта. Я тоже волновался. И это волнение было приятным…

– Иннокентий Михайлович, как вы считаете: какой у вас характер?

– Плохой.

– Почему?

– Я раздражителен. Мне до сих пор не удалось освободиться от застенчивости детства (думаю, что это и толкнуло меня в актерскую профессию). Иногда я отстаиваю такие вещи, которые другим не видны, поэтому бываю нетерпелив. Во МХАТе, например, я репетировал «Царя Федора» как режиссер. Репетировал с молодыми. Но я им сразу предлагал большие параметры. Конечно, они не могли это сразу освоить, а я был нетерпелив, раздражителен. Хотя актеров люблю – они подвижники… И потом, я был неискренен с ними: хвалил, чтобы поддержать, а надо было наоборот… Я неуравновешен. Мне в жизни давалось все тяжело. И я стал не таким добрым, каким был раньше. Я часто отказываю людям. Может быть, это защитная реакция от посягательств на мою личную свободу. Не хватает на все сил… Я не предатель, не трус, не подлец… Но я закрыт. Я часто говорю себе, что надо перестать врать, но иногда вру… чтобы не обидеть.

Много лет назад на «Мосфильме» мы с Иннокентием Михайловичем сидели на гриме, и корреспондент задавал нам одни и те же вопросы. Один вопрос я очень хорошо помню: «Что вы считаете самым главным в человеке?». Смоктуновский ответил: «Доброту», а я, тоже не задумываясь: «Талант». Шли годы… Я помнила эти наши ответы и думала, что, пожалуй, Иннокентий Михайлович был прав… И вот теперь я его спрашиваю:

– Что главное в человеке?

– Человек. Честность, достоинство, коммуникабельность, доброта, талант.

– Иннокентий Михайлович, как по-вашему, что такое естественность?

– Естественность – это простота.

– Вы себя считаете естественным человеком?

– К сожалению, моя простота усложняется, когда меня не понимают. Простота – это искренность. Импульсивность состояния – дань моменту.

– Вам не кажется, что это иногда может граничить с глупостью?

– Поэтому я часто и выгляжу глупо. Видите ли, Алла, дорогая, люди привыкли видеть то, что «принято», а я вижу то, что я вижу, и говорю об этом, а в ответ слышу: «нет – это глупо». Мне один психолог дал тест: надо было в заданной рамке нарисовать слона, а он у меня не умещался в эту рамку, и я нарисовал слона, у которого уши, хвост и хобот торчали из этой пресловутой рамки. Психолог тогда вздохнул: да, говорит, в рамки вас не очень втиснешь…

– А что такое ум? Кто, по-вашему, умный человек?

– Михаил Ильич Ромм. Ум – это умение анализировать и смотреть вперед. Это не расчет, а умение предвидеть, охватить событие с учетом всех ошибок и ложных выводов своей среды.

– Вы редко ошибаетесь?

– Часто.

– В людях или в обстоятельствах?

– Как актер я мыслю более широко и более верно, чем как человек. В работе присутствует профессия, а она умнее меня. Это она делает за меня селекцию выразительных средств и вкуса. Как человек я подвластен профессии. В жизни я смотрю на другого человека и моментально ловлю себя на том, что я за ним наблюдаю как актер: как он закрывает глаза, как говорит.

– Когда вы смотрите на человека, вы можете понять – хороший это человек или плохой?

– Редко. Я от природы добр и очень хочу отклика – в разговорах и в поступках…

– Это раздвоение сознания – на актера и человека – было всегда?

– Думаю, что да. В детстве, например, плакал, а со стороны смотрел, как я это делаю. Когда в работе я вижу себя со стороны, я хорошо работаю. Я помню каждый дубль, каждый план. Я, например, помню, что когда снимался в «Степи» у Бондарчука, у меня был прекрасный крупный план – спокойный, мудрый человек говорит: «Он будет ходить в школу…» Но когда я смотрел материал, этого плана не было, я во время просмотра крикнул Бондарчуку: «Где?» – «Потом». – «Почему?» – «Довлел!» Понимаете, Алла, сглаживают. Я ошибаюсь много, но когда я выигрываю, режут мои планы, потому что, видите ли, выбиваюсь из общего среднего уровня.

Откуда это сглаживание? Боязнь выйти за рамки принятого? Может быть, от того, что сегодня вся жизнь человека в «рамках», в «масках», в «роли». Человек – это одно лицо на работе: математик, врач, учитель; другое – дома, в свободное от работы время. Одно – с друзьями; другое – в общественном транспорте. И там, и там разные «роли». Сегодня – предельное «расщепление» человеческой личности – все в той или иной мере артисты, то есть играют роли. Личность перестала существовать как нечто органически целое. Может быть, поэтому стал так популярен Актер? Ведь на сцене он одно, а в жизни другое. Ведь он лицедей, то есть «лицо делает». Это все хорошо знают. «Что он Гекубе, что ему Гекуба…» У Артиста сколько угодно лиц, кроме его собственного, а если оно есть, то как его сохранить? Зрители ценят не столько мастерство и одаренность артиста, сколько свойства и особенности его личности. Он сумел ее сохранить!

К счастью, уже давно мы поняли, что это разделение и в жизни, и в искусстве привело нас в тупик. Время анализа, разделения, отчуждения прошло. Наступает время синтеза, целостности, классики, масштаба личности. Нельзя понять, что такое жизнь человека, занимаясь препарированием в анатомическом театре; точно так же нельзя понять, что такое творчество актера, разбирая только его роли.

Хотя, конечно, именно творчество Смоктуновского – широкое поле для исследования. Какие разные образы! Какие разные характеры! И объединяет их масштаб личности, клеймо Мастера. И, как основное качество всех талантливых людей, – потребность в истине…

– Иннокентий Михайлович, отчего у вас возникает хорошее настроение?

– Я люблю отдых, природу. Люблю быть с людьми, с которыми мне просто, с которыми можно и говорить, и молчать… Я не могу отдыхать без семьи. Семья, кстати, – хорошая защита от внешних посягательств. Популярность часто мешает, хотя я научился относиться к ней равнодушно. Обаяние и мягкость Мышкина, Деточкина, дяди Вани позволяют думать, что я общителен, приветлив, открыт… Но это черты моего лирического героя, как сказал бы поэт.

– Что вы считаете самым главным в жизни?

– Жизнь.

– Что такое жизнь?

– Чудо, которое не повторяется. Жить – любить, ненавидеть, гулять, работать… Она заканчивается – жаль… Будет то незнание, которое было до жизни.

– Чего больше всего хочется в жизни?

– Здоровья и гибкости. Гибкости физической и духовной.

– Что больше всего цените в жизни?

– Любить, жечь костер на поляне и купаться в море.

– Почему на поляне?

– У каждого человека есть поляна детства. Огромная, красивая. Она дает ощущение общности. На ней ведь невозможно затеряться. Человек – маленький, а на поляне он сам по себе, он ощущает себя. У нас под Красноярском, где я жил в детстве, была такая поляна загадочная, с голосами неведомых птиц, с извилистой рекой, по вечерам там кричали лягушки. С одной стороны поляны – огромная гора, на которой было кладбище, с другой стороны – такая же гора, на которой стоял белоснежный прекрасный храм… И если есть истоки, корни духовности, – они у меня все там, на моей детской поляне.

Летом мы живем на Икше в одном дачном кооперативе. Дом большой, четырехэтажный. Перед ним поле, за ним водохранилище, а на другом берегу – деревня, овраг, косогор, крики петухов. По каналу ходят белые пароходы и серые баржи. По негласной договоренности жителей нашего дома, никто не ходит перед домом по полю, чтобы, выйдя на балкон, не терять чувство покоя, полного единения с природой.

Каждое утро Иннокентий Михайлович появлялся после купания на нашем поле, которое в первый год было все усеяно белыми ромашками, и что-то копал в середине вместе со своей женой Суламифью Михайловной. Затаившись на своих балконах, все молча и с подозрением за этим наблюдали. К концу лета посередине ромашкового поля образовалась клумба с довольно-таки чахлыми по первому году цветами. Подозрение обратилось в недовольство – разразился скандал; кто-то прозвал эту клумбу железнодорожной клумбой имени Смоктуновского; драматурги кричали, что хотят видеть дикую природу; критики между собой обсуждали – «ох, уж эти актерские замашки: обязательно на виду у всех, в центре поля…» На общем собрании кооператива постановили: на лугу ничего не копать, цветов не сажать, по полю не ходить. На следующий день Иннокентий Михайлович в неизменных своих стареньких шортах, в полинявшей на солнце рубашке, с полотенцем через плечо после купания невозмутимо поливал свою клумбу.

Люди в нашем доме все же в основном интеллигентные – второй раз собрания не было…

Неожиданно в центре клумбы стало что-то быстро расти, я со страхом ждала – уж не дерево ли? Оно нарушило бы горизонтальную гармонию нашего пейзажа. Нет – подсолнух!

Я болею, сижу в кресле на балконе и теоретизирую: вот так же на однообразном ромашковом поле нашей актерской братии вырастает подсолнух – почти ромашка, но большая и по-другому окрашенная, – Иннокентий Михайлович Смоктуновский. Он, как этот подсолнух, некоторых раздражает. Мой приятель, художник, приезжая к нам в гости и любуясь нашим пейзажем, всегда закрывал рукой этот подсолнух. Но как без этого подсолнуха было бы скучно и однообразно! Моя теория художнику постепенно стала нравиться, и он написал портрет Иннокентия Михайловича, с глазами врубелевского Пана, стоящим посреди ромашкового поля, в шортах, с полотенцем через плечо и с лейкой в руке, а рядом, вровень с ним – подсолнух…

Наступила зима. Я живу в городе. Однажды – телефонный звонок со студии «Союзмультфильм», просят озвучить картину. Уговаривают: «Малоизвестные переводы Ахматовой». Я уже с интересом: «А кто еще занят?» – «Иннокентий Михайлович Смоктуновский». Моментально соглашаюсь. Приезжаю на студию. Иннокентий Михайлович только что закончил свою часть работы и, укладывая домашние тапочки в портфель (озвучивает в домашних тапочках, чтобы было удобно стоять, а я-то всегда гадала, что же актеры носят в своих больших портфелях), говорит мне какие-то комплименты по поводу увиденного спектакля и добавляет, что, мол, жаль – видимся редко. «А я вас, Иннокентий Михайлович, целое лето с балкона наблюдала, как вы выращивали свой подсолнух, а мой знакомый художник всегда заслонял его рукой, глядя на канал». – «Боже мой, Алла, почему же вы мне об этом раньше не сказали? Какой стыд! Так вот и заслонял рукой?» – «Да, да, Иннокентий Михайлович, но я его убедила написать ваш портрет рядом с этим подсолнухом, потому что на однообразном фоне нашей актерской братии…» – излагаю ему всю мою «теорию». У него светлеют глаза и – совсем уже по-детски: «Как, как вы сказали, Алла? На однообразном фоне… та же ромашка, только большая… всех раздражает… Какой прекрасный образ! Какой прекрасный и точный образ! Хорошо, Алла, в следующем году я посажу два подсолнуха – будем вместе раздражать…»

На следующий год ромашки не уродились. Все поле было в красном клевере, а посередине этого красного моря цвел огромный красный мак… На третье лето не было ни ромашек, ни клевера, ни… самого Иннокентия Михайловича. (Он снимался в это время на Севере.) Поле было похоже на пустырь, покрытый какими-то белесыми цветочками. А в центре разросшейся клумбы цвела большая, красивая белая лилия!

Олег Ефремов. Мой друг

Я рад возможности сказать несколько слов о своем друге, крупнейшем театральном мастере, прекрасном, добром и честном человеке.

Смоктуновский давно уже существует в двух пересекающихся измерениях: реальном и легендарном. В первом – трудная актерская судьба, годы непризнания, кочевья из города в город, а потом нежданно-негаданно свалившаяся слава. И снова переезд из города в город, из театра в театр. И вечная неудовлетворенность существующим положением, груз лет, желание сделать наконец что-то настоящее. Но есть и второй план – «Смоктуновский в легенде». Это ореол человека и актера «не от мира сего», родоначальника особого невнятного, странного и смутного стиля игры, который в пору разгадывать психиатрам и т. д. Сколько же я видел в разных театрах и в кино этих самых «смоктуноидов», которые донашивали маску Смоктуновского, совершенно не выражающую подлинную суть этого действительно своеобразного и неповторимого художника.

Вероятно, и у самого Иннокентия Михайловича, и у многих из нас существует особый образ самого себя. Этот образ он строит, поддерживает, развивает. Я думаю также, что у него, как и у многих из нас, истинный образ и актерская личина не совпадают. То, что самому актеру кажется прекрасным, мне, напротив, кажется часто игрой в странность, манерность и т. д. И наоборот, я с глубоким волнением каждый раз слежу за Смоктуновским на сцене или на экране, когда он по-настоящему действует, живет огромным внутренним содержанием роли, когда он не странен и смутен, а достаточно ясен и определен. Одним словом, когда он забывает о собственной маске, навязанной многолетней славой, сбрасывает личину и открывает живое, прекрасное, страдающее человеческое лицо.

Смоктуновский – один из тех немногих мастеров, которые способны наблюдать человека в самых тайных движениях его души. Он способен самого себя сделать объектом такого пристального наблюдения. Он умеет подмечать в жизни и перенести в искусство не только внешние признаки или особенные жесты того или иного персонажа. В основных своих ролях он оказался способным выразить и воплотить идею человеческой жизни, сделать эту идею пластически осязаемой и волнующей. В эпоху актерской бесформенности и безобразья он стоит на позициях жизненного реального театра. Может быть, именно поэтому, в конце концов, Смоктуновский пришел в Художественный театр. Близость к этому театру, если хотите, к этому направлению, у Смоктуновского не формальная, а генетическая. По своей природе, по характеру своего дарования он всегда был актером, исповедующим живое проживание роли на сцене. Он не терпит формального искусства, невероятно требователен к партнерам, может даже обидеть кого-то, но это всегда идет не от злой воли или каприза, но от каких-то идеальных представлений о возможном совершенстве театра.

Смоктуновскому было 50 лет, когда он пришел во МХАТ. Он пришел сложившимся мастером, имеющим обо всем собственное суждение. Он пришел в театр, который издавна был одушевлен идеей актерского ансамбля, с которым надо было считаться. Идея ансамбля, как он задуман Станиславским и Немировичем-Данченко, совсем не отрицает крупной актерской индивидуальности. Напротив, именно ансамбль такую крупную индивидуальность предполагает, не может без нее осуществить себя. Подлинный актерский ансамбль не может состоять из нулей или серых, выцветших артистов, давным-давно потерявших ощущение живой жизни. Театр, который создавал Станиславский и который мы стремимся возродить, состоял из уникальных художников. В старом МХАТе любили повторять, что актеров надо не брать на службу, а коллекционировать. Смоктуновский не просто и не сразу осознал необходимость игры по законам ансамбля. Он очень часто брал все на себя или, наоборот, если был не в настроении, уходил в себя на сцене, замыкался, как бы отгораживаясь от всего происходящего. Особенно ясно это было в чеховских спектаклях, которые вне ансамбля просто не могут существовать. Смоктуновский, на мой взгляд, замечательно играл Иванова, но далеко не каждый раз и только тогда, когда выполнял режиссерский рисунок и начинал видеть, что происходит вокруг.

Взаимоотношения Смоктуновского с режиссерами всегда были диалогическими, непростыми. Иннокентий Михайлович очень часто ругает режиссуру, которая, как ему кажется, не дает актеру до конца осуществить собственный замысел роли. Я думаю, что не стоит обижаться на Смоктуновского и в этом случае, тем более что несколько лет назад он сам взялся за постановку одного большого спектакля, несколько лет репетировал и на своем собственном опыте, думаю, понял, что это за профессия – режиссер и как важно, чтобы актеры работали совместно с режиссером, разделяя с ним и победы, и поражения.

Смоктуновский спорит с режиссурой, особенно в своих интервью, в которых часто проглядывает не столько он сам, сколько тот легендарный «образ Смоктуновского», о котором я уже говорил.

Однако в самом процессе репетиций Смоктуновский оказывается удивительно умным, чутким, я бы сказал, въедливо дотошным исполнителем. С ним интересно работать, как редко с кем из артистов. Для него нет мелочей, пустых мест, необязательных слов, которые можно пробросить. Он стремится наполнить жизнью каждое мгновение своего пребывания на сцене и требует такой же отзывчивости от партнеров. Вообще в нем нет того устоявшегося, окостенелого и отупелого формального навыка, который так часто подстерегает актеров. Смоктуновский внутренне подвижен, честен, самокритичен. Он тоскует по какому-то совершенству. В каждой своей роли он ищет и открывает что-то неожиданное в человеке. Даже в кинематографе, где он снимается довольно много, Смоктуновский сохраняет неповторимое лицо (притом, что так любит внешнюю трансформацию!)

Значительна его работа на мхатовской сцене – Иудушка Головлев в спектакле, поставленном Львом Додиным. Мне кажется, что в некоторых сценах, особенно там, где Смоктуновский не лелеет и не пестует свою «странность», а действует и постигает своего героя, он добивается поразительного результата. Он отдал этой работе очень много сил, но при этом видно, столько сил у него еще осталось, сколько он может еще сыграть, выражая себя и время, в котором мы все существуем.

Смоктуновский много лет был в безвестности, долго ждал, пока он оказался нужным времени. Понадобился определенный сдвиг в жизни общества, в характере искусства, чтобы театру пришлось впору его неповторимое дарование, лицо, голос. Что говорить, этим голосом озвучена целая эпоха нашего искусства. Он принес на сцену и в кинематограф не просто интеллигентного одухотворенного героя, который тогда понадобился людям. Он выразил и явил собою неповторимость человека, которая была предъявлена как высшее достояние общества. Он ничего не доказывал, ничего не проповедовал, он просто явился и был вот таким, каким все мы помним его в «Девяти днях одного года», «Солдатах» или в некоторых эпизодах «Гамлета». Потом неповторимость актера стали канонизировать, тиражировать, эксплуатировать, но Смоктуновский в этом, как говорится, невиновен.

Я уверен, что Смоктуновский всегда будет высоким примером актера, для которого вне искусства нет жизни.

Вера Алентова. Добрые соседи

Как состоялось знакомство с Иннокентием Михайловичем? Знаете, ведь знакомства бывают разного рода – знакомство с человеком или знакомство с актером. Естественно, сначала произошло знакомство с актером Смоктуновским, который вдруг стал греметь в Питере – нашей второй столице. Москва тоже о нем говорила, и так, поначалу весьма отдаленно, мы о нем узнали. Много слышали, много доносилось до нас мнений, что это явление в театре. Конечно, произвел совершенно мощное впечатление его князь Мышкин. И, собственно говоря, с этого началась слава Иннокентия Михайловича. Думаю, что это ни для кого не секрет, все знают этот факт его биографии. Но, может быть, актерский глаз – он немножечко другой. И мы, профессионально, видели Смоктуновского несколько иначе.

У него был свой актерский стиль… Когда он появлялся в «Идиоте» и что-то шептал про себя, пока все остальные играли, как следует, все шикали на него, считали, что его нужно заменить, потому что роль сложнейшая, а он ходит и что-то такое про себя шепчет. Когда так ополчается вокруг тебя партнерство, в моей жизни такое тоже было, нужно иметь огромную силу, чтобы не поддаться этому и не стать, так сказать, похожим, таким, как все, таким, как от тебя ждут. Не начинать работать в том стиле, в котором работают окружающие, не плыть по течению, не подстраиваться, когда вынуждают, а вам это совершенно не свойственно. Продолжать работать все-таки в своем стиле при таких обстоятельствах очень сложно. Особенно когда ты приехал откуда-то «из ниоткуда», кто ты такой – неизвестно, актерского образования у тебя ровно никакого нет. И ты еще что-то там шепчешь, да?

Но он продолжал шептать, продолжал искать. Не назло ведь шептал, а искал, искал образ. Казалось бы, кому какое дело, кто как ищет. Но нет доверия, у нас вообще нет доверия, нет терпения друг к другу. Не зря существует такая поговорка: помоги таланту, бездарность пробьется сама. Вот этого у нас как раз нет, не сразу разглядываем талант. Раз не такой, как все, работает не так, как принято в обществе, сразу, значит, что-то не то, обязательно почему-то плохо. Не то, что привычно. А как раз непривычное – и есть то неожиданное, собственно говоря, те штрихи, которые отличают человека от других, он складывается по-своему в яркую личность. Именно так и рождаются люди необычные, с весьма яркой судьбой, и совсем необязательно с ангельскими характерами.

Характер не имеет никакого отношения к творчеству. Человеческий характер, человеческие взаимоотношения почти никак не соприкасаются с тем, что человек представляет собой на сцене или в роли в кино. Это абсолютно разные вещи, их нельзя смешивать. Говорю это как действующая актриса. Например, я – вежливый, воспитанный человек. Но если на сцене что-то не так, выясняется, что я могу вести себя весьма неадекватно. Я потом могу извиниться, переживать, но в тот момент, в работе, я не отдаю себе отчета. Поэтому я хорошо понимаю, что это разные вещи: ты просто как человек в общении, и когда ты, как актер, занят делом, то погружен в него.

Стоит сказать еще про Георгия Александровича Товстоногова. Смоктуновский пришел в БДТ сложившимся актером, но он мне говорил, чем стал для него Товстоногов. Он рассказывал, представьте себе, что я актер, я уже все знал, переиграл множество ролей… Представьте теперь, что вы находитесь в комнате, в достаточно маленькой комнате, в которой много вещей, и в которой, естественно, вы все знаете наизусть. Все вещи вы знаете наизусть. А потом приходит человек, подводит вас к уголочку и говорит: «Вот там маленькая дырочка, загляни в нее». А ты и дырочки-то никогда не видел. И ты туда заглядываешь, а там – космос. «Вот что такое был, – так говорил мне Смоктуновский, – для меня Товстоногов, для меня, приехавшего из провинции и благодаря ему по-другому взглянувшего на мир». Все-таки это очень важно, когда на пути попадаются такие люди.

Говорить о каких-то особенностях Иннокентия Михайловича нормальным языком сложно, потому что его особенность была в его особенностях, которые были во всем. Во всяком случае, во многом. И, собственно говоря, на восприятии Смоктуновского окружающими тоже это отражалось. Очень многие считали, что он человек не вполне нормальный, что часто бывает в среде актерской. Считали, что он под эту ненормальность играет, думали, что он очень хитрый, – чего только ни говорили о нем. И так зачастую всегда бывает, когда ты сталкиваешься с человеком непривычным. И, как всегда было, общество делится на романтиков, которые действительно видят глубокие вещи, и на людей завистливых, на всяких не-романтиков. И от того, какие сами люди, и зависят их оценки.

Однажды я видела Смоктуновского в неудачном спектакле и впервые поняла, что даже самому гениальному актеру нужен режиссер. Ошибки у него были те же самые, которые делают все не гениальные актеры. Так получилось, что в театре я его видела очень мало. А что касается кино, то всегда, когда знали, что в каком-то фильме снимался Смоктуновский, понятно, его ждали, зная, что это будет очень интересно. И, как правило, так оно всегда и было.

Мое первое знакомство с Иннокентием Михайловичем, как с актером, случилось на фильме «Девять дней одного года». Блестящий тандем – Смоктуновский с Баталовым. Они были очень разные, и вместе у них получилось завидное, совершенно естественное существование. Кино предполагает такую естественность, но не у всех и далеко не всегда это получается. А у них получилось, это было даже не кино, это была жизнь, и жизнь талантливых людей. Они играли талантливых людей, а талантливого человека сыграть очень трудно, для этого надо самому быть личностью. И, как правило, редко удается. А в «Девяти днях одного года» это было абсолютным совпадением – Смоктуновский и Баталов.

В нашей профессии нужно все время учиться, не бывает такого, чтобы можно было сказать: «Я уверен». Ты никогда не уверен. Каждая новая роль – это загадка, новый характер, и, глядя, как работают твои товарищи, ты все равно всегда учишься. Увидев Иннокентия Михайловича в роли Ильи Куликова в «Девяти днях одного года», я что-то новое открыла для себя. До этого я, может быть, даже не понимала, почему кто-то играет какого-то великого человека, и хорошо играет, все верно делает, правильно, но мощи нет, не дотягивает. Всегда мощный человек отличается, какой бы он ни был, его мощь может быть отрицательного свойства, но она все равно мощь. Именно увидев этот фильм, я поняла, что только личность способна сыграть личность. Актер может очень хорошо играть, но если в нем нет чего-то своего, выстраданного – не дотянет. Человек ведь не рождается личностью, нет. Она складывается из разных вещей, иногда самых неприглядных, иногда как результат прохождения очень трудного жизненного пути. Но тем не менее человек складывается в какую-то мощную личность, и только тогда он сам, будучи мощной личностью, может сыграть другую мощную личность. Ты тогда сразу веришь – в кадр является какая-то мощная сила. Точнее объяснить это словами, пожалуй, сложно.

Как мы познакомились? Это тоже любопытно. Долгое время мы не были знакомы с Иннокентием Михайловичем лично. Мы, конечно, как и все актеры, знали, что у него есть жена, что он перебрался в Питер, что он много снимается, что у него есть сын и дочка, и даже то, что его сын с ним снимался в кино, мы знали. Собственно, это все. И вдруг выясняется, что мы соседи: въехали почти одновременно в этот дом, и поэтому, естественно, каким-то образом познакомились. Меня насмешил Иннокентий Михайлович при первом знакомстве, он зашел к нам, представился. Я сказала: «Конечно, мы вас знаем». И он спросил, какой у нас метраж квартиры. Я сказала, какой у нас метраж, и спросила: «А у вас?». На что он ответил: «А я не знаю». И это было очень мило, хотя многие говорили: «Да все он знает». Но я абсолютно точно понимала, что он не знает, какой у него метраж, и, более того, его, надо сказать, это мало волнует.

Он, конечно, был со страннинкой, что тоже естественно. Саломея Михайловна – это дар Божий, который у него был. И он это знал, и это тоже очень ценно. Не всегда мужчина понимает, кто его бережет, кто, собственно, является его ангелом-хранителем. Да, она ему говорила: «Тут ты снимайся, тут не снимайся». Но ведь она лучше, чем кто-либо другой, знала его силы, потому что он все-таки один тянул семью, и это заставляло его работать, может быть, больше, чем нужно. Больше, чем он мог выдержать. И если бы не Саломея Михайловна, то, возможно, мы бы потеряли Иннокентия Михайловича еще раньше.

Она очень за ним следила. И за тем, что съел, и за тем, как одет, и за тем, соглашался ли на какую-то работу или нет. И как добраться куда-то – ехать или лететь. Саломея Михайловна, практически, была его менеджером. И он ее слушался. Не знаю, почему, может быть, когда-то он понял, что она его от чего-то неправильного удержала, может быть, он понял, что жена зря не будет говорить: «Не надо брать эту работу, не стоит, отдохни».

У них была совершенно закрытая семья – понятно, почему. Потому что когда человек известен, так много народа хочет быть к тебе причастным, что ты невольно стараешься отойти в свою жизнь, в которую никто, собственно говоря, не был бы вхож. Ведь к обычному человеку никто не заглядывает на кухню и не спрашивает, что у вас да как. К сожалению, у нас не все люди хорошо воспитаны, и не знают границ. Стало быть, естественно, что семья Смоктуновских была закрытая, и это нормально, это правильно, и вызывает у меня большое уважение. И мы такие же, я думаю, все такие из популярных людей. Закрываясь, ты стараешься оберегать свой внутренний мир.

Был такой случай, однажды Иннокентий Михайлович пришел к нам в пижаме. Встав с постели, сразу явился к нам. Что-то нужно было ему бытовое. И это тоже я отметила, как располагающую его черту, такая в этом была милота, он с нами всегда был очень теплым человеком. В этом была теплота, потому как, ну, не ко всем в пижаме придешь, правда же? Он пришел, чем-то поинтересовался живо, что ему было нужно, и ушел. Это было просто, непосредственно.

Что еще из приятных воспоминаний? Когда наша дочка Юля работала во МХАТе, она определилась после института во МХАТ и играла с Иннокентием Михайловичем в спектакле «Эквус». Был такой спектакль, единственный, в котором они играли вместе. Иннокентий Михайлович, как я знаю, очень редко говорил о ком-то добрые слова, не потому, что он злой человек или недоброжелательный. А в принципе – раздача добрых слов, она бессмысленна, по большому счету. Как и плохих. Их можно говорить, если тебя спрашивают, если тебе есть что сказать, то все-таки лучше сказать, как ты думаешь на самом деле, и если ты думаешь плохо, то тоже надо сказать, надо найти нужную форму, как это сказать.

А родители делятся на две категории. Есть родители, которые считают, что их ребенок гений и что бы он ни сделал – все прекрасно. А есть другие родители, и к ним относимся мы, которые считают, что все немножко не так, и тут ты не дотягиваешь, и тут. У меня мама актриса, и я считала, что раз дочка – актриса в третьем поколении, поэтому она должна уже на первом курсе многие вещи понимать. С чего вдруг? Это по наследству не передается. Но мне казалось, что если она росла в актерской среде, то должна. Из-за этого Юля очень страдала, еще и поэтому оценка Иннокентия Михайловича была дорога. Никаких таких восхвалений не было, но главное, по тому, что он говорил, я поняла, что Юля – талантливый человек. А талантливый человек – это важно, потому что он проявится все равно, необязательно в этой профессии.

Сейчас я преподаю ребятам, и всегда говорю: «Я не уверена, что вы будете актерами. Но если все-таки есть это зерно, которое мы пытаемся каким-то образом разыскать, то оно проявится, оно может проявиться в чем-то другом, и то, что мы разыскивали, пойдет обязательно на пользу».

Было как-то очень неожиданно, что он умер. Сначала думали, что он чем-то отравился. Бывает, человек болеет, свыкаешься с этой горечью, с этой мыслью. А Иннокентий Михайлович ушел неожиданно. Перед этим он был в больнице, но потом опять поснимался, и всем казалось, что он уже нормально себя чувствует. Ночью ему вдруг стало плохо, как будто отравление. И все. Это, конечно, было очень неожиданно. Большая потеря. Большая потеря и для театра, и для киноискусства.

Только иногда думаешь, может, и к лучшему, что он не дожил до нынешних времен, когда такие мастодонты не очень нужны, не очень-то востребованы сейчас. Ему было бы, наверное, очень горько, что произошли такие перемены. Не знаешь, конечно, наверняка, как такого рода человек их бы воспринял.

У меня остались очень теплые воспоминания о них: и об Иннокентии Михайловиче, и о Саломее Михайловне. Потому что потом уже, когда Иннокентия Михайловича не стало, мы нечасто, но тем не менее поддерживали с ней теплые отношения. Она удивительной деликатности была человек, и, собственно говоря, так и ушла из жизни – тихо-тихо. И Маша такая же деликатная, никого не хочет побеспокоить собой, это уходящее уже качество…

Еще помню, когда у нас умирала собака – песик любимый у нас был. В тот день я играла спектакль. В антракте позвонила домой, спросила Владимира Валентиновича, как наш питомец? А он отвечал: «Ничего, вроде бы нормально». А когда я играла второй акт, песик наш умер. Володя, увидев это, так закричал, что Саломея Михайловна прибежала к нам, она решила, что случилось что-то. Она не понимала, что, но сразу примчалась.

У них такой же песик был, как у нас, Маше очень понравилась такая порода, наш кокер-спаниель, и они купили щенка. Потом иногда мы прогуливались вместе. Говорят, что собаки похожи на своих хозяев, и это совершенно верно, наши собаки были абсолютно разные, хоть и одной породы.

Была такая история у нас, связанная с собакой. Поскольку мы гуляли часто вместе, их пес и наш, вроде бы, тоже сдружились. Наш пес знал Иннокентия Михайловича, знал прекрасно его собаку, и наши песики никогда не ссорились. Как-то нам пришлось уехать на один день, с песиком нашим переночевала моя подруга, но утром она должна была убегать на репетицию, а вечером у нее был спектакль, значит, днем она прийти не могла. Поэтому мы попросили, чтобы Иннокентий Михайлович нашу собаку покормил и вывел погулять вместе со своей, а потом и мы уже вернемся. Иннокентий Михайлович сказал: «Конечно, какие разговоры».

Приходит Иннокентий Михайлович, чтобы вывести погулять нашего Гаврюшу. Какое там, пес забился в угол – у нас тогда еще были модные диваны, уголки в свое время, это очень удобно было, много людей помещалось. Он забился в этот уголок, и никак. Иннокентий Михайлович и так, и эдак, и на коленки упал, и на четвереньки встал. Уговаривал его: «Гаврюша, посмотри на меня внимательней, ты меня должен узнать, ты меня хорошо знаешь». А Гаврюша – никак. Не реагирует абсолютно, забился и сидит там. Привели они своего пса, Иннокентий Михайлович говорит: «Посмотри, твой товарищ, ну, пойдем вместе гулять». Ни на каких товарищей Гаврюша не реагирует, мол, понятия не имею, сижу в углу, ничего не знаю. Иннокентий Михайлович вдруг вспомнил, что я еще просила его покормить и показала, где лежит еда. А поскольку это порода кокер-спаниель – вечно голодная, пес может есть, не переставая. Иннокентий Михайлович кусочками из мяса выкладывал ему дорогу до двери, и он, съедая через каждый метр по кусочку, таким образом выходил из угла. Гаврюше все-таки надели ошейник, вывели. Иннокентий Михайлович мне потом говорит: «Верочка, одной порцией не обошлось». Надо думать, Гаврюша сожрал все, что там было…

Ничего не осталось у меня, кроме теплых, чудесных и благодарных воспоминаний, потому что ведь это счастье, когда жизнь каким-то образом сводит с такими людьми, с людьми такой мощности. Замечательные воспоминания у меня остались об Иннокентии Михайловиче, о Саломее Михайловне, и тепло к Маше и Филиппу, разумеется.

Владимир Меньшов

Как оказалось, что Иннокентий Михайлович сыграл самого себя в фильме «Москва слезам не верит»? Был такой эпизод в сценарии Валентина Черных, там героиня Ирины Муравьевой захотела героине Веры показать разъезд около посольства, чтобы представить перед ней красивую столичную жизнь. Машина посла Аргентины, машина посла Германии, какие те костюмы надевают. Признаться, я никогда не видел любопытствующих около этих посольств, видимо, человек напридумывал просто из головы эту историю. Но когда дело стало приближаться к съемкам, я понимал, что этот эпизод, он как бы без особого смысла, он равен самому себе. Красивая жизнь и есть красивая жизнь. Хотелось продолжения, тем более, у нас двухсерийный фильм – чтобы из этого эпизода возникло продолжение, и чтобы появились мысли о том, как устроена жизнь. Этого я в том эпизоде не усматривал.

И пришла мысль, что в первой серии они встречают некоего еще неизвестного артиста. Пришлось делать, конечно, натяжку некоторую, потому что у нас дело происходит в 1958 году, а Смоктуновский в конце 1957 года сыграл князя Мышкина в «Идиоте». И тогда у него уже была репутация гения.

Дело в том, что у Иннокентия Михайловича биография не такая простая, как ее в книжках описывают. У него есть целый ряд фильмов, он каким-то образом устроился на «Ленфильм», и был целый ряд фильмов, в которых он превосходно играл со звездами нашего кино. Был такой фильм «Рядом с нами», где он играл с Быковым, с Юматовым, с Ефремовым. Был такой фильм «Шторм», где он играл старика, играл очень хорошо. Это было все еще до или сразу после «Идиота». Но, в принципе, появившись в «Солдатах», снявшись в них в 1955 году, он уже приобрел репутацию. Но он не очень прозвучал, до «Идиота» он не прозвучал так громко, хотя о нем писали, писали в столичных газетах, как о сильном актере.

Иннокентий Михайлович несколько делал себе биографию, прямо скажем, не просто, а несколько делал. И то, что ему не нравилось, он из нее выбрасывал. Короче говоря, для фильма «Москва слезам не верит» мы подумали, что хорошо бы это был Смоктуновский в то время, когда он еще не знаменит, не на слуху его имя. А потом на Иннокентия Михайловича сработает и имя, и время. Я приглашал Смоктуновского без всякой надежды на успех, но он согласился. Пришел на съемку, мы на него смотрели как на божество, но оказался он вполне нормальным артистом. И я не помню, по какой причине мы переснимали этот эпизод, что-то у нас не получилось в первый раз, с камерой что-то произошло. Но для меня это было очень важно, я молил Бога, чтобы Иннокентий Михайлович согласился во второй раз сняться, и он согласился.

Дело в том, что ему всегда нужны были деньги, и тогда он нам сразу говорил про какую-то двойную оплату, и директор исхитрялся. Действительно, содержать четырех человек на актерскую зарплату было не так легко, хотя он без конца снимался, но не хватало. В общем, он снимался у нас две ночи. Особенно второй раз, когда снимали, было очень уже морозно, и мы следили, чтобы пар не шел изо рта. Вроде пар не шел, но было очень холодно. Но когда мы закончили съемку, я сказал «стоп», и стал падать снег.

А потом переезжаем сюда, в эту квартиру, и я увидел рядом машину, кто-то остатки перевозил, и там Иннокентий Михайлович. Я удивился и говорю: «А вы здесь что делаете?». И он даже с некоторой обидой, с вызовом ответил: «У меня здесь квартира, если не возражаете». Потом мы поднялись наверх и выяснилось, что мы соседи, стенка в стенку.

Более того, Юля, наша дочь, заканчивала тогда студию МХАТ и получила приглашение в Московский художественный театр. И мы были на спектакле «Эквус», где они со Смоктуновским играли.

Он часто у нас был, особенно на первых порах, часто заходил. Однажды здесь еще у нас был один сосед, потом все уже съехали, только мы остались, был сосед, Винокур Володя, и еще один сосед, с которым мы общались, на седьмом этаже. Как-то я сказал, что мы в баню собираемся. «Ой, я тоже с вами, я так люблю парную», – сказал Иннокентий Михайлович. И когда мы собрались, я ему позвонил, зашел. «Да-да, я поеду», – говорит. Саломея Михайловна не отказала, но попросила: вы осторожнее там. Я, честно говоря, особенно не обратил внимания. Я не видел в нем странности, в его поведении. Однако, Саломея Михайловна лучше меня его знала. Были в бане, мылись, парились, выпивали, довольно много. Потом переехали в ресторан Пекин, и скоро я ушел, мне нужно было куда-то уходить. На что мне Саломея Михайловна на утро сделала замечание, так сказать, что если взяли его из дома, то должны вернуть.

Были у нас с ним беседы, рассказывал он и про режиссеров, которых он помнил по своей жизни. Я предполагал, что в первую очередь это Товстоногов. Так нет. Самый любимый тогда у него был режиссер – Борис Иванович Равенских. Смоктуновский говорил, что больше всего от него получил, как театральный артист, когда работал над его спектаклем «Царь Федор Иоаннович». Что была за жизнь в БДТ, он не очень любил вспоминать. Какие-то там были взаимные обиды и у него на театр, и у театра на него. Потом мне попалось письмо Дины Шварц, она просто пишет про то, как было сложно для психики Смоктуновского, когда после того, как он сыграл князя Мышкина, до него из всех углов доносилось: «Гений, гений, гений, гений!». В обыденной жизни он немножко косил под гения, скажем так, это говорили. Я не видел этого сам, но знаю, что в нем иногда были заметны такие черты.

Когда я собирался снимать «Ширли-Мырли», мы договорились, что Иннокентий Михайлович будет играть американского посла. Я очень радовался этому назначению на роль. Но он начал болеть, болеть, и как-то во время съемок ко мне подошел директор и сказал, что сейчас по радио передали – умер Смоктуновский. Он же умер довольно молодым, 69 лет ему было. И роль американского посла сыграл у меня Леня Куравлев.

Очень близкое участие принимали мы в его похоронах. Должен сказать, что его очень любил Олег Николаевич Ефремов, очень любил и ценил. И вообще, все, кому повезло увидеть этот спектакль – «Идиот», все остались как бы под солнечным ударом.

Анатолий Ким. Мой крестный

Эти двадцать лет от вечности, что пришлось мне пройти по жизни рядом с ним, я не хочу ни осмысливать умным словом, ни оживлять умиленным чувством. А хочу видеть пройденное, вот как вижу сейчас, и слышать, как слышу всегда, сколько бы ни прошло времени.

Я поднимаюсь по бетонным ступеням безрадостной «хрущевки», пятиэтажки без лифта, к себе на четвертый этаж. Мне тридцать три года и три месяца. Ровно десять лет назад я вернулся из Советской армии, где прослужил в конвойных войсках три года, и начал свой литературный путь. Он пока безрезультатно привел меня на площадку четвертого этажа – и вот я поднимаю свои невеселые глаза и вижу перед собой не то Гамлета, не то Деточкина. Нет, скорее Гамлета, который стоял, потупившись, и смотрел себе под ноги. Он думал: быть или не быть ему на этом свете человеком, которому так нелегко живется? А ведь предстоит еще умереть, и далее – тишина.

Итак, я поднял голову с невеселыми своими мыслями, и он поднял свою голову с гамлетовским вопросом в глазах. Глаза наши, значит, встретились. Как хорошо, мгновенно вспыхнули его светлые очи в ответ на узнавание – не артиста Иннокентия Смоктуновского, уже на весь свет прославленного к тому времени, но просто человека, у которого скребет на сердце от извечного беспокойства: как это я оказался в этом странном темном углу мирового пространства?..

Впоследствии, когда мы уже много лет были в дружественных отношениях, я помогал ему подготавливать к печати его автобиографический рассказ «Три ступеньки вниз», и там был один фрагмент… Речь шла о его первом убежище в Москве, куда Смоктуновский, провинциальный актер за тридцать, прибыл устраиваться в какой-нибудь столичный театр. «Место это было выбрано мною из нескольких… (Речь шла о семиэтажном доме на самом выходе Остоженки к Кропоткинской площади. – А.К.) От верхней лестничной площадки с квартирами вела еще выше узкая лестничка с полным поворотом в обратную сторону… так что, выходя из своих квартир, жильцы не могли видеть меня, и я мог спокойно возлежать на подоконнике замурованного окна у громыхающего, астматически шумящего лифта… Я здоров душой и телом… И вместе с тем я не мог бы поручиться, что этот подоконник, у самого чердака шестиэтажного здания, был простым, нормальным подоконником. Иначе чем можно объяснить хотя бы то, что человек на подоконнике, заложив руку за голову, одиноко вытянуто лежит, вроде спокойно глядя в потолок… Но вдруг ошалело вскакивает и громко начинает выкрикивать обличительные монологи…» И хотя еще далеко впереди предстояло мое знакомство с этим его текстом, но в первую нашу встречу на полутемной площадке пятиэтажки без лифта я увидел лицо человека, готового начать выкрикивать отчаянные обличительные монологи. О, как много можно прочесть на лице человека, одиноко стоящего где-нибудь в темном углу, когда тот уверен, что его никто не видит.

Я бросаюсь к нему почти в священном ужасе, ибо на всем колоссальном пространстве Советского Союза он был единственный Художник, который делал не то, что повелевала делать несокрушимая воля социалистического реализма, но сотворял образы несчастных людей, дорогих для всего человечества – Гамлета, Чайковского, Деточкина…

Я спрашиваю:

– Как вы сюда попали? Что вы здесь делаете?

– Я к матери… Она куда-то вышла, наверное.

– Так пойдемте ко мне, у меня и подождете.

– Спасибо!

И вот он у меня, в крошечной квартирке из двух смежных комнат. В окно светит вечернее солнце. Осенний месяц, далекая синева. Он сидит на стуле, ссутулившись, молчит. И я сижу напротив, на другом стуле, и тоже молчу. Этих стульев у меня всего два, они немецкие, из ГДР, самые дорогие предметы моей скромной меблировки. Он молча озирает жилище, но смотреть особенно не на что. Кроме стола, за которым мы сидим, в комнате еще стоит детская кроватка с деревянными точеными перильцами. Все в стиле не осознающей себя нищеты того же упомянутого ретро социалистического реализма. Так и не осознавая своей вопиющей бедности, я сижу молча минут пятнадцать, в сильнейшем волнении от предчувствия чего-то великого, неописуемого, громадного, ослепительного. С лестничной площадки раздались за входной дверью звуки громкого разговора, голос женский и потом мужской, хлопнула дверь, мой гость встрепенулся и встал.

– Кажется, мои пришли, – молвил он и покинул меня, коротко кивнув на прощанье.

Я остался в смятении сильного волнения и недовольства собой: случилось чудо, ко мне в дом вошел тот единственный, который своими работами пробудил во мне надежду, что творчество и у нас в стране может быть свободным. Случилось чудо, ко мне приходил сам Бог, может быть, а я не узнал Его и молча просидел, как болван, на своем зеленом немецком стуле.

Но минут через двадцать он снова вошел ко мне, и я едва узнал его – Смоктуновский явился в домашних тапочках, ярко-красной рубахе, в руках держал картонную коробку из-под обуви, перехваченную посередине бумажной веревочкой. Никакого даже намека на трагического Гамлета. Он развязал эту веревочку, одним точным движением дернув ее за кончик узелка бантиком. В коробке из тонкого рыхлого картона лежали рядком уложенные мелкие золотистые рыбки, копченая мойва. Разнесся по моей бедной комнате восхитительный запах горячего рыбного копчения. Запах божественный, опять-таки.

Смоктуновский, хищно растопырив длинные пальцы своей поросшей рыжим волосом руки, запустил ее в стройные фаланги уложенной золотистой рыбы, казалось, желая разом захватить и вытащить из коробки всю небольшую армию копченой мойвы. Но как-то неуловимо быстро и незаметно сумел сократить роковой распах своих худых пальцев и выхватить из коробки приличную горсть рыбы, однако не всю партию балтийского деликатеса. Взятый в захват ворох мойвы был щедрым жестом сброшен посреди стола и лег золотистой горкой, в которой рыбы было, показалось мне, намного больше, чем изначально во всей коробке. И впоследствии, читая, как Иисус накормил тысячную толпу паломников четырьмя рыбинами, я ничуть этому не удивлялся, ибо подобное чудо видел у себя дома.

– Это вам, угощайтесь. А это я отнесу родителям, – с этим Смоктуновский накрыл коробку картонной крышкой и ушел к своей любимой теще.

‹…›

Несколько дней спустя после первого появления в моей квартире Смоктуновский снова зашел ко мне. Был он в домашней одежде, в тапочках, – приехал из Ленинграда по каким-то делам и остановился у тещи. В то время он жил в северной столице, куда его пригласили работать в БДТ, и там он играл князя Мышкина в спектакле по роману Достоевского «Идиот». Роль была настолько знаменитой, что посмотреть ее люди приезжали даже из Москвы… Я не видел Мышкина в исполнении Смоктуновского, но слышал много легенд, в которых буднично звучали слова «гениальный», «великий», «неповторимый», «недосягаемый». И этот легендарный, и великий, и недосягаемый запросто пришел ко мне, уселся на зеленый немецкий стул и, глядя мне в глаза, сказал как-то очень просто и не обидно:

– Я знаю, что вы пишете. И вас не печатают. Так вот, прошу вас, выберите два рассказа, которые, на ваш взгляд, могут быть напечатаны, и дайте мне.

Я ему ответил, что уже скоро десять лет, как хожу по редакциям, и меня никто не собирается печатать. Теперь уже и совершенно ясно, что печатать не будут. Десять лет дебюта – это немало.

– Да, немало, – согласился он. – У вас великое терпение, вы молодчина.

– Но терпение уже кончилось, – признался я. – Уже больше не хочу ни терпеть, ни писать.

– И что же будете делать? – спросил он, все так же в упор глядя мне в глаза.

– Пойду, выучусь на водителя троллейбусов, – ответил я. – Мне очень нравится эта работа.

Я не стал ему рассказывать, что совсем недавно, в слякотную погоду, после внезапного осеннего снегопада, как это порой бывает в Москве, я шел по краю тротуара, только что выйдя из редакции толстого журнала, в котором мне снова отказали. Редактриса, дама, так сказать, со следами былой красоты на лице, но уже начинающая седеть, мелко-курчавая, как мерлушковый барашек, стала говорить, не глядя на меня, о том, почему мои рассказы не подошли журналу. С большим волнением выслушав ее, я вдруг ужаснулся внезапной догадке: да ведь дамочка совсем не читала моих рассказов! Она несла какую-то полную ахинею, не имеющую ничего общего с их содержанием. Может быть, она перепутала их с чьими-то другими рассказами, другого автора? (Много лет спустя, когда я уже стал, как говорится, велик и славен, эта дама, работавшая в книжном издательстве, попросила у меня рассказы для коллективного сборника московских писателей. Я взял да и отнес ей те рассказы, которые она забраковала для журнала. Вы бы послушали, как восхваляла она их на этот раз, вот умора! Но я не стал злорадствовать и веселиться по этому поводу: передо мной сидела уже совершенно седая белая овечка, чьи мерлушковые кудри сильно поредели, являя постороннему взору беспомощно розовую младенческую кожу. К тому времени я уже был крещен, и мне нравилось христианское правило: возлюби обижающих тебя…)

Близко проехал мимо, обгоняя меня, синий троллейбус, из-под колес его вылетела тяжелая лепеха жидкого снега и шлепнулась мне на ногу. Как-то очень быстро, мгновенно, ногу промочило. По своей беспечности я не имел надежной сезонной обуви и поздней осенью бегал в летних туфлях, которые в пору моей молодости назывались «полуботинками». Я отошел от края тротуара и, вывернув ногу, осмотрел туфлю: сбоку над самой подошвой оказалась просечка, продолговатый разрыв в истлевшей коже обуви, которую я носил бессменно. Туда, в эту рваную скважину, и натекла холодная снежная водица. Мне было уже тридцать три года, и я навсегда запомнил эту несчастную дырочку в полуботинке, вопиющий знак моей неблагополучной жизни. Десять лет бегать по редакциям и не удостоиться быть напечатанным ни разу – это круто. Я и сказал Смоктуновскому об этом, вдруг припомнив в ту минуту дырочку в башмаке, куда налилась холодная влага с московской слякотной улицы. Но, разумеется, таким ничтожным фактом я не стал загружать внимание моего чудесного гостя. Ничего не сказал и о том, что, когда обрызгавший меня снежной жижей троллейбус медленно продвигался мимо, обгоняя меня, у меня возникло мгновенное желание кинуться под его задние колеса – передние уже прошлепали мимо. Однако я, к великому счастью для человечества, на мгновение замешкался и пропустил нужный для демона отчаяния момент – троллейбус ушел вперед, вильнув на прощанье забрызганным грязью толстым задом.

А вот еще один фрагмент из того же рассказа Смоктуновского «Три ступеньки вниз»: «После одной из неудачных вылазок в очередной театр поднялся я к своему подоконнику. Ни мыслей никаких, ни возбуждения, – хорошо помню – не было, только усталость… К этому времени я побывал уже в четырех или пяти театрах… Эти похождения из одной двери в другую были долгими, утомительными и, как теперь понимаю, просто напрасными – бесплодными… Главный режиссер одного драматического театра на улице Горького… мимоходом промямлил: “У меня со своими-то актерами нет времени разговаривать, а где же взять его на пришлых всевозможных…” Если тебе дают адрес и мило говорят, что де, мол, будешь в Москве – заходи, это совсем не значит, что ты также мило можешь заходить. Тебя пригласили, с тобой были любезны, ну и будет… И вот, размышляя, я с неотвратимой ясностью вдруг увидел, что за все это долгое время не только ничего не изменил к лучшему, но еще больше, глубже увяз в этом глухом непонимании, и что выхода, пожалуй, и нет».

Что ж, все очень похоже, Москва, как говорится, бьет с носка. Похоже, но разница только в том, что на завоевание своего места в Москве у него ушло отчаянных несколько месяцев, а мой собственный период дебюта затянулся на десять лет…

– Я вам ничего не обещаю, – сказал Смоктуновский. – Я просто попробую рассказы ваши где-нибудь показать. Если вы не возражаете.

– Не возражаю, но я уже десять лет бегаю по редакциям… – и т. д. и т. п., о чем уже было сказано.

А он сидел напротив меня и смотрел в мои глаза своими синими мерцающими глазами и улыбался всеми ямочками на своих молодых еще ланитах. Через два месяца с той же чудесной улыбкой он смотрел на меня, держа в руках первый номер журнала «Аврора» за 1973 год, и говорил:

– Ну, вот видите, как славно получилось! Рассказы-то ваши просто замечательные! Замечательные! Мне очень понравились. И откуда только у вас, узкоглазого азиата, такой удивительный русский слог!

– Но Иннокентий Михайлович! Неужели вы не читали и отдали их в журнал? – несколько опешил я и даже слегка обиделся…

Он сразу же быстро все понял, вскинулся и ответил как-то очень убедительно, обезоруживающе, по-смоктуновски, ясной скороговоркой:

– Только из-за суеверия! Не хотел сглазить. Но я и не читая знал, что рассказы хороши. Мне Шира Григорьевна говорила…

Шира Григорьевна и ее муж Мендель Хаимович, писательница и художник, <родители супруги Смоктуновского Суламифи Михайловны> были явлены мне также не случайно, как и Смоктуновский. Хотя никакой нужды в том не было у этих старых евреев, чтобы в их жизни появился некто нищенствующий писатель, кореец по национальности, с чистопородной корейской семьей – жена кореянка и двое детей-корейчат. Для меня эта еврейская чета истинно была послана Богом, ибо через их дом вошел в мою судьбу Смоктуновский.

И через него пришло крещение: я принял христианство из рук Смоктуновского. Произошло это, когда мне исполнилось сорок лет. К тому времени я стал профессиональным писателем и уже мог жить и кормить семью одним только литературным трудом. У меня в глухой деревне Мещерской стороны, в Немятово, была куплена заброшенная изба, которую я поднял своими руками, починил провалившееся крыльцо, купил красного кирпича и вывел над крышей разваленную печную трубу, подвел фундамент под избяной сруб, вырубив нижние сгнившие венцы. Когда-то в семнадцать лет я приехал в Москву с Сахалина, не поступил в Художественное училище и год проработал на стройках Москвы 50-х в качестве лимитчика-разнорабочего. Там я научился кое-чему по строительному делу – и кирпич класть на раствор, и топором потюкивать по дереву, и с размаху забивать гвозди молотком.

В деревне эти навыки пригодились, и я сам начал приводить в порядок заброшенную избу. Помогал мне на первых порах один человек, вернее, это я ему помогал, а он вводил меня в дело. Через несколько дней Геннадий, как звали человека, уехал, а я довел ремонт до состояния, когда в доме можно было затопить печку и, стало быть, жить-поживать… В этой избушке предстояло быть написанным всему лучшему из моего раннего периода.

Спустя лет пять, глубокой осенью, в тусклой полумгле рано навалившегося вечера при желтом свете голой электрической лампочки произошло самое главное событие всей моей жизни. Я понимал, что о таком сокровенном, чудесном нельзя поминать вслух, но почему-то рассказывал везде и всюду, не особенно разбираясь, достойны ли слушатели того сакрального, что явлено было мне сумеречным вечером в избушке на краю деревни Немятово.

Каждый раз об этом я рассказывал со страхом, ибо речь шла о Нем, и лгать перед Ним, или по ничтожеству душевному выдавать желаемое за действительное было бы святотатством. Но я снова и снова говорил об этом, каждый раз поверяя себя, внимательно вслушиваясь в свои слова – так ли все это происходило, на самом ли деле, и точно ли я воспроизвожу мистические реалии богоявления, которого удостоился. И каждый раз мне было страшно. И сейчас страшно.

Он был невидимый, но был рядом, Он был неслышимый, но я сразу же вздрогнул, услышав духовным слухом Его прекрасный голос. Я не видел Его глаз, но они смотрели на меня с такой светлой силой безмерной любви, с какой никто никогда не смотрел на меня. Темно-серый воздух избы, разжиженный желтым светом голой электрической лампочки, крапленой мушиными точками, словно стал раскаляться, пронизанный волнами вихревого электрического тока, и этот вихревой ток стал стекать по моим щекам обжигающими струйками. И прекрасный мужской голос, который не звучал, но ясно был слышен, говорил что-то сладкое моему сердцу, навсегда утешительное, убиравшее все тревоги моей души и ярко осветившее, словно солнце в полдень, весь предстоящий мой жизненный путь. И эти прекрасные невидимые глаза смотрели на меня с великой силой любви, сияли передо мной, а я стоял перед Ним, закрыв ладонями свои собственные…

Богоявление в избушке на краю деревни Немятово произошло тридцать пять лет назад, и я уже не помню, как завершился этот мистический для меня день, когда и как я укладывался спать в ту ночь. Но хорошо помню утро следующего дня, когда проснулся при ярком свете солнца, потоки которого прорвались через маленькие три оконца с уличной стороны избушки. Я лежал на суровом аскетическом одре расшатанной деревянной кровати, на которой когда-то спала старушка Верочка, прежняя хозяйка дома. Я весь был залит бушующими потоками света, слепящее солнце светило в глаза. И тут, не открывая их, я вспомнил о прошедшей чудесной ночи, вспомнил голос Того, который ясно произнес, что мне надобно делать: «Тебе нужно креститься». После того, как вновь прозвучали ясным утром в памяти эти слова, я открыл глаза и увидел жизнь вокруг себя совершенно по-новому, в ярком многоцветии, в ином освещении. Как выглядел свет жизни дотоле, тридцать пять лет назад и раньше, я плохо помнил. Словно все происходившее ранее было бесцветным, как черно-белое кино.

Итак, проснувшись после преображения с ясной мыслью, что надо мне креститься, я стал раздумывать, как это осуществить. Никогда до этого я не связывал себя ни с какой известной мне религией. Верующий человек был в моем представлении притворщиком, когда заявлял, что верует в Бога. В моем сознании, стало быть, и в душе моей истинно зияла пустота безбожия, наполненная призраками человеческих знаний, почерпнутых из тех немногих книг, которые мне удалось прочитать. И какие бы это ни были книги, какие известные мудрецы ни написали их, душа моя была пуста и ничтожна, а ум беден, как церковная мышь. Но я был вполне доволен собой и даже всерьез считал себя хорошим писателем, потому что с легкой руки Смоктуновского меня начали печатать в журналах и в книжных издательствах. Вчерашнее ночное Богоявление и сегодняшнее утреннее решение креститься пало на убогое поле моей безбожной жизни – словно огненный болид, внезапный гость из вселенной. В моей душе воистину произошло внезапное преображение. Проснувшись утром, я обнаружил себя новым человеком, и надо было его потихоньку вводить в реалии прежнего существования. Которое было настолько серым, убогим, бесчудесным, что надлежало немедленно что-то предпринимать, чтобы вино пришедшего нового духовного содержания не прорвало мехи старого приземленного душевного бытования. Чтобы удерживать в пределах прежней житейской реальности чудесную ночную бабочку метаморфозы, наутро надо было немедленно что-то делать. Что-то конкретное и совершенно необходимое. И я решил, что мне должно напрямую исполнить то, что было велено Его голосом: «Тебе нужно креститься»… Это и надо было сделать немедленно и напрямую.

В умирающей деревне на зиму оставалось еще несколько детей, шесть девочек от 8 до 12 лет. Я их называл про себя «последние шесть штук», имея в виду перекличку с фразой в «Идиоте» Достоевского – «последний в роду князь». И вот я подумал, что дети крещены, невинны и безгрешны не менее любого священнослужителя, поэтому вполне могут быть моими крестителями. Я вспомнил любимую мою картину Иванова в Третьяковской галерее – «Явление Христа народу». В одном из крещаемых рабов я представлял себя. Тот преисполненный отчаянной надежды взгляд, брошенный снизу вверх рабом, сидящим на корточках спиною к Спасителю, был на сей день созвучен и понятен мне… Меня тоже мог утешить только Он.

Я решил, что дети будут для меня совместным Иоанном Крестителем. И когда они ровно в четыре часа дня пришли ко мне, я объявил им свое решение. Завтра мы пойдем на речку Куршу, они затолкают меня в воду, а потом я выйду, и они наденут на меня крестик, вот и все…

Девочки приходили ко мне по установленному мною строгому расписанию. В самый первый раз, когда я осенью приехал в деревню работать, все они, ровно шесть штук: Марина, Лида, Лена, еще одна Лида, которую для отличия звали Лидой, с ударением на «ой», также Танька и Женька, а, может, и не так (прошло более тридцати лет) – утром ввалились в мою избу, уселись на лавку против столика, за которым я работал, и самым откровенным образом уставились на меня. Тогда и сказал им непреклонным тоном, что я с утра работаю, и в гости можно приходить после четырех, когда заканчиваю работать. С того дня ровно в четыре на крыльце раздавался дружный топот множества ног, и в избу вваливалась вся ватага «последних на роду», все шесть штук. И начинался в избе шум и тарарам, пекли картошку в русской печке, на плите жарили блины, все это сообща поедалось вместе с солеными грибами, что девочки приносили из дома, а завершался обед горячим кофе с молоком, которым угощал высокое собрание я.

Но в тот день, когда они услышали мою просьбу о крещении, им настолько понравилось необычное предложение, что девочки не стали затевать обед, а быстренько разбежались по домам. Возбужденные, они перестали обращать на меня внимание и уходили, громко обсуждая, где им достать крестик для обряда.

На другое утро, проснувшись, я был удивлен необычно ярким светом, что стоял в трех крошечных окошках моей избушки. Никакого солнечного светопада, как вчера утром, не обрушивалось в темную избу – за окнами висело серое пасмурное небо в лохматых тучах. И тем не менее – этот яркий, до боли в глазах, свет с улицы! Я вскочил с кровати и, вздрагивая от холода, подбежал к окну, ожидая еще какого-нибудь чуда. Но никакого чуда не было – на серый, тусклый осенний мир ночью пал первый и сразу обильный снег. Вся улица, крыши домов и сараев, изломанные штрихи обнаженных ветвей и корявые стволы деревьев были покрыты нетронутой белейшей порошею первого снега. Белый снег торжествовал во всем заоконном мире, и это от него снизу, а не от солнца сверху, исходило ровное мощное белое сияние.

Я понял, что мое крещение в Курше, словно в реке Иордан, не может состояться. И моих крестителей, прелестнейших «шесть штук» из деревни Немятово, ожидало большое разочарование. Да и мне было как-то грустновато, что намеченное священнодействие не состоялось. Хотя при мысли о том, что меня миновало купание в ледяной лесной речке, растекалось по сердцу чувство облегчения. Я готов был совершить подвиг во имя такого великого дела, как Крещение, но когда оно стало невозможным, – не лезть же было в реку, ломая прибрежный ледок, – я испытал облегчительное успокоение и грустное разочарование. Знать, не дано…

С этой затаенной грустью на сердце уже глубоким ноябрем я выбирался из деревни, испытывая смутное беспокойство оттого, что было мне такое чудесное явление – и так оно проплыло мимо меня в космической затаенности одной серой осенней ночи, словно звездный корабль, и снова исчезло в космической дали. И Тот, который приплывал на этом корабле, велел мне принять крещение, но этого не получилось.

Итак, я вернулся домой в Москву, уже к вечеру, искупался в горячей ванне и, с влажной еще головой, направился в кухню, откуда доносился запах домашней еды. Я был на дороге уже с утра раннего, случайным попутным трактором добрался из Немятово до соседнего села, центральной усадьбы совхоза, оттуда местным автобусом двадцать километров до городка Тума, где сел на рейсовый автобус, весь день был в пути и ничего не ел. Но мое неистовое устремление к обеденному столу было прервано телефонным звонком, аппарат находился в углу узкой прихожей. Пришлось повернуть назад и подойти к телефону.

– Это Смоктуновский, – прозвучал знакомый голос. – Здрасте, Толя.

– Здрасте, Иннокентий Михайлович!

Я был изрядно удивлен: мы не виделись все лето и осень, считай, полгода. Звонок был неожиданным. Поэтому не смог сразу настроиться на должный радостный лад, как всегда, и довольно спокойно повел дальнейший разговор. Последовала небольшая пауза, затем:

– Толя, вы не хотите креститься?

– Хочу! – это без всякой паузы.

– Вот и славно! – тоже без промедления.

– А когда?

– Завтра. Приезжайте ко мне в десять часов. Я тут решил крестить Филиппа, и почему-то подумал о вас.

Вот и все.

Назавтра прихожу к нему на Суворовский бульвар, он сидит за низеньким столиком, в просторной обвисшей футболке, с голой жилистой шеей, с беспорядочно ниспадающими кудрями, на носу – круглые старушечьи очечки. И, целясь сквозь них, озабоченно оттопыривая нижнюю губу, Смоктуновский пытается попасть кончиком шнурка в ушко светлого оловянного крестика. Кончик белой веревочки был разлохмачен и никак не хотел попадать в узкое отверстие, пока Смоктуновский не сделал то единственное, что надо было сделать. Он с уморительной озабоченностью посмотрел на меня поверх очков, затем поплевал на пальцы и скрутил рыхлый хвостик шнурка в остроконечную пику. Этой пикой он с торжествующим видом и проник сквозь скважину крестика, словно прогнал верблюда сквозь игольное ушко, и затем связал мертвым узлом концы веревочки.

– Это для вас, – сказал он. – Для Филиппа я уже давно приготовил, а вот вам не успел купить. Отдаю свой детский крестик, не будете возражать?

Были эти слова сказаны или другие, я не могу ручаться за давностью лет и по причине того, что меня в ту минуту стали душить слезы. В глазах все расплылось, и я молча отошел куда-то в сторону. Какая-то острая высокая боль пронзила мне сердце, и я навеки преисполнился – с того мгновения – великой благодарности к нему. Я видел, что это действительно мой крестный отец, он трогательно заботится обо мне, потому что любит меня. Он стал так же самым любимым для меня человеком на земле. Мой крестный. Да и я, кажется, для него единственный крестный сын: кроме Филиппа, его родного сына, и меня он вряд ли еще кого-нибудь крестил. По крайней мере, никогда не говорил об этом. И я полагаю, что он надел на меня крест, оберегавший его на войне.

После крещенья священник пригласил Смоктуновского отметить крестины у него, и мы поехали по темным улицам Москвы домой к отцу Владимиру. Там Смоктуновский обратил внимание на висевшие в рамках фотографии, на которых отец Владимир Рожков, наш креститель, снялся рядом с Папой Римским и еще какими-то католическими прелатами. Иннокентий Михайлович заинтересовался фотографиями и стал расспрашивать, и мы узнали, что наш креститель подвизался при Патриархии в иностранном отделе, был с какой-то миссией в Ватикане. И тут последовал вопрос Смоктуновского:

– Батюшка, как же так? Христос-то у нас один, а вероисповеданий сколько! И все считают, что истинная вера именно у них. Даже воевали из-за этого! Почему так, отец Владимир?

На что священник ответил не сразу, построжел лицом, перестал улыбаться приветливо и хлебосольно знаменитому на весь мир гостю. Потом молвил:

– Я вижу, что в вопросах веры вы не очень просвещены, Иннокентий Михайлович. Вот и детей привели крестить совсем не готовыми. Надлежащих молитв к этому не выучили, символ веры не прочитали, в книжечки не заглядывали…

– Батюшка, а надо ли? Главное – верить. Я видел, какое было лицо у Анатолия во время обряда… Он поверил. Батюшка, вера нужна, прежде всего, а книжки можно почитать и молитвы выучить…

Отец Владимир подумал, перекрестился и сказал:

– Воистину Бог знает, кого привести ко кресту. Раз Господь призвал вас, значит, так и надо было, – и затем добавил. – Вы, Иннокентий Михайлович, веруете, как какая-нибудь темная деревенская бабка. Но не обижайтесь на мои слова! Я много знал верующих, из них самые истинно верующие – это как раз эти темные деревенские бабки. Вера их прочная, самая чистая…

О своей вере, собственно, Иннокентий Михайлович никогда особенно не распространялся, и об его религиозных чувствах, что как у темных деревенских бабок, можно было только догадываться по некоторым из его рассказов.

‹…›

Как-то Смоктуновский вдруг освободился от всех работ и решил на неделю сбежать в Суздаль, а меня пригласил с собой за компанию. Он взял с собой и сына Филиппа, у того были каникулы в Щукинском театральном училище.

Днем, после обеда в вестибюле ресторана, к нам подошли две местные девушки, едва живые от робости. Заикаясь, краснея и бледнея, поздоровались со Смоктуновским и представились, что они из Суздальского самодеятельного народного театра. Стало известно, Смоктуновский приехал на отдых в Суздаль, и вот народный театр приглашает его встретиться с актерами. Я подумал: сейчас возникнут сложности, потому что Иннокентий Михайлович как раз и сбежал из Москвы, где его беспрерывно приглашали на всякие благотворительные мероприятия для народа. Но Смоктуновский очень мило, по-отечески обласкал оробевших суздальчанок и согласился прийти вечером, после ужина.

Мы пошли втроем, Смоктуновский пригласил и меня с Филиппом. Шли через широкое снежное поле, вдали горели огни центра Суздаля, где должен был находиться театр. Девушки, приходившие отвести нас, убежали вперед, мы вольным строем следовали сзади, и почему-то нам было весело. А мороз был хорош, под ногами звучно скрипел снег. Смоктуновский был в своих излюбленных валенках. Филипп озяб и, ссутулившись, убежал вперед догонять девушек. Мы с Иннокентием Михайловичем стали обсуждать, как ему представить нас с Филиппом.

– А как представить? Ну, скажу, что Филипп мой сын, а вы мой друг.

– Нет, Иннокентий Михайлович, так неинтересно. Вы крупная персона, вы не можете путешествовать без эскорта. Вот давайте мы с Филиппом будем ваш эскорт.

– Как это?

– Мы будем вашими секретарями, – вдохновенно импровизировал я. – Филипп будет секретарь по внутренним делам, а я секретарь по внешним, иностранным, я отвечаю за связи с заграницей.

На том и порешили, весело посмеиваясь, но когда мы пришли в народный театр и нас троих посадили за длинный стол рядком, – Смоктуновского посередине, – и публика с близкого расстояния уставилась на нас восторженными глазами, крестный неожиданно для меня сказал следующее:

– Дорогие друзья, разрешите представить вам моих спутников. Вот слева сидит мой сын Филипп, студент театрального института…

Вот оно как! Сына не захотел «сдавать», а вот как он обойдется со мной?

– Справа от меня мой личный секретарь, друг и сват и кум Син Пен-Хва! – и лукаво скосил на меня глаза.

От неожиданности я глупо захохотал, но спохватился, взял себя в руки и, полуобернувшись к Смоктуновскому, громко захлопал еще не разогревшимися с мороза холодными ладонями. Публика с энтузиазмом подхватила мои аплодисменты. А когда Иннокентий Михайлович закончил свое недолгое импровизированное выступление, – и предложил вопросы из зала, сидевший в первом ряду молодой человек, корреспондент местной газеты (как он представился) спросил:

– Можно я задам вопрос вашему секретарю?

– Задавайте, если вам нечего спросить у меня, – широким жестом указывая в мою сторону, произнес, «кувыркаясь», Смоктуновский.

В зале прошел смешок.

– Нет, это я… Это мне, – начал, покраснев, смутившийся корреспондент. – Нам стало известно, что у вас скоро выходит книга… Так я хотел узнать, когда выйдет книга…

И тут Смоктуновский, немного растерявшись и чуть даже подскочив на месте, всплеснул своими длинными руками и воскликнул:

– Друзья мои! Я забыл сказать, что мой друг секретарь и сват и кум Син Пен-Хва не только мой секретарь, но и великий русский писатель Анатолий Ким!

Тут уж я расхохотался так, что чуть со стула не слетел, и публика, заразившись от меня, тоже захохотала. Не знаю, правда, отчего… А я, наклонившись к крестному, прокричал ему в ухо:

– Ну вы даете! Если у вас в секретарях великий русский писатель, то кто тогда вы сами? Гений из гениев?

– Ну да, гений! – не моргнув глазом, парировал Смоктуновский, весело глядя на меня.

И тогда я громко ответил корреспонденту:

– Да, великий Иннокентий Смоктуновский не только гениальный актер, но и талантливый писатель. И у него через два месяца в издательстве «Искусство» выходит его первая книга…

Только тут Иннокентий Михайлович сообразил, что произошел некий прокол, когда он «кувыркался». У него и на самом деле должна была выйти его первая книга под названием «Бремя надежд», рукопись которой помогал выправить ему я. Книга и вышла вскоре, но издатели назвали ее, все же, побанальнее, спокойнее: «Время надежд». После смерти Смоктуновского она переиздавалась с моим предисловием в 1999 году, под названием «Быть!» – в самом конце прошлого тысячелетия.

Он ушел незадолго до Миллениума-2000. Его душа покинула земной мир, в котором я все еще пребываю, и по возрасту я уже старше своего крестного. Но остались после него неисчислимые образы, и когда вижу на экране телевизора кого-нибудь из них, я с радостным сердцем приветствую: «Здравствуй, крестный». И то, что он был гением, как и многие другие люди на земле, стало для меня фактом очевидным и ничуть не волнует меня. Также не волнует и то, что и я как писатель стал, по мнению некоторых моих преданных почитателей, тоже гениальным. Я с грустью вспоминаю, как Смоктуновский то ли в шутку, то ли всерьез говорил: «Я гений». Мне грустно от того, что всякая гениальность в нашем земном человеческом мире, – в том числе и его, и моя собственная – выглядит столь жалко, грустно, убийственно беспомощно.

Но я с удовольствием и в большом веселье души вспоминаю о наших встречах – пока он был жив, пока я был жив, и пока я еще жив – и все самые маленькие черточки и детали в картинах воспоминаний о моем крестном представляют для меня ценность неизмеримую, сладость неизъяснимую.

Чем больше я убеждаюсь, глядя на его работы, в подлинности этого гения, тем понятнее для меня и дороже все проявления его человеческих достоинств и слабостей, которые пришлось наблюдать за ним. Они суть такие же, как плюсы и минусы любого характера – гения или не гения на земле. Однако жизненные проявления характера Смоктуновского-бессмертного были выше обычных слабостей и намного сложнее добродетелей человеческих.

Однажды после его приглашения на спектакль «Царь Федор Иоаннович» я подошел к служебному входу Малого Театра, куда он вынес мне контрамарку. Когда он передавал билет, откуда-то сбоку подошла девушка, миловидная, молоденькая, по неуловимым признакам явно провинциалка, вся трепещущая от волнения – и безмолвно протянула Смоктуновскому три алые розочки. Она была небольшого роста, Иннокентий Михайлович буквально навис над нею, когда, принимая от нее двумя руками протянутые цветы, говорил вздрагивающим от волнения голосом:

– Милая! Хорошая! Ну зачем вы это делаете! Ведь я вижу вас не впервой, приметил давно! Цветы нынче такие дорогие! Зачем тратитесь, милая?..

Было в его голосе столько искреннего чувства, столько сердца, такое понимание безнадежного устремления юной души к своей безнадежной любви и мечте, что мне, постороннему, стало не по себе, и слезы непроизвольно застлали мне глаза.

Но были люди и другого порядка, ярые ненавистники Смоктуновского. Один из них, некто Г-в, мой однокорытник по Литинституту, просто сотрясался в мелкой дрожи от ненависти, когда при нем речь заходила о Смоктуновском. А парень он был весьма толстый, рыхлый, с пузиком и вторым подбородком, и все это довольно неприглядно дрыгалось из стороны в сторону, когда он, не сдержав сердца, вскакивал с места и начинал изображать какую-то несуществующую походку ненавистного артиста, подсаживаясь то на одну ногу, то на другую, приговаривая при этом:

– Христосик… Христосик…

Не знаю, чем не угодил бедняге Г-ву мой крестный, но ненависть Г-ва к артисту была велика, и она смахивала на желание свести с Гением какие-то личные счеты. Хотя какие личные счеты могут быть между карликом и титаном? Между рабом и Царем.

Мой Добрый Царь. Так я стал называть его после спектакля в Малом театре, когда мне удалось наконец-то посмотреть «Царя Федора Иоанновича».

Голос, четкая дикция, неразмеренные, торопливо догоняющие друг друга, но всегда внятные периоды речи, фигура и осанка – все это было мне известно, дорого, я уже давно знал актера и человека Смоктуновского. Но вот появился на сцене Царь в длинном плаще, в ботфортах. И я совершенно забыл о том, что еще накануне днем вместе с этим человеком гулял по березовому лесу, и с нами были наши девочки-дочурки…

Царь хромал, его ушибла лошадь. Опираясь на жену-царицу, он шутил, разговаривал с Борисом Годуновым, потом ушел обедать… Ушел, но осталось после него впечатление, – по тому, как он опирался, тяжело наваливаясь, на царицу, как расслабленно двигался, – что Царь слаб духом и плотью, возможно, чем-то болен. И тайный телесный недуг будет неумолимо вершить свое дело, и вполне разумная жестокость, затаившаяся вокруг него, погубит доброго Царя.

Ощущение надвигающейся беды, трагическое подсознание пробудились во мне, глухая тревога не отпускала сердце. В антракте я пошел курить, нечаянно взглянул в зеркало – и на фоне дымной полумглы курительной увидел свое несчастное лицо. Я поправил галстук и скорее пошел в зал, чтобы дальше мучиться в тревоге и в этой тревоге за человека ощутить самое сокровенное своей собственной души.

Финал пьесы – как финал любой судьбы. Человек рухнул у нас на глазах, его подрубили. С ним вместе пала на землю и была растоптана прекрасная, но беззащитная доброта. Однако сама погибель, отчаянное и беспомощное поражение его породило из огня и пепла катарсиса чудную силу в наших душах. Мы постигаем свою сущность божественных творений благодаря наличию в душе этой силы – доброты.

Мы, его современники, в течение многих лет могли наблюдать, как зарождалась и утверждалась его династия. Мы, имя которому легион, слышали, видели этих всегда странноватых, разноликих, но с яркими фамильными чертами представителей династии. Вот имена, вернее, гражданские псевдонимы некоторых из них: Илья Куликов, Лев Мышкин, Гамлет, Деточкин, Чайковский, чеховский Иванов… Необычный царствующий дом безграничного, в сущности, государства, граждане которого именуются зрителями.

Всякая ветвь человеческая, лелеемая в первозданной чистоте, обладает своими собственными качествами, родимыми пятнами, своеобразием стати или причудами души. Потомкам нашего Царя также были свойственны неповторимые признаки рода: своевольная пластика движений, чуждая театральной позы, и голос, говор то замедленный, затухающий, то взволнованно скоропалительный, и особая физиономия чувства, выраженная игрою лица и, главное, безмолвным языком поразительных мечущихся глаз.

Я ставлю царя Федора Иоанновича во главе династии не по хронологии и не по ранжиру творческого уровня созданных артистом художественных образов на сцене и на киноэкране. Я отношу Царя к корню генеалогического древа всей Смоктуниады потому, что в этом его образе явлены самые яркие признаки рода. Основой их является доброта человеческая.

«Моего Гамлета во многих рецензиях называют добрым Гамлетом, – пишет он сам, – это, мне кажется, справедливо… Именно в этой-то доброте многие видели новое, современное прочтение».

Такими были не только Гамлет, но и князь Мышкин, и Деточкин, и Чайковский – добрые, страдающие в этом мире через свою доброту, но вдруг приходящие в ярость… и опадающие, никнущие в печали и философской отрешенности.

Но царь Федор в исполнении Смоктуновского открывает нечто большее, чем каноническая христианская кротость. В этом образе предстает человек, в котором содержится космическое, вселенское начало доброты. То начало, что проявилось в человеке и через человека как знак его Божественного происхождения. Это обнаружилось в людях гораздо раньше христианства – раньше всяких религий, установленных нравственных гуманистических норм и законов. Великий актер и великий человек – Иннокентий Смоктуновский своим творчеством показал, что доброта была заложена в человеке – она была запрограммирована Творцом как фундаментальная основа нашей духовной эволюции.

И тайна необычайного воздействия на современников, тайна его царской власти над зрительскими душами заключается в том, что все им созданные лучшие образы не только раскрывают доброту как движение и устремление человека, но постоянно, в каждом мгновении своего эстетического бытия пребывают в ней, выказывая его пластическую, музыкальную, психологическую конкретную сущность.

Все мучения, даже гибель носителей этой доброты не проходят для нас бесследно. Кажется, примеры их поражений и падений чем-то даже увеличивают нашу собственную сопротивляемость, нашу решимость противостоять злу.

Валерий Плотников. Один

Иногда меня спрашивают: «Вы много снимаете актеров и простых людей, кого снимать сложнее?» Отвечаю: «Актеры бывают разные, как, впрочем, и люди других профессий. За всю мою немалую жизнь, а мне уже 78 лет, самым потрясающим, легким, мало того, всегда готовым к съемкам, был Иннокентий Михайлович Смоктуновский».

Он любил съемочный процесс и сам помогал мне во многом. Ни один другой актер, а мне есть с чем сравнивать, не относился к съемкам с такой отдачей, с такой любовью. Смоктуновский, так замечательно и пластично снимавшийся, позволил мне сделать несколько совершенно потрясающих его фотографий. Это я не про себя, это я про него, потому что без его пластики, без его соучастия, без его активного сотрудничества этого бы не было. Я не для красного словца говорю это – так, как снимался Иннокентий Михайлович Смоктуновский, не снимался никто. Почему? Ответ для меня самый простой и естественный: Иннокентий Михайлович был просто непередаваемым.

Когда я делал о нем альбом, то назвал его «Иннокентий Смоктуновский. Гений», и почти одновременно со мной другой автор тоже назвал свою книгу «Гений Смоктуновского». Так мы в этом едином порыве сошлись. И потом не раз, уже после его ухода я слышал: «Мы потеряли гениального актера». Многих выдающихся людей мне, как фотографу, приходилось снимать, но единственный, на чьем альбоме выведено слово «гений» – это Иннокентий Смоктуновский, потому что я не разбрасываюсь такими словами, и никому больше такого титула подарить не могу.

Огромная жизнь рядом с ним пройдена, и скажу честно свое мнение: Иннокентию Михайловичу по большей части нужен был режиссер, который бы его в какой-то мере притормаживал, чуть-чуть сдерживал, потому что Иннокентий Михайлович иногда переигрывал. Он, как гений, нуждался в правильном режиссере, но где можно было найти мастеров, сопоставимых с ним? Когда Смоктуновский в фильме или спектакле работал с равнозначным человеком, скажем, с Георгием Товстоноговым, миру являлась гениальная постановка – «Идиот».

Когда ставили спектакль «Царь Федор Иоаннович», Смоктуновский уже переехал в Москву. Кеша меня пригласил: «Валера, приходи, мы репетируем, вообще-то такой гениальный спектакль…» Когда я увидел репетицию, придя к Смоктуновскому в театр Пушкина, то сказал: «Кеш, ты что, всерьез, что ли? И это ты считаешь великой режиссурой? И то, что вы делаете, ты считаешь гениальным?!» Он ответил: «Подожди, сейчас это только начало». Потом мы увидели этот спектакль уже в Малом театре. Я говорю: «Кеша, ты меня извини, конечно, но это позорище» – «Ты уж слишком горячо». Я считаю, так не бывает. Или это с самого начала тот же «Идиот», или, в общем, спектакль малого театра – в смысле небольшого, так скажем. И когда Иннокентий Михайлович, отслужив там и «проработав» уже этот спектакль, между делом прошептал мне: «Господи, какой ужас, какой маразм» – и ушел, наконец, из этого спектакля, я не стал ему злорадно говорить: «Кеша, я тебя сколько лет тому назад предупреждал, что в это вступать ногой не надо, потому что эти “гениальные” ужимки с изгнанием чертиков, которые были там по ходу репетиций, покоряют только восторженных девушек». Многое из того, что я видел в Москве, мне не нравилось. Но куда ему было податься? Режиссеров-то вокруг равноценных нет. Или очень мало.

Этим ужасна профессия актера сама по себе. Да, он – гениальный актер, но ему тем не менее необходим режиссер. И в этом – вся судьба Смоктуновского. Да, он прекрасен во многих своих ролях, но, на мой взгляд, ему абсолютно нечего было делать, например, у Калатозова в «Неотправленном письме», кроме как рваться через льды. Когда я смотрю этот фильм, то думаю: «Что же вы делаете с великим актером? То есть я понимаю, что он вам нужен, потому что кроме льда и горящего леса что тогда будет в фильме? А так вроде у вас там – о, смотрите, мучается великий актер». К сожалению, много такого в биографии Смоктуновского.

Познакомились мы с ним замечательно – легко, непринужденно. Я всегда очень хорошо и остро чувствую, ведь я, вдобавок к тому, что фотограф, еще и физиономист, сразу вижу своего человека или не своего. Мы познакомились у Андрона Кончаловского на фильме «Дядя Ваня». Помню очень хорошо комнату на «Мосфильме» в новом – тогда он был новым – корпусе, куда я прихожу к Андрону. Они там как раз репетировали с Иннокентием Михайловичем первые сцены «Дяди Вани». Мне еще очень повезло, что Кеша уже тогда был слегка заросший, видимо, Андрон сразу ему сказал, что тот должен быть с интеллигентной бородкой. То есть Кеша уже по виду был мой персонаж. И тут же с места в карьер я начал его снимать. Он меня пригласил к себе, я помню, он тогда жил в гостинице «Мир». И пошло-поехало у нас общение. Сразу замечательно сдружились. Особенно когда выяснилось, что на тот момент Иннокентий Михайлович жил в городе на Неве, во всяком случае, по прописке. Он жил тогда на Московском проспекте, и этому его дому у меня потом целая съемка была посвящена.

Я просто был очарован Кешей, тем, как он снимался – по-другому здесь, видимо, не скажешь. Откровенно говоря, мне было сложно: приходилось или строить персонажа, или преодолевать его в какой-то степени, чтобы он вышел на нужное мне состояние, изображал в кадре то, чего я от него хотел. Самое сложное было – добиться взгляда. А Иннокентий Михайлович все понимал с полуслова.

По окончании съемок «Дяди Вани» я попросил Иннокентия Михайловича чуть-чуть подзапустить бороду, чтобы она была все-таки не такая интеллигентская, а что-нибудь такое, могутное – из Вятской губернии или уральских лесов. То есть все то же самое, но чуть-чуть более природно, без интеллигентного намека, брутально. Как раз все совпало по каким-то его срокам, не было съемок, и в театре он тогда работал не на постоянной основе. Кеша выполнил мою просьбу не стричься и не бриться. Сделал у меня в кадре все по системе Станиславского, верю не верю, дошел до нужной кондиции. Мы все отсняли, что я планировал. И Иннокентий Михайлович говорит: «Слава Богу, наконец-то постригусь, побреюсь». Я отвечаю: «А что такое?» Он: «Слушай, замучили». Оказывается, на всех встречах со зрителями его спрашивали: «А почему у вас борода?». Говорю: «Ну и что ты отвечаешь?» И он с такой интонацией неподражаемой, это Кешу знать надо: «Плотников повелел».

Я не называл его Иннокентием Михайловичем, поэтому и сейчас говорю: «Кеша». Не люблю, когда спустя много лет начинают говорить «Иннокентий Михайлович». Слава Богу, для меня он и по сей день Кеша, потому что у нас были такие отношения (вообще-то несколько раз до этого автор называл Смоктуновского по ИО, но это, видимо, позабавит читателей – Прим. ред.).

Еще помню, это было осенью, как раз в Петербурге, он приехал с Малым театром на гастроли. Конечно, зрители любили Кешу и преподносили ему цветы, а некоторые несли (тащили) охапки рябины. Это было потрясающе красиво. Но куда ему их девать, он же не дома – вот и отдавал цветы мне. И у меня долгое время висели засушенными эти гроздья рябины. Мы тогда с мамой жили даже не просто в коммунальной квартире, а в так называемых меблированных комнатах, сейчас мало кто знает, что это такое. Это длиннющий коридор, из которого, в нашем случае, выходило 14 комнат. На 14 комнат было две плиты с четырьмя конфорками. Составляли расписание, когда кто готовит. Потому что, ну вы понимаете, 14 на 8 никак не получалось. Ни ванны, ни душа – ничего не было. Только рукомойник, к которому пробиться можно было только рано утром. И два отхожих места на 14 квартир. Там среди рабоче-крестьянской, я не побоюсь этого слова, публики жили две очаровательные старушки в одной комнате – сестры, осколок бывшей петербургской жизни. И был у них один лишь признак цивилизации – телефон, висящий в коридоре, как раз рядом с комнатой этих очаровательных старушек. И как-то раз раздается почти отчаянный крик: «Валера, вас Смоктуновский к телефону!» И они на вытянутых руках, чуть ли не с благоговением, держат телефонную трубку, откуда раздался голос Смоктуновского. Я подошел к телефону, поговорил, и потом уже, вечером, делился со Смоктуновским: «Кеша, ты не представляешь, что сделал с моими бедными старушками. Что ты им сказал?» Он отвечает: «Ничего. Я попросил тебя к телефону, они, как интеллигентные люди, говорят: “А кто его спрашивает?” Я сказал: “некто Смоктуновский”». Помните, как он говорит в фильме «Москва слезам не верит»: «А моя фамилия вам ничего не скажет: Смоктуновский»?

Почему сейчас этого человека нет в телевизоре? Я за свой счет сделал посвященный ему альбом. И я уже сталкивался с людьми, которые говорят: «Смоктуновский? А кто это?» Ребят, приехали. Что происходит с нашей культурой?

Считаю, что моя совесть чиста. Альбом, в котором я собрал основные съемочные кадры, я выпустил. Кеша был актером в полном смысле слова, в общем, со всеми плюсами, минусами, только он был гений. Не то чтобы это оправдывало какие-то его слабости, просто это многое объясняет – гений, что возьмешь.

Во МХАТе я был, что называется, свой человек, ходил на репетиции. И как-то придумал, что я сделаю фотографию несостоявшегося спектакля. Создал эскиз. Но Москва – это не Петербург, я долго искал подходящий интерьер и, в конечном итоге, нашел. Счастливый, позвонил Кеше, говорю: «Я нашел, интерьер давай снимемся». Это было в начале лета, и Кеша говорит: «Знаешь, я что-то себя сейчас неважно чувствую, давай осенью». Отвечаю: «Хорошо» – предполагая, что мы будем жить вечно. А до осени Кеша не дожил. Так что у меня остался только этот эскиз.

Кеша, конечно, часто был этакий актер-актерыч. И сразу начинал работать на публику. А со мной он просто был самим собой. Он был спокоен, понимал, что не надо со мной изображать какие-то запредельные миры и улетать куда-то, как говорят, за облака. Он мог себе позволить быть самим собой, не играть, не переигрывать, не наигрывать. Наше общение было временем спокойствия и естественности, поэтому мне дорого и приятно вспоминать о нем.

Как-то он работал на Ленфильме, в корпусах в Сосновом Бору – чудном месте, практически у подножия Петергофа, где старинный парк. И он попросил меня приехать поснимать. Я приезжаю, Иннокентий Михайлович в зените славы, все вокруг колоколит: «Смоктуновский, Смоктуновский!» А в углу павильона сидит огромная глыба, к которой никто не подходит, никто пыль не стряхивает, никто ничего не говорит. Я смотрю, а это Константин Симонов. Великий Симонов сидит, никому не нужный, никаких колокольцев вокруг него, никаких-то там знаков внимания. Мне горько стало, думаю, какая же неблагодарная и бездарная у нас страна. И то же самое сейчас со Смоктуновским: «Кто такой Смоктуновский? Он в какой серии играет в «Братанах», или где?..» Он не играет там, и они его не знают. Нет в телевизоре – нет и в жизни. А у нас есть Смоктуновский, и всегда будет.

Да, сейчас есть звезды, знаменитости, понимаю, что для современного зрителя – это хорошие, большие актеры. Но даже не великий, и уж точно не гений, если брать за точку отсчета гениального Иннокентия Михайловича. Поневоле всегда вспоминаю цитату, которую сейчас кому угодно приписывают, а в мое время это был Штерн, скрипач. Некая журналистка спрашивает его: «Скажите, вы ведь сегодня скрипач номер один в мире?» Он говорит: «Нет, что вы, я второй». – «А кто тогда первый?» – «А первых много». Иннокентий Михайлович Смоктуновский – один, он гений, а первых много.

Владлен Давыдов. Великий Смоктуновский

О Смоктуновском много написано статей и книг. И сам он много рассказывал и писал… Его видели, знают и помнят миллионы людей не только у нас, но и за рубежом.

У каждого свой Смоктуновский. Вот и я хочу рассказать о своем Смоктуновском и о том, что знаю о нем только я.

…1956 год. Сергей Лукьянов только что поступил во МХАТ, и мы с ним вместе репетировали в «Ученике дьявола» Б. Шоу. На репетициях он рассказывал об очень талантливом артисте в Театре киноактера, который за кулисами разыгрывал разные сценки.

– Вот бы его пригласить во МХАТ! – сказал Лукьянов.

– А как его фамилия? Сколько ему лет?

– Имя у него редкое – Иннокентий, а фамилия – Смоктуновский, ему лет тридцать…

Но Смоктуновского тогда никто в руководстве МХАТа не знал, а из киноартистов хотели пригласить Сергея Бондарчука, и очень хотел прийти во МХАТ Владимир Дружник. Правда, ни тот, ни другой по разным причинам в Художественный театр не пришли. А приняты были Ю.Э. Кольцов и М.М. Названов, которые работали во МХАТе до их ареста.

Однако фамилию Смоктуновского я запомнил – тем более, что через год В.Я. Виленкин мне с восторгом рассказывал об удивительно талантливом артисте, который очень хорошо сыграл в кинофильме «Солдаты», а потом покорил всех своим Мышкиным в «Идиоте» у Товстоногова (я уже упоминал об этом).

Конечно, и мне хотелось увидеть его, но говорили, что он уходит из БДТ и будет только сниматься в кино. Так я в те годы и не увидел Смоктуновского на сцене.

А в кино? В кино я старался не пропускать ни одного фильма с его участием. И действительно, он был какой-то необычный на экране – уж очень раскованный, особенно в «Ночном госте», а в фильме-опере «Моцарт и Сальери» просто гениально играл Моцарта (ну, пел, конечно, не он…). В «Девяти днях одного года» он солировал и был наисовременнейшим героем. А потом – «Гамлет». Сцена с флейтой ошеломляла зрителей. Казалось, это была высшая простота и свобода.

И вдруг – «Берегись автомобиля», смелая пародия на своего Мышкина. И тут же непонятный (тогда) Ленин («На одной планете»), казалось, снятый на негативной пленке и не отпечатанный на позитивную…

Одним словом, для меня он все время был каким-то загадочным и непонятным актером. И мне, как и в юные годы, когда я хотел разгадать секрет личности моих любимых И.М. Москвина, В.И. Качалова и Б.Г. Добронравова, хотелось «разгадать», узнать поближе Смоктуновского.

Произошло это неожиданно и случайно. В 1967 году, летом, я был в доме отдыха ВТО «Комарово» под Ленинградом. Там, в основном, были артисты ленинградских театров. Все они были для меня интересны, потому что были какие-то совсем другие – не похожие на московских артистов. С ними было интересно общаться. И конечно, центром этих общений был Г.А. Товстоногов, который приехал в «Комарово» со своими соавторами по подготовке спектакля к 50-летию Октября – «Правда, только правда, ничего, кроме правды»…

И вот однажды, когда вся наша актерская компания, как всегда, собралась на площадке перед входом в корпус, у калитки появился Смоктуновский. Георгий Александрович первый увидел его и как бы самому себе сказал: «Приехал, видимо, о чем-то просить…» И действительно, Смоктуновский, в меру вежливо поздоровавшись со всеми, поулыбавшись и постоявши молча, обратился к Товстоногову: «Я хочу поговорить с вами…» Они тут же отошли от нашей компании, и Георгий Александрович, обняв Смоктуновского за плечи, повел его гулять по сосновой аллее. Гуляли они недолго и вернулись к нам на площадку. Смоктуновский улыбался и был явно доволен. Я стоял в стороне и слушал рассказы о ленинградских делах. И узнал, что когда театр Товстоногова стал готовиться к гастролям в Лондоне, Смоктуновский был приглашен снова играть Мышкина. До этого он уже шесть лет не работал в БДТ. Георгий Александрович спросил меня:

– Владлен, а вы не видели наш спектакль «Идиот» в новой редакции и в новом составе?

– Нет, я не видел и в старой редакции.

– Ну вот, приходите. Кеша, когда у нас идет «Идиот»? Пригласите Владлена…

– Да, да, конечно, – любезно согласился Смоктуновский.

– Спасибо. Но как же это сделать? Когда?

– А вот вам Кеша все расскажет. Вы знакомы с ним? Нет? Ну так вот – познакомьтесь…

29 июля я приехал из «Комарова» в Ленинград на спектакль «Идиот». Я так точно называю этот день, потому что сохранил программку спектакля. Я любил БДТ и видел там в те годы, как и в «Современнике», почти все спектакли. Это были самые интересные театры.

Но спектакль «Идиот» с участием Смоктуновского был сенсацией.

Я тогда только что был введен на роль Ивана Карамазова в спектакле Б.Н. Ливанова «Братья Карамазовы» и еще не мог найти «своего» Ивана…

Какой же это был разный Достоевский! Если спектакль Б.Н. Ливанова с первой же картины и до последней был весь на взвинченных нервах, то спектакль Г.А. Товстоногова втягивал вас в философию Достоевского постепенно и держал до конца спектакля. И я думаю, что в этом главная заслуга была именно Смоктуновского – его ошеломляющая, доверительная простота, его «здесь, сегодня, сейчас». Рождающиеся на ваших глазах мысли завораживали. Судя по рассказам, как он играл эту роль в первом варианте (в 1957-м), он всех покорил своей душевной простотой, даже наивностью и божественной чистотой, но я теперь увидел не только это, а именно божественную мудрость. И я как актер вполне мог понять, в чем была разница в его исполнении. Ведь когда он впервые сыграл эту роль, он был неизвестным актером, он был в «невесомости» и потому ничем не рисковал и был свободен, как птица. А вернувшись к этой роли через 10 лет уже известным актером, он как бы «вошел в плотные слои атмосферы», когда все ждали от него чуда, ожившей легенды. И если раньше он потрясал своей искренностью и тем, что жил на сцене, то теперь восхищал артистизмом и изящным исполнением своего шедевра. Думаю, что разница еще была в том, что первый спектакль (в 3-х актах) был для нас, для нашего времени, а второй (в 2-х актах) – все-таки в расчете на иностранцев. Об этом говорит и вся новая редакция возобновленного спектакля. Но все равно: пусть я не увидел в Мышкине Смоктуновского Христа – я увидел апостола… Для меня это было одно из самых, самых незабываемых впечатлений в моей жизни.

…После спектакля, конечно, нужно было пойти к нему за кулисы и поблагодарить, но мне хотелось остаться со своими мыслями и чувствами наедине и не расплескать их в словесах… Я ехал обратно в «Комарово» в пустой электричке, и мне казалось, что от волнения стук моего сердца сливается со стуком колес мчащегося с бешеной скоростью вагона… В эту ночь я был взбудоражен мыслями о Достоевском, о Смоктуновском, о нашем театре, о профессии актера. Я был раздавлен всеми этими размышлениями. Я понял, что неверно играю Ивана Карамазова. И как жаль, что в 1965 году Г.А. Товстоногов так и не пришел в Художественный театр! А ведь в конце 1965 года был момент, когда, казалось, он вот-вот придет.

Одним словом, Смоктуновский перевернул тогда мою душу. Я хотел познакомиться с ним, ближе рассмотреть его и поговорить.

И опять нас свел случай. Осенью 1967 года меня пригласили принять участие в Днях Российского искусства и литературы на Украине – по случаю 50-летия Великой Октябрьской революции. И там я встретился со Смоктуновским второй раз. Еще в поезде начались наши разговоры и взаимные вопросы обо всем – о жизни, о театре, о ролях, о кино… В Киеве наши номера были рядом, мы выступали вместе. Он познакомил меня с Виктором Платоновичем Некрасовым, который пригласил нас на обед в ресторан «Днепр». Там уже сидела его мама – он ухаживал за ней с трогательной нежностью и любовью. Обед был и вкусный, и невероятно интересный. Говорили о том, что началась настоящая травля Некрасова в печати. Потом мы пошли к нему домой, на Крещатик, 15, и увидели там во всю стену карту его любимого Парижа «с птичьего полета». Кто бы мог подумать, что именно в Париже он проживет последние годы и будет похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-буа.

«Турист с тросточкой» – эта статейка зло и опасно критиковала путевые заметки В.П. Некрасова об Италии. Но меня больше интересовала его публикация в «Новом мире» – «Дом Турбиных», тем более что во МХАТе в это время репетировалась пьеса М. Булгакова «Дни Турбиных» в постановке Л.В. Варпаховского. Я пригласил Виктора Платоновича на наш спектакль. И потом в феврале 1968 года он прислал мне открытку:

«В первых числах марта буду в Москве – на недельку вырвался. Конечно же, хочу посмотреть Турбиных. Посодействуйте! Позвоню Вам числа 1-2-3. Жму руку. В. Некрасов».

Он был невероятно интересный собеседник и к Смоктуновскому относился как к брату. Ведь они оба были фронтовики и вместе работали над фильмом «Солдаты» по сценарию Некрасова. Виктор Платонович был человеком с доброй душой. Когда я уезжал из Киева, он принес мне на прощанье торт «Киевский»… Мне рассказывали, как он в Ялте бережно купал в море свою маму – уже совсем немощную старушку. И уехал он за границу только после ее смерти.

Конечно, дружба В. Некрасова с И. Смоктуновским имела для них обоих огромное значение. Это было видно по тому, как они друг с другом общались. И мне показалось даже, что они чем-то похожи друг на друга – своей лирикой, натуральностью и простотой.

Там же, в Киеве, я рассказал Иннокентию о своей мечте – возобновить в МХАТе «Царя Федора» – и спросил его, хотел бы он сыграть эту роль. Смоктуновский сказал, что это и его мечта, и что один поклонник даже подарил ему книгу о постановке этой пьесы в МХАТе с пожеланиями, чтобы тот сыграл царя Федора…

Одним словом, нашим мечтам и фантазиям не было предела. Мы буквально вцепились друг в друга… Обменялись адресами и телефонами. Я обещал поговорить в театре о нашей идее и потом позвонить ему. Он сказал мне на прощанье: «Я ведь в БДТ не работаю – я свободный человек и буду сам решать свою судьбу». Как только я вернулся в Москву, я пошел к директору нашего театра К.А. Ушакову и все ему рассказал. Он мне ответил: «Владлен, подожди ты с царем – нам надо сейчас разобраться с 50-летием Октябрьской революции». Я ему на это сказал: «А ведь было бы хорошо к 70-летию МХАТа возобновить спектакль, которым открывался театр». – «Вот после ноября и поговорим». Но я не стал ждать, а пошел к М.Н. Кедрову. Он, казалось, с интересом отнесся к этой идее и сказал лишь: «А он актер-то нашей школы? Я его никогда не видел на сцене, а только в кино, по телевидению – Моцарта…» Я стал ему рассказывать, как Смоктуновский играет Мышкина, и доказывать, что он-то и есть истинный мхатовский артист. «А как это проверить?» – «А вот он приедет скоро на съемки фильма “Чайковский”, и я вас с ним познакомлю».

Но получилось так, что Кедров был занят работой по выпуску спектакля «Дым отечества». А потом театр готовился «Врагами» отметить 100-летие М. Горького, а потом готовился к гастролям в Японии, и начались разные вводы, и Кедров опять был занят – теперь работой по своему «Ревизору». А у нас с Кешей весь 1968 год велась переписка. Когда он приезжал в Москву, то или звонил мне, или заходил к нам и даже как-то ночевал у нас. И мы всё фантазировали и мечтали… Но я боялся, что опять, как и в 1962 и в 1966 году, эту мою идею в театре убьют. В 1962 году весь театр готовился к 100-летию К.С. Станиславского, и мы с Б.А. Смирновым показали режиссеру спектакля «Царь Федор» В.А. Орлову финальную сцену – в надежде, что ее включат в юбилейный вечер. И В.А. Орлов увлекся этой работой, но когда показали ее Коллегии театра, то старики прикрыли ее – мол, Смирнов не может играть эту роль (!). Потом в 1966 году опять началась было работа с молодыми актерами, но и эта работа дальше разговоров с В.А. Орловым не пошла. А так хотелось, чтобы после интересного спектакля Л.Е. Хейфеца «Смерть Иоанна Грозного» в МХАТе пошел снова «Царь Федор Иоаннович»…

Я все-таки свел Смоктуновского и с Кедровым, и с Ушаковым. М.Н. Кедров после беседы с ним сказал мне: «Да, на этом инструменте очень интересно сыграть эту роль… А пойдет ли он? Я ведь смогу только руководить работой – начну, дам задание, потом приду только на несколько репетиций и на выпуск…» Потом у них была еще встреча, и Кедров сделал вывод: «По-моему, он не переедет в Москву. У него в Ленинграде квартира, машина, дача. Не выйдет из этой затеи ничего…» От Ушакова я услышал: «Пусть они договорятся с Кедровым о работе». А Кеша мне после всех этих бесед сказал: «У нас с Кедровым была интересная беседа – мы понимаем друг друга. А Ушаков говорил со мной, как с сыном… Так что я понял – все это серьезно…» Когда на коллегии Министерства культуры обсуждались планы МХАТа и Малого театра и Б.А. Равенских вдруг заявил, что хочет ставить «Царя Федора», Кедров встрепенулся и сказал: «Как так? Мы хотим в МХАТе возобновить наш исторический спектакль». «А кто у вас Федор?» – спросил Равенских. «Как кто? Смоктуновский – я уже начал с ним работу – беседовал…» – «A-а, ну, тогда не может быть двух мнений – мой учитель Кедров должен во МХАТе ставить “Царя Федора”…»

Но Кедров, кроме беседы со Смоктуновским, так ничего больше и не успел сделать, а начал работу над возобновлением своего спектакля «Третья Патетическая» к 100-летию В.И. Ленина для гастролей в Лондоне. И, к несчастью, в апреле 1970 года его разбил паралич, и ни о каком «Федоре» с ним не могло быть уже и речи…

Так закончился первый роман МХАТа со Смоктуновским. Через 10 лет начался второй.

Я был страшно огорчен, что не удалось (в который уже раз!) возобновить «Царя Федора». Но эти два-три года подружили нас с Кешей.

Когда Смоктуновский еще жил в Ленинграде и приезжал в Москву только на съемки, то он приходил к нам домой и, если не заставал нас, писал записки на каких-то обрывках и оставлял в дверях. Кое-какие письма и записки у меня сохранились. Вот первое письмо после нашего разговора в Киеве от 10 января 1968 года.

«Владлен, дорогой!

Я не давал о себе знать по двум простым причинам. Приехав в Ленинград – я “постарался”», слег – всякие ангины и гриппы, которые меня время от времени мучают. Это во-первых. Во-вторых же, я не подозревал степени серьезности, а еще вернее – степени желания этого мероприятия и все надеялся побывать в Москве и выяснить эту самую степень. Но теперь, получив твое коротенькое письмо, я и рад, и сразу же, как видишь, отвечаю тебе.

Я хочу! И надеюсь оправдать в будущем и твою заботу обо всем этом, так же как и внимание администрации, если таковое последует, – своей работой и жизнью в театре и тебе преданностью и дружбой, мой друг. Но это все лирические отступления. Несмотря на все свое (кажущееся) легкомыслие, я, как это ни странно, довольно серьезный человек. И потому… Разумеется, никаких условий я ставить театру не могу, да и не хочу. Но мне в силу серьезности шага хотелось бы выяснить ряд совершенно необходимых вопросов. В чем, надеюсь, мне дирекция отказать не сможет. Я говорю о выяснении лишь. Их, этих вопросов, у меня три. При встрече или по телефону я тебе их и выложу, и посоветуюсь, не перегибаю ли я палки и в этом (выяснении). Я ведь уже однажды разговаривал с директором Вашего театра – это еще до выхода «Гамлета», и, не скрою от тебя, я был поражен не несерьезностью вопросов, а вялостью и обещаниями всего в будущем и ничего в реальном – теперь.

В Москве я собираюсь побывать до конца января, и первый звонок и визит – тебе и к тебе. Хоть это и звучит, и выглядит несколько навязчиво.

С Новым годом тебя, Владлен, и пусть он будет добрым к тебе и твоей семье, а главное – ко всем нам (я о войне). Обнимаю тебя. Иннокентий».

Когда он приехал в Москву, то позвонил и пришел к нам. Познакомился с моей женой Марго и с сыном Андреем. И, конечно, опять мы говорили. Говорили о театре, о «Федоре»… А потом опять письмо – от 13 февраля 1968 года.

«…Здесь в Ленинграде снимается Ливанов Б.Н., и я ему сказал о моих потугах в МХАТ. По его первой реакции понял, что этого делать было нельзя. Но потом он обмяк и говорил, что это, пожалуй, хорошо и что он возобновит и поставит заново “Федора”, и это уже я, сам того не желая, по-моему, что называется, навел косу на камень. Я имею в виду то, что это же самое хотел сделать Кедров. Вот всем этим я и расстроен, и подавлен. Хорошо, если Ушакову не разрешат ни ставить, ни приглашать меня, а если разрешат и то, и другое, боюсь, как бы не сочли, что я подливаю маслица в огонь отношений между Кедровым, Станицыным и Ливановым. А я так далек от всяких интриг и сплетен, что сейчас даже хочу, чтобы ничего не вышло. Обнимаю вас всех. Ваш Иннокентий».

Потом, уже весной, он снова, как всегда, неожиданно приехал на съемки в Москву и, не застав нас дома, написал на куске сценария и оставил в дверях записку.

Мы, видимо, в это время были в отъезде. А Иннокентий 23 апреля посмотрел во МХАТе «Братьев Карамазовых». И до этого разговаривал, наверное, и с Кедровым, и с Ушаковым, и поэтому прислал мне 7 мая из Ленинграда довольно нервное письмо:

«Здравствуй, дорогой друг!

Я чувствую себя ужасной свиньей, что последний раз не смог повидать тебя в яви. Было мало времени, и уставал я порядком и все же мог, да и должен был бы найти эти полчаса и повидать тебя и излить тебе все то, что я так не по-умному и едва ли по-честному нудил тебе по телефону. Ну, здесь, наверное, есть оправдывающие меня обстоятельства – уж очень в недобрый час я, наверное, увидел Ваших “Братьев Карамазовых”. А может быть, меня занесло на долгом безделии, и я возомнил, что все не так, как нужно, видите ли, и что есть совсем другие, иные, высшие измерения. И вот с “высоты их-то” я и позволил себе этакое безответственное “ФЭ”. Если я посмотрю во второй раз, я даже, наверное, посмотрю, но лишь из-за тебя, т. к. убежден, что моя «диверсия» по телефону не прошла мимо тебя, я, может быть, убежусь в своей наглости в осуждении этого спектакля и в своей косности уже и потому, что каждый мнит себя чем-то таким со стороны, да еще катясь в карете прошлого.

А вот ты войди сам, да и попробуй, да еще если тебя заставляют вывихивать суставы. Вот тогда и поговорим и о вкусах, и о такте… Это я все, наверное, потому, что не нашел минуты зайти к тебе после спектакля (хотя бы).

Настроение у меня просто гадкое, и твоя открытка, как солнечный зайчик. Спасибо. Хотя не могу не усмотреть в ней какой-то дежурности, извини. Ну, да это не важно. Ты есть, я тебя знаю и люблю тебя и твою взрослую детскость в поступках и привычках. Буду в Москве где-то в 14-15 числах. Буду у вас, даже если буду валиться с ног от усталости и от режиссерского примитива. Обязательно хочу говорить с К.А. Ушаковым. Что-то уж пора решать – уж очень все затянулось, и от этого не может дышаться легче. Это время у меня – время многих, слишком многих нерешенных и просто противных – “как”, “зачем” и “почему”. А это и без того слабые нервы не делает здоровее. Будь здоров, целуй Маргарет. Я был ужасно глуп в наигрыше по телефону. Пусть она будет добрее и простит меня за нелепости на проводе. Да, чуть не забыл, а это едва ли не главное. Сегодня репетирую “Идиота” – спектакль будет идти в мае – нужно, говорят, разредить запись на этот спектакль. Ваш театр, судя по этой репетиции, совсем не хуже этого. А этот отнюдь не лучше Вашего по актерским выявлениям. Они во многом спорят. И Ваш Достоевский столь же “театрален”, как и наш – доморощенный. Увы. И.».

И действительно, тогда в МХАТе все были заняты подготовкой к гастролям в Японии и вопрос о приглашении Смоктуновского затягивался.

Потом я снимался на «Ленфильме», и мы с Кешей встретились в Ленинграде. Он пригласил меня к себе на Московский проспект, 75, на обед. И познакомил со своей хлопотливой и умной женой, милой Соломкой. Рядом были их дети – молчаливый сын Филипп 12 лет и четырехлетняя Маша – милая девочка с тревожными глазками… Кеша рассказывал, как он у себя в доме принимал Б.Н. Ливанова, когда тот приезжал на съемки фильма «Степень риска», и очень смешно «показывал» Бориса Николаевича, которого он тоже полюбил со всеми его неожиданностями…

В октябре 1971 года И.М. Смоктуновский был приглашен в Малый театр. Вскоре он с семьей приехал в Москву и начал репетировать «Царя Федора» в постановке Б.И. Равенских.

Я, конечно, был страшно огорчен тем, что эта работа опять не состоялась в Художественном театре. Но наши отношения с Иннокентием остались дружескими.

Он давно (еще до перехода в Малый театр) обещал мне прийти в нашу Школу-студию на встречу со студентами. И вот 8 февраля 1971 года состоялась эта интересная встреча. Пожалуй, даже в своей книге потом он не был так откровенен и прост (я записал всю эту встречу на магнитофон). Было такое впечатление, будто он хотел вывернуть себя наизнанку и рассказать студентам все обо всей своей жизни и обо всех своих сомнениях и переживаниях. С болью и горечью он говорил о тех мытарствах и унижениях, которые пережил, пытаясь поступить в какой-нибудь театр, когда приехал в Москву в 1955 году. Казалось, он и через 17 лет не мог забыть и простить тех, кто не оценил его тогда, кто «проглядел» его талант…

– Но, с другой стороны, я готов сейчас отдать все миражное, завоеванное за то, чтобы поменяться с вами местами – вернуть молодость… Я бы, наверное, тогда сделал значительно меньше ошибок и исключил бы целый ряд людей, которых не надо было к себе допускать…

Пусть вас не удивляет, что я буду больше говорить о своих недостатках. Что могло бы быть, «если бы»… Но я не собираюсь вас учить. Каждый должен идти своим путем. У меня есть одно достоинство – я вижу людей «со стороны», но в этом и мой недостаток – я совершенно не вижу себя «со стороны». Для этого мне нужен друг или режиссер, которому я верю, чтобы знать, куда я иду. Поэтому я всю жизнь ищу единомышленников, и потому я бродил из театра в театр…

Видно было, как Смоктуновский волновался, просил разрешить курить и все время откашливался…

– Я ведь только что вернулся из ЮАР – там же плюс тридцать два градуса, а в Москве сейчас двадцать градусов мороза… Вы не были в Африке? О-о, это незабываемо – пустыня между Каиром и Александрией! Это вроде все одинаково – пески, но впечатление ошарашивающее, пустыня подавляет своим могуществом, что-то несказанное в ней есть…

Конечно, всех интересовало его начало – как все-таки он стал Смоктуновским?.. Теперь об этом много уже написано, да и он сам написал подробно обо всем.

О своей пробе на Фарбера в «Солдатах» он сказал так:

– То ли литературный материал Виктора Некрасова был удивительный, то ли желание доказать, что в кино я все-таки что-то могу, но у меня была минута самозабвения. У меня всегда получалось, когда я безответственно и бесстыдно все делал. Меня все тогда хвалили и готовы были сказать: «Это ведь не хроникальный фильм, а художественный…» Но на второй пробе я уже не смог это повторить. То ли уж меня захвалили, то ли начал «мастерить»… Я и сейчас часто зажимаюсь, как только услышу слово «Мотор!» – тут же начинается трясучка…

– А что вам нужно, чтобы не было этого? – задали ему вопрос.

– В кино мало репетиций, почти не бывает. Мы ведь в жизни не думаем о словах, а говорим мысли. А в кино мы все время думаем «как?» – вот и получаются у нас часто эти «каки»… А порой зажимаемся, так как не знаем толком, кого мы играем… Когда я работал с Львом Кулиджановым над Порфирием в «Преступлении и наказании», если бы меня снимали, как говорит моя дочка Маша, «скрытной» камерой, то все было бы отлично, но как только начинает крутиться эта дурочка-камера после команды «Мотор!», все получается не так…

– Но бывали ли вы все-таки счастливы во время творчества?

– Да! Это было однажды, но ушло, как синяя птица… Когда я начал репетировать с Товстоноговым Мышкина, он пришел и сказал мне: «Вот-вот, все хорошо – не надо играть патологию. Он здоров». Я Георгия Александровича люблю очень, потому что я ему обязан многим – едва ли не всем. Он мой крестный отец, и если я достиг чего-то, то благодаря работе с ним. Он удивительно талантливый, тонко чувствующий человек. Когда актер «пошел», он очень точно подсказывает, куда же ты должен дальше идти, и там мне так удобно, как в теплой ванне – славно… Но первые четыре месяца в работе над Мышкиным для меня были мучительно трудными…

Из двухсот спектаклей «Идиота» было, пожалуй, только семь-десять-двенадцать, когда я был совершенно безответственен. Я был Мышкин, но я еще помню, и как я владел зрительным залом, – это и было счастье, это было мало, но это было… Это было, когда я был здоров, немножечко влюблен, когда меня никто не обижал, когда было все хорошо…

Замечательно он рассказывал о «Гамлете».

– Когда мне предложили сниматься в «Гамлете», то я до этого не читал пьесу, а только дважды видел в театре спектакль. Я взял два перевода пьесы – Лозинского и Пастернака, и поехал на лето в Дом творчества композиторов под Ленинградом. Там я заперся в своей комнате и стал вслух читать роль Гамлета. Но это было так громко и, видимо, так страшно, что когда я открыл дверь, то увидел людей с испуганными глазами. А директор Дома все меня потом спрашивал о моем здоровье… А мне хотелось найти грань нормального с аномалией и провести ее где-то в Шекспире. Я попросил своих друзей отвести меня в больницу для душевнобольных… Привели в кабинет профессора больного – человека с озабоченным лицом, умные глаза. Это был главный инженер одного радиозавода в Ленинграде. Он вошел, осмотрелся. Бегло взглянул на меня и больше в мою сторону не смотрел. Профессор его спросил: «Как вы себя чувствуете?» – «А почему вы меня об этом спрашиваете? Разве я жаловался на здоровье?» И еще профессор задал ему несколько вопросов, на которые больной отвечал очень спокойно: «Вы что, демонстрируете меня этому человеку? Как вам не стыдно так издеваться надо мной?..»

Когда он уходил из комнаты, то взглянул на меня с видом – «вот как я им вмазал!» А я подумал – вот, вот как надо на грани сверхнормального поведения отвечать Розенкранцу и Гильденстерну. Вот тогда они и увидят, что Гамлет сошел с ума… Но, к сожалению, эта сцена была уже снята. А монолог «Быть или не быть»? О чем он? О чем хотел сказать Шекспир? Поэтому надо было создать условия, чтобы каждый зритель по-своему в этой хрупкой, хрустальной, тонкой мысли выявил бы что-то для себя, для своего мироощущения. И как это снято в фильме? Там на берегу – волны, камни, глыбы, хмурое небо, несутся низко облака, – то есть сделано все, чтобы не слушались мысли этого монолога… И если бы провести конкурс, чтобы эта мысль не слушалась, то за такое вот решение была бы первая премия – Гран-при. Я сейчас обрушиваю свой гнев на бедного Григория Михайловича – ну, да ничего, он выдержит – я-то выдержал…

Помню, было предложено два-три варианта, так как я своим интуитивным началом чувствовал, что это очень главное место. Его надо делать бережно и точно. Как-то мы бродили по городу – нам для съемки нужны были низкие облака, быстро мчащиеся, а была замечательная ясная погода. Мы ходили по музеям. И вдруг набрели на маленький дворик с длинной анфиладой арок. Я сказал Козинцеву: «Вот, вот, Григорий Михайлович. Было бы хорошо прийти сюда ночью – ведь Гамлет не спит. Перед боем никто не спит, кроме Наполеона». И вот на экране темнота и только непонятные звуки, и вдруг очень, очень далеко какой-то маленький огонек вместе со звуком приближается, и в это время четко:

Быть или не быть, вот в чем вопрос.

Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы,

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними? Умереть. Забыться…

Так идет Гамлет и освещает себе дорогу маленькой горящей плошкой. И дальше идут слова о самоубийстве… А Гамлет снова уходит во тьму. Но! Все это ушло в область мечты. И вот, друзья мои, если ты уж очень веришь, что ты прав, – нужно настаивать, нужно бороться!

А как вы относитесь к фильму «Чайковский»?

Пожалуй, там единственное, что было хорошо, – я не декларировал, что уж он очень гениален. Я был прост.

И очень был удачный грим… Кстати, я был одним из инициаторов, чтобы Майя Плисецкая играла Дезире, чтобы она и танцевала, и пела. Этот эпизод был рожден, извините за нескромность, мной.

И Смоктуновский стал рассказывать и опять показывать и играть, как Чайковский замышлял «Лебединое озеро» и как это надо было бы снимать… Но и это не было снято так, как видел сцену Смоктуновский.

– Но это все из цикла – какой я хороший и какое у меня было дурное окружение… Нет! Просто я хочу сказать, что только в театре актеры имеют возможность работать и репетировать так, чтобы выявлять самые высокие чувства и мысли…

26 мая 1973 года, утром, в Малом театре была генеральная репетиция спектакля «Царь Федор Иоаннович» (когда в журнале «Театральная жизнь», в № 4 за 1995 г., были опубликованы фрагменты из моих воспоминаний, мне позвонила актриса Малого театра К.Ф. Роек, жена актера Малого театра В.Д. Доронина, и рассказала, что главный режиссер Малого театра Б.И. Равенских включил в репертуар пьесу «Царь Федор Иоаннович» для Доронина. Когда же И.М. Смоктуновский был приглашен в Малый театр на роль царя Федора, то он узнал об этом, позвонил Виталию Дмитриевичу и сказал, что готов репетировать эту роль вместе с ним. Но Доронин, естественно, отказался). Я помню эту дату, так как сохранил и программку. Кеша умолял меня не ходить: «Прошу совсем не смотреть. Это позор!..» Но все-таки дал мне билет в 3-й ряд. Я взял с собой магнитофон и записал для него весь спектакль.

Мне трудно было воспринимать этот спектакль, – ведь я много раз видел «Царя Федора» в Художественном театре, а потом и сам был в нем занят. Это был великий спектакль с великими артистами в роли царя Федора. Правда, И.М. Москвина я видел в этой роли уже только в день его 70-летия (этим спектаклем открывался МХАТ – значит, он играл царя Федора в течение 46 лет), потом я видел в этой роли Н.П. Хмелева, когда ему было 39 лет, и, наконец, видел последнего царя Федора – Бориса Добронравова, который потрясал зрителей. Он впервые сыграл эту роль, когда ему было 44 года. А в 53 года умер на сцене, не доиграв спектакль… И больше «Царь Федор» (с 1949 года) не шел в Художественном театре… Я знал наизусть многие сцены, помнил весь спектакль, хотя прошло с тех пор 25 лет. Поэтому все во мне протестовало и против декораций, и против музыки, и против некоторых исполнителей. А Смоктуновский? Видимо, он еще не освоил всю роль, а тот рисунок, который я увидел, меня не убедил, так как, в отличие от князя Мышкина, в царе Федоре были не святость, не блаженность, а болезненность и даже клиническая патология… Не знаю, кто там виноват – режиссер или сам Смоктуновский, но ведь это не может потрясать и увлекать. Думаю, что за те три года, что он играл эту роль, наверняка многое изменилось. Я все хотел пойти еще раз посмотреть, но Кеша говорил: «Не надо, не пора…» Он не покорил зрителей царем Федором, как когда-то князем Мышкиным…

А в 1976 году О.Н. Ефремов пригласил Смоктуновского во МХАТ, где он и работал до конца своих дней – 18 лет. В нашем театре он сыграл 13 ролей. Это были самые разные роли у разных режиссеров, а не только в спектаклях Ефремова. Я, конечно, все его работы видел, а в трех чеховских спектаклях был его партнером. И поэтому наблюдал его исполнение, так сказать, «вблизи». Видел, как он работал, видел его на репетициях, на заседаниях и собраниях, видел, как он серьезно и ответственно представлял Художественный театр, когда бывал на пресс-конференциях, на гастролях…

Все это был разный Смоктуновский, и таким же разным он был в своих ролях. Он каждый раз видел их как бы «изнутри». Думаю, что это было по наитию, и порой он не знал, чем это кончится и что из этого получится… Он был и в жизни, и на сцене, и в кино лицедеем, как в старину называли актеров, к его искусству, мне кажется, очень подходило это понятие. Но он был, конечно, великий лицедей!

Как я уже говорил, мы с ним вместе играли в чеховских спектаклях: в «Иванове» – он Иванова, а я – Лебедева, в «Чайке» я был Сорин, а он – Дорн, в «Дяде Ване» он – Войницкий, а я – Серебряков. Смоктуновский уже давно прекрасно играл в этих спектаклях, а я был введен на роли позже и не сразу ими овладел. Поэтому для меня так важна была поддержка партнеров. Разные актеры относятся к своим партнерам по-разному. Например, вахтанговский артист Н.С. Плотников говорил: «Мне партнер не нужен – он мне мешает…» Я не знаю, как относился Смоктуновский к вопросу о партнерстве. Но в «Чайке» в сцене Сорина и Дорна во втором акте он всегда охотно шел на импровизации с партнером. А вот, скажем, в третьем акте «Дяди Вани» в драматической сцене он так захлебывался своим темпераментом, что ему партнер, мне казалось, мешал… И он сам потом мне не раз говорил: «Меня так захолонуло, что я не мог себя сдержать и даже говорить…» Но играть с ним всегда было интересно, его личность вносила особую атмосферу в каждый спектакль. Правда, иногда он приходил на спектакль весь измочаленный и выжатый, как лимон, после съемок и потом говорил: «Я сегодня играл ужа-саа-юще плохо!» Да и вообще я не знаю, был ли он когда-нибудь какой-нибудь своей ролью доволен. Правда, не знаю и того, насколько это было искренне… Но я еще в юности, помню, где-то прочитал, как великий трагик Дэвид Гаррик сказал, когда его очень хвалили за исполнение какой-то роли: «Вам это нравится? Что вы! Если бы вы видели, как я вижу эту роль и как я хотел ее сыграть, то вам бы тоже не понравилось мое исполнение…» Может быть, и Смоктуновский всегда так думал?

Когда он переехал в Москву в 1971 году, как это ни парадоксально, но мы с ним стали встречаться реже, даже когда он перешел во МХАТ. Пожалуй, только на гастролях мы возрождали нашу дружбу. Нас обычно помещали в одну артистическую комнату, и наши номера бывали рядом. Мы часто вместе бродили по Парижу, Лондону (который он очень любил), по Праге и Варшаве, Вене и Зальцбургу. Я помню, как мы с ним, Ефремовым и Марго провели невероятно интересную ночь в парижском ресторане «Арбат», где слушали эмигрантские песни. А в Зальцбурге внук и внучка знаменитого мхатовца А.А. Стаховича – Надя и Михаил Стаховичи – пригласили нас в свой загородный дом. И мы ахали и охали от красоты и простоты этого дома – «прямо на природе», и Кеша шепнул Марго: «Они даже не понимают, как они хорошо живут». В такие моменты, когда он был свободен от забот и работ, он был прекрасен. А в Варшаве мы с ним были в гостях у родственников моей жены. Там он выдавал себя за «простого электрика» и валял дурака, и ему это нравилось, особенно когда ему перед уходом сказали: «Как вы похожи на артиста Смоктуновского…» Часто он и по телефону, когда звонил нам, менял голос и кого-то изображал. Я, конечно, сразу узнавал его, но поддерживал его розыгрыши. Ему очень нравилось это лицедейство в жизни.

Но я всегда старался не обременять его своим вниманием – дорожил нашей дружбой «на расстоянии». Думаю, что он это понимал и всегда откликался на мои редкие просьбы порепетировать с ним какую-нибудь сцену или посоветоваться по житейским делам. И охотно выслушивал мое мнение о его исполнении. Помню, когда он репетировал в «Чайке», я спросил у него: «Как тебе Дорн?» Он весьма вяло ответил: «Какая-то пока мне непонятная роль…» – «Как? – удивился я. – Да это же замечательная роль! Я ее с радостью всегда играл в “Чайке” у Ливанова. Дорн, как и Чехов, – доктор, и он ведь, как лицо “От автора” в спектакле “Воскресение”, – между сценой и зрителями, с иронией комментирует все события». И как я был рад, когда на следующей репетиции Смоктуновский именно так стал говорить об этой роли…

Он был верующим человеком – носил православный крест, который однажды, как он рассказывал, соскочил с его шеи и утонул, когда он нырнул, купаясь… Думаю, что он искренне всегда стремился делать добро, – ведь у него было такое трудное начало жизни и актерской карьеры.

В 1979 году Смоктуновский вновь увлекся вместе со мной идеей постановки «Царя Федора». Теперь у него, конечно, были другие стимулы – реваншистские… Он хотел воплотить свое понимание и представление об этой роли и пьесе. Он изредка ездил в провинцию играть царя Федора. Однажды он мне рассказал, как приехал в Одессу и, увидев спектакль, хотел отказаться его играть и уехать, но потом решил взяться там за режиссуру и только после этого согласился играть. Это его вдохновило, и он решил взяться за это дело и во МХАТе. Я был счастлив. Это было замечательное время. Ефремов с готовностью согласился включить эту работу в план. Нами были предложены состав исполнителей, художник, композитор. А потом по просьбе Смоктуновского была приглашена во МХАТ в качестве режиссера Роза Абрамовна Сирота. Иннокентий очень высоко ценил ее педагогический талант и говорил, что он с ней работал и над князем Мышкиным, и над Гамлетом. И вообще считал, что после работы с ней в него поверили все его партнеры в «Идиоте», хотя до этого убеждали Товстоногова, что он ошибается в Смоктуновском и Мышкина должен репетировать другой актер.

Так вот, в 1979 году было решено начать нашу работу. К.А. Ушаковым был подписан приказ за № 327 от 27 октября 1979 года: «Объявляется представленное режиссурой и одобренное Президиумом Художественного Совета распределение ролей по пьесе А. Толстого “Царь Федор Иоаннович”. Режиссура – Р.А. Сирота, И.М. Смоктуновский, В.С. Давыдов. Художник и композитор будут объявлены дополнительно».

На главную роль были назначены три молодых артиста, чтобы после предварительной работы решить, кто из них будет играть. Художником сперва хотели пригласить И. Глазунова, но потом пригласили М. Френкеля. А композитором думали пригласить Б. Тищенко. Но макет, который предоставил художник Френкель, был не принят всеми во главе с О. Ефремовым. Тогда был приглашен художник М. Китаев, и он сделал великолепный макет. Вся декорация была сделана на кругу под большим церковным куполом (когда-то художник В. Дмитриев сделал по такому же принципу макет для «Гамлета» в МХАТе). Прекрасные были 100 эскизов костюмов художника Н. Фрайзберга.

Работа была очень интересной. Иннокентий и Сирота дополняли друг друга, хотя порой у них были конфликты самолюбий… Роза Абрамовна все время говорила о мыслях, о содержании пьесы и ролей, а Иннокентий Михайлович – о чувствах, об эмоциях и о красках. Но они взвалили на себя невероятный груз. Надо было выбрать исполнителей из трех Федоров, из пяти Ирин, из трех Годуновых и т. д. Смоктуновский пытался доказать, что только такой демократической, студийной работой можно открыть лучших исполнителей. Но такое соревнование почему-то не вдохновляло актеров, а лишь расхолаживало. А представление Смоктуновского о роли царя Федора, которую он сам уже сыграл, скорее, сковывало актеров, а не раскрывало их индивидуальностей. Поэтому исполнители Федора или зажимались, или копировали Смоктуновского.

Что касается меня, то я режиссурой не занимался. Был счастлив, что, наконец, идет работа, и хотел, конечно, сыграть любую роль в моей любимой пьесе. Я вел дневник репетиций – подробно записывал процесс работы. Однажды Смоктуновский мне сказал на репетиции: «Я бы тебя в театре нигде не занимал, а держал только за то, что у тебя рождаются гениальные идеи… Иногда ты говоришь глупости, но тут же вдруг такое скажешь, что думаешь, – откуда это у него?!» (Эту запись я нашел в своем дневнике репетиций от 16.01.81 г.).

К сожалению, в феврале 1981 года я тяжело заболел и выбыл надолго из этой работы. В финале ее не участвовал, но на показе О.Н. Ефремову 11 июня присутствовал и, конечно, вел запись: «В Москве жара +32 градуса! Духота. Ветра нет. Подошвы прилипают к асфальту… От показа впечатление странное. Пьесу я хорошо знаю, но ничего не понял, и мне было скучно».

Вывод был один – завершать работу должен О.Н. Ефремов, иначе спектакль не выйдет. Конечно, нужно было еще многое сделать и, главное, решить основной состав исполнителей. И хотя работа, казалось, шла давно, но она беспрерывно останавливалась – то забирали исполнителей на другие репетиции, то Смоктуновский надолго уходил в работу над «Чайкой»…

Что касается Ефремова, он был занят после «Чайки» уже другой работой. И соревноваться с Малым театром, где по-прежнему шел этот спектакль, никто не хотел. Да и Смоктуновский как-то уже охладел…

Одним словом, работу тихо-тихо отложили, а так как я уехал на три месяца сперва в санаторий, а потом в дом отдыха, то формулировки решения руководства о спектакле не знал. А когда потом спросил об этом, то Кеша мне сказал: «Нет достойного исполнителя главной роли… А я уже стар – мне 56 лет. Поздно играть эту роль…» Но впереди у него было много ролей в театре и в кино. А моя мечта – возобновить «Царя Федора Иоанновича» в Московском Художественном театре – была окончательно похоронена… Видимо, какой-то рок висел над этим святым мхатовским спектаклем…

Еще в 1979 году вышла книга И.М. Смоктуновского «Время добрых надежд». Эта книга – исповедь, о которой он говорил, что был в ней предельно искренен и правдив. «Нет, была там одна ложь. У меня было название – «Бремя добрых надежд», но в редакции мне предложили букву «Б» исправить на «В», и я почему-то согласился…»

Он подарил мне тогда эту книгу с неожиданной для меня надписью: «Человеку, без которого я не изведал бы глубин “Федора”, – Владлену с нежной признательностью. Иннокентий. Сентябрь, 1979».

Армен Джигарханян. Последний разговор

Смоктуновский был, конечно, великий человек, великий актер. Но для меня это не празднично, не умилительно. Я иногда даже думаю, что если человек действительно великий, то как сложно и мучительно жить человеку и тем, кто его окружает. Мне кажется, что это в полной мере относится и к Смоктуновскому.

Он очень трудный был в работе, очень. Я снимался с ним в двух фильмах: в неудачной картине «Убийца» (там буквально было всего два съемочных дня, мы впервые встретились в кадре) и большая работа в «Белом празднике».

Попытка исследовать природу гениального человека, не умиляясь и не восторгаясь им, по-моему, удачно сделана в пьесе «Амадеус» и в булгаковском «Мольере»: с ним очень неудобно, не всегда комфортно. В чем-то таким был и Иннокентий. Его заносило. Например, он каждый раз приходил на съемку, заново переписав сцену. Это не было графоманством, оно не диктовалось никакими другими вещами, кроме того, что его заносило. Он ухватывался за что-то в сцене и потом писал текст. Причем иногда это было так по-ученически, что Наумов ему говорил: «Кеша, то, что ты написал, надо сыграть, зачем же это говорить?»

Мне Иннокентий говорил:

– Армеша, давай сделаем так: когда я тебе эту фразу скажу, ты мне ответь так.

– Но там же нет этого текста.

– Ничего.

– Я скажу, но если Наумов будет меня ругать, я признаюсь, что это ты меня заставил.

К счастью, его можно было переубедить: это был ребенок, который играет в паровоз, бесконечно веря. Я думаю, чем талантливей, тем он наивнее, тем он больше верит, тем он больше ребенок.

Смоктуновскому природа дала, без сомнения, невероятную возбудимость, невероятную силу воздействия. Мы могли долго разговаривать, спорить, смеяться, шутить, а потом в кадре шел такой биоток! В долю секунды – только что был смешливый, дурашливый, и вдруг он меняется, иными становились глаза, передо мной был другой человек. Это, наверное, и есть великость. И при этом он допускал иногда самые простейшие профессиональные ошибки, например, красил слова… Но всегда верх брала его удивительная, сложнейшая, непредсказуемая актерская природа.

В «Белом празднике» герой Смоктуновского умирает. Но никому из нас, даже самому суеверному, не приходило в голову увидеть в этом какой-то знак или предзнаменование. Каждый из артистов не однажды умирает на сцене или на киноэкране. Да и сам Смоктуновский, как известно, умирал в «Гамлете». Мы работали, радовались жизни и меньше всего ждали удара.

После съемок «Белого праздника» я решил отдохнуть в подмосковном санатории имени Герцена, где я бываю почти каждый год. Там совершенно замечательные места. Туда же, как я знал, собирался и Смоктуновский.

До санатория я съездил на неделю на фестиваль в Калининград и приехал 2 августа. В тот же день встретился с Иннокентием Михайловичем и очень порадовался тому, как он выглядел – бодрым, здоровым, даже загорелым. Мы долго гуляли по аллеям санаторного парка, много разговаривали. Среди прочего промелькнула тема возраста, смерти, отношения к ней. Конечно, без тени какого-либо предчувствия.

«Я много сыграл ролей, прожил интересную жизнь и смерти нисколько не боюсь», – это его слова.

Вечером разошлись по номерам, которые были почти рядом, в 9 вечера я включил телевизор, чтобы посмотреть программу «Время», но приемник барахлил, и я зашел к Смоктуновскому.

Мы вместе посмотрели программу, он предложил немножко выпить, и где-то после десяти мы расстались.

Утром, выйдя к завтраку, я не увидел его за соседним столиком: решил, что он на процедурах, подождал, а потом спросил у кого-то из сотрудников. Мне почему-то предложили подняться в свой номер, я заподозрил что-то неладное. Оказалось, что в три часа ночи Иннокентий Михайлович почувствовал себя плохо, вызвали врачей, реанимационную скорую помощь, но сделать уже нельзя было ничего.

Завещание Иннокентия Смоктуновского актерам и не только…

На сцене сейчас время требует жить. Правда, это нелегко. Жизнь на сцене сопряжена с действительными нервными затратами, с учащенным, порой до мятущегося, пульсом, с болями в затылке от принудительного принуждения и даже оголенным ощущением стенок собственного желудка. Все это настолько неприятные вещи, что об этом тяжело и противно писать. Но если мы не только декларируем и безответственно болтаем о системе Станиславского, Немировича-Данченко, а действительно хотим свято и неуклонно следовать им (а это единственный путь быть живым на сцене), – то, пожалуйста, будьте любезны жить!

Вкладка

«Все чаще прихожу к выводу, что есть, должно быть, особое, до непонятного бескорыстное и оттого, очевидно, вымирающее племя творческого люда на Руси – оно немногочисленно, как говорят в народе: «раз, два и обчелся», однако племя это столь могутно, что щедро заряжает время и современников своей одухотворенностью и началом созидания, и пока мы находимся во власти этого их влияния – мы творчески сильны и богаты».

Иннокентий Смоктуновский. Норильск. 1949 г.

Мама, Анна Акимовна. 1940-е гг.

Отец, Михаил Петрович. 1930-е г

«О, редкий снимок! Первая моя фотография. Моя мать – Анна Акимовна. Родные и двоюродные братья и сестры, и я – в центре». Конец 1920-х гг. Подпись сделана Иннокентием Смоктуновским

Кеша (слева) со школьным товарищем. 1938 г.

Артист Иннокентий Смоктуновский. 1947 г.

Сержант Иннокентий Смоктунович. 1945 г.

Одна из ранних ролей в театре. 1959 г.

Друг и коллега Георгий Жженов. 1955 г.

Кеша Смоктунович (справа) играл Ломова. Драмкружок школы № 14, Красноярск. В спектакле по пьесе А.П.Чехова «Предложение». 1940 г.

В роли Генри в спектакле «Как он лгал ее мужу». 1956 г.

Театр-студия Киноактера, где начинал свою творческую работу Иннокентий Смоктуновский, приехав в Москву. Середина 1950-х гг.

В роли князя Мышкина. Спектакль БДТ «Идиот». 1957 г.

Лев Николаевич Мышкин – Иннокентий Смоктуновский, Настасья Филипповна – Татьяна Доронина. Спектакль БДТ «Идиот». 1957 г.

Режиссер Георгий Товстоногов и актер Иннокентий Смоктуновский. Работа над образом продолжается даже после премьеры. 1957 г.

Середина 1960-х гг.

С дочерью Машей. Ленинград, 1971 г.

© Фото Валерия Плотникова

«Сын Филипп, галчонок Яшка, котенок Васька и я на отдыхе в Комарово». 1961 г. Подпись сделана Иннокентием Смоктуновским

Самые близкие люди: жена – Суламифь Михайловна и дети Филипп и Машенька. 1966 г.

С женой во время съемок фильма «Гамлет». Вяэна-Йыэсуу. 1964 г.

Римма Маркова, Иннокентий Смоктуновский и Леонид Марков с друзьями. Середина 1950-х гг.

На даче под Ленинградом. Горьковское. 1966 г.

Сцена из фильма «Гамлет». Режиссер Георгий Козинцев. 1964 г.

«Жена, медальон с портретом моего отца Михаила Петровича и, пока еще съемки не начались, всё еще лишь Смоктуновский в костюме Принца Датского. Последний придет незаметно, изнутри, не считаясь с усталостью». 1964 г.

На съемках фильма «Дядя Ваня». Режиссер Андрей Михалков-Кончаловский.

© Фото Валерия Плотникова 1970 г.

Пермский край. Хохловка. 1980-е гг.

В роли Царя Федора. Спектакль «Царь Федор Иоаннович» на сцене Малого театра. Режиссер Борис Равенских. 1973 г.

Иннокентий Смоктуновский. 1976 г.

На следующей странице: В перерыве между съемками фильма «В четверг и больше никогда». Слева направо: Анатолий Эфрос, Иннокентий Смоктуновский, Мария Смоктуновская, Вера Глаголева. 1977 г.

© Фото Валерия Плотникова

Продолжатель актерской династии внучка Анастасия Смоктуновская с мэтрами театра и кино Арменом Джигарханяном и Владимиром Наумовым. 2018 г.

Мария и Анастасия Смоктуновские после премьеры спектакля «Быть!» по воспоминаниям И. М. Смоктуновского. Внучка великого артиста играет своего дедушку и еще несколько ролей. 2020 г.

В роли Андерсена в спектакле «Из жизни дождевых червей». 1991 г.

«Гениальность про веряется временем… А я способный человек – не более. Я работяга, ломовая лошадь…»

Content

Иннокентий Смоктуновский. Без грима

От составителей

Часть I. Родные

Мария Смоктуновская. Материалы к биографии

Первая новелла. Детство

Вторая новелла. Война

Третья новелла. «Мой папа на сцене самый главный»

Четвертая новелла. Гамлет, Деточкин и другие

Пятая новелла. Моцарт, Чайковский, Сальери и Бах

Шестая новелла. «Тверд орешек! Он для грядущего, как видно, будет впору…»

Седьмая новелла. Говорящая собака Жан и другие

Восьмая новелла. Мама – лучший папин друг

Заключительная новелла. Память о папе

Суламифь Смоктуновская. Непостижимая жизнь актера

Филипп Смоктуновский. Отец отличался удивительной скромностью

Мария Смоктуновская. Папины уроки

Анастасия Смоктуновская. Дедушка меня очень любил

Часть II. Близкие

Алла Демидова. Образ Смоктуновского

Олег Ефремов. Мой друг

Вера Алентова. Добрые соседи

Владимир Меньшов

Анатолий Ким. Мой крестный

Валерий Плотников. Один

Владлен Давыдов. Великий Смоктуновский

Армен Джигарханян. Последний разговор

Завещание Иннокентия Смоктуновского актерам и не только…

Вкладка