Владислав Морозов

Охота на сопках Маньчжурии

© Морозов В.Ю., 2023

© ООО «Издательство «Яуза», 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Все описанные ниже события вымышлены, любое сходство с реальностью носит исключительно случайный характер.

Пролог. Решение о ликвидации, принятое не мной

Россия. Урал. Северная окраина г. Краснобельска. 28 февраля 20… года.

Лето, а за ним и очередная осень закончились, и теперь вокруг стояла уже помаленьку начинавшая надоедать зима. Можно в который уже раз вспомнить трофимовскую песню про давно забытые праздники, свежий календарь потолще справочника и робкую надежду на то, что весь этот долбаный снег и лёд когда-то да растает. Нет, безусловно, весна придёт, но и в снежной холодрыге надо как-то жить. Ну и, как обычно, наша длинная зима хороша для кабинетной работы, да и спать под метель очень хорошо, не то что в июле. Вот только не подумайте, что я, как в том анекдоте, такой уж противник тёплой водки и потных женщин…

Ну да ладно, что ещё такого значимого вспомнить? Эпидемия, все мозголомные масштабы которой в конце лета можно было оценить, только побывав на кладбище (поглядеть на количество свежих захоронений и тихо офигеть), с одной стороны, продолжала бить рекорды, а с другой стороны – постепенно и незримо смещалась куда-то на уровень обычной сезонной хвори. Вроде гриппа. Хорошо это или нет – не знаю, не специалист. Но ведь всё плохое тоже когда-нибудь кончается. Что ещё? Война? Ну а что война? С холодной мы довольно давно живём, уже свыклись. Хотя, конечно, после одной памятной февральской ночки, когда шутки наконец кончились и произошёл неожиданный переход от разговоров к делу, всё стало значительно интереснее и серьёзнее. То есть засыпать с ощущением того, что можешь и не проснуться (и за компанию с тобой не проснётся ещё как минимум полмира) волнительно, но ровно до того момента, пока чётко не понимаешь, что эти заокеанские ребята на перфокартах категорически не готовы замутить ядерную войну и красиво сдохнуть за свои идиотские идеалы. А разные там болгарские цари, румынские бояре, псы-атаманы, польские паны, лимитрофные бароны и шайка белогвардейцев из Хельсинки – это всё мелко и было уже не по одному разу. Конечно, кто-то в ужасе ссался на почве «утраченных возможностей», кому-то свежим ветром уносило напрочь и без того протекавшую крышу вместе с мансардой и шифером, но меня все эти глобальные телодвижения как-то особо не трогали, возможно оттого, что я, в самых общих чертах, знал, как и чем всё это закончится спустя длинную череду столетий, а значит, был морального готов и к худшему.

Другое дело, когда в январе с ёлки ночью сорвался и разбился с жалобным дребезгом старинный стеклянный шарик, из тех, что покупали ещё бабушка и дедушка, – тут да, стало жалко и в душе чего-то ворохнулось. Ведь бабушки с дедушкой давно нет, а их «современники» в виде ёлочных игрушек остались, и очень грустно, когда они бьются. А ещё говорят, что вещи недолговечны…

В общем, понимаю, что с моей стороны это чистой воды подражательство, в духе великого и незабвенного Михаила Афанасьевича, только в главном-то он по-любому прав: печка с изразцами да шкаф с «Капитанской дочкой» действительно важны. Поскольку осязаемы. А вот всё прочее – суета, поскольку оно приходящее. Сегодня есть, а завтра нет. И не такое переживали – переживём и это…

Вечерело, и белый пейзаж за окнами медленно синел. Я сидел и тщетно пытался привести в мало-мальски публикабельное состояние очередную порцию «криминальной хроники» для одного, как сейчас говорят, «регионального новостного ресурса». И спрашивается: ну вот как это вообще можно обработать так, чтобы хоть что-то из подобной информации можно было реально опубликовать? Похоже, их главный, Витася Неблюдов (которого некоторые недоброжелатели называют Неблядов или Недоблядов, за общую хитрожопость, – и не скажу, что незаслуженно), которого я, кстати, знаю не первый год (ещё с тех времён, когда он был студентом-старшекурсником и подрабатывал в институтской многотиражке), окончательно офигел – их же засудят на хрен, за «злостную клевету»!

Хотя сама история, материалы по которой я в данный момент перечитывал, была, в общем, простая, проще уже некуда. Душнарёнковский район, дыра дырой, сотня километров от Краснобельска, считай – у чёрта на куличках. И кстати, место весьма «прикольное». Настолько, что в тамошнем РУВД позволяют себе проводить оперативки на татарском языке. Так что, если кому-то вдруг приспичит зачищать нашу округу от националистического бандподполья и лиц, сочувствующих ему, – можно начинать прямо оттуда, не ошибёшься.

В общем, село Нижнебуреево, без малого два года назад. И пропала там девчонка неполных семнадцати лет. Не то чтобы сильно симпатичная, но и, в плане пресловутой социальной ответственности, далеко не пример для потомства. Абдулова Анжела, или, если величать полным именем, Анжелика (и угадайте с трёх раз, в честь кого). Кстати, вполне типичные для наших мест имя и фамилия, тут все давно перемешались настолько, что никого не удивляют сочетания типа Гульнара Машкина или Степан Фахрутдинов. В общем, опуская ряд интересных, но ненужных подробностей, Анжела была слабовата на передок. И в один не очень прекрасный день взяла да и ушла из дома, практически без вещей и фактически с концами. В целом семейка Абдуловых особо высокоморальной не считалась, так что хватились девочку не сразу.

Ну а потом что делать? Прошло две или три недели, и предки накатали заяву о её пропаже. Начальник Душнарёнковского РУВД полковник Хабургуев тут же велел подчинённым «возбуждаться» (в смысле – дело возбуждать), да не просто так, а «распутать в кратчайшие сроки» и так, чтобы «висяков» не было. То есть сразу повелел считать Анжелку не пропавшей, а погибшей.

Ну а подчинённые душнарёнковского шерифа как-то очень кстати вспомнили, что у пропавшей девицы есть младший брат Ренат пятнадцати лет от роду. Юноша, знамо дело, мутный (ну а кто у нас сейчас не мутный; не исключено, что со стороны для кого-то я тоже могу выглядеть как потенциальный маньяк или растлитель всего, что шевелится?!), но, кроме того что пьёт самогон и нюхает всякую дрянь (а этим в деревне нынче балуется каждый второй, не считая каждого первого), предъявить ему вроде бы было и нечего. Но тем не менее взяли его местные орлы-опера и давай колоть на предмет патологических наклонностей. Уж не знаю, как именно они с ним разговаривали и что такого наобещали, только этот вьюнош взял да и сознался, что типа да, сеструху он убил. Поссорились (а такое промеж них раньше действительно бывало неоднократно), слово за слово, хреном по столу, она ему когтями в рожу, он её со всей дури какой-то железкой по башке. Ну а потом типа отволок в некий заброшенный дом, расчленил и по частям сжёг в печке, а что осталось (а точнее – не догорело) потом разбросал где-то в окрестном лесу. Понятное дело, опера рады стараться (им надо раскрываемость повышать), доложили, всё честь по чести. Дальше суд, ну и приговор. А учитывая несовершеннолетие бедного Ренатки, раскаяние и явку с повинной – шесть лет строгача, получи и распишись. Правосудие торжествует.

Ну а далее начинается картина маслом (в смысле – трагикомедия): в конце нынешнего лета в это самое село Нижнебуреево вдруг приезжает та самая убиенная Анжелка, да не просто так, а с городским мужем и годовалым ребёнком. Это она тогда, оказывается, в город к хахалю подалась, а сообщать про это родичам (поскольку отношения у них были не шибко нежные, её за все эти хождения «по морозу босиком к милому» уже неоднократно обещали больно зашибить) не стала, а потом выскочила замуж, и из-за смены фамилии и паспорта её, похоже, никто не искал.

Спрашивается: и что теперь? Всё село, родители и родственники в ахере. Брат второй год сидит ни за что. Сама она числится не просто умершей, а ещё и злодейски разобранной на части. При этом проверка показывает (эксперты просто охренели), что в указанной осуждённым братом Ренатом печке никогда никаких тел не жгли, в заброшенном доме признаки того, что там кого-то расчленяли, отсутствуют, а в указанном им месте в лесу нет ни малейших следов человеческих останков. А сам убивец не может внятно объяснить не только насчёт того, как именно и каким способом он жертву расчленял, но даже насчёт места, способа и орудия убийства откровенно путается.

Оказывается, шустрые опера про убийство, расчленёнку, кремацию и прочий трешачок тупо записали «со слов преступника», а скорее даже сами ему всё это надиктовали, что вернее. Ну и как они будут из всего этого выпутываться и кого теперь назначат виноватым или крайним? Хотя, учитывая, какие сейчас на дворе времена, скорее всего, вообще ни хрена не будет…

Или другой случай, уже из прошлого сентября. Одна баба взяла да и сиганула с балкона двенадцатиэтажки (не особо старая, но, опять-таки, избытком благонравия не страдала, тупо залила шары, в голове сразу глупые мысли типа «все козлы» и «жизнь – дерьмо», ну и всё пошло к итогу – самоубилась), упала в кусты возле подъезда и лежит, остывает. А дело было рано утром, и рядом камера. Работающая (что редко бывает) и такая, про которую знают далеко не все.

И идёт мимо мужик. Казалось бы, должен увидеть и вызвать мусоров да «скорую», ан нет! Подходит мужик к телу и начинает это тело трахать (вот что он при этом думал, да и думал ли вообще?). А оттрахав, уходит. Надо полагать – удовлетворённый. Ладно. Только это ещё не всё. Поскольку чуть позже идут мимо тела два дворника в спецовках. Видят эту самую самоубийцу. Подходят. И снова происходит совсем не то, о чём вы подумали. Они шмонают труп, снимают с тела кроссовки и быстро линяют! В общем, не знаю, что будет за это дворникам, но похотливого мужика, благодаря всё той же камере, нашли и задержали. И теперь экспертам (которые не знают, плакать им или смеяться) предстоит ответить на главный вопрос: он убиенную трахал, когда она уже померла или всё-таки до того? Поскольку надругательство над трупом и над относительно живой бабой – это две совершенно разные статьи. Короче говоря, и смех и грех.

И, по-вашему, такое можно публиковать? Допустим, вторая история, если, конечно, без точного указания места действия и имён-фамилий, ещё сойдёт. Так сказать, смех сквозь слёзы. А вот насчёт первой как-то сомнительно. Даже если её предельно обезличить, всё равно сочтут за гнусный поклёп на родные органы внутренних дел. У нас же теперь вроде как не тот сплошной цирк с конями на паровой тяге, какой был в 1990-е…

В общем, решив, что утро вечера мудренее, я плюнул и выключил комп.

И в этот самый момент в левом углу комнаты деликатно кашлянули.

Я резко обернулся.

Ну вот вам здрасте…

На своём, уже обычном, месте сидела Блондинка в привычно-голографическом исполнении. Выглядела она не столь аппетитно-привлекательно, как в прошлый раз. Короткая стрижка, минимум макияжа, одета в стиле, который у нас нынче именуют офисным, – тёмно-серый брючный костюм в облипку да чёрные модельные туфли. Сама скромность, короче говоря. А раз в свои обычные игры они сегодня не играют и возбуждать меня на наготу не пытаются, значит, настрой у гостьи сугубо деловой. И это сразу же рождало нехорошие догадки.

– Здравствуй! – сказала она, как мне вновь показалось, не открывая рта.

– Здорово, коли не шутите, – поприветствовал я гостью. – Давно не виделись, и не то чтобы я сильно рад встрече. И чем, собственно, могу?

– Маленькое, но серьёзное поручение. Или, если проще, – срочное задание.

– Ну это даже с трёх раз не надо было угадывать! Разумеется, задание, и разумеется, срочное! У вас же других не бывает! Что на этот раз от меня требуется?

– В некотором роде спасательная операция.

– Допустим. И где конкретно будем спасать будущее прогрессивного человечества?

– Место – Порт-Артур. Время – конец лета 1904 года…

– Чего-чего? «Спит гаолян, ветер туман унёс, на сопках маньчжурских воины спят и русских не слышат слёз»? Не, не пойду. Хоть режьте, хоть ешьте…

– Почему?

– Как говорят у нас сейчас – это вам, дамочка, надо на второй этаж «Детского мира», там не только покемоны, но, может, и запиздюнцы есть… А если в двух словах – я это время плохо знаю и, откровенно говоря, не люблю. Прадеды, непонятно зачем, создали на свою жопу весь этот геморрой и, проиграв всё, что могли, ушли в небытие, а вот деды потом, уже в 1945-м, этот гештальт благополучно закрыли. Правда, мои прадеды в Русско-японской не участвовали, а дед, хотя брал Берлин и обнимался на Эльбе с этими, ну, которые сейчас опять враги на всю катушку, на Дальний Восток потом не ездил. Так что лучше обращайтесь по этому поводу к Никите Сергеичу, не к тому, который Хрущёв, а к тому, что раньше был как все, двуличный и с дулей в кармане, а теперь с телеэкрана не слишком убедительно бесов гоняет, – это такие, как он, от царизма люто тащатся. Или ещё вариант: есть у меня среди соцсетевых друзей пара конченых мудил, которые, исключительно по дурости, записались прямиком в «златопогонные первопоходники», а у них заединщиков-косплееров столько, что на целый «ударный офицерский полк» наберётся…

Вот тут я нисколько не наврал. У псевдовоенных переодеванцев (они же «реконструкторы») нынче возникла некая новая тенденция. Поскольку за историю Великой Отечественной войны плотно взялось государство, у очень многих из этой публики откровенно заиграло очко. Они же в недавние времена просто обожали за немцев играть (причём, как правило, даже не просто за вермахт, а какую-нибудь битую тевтонскую элиту – горные егеря или там, ваффен-СС), а теперь-то никто точно не знает, как на все эти их шатания и игры в войнушку по кустам и паркам, во вражеских мундирах, могут отреагировать те, кому положено. А поскольку за осквернение памяти павших и пропаганду нацизма сейчас могут припаять вполне себе весомую статью с реальным сроком, им всем очень ссыкотно. Вот и подались эти шизики в другую палату для буйных, нашли себе новый вариант херни для страдания (или, если хотите, кормовой базы) – «отдушину» в виде Первой мировой и нашей Гражданки. Смотрю на их фотки в соцсетях и ржу как конь (бог ты мой – сколько тупых рож и тухлых глаз, и все сплошь в красно-чёрных, чёрно-белых или красно-белых погонах, столько в корниловском, марковском и дроздовском офицерских полках В СЮР отродясь не набиралось за всю их недлинную историю!) – блин, все как один переобулись на лету из Гансов да Фрицев в «господ офицеров», и при этом в основном в их пустых бестолковках сквозят сплошные стереотипы и заблуждения – посмотрел такой самозваный «златопогонник» советскую «Белую гвардию» в постановке В. Басова и считает, что с него довольно и теперь он решительно всё про Гражданскую знает. Тьма невежества, короче говоря. И, главное, никому из них стыд глаза не ест, тем более что родители у этой публики были если не партейные, то уж как минимум вполне себе советские люди, а их прадеды и бабки с дедками в то самое интересное время, с 1917 по 1922 год, так или иначе были на стороне «проклятых большевиков». А иначе все эти «корнеты» да «поручики» тупо и не родились бы никогда. Но это для них и вовсе несущественно, раз уж в моде «слащаво-сентиментальная поражаевщина», которую один мой знакомый, на дух не переносящий разного рода «ряженых», метко называет «хохлизм», – вечная, необоримая тяга под знамёна тех, кто всегда проигрывает. Хотя вовсе не факт, что кто-то из них хотел бы лично побывать на реальной войне начала прошлого века, где можно запачкать опереточный мундирчик, – там же грязно, говно и палки (в смысле – вошки, тиф и прочее), а в дополнение к холерному поносу запросто можно ещё и иприту нюхнуть, любой каприз за ваши деньги. Но то прошлый век. Куда смешнее другое: кое-кого из тех, кто в начале 2000-х (ну то есть во времена, когда буквально все вокруг были друг другу если не кореша в доску, то уж как минимум «партнёры», жрали вместе водку и думали, что впереди только хорошее) игрался в переодетых каппелевцев или условные «Мазурские болота», сейчас-таки занесло на вполне настоящую войну (какие у этого обстоятельства были причины и зачем они там вообще нужны – отдельный вопрос для психиатров), причём по разные стороны фронта. Вот и пишут теперь в «Телеге» что-нибудь типа: «Витася! Сука такая! К фашикам подался! Встречу – убью!» А означенный Витася тут же отвечает, что сам всех москалей первым поубивает и даже прежних друзей-собутыльников не пожалеет, а автора предыдущего поста предварительно ещё и поимеет…

– Считай, что я оценила твоё чувство юмора, – усмехнулась на эту мою реплику Блондинка. – Но нас не интересуют разные полоумные ничтожества. Увы, как обычно, нужен ты, и только ты…

– Неужто все спились и один я остался? Вы уж поясните, мадам, будьте ласковы.

– Если совсем коротко – вышел из-под контроля наш штатный сотрудник.

– Ни хрена себе… С чего это вдруг?

– Не вдруг. Просто во времена войны, которую у вас здесь называют Русско-японской, была отправлена исследовательская группа обычной численности. То есть из трёх человек. Двое мужчин и женщина.

– Зачем, интересно знать, отправлена? Что и кого исследовать? Или просто групповушка-тройничок? Нестандартное свадебное путешествие?

– А вот это не смешно. Нет. Это были наблюдатели, отправленные для сбора информации. В самом широком смысле этого слова. Ты же уже успел понять, что многое из того, что мы делаем, – это, по сути, импровизация. И соответственно, у нас огромная нехватка не только кадров, но и конкретных данных по отдельным историческим периодам и эпизодам…

– А какая вам вообще польза от японской войны, про которую даже специалисты и те, кто постарше, помнят разве что выражения типа «ховался в гаоляне, и по нему стреляли шимозами» из одной катаевской книжки в рамках советской школьной программы, вроде бы той, что про Петю и Гаврика? А простой пейзанин помоложе, если его за эту войну спросить, вообще не поймёт, о чём речь. У нас и про Афганто, который, кстати, был аж через семьдесят пять лет после Русско-японской, уже, считай, забыли. Какой вообще смысл отправлять туда наблюдателей?

– Чтобы засылать агентов в какой-то конкретный отрезок времени, – начала Блондинка голосом вредно-въедливой школьной училки, разговаривающей с особо тупым первоклассником. – Нужно как минимум знать, как там всё выглядело, как одевались, что ели, что говорили и прочее. По необходимости мы посылаем в прошлое подобные группы, которые в первую очередь снимают на соответствующем оборудовании то, что можно назвать, например, «учебно-ознакомительными видовыми материалами»…

– И на кой ляд вам сдалась именно Русскояпонская война?

– А вот это закрытая информация. Не для твоего уровня допуска.

– Что, опять рылом не вышел? Снова что-то такое, нехорошее, с нашим прошлым мухлюете? Ну ладно, даст бог, я вам это припомню… Так, стоп, прозвучало, что была группа из трёх человек, а из-под контроля вышел только один «штатный сотрудник». Что случилось с двумя другими? Почему они просто не вырубили и не спаковали буйного коллегу? И как следует понимать формулировку «вышел из-под контроля»?

– Так и понимай. Один из двух наших парней просто взял да и слетел с катушек.

– То есть?

– Похоже, в какой-то момент тупо возомнил себя Богом, сволочь. И вместо сбора информации начал пытаться помогать одной из воюющих сторон. А конкретно – японцам.

– Зачем им помогать-то? – искренне удивился я. – Они же и так выиграли?!

– Нельзя исключать, что выиграли они не без его помощи. Поскольку теперь мы затрудняемся ответить на вопрос: а не является ли эта реальность, в которой все мы существуем, одной из тех самых пресловутых «альтернатив»?

– Эва как! И чем конкретно этот ваш дурошлёп помог желтопузым чертенятам и откуда вы вообще узнали, что он именно помогает?

– Его напарник совершенно случайно узнал, что роковой для русских морской бой 10 августа (или, как у вас говорят, «по старому стилю», 28 июля) 1904 года в Жёлтом море, а точнее, фатальное попадание 305-миллиметрового японского снаряда в фок-мачту броненосца «Цесаревич» с последующей гибелью адмирала В. К. Витгефта и большинства его штабных офицеров, – его рук дело. А потом возникли подозрения, что и подрыв броненосца «Петропавловск» на японской мине 31 марта 1904 года с гибелью адмирала С. О. Макарова, возможно, без него не обошёлся…

– И как он всё это, мать его так, смог проделать? Неужели лично корректировал огонь японцев с берега по радио? Или подкинул им парочку каких-нибудь управляемых снарядов?

– Можно предположить, что смог элементарно. Скорее всего, он японцам ключевую информацию поставлял. Ведь через сотню лет все действия сторон в том морском бою известны заранее и расписаны чуть ли не по минутам, с прилагающимися схемами движения эскадр, причём всё это есть во вполне себе популярной литературе. Так что участвовать в чём-то подобном лично ему особо не требовалось, да и не было у него таких возможностей…

Я прикинул, ну, по идее, да, если знать по секундам, когда и какой именно корабль сделает некий манёвр, можно дать ценные указания, когда именно и в какой именно броненосец стрелять, даже с указанием конкретного места, куда целиться, а не сидеть как дурак с рацией и орать в микрофон «недолёт-перелёт!». Вот только тот снаряд в Жёлтом море, похоже, всё-таки был стопроцентно случайным. Так что не вяжется тут у них что-то. Честно говоря, писями виляны все их хитромудрые предположения. Ну да ладно, сейчас не о том речь…

– Ну, и дальше? – спросил я, промолчав о своих догадках.

– Когда напарник доложил нам о своих подозрениях, он его убил.

– Прямо убил?

– Скорее всего, да, потому что его жизненные показатели операторы в нашем Центре управления и слежения перестали фиксировать ещё до того, как с группой окончательно пропала связь.

– А с третьим членом группы что? То есть, если точнее, с третьей?

– А вот её он явно взял в заложники и, прежде чем отключить связь, потребовал для себя гарантий жизни и ещё кое-чего…

– «Кое-чего» – это в каком смысле?

– Как ты, наверное, успел понять, аппаратура для хроноперемещений особой компактностью не отличается. У этой группы, как и всех прочих подобных, развёрнута на месте временная установка с порталом для хронопереброски и автономным источником питания. Ресурс питания ограничен. Его хватит только на двенадцать циклов перемещения, три из которых ими уже использовано, итого осталось девять…

– И что ему это даёт?

– Поскольку ему за подобные художества однозначно грозит ликвидация, он требует, чтобы ему дали спокойно уйти. То есть он собирается переместиться туда, куда захочет, и настаивает на том, чтобы мы затем не пытались его искать и преследовать. В обмен на это обещает оставить в живых напарницу и не портить оборудование…

– А он может?

– Что?

– Ну испортить оборудование.

– Разумеется, там же встроена функция самоликвидации.

– Погодите, так это же для него тупо билет в один конец!

– Да, но зато всё-таки это шанс остаться в живых…

– Так какие тогда проблемы? Пошлите какой-нибудь спецназ – в вашем арсенале, как я понял, хватает всяких человекоподобных убивалок. Я-то, грешный, тут при чём?

– Обычную группу захвата послать не получится. Дело в том, что вся наша темпоральная аппаратура увязана, если можно так выразиться, в единую систему. Это многое упрощает, но одновременно иногда является и серьёзным недостатком. То есть включение любого из наших порталов, как постоянных, так и временных, он немедленно засечёт. А дальнейшие его действия просчитать не трудно. Он убьёт оставшегося члена группы, включит аппаратуру и уйдёт туда, куда захочет. И ему на это потребуются считаные минуты…

– А хроноустановка?

– Перед тем как уйти, он просто включит режим самоликвидации. Поскольку она не мобильна и забрать её с собой он в одиночку не сможет…

– То есть, в какое бы время этот ваш злыдень ни смылся, смоется он всё равно в точку с географическими координатами нынешнего Порт-Артура? Так чего же вы так кипишуете?

– Во-первых, по закону он преступник и его надо судить. Надо же ещё, как минимум, узнать всю подноготную – кто его надоумил на подобное и прочее? Во-вторых, сама хроноустановка – оборудование чертовски сложное и дорогое, что называется, штучное. Потерять её – отдельное преступление. К тому же самоликвидация оборудования может вызвать взрыв мощностью в пять-семь килотонн. Представил, что будет с Порт-Артуром в этом случае?

Я попытался представить, но, честно говоря, затруднился. Самое главное – а как это потом будут объяснять в учебниках истории? Арсенал какой-нибудь взорвался? Н-да, при таком раскладе осада Порт-Артура и вся Русско-японская война могут закончиться значительно раньше…

– Представил, – сказал я вслух. – Что сказать – масштабно мыслит этот ваш товарищ, который уже не товарищ…

– Так о чём и разговор. А кроме того, даже если это для него путь в один конец, неизвестно, куда он отправится и что намерен делать дальше. Тем более что чем глубже в прошлое он сбежит, тем сложнее будет его найти. То есть, в принципе, парнишечка, конечно, считается специалистом по двадцатому столетию и особенно его первой половине. А значит, можно предположить, что уйдёт он, скорее всего, куда-то туда, а отнюдь не в Средние века. Но это знание для нас ничего не облегчает, поскольку, если при уходе он взорвёт оборудование, на определение его «точки выхода» уйдёт очень много времени и сил. Нет, то есть точку-то мы найдём, но перед уходом он наверняка избавится от всех возможных средств слежения. И ищи его тогда потом по всей планете, даже при условии, что мы будем знать конкретный год. Тем более что он хорошо знает расположение всех стационарных порталов и, прежде чем наши спецы сядут ему на хвост, вполне сможет испортить какой-нибудь из них, предварительно воспользовавшись им для дальнейшего запутывания следов. А восстановление стационарного портала – это вообще немыслимый по нашим понятиям ущерб, из категории невосполнимых. Но самое главное – неизвестно, что он, со всеми его послезнаниями о прошлом, начнёт предпринимать, с его-то энергией, помноженной на надломленную психику. Собственно, тебе уже не раз и не два объясняли, что образование новых, альтернативных реальностей допустимо только в критических случаях, а в целом оно всё-таки нежелательно…

– То есть меня, если я перемещусь туда, его аппаратура не засечёт? – уточнил я, уже вполне понимая, что оказываюсь в ситуации тех космических морпехов из «Чужих». Типа ксеноморфов-то, будь добр, перебей на фиг, а вот атмосферные процессоры и прочие железки, «обеспечивающие процесс терраформирования», трогать не смей. Это же классика, мля…

– Ты абсолютно прав. И, как ты уже, наверное, понял, это самое ценное твоё качество.

– Ну да, осознал, не дурак. И что я конкретно должен делать?

– Конкретно – не дать ему убить напарницу и уничтожить хроноустановку.

– А с ним самим что делать? Поймать-арестовать?

– А вот это уже по обстановке. Сохранность оборудования в данном случае важнее. В идеале – обездвижить его до прибытия нашей группы захвата, которая отследит твой персональный сигнал. Помни, что мы за тобой наблюдаем, хотя при этом никакой связи с нами у тебя не будет. Исключительно из соображений безопасности, чтобы невозвращенец не засёк тебя раньше времени. Ну а если возможности дождаться спецов не будет или он попытается сбежать – ликвидировать объект на месте. То есть, проще говоря, убить.

– Ну да, мне же не привыкать… А что он может мне противопоставить? В смысле – чем он конкретно вооружён?

– В первую очередь в его арсенале может быть что угодно из того, что он смог найти на месте. То есть любое доступное оружие начала XX века. Поскольку их группа исследовательская, серьёзного оружия им по существующим правилам не полагалось. Максимум, что у них было, – парализаторы и средства индивидуальной защиты и маскировки, позволяющие на короткое время становиться практически невидимыми или менять внешность с помощью голограмм. В плане обороны то, что у группы было (прежде всего я имею в виду их штатные спецкостюмы), гарантированно защищает от пуль, осколков, электромагнитного импульса и радиации. Действие холодного оружия, крупнокалиберных огневых средств типа артиллерийских снарядов, химии и ядов они сильно смягчают. То есть по меркам времени, где группа находится, её члены практически неуязвимы. Но ты будешь снабжён спецсредствами из арсенала военных, которые все эти свойства их защиты нивелируют…

– Да, кстати, а как быть с экипировкой?

– Придётся перебросить её тебе прямо сюда. Экипируешься здесь и отправишься на место уже полностью оснащённым…

– Н-да, ну, что отказы не принимаются, я уже понял. Опять поймали меня на чистый интерес – сходить туда, где я ещё не был. И сколько у меня времени?

– Чем скорее, тем лучше…

– Тогда три-четыре дня на подготовку, обдумывание легенды и прочее. То есть свяжитесь со мной через трое суток, и я смогу дать вам список необходимого. Да, и точку «входа-выхода» я выбираю сам!

– Договорились…

Глава 1. В основном ознакомительно-лирическая. Импортный гость с бугра и разнообразные старорежимные оборонцы

«Мы продолжаем то, что мы уже много наделали».

Виктор Черномырдин

Квантунский полуостров. Военно-морская база Порт-Артур.

Берег какой-то из бухт. Раннее утро 21 августа 1904 г.

Холодной и вьюжной февральской ночью, в тот самый момент, когда я уходил на очередное «дело» (в который уже раз спасать то, до чего мне лично не было никакого дела), полоумный случайный водитель или прохожий (вот какой нормальный человек будет ездить, а тем более гулять по улицам, когда на градуснике минус двадцать, да ещё и с ветром?) мог запросто принять мою тёмную фигуру в нелепой обуви не по сезону и старом мешковатом пуховике с нарочно надвинутым пониже на глаза капюшоном за какого-нибудь особо морозоустойчивого маньяка, вышедшего на тропу безнадёжной и бессмысленной войны с тараканами в собственной голове.

Но, кажется, я всё рассчитал верно, и не было в этот не слишком располагающий к оздоровительным моционам час на окрестных улицах никаких людей, а машин за всё время проехала всего пара, да и то где-то в отдалении, там, где дороги шире и снегу поменьше. Камер «большого брата» и прочих рудиментов высокотехнологической цивилизации поблизости тоже не было – этот момент был проверен уже неоднократно. У нас вообще народ простой, и видеонаблюдение включается либо по большим праздникам, либо во время инспекций городского начальства.

И только в сторожке с давно погасшими окнами, неподалёку от железнодорожного полотна, побрехивал в своей конуре большой, но глупый цепной двортерьер. Да и то делал он это явно не потому, что учуял меня, а просто дежурно отрабатывая хозяйский харч.

Свою «точку входа-выхода» я на сей раз наметил у перехода через железную дорогу, там, где улица давным-давно погибшего не самой хорошей смертью космонавта Комарова заканчивалась, упираясь в нашу невнятную промзону. Тёмные, плохо различимые за метелью многоэтажные жилые коробки спящих городских кварталов остались позади, слева были последние (принадлежавшие сейчас вообще непонятно кому) уцелевшие домишки частного сектора и закрытый (теперь, скорее всего, уже без каких-либо внятных надежд на возобновление продаж) автосалон с логотипом Pegiot на фасаде. Слева тянулись не слишком капитальные постройки шиномонтажки.

Ну а если пересечь железную дорогу по недавно снабжённому новомодными барьерами с предупредительными надписями и табло (раньше здесь была просто тропа между заборов) переходу и немного пройти прямо – упрёшься в «весёлую» улицу Цветочную, знаменитую в основном тем, что здесь располагается городской морг и бюро судебно-медицинской экспертизы вкупе с конторой ритуальных услуг с милым и романтичным названием «Тихая обитель». Ну а за двухэтажным зданием морга – опять частный сектор, заброшенный парк (сейчас – практически лес), носивший когда-то имя «всесоюзного старосты» Михаила Ивановича Калинина, и ТЭЦ. Но так далеко я заходить и не собирался. Тем более что необходимые для моего «точного наведения» при перемещении массы металла присутствовали вокруг в немереном количестве – столбы, рельсы, гаражи, трубы и прочее.

Под подслеповатым, желтоватым светом редких придорожных фонарей я миновал торчащую на развилке улиц бетонную стелу с буквами «Орджоникидзевский район» (никто уже не помнит, кто такой вообще был товарищ Серго, а район назван всё так же в его честь – этакий рудимент не очень давнего прошлого), перешёл дорогу, а затем и железку. Огляделся – никого. Потом свернул с протоптанной дорожки влево и, проваливаясь в глубоком снегу, залез в заброшенные, недостроенные ещё с позднесоветских времён кирпичные гаражи. В этих лишённых окон и дверей, но тем не менее имеющих крышу стенах я стянул с себя пуховик, который свернул и, убрав в прихваченный с собой шестидесятилитровый мусорный мешок, спрятал одежонку в сугроб. Лежать ему здесь всё равно не долго. Всяко я вернусь сюда же практически через считаные минуты, так что никто ничего и не заметит.

Без пуховика я сразу же замёрз. Натянув поглубже на голову нелепую для уральской зимы широкополую шляпу, я выбрался из сугроба на протоптанную через рельсы тропку.

– Готов? – спросил безразличный и какой-то нечеловеческий голос в моей голове.

– Да.

Никаких предупреждений или дальнейших реплик не последовало, и сам момент перехода я опять толком не уловил. Уже давно очень хочу понять, что со мной происходит в этот момент, но – увы – каждый раз всё происходит слишком быстро.

Когда мгла перед глазами рассеялась, оказалось, что вокруг тепло, светло и пахнет морем, солью и водорослями. Всё-таки здорово иногда вот так, ненадолго, попасть из февраля в конец лета, такие моменты стоит ценить…

Солнце вставало из-за далёкого горизонта, с трудом пробивая висящую над водой туманную дымку. Орали чайки и где-то, довольно далеко, глуховато грохотало и бабахало. Довольно невнятно и с большими паузами. Похоже, местная канонада. Хотя для меня, неоднократно слышавшего орудийные «разговоры» Второй мировой (с их рёвом «Катюш» и долбёжкой сотен «сталинских кувалд») и воочию видевшего, как в пределах видимости рвутся водородные бомбы, этот звук показался каким-то откровенно несерьёзным.

Ленивый прибой баламутил водоросли, шлёпая в сваи под тёмными досками причала, на котором я стоял. Кажется, навели меня удачно: поблизости не обнаруживалось ни одной живой души (рыбы, медузы и чайки не в счёт). Справа и слева от меня тянулись какие-то деревянные сараи с белёными стенками. Я посмотрел по сторонам. Да, впереди открывались обширные бухты, где в жидком тумане маячили тёмные угловатые силуэты кораблей. За ними на заднем плане тянулись вверх подсвеченные восходящим солнцем высокие сопки, часть которых в описаниях здешней обороны именуются горами, с голыми буро-желтоватыми склонами и зеленью на вершинах, на фоне которых терялись здешние строения.

Это в следующем веке бывшая наша военноморская база фактически пропадёт среди обширной застройки района Люйшунькоу разросшегося вдоль всего побережья Квантунского полуострова города Дальянь со всеми его доками и закрывающими горизонт небоскрёбами. Но пока никакой КНР и не пахнет и здесь всё ещё Порт-Артур, который начали строить в 1898 году (когда здешнюю землицу взяли в аренду на 25 лет, причём после дачи тогдашним китайским сановникам взятки на откровенно невдолбенную по тем временам сумму в 750 тысяч рублей) и за шесть лет успели отстроить не более чем на 20 процентов – 3263 жилых дома, более 42 000 жителей, русских подданных – 17 709, включая 4297 женщин и 3455 детей, военных – 13 585, все прочие – китайцы и иже с ними. Короче говоря, даже по тогдашним расейским меркам это был, мягко говоря, заштатный Мудогубернск – райцентр, где и двухэтажное здание считалось вполне себе за высотное.

Осмотрев себя, я нашёл, что всё в порядке. Стоит сказать, что возможность появления здесь в офицерском мундире Российской императорской армии или флота я отмёл сразу же. Во-первых, возникновение непонятно откуда неизвестно-незнакомого военного сразу же вызовет нешуточные подозрения. Так оно и понятно: как это тебя, такого красивого, японцы через свою блокаду в форме-то пропустили? Ну явно же шпион! Тем более что здесь не очередной провинциальный косплей на тему «Россия, которую мы потеряли» и одним переодеванием в не слишком аутентичные тряпки, увы, не обойтись. А изобразить «их благородие» я, при всём желании, навряд ли смогу, поскольку актёр из меня так себе, а художественная литература или кино этот вопрос проясняют слабо.

Тем более что книг по этой войне не так чтобы офигенно много. Обычно применительно к Русско-японской войне почему-то вспоминают Валентина Пикуля, только вот как раз конкретно про Порт-Артур он ничего не написал. Ну то есть была у него трилогия по Русско-японской войне (если я всё верно помню – «Богатство», «Крейсера» и «Три возраста Окини-Сан»), которой, было дело, вполне себе зачитывались (ведь в библиотеках, в журнальном варианте, в порядке живой очереди брали, вот до чего доходило!), только у меня с тех давних пор отношение к творчеству этого романистического мариниста довольно сложное. Поскольку я-то после школы попал на истфак, где умные и в меру желчные скептики с учёными степенями сразу же объяснили мне, чем разная там романная белиберда отличается от реальной истории (на заборе тоже много чего написано, но ведь за забором никогда ничего нет, да и в щёлочке между досками может быть гвоздик или заноза!), а вот один мой хороший друг детства (настолько хороший, что с ним мы тогда могли разговаривать о чём угодно, от баб до книжных и кулинарных предпочтений включительно), неосторожно начитавшись Пикуля, взял да и подался за этой самой долбаной, будь она неладна, романтикой служить на флот. А было это в начале 1990-х, когда, как легко догадаться, подобного рода занятия приятно пахнуть уже окончательно перестали. И, угодив на какое-то ремонтное корыто Тихоокеанского флота, он с избытком хватил шилом самой разнообразной патоки с хреном. Вернулся он, разумеется, совсем другим, но самое страшное не это, а то, что на том ломаемом об колено флоте, где всё трещало и сыпалось, он совсем разучился соображать, и ряд последующих сделанных им фатально неверных шагов завёл его жизнь куда-то ну явно не туда. Впрочем, сам-то он как раз так не считает. И хотя чужая душа всегда потёмки и я тут вроде бы совсем ни при чём, особенно при чётком понимании того факта, что фарш назад, увы, не провернёшь, мне до сих пор где-то стыдно и неловко. Этакая остаточная ответственность в стиле известной цитаты из Экзюпери…

Или, для примера, могу ещё назвать другой, тоже неоднократно читанный роман А. Степанова «Порт-Артур». Когда-то, в далёком детстве, вроде вполне ничего себе казалось. А сейчас откроешь, пролистаешь несколько страниц – господи, да у него же там всё настолько безлико, что вместо героев представляешь себе просто скопище манекенов нейтрально-белого цвета, на которых маркером написаны фамилии – «Стессель», там, «Братовский» или какой-нибудь «Пахомов»!

А уж если брать за некую «точку отсчёта» заведомую кинолабуду вроде «Серебряных коньков» (где всё, кроме красивой картинки, глубоко антиисторично), выйдет и вовсе полнейшая чушь. Тем более что большинство известных в нашем времени фильмов о Русско-японской войне снято всё-таки японцами, поскольку им это, во всех смыслах, важно, а нам нет. Как-никак, это мы тогда продули, а они, вовсе даже наоборот, выиграли…

Ну да, допустим, я знаю, как выглядят и ведут себя командиры Красной, Советской и современной Российской армий (лично видел), а вот по части старорежимных манер у меня явный пробел в образовании. К примеру, у нас на реплику «Пошёл на хер, мудак» даже не отреагируют (ну в лучшем случае лениво ответно пошлют в том же направлении), а здесь-то, если кого-то из этих «нежных натур в золотых погонах» привычно пустить по матери, они же могут запросто на дуэль вызвать. А оно мне надо?

Опять-таки, представишься офицером, и, даже если у тебя документы в порядке, начнётся бесконечное, занудное нервомотание – так сказать, неявная проверка, на чисто бытовом уровне. И сразу пойдут разговоры (пусть даже ненавязчиво так, за обедом или ужином, под рюмку анисовой – или что они тут пьют?) о всяких там паскудных мелочах и деталях, и во время этих разговоров могут неожиданно обнаружиться какие-то общие знакомые – люди, которые вместе с тобой учились (а военно-учебных заведений тогда было не так чтобы сильно много) или «в одном полку служили». Кстати, на флоте тогда было ещё хуже: кораблей не так уж много, офицеры, от безусого мичмана включительно, все переписаны и наперечёт, так что кто-то неизвестный в эту «тёплую компанию» затесаться вряд ли мог. И вот тут начнётся самое интересное: не сможешь ты вспомнить, усы или бороду носил какой-нибудь условный «генерал от гидрографии» (ну или адмирал от инфантерии) Бздоимский, которого по здешним понятиям просто стыдно не знать, и сгоришь на ерунде, похлеще какого-нибудь педрильного полковника Редля с его перочинным ножиком. Тем более что неизвестно, сколько мне придётся тут торчать…

Ну а поскольку появление иностранца европейской наружности в штатском сразу же вызовет не меньшие подозрения, я выбрал некий компромиссный вариант. И в соответствии с текущей легендой, был экипирован в стиле этакого «мужественного путешественника» из здешних дешёвых романов – «охотника на львов в восточных колониях».

Только не подумайте, что я припёрся в осаждённую врагом крепость под видом рассеянного кабинетного учёного-аутиста вроде жюль-верновского очкарика Паганеля, – костюмчик у меня был вполне себе военно-полевой, разных оттенков новомодного хаки.

Одет я был в добротный однобортный китель британского образца с характерным воротникомстойкой, медными пуговицами и четырьмя прорезными карманами, бриджи и высокие кожаные коричневые ботинки со шнуровкой чуть ли не до колен.

Широкополая шляпа с причудливо загнутым вертикально вверх правым бортом однозначно намекала (собственно, так и было задумано) на моё не особо давнее пребывание в Африке, а если точнее – на Англо-бурской войне. Для совсем уж тупых и непонятливых на вертикальном борту шляпы имелась ещё и маленькая латунноэмалевая эмблемка – сине-бело-красный щиток с золотистым орлом, розеткой из зелёно-сине-бело-красного флага и красно-сине-зелёного герба. Вроде бы похожие эмблемы (а её для меня воспроизвели по картинкам из справочников по обмундированию соответствующего периода) были у буров, сражавшихся конкретно за ту самую, воспетую в те годы в популярных на Руси романтично-безграмотных песнях, Республику Трансвааль. Конечно, буры здесь своё уже отвоевали и вряд ли разгуливали так, как я, светя своими былыми регалиями направо и налево, но сама принадлежность к ним должна была работать в мою пользу, на что я очень рассчитывал.

За спиной у меня был обширный дорожный брезентово-кожаный ранец, содержавший ряд «ништяков», способных облегчить мне «процесс проникновения и врастания» (включая несколько бутылок разнообразного алкоголя) и придававший мне некоторое сходство с придурочным, контуженным на всю голову Пантелеймоном Суматохиным из фильма «Китайский сервизъ». А поскольку этого персонажа по ходу пьесы всё время спускали с лестницы или били по мордам (почему-то решительно никаких иных желаний он у любого встречного категорически не вызывал), оставалась одна радость – осознание того факта, что здесь этой комедии (вполне достойной, кстати говоря) никто отродясь не смотрел. Собственно, здесь вообще никаких фильмов пока что не видели, разумеется, кроме чёрно-белых и немых под дребезжащий фортепьянный аккомпанемент – разные там «Женщина-вампир», «Сказки любви роковой», «Приезд Пуанкаре в Алжирию» или «Коронация короля Георга».

Моё правое плечо оттягивал ремень упакованной в кожаный чехол (с кармашками для чистящих принадлежностей и прочей приблуды – не хухры-мухры) деревянно-дорогой (как бы не из красного дерева или натурального баобаба) кобуры со здоровенным «Маузером» модели К-96 калибра 7,63 мм с массивным магазином на 20 патронов (к этому пистолету у меня была запасная снаряжённая обойма и ещё сотня патронов в красивеньких картонных коробочках с фирменными клеймами, в ранце). В принципе, как я уже неоднократно убеждался, эти никогда и нигде официально не состоявшие на вооружении длинноствольные пистолеты были тогда в основном уделом пижонов вроде молодого сэра Уинстона Черчилля.

Но по представлениям тех давних лет (притом что с «Пятым элементом», где некий нервный юноша пытался палить из очень похожей дуры по пришельцам из космоса, здесь тоже не ознакомились), любой уважающий себя солидный «путешественник по дикими местам» начала 1900-х годов был просто обязан иметь при себе какую-нибудь весомую и дорогущую волыну. В представлении американцев это скорее какой-нибудь револьвер системы Кольта, а вот для европейцев – безусловно, «Маузер», ну или, чуть позднее, «Люгер». Правда, удалось ли хоть кому-то реально отбиться в одиночку с помощью такого «Маузера» от банды диких разбойников, история умалчивает.

Для меня же подобный пистолет был, по крайней мере, чем-то родным и знакомым в довольно дурацком мире, где автоматическое оружие пребывает в архизачаточном состоянии, – пулемёты, которые здесь пока считают «негуманным оружием массового уничтожения», здоровы и тяжелы настолько, что их с трудом таскает расчёт из нескольких человек, а в ходу не только магазинные, но и однозарядные винтовки вроде пресловутой «берданки». Расстреляешь в белый свет, как в копейку, барабан револьвера – и ку-ку. А тут хоть два десятка раз можно выстрелить, не отвлекаясь на перезаряжание, – просто праздник какой-то…

С левой стороны у меня на боку висела пижонского вида кожаная сумка вроде полевой, набитая карандашами, блокнотами и прочими разного рода письменными принадлежностями, совершенно необходимыми писаке или натуралисту начала прошлого века.

А ещё, кроме всего прочего, в этой самой сумке были мои документы. Если кто не помнит, тогдашние паспорта представляли собой вовсе не «книжечку с обложкой», к которой мы все привыкли, а просто свёрнутый вчетверо лист бумаги.

В моём случае это был заграничный паспорт подданного Французской Республики – казённый бланк, отпечатанный хоть и на гербовой, но не слишком-то качественной (зато, видимо, натуральной) бумаге с минимальной защитой от подделки. Сверху бумаженции, как и положено, наличествовала шапка с разными там положенными по законам международного права республиканскими атрибутами вроде девиза «Liberte Egalite Fratarnite», ну а дальше, слева, шли в столбик сделанные от руки чернилами отметки о пересечении паспортоносителем границ.

Записей здесь наличествовало по минимуму, поскольку официально без малого полтора месяца тому назад я якобы отплыл из Марселя, а две недели назад, не пересекая по пути ничьих границ, прибыл (судя по всему, на французском же судне) во Французский Индокитай, о чём свидетельствовала крайняя отметка, сделанная в консульстве Сайгона. Справа шёл основной текст документа, то есть все эти Le Present Passport – моё имя, род занятий и прочее. Кстати, там указывалось, что я a le droit de porter les armes, то есть «имею право на ношение оружия».

Ну и в самом низу – моё желтоватое фото (да уж постарались, блин, запечатлев меня там в каком-то особенно нелепом сюртуке и галстуке, отчего я выглядел не больно-то и похожим на себя), увенчанное двумя красными печатями с гербами и надписью по кругу: Consual General de Franc. Вроде всё солидно, но, как говорили в одном популярно-детективном сериале конца 1990-х, – близко лучше никому не показывай, липа страшная…

Хотя, если честно, здесь, в осаждённом Порт-Артуре, могла проканать на фу-фу вообще любая бумага. О сколько-нибудь активной работе в крепости российской контрразведки внятных сведений нет, зато полно упоминаний о том, что здесь на каждом шагу резвились активно косившие под китайских торгашей японские шпионы, которым если не «сочувствовал», то уж как минимум «симпатизировал» очень любивший наличные высший командный состав.

Даже что-либо толком проверить здесь было нереально, ведь никакой регулярной связи с Большой землёй у крепости не имелось. Ведущий в Маньчжурию к наместнику Алексееву и генералу Куропаткину телеграфный провод к этому времени уже был перерезан японцами, а о том, как использовались уже стоявшие на некоторых кораблях Первой Тихоокеанской эскадры радиостанции, информации вообще нет, словно этих раций и вообще не было. Ну да, на фига попу гармонь…

В данный момент вся связь с внешним миром здесь вполне себе доисторическая – путём передачи через «делегатов связи» «запечатанных пакетов» во время редких прорывов некоторых особенно удачливых миноносцев. Ну и ещё как вариант – джонки китайских контрабандистов. Через неполных три месяца, в ноябре 1904 года, японцы легко прихлопнут и эту последнюю «ниточку».

То есть, в принципе, ответ на вопрос, как я попал сюда, был прост и продуман заранее: привезён контрабандистами за соответствующее вознаграждение. Поверят мне или нет – уже другой вопрос. Хотя почему бы и не поверить? С чего это столь редкого здесь гостя извне будут сразу хватать и тащить в зиндан, как японского шпиона? Хотя как знать, поживём – увидим…

Да, чуть не забыл, прибыл я сюда под именем Андрэ Рейфорта, французского гражданина. Род занятий – le gazetier, то есть, выражаясь современным языком, журналист, причём с военным уклоном. Для окончательного подтверждения этого у меня с собой были прихвачены «рекомендательные письма» от редакций французской газеты Le Figaro (честно сказать, так себе газетка, хоть и выходившая минимум с 1854 года и специализирующаяся в основном на разного рода светских скандалах и сенсациях, но тем не менее могущая в те времена печатать и какую-то условную корреспонденцию с театра военных действий) и российских «Петербургской газеты» (письмо подписано якобы её редактором Н. Худековым), «Финляндской газеты» (подпись редактора И. Баженова) и «Русского инвалида» (письмо подписано её редактором Ф. Макшеевым, аж генерал-майором, профессором Николаевской военной академии Генерального штаба и по совместительству ещё и военным писателем).

По здравому размышлению всё это, конечно, были филькины грамотки, рассчитанные не столько на местных «коллег по цеху» (то есть в Порт-Артуре была газета «Новый край», но при поспешной подготовке к этой заброске я так и не сумел понять, выходила ли она во время осады крепости), сколько на военных в больших чинах. Тем более что французы тогда в числе прочих постоянно рисовали мерзенькие карикатуры на русских (от царя Николая II до среднестатистического казака включительно) по поводу наших неуспехов на полях и морях Русско-японской войны, и как к ним в эту пору относились в Российской империи – отдельный вопрос.

Но тем не менее бумажка из «Русского инвалида» выглядела солидно и могла вполне себе сыграть какую-то роль (всё-таки издание это уважали в военных кругах того времени), особенно в условиях невозможности какой-либо проверки. А в остальном от Порт-Артура до Санкт-Петербурга тогда было почти как от Земли до Марса. Далеко и глухо, как в трюме эскадренного броненосца.

При этом на самый крайний случай у меня было с собой и ещё кое-что весомо-интересное, например второй комплект документов, на имя гражданина Португальской Западной Африки (сейчас это, как легко догадаться, Ангола) дона Эндрю Рабано. Но особо светить этот вариант легенды до поры до времени не следовало.

И кстати, поскольку припёрся я сюда ни с того ни с сего, как тот, известный всем острый овощ с бугра, обе мои фамилии – и французская, и португальская – были производными от слова «хрен», правда, в кулинарно-ботаническом, а не ругательно-мочеполовом смысле этого слова. В принципе, с моей стороны это был и хохмический момент, и лишний шанс проверить, действительно ли в царской России тогда столь хорошо знали иностранные языки.

Разумеется, «Маузер» в деревянной кобуре не являлся моим основным оружием. «Дорогие работодатели» из далёкого будущего снабдили меня куда более убойной и серьёзной вещью, внешне выглядевшей вполне безобидно, как обычный бельгийский «Браунинг» модели 1903 года, калибра 9 мм с магазином на семь патронов. Не самый солидный пистолет тех времён, слегка похожий на наш ТТ (хотя, если точнее, это «Тульский Токарев» похож на него, поскольку появился значительно позднее).

Оружие это звалось коротко «Гипф» (то есть, надо полагать, происходило от немецкого Gipfel, в переводе на язык родных осин – «пика») и было, как мне кратенько объяснили, энергетическим. То есть, считай, практически – пресловутый, затасканный по страницам научной фантастики бластер.

Пукалка была импульсная: одно нажатие – один бесшумный выстрел. Мощности заключённого в «Гипфе» заряда хватало на пятьдесят часов непрерывного огня, то есть можно было давить на спуск более двух суток: стреляй – не хочу!

Принципа действия убийственной фиговины мне не объяснили, да я особо и не спрашивал. Зато было чётко разъяснено: дальность эффективной стрельбы у неё аж два километра и пробивает она до 15 мм листовой брони, а также стену толщиной в два кирпича, толстые брёвна и прочие препятствия сопоставимой защищённости. Прямо-таки мечта любого киллера – бесшумный пистолет, который стреляет на дистанцию тяжёлой снайперской винтовки, да вдобавок ещё и способен пробить борт бронетранспортёра! Только вот незадача – здесь пока ещё не только бронетранспортёров, но и самых примитивных бронеавтомобилей и в помине нет. Не пришло ещё их время…

Но это ещё не всё: при попадании выстрел из «Гипфа» даёт внешнюю картину именно как при попадании браунинговской девятимиллиметровой пули – входное отверстие будет аутентично-соответствующим. Н-да, я бы точно офигел, если бы мне показали бронелист в 15 мм, пробитый насквозь пистолетной пулькой!

А вот «внутренне» всё куда серьёзнее: в частности, при попадании в тело человека «Гипф» убивает с одного импульса, поскольку его попадание сравнимо с ударом током вольт на 500, но дырочка всё равно образуется как от пули «Браунинга»! При этом «защитные исследовательские костюмы» вроде того, что должен быть у нашего «плохиша», это оружие гарантированно выводит из строя и пробивает, причём с выводом противника из строя, даже если встроенные в костюм энергощиты будут включены на полную мощность. Единственная явная разница – обладателя такого вот «спецкостюма» оно не убьёт с одного импульса, но нанесёт ему тяжёлые травмы, сопряжённые с болевым шоком. Смерть в этом случае гарантирует выстрел из «Гипфа», к примеру, в лишённую защиты голову. И самое интересное, о чем меня проинструктировали: поскольку «Гипф» настроен на мои биометрические параметры, стрелять из него могу только я. Для любого другого это будет просто не стреляющий по неизвестной причине «Браунинг», причём чужого, который попробует завладеть этим оружием, встроенный искусственный интеллект просто убьёт. Как именно – мне толком не объяснили, сказав только, что это будет «тихо и незаметно», а не со взрывом, отрывом руки по локоть и красивыми брызгами кровищи, как это было наглядно показано в «Судье Дредде».

Кроме бронебойного квазипистолета, я имел и собственный «энергобронежилет», совмещённый с поисковой аппаратурой, выполненный в виде нижней шёлковой рубахи, поддетой под китель. Эта полезная самоподзаряжающаяся приблуда с практически неограниченным сроком действия являлась каким-то военным, улучшенным вариантом уже знакомого мне ИКНС, выдавая данные прямиком мне в башку и не требуя каких-то внешних элементов вроде фальшивых пластырей на лбу или виске с моих прошлых заданий. Положительным моментом было наличие в составе её «стандартной комплектации» некоего «адаптера», позволяющего носителю (то есть мне) не только понимать восточные языки, но и говорить на них по нехитрой системе «вопрос-ответ». Меня заверили, что этот «комплект для допроса военнопленных» работоспособен и многократно проверен в деле. Ну а я получил его постольку, поскольку я при своей весьма краткой подготовке ни за что не выучил бы китайский или японский даже на минимальном уровне армейского «разговорника».

Кроме того, фальшивое исподнее не пробивалось практически ничем и в теории могло сохранить мне жизнь даже невдалеке от эпицентра ядерного взрыва.

Разумеется, оно же позволяло мне и постоянно наблюдать за местностью. Поэтому, когда я упоминал об отсутствии поблизости чего-то живого и двуногого, это чистая правда. Я видел на десяток километров вокруг, и до ближайшего человека от меня было с полкилометра, в какую сторону ни смотри.

При этом метки от аппаратуры искомого гада я должен был видеть в радиусе полусотни километров. Тут была только одна проблема: объект поиска должен был находиться на открытом воздухе, поскольку любые стены, крыши и укрытия глушили сигнал при работе этой аппаратуры на максимальный радиус, да и его «условно-переносная» хроноустановка имела ещё и функцию «маскировки и подавления». Именно поэтому для обнаружения аппаратуры мне сначала следовало обнаружить самого негодяя или, скажем, двух других наблюдателей из странным образом сгинувшей здесь группы. И раз я ничего такого в данный момент не видел, «клиент» явно где-то прятался. Хотя об этом меня как раз предупреждали – уж чего-чего, а маскироваться их научили.

При всём при этом на мой вопрос, почему эти «умники» из будущего не догадались сразу же локализовать местонахождение объекта поиска с точностью до километра хотя бы по координатам развёрнутой хроноустановки (а ведь мне сказали, что она не мобильна!), я получил довольно невнятный ответ на тему того, что возможности этой самой хроноустановки позволяют её пользователю ставить некие помехи, сильно искажающие местоположение «аппарата» не только в пространстве, но и во времени. Как-то не очень в это верилось (ну явно же что-то они тут недоговаривали!), но раз уж всё сложилось именно так – буду танцевать от печки. Ведь рано или поздно этот мерзавец за чем-нибудь да и вылезет на свежий воздух…

В общем, пора было приступать и уже начинать что-то делать.

Я огляделся вокруг ещё раз.

Остатки тумана понемногу рассеялись. И теперь впереди меня, на морской глади бухты, обозначились растащенные по стоянкам ближе к берегу, замершие на якорях серые с зеленоватым отливом силуэты боевых кораблей, больших и малых. До начала войны русские корабли здесь вроде бы выглядели куда веселее – с белыми или светло-серыми корпусами и чёрно-жёлтыми трубами, и нельзя сказать, что подобная маскировочка хоть как-то помогла российскому флоту. Ну не повезло ему на этой войне, чего уж там. ИКНС уже любезно подсказывал, где и какой именно корабль стоит, хотя сам я с этого места видел далеко не всё.

Собственно, я и без этого более-менее помнил расклад насчёт того, что в данный момент, то есть после полуторанедельной давности провальной баталии в Жёлтом море, осталось от Первой Тихоокеанской эскадры. Из относительно исправных (в том смысле, что японцы должны были понаделать в них изрядное количество дырок) кораблей в Порт-Артуре должны были находиться броненосцы «Ретвизан», «Севастополь», «Победа», «Пересвет» и «Полтава», плюс крейсер «Паллада», миноносцы и канлодки. Кроме того, где-то в ремонте должен был стоять не участвовавший в желтоморском афронте крейсер «Баян».

Я всмотрелся в далёкие тёмные силуэты. Прелесть что за лоханки – здоровенные, угловатые, благодаря таранным носам похожие на утюги. Кругом сплошная антиэстетика, вертикальные борта, высокие, прямые самоварные трубы (не меньше, чем по три штуки на корабль), мачты с остаточными рудиментами парусного вооружения и прочими «боевыми марсами». Цилиндрические орудийные башни, живо напоминающие перевёрнутые вверх дном кастрюли. В общем, пребывающая в ахере после неудач сражения в Жёлтом море имперская военно-морская мощь, которая уже не воспрянет, – именно начиная с этого момента с оставшихся в Порт-Артуре кораблей будут массово снимать орудия для нужд сухопутной обороны.

А если точнее – уже её ошмётки, ведь почти все крейсера, флагманский броненосец «Цесаревич» и часть миноносцев в Порт-Артур не вернулись, предпочтя пойти на прорыв и интернироваться в нейтральных портах. Но лично для меня и русский, и японский флоты никакого интереса вообще не представляли, поскольку мой нынешний «клиент» был накрепко привязан к хроноустановке, однозначно развёрнутой где-то на берегу.

Справа от меня, там, где среди характерных бамбуковых мачт и парусов каких-то китайских джонок заканчивался пирс, как показывала недремлющая автоматика, маячило с десяток безоружных живых объектов, весивших по полсотни кило каждый. Визуальное наблюдение подтверждало эти данные: возле лодок лазали какие-то мелкие и явно китайские аборигены в тёмных пижамообразных одеяниях и конусовидных соломенных шляпах. Никакого толку от возможных контактов и разговоров с ними не предвиделось, к тому же до них было далеко и в мою сторону они вообще не смотрели.

Поскольку идти туда не имело смысла, и я направил бразды в другую сторону, вдоль низких сараев и пакгаузов, туда, где аппаратура показала признаки некоего одиноко стоящего человека весом без малого 78 кило, вооружённого «магазинной винтовкой калибром 7,62 мм российского производства». Надо же с чего-то начинать, вот для начала и сдамся властям. А там видно будет.

Со стороны кораблей ветер тянул специфическим, мало с чем сравнимым ароматом угольного дыма (дровами-то в следующем веке ещё топят, а вот углём – практически нет), и я медленно повернул с причала за длинные, запертые на висячие замки сараи, количество которых по мере удаления от моря увеличивалось. В нескольких местах за сараями просматривались кучи угля и штабеля пустых деревянных бочек. Я даже надеялся невзначай обнаружить где-нибудь на стене привычно накорябанное гвоздём родное слово из трёх букв, но, увы, ничего подобного не было. Неужели просвещение пока что однозначно рулит умами и здесь творится примерно то, о чём говорил училке русского языка и литературы Вовочка в известном бородатом анекдоте: «Как же так, Марья Ивановна, жопа есть, а слова такого нет?»?!

Всё может быть, хотя, честно говоря, слабо верилось.

Пройдя ещё пару сотен метров вперёд и несколько раз завернув за углы сараев, я наконец увидел впереди себя светлое пятно, быстро обретшее черты того самого «человека с ружьём».

Так и есть: явный часовой. Ну слава богу, хоть какая-то определённость…

Я медленно двинулся к нему. По мере приближения я различал всё больше деталей – передо мной был русский солдат в застиранной и оттого не выглядевшей слишком белой широкой рубахе с пустыми красными погонами на плечах, сдвинутой на правое ухо белой же бескозырке с кокардой и красным околышем и тёмных шароварах с напуском выше колен. Дополняли картину непривычно высокие, под колено, сапоги со смятыми в гармошку голенищами, поясной ремень с висящей справа от пряжки прямоугольной кожаной патронной коробкой (назвать её подсумком язык не поворачивался, и, кстати, у них тут винтовочные патроны, небось, ещё не остроконечные, а старомодные, скруглённые) и висящий на его шее на шнурке некий металлический предмет, в котором я, приглядевшись, рассмотрел массивный свисток. Вооружён солдат был уж слишком длинной (оно и понятно, это советская винтовка 1891–1930 годов по происхождению драгунская, а у тогдашней пехтуры ружья были куда более длинномерные), но явно мосинской винтовкой с четырёхгранным штыком, которую он держал практически по-уставному, в положение «к ноге».

Разумеется, заметил он меня сразу же. Непонятно только, что он охранял и почему пост находился именно здесь, – склады и пакгаузы за его спиной выглядели точно так же, как те, что находились перед ним. Видимо, дело тут было не в самих складах, а в их содержимом.

– Стой, хто идёть! – громко и казённо провозгласил часовой, когда я приблизился к нему метров на двадцать (халтурно службу несёт!), беря винтовку на руку и становясь в позу «коротким коли – длинным коли – прикладом бей». При ближайшем рассмотрении солдат оказался загорелым и круглолицым, с очень короткой стрижкой и жидкими светлыми усами под носом. На вид ему можно было дать и двадцать пять, и тридцать с небольшим, что неудивительно: в царские времена в солдаты брали не сопляков, а тех, кому сильно перевалило за двадцать. Исключения тут могли быть при каких-то больших мобилизациях. А ещё я рассмотрел на его погонах какие-то жёлтые цифры. Скорее всего, шифровка какого-нибудь Сибирского стрелкового полка, подразделения которого могли входить в состав здешнего гарнизона…

– Здорово, холодец! – не менее громко приветствовал я его, продолжая приближаться.

Было видно, как скорчивший зверскую гримасу служивый захлопал глазами и слегка открыл от удивления рот, не в силах понять происходящего. Словно говорящую лошадь или корову увидел. Ведь, если подумать, кто я такой в его представлении? Раз оказался здесь, не похож на азиата, не проявляю враждебных намерений и вполне себе сносно говорю по-русски, то, наверное, всё-таки свой. А с другой стороны, человек я ему явно незнакомый, да и одетый непонятно, но при этом импортно-загранично и даже, возможно, вполне себе по-господски. Вот и угадай с трёх раз, откуда я, такой красивый, взялся и как меня звать-величать.

– Эта… Эва… – выдал часовой наконец, одновременно явно вспоминая скверно вызубренные пункты из устава караульной службы и соображая, что ему надлежит со мной делать: стрелять, колоть штыком, брать в плен, звать начальство?

– Здорово, молодец, говорю! – уточнил я, приблизившись к нему вплотную (от жала нацеленного мне в грудь штыка меня теперь отделяло всего метра два) и на всякий случай тут же взяв быка за рога: – Служивый, ты чего замер? Что смотришь, как на пряник? Давай-ка, вызывай разводящего, начальника караула или кого там ещё положено! А лучше всего – сразу кого-нибудь из господ офицеров!

Вот теперь он, кажется, меня вполне понял. Солдатик с явным облегчением вернул винтарь в положение «к ноге» и, обернувшись, засвистел в тот самый свисток (по-моему, он был медный) на шнурке, картинно надув щёки и выпучив глаза.

После свиста довольно долго не было никакого движения.

Потом автоматика показала некое оживление, и откуда-то из-за ближайшего пакгауза, явно никуда не торопясь, появился тип, выглядевший аналогично часовому, только чуть постарше и с более солидными чёрными усами. Вместо бескозырки его голову венчала фуражка с серповидным козырьком, а красные погоны украшали три узкие золотистые «сопли» (судя по количеству лычек – старший унтер-офицер, в артиллерии он был бы старшим фейерверкером, а в казачьих войсках – старшим урядником). Винтовки при нём не было, зато на его шее краснел витой револьверный шнур, тянувшийся к висевшей на правом боку разводящего (не в привокзально-колпачно-мошенническом смысле слова; если кто не помнит, это такая должность, прописанная в уставе гарнизонной и караульной службы) массивной револьверной кобуре. Для нагана эта кобура была явно великовата, так что вооружён прибывший унтер был, скорее всего, каким-нибудь «русским» или «солдатским «Смитт-Вессоном». А чем ещё мог быть определённый автоматикой «револьвер калибра 10,6 мм»?

– Что, ить, такое, Порхатов? – спросил он у солдата и тут же, без паузы, обратился и ко мне: – Барин, вы кто и зачем здесь?!

Я отметил для себя, что унтер-офицер смотрел на меня не удивлённо, а скорее с каким-то тупым равнодушием, словно таких, как я, ему приводили пачками по несколько раз на дню.

– Я французский журналист, этой ночью прибыл с контрабандистами! – сообщил я, не дав часовому открыть рот. – Ведите меня к начальнику караула или любому другому офицеру!

Видно было, что при этих моих словах (очень сомневаюсь, что он вообще знал, что это за зверь такой – журналист) унтер-офицеру стало и вовсе скучно. Характерно, что никаких попыток обыскать меня или отобрать оружие (притом что маузеровская кобура висела у меня на боку совершенно открыто) он не предпринял. И это было странно. Здоровенные лбы, на олигофренов вроде не похожи, а службу несут столь халтурно – и это в осаждённой-то крепости! Хотя, по их представлениям, японский лазутчик здесь по-любому должен был косить под китайца или корейца, а я для этого образа как-то рожей не вышел.

– Пожалуйте за мной, барин, – вполне вежливо пригласил унтер следовать за собой.

И ничего не оставалось делать, кроме как подчиниться.

Я шёл за ним под звуки далёких пушечных бабахов, и опять по сторонам потянулись припортовые сараи, пакгаузы, склады (всё в том же винтажно-допотопном стиле) и кучи угля – ничего имеющего военное значение я внутри пределов этого условно охраняемого периметра как-то не заметил. Хотя, если этот уголь принадлежит императорскому флоту, он сразу превращается в некий «стратегический ресурс»…

Наконец впереди показалось казённого вида одноэтажное здание из белёного кирпича под железной крышей. Со всеми тогдашними элементами ненужного украшательства – высокие сводчатые окна и разные лепные узоры над окнами и входом. У нас на Урале сохранилось довольно много подобных построек. Обычно это вокзалы и прочие станционные здания, построенные в основном во времена активного строительства Транссиба.

Мимо, между нами и зданием, проволоклось с десяток тяжело нагруженных, потных и молчаливых матросиков в серых рабочих робах и тёмных бескозырках с надписями «Ретвизанъ» на ленточках. Двое катили перед собой тачки с какой-то мешковиной, прочие несли туго набитые холщовые мешки на плечах. Замыкал шествие сопровождавший нижних чинов слегка бородатый тип средних лет в тёмном флотском сюртуке с двумя рядами пуговиц и фуражке с кокардой. Понятно, почему матросики пёрли тяжести молча: непосредственное начальство следовало за ними и явно бдило недреманно.

Поначалу я принял этого типа за офицера, по потом рассмотрел на его чёрных погонах широкие продольные полоски серебристого цвета, напоминавшие знаки различия советского старшины, а на рукаве нашивку в виде якоря того же цвета. Стало быть, это не офицер, а «кондуктор», то есть военно-морской унтер. К тому же, судя по цвету нашивок и лычек, – старший береговой боцман, скорее всего завскладом какой-нибудь. Удаляясь, матросы, явно рискуя вывихнуть шеи, долго глядели на нас с унтером, видимо найдя в моём облике нечто новое и удивительное, да и сам береговой боцман посмотрел на меня как-то странно. Не вписываюсь в их мироощущение, отвыкли от свежих лиц или это банальная шпиономания?

Никакой вывески на здании, к которому мы направлялись, не было, зато у входа скучал ещё один часовой, похожий на первого практически как брат-близнец. Тоже в чрезмерно широкой белой рубахе и тёмных шароварах в складочку – мода такая тогда была, что ли?

Мы поднялись по невысокому каменному крыльцу в три ступеньки и вошли. В здании пахло пылью, сырой бумагой и чем-то непонятным вроде прокисшего хлеба.

Коридор, куда мы попали, был вполне конторско-чиновного вида. Покрашенные тёмно-коричневой с рыжим оттенком масляной краской обшарпанные полы и двери кабинетов, уныло-зелёные стены, потемневшая извёстка на потолке.

Людей в здании, видимо, было по минимуму (автоматика не показывала наличия людей в большинстве комнат по пути нашего движения), и скрип сапог моего сопровождающего был единственным посторонним звуком в этой пустоте. Хотя в момент нашего появления в конце коридора возникла было какая-то немолодая толстая баба (пёстрый платок, тёмная юбка в пол, передник и сероватая мешковатая то ли блузка, то ли рубашка странного фасона) с ведром в руках, которая, едва завидев нас, немедленно ретировалась. Местная уборщица, что ли?

Унтер остановился перед дверью с прибитой или привинченной на уровне глаз человека среднего роста металлической цифрой 6 и, поправив фуражку, деликатно постучал в дверь костяшкам пальцев.

– Войдите! – разрешил нарочито строгий голос из-за двери и тут же с явным раздражением поинтересовался: – Чего тебе опять, Овсюк?

– Вашбродь! Дозвольте доложить! – отрапортовал унтер, становясь во фрунт на пороге кабинета и отдавая честь: – Неизвестное лицо появилось у поста нумер 9 и потребовало отвести сюда!

– Ну так введи.

Ну да, как в том анекдоте про Андропова:

– Юрий Владимирович, к вам польский посол!

– Введите…

– Пожалуйте! – пригласил меня унтер с незапоминающейся фамилией Овсюк. Какие они все тут, однако, вежливые…

Я вошёл. Унтер-офицер остался стоять позади меня, прикрыв за собой дверь.

В общем, я попал в кабинет средней паршивости, как тогда говорили, присутственного места. В помещении наличествовало окно (что характерно – без решёток) с пыльными стёклами и видом на стены складов и сараев с морем вдали, а также массивный стол о двух лакированных тумбах, два канцелярских шкафа и несколько жёстких стульев. За столом под небольшим чёрно-белым портретом явно не обременённого избытком интеллекта бородатого мужчины средних лет, который ещё не в курсе, что в списке российских императоров он стоит под реально последним номером (ну явное фото, где Николай II был почему-то запечатлён, видимо исключительно разнообразия ради, в форме морского офицера), в казённой рамочке, отчасти скрытый от меня массивным чернильным прибором, увенчанным статуей какого-то всадника в кирасе и излишне сложной каске (по-моему, это был Николай I, тот, который Палкин), откровенно скучал молодой (опять-таки, по его внешнему виду сложно было понять, за тридцать ему или меньше), причёсанный на пробор темноволосый офицерик с тонкими и явно модными усиками. На золотых погонах его белого сюртука (или это у них мундиры такие?) с двумя рядами орлёных пуговиц я различил один просвет и две маленькие звёздочки. Подпоручик, стало быть…

Пока я осматривался (автоматика тут же определила, что никакого оружия, за исключением револьвера унтера, в этом помещении не было), офицерик успел натянуть на голову лежавшую на столе рядом с несколькими украшенными двуглавым орлом коричневыми папками из толстого картона фуражку (явно чтобы иметь начальственно-партикулярный вид), но вставать со своего стула не спешил. Немного рассмотрев мою личность, хозяин кабинета заметно оживился. Встреча со мной обещала ему некий «аттракцион» – хоть какое-то развлечение на фоне гарнизонной скуки.

– Свободен, Овсюк! Продолжать службу! – торжественно объявил он унтер-офицеру.

– Так точно, вашбродь! – Унтер с заметным облегчением (ему явно не хотелось отвечать ещё на какие-нибудь вопросы) отдал честь, браво повернулся через левое плечо и вышел в коридор. Было слышно, как его сапоги скрипят и бухают по доскам пола в направлении выхода. Потом я видел в окно, как он медленно удаляется и наконец скрывается за ближайшими сараями.

Я посмотрел по сторонам, подмечая детали. Кабинет был довольно пыльный, и, судя по тому, что пыль скопилась даже на лежавших на столе папках и бумагах, заниматься писаниной здесь не очень любили. А исходя из наличия полной папиросных окурков металлической пепельницы и трупов нескольких крупных мух на подоконнике, можно было предположить, что убирали здесь тоже не слишком часто.

– Здравствуйте, господин подпоручик! – предельно нейтрально приветствовал я офицерика, понимая, что затягивать «немую сцену» не стоит.

Услышав русскую речь, он несколько удивился и с той же напускной строгостью вопросил:

– Кто вы такой, милостивый государь? Что здесь делаете? И чем могу служить?

– Андрэ Рейфорт, французский журналист! – как можно вежливее представился я, а потом достал из сумки и положил на стол перед ним свой сильно липовый паспорт.

– Подпоручик Майский! – представился офицерик. – Дежурный офицер!

Интересно, по какому именно объекту он дежурный? Хотя для меня такие мелочи принципиального значения не имели.

Подпоручик взял мой паспорт и вчитался, судя по недовольной гримасе на его лице, явно припоминая что-то слегка подзабытое. Нет, то есть французский (а тогда это он был тем же, чем в наше время стал английский) подпоручик, судя по всему, знал, но вот по части практики явно имел пробелы…

– Ого! – искренне воскликнул он, перестав шевелить губами в процессе чтения, глядя на меня снизу вверх и оживляясь ещё больше. – Так это вы, получается, откуда прибыли?

– Позвольте, я сниму рюкзак?

– Пожалуйста. Да, и присаживайтесь, – пригласил он, словно спохватившись. – В ногах правды нет…

– Я прибыл сюда из Сайгона, – объяснил я, сняв с плеч и поставив на один из стульев в углу свой ранец (хорошо упакованные бутылки не булькнули, не звякнули), который я, возможно, неправильно обозвал рюкзаком, садясь затем на предназначенный для допрашиваемых стул перед столом Майского.

Подумал, что, наверное, можно снять шляпу. Но раз уж хозяин кабинета остался в фуражке, я не стал спешить с этим. Возможно, тут у них порядочки, как на Диком Западе: без шляпы не человек. И было странно, что этот подпоручик сразу же не достал бумагу с пером и не начал вести протокол допроса задержанного. Ленится из-за отсутствия завалящей пишущей машинки с писарем в придачу или бумагу экономит? Хотя меня-то это устраивало – зачем оставлять в истории лишнюю память о своём присутствии здесь?

– Точнее, сначала из Сайгона в Циндао, а уж затем дальше, – охотно уточнил я. – Сюда прибыл этой ночью из Чифу на джонке каких-то местных контрабандистов.

Подпоручик задумался, явно переваривая услышанное.

И в этот момент у входной двери послышался какой-то шум, шаги и приглушённые голоса. Судя по данным автоматики, вошли двое, и оба без оружия. Женский голос (наверное, той самой уборщицы) вежливо поздоровался с какими-то «господами офицерами», те ответили в стиле «И тебе, Параскева, не хворать». Потом шаги стали приближаться.

А через пару минут дверь кабинета открылась и из коридора ввалились двое. Я обернулся. Первым из незваных гостей был молодой широкоплечий флотский офицер в чёрных брюках навыпуск, фуражке и белом кителе с погонами лейтенанта (один просвет, три звёздочки). Второй вошедший оказался довольно противным белобрысым типом маленького роста (в народе про таких говорят «метр сорок с кепкой») в синеватом сюртуке с начищенными пуговицами и такими же погонами, как у хозяина кабинета. Дополняли его гардероб узковатые брюки, высокие сапоги со шпорами, щёгольская, несколько переразмеренная для его габаритов тёмная фуражка с блестящей кокардой и красным околышем, а также аксельбант на тощей груди. Какой-нибудь местный штаб-офицер или адъютант?

Войдя, оба офицера пару минут с явным интересом переводили взгляды с меня на хозяина кабинета. Что характерно, под носом у каждого из них тоже наличествовали некие усишки. Видимо, сейчас здесь был такой период времени, когда растительность на мужской физиономии была признаком чего-то (брутальности или, наоборот, мудакизма – это отдельный вопрос), и я со своей бритой мордой на мачо местного разлива явно не тянул.

– И что-о эт-то-о за ро-ожа? – спросил наконец мелкий аксельбантоносец. Выговор у него был явно прибалтийский.

– Sarodipiuhanlohsop! – сердечно поприветствовал я его. Ну я тебе покажу рожу…

При этих моих словах все трое заметно напряглись. Поскольку не поняли, что это за язык, а также – произнёс ли я эту непонятную фразу в ответ на их реплику или просто так?

– Позвольте полюбопытствовать, а что вы сейчас сказали? – спросил хозяин кабинета.

– Это на наречии одного из зулусских племён Каксаи, – объяснил я.

– О, да он, оказывается, понимает по-нашему??! И что сие означает? – уточнил сильно удивлённый морской лейтенант.

– Это одновременно приветствие вроде «здравствуйте» и пожелание долгих лет, а также удачной охоты, – охотно соврал я и добавил: – Ek is baie bly on joo te sien!

– Что-о, что-о, про-ос-стит-те? – вылупил на мня свои слегка изумлённые белёсые очи маленький.

– А это, господа, примерно то же самое, «очень рад вас видеть», только на языке африкаанс, – пояснил я, добавив смятения в их ряды.

Н-да, не такие-то они здесь, оказывается, и умные, как про них принято думать в далёком и не очень будущем. Раз уж не сообразили произнести первую сказанную мной фразу наоборот и чётко понять, куда именно я отправляю спросившего насчёт моей рожи и кто он такой в моём представлении. Хотя с одной попытки этот «перевёртыш» точно не запомнить и тем более не воспроизвести, да и употреблённые мной хулительные слова здесь вполне могут быть и не в ходу. Тем более что вторая произнесённая мной фраза означала именно то, о чём я сказал. При краткой самоподготовке я всё-таки выучил несколько фраз на этом в общем-то исчезающем, языке.

Кстати, не дай бог, если со мной заговорят на французском. Нет, то есть, конечно, я всё пойму и «адаптер» даже выдаст мне подсказку по поводу того, что и как отвечать, только вот произнесу я это со столь чудовищным акцентом, что они неприятно удивятся. Они же не в курсе, что через сто лет французский не будут изучать в школах (кроме разве что каких-нибудь узкоспециализированных «Имени Николя Саркози и Карлы Бруни»), поскольку он у нас давно никому на хер не нужен, даже самим французам…

– Ничего себе… – вырвалось у флотского лейтенанта, который тут же, без паузы, обратился к хозяину кабинета. – Женечка, как ты уже, наверное, догадался, мимо вас только что продефилировал со своими матросиками этот сквалыга Шлератт, который рассказал мне, что Овсюк повёл к тебе какого-то господина, причём по виду явного иностранца. И мы с господином бароном поспешили взглянуть. Так это он и есть? И, что самое удивительное, хорошо говорит по-русски?

С ума сойти, война же идёт, фронт где-то в тридцати верстах, а они явились поглазеть на заезжего иностранца?! Да ещё, чего доброго, покинув для этого какие-нибудь важные посты! Больше заняться нечем? Хотя подозреваю, что практически в любой осаждённой крепости во все времена всегда найдутся меланхолики, которым по жизни грустно и скучно…

– Да, это я и есть, – вежливо ответил я вместо всё ещё державшего в руках мой паспорт и глупо улыбавшегося при этом господина подпоручика. – И таки да, говорю. Кстати, позвольте представиться: я Андрэ Рейфорт, французский журналист. С кем имею честь, господа офицеры?

– Лейтенант флота Зиновьев, – охотно представился моряк.

– Ко-орнет, ба-аронн фо-он Пыхте-е-Скеебиносс, адъюта-ант его высокопревосхо-одительстфа-а нача-альника-а Ква-антунского укреплённо-ого райо-она генера-ал-лейтена-анта Стесселя, – важно и длинно, словно делая мне величайшее одолжение, отрекомендовался мелкий.

Ну да, подпоручик «по кавалерии» это корнет и есть, и погоны у них действительно были одинаковыми. А в казаках он звался бы хорунжим. И насчёт его акцента я не ошибся, фамилия у этого захудалого фон-барона явно чухонская, какой-нибудь «земгальско-латгальский дворянин», имеющий во владении убогий хутор (и хорошо, если не пропитый его предками) посреди болот и картофельных полей, громко именуемый поместьем, а точнее – мызой или фольварком. Хотя нет, «фольварк» – это уже из словаря чистокровных дойчей…

– Мне очень приятно, господа, – улыбнулся я им. – Чем вызван ваш столь горячий интерес к моей скромной персоне?

Хотя и так было ясно чем: они же тут более полугода в осаде сидят. Небось, осточертело, поскольку свежих-то тут не появляется совсем.

Однако вместо ответа оба зашли за спину подпоручику Майскому и некоторое время изучали мой паспорт, передавая его друг другу. И по их лицам было видно, что иностранных «ксив» они до этого момента в руках, похоже, не держали.

– А откуда вы так хорошо говорите по-русски? – спросил Майский, наконец возвращая мне документ.

– Ну, для начала, мой покойный папа был русским.

Офицеры переглянулись.

– Да, на француза вы не очень похожи, – констатировал флотский лейтенант. – И, кстати, разговариваете по-нашему совершенно без акцента. Причём примерно так разговаривает, например, мой дядюшка Георгий Аполлонович из Екатеринбурга и прочая тамошняя уральская родня…

Экий он внимательный, этот Зиновьев. В другое время стоило бы его убить на месте за подобные догадки, но пока категорически не стоило этого делать. Каждый раз отвечать на «здравствуйте» пулей в лоб – это путь в никуда.

– Не спорю, господа. Всё возможно. Но вообще-то я родился в Португальской Западной Африке.

– Ого. А как это вас туда занесло?

– Не меня, а батюшку. По морю, естественно. Лето 1862 года, частная экспедиция под патронатом Императорского Русского географического общества. Профессор-естествоиспытатель Смышлаго, который собирался изучать каких-то африканских насекомых и приматов, и считавшийся гидрографом отставной капитан третьего ранга Синичилло, который, похоже, грезил о географических открытиях. Бриг «Бриз». Неужели не слышали?

– Честно говоря, нет.

– Странно, господа. Хотя, честно признаюсь вам, даже в Санкт-Петербурге, когда я там побывал, практически никто не смог вспомнить об этой экспедиции, хотя её организаторов благословили и даже вроде бы ссудили деньгами известные тогда адмиралы Анжу и Посьет. Так что я вовсе не удивлён. В общем, бриг «Бриз» был разбит во время сильного шторма на камнях у Амбриша, это недалеко от Луанды, на атлантическом побережье португальской Анголы. Погибли тогда почти все. А в числе немногих спасшихся был мой отец, мичман Сергей Хренников. Ну а поскольку шансов выбраться на родину без средств и документов у него практически не было, там он обосновался и прижился…

Мои слушатели явно напрягли извилины, по крайней мере, по их лицам было видно, что они глубоко задумались, но явно так и не смогли вспомнить ничего путного ни про какие-то там географические экспедиции, ни про названную им часть Африки в целом, ни и про Анголу в частности. Вообще, вся эта откровенная сказка про белого бычка была на всякий случай сочинена мной накануне отбытия, и единственное, что в ней было относительно правдивым, – лет за сорок до года, в котором я оказался, в списках российского флота действительно значились какой-то там мичман по фамилии Хренников и судно с названием «Бриз» (но было ли оно бригом – отдельный вопрос). Однако для тех, кто знал географию в пределах максимум программы кадетского училища, это вполне себе проканало…

– Ага, – сказал наконец поразительно догадливый подпоручик Майский. – То есть все эти ваши зулусские поговорочки оттуда же, с вашей родины? Так же как и вот этот любопытный знак у вас на головном уборе?

– Угадали. А со знаком всё и вовсе просто. Так сказать, ношу как память. Я, видите ли, пару лет воевал в Трансваале, на стороне буров…

– Ого! – Вот тут офицеры переглянулись и посмотрели на меня уже вполне уважительно, даже выражение физиономии этого недомерка с баронским титулом утратило прежнюю брезгливость.

– Да, господа, было дело. Сначала был разведчиком, их там ещё скаутами называют. А потом командовал снайперами. Даже имел личные благодарности от генерала Де ла Рея и самого президента Крюгера.

– А Де ла Рей – это кто? – тут же живо поинтересовался Зиновьев.

– Генерал. Командующий войсками буров в Западном Трансваале, – охотно ответил я. А кто такой Крюгер, он, получается, знает?

– А тогда почему у вас французский паспорт? – уточнил Майский.

– Всё просто. Ещё когда шла война в Южной Африке, британские власти назначили за мою голову вознаграждение. Как, впрочем, и за многих других, кто тогда воевал там против них. Когда война закончилась, я перебрался в Анголу, но даже на матушкиной ферме было не слишком безопасно. Пришлось уехать в Европу, сменить имя и принять французское гражданство. А поскольку надо на что-то жить, стал пописывать в газеты.

Вслед за этим я широким жестом вынул из сумки рекомендательные письма и показал господам офицерам.

Майский и Зиновьев начали их с интересом читать.

А мелкотравчатый баронишко, словно вдруг что-то вспомнив, оглядел меня и выдал:

– О, да-а ф-фы с оружи-ием, госпо-один жуурна-алист? Подпору-учик Майский, вы что-оо – его не обыска-али?

– Этот идиот Овсюк оружие у иностранца не отобрал, – пожал плечами их благородие. – А я потом посмотрел – в бумагах указано, что господин Рейфорт имеет право на ношение. Так что особых оснований для конфискации оружия или личного досмотра я не вижу, господин барон…

Недомерок на это только нервно заморгал белёсыми ресницами.

– Что, хотите посмотреть это самое оружие, господа? – спросил я, упреждая его дальнейшие возможные вопросы, и якобы охотно достал тяжёлый «Маузер» из кобуры. – Действительно интересная машинка, господа. Перед тем как отправиться в Индокитай, непосредственно у Gebruder Mauser und Cie выписал по каталогу, с самой оружейной фабрики братьев Маузер в Оберндорфе…

Майский и Зиновьев, сразу же оставив в покое рекомендательные письма (их я сразу же убрал обратно в сумку), начали, словно малые дети (вот во все времена так: дай взрослому мужику в руки ствол – и он тут же превратится в дошкольника!), играться тяжёлым угловатым пистолетом, оценивающе взвешивая его в руках и целясь в окно, потолок и углы кабинета. Правда, никаких случайных выстрелов всё-таки не последовало – как-никак, оба были людьми военными и с общим устройством такого пистолета, видимо, были знакомы. В руках раньше, возможно, и не держали, но рекламу разных там оружейных фирм с рисунками и схемами тогдашние господа офицеры явно почитывали.

Фон Пыхте-Скебиносс наблюдал за ними с явным неодобрением. Он явно не разделял их любопытства. Всё-таки какой-то неприятный он был, эта чухна белоглазая. А что, если…

– Да, вот что у меня ещё есть! – сказал я и, достав из внутреннего кармана кителя «лжебраунинг из будущего», сунул его в руку мелкому баронишке, пока два других офицера были плотно заняты «Маузером». – Пожалуйста, господин барон, если вам интересно!

Тот практически шарахнулся от меня, как-то брезгливо взял браунинг, неумело повертел его в руках, прочитал украшавшую пистолет фирменную надпись «Fabrique Nationale D’armes De Guerre Herstal Belgioue Browning’s Patent-Depose» и немедленно вернул «Гипф» мне обратно. И при этом, что характерно, не умер. Выходит, назвиздели дорогие работодатели? Ладно, я им это ещё припомню…

Так или иначе, я поспешил убрать свой второй ствол обратно в карман, поскольку причинять вред этим Майскому и Зиновьеву в мои планы пока не входило. Да они на этот несолидный шпалер особого внимания и не обратили.

– Занятная вещица, – сказал флотский лейтенант, наконец возвращая мне «Маузер», и с несколько завистливой интонацией уточнил: – Дорогая, наверное?

– В оружейных магазинах Санкт-Петербурга выписать примерно такой пистолет по фирменному каталогу стоит более ста рублей.

– О, да вы и в Санкт-Петербурге были? – встрепенулся Майский.

– Ну разумеется, господа. А откуда, по-вашему, у меня взялись эти рекомендательные письма? Только я там побывал довольно давно, без малого три месяца тому назад.

Повисла пауза.

– Вот что, – сказал наконец подпоручик Майский. – Вам ведь, наверное, надо бы сообщить о своём прибытии. Вы же военный корреспондент?

– Ну можно сказать и так. Кстати, господа, а местная газета «Новый край» ещё выходит?

– Увы. Какой там! Тут недавно проблемы с провизией начались, уж какие при таком раскладе газеты! – ответил на это Майский.

Прибалтийский недобарончик при этом посмотрел на него как-то неодобрительно (такое впечатление, что он решил, будто подпоручик поднимает панику), а Майский продолжал:

– Если вы военный корреспондент, то вам, вероятно, потребуется пропуск на передовые позиции, а значит, следует обратиться к кому-то из командования: к коменданту крепости генерал-лейтенанту Смирнову, начальнику сухопутной обороны генерал-майору Кондратенко, а лучше всего – к начальнику Квантунского укреплённого района генерал-лейтенанту Стесселю. Только тут я затрудняюсь посоветовать вам что-то конкретное. Если я просто доложу о вас по команде, это будет сплошная бессмысленная писанина и на это уйдёт несколько дней. И вот незадача – сегодня воскресенье…

Чувствовалось, что писать (а особенно всякие там официальные бумаженции) – это вообще не его. А в остальном он был абсолютно прав: главный по должности тут всё-таки практически не посещавший передовую Стессель, и персонам вроде меня обращаться по всем вопросам надо именно к нему. Хотя для меня лучше всего как можно дольше оставаться на положении «облака в штанах», то есть лица, не занесённого ни в какие бумаги…

– И что с того? – спросил я, в очередной раз кося под дурака. При этом прекрасно понимая, что времена на дворе степенно-неторопливые и, несмотря на войну, те господа офицеры, которые не торчат посредственно в окопах и на бастионах, проводят выходные дома, в кругу семьи. Раз уж есть такая возможность. А семьи в Порт-Артур до начала войны успели привезти многие господа офицеры…

– Да, понимаете ли, никто из генералов прямо сегодня вас точно не примет. Разве что.

– Послушайте, господин барон, – обратился подпоручик к корнету-недомерку. – Не сочтёте ли вы за труд лично доложить начальнику Квантунского укреплённого района о прибытии к нам господина Рейфорта? Вы ведь в ближайшее время непременно будете у вашего патрона, генерала Стесселя. Или у его супруги…

Вот тут в его словах проскочил явный намёк на что-то. То ли на то, что генерал Стессель тот ещё подкаблучник (собственно, он таковым в историю и вошёл; в остальном же одним из наиболее приличных слов, каким характеризовали генерала современники, было «прохвост»), то ли на некие близко-интимные отношения между Пыхте-Скебиноссом и мадам генеральшей (была ли слаба на передок мадам Стессель, я из имеющихся в открытом доступе документов, честно говоря, не понял). А ещё в этой фразе сквозила явная неприязнь обычного офицера к генеральскому адъютанту.

– Не-е с-снаю, – пожал плечами барончик. – Если его высоко-опревосхо-одительство-о соблагооволи-ит менья за чем-нипу-удь выз-звать. Но это-о буде-ет не ранее чем за-автра или да-аже послеза-автра-а…

Называется, обрадовал. Хотя, раз уж он не помер сразу после знакомства с «Гипфом», пусть хоть какую-то пользу приносит.

– Вот и отлично. Всё равно это быстрее, чем в том случае, если я доложу сам. Барон устно сообщит о вас, а потом вы нанесёте визит его высокопревосходительству и подробно объясните ему, кто вы такой и зачем вы здесь, – с явным облегчением объявил Майский и тут же, словно спохватившись, уточнил: – И, кстати, действительно, а зачем вы здесь?

– Да как вам сказать, господа. Во-первых, в европейских газетах о Русско-японской войне пишут по преимуществу всякую ерунду. А во-вторых, Порт-Артур осаждён и отсюда не поступает никакой свежей информации. Разумеется, кроме той, что исходит от японцев…

– То есть вы собираетесь искать здесь правду? – спросил лейтенант Зиновьев. Интонация при этом была довольно ехидная.

– Насколько я помню, господа, правду, усечённую до одного-единственного вопроса «Кому на Руси жить хорошо?», искали мужики в одной известной всем поэме Некрасова. И, кстати, не нашли. Ну а в нашем газетном деле рамки правды и лжи определяют, как легко догадаться, главный редактор и издатель. А я лично уверен лишь в том, что за свежие репортажи непосредственно с театра военных действий мне хорошо заплатят…

– Резонные соображения, – согласился Зиновьев. – Прагматичный вы всё-таки народ, газетчики… Да, кстати, а как вы сюда добрались?

– Ну это не столь сложно, как вы можете себе представить. Особенно если здраво оценивать всю степень риска, на который ты при этом идёшь. Ещё в Сайгоне через местных репортёров и чиновников я договорился с контрабандистами, которые сначала вполне легально доставили меня из Сайгона в Циндао и далее в Чифу. Как я успел понять, за деньги здесь можно всё. Ну и этой ночью, уже нелегально, – из Чифу сюда.

– И что это за контрабандисты? – уточнил подпоручик Майский то ли из чисто спортивного, то ли из профессионального интереса.

– Некий Ле Зуан. Племянник весьма уважаемого в Сайгоне старого Хо Ши Мина, который имеет в узких кругах, имеющих отношение к торговле опиумом, кличку Дедушка Хо.

Вот зачем что-то придумывать, если можно назвать пару совершенно реальных имён из будущего? И по-любому нужный эффект был достигнут.

– Никогда не слышал о таком, – вздохнул Майский.

Да кто бы сомневался…

– Ну это как раз неудивительно, в Азии тех, кто живёт контрабандой, куда больше, чем вы думаете…

– А как там, в Сайгоне? – спросил флотский Зиновьев, явно стремясь переменить тему. Торговцы опиумом его, судя по всему, интересовали мало.

– Замечательно. Особенно с точки зрения тех, у кого нет конкретных и срочных дел. И кстати, там сейчас ваш крейсер «Диана».

– Да ну? И что с крейсером? – сразу оживился Зиновьев. Двое его коллег тоже навострили уши. Оно и понятно: навряд ли они слышали про это хоть что-то, кроме самого факта прорыва «Дианы» в сторону Индокитая.

– Разочарую вас, господа, я знаю не так уж много. 12 августа крейсер пришёл в Сайгон из Хайфона, где перед этим пополнял запасы угля. После боя в Жёлтом море корабль имеет несколько пробоин, в том числе одну из крупного калибра ниже ватерлинии. Пока «Диана» стоит в Сайгоне. Судя по всему, для устранения повреждений крейсеру надо становиться в док, но французские власти, на которых давят по дипломатическим каналам англичане и японцы, не хотят давать согласие на длительное пребывание крейсера в Сайгоне и требуют, чтобы его командир, капитан 1-го ранга светлейший князь Ливен, интернировался, то бишь разоружился. Все ждут телеграммы по этому поводу из Петербурга…

Здесь я поймал себя на мысли, что чуть не ляпнул вслух «из Ленинграда» вместо «Петербурга». А вот на хрен столько раз переименовывать город! Также я умолчал о том, что вообще-то этого хитрожопого Ливена сначала собирались судить. И ведь реально было за что: «прорвался» в строго противоположную сторону, во Владивосток не пошёл под предлогом того, что на это «угля не хватит», но при этом сумел дотащиться до Хайфона, расстояние до которого вдвое больше, чем до Владивостока. И только изменившиеся обстоятельства высшего порядка («наверху» соизволили счесть, что он всё-таки не драпал, а «спасал корабль») превратили командира «Дианы» из преступника в героя. Но это всё, так сказать, «послезнание», и информировать об этом моих собеседников не стоило.

– А откуда вы так хорошо осведомлены об этом? – поинтересовался Зиновьев, переварив услышанную от меня информацию.

– Ну я всё-таки журналист, а журналисты всегда стараются знать больше других. Собственно, само появление «Дианы» в Сайгоне – никакая не тайна. Разумеется, на сам крейсер никого не пускают, вокруг причала вооружённая охрана. Так что я наблюдал за кораблём с берега. Исключительно с помощью сильного бинокля или подзорной трубы. Но кроме того, кое-кто из офицеров сходил с «Дианы» на берег, и мы с сайгонскими коллегами имели с ними краткие беседы в одном из местных ресторанов.

– Ого. А кого именно вы видели?

– Издали я видел даже старшего офицера крейсера капитана 2-го ранга Семёнова, но поговорить с ним у меня не получилось. Зато удалось побеседовать с мичманом Кайзерлингом и младшим инженер-механиком Бобровым…

– Смотри-ка, – оживился флотский лейтенант. – А ведь я Сашку Кайзерлинга здесь, в Порт-Артуре, встречал!

– Это ваш друг?

– Да нет, так, пару раз бывали в общей компании. Кстати, как он?

– По внешнему виду вполне себе жив-здоров и не ранен. А в остальном, как и все на «Диане», постоянно на нервах. Поскольку они, бедные, не знают, что им сообщат из Петербурга…

Кстати, именно в день этого нашего разговора, 21 августа 1904 года, на «Диану», в Сайгон, таки пришла высочайшая депеша от самого государя императора, который разрешал Ливену разоружиться и интернироваться. Но моим собеседникам ни к чему было знать и про это. Во всяком случае – пока.

Офицеры молча переварили сказанное. И по их лицам я понял, что после рассказа про «Диану» они стали доверять мне куда больше, чем ещё за каких-то десять минут до этого. Всё-таки иногда правильная информация и разного рода мелкие детали действительно играют некоторую роль…

– И что же мне с вами делать, господин Рейфорт? – спросил наконец подпоручик Майский.

– А что положено делать в таких случаях?

– Да я даже не знаю. Не припомню в своей практике ничего подобного с самого начала войны. Вы штатский, к тому же иностранец. Документы у вас вроде бы в порядке, на шпиона вы не похожи. Допустим, господин барон доложит о вас генералу Стесселю. Только пока его высокопревосходительство что-нибудь насчёт вас решит… А вот что вам прямо сейчас делать? Где вы намерены ночевать? Не на гауптвахту же вас?

– А как у вас насчёт отелей, господа? Деньги есть.

– Плохо. Считайте, никак. Разве если поспрашивать, может, кто пускает квартирантов…

– А чего мудрить? – вдруг решительно вмешался в разговор флотский Зиновьев. – Пока господин барон докладывает, пусть господин журналист поживёт у меня. Вы же не против? Я на квартире один, места хватит.

– А это удобно? Я вас не стесню? – церемонно осведомился я.

– Да господь с вами! Конечно нет! По крайней мере, хоть будет с кем поговорить, а то у нас тут сплошная рутина и занудство…

– Отлично.

– Вот и договорились, – обрадованно засуетился лейтенант. – Господин генерал вас сразу всё равно не вызовет. Поэтому если ты, Женечка, не возражаешь, мы сейчас отправимся ко мне на квартиру. Если про него вдруг будут спрашивать, скажешь, где его можно найти. Кстати, вечером как раз намечается званый ужин у интенданта Талдытова. Пойдёмте со мной, господин Рейфорт, не пожалеете, а местные дамы и барышни будут просто в восторге!

На этом странноватый «процесс натурализации» вроде бы закончился. Я нацепил тяжёлый ранец на спину, и мы двинулись к выходу. Майский, которому было явно скучно сидеть в четырёх стенах, тоже вышел на крыльцо проводить нас и, прикурив папироску, сказал напоследок, что на ужине у интенданта он тоже обещает быть.

Далее мы с Зиновьевым вежливо раскланялись перед фон-бароном; тот, слегка и чисто формально поклонившись в ответ, удалился налево (я почему-то подумал, что у этого обладателя кавалерийских сапог где-то здесь привязана лошадь, но, как ни странно, он ушёл пешком), а мы с господином лейтенантом пошли направо, вышли из отделённой от города забором части порта (часовой у ворот дежурно отсалютовал Зиновьеву, изобразив своей винтовкой положение «на караул» и не обратив на мою персону никакого внимания) и двинулись по немощёной, фактически деревенской улице, живо напомнившей мне старые советские фильмы «про прежнюю жизнь»: каменные и деревянные одноэтажные дома неистребимого провинциально-русского стиля, чередовавшиеся с построенными явно до российской аренды китайскими хибарами, заборы, не слишком впечатляющие палисадники (за четыре года разные плодовые и прочие деревья не очень-то отросли, хотя что-то похожее на яблони я кое-где заметил). По-моему, мы были в той части Порт-Артура, которая тогда именовалась Старым городом.

Автоматика особого оживления вокруг не показывала, что было неудивительно: прохожих в эти утренние часы нам практически не попадалось. Только пару раз вдалеке проехали какие-то телеги.

А ещё я успел заметить в одном месте характерную вывеску «ТРАКТИРЪ». Стало быть, питейные заведения здесь вполне себе работали? И кстати, по тогдашнему обычаю при некоторых питейных заведениях такого рода вполне могли быть и «меблированные комнаты» для возможных постояльцев. Я вот только не вспомнил, что тогда было первично и более распространённо: трактир с «нумерами» или же, наоборот, «меблирашки» при трактире? Интересно, почему это господа офицеры сразу же отсоветовали мне искать отель или нечто подобное? Хотя, рассуждая логически, всё как раз понятно. Ведь, остановившись в гостинице, мне придётся себя как-то обозначить, и по душу иностранца (то бишь мою) непременно явятся какие-нибудь представители гражданской власти. Жандармы-то в Порт-Артуре должны быть или как? Допросят, узнают, откуда я взялся, накатают телегу на дерьмовую работу военных или портовых «конкурентов», и Майского непременно вздрючат за его снисходительное отношение непонятно к кому. В общем, не любивший кропать протоколы подпоручик явно стремился облегчить жизнь не столько мне, сколько себе.

– А вы вообще кто? – спросил я лейтенанта Зиновьева, стараясь быть максимально вежливым.

И пока мы шли до его квартиры, я узнал много нового, поскольку этот вроде бы находящийся в данный момент на службе офицер явно никуда не торопился.

Оказалось, что раньше этот самый Зиновьев (звали его, кстати, Сергеем Илларионовичем) служил на минном транспорте «Енисей», довольно глупо погибшем ещё в конце января 1904 года, в самом начале войны, на своём же, то есть русском, минном заграждении где-то у Дальнего. Моему собеседнику посчастливилось оказаться в числе выживших (большинство команды «Енисея» спаслось), но именно с этого момента начались его нынешние неудобства и мытарства. Лишних кораблей и должностей в плавсоставе Первой Тихоокеанской эскадры, как легко догадаться, не было; более того, по мере продолжения боевых действий количество исправных кораблей лишь убавлялось.

Из-за этого лейтенант Зиновьев, как и многие другие оставшиеся без своих кораблей офицеры, откровенно изнывал на берегу. Сначала его направили руководить командой матросов, отряженных на строительство наземных укреплений. Там ему откровенно не понравилось (что неудивительно: покажите мне моряка, который умел бы рыть окопы и вообще хоть сколько-нибудь терпимо относился к земляным работам!), но при этом Зиновьев был в числе тех офицеров, которые сдуру подписались под каким-то предложением сформировать из морячков пехотные подразделения для сухопутного фронта. Но, поскольку весной 1904 года положение Порт-Артура ещё не выглядело столь безнадёжно, а «энтузиасты» эти были в небольших чинах и ответственность за подобное не хотел брать на себя никто из генералов и адмиралов, инициативу сочли легкомысленной и преждевременной и тем, кто всё это предложил, начальство отказало, причём со скандалом в виде крика и стука кулака по столу. Что совершенно не помешало руководству порт-артурской обороны чуть позже, буквально через пару месяцев, всё-таки начать постепенное направление морячков в пехоту. То ли до здешних больших чинов всё доходило как до того жирафа из анекдота, то ли инициатива действительно наказуема, особенно если она «несвоевременна»…

Разумеется, Зиновьев не унялся и позже, за компанию с некими мичманами Кустошкиным и Брендюревым, предложил командованию атаковать японцев минами заграждения на сухопутном фронте.

Я спросил: а как это?

Он ответил, что на самом деле это проще пареной репы. Ведь морская мина хоть и сильно тяжёлая, но круглая, и столкнуть её с горки на супостата вроде бы не самая сложная задача. Разумеется, после некоторой доработки, предусматривающей удаление всего лишнего, что помешает мине свободно катиться с горы вниз. А взрыватель простейший – кусок бикфордова шнура, отрезанный по расчёту времени. То есть запалили шнур, столкнули и ждём, что получится.

Уж не знаю, как им это удалось (генералы и адмиралы тогда были, мягко говоря, ретроградами и консерваторами), но этим трём энергичным раздолбаям даже дали возможность поэкспериментировать со своей «новацией» – выделили мины, людей и транспорт в виде пары телег. В общем, с помощью матросиков они затащили несколько мин на некую гору с весьма неоригинальным названием Высокая и начали пускать их по одной вниз прямиком на японские позиции. Довольно долго взрывы были с недолётом или перелётом. Потом они наконец сумели верно рассчитать длину шнура и закатить пару мин непосредственно в окопы к самураям. Но, видимо, увлеклись или чего-то не учли, и кончилось всё плохо. Одна из крайних мин зацепилась то ли за кусты, то ли ещё за что-то недалеко, перед бруствером их собственной позиции, и застряла. Сделать ничего было нельзя, все бросились врассыпную, мина бабахнула, и мало никому не показалось. К счастью, тем взрывом никого не убило, но мичманы Кустошкин и Брендюрев были сильно контужены и отправились прямиком в лазарет. А самого Зиновьева (как-никак – самый старший по званию из этой троицы), поскольку он не пострадал, как вроде бы говорили уже в советском флоте, «вывернули мехом внутрь», сделав крайним и виноватым, со всеми вытекающими. Разумеется, ставить подобные безответственные опыты ему больше категорически не позволили.

В этот момент я понял, что где-то подобное уже слышал. А конкретно – в какой-то из книг раннесоветского мариниста Сергея Колбасьева, где подобный эпизод упоминался в числе прочих «баек о давно минувших днях». Выходит, не такая-то уж это и байка…

Дослушав ответ, я спросил: а где же он тогда изволит служить ныне?

Лейтенант Зиновьев, невесело хмыкнув, ответил, что, видимо, в качестве наказания его сделали ответственным за один из компонентов пресловутой «противолодочной обороны» порт-артурского внутреннего рейда.

Я, изобразив удивление, спросил: а разве у японцев есть подводные лодки?

Ну я-то как раз знал, про что спрашиваю. У японцев никаких подводных лодок тогда в природе не существовало. У русских тоже всё было в основном на уровне гениально-непонятых прожектов. Но тем не менее обе воюющие стороны отчего-то вполне допускали наличие друг у друга подводных лодок, и с самого начала войны при малейших минных подрывах кораблей и наши, и вражеские эскадры начинали хаотично палить по морской глади, всаживая в волны снаряд за снарядом. Было написано множество пространных инструкций и директив по противолодочной обороне, по своему содержанию крайне смешных даже по меркам Первой мировой войны.

Правда, российский флот всё-таки успел завести себе штук семь подводных лодок американского производства, от пронырливого американского производителя Джона Холланда (крайне несерьёзных по нынешним понятиям посудин, похожих в надводном положении то ли на галоши, то ли на перевёрнутые вверх дном селёдочницы, водоизмещением аж по 105 тонн, с экипажем из 22 человек и вооружением из пары весьма несовершенных торпед), – «Форель», «Сом», «Дельфин», «Касатка», «Налим», «Скат» и «Граф Шереметев», в сентябре 1904 года доставленных по железной дороге во Владивосток. Три эти примитивные субмарины, а конкретно – «Сом», «Дельфин» и «Касатка», в феврале-апреле 1905 года даже сделали несколько боевых выходов на ближние подступы к Владивостоку, и подлодка «Сом» при этом вроде бы выходила в атаку на японские миноносцы, слегка попугав команды последних, чем всё и ограничилось. Сами японцы под самый конец войны тоже прикупили несколько абсолютно аналогичных холландовских лодок, но они в тогдашней морской войне не поучаствовали даже чисто символически. Ну а в самом Порт-Артуре и вокруг него, насколько я знал, подлодками и вовсе не пахло. То есть, конечно, пишут в разных сомнительных книгах и дуропедиях о каких-то там российских Левшах-энтузиастах, но это всё-таки скорее от лукавого, на уровне сказок и городских легенд…

Ну а Зиновьев ответил мне, что, конечно же, нет, но мало ли? Если в мире существуют какие-то подводные лодки, то почему бы им не оказаться и здесь, в Порт-Артуре, или возле него? «Гениальной» разведке (которая в ту войну по факту просрала всё, что можно, и даже то, что нельзя) и не шибко умному начальству (на почве старческой бессонницы и несварения желудка) порой может померещиться всякое – не подводные лодки, так воздушные шары. По словам лейтенанта, на организацию этой самой «противолодочной обороны» (сопровождавшейся, как тогда было принято, обширной бюрократической перепиской) покойного адмирала Витгефта подвигла в основном гибель броненосца «Петропавловск», в числе причин которой подозревали и происки вражеских подводных лодок. При этом мой собеседник усмехаясь сообщил, что до сих пор не знает, кому он должен реально подчиняться, поскольку за руководство «противолодочной обороной» в Порт-Артуре шла перманентная бюрократическая борьба между заведующим морской и минной обороной крепости контр-адмиралом Лощинским и заведующим местными береговыми командами флота контр-адмиралом Матусевичем-Первым…

В общем, лейтенант Зиновьев уже более двух месяцев, в рамках этой самой «противолодочной обороны», отвечал за визуальное наблюдение, руководя командой в составе двух десятков матросиков и пары унтеров, которые, сменяясь, сидели на импровизированных постах и обозревали водную гладь гаваней на предмет возможного обнаружения перископов, глазами и в бинокли. Реально, по словам лейтенанта, его подчинённые во время этой службы по большей части ловили рыбу. Если в пределах видимости вдруг появится перископ, полагалось объявлять всеобщую тревогу и вызывать на помощь миноносцы. Ну а сама гоп-команда Зиновьева должна была грузиться на несколько шлюпок и два паровых катера и в соответствии с сочинённой кем-то из штабных крайне «жизненной» инструкцией подплыть к перископу, ухватиться за него и что есть мочи тащить вражескую подлодку на мелководье, к ближайшему берегу. Ну а если подобное не получится – рубить перископ нещадно, для чего, по положениям той же инструкции, иметь в шлюпках и катерах топоры!

Я спросил: и как оно? Успешно?

Лейтенант, невнятно ругнувшись, ответил, что, честно говоря, никак. Непосредственное руководство «героическими противолодочниками» он возложил на унтеров, которые с этим вполне справлялись, а сам, поскольку особым желанием отправиться на сухопутный фронт он не горел, да и шансов на это у него было мало (там требовались прежде всего артиллеристы, а он по специальности минёр), пребывал в состоянии затяжной меланхолии. Как я понял, сопряжённой с извечным российским средством от всех невзгод, то есть винопитием и карточной игрой. И тут вдруг, на его счастье, из ниоткуда появился я – свежий человек, с которым можно хоть о чём-то поговорить.

Наконец мы пришли к нему на квартиру. Зиновьев жил в принадлежавшем какому-то местному «купчишке» по фамилии Налимчук одноэтажном деревянном домишке на улице с названием Трактовая, с удобствами во дворе, разделённом надвое. Две комнаты занимал мой новый знакомый, а вход из сеней во вторую половину дома оказался заперт на висячий замок. Там раньше квартировал некий пехотный поручик Тридцатко, серьёзно раненный на каком-то из фортов при отражении очередного недавнего штурма. Если верить Зиновьеву, в данный момент сей поручик лежал в лазарете и дальнейшая его судьба выглядела предельно туманной.

– Здравия желаю! – услышали мы, и на крыльце возник облачённый в опрятные клеша и фланельку молодой круглолицый матрос со светлыми усиками на простонародно-хитрой физиономии. Как оказалось, матроса звали Пётр Собакин, но лейтенант предпочитал звать его просто Петька. При Зиновьеве этот Петька исполнял обязанности денщика, то есть, как это тогда было принято у господ офицеров, фактически «прислуги за всё». Стало быть, статус этого матросика примерно соответствовал бравому солдату Швейку из ещё не написанного одноимённого романа (хотя в 1904 году Ярослав Гашек уже помаленьку юморил, пописывал и даже стихоплётничал, но в России он тогда был неизвестен, от слова «совсем») при персоне фельдкурата Каца или поручика Лукаша. Не знаю, насколько было оправданно в условиях войны и осады держать в подобном качестве этакого здоровенного лба, но лейтенант охотно объяснил, что нанимать гражданскую прислугу из числа русских для таких, как он, выходит дороговато, местным китайцам он, как и большинство господ офицеров, не доверяет, а оставшихся без дела и кораблей матросов в Порт-Артуре сейчас так или иначе хватает.

В общем, лейтенантское жилище выглядело вполне себе по-холостяцки. Нет, то есть там было относительно опрятно, но чистые занавески на окнах и подметённый пол странным образом сочетались с несколькими забытыми по разным углам пустыми бутылками тёмного стекла. Берлога Зиновьева включала «гостиную» с круглым столом, старомодным комодом, несколькими стульями и диваном, а также меньшую по размерам спальню со шкафом и койкой лейтенанта. Никаких признаков книг или газет в его жилище не присутствовало, из чего я мог сделать вывод, что политикой и прочими мудрёными вещами он, как и полагалось настоящему офицеру Императорского флота, не интересуется.

Денщик Петька, похоже, жил и спал в своём отделённом матерчатой занавеской в цветочек от сеней закутке с топчаном и ещё какими-то минимальными удобствами. Ну а лично мне Зиновьев, прямо как Вова Шарапов Глебу Жеглову в известном фильме, был готов предоставить для ночлега тот самый «роскошный диван» в гостиной. Я сказал на это, что всё замечательно и меня диван более чем устроит.

– Кстати, сколько мне надлежит внести за проживание? – поинтересовался я.

– Сколько не жалко, – зевнул Зиновьев.

Разнообразными и аутентичными бумажными деньгами (включая иностранную валюту в виде фунтов и франков) работодатели снабдили меня вполне щедро, на все случаи жизни, включая возможные «подкуп и вербовку», а кроме того, у меня в ранце был припрятан и мешочек с золотыми монетами царской чеканки – десятками с бородатым профилем Николая II. Достав толстое портмоне, я не скупясь выдал лейтенанту розово-красноватый червонец с цифрами «1898 г.» с изображением какой-то странной бабы в древнерусских одеждах (какая-нибудь княгиня Ольга?) на одной стороне и красным двуглавым орлом на другой.

– Что вы, это много… – слегка смутился он, но длилось это смущение недолго. Сам знаю, что много, на десять рублей тогда можно было купить, к примеру, средней паршивости дойную корову. Правда, какие у них тут, в осаждённом Порт-Артуре (при неизбежном расцвете дефицита, спекулянтов и чёрного рынка), цены – фиг его знает…

– Считайте, что это задаток, я же не знаю, сколько здесь пробуду, – вежливо ответил я на это, нисколько не соврав. Пока что хронологические рамки моей «командировки» были совершенно не ясны.

– Располагайтесь, – пригласил Зиновьев.

Пока я снимал и ставил в угол ранец и избавлялся от шляпы, кобуры и полевой сумки, денщик Петька с некоторым неудовольствием на физиономии притащил и свалил на диван набитую пухом подушку и сверхвинтажного вида лоскутное одеяло, живо заставившие вспомнить первую экранизацию «Тихого Дона».

Заметно повеселевший лейтенант дал денщику Петьке денег, и тот сразу же куда-то ушёл, после чего Зиновьев предложил вздремнуть, мотивировав это тем, что они в компании с господином бароном и ещё несколькими офицерами всю эту ночь играли в карты на квартире берегового боцмана Шлератта.

Умываться пришлось из кувшина над деревянной то ли бадьёй, то ли очень глубоким тазом, поливая друг другу на руки. Потом Зиновьев разоблачился до исподнего, завалился в койку и безмятежно заснул. Я не стал раздеваться полностью, ограничившись снятием кителя и ботинок, и лёг на диван, больше изображая, что сплю. Лежал, внимая постоянно поступающим в мою дурную голову данным автоматики. Расклад в реальном времени она давала непрерывно, народу по городу шлялось изрядно, но вот нужной мне метки не появлялось. Н-да, чего доброго, я здесь действительно надолго…

Я даже не заметил, как задремал, а потом суперИКНС деликатно разбудил меня в связи с появлением на крыльце дома человека, впрочем «безоружного и неопасного». Оказалось, что это вернулся из своего «похода» матрос Петька с большим узлом в руках. Дело было уже ближе к полудню, и при его появлении проснулся и лейтенант Зиновьев.

Мы умылись, оделись, слегка приведя себя в порядок, после чего лейтенант предложил «отобедать чем бог послал», хотя для него это был скорее завтрак. Стало понятно, куда и зачем он своего Петьку посылал.

Денщик уже сервировал в гостиной стол на двоих. Правда, «сервировал» – это было громко сказано: всего-то две чистые тарелки со столовыми приборами и два стакана. У узелке у Петьки (откуда он принёс этот обед, я не понял, скорее всего, из какого-то трактира) был небольшой чугунок, наполненный примерно до половины тёплыми капустными щами из свинины (пока что свинина и баранина в Порт-Артуре, судя по всему, ещё были, если верить мемуарам непосредственных участников; ближе к осени здесь перейдут на конину, а потом начнутся проблемы и с ней), несколько пирогов с начинкой из гречки со шкварками и глиняная то ли крынка, то ли кувшин с домашним квасом. Пока денщик разливал щи и удалялся в свой закуток, пожелав нам приятного аппетита, Зиновьев притаранил на стол початую бутылку красного – длинную, из коричневого стекла и без этикетки. Насколько я помнил, особых проблем со спиртным в Порт-Артуре не было, как, впрочем и с куревом (табак продавался свободно до самой сдачи крепости, хотя в ноябре и с ним начались проблемы), – в порту были склады фирмы «Смирнов и сыновья» с десятками тысяч бутылок водки, которые не были вывезены или разграблены (частично достались японцам после сдачи крепости), а кроме того, здесь успели отгрохать свои спиртоочистительную и табачную фабрики, а вот сколько это бухло стоило и вводило ли местное командование какой-нибудь драконовский сухой закон в связи с военным положением – хрен его знает. Но, судя по поведению моего нового знакомого, на сухой закон господа офицеры (по крайней мере, какая-то их часть) чихать хотели.

Щи и пироги оказались вполне себе съедобными, квас тоже был вполне ничего себе, а после употребления стаканчика красного (вино было явно местного разлива, но не такое уж плохое, особенно на вкус человека, когда-то неосторожно пробовавшего пресловутые спирты «Рояль» и разное там поддельное польское «Амаретто») стало, что называется, «совсем хорошо».

Поев, мы поговорили о том о сём. В основном вливший в себя пару стаканов вина и оттого слегка разгорячившийся Зиновьев горевал вслух о том, что у российского флота на этой войне что-то идёт явно не так. Дескать, не везёт нам, и всё тут. А недавний бой в Жёлтом море – это вообще чёрт знает что…

В принципе, самокопания такого рода были свойственны господам российским офицерам во все времена. На словах-то у нас любой лейтёха традиционно способен выиграть войну, причём в одиночку, а вот когда дело доходит до, так сказать, практики, результат обычно прямо противоположный. В финале «пьющему моральному калеке» обычно остаётся утешать себя тем, что он остался человеком, а не гнидой, но звучит это всегда не особо убедительно, особенно учитывая, что и сам автор некогда широко известной песни про «войну, которая бывает», на поверку оказался не просто редкой гнидой, а конченой тварью, из тех, кого ещё надо поискать…

Я осторожно спросил господина лейтенанта: а как, по его мнению, было бы лучше?

Он сказал, что выходить на «генеральное сражение», а потом, по-глупому потеряв управление, частично разбежаться в разные стороны и затаиться в нейтральных портах, а частично притащиться назад, словно побитые бобики, – это русских моряков недостойно. Да кто бы сомневался…

Также, по его мнению, куда лучше было бы «погибнуть с честью», скажем, так, как в начале войны, на «Варяге» и «Корейце». Притом что сам он, играя в картишки и попивая винцо, отнюдь не рвался немедленно и геройски отдать жизнь за веру, царя и отечество, подобные монологи в его устах звучали довольно странно, одновременно объясняя мне многое насчёт мотивов и причин революций 1905 и 1917 годов.

Я сочувственно покивал, не став говорить ему, что вообще-то «Варяг» и «Кореец» – это, на самом деле, довольно хреновый пример для подражания. Нет, ну то есть сам факт боя и гибели перед превосходящими силами противника вызывает уважение, да и патриотическая песня (ну та, где слова австрийца Рудольфа Грейнца в переводе Б. Студенской, на музыку Алексея Турищева) про это получилась вполне душевная и скрепно-духоподъёмная. Настолько, что и в наше время всякая там безмозглая, но патриотическая пьянь из числа представителей народного днища продолжает говорить о крейсере «Варяг»: молодцы мужики, красавцы, не зассали, респект и уважуха!

А вот если пойти хоть немного дальше кабацкого патриотизма, то сразу начинаются оговорки типа «ну не скажи». Документы-то в следующем веке опубликованы, причём все, и наши и японские. И не всё там так однозначно и героично, как в той песне или старой советской «Книге будущих адмиралов».

Во-первых, японский адмирал Уриу сам был нормальным человеком и искренне полагал, что командир «Варяга» Руднев тоже адекватный человек. Да, «Варяг», «Кореец» и до кучи какой-то там русский гражданский пароход (назывался он, кажется, «Сунгари») были заперты превосходящими силами японцев в корейском Чемульпо, который ныне именуется проще и короче – Инчхон. Шансов что-то выиграть в открытом бою с отрядом адмирала Уриу не было никаких. В плане боевой устойчивости (бронепалубный, артиллерия калибра максимум 152 мм) «Варяг» был кораблём очень так себе – одним словом, «истребитель торговли». Но при этом означенный крейсер (кстати, импортный, построенный в САСШ) был одним из лучших «ходоков» Первой Тихоокеанской эскадры, больше него из её крейсеров выжимали узлов, если мне не изменяет память, только «Аскольд» с «Новиком» (кстати, оба немецкой постройки), и, если бы Руднев продумал какой-никакой план А и попытался прорваться ночью одним «Варягом» («Кореец» был тихоходен и бесполезен, команду с него и парохода имело смысл просто взять на борт, а саму канонерку затопить), постаравшись не ввязываться в реальную дуэль с противником, да на полном ходу (чего, кстати, ждали японцы, не вполне уверенные, что смогут при таком раскладе эффективно перехватить русский крейсер) – имел бы некоторые шансы прорваться в Порт-Артур, даже при том, что фарватер там своеобразный. Так нет же, Руднев поступил с точностью до наоборот, по плану Б – демонстративно попёр на прорыв днём 9 февраля 1904 года, потащив за собой «Корейца» (а значит, отрезав себе возможность идти полным ходом) и не имея реальных шансов ни на что, кроме как погибнуть.

Во-вторых, реально бой с «Варягом» и «Корейцем» (правда, говорить о том, что канонерка участвовала в бою, – явное преувеличение, японцы в неё даже ни разу не попали, а может, особо и не целились) фактически вели только два японских крейсера – «Асама» (со своим главным калибром 203 мм) и «Чиода». Остальные четыре крейсера – «Нанива», «Нийтака», «Такачихо» и «Акаси» – держались в стороне и почти не стреляли (вроде бы с флагманской «Нанивы» пару раз попали в «Варяга» из 152-и 203-миллиметровых орудий, но это оспаривается самими же японцами). То есть реально это был бой двух против одного, а не «одного против эскадры», тем более что, к примеру, отряд японских миноносцев в бою с «Варягом» вообще не участвовал.

Ну а подробности самого боя лучше вообще не разбирать, дабы не плевать в душу разным там диванным ура-патриотам и монархистам. Если совсем кратко – «Варяг» выпустил по японцам 1105 снарядов, включая 425 снарядов 152 мм, из главного калибра. Ни одного попадания в японские корабли не зафиксировано, жертв на них тоже не было, даже раненых. Стрелял ли по японцам «Кореец» – вообще непонятно. По факту японцы били по нашим кораблям из восьмидюймовок, а русские отвечали им максимум из шестидюймовок, то есть это была игра в одни ворота, в стиле стрельбы по щитовой мишени. В сумме японцы (шесть крейсеров, три из которых в лучшем случае дали всего по несколько пристрелочных выстрелов) выпустили в «Варяг» 419 снарядов, включая 27–203 мм, 182–152 мм, и 71–120 мм. При этом лично я вообще не могу понять, зачем русские и японцы в этом бою палили друг в друга из калибров 75 и 76 мм (кстати, с «Варяга» умудрились выпустить в супостата ещё и целых 210 47-мм снарядов!), которые до противника, скорее всего, вообще не долетали! Ну а на вопрос, кто лучше стрелял и у кого были более продвинутые снаряды, отвечает тот упрямый факт, что в «Варяг» было не то 12, не то 14 прямых попаданий из крупного калибра – не менее трёх восьмидюймовых, остальные шестидюймовые, в том числе четыре – ниже ватерлинии. И хотя процент попаданий у японцев составлял не более пяти (тоже мне снайперы!), по факту крейсер был весь в дырках, а в его команде – 33 убитых и 97 раненых.

Затопили «Варяга» тоже откровенно по-глупому, в спешке, словно куда-то торопились, – крейсер лёг на борт на мелководье, то есть фактически был полузатоплен. Достаточно сказать, что японцам оставили «штурманские карты, различные документы и наставления, схемы корабля и техническую документацию, значительно облегчившие работы по подъёму». Ну а сам Руднев умудрился забыть в каюте чемодан с запасным мундиром и бельишком, который вежливые японцы ему потом переслали диппочтой. «Корейца», который в бою не пострадал, наши вроде бы взорвали, но сделали это столь неумело, что японцы, прежде чем продать его остов на металлолом, сняли с канлодки несколько годных орудий и даже часть боезапаса. На «Варяге» японцы начали судоподъёмные работы буквально на следующий день после исторического боя, через полгода крейсер подняли. Он оказался в хорошем состоянии, машины и все десять 152-миллиметровых орудий оказались исправны, а кроме того, японцам досталось около 2000 снарядов к ним. К 1907 году японцы отремонтировали «Варяга» и ввели его в строй как «Сойя», а в 1916 году они продали его нам обратно, ещё и заработав на этом!

В общем, рассказывать всё это господину лейтенанту категорически не стоило (а то ещё, не дай бог, умом тронется), я лишь заметил, что насчёт потопления «Варяга» всё несколько преувеличено, поскольку сам корабль в общем-то цел и японцы сейчас активно ведут на нём судоподъёмные работы. И это была чистая правда. Зиновьев, насупившись, спросил, откуда я про это знаю. Я сказал, что вообще-то в Европе об этом пишут в газетах, и даже фото приводят.

Он невнятно ругнулся, а потом предложил начинать потихоньку собираться в гости к интенданту. Спрашивается – чего нам особо собираться, мы же не дамочки? Так, разве что побриться да сапоги почистить. Хотя специально для последнего у моего гостеприимного хозяина денщик имелся…

В процессе подготовки к «выходу в свет» я сказал, что идти с пустыми руками как-то неудобно. Зиновьев меня не сразу понял, и я объяснил, что «у меня есть кое-что». Реально у меня лежали в ранце четыре бутылки аутентичного французского коньяка Martell приличной выдержки и две бутылки шампанского Champagne Veuve Cliqout-Ponsardin, то есть по-простому «Клико», самая русская из подобных шипучек. Плюс к этому три коробки сигар марки Romeo y Jullieta от кубинских производителей И. Альвареса и М. Гарсии (после 1959 года эта марка переехала с Острова свободы в Доминиканскую Республику и вроде бы существует до сих пор).

Осмотрев это моё богатство, оживившийся Зиновьев предложил прихватить с собой обе бутылки шампанского и один флакон коньяка плюс одну коробку сигар. На оставшийся коньяк и табачные изделия у него, похоже, появились некие свои виды.

Ближе к вечеру (начало сборища было назначено на 18:00; сдаётся мне, что в эти патриархальные времена спать ложились рано) под становившиеся привычными для меня звуки далёкой канонады мы начали выдвигаться, бережно неся завёрнутые в бумагу хозяйственным Петькой дары. Поскольку сменных костюмов у меня не было предусмотрено (какой в них смысл?), я отправился в гости в том же дежурно-походном прикиде. При лжебраунинге, «Маузере» и полевой сумке. Эмпирический опыт моих предыдущих миссий показывал, что никогда невозможно предугадать, что тебе предстоит в следующий момент. Допустим, сейчас ты пьёшь коньяк, а уже через полчаса потребуется стрелять. И поэтому лучше всегда быть при оружии.

Лейтенант ограничился бритьём, свежей сорочкой и сменным отглаженным кителем.

Жил интендант явно побогаче, чем тот же Зиновьев (оно и понятно, положение обязывало), поскольку один занимал отдельный, более чем добротный одноэтажный (многоэтажность в Порт-Артуре, как я уже замечал, была не в моде; насколько я помню, даже здешней резиденции наместника Алексеева хватило двух этажей) каменный дом, крытый железом на улице с названием Вокзальная. Собственно, башенки самого вокзала просматривались всего в паре кварталов. Судя по всему, после прервавшей любое наземное сообщение с Маньчжурией сухопутной блокады Порт-Артура местный вокзал особо и не работал.

Обстановка в доме, куда мы попали, в целом была вполне себе мещанская: натёртые полы, кружевные занавески и цветочные горшки на окнах. Двери нам открывал услужливо-почтительный солдат узнаваемо-холуйского типа, кроме которого в доме присутствовало ещё несколько человек прислуги – кухарка и прочие горничные, одна из которых приняла у меня и Зиновьева головные уборы (мои сумку и кобуру с «Маузером» молоденькая горничная с весьма удивлённым выражением лица повесила на вешалку, вместе со шляпой), а потом унесла наши подарочки.

Как оказалось, этот то ли ранний ужин, то ли поздний обед был организован по случаю именин старшей дочери этого самого интенданта Талдытова Арины. Вообще, дочерей оказалось две: Арина и Екатерина – с разницей в возрасте в два или три года. При ближайшем рассмотрении девки оказались симпатичными и опрятными, но усреднённые эталоны женской красоты (разумеется, если всерьёз не брать в расчёт нечто «столично-утончённое» с кокаином и парижскими нарядами) тогда, похоже, были где-то на уровне художественной самодеятельности с какого-нибудь «ультрарусского» телеканала. В общем, пока мы с лейтенантом вежливо целовали ручки дочерям и супруге интенданта (приятной полноватой женщине) Полине Викентьевне, я думал о том, что этим барышням с ямочками на щеках и толстыми светлыми косами (натуральные блондинки, кстати; тогда по части высветления волос технологии ещё не были особо отработаны) очень пошли бы сарафаны с кокошниками и разные там песни-пляски под гармонь. Хотя подозреваю, что меня в этом плане путала ещё и тогдашняя дамская мода – все эти странные юбки в пол и нелепые блузки со смешными рукавами и целомудренно-глухими воротничками под горло.

Сам интендант, которого звали Ростислав Евлампьевич, вскоре вышедший в прихожую и поблагодаривший нас за коньяк и прочее, оказался толстым усатым дядькой вполне добродушного вида. Слева на груди сюртука интенданта поблёскивали два ордена – тёмно-красный крестик Святой Анны 3-й степени (он же, как тогда говорили, «клюква») на красно-жёлтой колодке и маленький красно-золотистый крест Святого Станислава той же 3-й степени с красно-белой ленточкой. Оба ордена, разумеется, без мечей и прочих военных отличий «за храбрость» – обычные цацки низших степеней, которые до октября 1917 года получили сотни тысяч как офицеров, так и гражданских чиновников. Как прикалывались примерно в те же времена: «И на груди его могучей одна медаль висела кучей, и та за выслугу лишь лет…»

Плечи же интендантского мундира украшали фантастические чиновничьи золотые погоны с двумя просветами и двумя звёздами, расположенными продольно посередине просвета. По краю погон шла ещё и какая-то шифровка с буквой и цветной полоской.

У меня сразу же сложилось такое впечатление, что в данный момент господин интендант активно подыскивал дочкам женихов. На это указывало то, что только двое гостей, а именно – поручики Арчаков и Чистов, были с жёнами. Жёны их, представленные нам как Элла Поликарповна и Мария Афанасьевна, выглядели чуть менее простонародно, чем Арина и Екатерина, но всё-таки впечатления особенно утончённых и светских персон на производили. Дамочки дальнегарнизонного полусвета, что с них взять…

Ну а из потенциальных кандидатов в мужья на именинах присутствовали некий рослый капитан Брдыч-Муранский, представившийся мне начальником артиллерийского снабжения местного «Восточного фронта» (похоже, в Порт-Артуре страсть как любили красивые названия), флотские мичманы Гредин и Раковский, уже знакомый мне подпоручик Майский, а также подпоручик Пауксон и прапорщик Греков. Судя по всему, большинство собравшихся за интендантским табльдотом офицеров так или иначе имело отношение к тылу и снабжению осаждённой крепости. Памятуя о том, что позже писали в российских газетах о «милых проделках» здешних армейских и флотских интендантов, я предположил, что, возможно, неожиданно для самого себя попал на гулянку некой локальной ОПГ.

Разглядывая относительно молодую, но прилично испитую физиономию Брдыча-Муранского, я прикинул, что, даже если наш дорогой барончик (кстати, а почему его не было за этим столом?) и не доложит своему патрону Стесселю о вдруг нагрянувшем в осаждённую крепость заграничном журналисте, завтра про меня всё равно будут знать очень многие (включая даже тех, кому это не совсем положено), и неизвестно, чем это обернётся. Все свежие гарнизонные сплетни точно должны стекаться ко всё той же супруге генерала Стесселя, Вере Алексеевне, а Полина Викентьевна, Арина и Екатерина Ростиславовны и прочие, Элла Поликарповна и Мария Афанасьевна помалкивать о сегодняшнем вечере точно не будут: сарафанное радио – это штука страшная. Хотя в сложившейся ситуации, когда я, как всегда, импровизирую по ходу пьесы, всё равно не оставалось ничего другого, кроме как медленно плыть по течению…

Что же касается кулинарной части именин, то стол был хоть и без особых разносолов (позволю заметить, что многое из того, что привычно и каждодневно для нас, тогда не кушали от слова «совсем»), но и без признаков кризиса: и курятина со свининой, и рыба на нём присутствовали. Я помнил, что перебои с харчами в Порт-Артуре начнутся через месяц с небольшим, где-то 29 сентября 1904 года, тогда же здесь введут и нормы на отпуск продовольствия. А основным мясом в осаждённом гарнизоне к концу осады была конина (кавалерии в Порт-Артуре не было, лошади только вьючные и обозные), тем более что практически всю годную на убой скотину (прежде всего свиней) хитрые китаёзы ещё в начале войны продали для маньчжурской армии Куропаткина, поскольку там платили заметно больше. Ну а цены на харчи у порт-артурских спекулянтов вроде уже упомянутой мной жены Стесселя, особенно ближе к концу осады, были более чем кусачие: за корову просили 500 рублей, за индейку 50 рублей, а за курицу – 25. Зря, что ли, мадам генеральша сразу после окончания войны прикупила особнячок в Санкт-Петербурге?

Водка и вино на столе были местного разлива и в изрядном количестве, однако шампанское и коньячок лишними на этом фоне вовсе не оказались. Тем более что сам я выпивал больше для виду.

Разумеется, с самого начала все за столом таращились на меня, словно на главное блюдо вечера. Возможно оттого, что ножом и вилкой я действовал не слишком умело, – в следующем, фастфудном, веке подобного опыта хрен наберёшься. В этой связи моя легенда пришельца из дебрей дикой и жаркой Южной Африки оправдывала в том числе и это чисто бытовое бескультурье.

Ну а я, в свою очередь, дивился на собравшихся по примерно тому же поводу. Чтобы этак вот ловко обращаться со столовыми приборами, не держа при этом локтей на столе, да ещё и не капая вином или мясной подливкой на парадные накрахмаленные мундиры, – это точно «двадцать лет учиться надо», как говаривал товарищ Бывалов в старой (для меня) кинокомедии «Волга-Волга»!

Хотя, пока присутствующие чинно и практически молча ели и пили, было ещё ничего. Но чуть позже, когда собравшиеся понемногу насытились, дополнительно подогрев своё любопытство дозами алкоголя, вечер неизбежно перешёл в стадию беседы, и мне пришлось, что называется, отдуваться. И поскольку всем сразу же было очевидно, что по-русски я вполне себе говорю, изобразить попку-дурака и отделаться классическими репликами типа «моя твоя не понимай» или «в Греции всё есть» у меня не получилось категорически.

Как водится, дамы офицерши зашли, что называется, издалека, как это тогда было принято в светских и не очень компаниях (и, кстати, не только в царской России), начав с погоды и природы. Делать нечего, пришлось рассказывать им про Африку, львов, слонов и прочих леопардов с гепардами, в основном в пределах познаний (а точнее, «верхушек»), которых я нахватался из National Geographic.

Пересказывать своими словами то, что когда-то видел на экране телевизора, – занятие неблагодарное. А в целом у меня получилось нечто в стиле известной песни Александра Городницкого про сенегальскую любовь вприглядку, ну вы, надеюсь, помните: «крокодилы, пальмы, баобабы и жена французского посла». Тем не менее не только дамы, но и отдельные господа офицеры в промежутках между очередными рюмками внимали мне вполне восхищённо, некоторые даже чуть ли не разинув рот. В общем, беседа была долгая, и от всех этих некстати залипших в моём мозгу после просмотра старых географических карт названий типа Бечуаналенд, Танганьика, Начингва, Катанга, Костерманвиль, Букама, Мазабука у меня заболели челюсти, стал заплетаться язык, и к тому же я исчерпал практически до дна багаж своих знаний об Африке.

Потом, после некоторой паузы, кто-то из господ офицеров некстати сморозил что-то про Англо-бурскую войну, и изрядно поддатый Майский быстро и ненавязчиво-легко проболтался о том, что перед ними сидит непосредственный участник этой войны, то есть я. Вот радость-то!

Я приготовился было врать про нелёгкую жизнь фронтового снайпера (с поправкой на то, что тогда не было никаких оптических прицелов, – просто пересказать своими словами какую-нибудь «Битву за Севастополь» тут бы категорически не проканало), но, как оказалось, представления об этой африканской войне здесь были сугубо романтические.

Поэтому слегка пьяненькие дамочки и обе юные барышни (этим практически не наливали – малы ещё), томно поедая меня синими очесами, начали просить «чего-нибудь этакого».

На что именно они намекали, понять было сложно. Чего «этакого» из категории того, что они не видели, я им мог предъявить?

В общем, я понял, что, похоже, придётся вспомнить кое-какие иные навыки, и потребовал гитару. Была слабая надежда на то, что инструмент не сыщется, но, хоть и не сразу, гитару нашли. Богатую. Прямо-таки в цыганском стиле, даже с розовым бантом на грифе.

Если честно, играть я почти что не умею, так, древнее дворовое баловство, которое не особо пригодилось по жизни. В целом, как я для себя определил, получается у меня это практически как хером по струнам. Даже для внутреннего потребления – очень так себе, позорище, Эдуард Суровый какой-то. Но, если вдуматься, те же Окуджава и прочие Галичи тоже не были Высоцким, Зинчуком или Ричи Блэкмором, а просто предпочитали декламировать свои стишата под некий условный «трень-брень» по струнам. Ну а если кто-то потом придумывал для их стихов приличную музыку – это уже совсем другая история, не имеющая отношения к самим поэтам.

Короче говоря, я рискнул. Взял гитару и, как мог, запел:

Op ’n berg in die nag

Lê ons in donker en wag

In die modder en bloed lê ek koud

Streepsak en reën kleef teen my

En my huis en my plaas tot kole verbrand

Sodat hulle ons kan vang

Maar daai vlamme en vuur

Brand nou diep, diep binne my

De La Rey, De La Rey

Sal jy die Boere kom lei?

De La Rey, De La Rey

Generaal, Generaal

Soos een man, sal ons om jou val

Generaal De La Rey

Oor die Kakies wat lag

’n Handjie van ons teen ’n hele groot mag

En die kranse le hier teen ons rug

Hulle dink dis verby…

Ну и далее всё в том же духе. Да, да, не смейтесь, ребята. Я понимаю, что песня, которую родившийся в 1978 году в ЮАР Луи Пеплер, больше известный почтеннейшей публике как Бок ван Блерк, спел аж в 2006 году, не слишком-то подходит для реалий Англо-бурской войны, хотя от её текста, помнится, всё-таки слегка зассало правительство паразитирующих на руинах свергнутого режима апартеида чёрных нуворишей – сочли за призыв к восстанию, но быстро охолонули.

Однако не петь же мне было в тысяча первый раз про Трансвааль, который горит в огне, и сидящего под деревом раскидистым печального бура? Разумеется, в процессе «исполнения» я ужасно переврал не только мелодию, но и слова, поскольку бурский язык, больше известный как африкаанс, – это вообще не подарок, во всех смыслах, а я эту песню помнил исключительно на слух, хотя глазами текст тоже, было дело, читал. Но подозреваю, что слушателям вполне хватило даже такого корявого исполнения, поскольку получилось вполне себе жалостливо и в меру непонятно.

По-моему, все присутствующие были прямо-таки в ахере от моей «антихудожественной самодеятельности».

– Это на каком же таком языке? – поинтересовался заметно потрясённый и, кажется, малость протрезвевший (возможно, непонятный язык навёл его на мысли о «белочке») Брдыч-Муранский.

– На африкаанс, – охотно пояснил я.

– А что, разве у буров свой язык? – заметно удивился слегка пьяный подпоручик Пауксон, явно плохо учившийся в гимназии.

– А вы не знали? – притворно удивился я в ответ.

– А про что эта песня, господин Рейфорт? – захлопала длинными ресницами младшая интендантская дочь Екатерина Ростиславовна.

Я начал объяснять барышне, а заодно и всем присутствующим, что генерал Коос Де ла Рей для буров примерно то же самое, что для нас был Михаил Илларионович Кутузов в 1812 году. Ну а по тексту – дескать, враги сожгли наши дома и сгубили наши семьи, куда теперь пойти бурам, кому нести свою печаль… Тут, как-то рывком поняв, что это немного не из той оперы (за ван Блерком вдруг явственно замаячил Михаил Васильевич Исаковский на пару с Матвеем Исааковичем Блантером, и это при том, что пьян я не был, всего лишь прикидывался!) и дальше неизбежно возникнут перекрёсток двух дорог и травой заросший бугорок с горькой бутылкой на гробовом камне, я закончил свой примерный перевод так: «Мы сидим на горе, все в грязи и крови, вокруг англичане в хаки, генерал Да ла Рей, Лев Западного Трансвааля, приди и возглавь нас, мы сплотимся вокруг тебя и сколько раз увидим англичан, столько раз и убьём…»

В этом месте я чуть не прикусил язык, осознав, что меня опять занесло куда-то не туда, а именно в сторону фронтовой лирики Константина Симонова, и я предпочёл замолчать, едва не сказав в финале «в общем, все умерли» и мысленно заржав по этому поводу.

Но, так или иначе, подобный «перевод», кажется, устроил всех, дамочки и барышни сочувственно пригорюнились, а господа офицеры опрокинули по новой рюмке.

Куда хуже было то, что меня попросили спеть ещё. А поскольку насчёт того, когда и что именно начали петь, в моём образовании имелись кое-какие пробелы, я допустил ряд досадных оплошностей. Допустим, пара романсов на слова Дениса Давыдова (запомнил из кино с Андреем Ростоцким – что-то там про трепетание, воздух для дыхания и прочее) или «Дорогой длинною» тут были к месту, а вот с исполнением окуджавовских «Господа юнкера» я явно дал маху (начал петь раньше, чем сообразил, что это вообще-то 1970-е!), хотя и успел невзначай изменить в строчке «на германской войне только пушки в цене» «германской» на «японской». Когда меня потом с заметным удивлением спросили, откуда эта песня и чьи слова, я сказал, что не знаю чьи, а услышал я эту песню на одном вечере в Санкт-Петербурге. Слава богу, что не успело дойти до разных там казачьих песен от самого известного питерского еврея со «Скорой помощи» – из-за недостатка в голове подходящих текстов уже прямо-таки вертелись на языке все эти «не буди казака, ваше благородие», «только шашка казаку во степи подруга» и прочее. Ей-богу, я бы точно затрахался объяснять людям из начала прошлого века, кто такой Александр Розенбаум и зачем он нужен…

Дальше, к моей несказанной радости, гитара перешла к другому исполнителю песен ртом, прапорщику Грекову, который мало того что выглядел красавчиком (так и просился на афишу с надписью «Известный исполнитель русских народных романсов» или что-то вроде того), так ещё и играть умел, да и слухом с голосом обделён явно не был. Ну а репертуар у него был куда более привычный для здешних обывателей.

Вечерело. Прислуга зажгла керосиновые лампы, и стало романтичненько. По моему впечатлению, изрядная часть господ офицеров надралась в зюзю. Что было странно, учитывая относительно небольшое количество выпитого за столом. По меркам из моего времени, когда частенько нажирались до памороков с последующим расстройством «оперативной памяти», причём крайне непонятным пойлом мутного происхождения, – считай, почти ничего. А ещё говорят – гусары пить умели. Хотя вокруг меня были сплошь представители совсем иных войск, и разной там лёгкой кавалерией здесь и не пахло…

Большинство господ офицеров предпочло сесть поудобнее и слушать, как Греков с дамами и барышнями поёт под умелый перебор гитарных струн про то, как «динь-динь-динь, колокольчик звенит». Я почему-то сразу вспомнил фильм «Про уродов и людей» и слегка заскучал. В этот момент я заметил, как лейтенант Зиновьев в компании Брдыча-Муранского, взяв по сигаре из пожертвованной мною коробки, направляются к выходу. Поскольку специальной курительной комнаты в доме интенданта Талдытова предусмотрено не было (до такого уровня комфорта он всё-таки не дотягивал), они явно нацелились на дегустацию «гаван» где-нибудь на свежем воздухе. Я, хоть и не курящий, потянулся за ними – не дай бог опять начнутся расспросы про африканскую жизнь и прочий Трансвааль с Оранжевой Республикой…

Оба «заядлых курильщика» не пошли особо далеко, предпочтя залипнуть на перилах интендантского крыльца, где долго и неумело прикуривали эти самые «табачные изделия». Слава богу, хоть кончики сигар отрезать ума хватило…

Затянувшись, Брдыч-Муранский закашлялся, то ли спьяну, то ли с непривычки. Зиновьев сочувственно захихикал. Как я успел понять (а они называли друг друга на «ты» и по имени), оба офицера были как минимум давними партнёрами по картёжной игре и оттого вели себя вполне панибратски…

В доме страстно выводили под гитару что-то там про «ах, зачем эта ночь». А через пару минут нашего нахождения на крыльце невнятный и привычный шумовой фон канонады вдруг сменился свистом. Потом где-то далеко, похоже, где-то над гаванью, бабахнуло, но вспышки или пожара не было, даже оконные стёкла почти не дребезжали. Явный «прилёт из крупного калибра», как говаривали в совсем иные времена на Донбассе.

– Это что? – поинтересовался я, упорно продолжая изображать заезжего дилетанта.

– А что это может быть, по-вашему, дорогой господин военный журналист? – хитро прищурился Зиновьев.

– Мой опыт подсказывает, что это весьма похоже на снаряд крупного калибра.

– Угадали. Японцы периодически палят по гавани, видимо, целят по кораблям, но в основном мажут, – охотно пояснил лейтенант.

Ну это пока они мажут, стреляя больше для острастки. Насколько я помнил, ближе к концу года японцы захватят ряд господствующих высот, подтащат поближе одиннадцатидюймовые орудия и, уже точно корректируя их огонь, расстреляют оставшиеся в Порт-Артуре корабли Первой Тихоокеанской эскадры. Но всё это будет потом…

Просвистело и бахнуло ещё пару раз. Потом, уже множественно, какими-то громкими «тых-тыхами» с перекатами загудело где-то, как мне показалось, за окружавшими крепость высотами.

– А это что? – спросил я на всякий случай.

– Похоже, наши, береговые стали отвечать, – выдохнул из себя облако сигарного дыма Зиновьев.

– Ну-ну, – только и сказал я на это.

И тут автоматика в моей голове прямо-таки взвыла. Наконец-то в пределах видимости появилась долгожданная отметка о нужном мне «фигуранте»! Выходит, не очень-то глубоко он и затихарился. Ну и где же ты, неизвестная сволочь, из-за которой я здесь вынужден изображать бог знает кого?

А был он довольно далеко, километрах в шести с лишним от меня (хотя, по идее, здесь расстояния небольшие, весь Квантунский полуостров в длину всего-то чуть больше сотни километров), его ярко мигающая пунцовая метка возникла где-то в районе того, что на здешних картах того, давнего, времени обозначалось как «Новый китайский город», а теперь медленно двигалась, перемещаясь на северо-восток, как раз куда-то в направлении далёкой передовой. Стало быть, это он не просто до ветру вышел, а с какой-то целью? С какой именно, интересно знать? Что он там забыл? Топал к японцам с очередной порцией ошеломительных военных тайн из будущего? Учитывая полное отсутствие здесь каких-либо средств связи (почтовые голуби и пешие и конные связные с записками – не в счёт), предположение не самое фантастичное. И раз он, предположительно, помогает японцам выиграть эту войну, должен же он как-то встречаться с их представителями?

В общем, «клиент» явно топал куда-то пешком, но, если мне прямо сейчас пуститься за ним в погоню, пешим дралом его всё равно хрен догонишь. Тем более что я, в отличие от него, местности толком не знаю, и какие-нибудь привычные мне хождения по пригородным лесам заброшенной промзоны родного Краснобельска на этом фоне покажутся детской прогулкой. Это же, блин, Азия-с, причём начала прошлого века…

Блин, что же делать? Опять сидеть и ждать подходящего случая?

– Это что! Ерунда!! Вот то ли дело у нас на передовой!!! – неожиданно выдал Брдыч-Муранский, затянувшись в очередной раз и прислушавшись к затихавшей канонаде.

– А «на передовой» – это, простите, где, господин капитан? – уточнил я.

– Такое название: «гора Опасная» – вам о чём-нибудь говорит?

Чёрт возьми, в плане направления вполне подходит! Но что толку-то?

И тут Зиновьев, словно услышавший мои мысли, вдруг зачем-то поймал бухого капитана на слове:

– Сашенька, а может быть, свозим журналиста на экскурсию? Ведь неизвестно, когда их чёртово высокопревосходительство Анатоль Стессель соизволит дать ему разрешение на посещение передовых позиций! А ведь ему же, наверное, интересно?!

– Я прав? – обернулся он ко мне, не сделав паузы.

Я согласно кивнул. Как говорил бравый солдат Швейк – всякому приятно посмотреть чужие края, да ещё задаром. А вот слово «свозим» указывало на наличие какого-то транспорта, а это сразу же повышало мои шансы на успех.

– Что, прямо сейчас? – уточнил Брдыч-Муранский, как мне показалось, нисколечко не удивившись подобному странному предложению.

– А чего тянуть-то? – усмехнулся Зиновьев.

Брдыч-Муранский думал аж целых две минуты.

Метка цели в моей голове продолжала двигаться в прежнем направлении с обычной скоростью пешехода.

– А поехали! – объявил капитан со спонтанной пьяной решимостью, которая обычно возникает только у наших нетрезвых соотечественников. Правда, в наше время с таким вот настроением отправляются в баню или к бабам с невысоким градусом социальной ответственности, ну или совмещают в одном флаконе и то и другое (это когда бабы прямо в бане). Что тут ещё сказать? Круто, чисто по-русски. Как в том анекдоте: «А поедемте, господа, на Волгу! А может, не стоит? Фу, какой вы противный пессимист! Да как сказать, графиня, – всё-таки двести вёрст!»

Дальше всё, что называется, завертелось. Мы вернулись в дом, взяли фуражки, моё оружие с полевой сумкой и откланялись. Наш уход, похоже, не был особо замечен, поскольку в гостиной хорошо поставленный женский голос пел под гитару что-то про «не уходи, побудь со мною».

Как оказалось, за углом Брдыча-Муранского действительно ждал «персональный транспорт» в виде запряжённой парой не слишком крупных лошадок рессорной брички (в Гражданскую из примерно таких же тачанки делали) чиновно-разъездного вида, с дремавшим на козлах немолодым бородатым казаком в тёмной рубахе, шароварах с жёлтыми лампасами и мохнатой папахе, на спине которого висела укороченная мосинская винтовка.

При нашем появлении кучер немедленно проснулся и с удивлением уставился на нежданных пассажиров (главным образом, понятное дело, на меня).

Вслед за радушным хозяином, ноги которого слегка заплетались, мы с Зиновьевым влезли в бричку, кое-как уместив свои зады на крашеной деревяшке жёсткого сиденья.

– Поехали на подвиги, Митрич! – возгласил капитан, и мы наконец тронулись. В ту сторону, где продолжало периодически бабахать, а над сопками стояло неяркое зарево.

Глава 2. Боевик второй категории, местами переходящий в дурной детектив «В эту ночь решили самураи», и ошибка резидента

«Я работаю с людьми: я их хороню».

Один ветеран ритуальных услуг

Квантунский полуостров.

Северо-восточные окрестности военно-морской базы Порт-Артур.

Где-то между Новым китайским городом и передовыми линиями. Поздний вечер 21 августа 1904 г.

Как выяснилось, «на подвиги» в данном случае означало всего лишь ехать куда-то туда, вперёд, ближе к передовым линям, где «рядом с самым пеклом» у нашего героического Брдыча-Муранского должно было наличествовать некое «место дислокации». И, судя по разговору между ним и Зиновьевым, они явно намеревались продолжать там начатое на именинах. То есть надо полагать, что у господина капитана имелся если не какой-нибудь блиндаж или «личный кабинет по соседству с пороховым погребом» в каком-нибудь форту или бастионе, то уж как минимум персональная фанза, палатка или шатёр в тамошнем бивуаке.

В целом же это было то самое, нужное мне в данный момент, направление. Моя потенциальная мишень двигалась практически параллельно нам, но из-за большой форы во времени «клиент» прилично вырвался вперёд. В принципе, то, что мы ехали явно быстрее пешехода, всё-таки давало шансы на встречу с ним, хотя современного, привыкшего к большим скоростям человека неспешный гужевой транспорт неизменно раздражает. Но не будешь же погонять возницу и устраивать нечто в стиле «Неуловимых мстителей»?

Между тем дома и палисадники в русском стиле плавно сменились саманно-глиняными китайскими халупами под странными крышами (видимо, мы проезжали тот самый Новый китайский город), а затем впереди открылись порт-артурские окрестности – холмы, сопки и узкая дорога, по сторонам которой густо рос пресловутый гаолян, он же «кормовой злак с высоким стеблем, покрытым листвой».

На выезде, у городской заставы, мелькнула деревянная будка полосато-аракчеевского дизайна с поднятым шлагбаумом и часовым в тёмном мундире, с винтовкой на ремне за плечом, который даже не посмотрел в сторону нашей брички. Видимо, езда бухих, как, впрочем, и трезвых, господ офицеров здесь была далеко не в диковинку, раз им даже шлагбаум каждый раз лень опускать…

Ещё до того, как мы миновали сей пост, оба моих почти что приятеля откровенно задремали – видать, укачало.

В остальном была почти что идиллия. Впереди – мелко трясущаяся на ухабах, перечёркнутая винтовкой на ремне тёмная спина и папаха кучера, перед которым маячили в полутьме лошадиные жопы и хвосты, а справа и слева от меня мирно посапывали, выдыхая алкогольно-табачные ароматы (поскольку ветерок дул нам в спину, это должно было вызывать нешуточную зависть у сидящего на козлах Митрича, который пару раз обернулся и восхищённо-беззлобно ругнулся по этому поводу), двое демонстрирующих некий условный «ваффенбрудершафт» господ офицеров, флотский и армейский. Кстати, как любезно показывала мне автоматика, где-то среди лежавших под лавкой сиденья вещей у капитана Брдыча-Муранского был заначен заряженный револьвер (судя по описанию – обычный, нагановский): всё-таки война – это не шуточки, и она даже разных раздолбаев-снабженцев дисциплинирует…

Ну а я чинно сидел между ними, стараясь до поры до времени не шевелиться лишний раз. На жёсткой скамейке моя задница быстро затекла до состояния практически окаменелости. Синеву светлой летней ночи разнообразила всё та же глухая канонада и лёгкое зарево за холмами.

Вообще, как я уже успел понять, здешние дороги выглядели совсем не так, как их порой показывают в довольно лживых фильмах позднесоветского времени «про давнюю старину». Допустим, в некой экранизации, скажем, писучего монаха-драматурга Тирсо де Молины (он же в миру Габриэль Тельес, его произведения всё время с современником путают, тем, который Лопе де Вега) скачут себе на не особо кондиционных конях прикинутые под Золотой век Испании молодые, царство ему небесное, Караченцов на пару с Виторганом-старшим и распевают себе (что характерно – по-русски!) что-то там про Испанию. При этом на обочине стоит указатель с надписью (опять-таки по-русски!) «Мадрид», а вот сама дорога, по которой они едут, имеет офигенные колеи с характерными рубчатыми отпечатками протектора трактора «Беларусь» или, скажем, «КрАЗа». Сечь надо киношников за такой вот, с позволения сказать, «антураж». Так вот, здесь ничего подобного не было. То есть да, по этой дороге много ездили и ходили пешком, но лошадиные копыта и тележные колёса образованию столь ярко выраженной колеи не способствуют, даже осенью, когда, по идее, сыро и грязно.

В целом на просёлке в этот час не было никого и ничего. Один раз навстречу попалось две крытые обозные повозки с сонными возницами, явно шедшие с передовой обратно в город, – и всё. И по сторонам, насколько хватало глаз, тянулись метёлки и острые листья всё того же, мать его, гаоляна. Обычно при слове «гаолян» живо представляешь себе сцену из какого-нибудь азиатского кино (чаще всего это гонконгская «стукалка»), где среди посевов этой агрокультуры несётся куда-то толпа улюлюкающих, босых, бритых и потных азиатских мужиков в кимоно с мечами или просто дрекольем, явно имея целью качественно втащить другой группе столь же воинственных азиатов. Но вообще-то гаолян – это сорго, продукт из группы азиатских круп для бедных (имею в виду тех, для кого рис – роскошь, а таких в Азии и сейчас хватает) наряду с разными там чумизами и чечевицами…

Наш неспешный путь за городской чертой продолжался минут тридцать, и здесь я понял, что, судя по данным автоматики, метка «клиента» (теперь он чётко определялся как вооружённый чем-то огнестрельным, а конкретно – автоматическим пистолетом калибра 9 мм с ёмкостью магазина на восемь патронов, небось какое-нибудь творение Георга Люгера с собой прихватил, это как раз на «Парабел» выпуска начиная с 1903 года и далее похоже) наконец замерла и стоит на месте, причём уже довольно давно. А мы очень удачно оказались в ближайшей от него точке – он был всего-то в полукилометре от нас, где-то в гаоляне, слева от дороги.

Гаолян – это, конечно, не кукуруза, но его стебли тоже отрастают будь здоров, ниже полуметра он не бывает. А тут он вымахал почти на высоту человеческого роста, где-то под метр семьдесят. И если бы не автоматика, я вообще не видел бы, что там происходит, впрочем, как и любой другой дурак, вздумавший в столь поздний час раскатывать поблизости от передовых позиций и рискующий нажить на свою неприкаянную жопу лишних неприятностей.

При этом вокруг самого «клиента» стояли или медленно передвигались человеческие отметки, чьи намерения суперИКНС автоматически охарактеризовал как «агрессивные». Девять человек приближались к нему спереди, явно стремясь охватить в полукольцо, ещё трое стояли чуть в стороне. И все эти неизвестные были вооружены холодным оружием, а шестеро из них – ещё и «бескурковыми револьверами калибра 9 мм». Ага, видимо, имелись в виду стандартные японские армейские револьверы «тип 26» (их тупое подражание аглицкой системе Смита-Вессона).

Так. Ну что, уже интересно. Наш глупый белый мальчик явился на встречу с местным японским резидентом, и они вот-вот начнут (если уже не начали) калякать о разных там скорбных междоусобных делах? Только занятно, с чего тут вдруг такое количество мужиков с оружием и трое из первой группы уже явно стремились зайти за спину «клиенту»? Вот вам и разговорчики…

По идее такие встречи лучше проводить один на один и отнюдь не ночью в поле, где, когда присядешь срать, далеко тебя видать (опять же, если вспомнить нашего родного Штирлица – кинотеатр с Марикой Рёкк на тихой берлинской улице для таких тёрок тоже отнюдь не идеален), – лучше засесть где-нибудь на конспиративной квартире, где тепло, светло и мухи не кусают, поговорить-поторговаться, обозвать друг друга разными нехорошими словами типа «оппортунист» и «ренегат», попить кофейку или чаю с лимоном, то есть, короче говоря, действовать в стиле дедушки Ленина и «Искры» (если кто не помнит – была когда-то такая большевистская, очень нелегальная газета). Но это только в том случае, если у них действительно был запланирован просто очередной обмен некой информацией, а не нечто большее. И что-то подсказывало, что мой здешний «клиент» уже плотно подсел на измену и явно перестал верить кому бы то ни было…

Ага, так… Непонятная движуха имела явную тенденцию к нарастанию. Автоматика показала приближение к месту рандеву нашего фигуранта непонятно с кем ещё двух десятков вооружённых людей.

Шли (а если точнее – медленно прокрадывались, развернувшись в редкую цепочку) все они откуда-то с северо-востока. И в какой-то момент умная электроника сообщила, что все они вооружены уже не револьверами, а «магазинными, пятизарядными винтовками калибра 6,5 мм». То есть, надо полагать, стандартная «Арисака» 1897 года, она же «тип 30».

Не знаю, кто такие те, из первой группы, но вот эти, по-моему, точно были не чем иным, как типичными японскими солдатами в штатной экипировке. А поскольку самураи ребята от природы малорослые, их передвижения в темноте, да ещё среди гаоляна, были практически незаметны.

Мать твою за ногу, да как они умудрились просочиться через линию фронта?! Здесь же, блин, вроде бы позиционная война в бодром винтажном стиле, где вся тусовка идёт вокруг фортов, бастионов и укреплённых батарей! Мы что, на каких-то особливо крутых ниндзя от большого ума выехали или супостаты просто применили для прохода через позиции что-нибудь «оригинальное» типа занесённых вовремя и кому надо бумажек с водяными знаками? И, помня, кем была изрядная часть здешних начальников, второго варианта исключать было нельзя…

В общем, по факту к нам приближался ещё и целый взвод вооружённых до зубов япошек, неведомо как оказавшийся в русском тылу. И противодействовать им никто, похоже, не собирался. От слова «совсем». А значит, пора было принимать какие-то меры. Лично и немедленно, раз больше некому.

Для начала я легонько ткнул локтем в бок дремавшего Зиновьева.

– А-а?! Чего?! – дёрнулся тот, спросонья явно не въехав, где находится.

– Господин лейтенант, проснитесь! Что у нас вон там, видите? – выдал я зловещим шёпотом и показал налево от дороги, где не было ничего, кроме темноты, гаоляна и смутных очертаний далёких сопок.

– Где? – не понял он, поправляя сползший на глаза картуз с кокардой и стараясь рассмотреть хоть что-то в том направлении, куда я показывал. Н-да, великая вещь тепловизор…

В этот же момент от наших действий и разговоров проснулся Брдыч-Муранский. И Митрич удивлённо обернулся со своего места. При этом наша бричка продолжала медленно двигаться, лошади шли неторопливым шагом.

– Господа, вон там, полверсты от нас, какое-то движение! Какие-то люди, и, по-моему, даже с оружием! – повторил я громким шёпотом для особо непонятливых.

– Митрич, стой! – отдал своевременный приказ, то ли прокричав, то ли прошептав его, Брдыч-Муранский.

– Тпру-у! – послушно исполнил команду тот. И тут же движением явно бывалого человека потянул свою винтовку из-за спины.

– Чёрт возьми, я ничего не вижу! – нервно и энергично завертел башкой лейтенант Зиновьев (чего с него, флотского, взять в подобных сугубо пехотных разборках?), хотя после того, как мы остановились и стало практически тихо (лошадиное дыхание не в счёт), уже можно было услышать, как вдалеке, в гаоляне, что-то или кто-то действительно шуршит.

– А может, это, вашбродь, зверь какой? – спросил шёпотом Митрич, беря ружьё на изготовку. Как мне показалось, сказал он это с некой надеждой на то, что всё как-нибудь обойдётся. Вступать в бой с кем-либо ему явно не хотелось…

Ага. Мыши, мля… Завелись… Видишь суслика? Нет? А он есть…

– На зверя ваши лошади среагировали бы раньше меня! А там, судя по всему, десяток-другой людей с оружием! Уж поверьте моему опыту, я в Южной Африке снайпером был! – прошипел я, стараясь разговаривать как можно тише.

Брдыч-Муранский нагнулся и кряхтя полез под лавку. Там он порылся в каком-то, как мне показалось в темноте, саквояже, и в результате в руках капитана ожидаемо появился верный спутник царского офицера, а затем уже и красного командира, – наган.

И в этот самый момент в гаоляне несколько раз глухо, но вполне весомо стрельнули (визуально можно было видеть пару плохо различимых за стеблями гаоляна тусклых вспышек), звук был разный – сначала явно из «Люгера», а потом уже, ответно, из револьверов. Наши лошадки слегка дёрнулись и всхрапнули, бричка колыхнулась.

Ну да – что за стрельба, браток, прямо как на фронте? Классика жанра…

И почти мгновенно метка «клиента» начала стремительно смещаться куда-то в обратном направлении, в сторону городской черты. Причём теперь он двигался некими причудливыми зигзагами.

– И куда это они палят? – удивился слегка испуганный Зиновьев. Вопрос был резонный, поскольку стреляли отнюдь не в нас.

– Да если бы я знал! Но пока нам с вами в этом смысле точно чертовски везёт, – констатировал я слишком явную вещь.

Хотя мне ли было не знать, в кого именно эти островные идиоты стреляют. Похоже, что-то у чёртовых «шпиёнов» конкретно не срослось, раз уж «клиента» стали всерьёз обкладывать, а потом ещё и открыли по нему огонь. Он подобного хамства, естественно, не потерпел и, недолго думая, рванул, отстреливаясь на бегу, обратно в город, а вся толпа островитян (в первой группе их теперь было восемь, а не девять, в одного наш мальчик, похоже, таки попал) ломанулась за ним – стало хорошо слышно, что по полю действительно бегут, валя и ломая зелёные насаждения. И бегущих много. Правда, нам действительно везло – не по нашу душу.

Без всякой паузы ударило ещё три или четыре выстрела. И теперь стало не только слышно, но и видно, даже несмотря на синеватую августовскую темноту, – в гаоляне параллельно дороге действительно движутся полтора-два десятка человек.

– Ikuru! – последовал далёкий невнятный вопль. «Адаптер» любезно подсказал мне, что это значило по-японски. Ага, кажется, они вознамерились брать кого-то живьём? И явно не нас (ну зачем мы им?), а «клиента».

Н-да, весёлая ночка, прах её побери.

Услышав непонятный выкрик на языке, который по идее должен был быть им всем хоть немного знаком, господа офицеры и Митрич несколько напряглись. Хотя при таком раскладе можно не только испугаться, но и обосраться. Практически как нефиг делать…

– У вас оружие есть? – спросил я у Зиновьева.

– Откуда? – развёл руками тот.

Я критически посмотрел на тяжело дышавшего Брдыч-Муранского с наганом в руке и Митрича с винтовкой. Офигенная огневая мощь, блин. Вот же время, ни тебе «ручняков», ни автоматов, ни даже нормальных ручных гранат…

Открыв кобуру, я сунул в руки Зиновьеву массивный «Маузер».

– Как из него стрелять, разберётесь? Или объяснить?

– Да, разберусь, – ответил тот, принимая тяжеленный пистолет, и тут же спросил: – А вы?

– А у меня с собой было, – усмехнулся я, доставая из внутреннего кармана выглядевший в контексте этой передряги крайне несерьёзно лжебраунинг.

А в гаоляне продолжались суматошные перемещения и стрельба из револьверов, ещё пару раз стрельнул из «Люгера» преследуемый, но всё это быстро сместилось сильно левее нас, и основной шум теперь слышался позади брички. И снова метили явно не в нас, а в «фигуранта», только какой в этом был прок? Его-то замысловатая снаряга от пуль точно защитит…

И ещё плохо было то, что противники попались мелкие, и отсюда, от дороги, обычному, лишённому хитрых приблуд из будущего, человеку их среди высоких стеблей было практически не разглядеть. А уж понять на фоне этого ночного поля, кто они, сколько их и что такое они делают, было вообще невозможно. Даже если враг вдруг начал бы размножаться делением, мои спутники этого бы не заметили.

При этом мне было понятно, что в гаоляне и японцы вряд ли хорошо видят того, кого преследуют. Особенно если он свою хитрую маскировку включил. В этом случае они, скорее всего, стреляют исключительно на звук, как в «Хищнике»…

Ну ничего, зато я-то как раз всё вижу…

– Я пойду посмотрю, что там! – объявил я господам офицерам. – Далеко от дороги не отходите! Старайтесь целиться по вспышкам! Стреляйте по всему, кроме меня, и, главное, побольше шума, чтобы наши уже наконец услышали!

Выдав громким шёпотом эту стихийную речь, я пригнулся и решительно нырнул с дороги в гаолян. И рванул что есть мочи, стараясь передвигаться с расчётом на то, чтобы меня тоже не было видно. Пробежал на полусогнутых полсотни шагов. От отметок целей в глазах возникло просто хаотическое мелькание цветовых пятен…

Наконец автоматика показала впереди, всего метрах в сорока, три человеческие фигуры с оружием, которые вдруг остановились, явно услышав, как я приближаюсь к ним сзади слева. Вражеский арьергард (или это не арьергард?) службу знал туго…

Ну что же, пора посмотреть, как этот самый «Гипф» работает среди зелёных насаждений и прочего мусора. В нашем деле без практики никак. Присев на колено, я прицелился и, выбрав в качестве возможного кандидата для, как говорил один богомоловский герой, «экстренного потрошения», самого упитанного их трёх япошек, два раза нажал на спуск. Против ожидания, не было никакой отдачи и никакого звука. Предельно пошло, как у светового пистолета в игровом автомате. Но при этом два успевших уже почуять неладное неприятеля с шуршанием, переходящим в хруст, повалились на землю. Один, явно помирая, ещё успел заорать на выдохе по-японски что-то вроде: «Novoi»!

Если верить адаптеру в моей голове, это он перед смертью чертыхнулся. Всего лишь…

А вот крайний оставшийся в живых из этой троицы явно замешкался. Ещё бы – никаких выстрелов и вспышек с моей стороны не было, а глушителей тогда не было, если не считать за таковые стрельбу через подушки или что-то ещё в этом роде.

Но всё-таки он попытался: с его стороны в меня последовало три торопливых и безрезультатных выстрела, а потом боёк щёлкнул вхолостую. Видимо, закончились патроны в револьверном барабане…

– Бросай оружие, сволочь! – заорал я, бросаясь ему навстречу, понимая, что эти выстрелы и мои крики уже услышали те, кто гнался за «клиентом». Автоматика показала, что некоторые из них среагировали и резво поворачивают оглобли в нашу сторону…

Впрочем, адаптер сработал чётко, и «на выходе» я услышал что-то вроде: «Anato no buku o otosu, ko nashi!».

Смяв несколько стеблей гаоляна и запнувшись об один из свежих трупов, я выскочил прямо перед противником, ожидая, что он издаст дикий вопль и кинется на меня с катаной или каким-нибудь хитрым ножичком. К счастью, этого не случилось. Было темно, но, возможно, благодаря автоматике я различил, что передо мной стоит, сжав в правой руке уже бесполезный револьвер, явный японец средних лет в не очень уместном в данной ситуации европейском штатском костюме тёмных колеров, при галстуке и даже котелке.

– Watashi wa teikoku-gun no shokoesu! – объявил он себя офицером Императорской армии, едва увидев направленный на себя ствол лжебраунинга. И тут же с какой-то брезгливостью бросил в траву свою пукалку с пустым барабаном. Холодного оружия у него, похоже, не имелось. И если это действительно не был переодетый в «гражданку» кадровый офицер из армии Страны восходящего солнца – бросьте в меня камень. И понятно, почему он сразу же обозначил, что не абы кто, а офицер: дабы с ним обращались как подобает, как с комбатантом, то есть уважительно. В те времена законы ведения войны имели множество смешных рудиментов и атавизмов, и врага в «гражданке» или в форме противоборствующей стороны могли запросто повесить или расстрелять как шпиона, причём без военно-полевого суда и прочих бумажных формальностей…

Хотя, уже слыша в гаоляне приближающийся топот своих подчинённых, он явно надеялся на то, что убежит или свои отобьют. Поскольку, если бы у меня был просто «Браунинг», всех их я бы навряд ли успел перестрелять…

– Кто вы такой? – спросил я у этого «джентльмена в котелке», прицелившись ему прямо в физиономию.

– А вы? – последовал ответ. Этот гад пытался нагло тянуть время…

– Я поручик Киже из контрразведки! Извольте отвечать! Вы японский офицер? Разведка? – тут же выдал я. Времени было мало – бегущие приближались.

– Да.

– И вы лично явились сюда на встречу со своим «источником информации»?

– Да, а откуда вы знаете?

– Ну дык на то мы и контрразведка… Ваш агент давал вам сведения за вознаграждение или исключительно бескорыстно, чисто из патриотических побуждений?

– Он вовсе не наш агент, – перевёл адаптер слова японца, сказанные с какой-то тоскливой неприязнью в голосе. – И, разумеется, за вознаграждение. Откуда у вас, белых обезьян, могут возникнуть какие-то патриотические чувства?

Так. Очень любопытно. Уже и оскорбления с переходом на личности, и уточнение национальности начались. И в то же время странно. Если верить тем, кто послал меня в эту дыру, «клиент» давал японцам сведения совершенно бескорыстно, но выходит, что это не так? Получается, что наврали или не в курсе, что их парнишечка берёт мзду за свою информацию? Интересно, зачем? Неужели «несгораемый капитал» на случай бегства копит? И если на чёрный день он берёт, скажем, золотом – всё выглядит вполне логично…

– И чего вы с ним, позвольте полюбопытствовать, не поделили? И зачем привели с собой сюда этакую вооружённую ораву? Неужели вашим начальникам надоело платить за информацию и вы решили прихватить «не совсем агента» с собой? Чтобы, не мудрствуя лукаво, радикально вытряхнуть его до дна? Раз человечек так много знает – чего мелочиться и тратиться на гонорары?

При этом я дивился, какие заковыристые фразы благодаря автопереводу вылетают из моего рта. Русский человек такое с первой попытки не произнесёт, даже ужравшись в полное говно.

– Я поражён, – ответил япошка, как мне показалось, вполне искренне. – Если ваша контрразведка и так всё знает, то зачем вы меня об этом спрашиваете?

– Исключительно для подтверждения информации, как у нас говорят, из первых рук.

Ну да, всё верно. В пыточной с информатором разговаривать всегда сподручнее, чем на конспиративной хате. Как говорил персонаж одного музыкального кино, некто Джафар Трёхглазый, чего знает – скажет, чего не знает – тоже скажет. Тем более азиаты – большие мастера и затейники по части развязать язык: и на прорастающий бамбук могут посадить, и весьма болезненную и медленную смерть через раздробление черепных костей организовать. Но, выходит, где-то этот их сраный «резидент» явно ошибся, практически как и герой Жжёнова в одноимённом кино…

А топот и крики японской пехоты всё приближались. Времени становилось всё меньше…

– А что он знает? – уточнил я.

– Вы лучше спросите, чего он не знает! – злобно выдал японец в котелке. Ну да, чувствовалось, ценный фрукт им попался. Висит груша, нельзя скушать…

И вот тут первые из сопящих на бегу япошек явственно обозначились за гаоляном уже метрах в сорока от меня. Вашего покорного слугу они, разумеется, не увидели, но при этом прямо на бегу начали палить из револьверов в сторону дороги, как раз туда, где стояла бричка. Кто-то из них был настолько глазастый, что сумел рассмотреть в темноте белые мундиры господ офицеров.

А через пару секунд ударили уже не только револьверы, но и винтовки японцев, звук выстрелов которых был просто оглушительным, а вспышки конкретно демаскировали самих стрелявших.

Автоматика любезно подтвердила, что цепь вражеской пехтуры с винтовками тоже развернулась в нашу сторону, окончательно наплевав на преследование «клиента». Видимо, они сочли спасение своего командира куда более важной задачей.

Ну а господин капитан с господином лейтенантом и их верный возница, весьма своеобразно трактуя мои инструкции, не придумали ничего лучше, как несколько раз ответно стрельнуть по вспышкам. Получилось это у них чуть ли не залпом из трёх стволов. Снайперами они, разумеется, не были, но в кого-то всё-таки попали – как минимум один из японцев рухнул в гаолян, издав предсмертный визгливый вопль.

Ответные выстрелы в сторону дороги затрещали часто, словно дешёвый фейерверк.

При первом же залпе со стороны брички я инстинктивно присел на корточки (по предложению автоматики), а вот в открывшего было рот, но не успевшего более ничего сказать, ни даже, воспользовавшись моментом, сделать ноги японского «ошибившегося резидента» попала чья-то пуля. Как мне показалось, из винтовки. Так, с открытым ртом, он и повалился навзничь в сорговые заросли.

Чёрт, а я даже не успел спросить, как этого чёртова самурая зовут и в каком он чине. Между тем стрельба стихийно продолжалась, и скоро в гаолян упали ещё двое – чему-то наших господ офицеров всё-таки научили…

По-моему, главное было сделано, теперь над полем перекатывались множественные бабахи и в воздухе воняло порохом. Наделанного шума уже было достаточно для того, чтобы стрельбу наконец услышали на ближайших постах и позициях, начав как-то реагировать. Например, подняв тревогу.

Умная автоматика продолжала выдавать целеуказание на перебегающие среди гаоляна низкорослые живые мишени. И этот процесс был не слишком интересен. Не сходя со своего места, я ловил их на мушку и выбивал одного за другим простым одиночным нажатием на спуск – «доделывать», совершая контрольный выстрел, здесь не требовалось.

Никакого шума от этих моих смертоубийственных упражнений не было. Зато нарастала суматошная пальба японцев, почувствовавших, что ситуация, похоже, принимает скверный для них оборот, смешанная с короткими вскриками убиваемых, шуршанием и прочими звуками, которые обычно сопровождают падение тела в густую траву с высоты собственного роста.

При этом заметавшиеся в гаоляне охальники вполне логично сочли, что их потери вызваны огнём со стороны дороги. Так или иначе, они продолжили палить в ту сторону, плохо видя свои мишени среди зарослей того самого «кормового злака»: господа офицеры таки догадались пригнуться, а Митрич слез с облучка. Кстати, запряжённые в бричку лошади реагировали на стрельбу удивительно смирно – похоже, уже успели привыкнуть к разнообразной пальбе…

А в общем теперь для обеих сторон это был в основном бессмысленный расход боеприпасов.

Ну а я продолжил отстреливать врагов одного за другим (ибо генералиссимус Суворов жалеть басурман не велел) по наводке автоматики, одновременно стараясь не упускать из виду и метку удаляющегося «клиента». Он больше не стрелял и не останавливался. Догнать его бегом у меня навряд ли получилось бы, но я с самого начала на это и не рассчитывал (нестись ночью, да ещё по незнакомой пересечённой местности, – то ещё «удовольствие»). На кой ляд ноги ломать? Теперь главное было понять: куда именно он бежит?

Неожиданно справа от меня на фоне одиночных цветных отметок возникли сразу пять восточных человек, которые, сгрудившись, тащили, а потом поставили на землю нечто тяжёлое. Через какие-то секунды раздался характерный свистящий треск, заглушивший шампанские хлопки одиночных выстрелов. Неужели пулемёт припёрли, дегенераты? Персонально против меня?! Тоже мне «великая честь»…

Автоматика тут же подтвердила это, правда, непонятно, почему она молчала об этом раньше?!

– Ды-ды-ды-дыт!

Фу-у-у… Зря я занервничал…

Пулемёт зачастил вовсе не по мне, а скорее по бричке на дороге, где торчали мои пьяные и безынициативные спутники. Но местность не располагала к ворошиловской меткости. В темноте, да ещё и посреди гаоляновых зарослей, шанс попасть с первой очереди у косоглазых пулемётчиков был чисто теоретический. Скорее это был просто неоправданно дорогой способ косьбы гаоляна (точно так же в уже упомянутом мной выше боевике со Шварцем в главной роли перетрухавшие заокеанские спецы, помнится, проделали огнём из своей миниганной тарахтелки приличную просеку в сальвадорских джунглях), чисто от безнадёги…

И первые их пули предсказуемо ушли куда-то значительно левее брички на дороге, в которую они, видимо, и целились. Громко заржала одна из лошадей.

Вот же идиоты…

Автоматика запоздало определила эту «косилку» как «станковый пулемёт на треножном станке, калибр 8 мм, масса свыше 27 кг, питание ленточное». Так-так, никак целый «Гочкисс», который их русские противники за характерный звук стрельбы окрестили свистулькой, с собой припёрли? У них же тогда других пулемётов в пехоте вроде как не было. Как это они не усрались тащить через фронт этакую тяжесть? Ну точно фанатики своего дела…

Однако это ничего, сейчас мы это поправим и укоротим шибко резвых, пока они ещё больших глупостей не наделали…

«Гипф» бил бесшумно и без отдачи. Весь пулемётный расчёт покинул этот неприглядный мир за считаные секунды…

Блин, неужели даже пулемётной стрельбы было недостаточно для присылки сюда кого-нибудь на выручку? Правда, автоматика стала фиксировать на дороге, северо-восточнее нас, какую-то непонятную движуху, но пока слишком далеко…

Разбираясь с пулемётчиками, я, благодаря супер-ИКНСу, видел, как фигурант резво убегает всё дальше и дальше, в сторону окраин Порт-Артура. Значит, скорее всего, нырнёт обратно в своё уютное убежище и затихарится. Это было ожидаемо. Но теперь я хотя бы буду знать, где его искать, что совсем неплохо для начала…

Между тем вялая перестрелка, количество участников которой благодаря мне быстро сокращалось, продолжалась. Не успевшие оценить всю тяжесть потери пулемётного расчёта и общую проигрышность ситуации, японцы продолжали стрелять в сторону дороги из револьверов и винтовок. Офицеры и Митрич отвечали им. По-моему, ещё в одного-двух японцев они точно попали, рассчитывать в темноте на большее им не приходилось.

Понимая, что с этим пора заканчивать, я продолжил добивание оставшихся вражеских стрелков. Ориентируясь по меткам, я валил их, словно ростовые мишени в тире. В какой-то момент один из японцев отчётливо ломанулся в мою сторону (то ли у него включилось сверхъестественное чутьё, то ли я чем-то себя выдал), и я успел увидеть, как выронившая длинную винтовку со штыком фигура в тёмном мундире повалилась лицом в гаолян от моего выстрела.

Стрельба стихийно продолжалась, хотя врагов уже оставалось всего четверо. Таки попробовать взять ещё кого-то из них живьём? А на фига? Их уже успевший кое-что рассказать начальник превратился в труп. Любой из их солдат знает куда меньше, да и никто не даст мне потом «колоть» этого пленного или хотя бы поприсутствовать на допросе. Я же здесь никто, и звать меня никак. Тем более что автоматика наконец начала фиксировать приближение к нам со стороны передовой многочисленных новых меток, более крупных, чем наши противники, и с другим вооружением. Двое были даже на лошадях.

Словно в подтверждение этого, я через пару минут услышал сквозь громкие хлопки выстрелов, далёкий свисток, а потом, уже вполне себе визуально, увидел и некое движение.

Кажется, господа порт-артурские генералы из числа будущих бездарных пораженцев наконец спохватились. А ничего, что для этого им понадобилось услышать пулемётную стрельбу? Хотя, с другой стороны, зря я это – прибывшее воинство явно двинулось к нам довольно давно, для пешего тут расстояние, что от передовой, что от городских окраин, совсем не слабое.

На обочине дороги, за стеблями гаоляна, замелькали белые рубахи и бескозырки, а затем солдаты с винтовками наперевес, которых было десятка четыре, остановились и начали разворачиваться в цепь, повинуясь каким-то невнятным командам. Потом я услышал характерный приглушённый стук копыт и увидел тех самых двух конных. Один из всадников углубился в гаолян вслед за солдатами, второй, плохо различимый визуально, придержал коня где-то на дороге.

В этот момент мой «внутренний радар» показывал, что «клиент» окончательно ушёл от места перестрелки и теперь в столь же резвом темпе приближается к городу. Его маршрут был примерно тем же, что и по пути сюда. Невеликого ума попался чувак, оказывается. Элементарных законов разведки не знает: ведь то, что нельзя приходить и отходить по одному и тому же маршруту, – это, в общем-то, аксиома, даже для тех, кто никогда в армии не служил. Хотя скорее он всё-таки был уверен, что никакими здешними средствами наблюдения его не засекут. Ну это он как раз зря. Не знает, что я уже здесь…

Я выстрелил в последнюю ещё остававшуюся на ногах отметку от враждебной цели, толком не видя и не слыша, как мишень рухнула, ломая собой стебли сорго. И на этом стрельбу, что называется, обрезало. Поскольку живых противников в пределах досягаемости не осталось совсем.

Цепочка солдат в белых рубахах от неожиданности остановилась, и кто-то из них оглушительно выстрелил из винтовки, причём непонятно куда. Наверное, от неожиданности вследствие внезапно воцарившейся тишины.

– А-а-а! Куды?! Евсейка!! Окаём!! Чёрт верёвочный!!! Отставить!!! – старорежимно заорал ехавший за цепью конный. Судя по словарному запасу и такой же, как у солдат, светлой рубахе с погонами, это был максимум унтер.

– Не-е стреля-а-ять!!! – одновременно заорал от дороги знакомый голос, кажется Брдыча-Муранского.

Понимая, что всё, похоже, закончилось, я встал в полный рост и двинулся обратно к дороге, держа лжебраунинг в опущенной руке и стараясь не делать резких движений. А то, чего доброго, возьмут да и закатают мне сдуру прямо в лоб древнюю тупоконечную пулю из мосинской винтовки – радость сильно ниже среднего. Слава богу, я ушёл недалеко и по мне никто не начал стрелять…

Уже почти подойдя к бричке, я наткнулся на усатого солдата со штыком наперевес, крайнего в цепи, с психологически настроенной на ближний бой физиономией (это было понятно даже и в темноте).

– Эй?! Вы?! Вы куды?! – громко, но как-то неуверенно провозгласил служивый, похоже, уже определивший для себя, что я не азиат, а значит, не враг.

– Sarodipiuhanlohsop, – выдал я уже второй раз за сутки лжебурское выражение собственного изобретения и тут же на всякий пожарный случай уточнил на языке родных осин:

– Пшёл вон, болван!

Разинувший рот от удивления солдат не успел как-то отреагировать, поскольку гарцевавший в гаоляне позади цепи конный набрал в грудь побольше воздуха и мощно заорал:

– Впырё-од, мать вашу так!

После чего выставившая впереди себя штыки цепь медленно двинулась туда, где всё уже было кончено.

Оставленная мной троица (именинный хмель с господ офицеров, кажется, сошёл ещё не вполне) стояла у брички, имея довольно дурацкий вид. Стволы в дрожащих руках, фуражки на затылке, от всех ощутимо смердит порохом, на земле в свете появившегося из-за облаков фрагмента луны (не полнолуние, стало быть) поблёскивали гильзы от винтовки и «Маузера». Со стороны это выглядело капец как героично, но мне как-то слабо верилось, что мне и им хоть кто-то скажет спасибо за этот внеплановый кунштюк…

Сразу же убрав лжебраунинг во внутренний карман кителя, я принял из рук Зиновьева «Маузер». Осмотрев пистолет, я понял, что он успел выпустить из него полтора десятка пуль. Да, почти всю обойму высадил. Это, как говорится, от души. Хотя оценить реальную меткость произведённой стрельбы было сложно. Закрыв крышку деревянной кобуры за детищем Gebruder Mauser und Cie, я спросил у господ офицеров:

– Надеюсь, никто не ранен?

– Да вроде нет, – пожал плечами Зиновьев.

Можно было бы уточнить насчёт полных штанов, но, как мне показалось, они бы это точно не оценили. А на хрена мне все эти сопутствующие обиды и перспективы вызова на дуэль?

– Вот что, дорогие господа, – только и сказал я им. – Пока не забыл. Что бы и кто бы у вас теперь ни спросил – ради бога, говорите, что это вы, а вовсе не я неожиданно заметили этих японцев в гаоляне, а заметив, открыли огонь из всего, что у вас было. Так, чтобы я тут был вроде как совсем ни при чём. А то потом, чего доброго, пойдут разные допросы да разбирательства – ведь не обрадуемся…

Оба офицера согласно кивнули. Митрич наш разговор вряд ли слышал, поскольку полез осматривать вверенную ему «матчасть», то бишь бричку.

Эти краткие инструкции я успел дать крайне вовремя, поскольку тут же услышал характерный «тыгдым-тыгдым» конских копыт по мягкой земле, и к нам подъехал второй верховой, до этого державшийся далеко в стороне. Молодой, как мне показалось, но усатый, по местной моде, офицер в тёмном сюртуке с украшенными одним просветом и двумя звёздочками погонами поручика и фуражке в тон мундиру, с кокардой и, как мне показалось при свете луны, красным околышем. На его бедре болталась на ременной перевязи затейливая шашка в богато украшенных ножнах, как мне показалось, какого-то левого образца. Армейские или жандармские «селёдки» в царской России были вообще без изысков, так сказать, продукт массового производства вроде штык-ножей к АКМ на поясном ремне дневального у тумбочки, а тут было явно что-то кавказско-басурманское, как говорится, ручной работы. Если сей офицерик был из какой-нибудь военной династии – вполне возможно, какой-нибудь трофей со времён Русско-турецкой войны. Ну или он шашку просто для понта носит, как Ручечник – трость с набалдашником…

– Кто вы такие и что здесь делаете? – строго вопросил шашконосец, сдерживая поводьями своего энергично топтавшегося на месте коня, среагировав на которого слегка занервничали запряжённые в бричку кобылки, и Митрич, закинув винтовку за спину, начал их успокаивать.

Офицеры представились.

– Поручик Проломов, – козырнуло в ответ мгновенно утратившее инкогнито «ваше благородие» и уточнило: – Услышали стрельбу и по тревоге выступили сюда. Что здесь, собственно, произошло?

Брыч-Муранский начал путано объяснять. Дескать, ехали мы, ехали, смотрим, а тут они. Они тут, а мы здесь. Услышали разговор – поняли, что это не наши. Ну мы тогда по ним, а они по нам. Так и шло, пока вы не появились. – Короче, у него получилось что-то в духе: мы бы и Токио взяли, но здоровье не позволяет, да и соляра кончилась.

Проломов с сомнением слышал этот рассказ не совсем трезвого капитана, перемежаемый длиннотными «э-э-э», «м-э-э» и прочими «значить» и «стало быть». Чётко формулировать свои мысли Брдыч-Муранский, судя по всему, не очень умел, даже если бы был трезв, как лампадное стекло, и за считаные минуты до этого не пережил нехилый стресс. Оставалась лишь одна сомнительная радость: в отношении меня поручик проявил ровно ноль внимания и фунт презрения, благо я стоял позади господ офицеров и не отсвечивал.

Я видел, как солдаты достаточно далеко прошли цепью по гаоляну. И не было ни стрельбы, ни шума, только остановки и удивлённые возгласы типа «едрит твою мать».

Потом к нам подъехал второй всадник. Судя по одной широкой лычке на его снабжённых цифровой шифровкой тёмных погонах, он был фельдфебелем.

– Дозвольте доложить, вашбродь, – обратился он к поручику, небрежно приложив ладонь к серповидному козырьку своей фуражки. – Там везде токмо одни покойники!

Поручик был заметно удивлён и принял решение осмотреть поле боя. Солдаты разожгли костерок, потом соорудили факелы. По-моему, они их принесли с собой, поскольку найти на этой пустоши подходящие палки и паклю они вряд ли могли физически.

Всё это заняло какое-то время, после чего начался непосредственный «осмотр места происшествия».

Мы присоединились, стараясь держаться в стороне.

Тем более что углубляться в гаолян не пришлось, поскольку убитых и трофеи начали сносить к дороге и складывать рядком у костра.

Всего покойников набралось целых двадцать девять. Одиннадцать – ну явно какие-то иноземные агенты или диверсанты, типичные «люди в чёрном» с азиатскими рожами, облачённые в китайские тёмные пижамы (у некоторых на воротниках и рукавах присутствовали какие-то вышитые узоры с затейливыми цветами и драконами) и соломенные шляпы, вооружённые револьверами и ножами. Остальные – типичные японские пехотинцы в тёмно-синих мундирах и штанах с узкими жёлтыми лампасами, при красных погонах, белых гамашах (или правильно – гетрах?) на латунных пуговицах, цилиндрических синих фуражках с жёлтыми околышами и характерными жёлтыми кокардами в виде пятиконечных звёзд. Плечевые ремни для снаряги, коробки патронных обойм на поясах, ранцы, у некоторых на плечах и фуражках ещё сохранилась маскировка из завядшей травы и листьев гаоляна. Вооружены все они были излишне длинными для их роста винтовками «Арисака» с кинжаловидными штыками.

Отдельно вынесли пулемёт «Гочкисс», из которого они толком не успели пострелять, и две коробки с патронами.

Последним у дороги появилось тело моего невезучего собеседника – суховатого мужичка с открытым ртом в костюме-тройке, при галстуке и даже котелке, который почему-то не слетел у него с головы даже при волочении трупа солдатушками. Куда именно его убило – я так и не понял, во всяком случае в свете факелов я не сумел рассмотреть ран или крови на его груди и лице. Похоже, если и вмазали, то куда-то в спину…

И, кстати, тут возникает ещё один вопрос: а если бы здесь вдруг не появился я со своими стихийными заединщиками, этот дохлый хмырь в котелке что, как вариант, планировал преследовать фигуранта до самого города? Бежать за ним вместе с переодетыми в китайские шмотки агентами, а солдаты в мундирах – это некая группа прикрытия, и они бы ждали развязки в укромном месте? Всё может быть, но, по-моему, сей «резидент» уж слишком потерял нюх. Ведь в Порт-Артуре солидный гарнизон, на окраинах посты. Неужели они всерьёз думали, что всю эту их беготню со стрельбой никто не заметит? Или в силу каких-то обстоятельств им настолько приспичило, что они уже пренебрегали самой элементарной конспирацией?

Как по мне, кем бы ни был этот раскосый чудик и его подчинённые, они явно переоценили и значение, и возможности этого доброхота из будущего. Не думаю, что он для них такой уж бездонный кладезь информации. По идее, тут могли быть разные варианты. Например, японцы могли узнать про него нечто такое, что дало им повод думать, что «клиент» здесь отнюдь неспроста и информация – это далеко не всё, чем он может обладать. Особенно если он по дурости своей умудрился – случайно или намеренно – засветить перед хитрыми местными чурками какие-нибудь притащенные из далёкого будущего приблуды. В этом случае начисто отключающее инстинкт самосохранения дурацкое желание любых здешних секретных служб, а равно и ОПГ (а они здесь непременно должны быть, куда же без них!), обладать чем-то непонятно-диковинным мне было вполне понятно. Но это-то как раз было плохо. Хотя бы потому, что в этом случае выходило, что на нашего дорогого «клиента» здесь уже может идти неслабая охота, и хорошо, если в ней участвуют только одни японцы…

Следя за данными автоматики, я увидел, что «клиент» наконец достиг города, и вполне отчётливо засёк то место, где его метка исчезла. Значит, зашёл в какое-то из ближайших зданий. Так вот где у него лежбище…

Может, это дом, а может – подвал. Ну теперь-то я с точностью до квартала знаю, где ты прячешься, милок. Так что жди в гости…

Выходит, этот спонтанный ночной конфуз со стрельбой себя вполне окупил…

В этот самый момент по дороге запылили несколько конных казаков в мохнатых папахах маньчжурского фасона (издали они в них живо напоминали молодого Валерия Леонтьева времён «зелёного света» и «дельтаплана», только одеяний в стиле ночных сорочек не хватало, да штаны с лампасами откровенно не вписывались в образ), сопровождавших вскоре выехавшую из-за поворота рессорную пароконную бричку фаэтонного типа, выглядевшую явно богаче нашей, – в смысле как качества лошадей, так и самой повозки. Эта кавалькада направлялась к нам со стороны передовой, и про их приближение суперИКНС предупредил меня заранее, так что лично я не удивился.

В бричке, кроме неизбежного кучера-солдата на козлах, сидел всего один пассажир – некий опирающийся обеими руками на эфес зажатой между колен шашки в ножнах войсковой чин в тёмном двубортном сюртуке и белой фуражке, выглядевший со стороны прямо-таки покойным победителем османов Ак-Пашой – Скобелевым…

При дальнейшем его приближении я при свете костра и факелов рассмотрел нестарую, но довольно противную физиономию с бакенбардами и бородёнкой в стиле крайнего российского императора (хотя они же тут все сплошь с бородами или усами, один я, как тогда своеобразно и ругательно выражались, «скоблёное рыло», хожу среди них бритый, словно актёр), характерный маленький крестик Святой Анны 2-й степени (разумеется, без мечей) на шее, пустые погоны с одним просветом и аксельбант на правом плече. Никак, штабс-капитан?

Наш по-школярски строгий поручик Проломов поворотил коня и поскакал навстречу неожиданно возникшему начальству Собственно говоря, штабс-капитан – чин невеликий, но вот послал его сюда проверить, кто стреляет и зачем, явно кто-то из господ генералов, благо разноподчинённых штабов, зачем-то дублирующих функции друг друга, в осаждённом Порт-Артуре хватало, а сами господа генералы в те времена страсть как не любили вскакивать посреди ночи и мчаться выяснять что-то такое лично. Тут всё пока что чинно-благородно, медлительно, и нет на них товарища Сталина, который может позвонить кому угодно в любое время дня и ночи и скучно и буднично потребовать доложить обстановку…

Хотя до нас, грешных, этот пароконный «членовоз» так и не доехал. Беседа шла на довольно приличном расстоянии от наших ушей, поручик Проломов с седла не слез, а господин неизвестный штабс-капитан тоже почему-то не соизволил выйти из своего фаэтона и даже позы не поменял.

В результате до нас долетали только отдельные его слова, но и при подобном недостатке информации было до слёз ясно, что промеж них явно возникли некие «тёрки», причём штабс-капитан был чем-то не то чтобы взбешён, но уж точно сильно недоволен.

Такой вывод можно было сделать хотя бы из того факта, что из его уст сыпались прямо-таки горохом громкие словечки типа:

– Остолопы!.. Кто разрешил?!.. Негодяи!.. Почему без приказа?!.. Мерзавцы!!.. Да как посмели?!.. Шваль!!.. Чёрт знает что!!!.. Кретины!!.. Да господин генерал за это!!!.. Свиньи!!.. Нашли время!!!.. Ублюдки!!..

Короче говоря, было понятно, что в те далёкие времена, «когда царей по всей земле было полно и в словах лишние буквы писали», армейская ругань звучала как-то пресно, скучно и излишне литературно. Далеко им ещё было в этом смысле до Рабоче-Крестьянской Красной Армии…

А в остальном ясно было, что, во-первых, господина штабс-капитана выбесило то, что его разбудили и отправили выяснять причину инцидента, а во-вторых, он, похоже, был не в восторге от того, что здесь увидел, – раз уж ни единого слова похвалы или одобрения из его уст не вылетело. Спрашивается, а чего он ожидал? Что вооружённые японцы просто так сдадутся?

Между тем солдаты выстроились в одну шеренгу у дороги, по команде унтера взяв на караул, но господин штабс-капитан не соизволил подъехать ближе. Он лишь брезгливо поглядел из-под лакового козырька фуражки на сложенных рядком на обочине покойников, кучку трофейных винтовок и ранцев, отдельно от которых стоял, траурно опустив ствол к земле, гочкиссовский пулемёт, скорчил недовольную гримаску и что-то сказал своему кучеру. Засим его экипаж развернулся и, набирая скорость, покатил обратно, туда, откуда приехал. Всё время державшийся на почтительном расстоянии казачий конвой устремился следом.

Глядя на этого урода в мундире, даже как-то не верилось, что здесь, в Порт-Артуре, есть и вполне толковые офицеры, которые искренне болеют за общее дело и даже изобретают миномёты и разные там «эрзац-установки для залповой стрельбы», слепленные из нескольких винтовок…

Ну а мы с «коллегами» продолжали застенчиво перетаптываться возле брички. Всё время явления штабного посланника я старался держаться максимально в тени, и, кажется, он меня, слава богу, не заметил. А то мог вопросить: что это, дескать, за посторонние на плацу? Ну и заодно попросить на хрен с пляжа.

Между тем выслушавший положенную порцию ебуков поручик Проломов вернулся к нам.

– Господа, а отправляйтесь-ка вы лучше восвояси! – вполне ожидаемо объявил он раздражённым тоном (насчёт «на хрен с пляжа» я, оказывается, угадал). – Нечего вам тут более делать! О вашем поведении я доложил, и, если к вам будут какие-то вопросы, вас непременно вызовут! Честь имею кланяться!

И, высказав всё это, он окончательно потерял к нам интерес, поворотил коня и поехал себе. В густой, высокий гаолян. Надо полагать – вправлять мозги бессловесным подчинённым.

Спорить с ним господа офицеры, разумеется, не стали. Видимо, как и я, понимали, что подобное обычно выходит себе дороже, тем более что всё, что могло, уже и так случилось.

Мы вернулись на жёсткое сиденье брички. Ни в неё, ни в лошадок ни одна японская пуля, слава богу, не попала.

Митрич развернулся, зычно крикнул своим коняшкам традиционное:

– Н-но!

И мы поехали.

Приключение, можно сказать, закончилось, но наше возвращение оказалось довольно долгим и хлопотным.

Сначала нас, против ожидания, тормознули на уже знакомом посту с будкой и шлагбаумом, где теперь бдели десяток явно разбуженных по тревоге вооружённых пехотинцев (спросонья солдатики откровенно позёвывали и по поводу и без повода бряцали винтовками) во главе с подпрапорщиком.

Крестьянского вида подпрапорщик довольно долго выспрашивал у нашего дорогого капитана подробности на тему, кто мы, куда едем и откуда (они здесь слышали оружейную стрельбу впереди и явно занервничали, тем более что телефона у них не было), потом послали куда-то вестового с запиской, а когда гонец возвратился, подпрапорщик ещё довольно долго просил Брдыч-Муранского, читавшего при свете керосинового фонаря принесённую записку, непременно куда-то заехать, потому что это, дескать, чьё-то там строгое распоряжение. Пока тянулась вся эта бодяга, Зиновьев нагло задремал, а небо начало медленно светлеть. Ну и ночка…

Наконец суровые стражи ближних подступов к дальневосточной цитадели пропустили нас. Но поехали мы опять куда-то не туда.

Сначала немного попетляли по тёмным городским улицам, затем остановились у какого-то казённого одноэтажного здания с сонным часовым у входа. Брдыч-Муранский слез с брички, приказав Митричу ждать его, и вошёл в здание, где пропал на довольно долгое время. Его не было, наверное, больше часа – похоже, он действительно кому-то докладывал о своих неожиданных ночных подвигах. Может, устно, а может, и рапорт писал, практически в стиле А. С. Пушкина – при свечах, гусиным пером…

Потом он наконец вышел (грустным или озадаченным Брдыч-Муранский при этом не выглядел), и мы медленно поехали дальше. Уже по пути господин капитан неожиданно объявил, что как-то вдруг передумал ехать к себе на квартиру.

На вопрос сразу же проснувшегося Зиновьева «А куда тогда?» тот с мечтательной интонацией ответил, что намерен срочно поправить пошатнувшиеся нервы у какой-то их общей знакомой, которую он назвал Нинон. Ну да, после ратной страды непременно нужен домашний уют, коньяк и женская ласка, особенно если господин офицер неженатый. Флотский лейтенант на это только понимающе заулыбался – всё с ними на сегодня было ясно…

В общем, после того как наше средство передвижения ещё немного углубилось в город, нас с Зиновьевым высадили на перекрёстке каких-то уже казавшихся мне смутно знакомыми улиц.

Бричка с Брдыч-Муранским скрылась за углом, а мы с лейтенантом потопали, как я понял, к нам на квартиру.

Солнце ещё не взошло, когда мы подходили к знакомому дому на улице Трактовой, где ещё до моего появления здесь квартировал Зиновьев, и услышали позади себя странный звук приближающегося транспортного средства.

Обернувшись, я увидел, что это всего лишь рикша. Местный вид транспорта, предельно экзотический для России, но привычный для Азии, где каждый традиционно зарабатывает на жизнь как может. Мелкий, очень сильно загорелый китаец в чёрной наголовной повязке, сероватой рубахе и широких штанах, энергично топча немощёную улицу войлочными галошами (или как у них правильно называлась такая обувь?), тянул за собой за соединённые перемычкой «оглобли» узкую и открытую одноосную тележку на деревянных спицованных колёсах типа тележных. На пассажирском сиденье за его спиной маячил некто в белом мундире и фуражке.

Когда рикша почти поравнялся с нами, из тележки действительно выскочил офицер, в котором я с некоторым удивлением признал подпоручика Майского, который буркнул возчику что-то на ломаном китайском. Если верить моему «адаптеру», он приказал рикше стоять и ждать, что тот и сделал.

Интересно, с чего это он вдруг осчастливил нас своим появлением в столь неурочный и ранний час? С какой такой стати? Или о нашей героической ночной перестрелке в городе уже знает практически каждая собака? Н-да, если секретность у них здесь действительно на подобном первобытном уровне, удивительно, что Порт-Артур не сдали намного раньше. Или всё-таки он явился по какому-то другому поводу?

Ещё до того как подпоручик открыл рот, было видно, что он не вполне протрезвел от вчерашних именин и при этом выглядел каким-то слишком напуганным. Неужели и его тоже наказали за наши ночные художества?

– Вы где были? – первым делом осведомился Майский вместо традиционного «здравствуйте».

Очень хотелось ответить ему коротко и в рифму, как принято у нас, но здесь лейтенант меня опередил.

– Да давеча что-то нашло на нашего Александра Ксаверьевича, и мы – прямо с именин – поехали на передовую, хотели господину журналисту показать, как у нас здесь нынче воюют, а там такое… – отмахнулся Зиновьев и тут же уточнил: – А ты-то как здесь?

Надо же, оказывается, Брдыч-Муранский ещё и Ксаверьевич. Какой-нибудь пшек или полупшек?

– Представляешь, какая незадача: наш досточтимый барон дал дуба! – выпалил Майский растерянным и в то же время удивлённо-похоронным тоном. Было видно, что ему прямо-таки не терпелось поделиться с нами этой печальной новостью.

В первый момент я даже и не въехал – о каком таком бароне вообще речь? А потом до меня дошло, и стало не то чтобы страшно, но точно как-то неуютно…

– То есть как? – вполне искренне изумился лейтенант Зиновьев.

– А вот так. Вчера после нашего утреннего разговора в дежурке он, как ты помнишь, направился к себе на квартиру. Денщик и кухарка говорят: как пришёл, сел в комнате и не выходит. Ну сначала денщик не обратил внимания, мало ли, на известного нам Пыхте-Скебиносса иногда, бывало, накатывало, особенно если он, скажем, перебрал накануне или в карты проигрался… Разный там английский сплин иль русская хандра… В общем, прислуга до самого вечера на это внимания не обращала… А уже под утро денщик думает: господину барону же на службу надо, а он не выходил! Даже до ветру! Ну разбудил кухарку, сунулись к нему в спальню – а господин барон сидит на кровати как был – в сапогах и при полной форме, он, когда пришёл, даже и раздеться-то не успел. Мёртвый…

– Это точно? – ещё больше изумился Зиновьев.

– Точнее некуда. Уже холодный был. Мертвее мёртвого. Ну позвали здешнего доктора Колотилина, ты его должен знать. Тот приехал, посмотрел-пощупал и мог лишь констатировать смерть. Сказал, что это вроде как приступ грудной жабы. Притом что наш барон был молод, здоров как бык и никогда до этого на сердце не жаловался! Никто ничего не понимает! Я подумал, может, вы что-то знаете?

– Да я же тебе сказал: мы прямиком с Аринушкиных именин отправились в сторону передовой! И мы с господином журналистом барона с прошлого утра не видели, ровно с того самого момента! И кстати, незадолго перед тем, за картами у Шлератта, он и выпил-то всего пару рюмок сухого и был вполне себе бодр и весел! Ты смотри… Горе-то какое… – высказался Зиновьев.

Как мне показалось, вполне искренне.

– Вон, значит, как…

Подпоручик был всё так же растерян. Возможно, он полагал, что мы каким-то образом уже в курсе или можем хоть что-то знать о недугах покойного барона.

Честно сказать, ребята, я тоже слегка охренел, услышав всё это. Выходит, «наниматели из будущего» нисколько не наврали и хитрая «защита от дурака» этого лжепистолетика действительно сработала. Экая интересная оказалась игрушечка, руку постороннему не оторвала, но убила того, кому было не положено её касаться, чисто и, что называется, с гарантией…

Получается, что женералю Анатолю Стесселю про меня теперь никто не доложит. Хорошо это или плохо – даже и не знаю. Учитывая, что события начинали помаленьку ускоряться, тратить время на разный официоз вроде вручения рекомендательных писем или распивания чаёв и спиртных напитков с сопутствующим пением под гитару, возможно, действительно не стоило…

– Ладно, если что вдруг узнаю – найду вас, – обнадёжил нас Майский и полез обратно в узкую тележку рикши. С тем и уехал, только засверкали пыльные стоптанные подошвы восточного человека, не вполне полноценно заменяющего собой лошадь.

Мы зашли в квартиру. Первым делом Зиновьев поднял своего Петьку, тот сразу начал ворчать что-то насчёт нецелесообразности и непотребности побудки в такую рань.

Ложиться спать смысла уже не было. Мы с лейтенантом разделись и умылись. Едва тёплая вода, которую принёс в тазу не вполне проснувшийся денщик, была явно из самовара. Чувствовалось, что вечером в наше отсутствие он здесь гонял чаи в комфортной обстановке, и надо было посмотреть ранец – вдруг он успел чего-нибудь ненавязчиво скоммуниздить? Зиновьев побрился опасной бритвой, а я – входившей в мою экипировку безопасной имитацией жилеттовского изделия (научить современного человека бриться раскладным «клинком», который надо править на ремне, – отдельная, донельзя сложная, задача, и я технику этого дела за время всех своих прошлых скитаний так до конца и не освоил). Лейтенант посмотрел на мою бритву с интересом, но, поскольку безопасные бритвы здесь уже были вполне себе в ходу, ничего не спросил.

Затем мы попили чаю той же минимальной умывальной теплоты и съели по ломтю подсохшего серого хлеба с маслом. Очень ранний завтрак тем, что бог послал. Учитывая, что сами они здесь ничего не готовили, а, к примеру, самовар для подогревания кипятка явно надо было долго растапливать (или, как тогда ещё говорили, разводить), и это было практически за счастье.

– Я на службу, – объявил лейтенант. – А что намерены делать вы?

– Наверное, прогуляюсь. Я надеюсь, патрули меня не остановят?

– В городе – нет. Самое главное – не заходите в те места, где на входе стоят посты и вооружённая охрана. Но если что – смело ссылайтесь на меня.

Чувствовалось, что у моряков здесь, как обычно, «своя правда и свои калибры»…

Разумеется, в это утро я нацеливался прямиком на «лежбище» клиента. Чего, спрашивается, было с этим тянуть? Как философски рассуждали советские зэки, раньше сядешь – раньше выйдешь…

Мне переодеваться особого смысла не было, и я ограничился лёгкой чисткой слегка запылившихся кителя и брюк найденной в сенях платяной щёткой. И, пока Зиновьев натягивал на себя свежие кальсоны, а также чистые сорочку и китель, автоматика предупредила меня, что возле нашего дома вдруг объявился некий «объект мужского пола», весивший 77 кило с граммами, но без признаков наличия какого-либо оружия. Он просто стоял за углом, в точке, откуда хорошо просматривалось крыльцо нашего дома, и уходить, похоже, не собирался. Учитывая, что был седьмой час утра, принять его за бесцельно гуляющего пейзанина (если только это не какой-нибудь недоперепивший накануне пьянчужка) было сложно, а значит, он здесь не просто так…

Для начала я вернулся в комнату и сделал вид, что ищу что-то нужное в своём в ранце. Кстати, беглая проверка показала, что Петька в него, похоже, не лазил. Денщик, которого отучили тырить всё, что плохо лежит, – факт отрадный. С житейской точки зрения это не такое уж частое явление. Хотя как знать…

В общем, я постарался замешкаться, дабы задержать собственный выход из дома. Мне прямо-таки позарез надо было, чтобы лейтенант вышел на улицу первым.

Проблем с этим не последовало. Зиновьев приказал своему слуге доставить нам на обед «что-нибудь повкуснее», сердечно распрощался со мной и отправился прямиком на свежий воздух.

Денщик Петька немедленно исчез в своём закутке за занавеской, где и затих. Похоже, он вознамерился тупо досмотреть прерванные нашим приходом сны.

Едва лейтенант оказался на крыльце, я метнулся в сени и встал за косяком, придержав входную дверь носком своего хитрого ботинка. Теперь надо было понять: если это реально «хвост», то за кем он приставлен? За ним или за мной?

Оказалось, всё-таки за ним.

С некоторым облегчением я увидел в проём не закрытой до конца двери, как за белым кителем идущего по улице куда-то в сторону порта и гавани Зиновьева двинулся тот самый таившийся до этого за углом неизвестный. Причём делал он это вполне грамотно, выдержав приличную дистанцию.

В сторону крыльца сей мутный тип даже не посмотрел, зато я успел немного рассмотреть его. Коренастый, нестарый (не поймёшь – тридцать ему или, скажем, под пятьдесят) усатый перец в светлой косоворотке с каким-то цветочным рисуночком, чёрных штанах в тонкую полоску, заправленных в смазные сапоги, тёмном лапсердаке и надвинутом на самые брови чёрном картузе с лаковым козырьком.

То есть внешность типичного мастерового или, скажем, приказчика, которых здесь должно быть немало. Но это если особо не присматриваться, поскольку лично я всё-таки уловил некоторые «нюансы». «Хвост» был одет уж слишком чисто для пролетария, сапоги практически новые, пиджак явно маловат, а картуз, наоборот, великоват. Короче, делайте со мной что хотите, но, по-моему, это был типичный переодетый жандарм – филёр в штатском, сотрудник третьего отделения или, как писали в советских детских книжках о дореволюционных подпольщиках, «агент царской охранки».

Хотя это мог быть вовсе и не жандарм, а, скажем, штатный топотун из местной контрразведки. Правда, здесь возникало одно маленькое «но»: никаких вменяемых сведений о сколько-нибудь успешной и масштабной работе в Порт-Артуре русской контрразведки в документах и публикациях из моего времени не содержалось совсем, в отличие от многочисленных воспоминаний об «окончательно обнаглевшей» японской агентуре.

Так что скорее это всё-таки был жандарм…

Это что же, выходит, теперь лейтенант флота Зиновьев «под колпаком у Мюллера»? Спрашивается, с каких таких щей?

Хотя, чтобы проанализировать сей факт, никакая проникновенная дедукция не требовалась. Причин появления соглядатая могло быть две. Первая (ну разумеется!) – недавняя ночная перестрелка. Учитывая весь невзначай наделанный нами шум и доклад Брдыч-Муранского, содержание которого не было мне известно, про это уже должны были знать много кто. Несколько удивляло другое: неужели генералу Стесселю, подняв последнего с постели ни свет ни заря, притаранили доклад о странных обстоятельствах появления и разгрома за русскими оборонительными линиями явной японской разведгруппы, а он, выслушав это, тут же приказал организовать за участниками данной «баталии» наружное наблюдение? Что-то слабо мне в это верилось, особенно помня о медлительности тогдашней военной бюрократии.

Второй момент: непонятная и скоропостижная смерть стесселевского адъютанта ротмистра и барона Пыхте-Скебиносса. Но здесь тем более возникали сплошные непонятки.

Ведь про смерть барона стало известно буквально только что. Допустим, что тот же подпоручик Майский мог охотно проболтаться, что последними, кто видел ротмистра живым, были он и лейтенант Зиновьев. Но в этом случае Зиновьева должны были просто вызвать на допрос, а отнюдь не приставлять к нему тайного наблюдателя.

И самое непонятное: меня здесь как будто не было совсем. Хотя, по идее, непонятно как появившийся в Порт-Артуре иностранец должен вызывать подозрения первым делом. Тем более многие видели меня вчерась на именинах. А значит, это непосредственно по мою душу должен был явиться какой-нибудь толстопузый полицмейстер (ну или желчный следователь в пенсне) в сопровождении городовых и околоточных – здесь невольно рисовались картинки в духе чеховской «Шведской спички». Но пока что никакие жандармы или контрразведчики моей персоной категорически не интересовались, и это было даже как-то обидно…

В общем, в итоге я имел то, что имел. Моего раздолбаисто-радушного квартирохозяина почему-то пасли, а меня нет. И как всё это понимать – хрен его знает…

Никаких других соглядатаев автоматика меж тем не показывала. Улица Трактовая была пыльна и пустынна, людей на ней не было.

Я подождал, пока лейтенант и следующий за ним неизвестно чей агент скроются из виду, и вышел из дома. Аккуратно и бесшумно прикрыл за собой дверь, спустился с крыльца и потопал на «подвиги».

Зиновьев ушёл куда-то в сторону моря, туда, где над водой Западного бассейна тянулись вверх сопки с горами (я так и не понял, какая здесь между ними была принципиальная разница) и долетали до города гудки и ещё какие-то приглушённые металлические звуки, – на любом флоте обычно встают рано.

Ну а я направился в квартал, где автоматика крайний раз видела метку «клиента». То есть мой путь лежал в направлении Нового китайского города.

Здесь всё было как везде: дома, заборы, палисадники и шумовой фон в виде далёкой канонады. Судя по данным суперИКНСа, многие дворы стояли пустые, что было логично, поскольку изрядная часть китайского населения предпочла сдристнуть из Порт-Артура в тот самый момент, когда чётко наметилась «тема» насчёт сухопутной блокады и длительной осады.

Прохожих на улицах, по которым я проходил, почти не было. То ли из-за раннего часа, то из-за общего малолюдства.

Потом, когда я пересёк ещё несколько улиц и улочек, автоматика неожиданно обнаружила, что за мной целенаправленно идёт какой-то человек. Судя по «массо-габаритным характеристикам» – явный азиат, к тому же вооружённый холодным оружием в виде ножа.

Остановившись на пару минут, я засёк его и визуально. Увидев, что я стою и нагло смотрю в его сторону, преследователь явно стушевался и предпочёл нырнуть в проход между ближними домами. Но, если верить всевидящей автоматике, никуда он оттуда не ушёл, а просто стал ждать моих дальнейших действий. Насколько я успел его рассмотреть, у него была обычная азиатская рожа, странная причёска (залысина на лбу и тонкая косичка на затылке) и типичная одежда – серо-синяя просторная хламида со стоячим воротником и штаны. Также я отметил, что передвигался неизвестный босиком и оружие своё на виду не держал.

Для начала я ускорился и пару раз энергично свернул в переулки. Автоматика показывала, что косоглазый неизвестно кто при этом не отставал, прилежно повторяя мои манёвры.

Сначала я даже подумал о том, что это вполне мог быть напарник того усатого типа в картузе, но это выглядело как-то совсем нелогично. Будь он его напарником – должен был идти за мной от самой квартиры, а он появился только тогда, когда я немного углубился в этот, мать его за ногу, Новый китайский город, в котором, при ближайшем рассмотрении, реально не было решительно ничего нового, а тем более откровенно китайского.

Потом у меня возникла мысль, что меня и Зиновьева начали «водить» никакие не «родные» жандармы с контрразведкой, а вовсе даже наоборот – японские агенты. Вдруг разведотдел (или как он там у них тогда назывался?) при штабе осаждающего Порт-Артур генерала Ноги Морисуке действительно чувствует себя в этой крепости словно в родном Токио или Киото?

Этот щекотливый момент надо было непременно уточнить, а значит, предстояло «поговорить по душам» с преследователем. Иначе говоря, попытаться «взять языка», неизбежно создавая на свою жопу дополнительные проблемы.

Обдумывая это, я как раз шёл по улочке меж двух окрашенных когда-то красным суриком деревянных заборов, глухих, не особо высоких (метра два с небольшим высотой), но достаточно прочных. Справа, за забором, автоматика показывала какие-то строения (глазами я видел только крыши), но людей или животных там не было. Подумав, что удачный момент, пожалуй, таки настал, я перемахнул через забор. Сделав это так, чтобы мой «хвост» увидел, куда я собрался.

За забором был пустынный двор, образованный несколькими явно очень давно запертыми на засовы и висячие замки тёмными, крытыми тёсом дощатыми сараями. Кое-где по углам зеленела трава, у стены крайнего сарая было составлено несколько тележных колёс и какие-то то ли жерди, то ли оглобли. Судя по всему, сюда не заходили очень давно.

Немного осмотревшись, я извлёк из внутреннего кармана лжебраунинг (можно было использовать и покоившийся в кобуре у меня на боку «Маузер», но я, дурак, не догадался его перезарядить, и в нём оставалось всего с пяток патронов, да и шуметь не хотелось) и присел, замерев у забора.

Ждать продолжения пришлось недолго.

Автоматика показала, что преследователь ожидаемо ускорился. Потом он оказался метрах в трёх по другую сторону забора. Подошёл и остановился у того места, где я через забор перелезал. Немного потоптался туда-сюда, замешкался, явно что-то решая, а потом энергично полез на штурм забора следом за мной. Проделать это упражнение ему было несколько сложнее из-за малого роста.

Перекинув свою тушку через забор и ещё не встав обеими босыми ступнями на землю, он увидел меня и проворно выхватил из-под одежды длинный странного вида нож.

Но тут же увидел чёрный зрачок «Браунинга», направленный ему в лоб, и в его раскосых глазах появилась некая растерянность. Ну да, как говорил Чапаев в анекдоте: что же это ты, милок, с голыми пятками да на шашку?

Даже если передо мной был какой-нибудь заслуженный шаолиньский «мастер спорта», он должен был понимать, что я успею убить его раньше, чем он перейдёт к своим дрыгоножествам и рукомашествам.

– Fangxia ni de wugi! – произнёс я, следуя подсказке «адаптера». Н-да, на китайском стандартная фраза насчёт «бросай оружие» прозвучала как-то слишком уж непривычно для русского уха. И не уверен, что я, делая над собой усилие в попытке не сломать язык, произнёс её стопроцентно верно.

Неудачно подрабатывавший шпионом хмырь был заметно удивлён, когда с ним заговорили на языке родных бамбуков (или какое у них там, в КНР, национальное дерево?). Но, с другой стороны, он меня вполне понял и ножичек отбросил от себя послушно, практически не раздумывая – чисто на рефлексе.

– Ты кто такой? – спросил я. Автоматика работала безотказно, и я произносил слова, даже до конца не понимая, что говорю по-китайски. Мозг отказывался воспринимать, когда я, думая вполне себе по-русски, выдавал вслух некую очень странную для себя любимого белиберду. Любопытное было ощущение от этого вынужденного раздвоения, ни с чем не сравнимое, просто что-то с чем-то…

– А ты? – дерзко ответил он вопросом на вопрос.

Опять всё то же самое. Какая же наглая сволочь попалась…

Хотя и он, и я вполне могли «недопонять» друг друга. По-моему, автоматика переводила только самую суть, но всех смысловых нюансов явно не улавливала. Что возьмёшь с электронного переводчика?

– Изволь отвечать, или убью! – пригрозил я, подбирая наиболее простые и доходчивые слова и постаравшись придать своему лицу максимально суровое выражение. Возымело это какое-то действие или нет – судить не берусь.

– Меня послали прошлой ночью, вместе со многими другими, – затараторил китаёза. И опять было подозрение, что «адаптер» переводил все произносимые им китайские слова как-то сильно упрощённо. Нет, основной-то смысл до меня вполне доходил, но вот детали… Например, что это за такие «многие другие», может, это всё-таки обычная «банда» или «шайка»?

– Надо было захватить плохого европейского человека и узнать, где он и его ведьма прячут предмет, – продолжал чирикать допрашиваемый. – Так, чтобы опередить японцев…

Что он имел в виду насчёт какой-то там ведьмы, я не очень понял, поскольку одновременно им были произнесены слова nuzi (то есть «баба» или «женщина») и wupo (то есть «ведьма»).

А вот здесь с «синхронным переводом» начались явные проблемы. Ладно, я согласен, когда европейца называют как-то типа Ouzhou ren, а японцев – Riben ren (спасибо, что не перевели как-нибудь типа «злой дяденька»), но вот в отношении той вещицы, которую «прятал плохой европейский человек», «адаптер» явно переклинило, поскольку сначала он почему-то выдал мне в мозг словечко Qiji, что в переводе с китайского (если верить той же автоматике) означает «чудо» или «диво», а уж потом более нейтрально назвал его «предметом». Что это, мать его так, за «диво чудное»?

– Так ты что же, не японец? – уточнил я на всякий случай.

– Я китаец! – объявил чудоискатель с некоторой, как мне показалось, обидой. Точнее сказать, автоматика перевела это слово как «китаец», хотя на самом деле мой азиатский «друг» сказал, что он «нюйчжень», то есть «маньчжур». Причём этот маньчжур вполне себе понимал китайский. Хотя последнее не должно было удивлять: это века за три до этого маньчжурам считалось западло чирикать на мандаринском или, там, пекинском диалектах, а в новейшие времена они уже смотрели на многое куда проще и конструктивнее…

– Ну я так и понял. Допустим. Что дальше и при чём тут японцы?

– Сегодня нам сказали, что бог покарал японцев. Они попали в засаду, и их всех убили. И нам надо успеть, пока они не прислали ещё кого-нибудь. А вы разве про это не знаете?

Не уверен, что японцев покарал именно «бог», а не «боги» – снова вылезла особенность «электронно-подстрочного перевода»…

– Что, чёрт возьми, по-вашему, означает «вы» и что именно мы должны знать?

– Ты похож на англичанина! – неожиданно объявил маньчжуристый китаёза таким тоном, будто это разом всё объясняло. Кстати, англичанин по-китайски обзывался Yingguo ren, то есть среди прочих европейцев они их явно и недвусмысленно выделяли…

– А ты похож на покойника, – гаденько усмехнулся я. – Допустим, я англичанин. Но что, по-твоему, значит «тоже знаете»? Ты вообще о чём?

– О предмете, плохом европейском человеке и его ведьме.

– А что я, чёрт побери, должен про них знать?

– Что этот предмет – большая ценность и этот плохой человек и его ведьма владеют им не по праву!

Час от часу не легче. Оказывается, мой «клиент» ещё и подворовывает? Бля, в нашем «сценарии» не было ни единого слова о том, что этот сраный Голлум, кроме всего прочего, ещё и умудрился спереть у местных хоббитов или орков какую-то весьма нужную «прелесть» и теперь они его за это, судя по всему, с фонарями ищут!! Что-то тут у меня не сходилось. Да ещё и какая-то ведьма замешана…

– И что такого ценного в этом предмете и откуда он взялся? – потребовал я объяснений, пытаясь хоть немного внести в этот мутный вопрос ясность. Но лучше бы вообще ни о чём не спрашивал…

Поскольку маньчжурский охотник за «прелестью» разразился длинным и путаным монологом, из которого я с удивлением узнал, что это грёбаное то ли «чудо», то ли «диво» некогда, очень давно, принадлежало какому-то «Великому Цэрпху школы Дхуйнянкумара» и хранилось в древнем монастыре Латинг в У-Танге (вот мало мне было в своём времени конкретно долбанувшихся на почве Тибета и Шамбалы шизиков!?), где-то в Гималаях (ну разумеется!). От этих непроизносимых названий даже голова заболела…

И этот самый «плохой европейский человек», которого сегодня ночью так хотели захватить живьём японцы, на пару с его «ведьмой» то ли самолично выкрали пресловутое «чудо» из монастыря, то ли наняли грабителей, то ли перекупили его у тех, кто это «диво» стыбзил. Етить-колотить, ну вот зачем он это делал, разом усложнив жизнь и себе, и мне, и тем, кто меня сюда отправил? Хотя насчёт того, что «клиент» занимался подобной банальной ограбиловкой лично, сомнения у меня возникли сразу же. Как говорится, где те Гималаи и где Ляодунский полуостров? Особенно учитывая отсутствие у нашего «фигуранта» каких-либо продвинутых средств перемещения в пространстве. Если мои «наниматели», конечно, не наврали…

– Это понятно, – сказал я и, конкретизируя вопрос, повторил: – И что такого ценного в самом этом предмете?

Интерес был не праздный, поскольку я уже начал догадываться, что за «чудо» – при всей тупости и технической неразвитости аборигенов – здесь навряд ли могли посчитать некое оборудование для хронопереброски или какие-то другие притащенные «клиентом» из далёкого будущего свистоперделки. Хотя бы потому, что всё это ну никак не могло «храниться с древних времён» в этом самом «монастыре Латинг в У-Танге». Тут речь явно шла о чём-то другом…

– Это часть очень древнего верования! – прямо-таки с придыханием объяснил китаёза. – Старики говорили, что тот, кто им владеет и может прикасаться к нему, будет обладать могуществом, силой и долголетием!

Не, ну это полный трындец… Никак, наш безымянный «клиент» какого-то божка из храма спиздил! Ну да, как же, помним: золотой идол, камни Шанкары, Ковчег Завета. Они в своём «непрекрасном далёке» что, всё так же продолжают навязшее в зубах кино про Индиану Джонса (у нас все четыре его серии многие, по-моему, уже знали почти наизусть, хуже в этом плане был только провинциально-домохозяйственный сериал «Сваты») смотреть? Господи, пошлость-то какая!

В этот момент умная автоматика показала, что по той же самой улице к нашему забору медленно приближаются двое типов мужского пола, массогабаритные характеристики которых были близки к тому, что стоял передо мной. И вдобавок один из них был с огнестрельным оружием, а конкретно – с револьвером. Не знаю, услышали ли они нас, но через забор эта парочка не полезла и, как все нормальные герои, пошла в обход, явно искать калитку или ворота.

Так выходит, этот косоглазый говнюк просто тянул время в надежде на скорое появление кого-то из своих и кардинальное изменение диспозиции в свою пользу. Может, именно поэтому он разговаривал со мной довольно громко. Значит, времени у меня меньше, чем хотелось бы.

Ладно, учту…

– Хорошо, – сказал я, дослушав его монолог. – Но ты-то тогда кто такой? Переодетый монах, который должен вернуть реликвию обратно в монастырь Латинг?

– Нет, – не стал врать мой собеседник. И на том спасибо…

– Что, за деньги работаешь, поганец? Или за какой-то интерес?

– За деньги…

– И на кого, если не секрет?

– Я слуга господина Ху Да Гези! – выдал маньчжур, как мне показалось, не без некоторой гордости.

Интересно, что «адаптер» в первый момент почему-то перевёл имя его хозяина как «крутой, большой человек». Может, это и не имя вовсе, а всего лишь, как говорил Глеб Жеглов, «кликуха поганая»? Ну-ну…

– И что это ещё за Ху с горы? – уточнил я.

Собеседник юмора не оценил и к тому же явно опешил от подобных пробелов в моём образовании.

– Это очень большой человек! – выдал он с ещё большей гордостью.

– Спасибо, дорогой, про это я уже и сам догадался. И где именно твой господин Ху столь велик, как ты мне расписываешь, – прямо здесь, в Порт-Артуре?

– Нет, главным образом в Шанхае, – последовал ответ.

Ну да, точно «Триада» какая-то нарисовалась. И на кой ляд им наш «фигурант»? Что, они не только опиумом, но и антиквариатом приторговывают? Тоже мне «большие люди», Филарет с Антибиотиком…

– Ваш и без того всемогущий господин Ху хочет жить очень долго и иметь ещё больше денег, чем у него есть сейчас? – ехидно поинтересовался я.

Собеседник смолчал, но посмотрел на меня как-то особенно злобно. Видимо, его молчание следовало воспринимать как знак согласия.

– А почему ты спрашивал про англичан? – спросил я без паузы.

Азиат затараторил что-то о том, что господин Ху знает, что японцы тоже знают о плохом человеке и его ведьме, а возможно – и о «чуде» тоже, и даже договаривались о чём-то таком с местными русскими генералами. Далее он рассказал о том, что то ли от русских, то ли от японцев про это знают и англичане, нанятые которыми люди тоже должны быть где-то здесь. И при всём при этом не было точно известно, знают ли они о том, что господин Ху знает об их намерениях.

Короче, вырисовывался стандартный расклад типа «Я знаю о том, что вы знаете, а вы знаете о том, что я знаю то, что вы знаете…».

В общем, интересно, но как-то мимо кассы. Меня-то сюда вовсе не ради неведомых артефактов посылали. Или те, кто отправил меня в Порт-Артур, чего-то сильно недоговаривали при инструктажах и это самое «чудо» с самого начала присутствует в данной истории не просто так? Хотя больше всего это всё-таки походило на некий «отхожий промысел». «Клиент», прекрасно понимая, что рано или поздно ему предстоит делать отсюда ноги, заимел некую вещь, за которую можно получить золотом или брюликами по весу. Учитывая его шаткое положение здесь – чем не рабочий вариант? Банально пытается подзаработать на чём угодно. Правда, неясна роль в этом деле пресловутой «ведьмы», как непонятно и то, кто это вообще такая? Неужели та, которую Блондинка и её неизвестные шефы считают заложницей, таковой не является, а работает на пару с этим гадёнышем? Или они, сидя в своём «непрекрасном далёке», в это просто не верят? Увы, связи с дорогими работодателями у меня не было, и выяснить это я мог, разве что стреножив и допросив самого «фигуранта», взять которого непременно живым от меня, кстати говоря, вовсе не требовалось. А значит, предстояла лишняя возня…

– Ты хочешь сказать, что всю вашу компашку – и господина Ху, и японцев, и англичан, и русских, и прочих европейцев – интересует исключительно этот украденный из монастыря предмет, который находится сейчас в руках этого «нехорошего человека»?

– Да, – ответил китаёза, а потом уточнил, что, насколько он сумел понять, японцев и англичан всё-таки куда больше интересует сам «плохой человек», а вовсе не «чудо» и «бабоведьма».

Интересное, однако, кино…

– На кой буй ты пошёл за мной?

– Увидел чужого.

– В каком смысле? – уточнил я, понимая, что он и переводная автоматика имеют в виду вовсе не ходячий ужас из кино про лейтенанта Рипли, а просто кого-то незнакомого.

Последовал монолог на тему того, что люди господина Ху, в число которых входил тот, с кем я разговаривал, уже больше двух недель торчат в Порт-Артуре под видом рыбаков и торгашей, наблюдая за этими кварталами на границе Старого и Нового китайского города, подмечая всё необычное. А увидев меня в этом районе, мой собеседник решил, что столь ожидавшиеся англичане уже таки прибыли, причём не прислали агентуру, а явились лично. По-моему, делать подобные предположения с его стороны было нелогично и где-то даже глупо, но мало ли чего могло твориться в голове у китайца, который жил за сто с лишним лет до меня?

Далее «человек триады» намеревался уточнить этот момент (англичанин я или нет), а затем тут же бежать докладывать об этом своему непосредственному пахану; что сказать – грубый век, грубые нравы, романтизму и закуски нету, как, впрочем, и мобильной связи с банальными телефонами-автоматами. Интересно, а как он свои догадки собирался проверять? Зарезав меня и обыскав хладный труп? Или спросив о том, как пройти в библиотеку, определить мою национальность по факту того, на каком именно языке я пошлю его на хер?

– Почему именно здесь? – спросил я.

Оказывается, всё потому, что интересующий их «плохой европейский человек и его ведьма» всегда появлялись и исчезали примерно где-то здесь. Как они это делали, триадовцы пока не просекли, но сильно подозревали, что тут не обошлось без использования «монастырского чуда». Достаточного количества народу для детального обследования всех домов и подвалов у неведомого мне господина Ху, судя по всему, не было (к тому же это бы неизбежно привлекло внимание русских властей), и присланная им «агентура» (подозреваю, что состояла она в основном из слишком явных гопников) ограничилась слежкой за подозрительными кварталами. Куда смотрела местная жандармерия – совершенно непонятно. Или жандармов взяли в долю?

А наш «клиент» тоже хорош, тот ещё мудак, блин. Довыёживался. Ведь эти хитрожопые чурки его без всяких там шпионских технологий будущего запросто вычислили, благо времени и людей у них для подобных дел с избытком. И это хреново, поскольку терпеть не могу стоять в очередях…

– Выходит, ты хотел меня убить? – задал я прямой вопрос.

– Только припугнуть, – последовал столь же честный ответ.

– И что мне с тобой делать?

– Если отпустишь меня, скажу, где этот плохой европейский человек обязательно будет сегодня вечером.

– И где?

Дополнительных клятв и заверений насчёт личной безопасности он от меня требовать не стал и назвал какое-то место (обозначавшее его словосочетание Diaoyu gu cang в буквальном переводе означало что-то вроде «рыбацкий сарай», только и всего) – по описанию это был причал и несколько заброшенных сараев в одной из северных бухт порт-артурского Западного бассейна, в которую в этом месте впадала речка, обозначаемая на картах того времени как Лунхэ. Автоматика сразу же любезно показала мне это место на виртуальной схеме местности.

Ну да, это относительно недалеко, угол из числа особо тихих, практически в Старом городе. И при этом в стороне от ближайших русских батарей и армейских постов – знают, где стрелки забивать, поганцы. Там они действительно могут навалиться кучей, по принципу «один на всех и все на одного», рассчитывая тем самых хоть на какой-то успех…

– И зачем он к вам туда придёт?

– Это всего лишь высокомерный чужак, и он крайне мало знает о попавшем в его руки предмете. Он предложил за большие деньги купить у него сокровище из монастыря Латинг и наивно думает, что ему действительно заплатят…

Отмечу, что «большие деньги» в данном случае могли означать нечто другое – «много золота». Особенности подстрочно-электронного перевода…

– А что там произойдёт на самом деле?

– Нам заплатили за захват и нехорошего человека, и того предмета, который будет при нём, пусть даже силой. Как бы он ни сопротивлялся…

– И ваш господин Ху полагает, что «нехороший человек» принесёт предмет с собой?

– Да.

Ну-ну, мне бы эту его уверенность. Ведь «клиент» может оставить «чудо» в своём тайнике, а на встречу явиться совсем без него, но зато с оружием. Полагая, что честные (ну да, ну да) китаёзы будут на встрече при деньгах, а он окажется ловчее и сможет их всех перестрелять (оптимист!), прикарманив золотишко и не отдав ничего взамен. Оставалось надеяться на живительную силу абсурда. Вдруг обе стороны и в самом деле настроены на честную сделку, при которой «клиент» действительно принесёт на эту встречу нужный предмет, а азиаты честно с ним рассчитаются? Очень слабо в это верилось, хотя, если само «чудо» не представляет собой некое условное «Золото Маккены», не требует для перевозки пароконной подводы и свободно помещается в кармане или, на худой конец, в сумке, то почему поганцу не принести его с собой? Хотя меня-то вообще никакие «предметы» и «чудеса» не интересовали, поскольку насчёт них у меня с Блондинкой никаких уговоров не было. Мне был нужен лишь сам «нехороший человек»…

– И кто его там будет встречать? – уточнил я.

– Мы!

– И сколько вас?

– Много!

Ну да, «пять миллионов пекинских ренегатов в краденой форме Народно-освободительной армии». Хотя это уже прикол из немного другой, более поздней эпохи, до которой надо подождать ещё лет шестьдесят.

– А чуть конкретнее?

– Десятка три.

У меня не было никаких сомнений, что косоглазый приблатнённый сказочник снова нагло лжёт мне прямо в глаза и этой публики из числа «фанатов господина Ху» там будет куда больше. Что-то подсказывало мне, что господин Ху может позволить себе нанять совсем нехилую орду. Так что, в принципе, проболтавшись, допрашиваемый особо ничем не рисковал. Раз там у них сегодня намечается такая замечательная сутолока, один лишний человек с пистолетом (то есть я), по его представлениям, не сможет что-то всерьёз решить или изменить в происходящем.

– А кто там может быть ещё, кроме вас? Допустим, «чудо» вы заберёте себе, а вот что будет с самим нехорошим человеком? Кому вы должны его передать?

– Откуда я знаю? – вполне искренне выдал мой собеседник. – Никто не знает, что точно известно японцам и были ли те, кого ночью поубивали русские, единственными здесь. Так что кто-то из японцев вполне может появиться там, чтобы забрать пленника. Или кто-нибудь из ваших…

– Каких таких «наших»?!

– Ну англичан. Ведь вас сегодня никто не ждал, а между тем вы здесь. Удивительно…

Убеждать этого олуха царя небесного, что я никакой не англичанин, у меня не было никакого желания. Придётся ему так и помирать с этим заблуждением…

– Когда встреча? – спросил я вместо этого.

– За три часа до полуночи.

Здесь он тоже вполне мог наврать с три короба, а значит, прийти туда лучше сильно заранее. Мало ли…

И в этот самый момент моя автоматика показала, что два шустрых человечка, видимо те самые, что накануне объявились по нашим следам, наконец обойдя забор, зашли во двор и, двигаясь в нашу сторону, вот-вот должны появиться передо мной. Стало понятно, какого хрена этот мудила разоткровенничался: явно знал, что верные дружбаны уже где-то рядом, а втроём они меня типа по-любому уделают. Ан фигушки…

– Спасибо, – от души поблагодарил я китаёзу и без паузы нажал на спуск лжебраунинга. Разнообразный личный эмпирический опыт от предыдущих забросок в прошлое говорил за то, чтобы по возможности не оставлять живых свидетелей. Мало ли какие траблы и казусы могут из-за всего этого случиться.

К полному отсутствию звука при стрельбе я уже привык. А недостоверный маньчжур бесшумно распластался на земле, даже не успев понять, что умер. И только в этот самый момент я вдруг вспомнил, что опять не спросил, как его зовут, а также о том, как же на самом деле выглядит это столь заинтересовавшее господина Ху с прилагающейся пёстрой компанией иностранных шпионов «чудо». В общем, корча из себя «секретного агента с лицензией на убийство», я откровенно свалял ваньку.

Но заниматься самоедством мне не дали двое шустрых, одетых практически так же, как лежавший у моих ног свежий покойник, босоногих азиатов, неожиданно (как они думали) и с самым решительным видом выскочивших из-за ближнего сарая. У одного, облачённого в светло-серую рубаху и широкие штаны, в правой руке был обнажённый ствол прямо-таки пугающих габаритов, живо заставивший меня вспомнить пародийные похождения Лимонадного Джо. Судя по характерным формам и длиннющему стволу – какая-то гроза и отрада салунов Дикого Запада, то ли «Кольт», то ли «Ремингтон». Только эти тупые Тотошки явно забыли, что они не в Арканзасе…

Ну что, вы ждали, и вы дождались. Два беззвучных выстрела – и оба умерли, даже не успев нацелиться босыми пятками мне куда-нибудь в переносицу (или это Ван Дамм всегда начинал драку с удара ногой по мордам, а не Брюс Ли?). Как говорил неприятно-отрицательный латиноамериканский персонаж одного кино, смерть их была быстра, как падающая звезда. Осматривать трупы и собирать трофеи мне не было смысла, и я просто перемахнул обратно через забор на улицу. Если их обнаружат те, кому положено, они, скорее всего, решат, что эти китаёзы просто перебили друг друга.

Дальнейшие поиски в виде «поквартального обхода» можно было не продолжать. Конечно, на всякий случай, кто бы сюда ни пришёл, боезапас у меня практически безразмерный, но по следам этих троих рано или поздно явно сбегутся те самые «многие другие». А возможная стрельба и дополнительное количество не вписывающихся в правильную концепцию войны и осады жмуров неизбежно привлечёт внимание военных властей, которые, чего доброго, затеют тотальное прочёсывание местности с проверкой аусвайсов.

Место и время я теперь знал, «клиент» просто обязан там быть. А значит, наша с ним встреча становилась неизбежной. Прямо как в том еврейском анекдоте: «Если я пойду вон туда – там будет вокзал? Таки да, он там будет, даже если вы туда не пойдёте!»

Но всё-таки очень странно выглядели все эти пустопорожние разговоры с оттенком какой-то древней и безумной мутоты. Вот не люблю я всякие в моё время предельно опошленные дешёвыми книгами и ещё более дешёвыми фильмами артефакты, чудеса и тайны. Все эти несвоевременные забавы недоучившихся гуманитариев традиционно вносят в и без того нервную работу типа моей лишь разлад и партизанщину…

Глава 3. Разборка на последнем берегу с переходом на ненаучную фантастику рыбацкий сарай инкорпорейтед и слишком много вопросов

«Я понимать что-либо нет».

Один датчанин из телесериала «Пан или пропал»

Квантунский полуостров. Северовосточные окрестности военно-морской базы Порт-Артур. Тихая бухта в Старом городе. Вечер 22 августа 1904 г.

Как легко догадаться, на зиновьевскую квартиру я вернулся не в самом приятном расположении духа.

От постоянной работы следящей аппаратуры (а когда у тебя в мозгах постоянно проецируется карта местности, это, уж поверьте мне, утомляет) и изобилия глупых мыслей в голове появилась некая заторможенность, а поскольку вечером предстояло поработать на износ (а если совсем грубо – перестрелять энное количество в общем-то абсолютно левого народу, который неизбежно будет путаться под ногами), надо было хоть немного отдохнуть.

При моём появлении всё ещё заспанный и неумытый лейтенантский денщик Петька выглянул в сени из-за своей мещанской занавески, но, увидев, что это всего лишь я, а не хозяин, сделал разочарованно-равнодушное лицо и поспешно убрался обратно. Видимо, всё ещё недоспал, жопа ленивая.

Сняв шляпу, кобуру с «Маузером», сумку, китель и ботинки, я завалился на диван, дальновидно засунув лжебраунинг под подушку.

Как ни странно, немного поспать удалось. Хотя при этом я всё-таки чувствовал (и визуально, и с помощью аппаратуры), как Петька наконец встал, умылся и начал шляться по дому и двору. По-моему, он что-то ел, а потом занялся «хозяйственной деятельностью» – таскал из колодца воду и с помощью щепок разжигал во дворе самовар, особо не обращая на меня внимания.

Потом он внёс кипящий самовар в дом, приоделся в чистые клеша с фланелевкой и, забрав с собой испачканные в ходе ночного приключения части обмундирования хозяина, куда-то ушёл. Как я уже успел понять, сам он не только не готовил, но и не стирал, а значит, совместил поход за обедом с визитом к какой-нибудь практикующей китайской прачке. Поскольку я остался в доме, запирать двери он не стал.

Когда местное время перевалило за 14:00, приблизившись к привычному обеденному времени, автоматика засекла на улице знакомую отметку – это направлялся к дому лейтенант Зиновьев собственной персоной. И тот самый неразлучный топотун, представляющий неизвестно какое силовое ведомство, неотлучно следовал по пятам за ним, словно привязанный.

Видеть всё наперёд – опция весьма полезная. Поэтому, прежде чем лейтенант вступил на крыльцо, я успел обуться, натянуть китель и умыть лицо свежей водой, которую дальновидно оставил в сенях всё тот же Петька. В итоге вышло, что я как бы и не спал, а просто меланхолически лежу на диване в некой «научной рассеянности».

– Ну и как погуляли, мсье Рейфорт? – спросил Зиновьев, входя и вещая на гвоздик фуражку.

– Нормально, а как ваша служба, господин лейтенант?

– Прямо-таки феерически! – сказал он и, расстегнув воротник кителя, спустил, словно камень с горки, краткое и не очень внятное ругательство, которое вполне можно было охарактеризовать как матерное.

– То есть? – изобразил я удивление.

Оказывается, с самого утра у лейтенанта начались если не явные неприятности, то однозначно нечто совершенно для него непонятное. Не успел он явиться на службу, как к нему прибежал посыльный с вызовом от командира порта контр-адмирала И. К. Григоровича. Зиновьев изволил удивиться подобному чрезмерно живому интересу к своей ничтожной персоне, поскольку к этому времени уже успел выслушать доклад своих верных унтеров и прекрасно знал, что в порту ничего существенного не произошло, ни по его пародийно-противолодочной части, ни вообще. Ну кроме, разумеется, очередного обстрела японской дальнобойной артиллерии, но здесь это уже давно считалось за рутину. Однако в штабе он удивился ещё больше, поскольку вместо адмиральской приёмной (кстати, сам контр-адмирал Григорович на положенном кабинетном месте в тот момент вообще отсутствовал) его пригласили в какую-то весьма уединённую комнату, где лейтенанта не особо ласково встретили совершенно неизвестный ему капитан-лейтенант флота в компании столь же малознакомого жандармского следователя и матроса-писарчука.

Чуть позже, немного расспросив своих штабных знакомых (как известно, канцеляристы и писаря знают всё или почти всё), лейтенант кое-что разузнал о них. Капитан-лейтенанта звали Арчил Вахтангович Гукасьян (из занюханных горских дворян, что ли?), и в штабе про него знали только то, что поначалу он упоминался в числе особо лихих офицеров Первой Тихоокеанской эскадры, имевших отношение к прорывам внешней блокады крепости (имея в виду рейды разных там миноносцев и прочих паровых катеров), а затем, числясь в рядах минной обороны Порт-Артура, вроде бы занимался поиском морских мин, «адских машин» и прочих материальных следов деятельности японской агентуры.

Ну а жандармский следователь Карл Вильгельмович Шурке (уж не знаю, чухонец или немец) был известен кое-кому в Порт-Артуре тем, что ещё задолго до начала войны вёл какие-то уголовные дела, связанные с китайскими контрабандистами и торговцами опиумом.

В общем, если Зиновьев мне не врал, именно эти двое вполне могли представлять именно то, что в осаждённом Порт-Артуре сочли бы за какую ни есть контрразведку. Кажется, в этом смысле я угадал и за моего знакомого действительно взялись, причём подозрительно быстро…

– И чего они от вас хотели? – уточнил я, выслушав эту его «присказку».

– Спросите что-нибудь полегче! Как по мне – всё выглядит предельно странно. Никаких конкретных обвинений они мне не предъявили, зато сказали, что дача показаний – это с моей стороны дело сугубо добровольное. А ещё эти двое всё время напускали невероятного тумана, ничего прямо не рассказывая, но делая какие-то гнусные намёки! И при всём при этом они расспрашивали меня под протокол исключительно о нашем ночном приключении. А знаете, что их интересовало больше всего? Ни за что не догадаетесь! Они почему-то очень хотели знать, как, откуда и от кого конкретно мы могли узнать, что именно там и именно в это время встретим японцев!

А вот это для меня было совершенно неудивительно.

Если тот убиенный китаёза не наврал, кто-то из здешнего крепостного командования уж точно был если не в доле, то, по крайней мере, в курсе ночной акции неприятеля. И теперь этот «кто-то», похоже, судорожно пытался определить, откуда именно произошла утечка…

А если речь шла конкретно об Анатоле Стесселе? Конечно, далеко не всё из тех невероятных гнусностей, которые задним числом приписывали этому генералу сразу после позорного поражения в Русско-японской войне, было правдой (например, факт того, что он мог быть платным японским агентом, на суде доказан не был), но, как говорится, огня без дыма не бывает. Чего уж там, разнообразно пахнущие денежки сей «полководец» и его супруга любили, и поэтому подозревать их резон был – это уж к гадалке не ходите.

Так или иначе, прошлой ночью у японцев, несомненно, сорвалось довольно-таки важное мероприятие, бездействие русских во время которого они, вполне возможно, оплатили щедро и вперёд. А одновременно у будущего генерала-капитулянта скоропостижно и неожиданно умер адъютант, который вполне мог быть в курсе каких-то грязноватых дел шефа. Я понимаю, что из-за моих не слишком-то продуманных действий в самом начале (дав ему подержать этот хитрый «пистолетик», я действительно не представлял всех последствий) совпадение вышло действительно дурацкое, но ведь в те, мягко говоря, своеобразные времена, во многом благодаря разного рода бульварному чтиву, все точно знали, что азиаты – крутые мастера отравлений и прочих тайных умертвлений (от банального «шомполом в ухо» и вплоть до форм весьма извращённых), а значит, начальство покойного Пыхте-Скебиносса, кем бы оно там ни было: шпионом, карбонарием, заговорщиком, сподвижником или шулером, – вполне могло счесть это местью и оттого сразу же почувствовать себя весьма не уютно.

Действительно, поневоле задёргаешься, опасаясь, что про подобные делишки узнает кто-то лишний и вдобавок не в меру болтливый, обременённый, кроме того, тяжкими врождёнными комплексами типа «офицерской» и «дворянской» чести…

– И что же вы на это? – продолжил я разговор.

– Ей-богу, я не знаю, какие именно показания успел дать мой приятель Санечка, то есть наш дорогой капитан, но, судя по реакции этих ищеек, и он, и я одинаково настаивали на том, что японцев мы увидели и услышали совершенно случайно. Тем более что это же чистая правда! Разумеется, если не считать того, что первым японцев обнаружили всё-таки вы. Но они-то этого не знают…

– И что же, они удовлетворились подобным объяснением?

– Врать не буду, не уверен. Они вообще какие-то ненормально подозрительные; не думаю, что эти господа способны поверить на слово хоть кому-то…

Да кто бы сомневался, особисты во все времена одинаковы: и сами плотно на измене сидят, и других в том же подозревают…

– А про меня эта парочка что-нибудь спрашивала?

– В том-то и дело, что нет! И для меня это самое странное в этой истории! Всё выглядит так, словно вас там вообще не было!

Ага, вот это уже куда интереснее. Поневоле задумаешься: а уж не было ли согласовано заранее появление здесь накануне недавних событий каких-то иностранцев европейской наружности, причём непонятно, в связи с чем именно – со слишком много знающим и дающим весьма ценные сведения японцам болтливым человечком из будущего или с этим самым чёртовым и непонятным «чудом из монастыря Латинг в У-Танге»? Либо на кону и то и другое? Тогда что же, выходит, здешнее продажное военачальство работает на два, а то и три «фронта»?

Ведь японцы явно должны были тихо прийти, захватить что-то или кого-то и так же тихо уйти обратно, за линию фронта. Но вместо этого вдруг случилась стрельба со множеством трупов, но здешние гарнизонные следственные органы сам факт проникновения японцев в ближний русский тыл почему-то ну вообще не интересует. Словно они про это действительно знали заранее. А весьма намозоливший глаза многим накануне подозрительный иностранец для них вообще выглядит каким-то уэллсовским человеком-невидимкой. Тут невольно приходит мысль о том, что, похоже, в осаждённую цитадель таки действительно ожидалось прибытие одного или нескольких закордонных «гостей», а значит, меня вполне могли принять за какого-то сраного соотечественника Лоуренса Аравийского или нечто вроде того…

Блин, ну допустим, интерес к живому «носителю информации» со стороны сразу нескольких, как воюющих, так и не очень, сторон вполне объясним. Куда смешнее, если всех их интересует не только он. И тогда остаётся только гадать, что же такое столь «выдающееся» спёр или прикупил по случаю тот, кого я в итоге должен ликвидировать, на пару с его непонятной «бабоведьмой»? Ведь это же, в конце концов, не самый большой в мире алмаз «Спаситель России», а сам он точно не тянет на развесёлого уголовничка Васю Кроликова по кличке Музыкант…

– То есть вы склоняетесь к тому, что они вам поверили? – уточнил я. – А ведь при этом, как ни крути, эти, несомненно, имеющие соответствующую власть и все полномочия чины не взяли вас под арест.

– Вот только ареста мне сейчас не хватает! Впрочем, не знаю. Они выслушали меня с невероятно кислыми рожами, сочувственно покивали, потом заставили прочитать и подписать показания, после чего отпустили на все четыре стороны…

– А я вот думаю, что тут вы правы. Всё-таки скорее нет, чем да…

– Это почему? – страшно удивился Зиновьев.

– Ей-богу, не хотел вам этого говорить до того момента, пока сам не буду уверен на сто процентов. Но теперь я могу утверждать однозначно: с самого момента нашего утреннего прихода на квартиру персонально за вами ходит по пятам ряженый филёр в штатском!

– Откуда вы знаете? – теперь прямо-таки изумился мой знакомый.

– Увидел. Всего лишь немного внимательности. Военный опыт плюс работа репортёра. Этот «некто» стоял за углом, а когда вы утром ушли на службу, он двинулся за вами. Для чистоты эксперимента я прошёл пару кварталов следом за вами, но он от вас так и не отстал. Однако и тогда у меня ещё не было полной уверенности. Но сейчас этот неизвестный снова притащился за вами. И в данный момент он стоит вон там, за забором, справа от дома…

– Как вам удалось? Ведь из окна ничего не видно! – В словах высунувшегося в этот момент за оконную занавеску лейтенанта было уже не изумление, а страх. Ну да, обнаружить ни с того ни с сего слежку за собой любимым – это всегда неслабый стресс…

– Успел мельком рассмотреть его, когда вы пришли. Да сами проверьте, если хотите…

Тут, как раз очень кстати, явился зиновьевский денщик (о его подходе к дому автоматика предупредила заранее) с двумя распространяющими вкусные запахи узелками. Через пару минут он возник на пороге комнаты со словами:

– Прикажете обед подавать, вашбродь?

– С этим успеется, – отмахнулся лейтенант и тут же приказал: – Петрушка, а выйди-ка лучше на крыльцо и посмотри, не стоит ли кто вон там, справа за забором!

– Так точно, вашбродь! – ответил удивлённый денщик с явным непониманием в голосе и отправился исполнять приказание.

Вернулся он ровно через минуту с ещё более недоуменным видом.

– Ну, и что там? – вопросил Зиновьев, у которого уже явно свербело в самых неудобных местах от неприятных предчувствий.

– Так что докладываю! Так точно, был там какой-то мужик, вашбродь!

– Какой мужик?

– Да мужик как мужик. Точно не военный, незнакомый и подозрительный!

– Почему это подозрительный?

– А он, вашбродь, как увидал, что я на его смотрю, так сразу же – шасть в проулок!

– Так, – грустно вздохнул Зиновьев. – Весело, однако. И что мне с этим делать, мсье Рейфорт?

– Да ничего, просто теперь имейте в виду, что теперь за вами следят. И я не думаю, что он так просто отстанет, даже если вы попытаетесь с ним заговорить или начнёте угрожать оружием. Как-никак на службе человек…

– Подавай обед уже! – раздражённо потребовал лейтенант, переваривая мою информацию.

Денщик с отработанной сноровкой ресторанного официанта оперативно разлил по тарелкам первое, ещё не успевшее сильно остыть. В этот раз это была какая-то лапша местной китайской выделки (очень тонкая и, как мне показалось, из рисовой муки), сваренная на бульоне из какой-то птицы (попадавшиеся в лапше мясные волокна были с непонятным привкусом: может, утка, а может – вообще не пойми что, – при здешних проблемах со снабжением они суп и из воробьёв сварить могут, как нефиг делать, – про китайские «шуточки» со сверхтухлыми яйцами и разными там блюдами «из тигра и дракона» все слышали), с острыми, специфическими приправами. На второе была жаренная в кляре рыба. Я не понял, что именно это был за «фиш», но костей в ней было не слишком много. Может, какой-нибудь местный пресловутый карась-херабуна? Хотя нет, херабуна – это вроде бы рыба сугубо озёрноречная…

Ну а на десерт Петька принёс свежие сладкие то ли булки, то ли кренделя с изюмом, посыпанные сахарной пудрой.

– А что вы можете сказать про вот эту бухточку в устье Лунхэ? – спросил я, когда мы покончили с лапшой и занялись рыбой. При этом я, насколько мог подробно, объяснил собеседнику, что именно за место я имел в виду.

– Да особо ничего. Торчат какие-то фанзы и сараи, которые, похоже, были тут ещё задолго до нас. С начала войны, если верить рапортам моих подчинённых, практически никакого движения. Местами откровенное запустение. Иногда отираются какие-то китаёзы со своими джонками. Вроде бы рыбу ловят, когда это не запрещено, и ничего более. А вы с какой целью интересуетесь?

– А интересуюсь я, поскольку сегодня, ближе к полуночи, именно там вполне может произойти некое продолжение того, то случилось с нами прошлой ночью.

– Снова японские агенты?! – Зиновьев чуть не подавился рыбной костью. – Не может быть!! Как вы узнали?! От кого?!

– Да вот узнал. Как раз во время сегодняшней «прогулки», – ответил я ему.

В моей голове помаленьку начинало зреть то, что некоторые в наше время именуют «очень хитрый план». Если разные занесённые сюда из далёкого будущего дегенераты столь упорно пытаются подпортить нам эту войну, да ещё и заработав на этом, то почему бы и мне не попробовать устроить что-нибудь адекватно-аналогичное? Не думаю, что богоподобный японский император Муцухито будет сильно обижен. Однако при всём при этом не стоило вываливать господину лейтенанту всю правду-матку разом…

– Опуская ряд несущественных мелочей, – продолжил я, – скажу, что это действительно были японские агенты, да ещё и в компании каких-то своих платных помощников. Кстати, вам такое имечко: «почтенный господин Ху из Шанхая» – о чём-то говорит?

– Лично мне нет. Но, кажется, кое-кто из наших офицеров когда-то, очень давно, мимоходом упоминал в разговоре о ком-то вроде него… Стоп! Погодите! Вспомнил! Доктор Занимонец с броненосца «Победа» ещё до начала войны каким-то образом связывал это имечко с контрабандой опиума в здешней округе!

– А зачем корабельному врачу опиум?! – удивился я, выслушав все эти его «кто-то, кое-где у нас, порой».

Хотя чёрт его знает, если в те давние времена кокаин употребляли как средство от насморка, может, и опиум с гашишем у здешних простых до неприличия аборигенов тоже проходили всего лишь по вполне себе невинной категории «успокаивающе-тонизирующих средств»?

Ведь критерии пресловутой «запретной незаконности», как и сами понятия «криминал» и «преступность», с течением времени причудливо видоизменяются и начинают восприниматься совершенно по-другому. Вон, к примеру, в былинных позднесоветских кинодетективах, если кто не забыл, существовали экранный злодей Шурпетов (ну просто страшный мафиози из алабашлыкской ОПГ, который сколотил огромное состояние на том, что на каком-то там консервном заводе не докладывал в аджику чеснок и перец), антикварный аферист Боборыкин (наплавив серебра из старых ложек, лил из них безделушки, которые потом успешно впаривал богатеньким лохам, предварительно проставив на них подлинное клеймо фабрики Фаберже, которое отжал обманным путём у какой-то пенсионерки) или мутный рецидивист-шабашник Молочков (этот за каким-то буем обнёс некий деревенский музей народных промыслов, но что он собирался делать с похищенным – было загадкой для телезрителей даже тогда, а проницательный участковый Анискин эту тему тоже никак не прояснил), чьи довольно смешные по меркам 1990-х (когда ни людей, ни патронов не жалели) преступления во времена брежневского другана и министра внутренних дел Николая Анисимовича Щёлокова (который при Андропове, кстати говоря, и сам угодил на карающий конец как махровый коррупционер) выглядели убедительно и где-то даже пугающе. И точно так же по умолчанию каравшееся в Юго-Восточной Азии конца XX века смертью или пожизненным заключением распространение разного рода «расширяющих границы сознания» веществ в патриархально-сонном Китае начала того же века могло считаться за вполне себе почтенный и легальный вид торговли – в конце концов, каждый делает бизнес как может…

– Тогда, если я ничего не путаю, мичман Дыбский с той же «Победы» через каких-то местных жриц любви пристрастился к курению подобного дурмана и даже дошёл до того, что как-то раз несколько перебрал и угодил в лазарет. Говорили, впал практически в нирвану, с видениями и галлюцинациями, – пояснил лейтенант.

Надо же, какие он сложные слова знает… Хотя, в принципе, чего же тут непонятного? Передоз – он и в стародавнем Порт-Артуре передоз. И ничего-то в этом поганом мире не меняется…

– Вот видите! А я услышал о «господине Ху» чисто случайно. Тут за мной с утра, видите ли, тоже попробовал увязаться, так сказать, «хвостик» из пары хитрых граждан азиатской наружности. Но я сумел их обезоружить и даже немного поговорить по душам. И, к моему невероятному удивлению, они оказались подосланы совсем не вашими жандармами или военной контрразведкой, как я подумал в первый момент…

– А кем?

– Это были некие китайские кули, который утверждали, что они здесь по поручению этого самого «Ху», который действует в сговоре с японцами.

– Погодите, что значит «были»?

– То самое и значит. В финале разговора мне пришлось их обездвижить. То есть чувствительно приложить их по бестолковым головёнкам рукояткой пистолета и связать, – соврал я. – Да вы не бойтесь, навряд ли я их насмерть зашиб, очухаются. Хотя, между прочим, убить их очень даже стоило, поскольку в самом начале нашего разговора они нагло и цинично попытались меня зарезать…

– Так надо же доложить! – прямо-таки взвился лейтенант, в голосе которого теперь появился испуг.

Вот же «военная косточка», прости господи…

– О чём вы собираетесь докладывать и кому? Я знаю лишь только то, что сегодня, в месте, про которое я у вас только что спрашивал, некие японцы, которых, вероятно, будут прикрывать люди этого самого «господина Ху», намерены с кем-то встречаться. Возможно, это даже будет кто-то из гарнизонных офицеров или чиновников, которые продались неприятелю за деньги. При этом у них самые серьёзные намерения и они придут туда вооружёнными. Но, увы, я не знаю всего об их целях и мотивах – тут одни сплошные предположения. Может быть, речь идёт вовсе не о каком-то там шпионаже, а всего лишь о контрабанде?

Японцев я в данном случае приплёл исключительно ради пущей убедительности. То, что вместо них на встречу могли заявиться какие-нибудь англичане, – не столь существенно. В конце концов, Порт-Артур сейчас осаждают не сыны туманного Альбиона и во время любой войны информация всегда выглядит более убедительной, если речь идёт о происках явных врагов.

– А зачем они тогда к вам прицепились, если это простые торговцы опием? – слегка удивился Зиновьев.

– Поверьте, это загадка и для меня. Увы, моих познаний в японском и китайском языках не хватило на то, чтобы это понять, но предполагаю, что они меня просто с кем-то спутали. Хотя почему бы не предположить, что японцы и торговцы опиумом – это действительно одна компания с общими интересами?

– И что же тогда делать?

– Ответ, увы, будет банален. Как и в предыдущем случае – пока ничего. Какую-то экзистенциальную угрозу для обороны крепости вся эта возня навряд ли представляет. Поэтому давайте сделаем вот что. Для начала я пойду туда один и попробую хоть что-нибудь выяснить. Ну а вы, коль уж я вас предупредил, будьте начеку. И, если я не вернусь сюда до утра или вдруг где-нибудь около полуночи в известном вам месте начнётся стрельба, пожар или ещё что-нибудь сверхординарное, поднимайте тревогу. Но только не раньше, чем это произойдёт. В противном случае мы с вами можем лишь серьёзно навредить сами себе. Надеюсь, вы меня понимаете, господин лейтенант?

– Вполне.

Я смотрел на него, размышляя. Ну да, вроде бы честный парняга, и, судя по событиям прошлой ночи, не трус, и не, как выражаются у нас, «караул-пессимист». Вполне себе типичный «первый после Бога», как говорят на флоте. А что, если…

Ведь может сложиться так, что нынешний вечер станет для меня реально последним здесь. И что тогда? Этот негодяй из будущего, похоже, уже успел дать японцам весьма многое из известных ему раскладов насчёт дальнейших событий этой войны. И после этого – уйти просто так, не попытавшись хоть как-то уменьшить нанесённый им ущерб? Ну уж нет, фигушки. На мой взгляд, попробовать хоть как-то «помочь нашим» всё-таки стоило. С оговоркой, что возможности для подобного у меня были, мягко говоря, сильно ограничены. Ах, если бы всё было по стандартному «попаданческому варианту» из очень плохих фантастических романов начала следующего столетия и я действовал в Петербурге, да ещё и в теле кого-нибудь из великих князей, – тут бы я такого наворотил! Дарт Вейдер нервно перекуривал бы в сторонке… А тут, увы, придётся заходить чуть ли не с самого низового уровня. И никто не знает, дойдёт ли моя информация до самого верха…

Но, по-моему, игра всё-таки стоила свеч. Будем считать, что тёмную сторону тоже не надо недооценивать, она и сама может кино снять. Бюджет поменьше, но спецэффекты те же самые. Такие, что никому не понравится.

Думаю, Бог простит, а вот лейтенант российского флота Зиновьев потом вполне может запросто проклясть меня, грешного. Хотя бы за то, что я решил посвятить именно его в разные страшные тайны, и сотой доли которых не должен знать ни один здешний «абориген», заодно превратив бедного офицера в «ходатая по поводу будущего империи». А ведь его запросто могут объявить банальным сумасшедшим…

Хотя, с другой стороны, выбора у меня всё равно не было, да и, в конце концов, где-то он и сам был виноват. Вот не припёрся бы тогда к Майскому поглазеть на меня и не пустил бы переночевать – глядишь, на его месте мог оказаться кто-то другой. А теперь по-любому поздняк метаться…

– Ну хорошо, – сказал я, прерывая затянувшуюся паузу. – Только тогда вот ещё какой нюанс, господин лейтенант. Так уж вышло, что в ходе своих кратких и незапланированных встреч со всеми этими шпионами и их «помощничками» я совершенно неожиданно узнал много интересного. Я бы даже сказал – слишком много. И самое удивительное, что это касается не только дальнейшей обороны Порт-Артура, но и Второй Тихоокеанской эскадры. А поскольку я действительно не знаю, чем может закончиться мой сегодняшний визит в чёртову бухту в устье Лунхэ, перед уходом на эту встречу я попытаюсь изложить всё, что успел узнать от вражеских агентов, на бумаге. Конверт будет лежать вот на этом самом столе. И, если я не вернусь к утру или будет сообщено о моей гибели, дайте слово офицера, что хотя бы попробуете довести всё, что будет изложено в моём послании, до ваших начальников. Как минимум напишите, как говорят русские моряки, «рапорты» от своего имени, адресовав их прямиком командиру порта контр-адмиралу Григоровичу и исполняющему обязанности главкома Первой Тихоокеанской эскадры контр-адмиралу князю Ухтомскому. Можете продублировать эти докладные и представителям сухопутного командования, но это уже всецело на ваше усмотрение. Вот только моё имя в этом случае прошу нигде не упоминать, поскольку уж оно-то точно не будет способствовать повышению начальственного доверия к подобной информации. Ведь я для здешних генералов и адмиралов не авторитет, а скорее совсем даже наоборот. И помните: от ваших дальнейших действий может зависеть очень многое. Так даёте слово?

– Да, слово офицера, – сказал Зиновьев, по лицу которого было видно, что в лейтенантской голове творится изрядный сумбур.

– Слушайте, мсье Рейфорт, а кто вы тогда такой на самом деле? – неожиданно выдал он. Видимо, это был наиболее мучивший его вопрос.

– Увы, господин лейтенант, я действительно всего лишь иностранный журналист, который неожиданно для самого себя оказался не в том месте и не в то время, – усмехнулся я на это. – Считайте, что я здесь всего лишь детектив-любитель вроде Шерлока Холмса и просто люблю распутывать всякие загадки и тайны…

Ничего больше Зиновьев почему-то не спросил, хотя было понятно, что не слишком-то он мне поверил. Интересно, за кого он меня теперь считал? Последнего романтика? Шпиона? Дружественного контрразведчика? Марсианина в резиновом скафандре? Да и хрен с ним. Пусть думает что хочет…

– Так мы договорились? – уточнил я, завершая этот разговор. – И пожалуйста, до утра ведите себя как можно естественнее, не делайте никаких резких движений…

Зиновьев молча кивнул. Закончив трапезу на этой странно-возвышенной ноте, мы попили чая с булками. Чай был хороший, китайский, булки – практически домашние и очень вкусные, но при всём при этом задумчивый господин лейтенант выглядел трагично, словно накушался говна. Слишком уж много на него за считаные минуты свалилось разных загадок и непоняток. Было видно, что он явно хочет спросить что-то ещё, но, надо отдать ему должное, всё-таки сдержался…

В общем, сразу после обеда Зиновьев опять отправился на службу, строго-настрого предупредив своего Петьку насчёт того, чтобы денщик ни в коем случае не трогал бумаги, которые будут лежать на этом столе, и что этим вечером «скорее всего, задержится» и может вернуться поздно.

Если он вознамерился в своей привычной манере поиграть в картишки в привычной тёплой компании – замечательно. По крайней мере, отвлечётся на какое-то время и не будет делать глупостей до утра. Тем более что, как я уже убедился, здешние генералы ночью всё-таки предпочитают не размышлять о грядущих битвах, а дрыхнуть.

Далее я наблюдал, как лейтенант достаёт из глубин комодного ящика короткоствольный револьверчик буржуазной марки «Веблей» № 2, он же «Бульдог», и трясущимися, явно с непривычки, руками пихает в гнёзда его барабана толстые маслянисто-жёлтые патроны из картонной пачки с фирмовым клеймом. Интересно, откуда у него такой дикий и явно не табельный шпалер? Небось ещё гардемарином прикупил на сэкономленные на завтраках карманные деньги…

Засунув снаряжённый «Бульдог» в карман своих чёрных форменных брюк, Зиновьев, видимо, счёл себя готовым к любым сюрпризам вплоть до абордажной схватки, застегнул китель, водрузил на голову фуражку и, пожелав мне удачи, вышел на крыльцо. Судя по данным ИКНС, давешний топотун во всё той же неторопливой манере двинулся за ним.

Здраво предположив, что, если этой ночью всё пройдёт как нужно, ваш покорный слуга действительно может больше сюда никогда не вернуться, первым делом я выгрузил из своего походного ранца обе ещё оставшиеся в наличии бутылки коньяка Martell плюс сигары и так, чтобы не увидел денщик, засунул их в тот ящик комода, откуда лейтенант брал револьверные патроны. Так сказать, прощальный гостинец, пусть гостеприимный и толком так ничего и не узнавший про меня (и слава богу!) Зиновьев выпьет и выкурит их за помин моей здешней «души», если я не вернусь. В ранце, таким образом, осталась всякая не слишком важная мелочь вроде пистолетных патронов, а также письменных и туалетных принадлежностей, но лучше было взять его с собой, дабы не давать никому поводов для ненужных догадок и подозрений.

Пополнив на всякий случай обойму «Маузера» (для меня этот ствол пока имел чисто декоративное значение, но суровая жизнь неизменно учит, что, коли уж ты оказался там, где стреляют, любое оружие нужно держать готовым к бою, причём всегда), я наконец засел за убойно-компроматную писанину. Благо какое-то время на это у меня было. В соответствии со своей журналистской легендой, я набрал с собой изрядное количество разных соответствующих ей причиндалов, и вот теперь хоть что-то из них мне хоть раз да пригодилось. Я извлёк из ранца конверт с рисунком какого-то вида Елисейских Полей и несколько листов весьма дорогой писчей бумаги с замысловатыми водяными знаками. После чего достал из своей сумки заправленную аутентичными чернилами перьевую авторучку производства Parker Pen (творение фирмы Джона Паркера в не вызывающем здесь подозрения дизайне, принятом после 1892 года), взгромоздился за стол и не вставал с него следующую пару часов. Закончив, я даже начал ощущать в голове боль от некоторого мозгового напряжения.

Я постарался расписать всё как можно разборчивее и подробнее, для чего использовал практически печатные буквы (это была ещё и лишняя предосторожность с моей стороны, на случай если какие-нибудь спецы вдруг кинутся сличать почерки). Я не изложил решительно ничего сверх того, что содержалось в современной мне популярной военно-исторической литературе. У нас изрядной частью подобной, с позволения сказать, инфы владеет любой российский старшеклассник.

Возможно, что-то я всё-таки упустил (как-никак решение о создании подобного документа было принято совершенно спонтанно), но все основные моменты, связанные с дальнейшей обороной Порт-Артура, боями в Маньчжурии, Второй Тихоокеанской эскадрой и Цусимским сражением, я, как мне показалось, сумел изложить понятно и доходчиво. Получилась изрядная пачка листов, которые я, дабы с текстом не смог ознакомиться хитрый Петька (зачем мне лишние свидетели?), свернул вчетверо и сложил в конверт, который аккуратно заклеил и, как и пообещал лейтенанту, оставил на столе. «Письмо к предкам» получилось довольно пухлым. То, как аборигены смогут воспользоваться этой информацией, теперь зависело исключительно от них самих и конкретно от лейтенанта флота Зиновьева. Краткая рукописная инструкция для него была написана мной и положена в тот же конверт.

Покончив с эпистолярным трудом, я собрал манатки и свалил с гостеприимной квартиры примерно в 17:40 местного, выбрав момент, когда денщик Петька в очередной раз куда-то вышел. Автоматика показала, что за домом в этот момент никто вроде бы не наблюдал, и это радовало.

Радовало-то оно радовало, но при этом никто не говорил, что дальше будет легко, поскольку ИКНС с самого начала показал (благо дальности аппаратуре было не занимать), что в интересующем меня месте, в радиусе примерно от одного до полутора километров, оказалось рассредоточено несколько десятков человек.

Если верить данным автоматики, все эти «живые объекты» были некрупными азиатами. Судя по тому, что не менее двух третей этого «комитета по встрече нехорошего человека» разбилось на пары и тройки, люди из данной «этнической ОПГ» хорошо знали местность и явно заранее распределили промеж собой как наблюдательные, так и хватательно-вырубательные функции. Что ещё? Винтовок, а тем более пулемётов у них на этот раз не имелось, а значит, шансов нарваться на «униформистов» из каких-нибудь регулярных войск у меня было исчезающе мало. Как говорится, и на том спасибо.

Но при этом мою задачу нисколько не облегчал тот факт, что все они имели при себе холодное оружие, а ещё промеж них хватало публики, вооружённой револьверами или пистолетами. Последних было не так чтобы сильно много, но примерно каждый пятый или шестой из тех, кого я засёк, обязательно имел при себе что-нибудь огнестрельное. Что тут сказать – подготовилась эта гопота серьёзно, но вся загвоздка в том, что их диспозиция строилась в расчёте на ловлю или отстрел обычного человека. В конкретном случае нашего «клиента» это не очень-то проканает, хотя устроить пальбу с дымом и пылью они были вполне себе способны. А при одновременной стрельбе из многих стволов кто-нибудь из них может и попасть в цель – чисто случайно, просто по пресловутому закону подлости.

Вниз, к протекавшей в долине между невысоких гор или сопок (в тогдашнем Порт-Артуре вообще куда ни глянь – сплошные холмы) неширокой речке Лунхэ, вела пара, если можно так выразиться, «улиц» (с тем же успехом их можно было назвать широкими тропами или узкими дорогами), по сторонам которых тянулись редкие деревья и кустарники (промеж которых я неожиданно признал акацию), заборы (весьма ветхие и местами сходящие на нет) и строения, среди которых преобладали те самые фанзы (глинобитно-саманное китайское «народное творчество») и тонкостенные сараи, построенные из тех же материалов либо дерева.

Жилых дворов на пути моего следования, похоже, не было совсем. Если тут кто-то и жил, то явно до начала боевых действий (китайские пейзане всё-таки не дураки, и, если я всё верно запомнил, изрядная часть их населения слиняла отсюда задолго до того, как вокруг Порт-Артура по-настоящему запахло керосином). А для криминальных разборок с забиванием стрелок подобные малолюдные места подходят идеально. Проверено.

Эти покинутые халупы тянулись практически до самого речного берега, заросшего осокой и прочей высокой травой, где почти у самой воды, зеленоватой, теснилась группа больших то ли сараев, то ли каких-то аналогичных построек складского типа, чьи двускатные крыши грубо намекали на вычурно-восточный стиль.

Они-то меня в основном и интересовали. Вдали, справа и слева, просматривались жилые домишки и портовые сооружения Старого города, а на заднем плане маячили закрывавшие горизонт горы и покрытое мутной рябью зеркало водной глади Северного бассейна с неясными угловатыми силуэтами военных кораблей на ней.

Левее и ближе ко мне, километрах в трёх (это если по прямой), на вершине плоского холма я увидел явные огневые позиции какой-то развёрнутой в сторону суши неведомой артиллерийской батареи. Хотя почему «неведомой»? На посвящённых обороне Порт-Артура исторических картах из моего времени примерно на этом месте как раз была нарисована красная скобка с условным изображением пушки, хотя и без указания номера батареи и прочих подробностей (то есть, будем считать, батарея всё-таки «ведомая», но «не конкретная») – видимо, это оно самое и было.

С помощью своих богатых «внутренних возможностей» я присмотрелся к батарее. Там можно было различить несколько явно сухопутных пушек без щитов, приличного калибра и весьма старомодного вида – длинные, похожие на перевёрнутую подзорную трубу толстые стволы, массивные клёпаные лафеты, высокие спицованные колёса. По-моему, это были шестидюймовки образца 1877 года (тогда их ещё именовали 190-пудовыми), весьма ходовые в тогдашней русской армии орудия.

Укрепления позиции выглядели ещё более винтажно – я даже разглядел там что-то вроде неких вкопанных в землю здоровенных плетёных корзин. Прямо-таки стиль Крымской войны с ещё не открытой здесь (это произойдёт только в следующем, 1905 году) севастопольской панорамы Франца Алексеевича Рубо. Видимо, фортификация и всё, что с ней связано, – вещь донельзя консервативная…

И судя по всему, реального огня по неприятелю эти пушкари особо не вели, на батарее шла обычная, каждодневная рутина – примерно то, что позднее в некоторых родах войск стали именовать терминами «парковый день» или «техобслуживание».

Маленькие, выглядевшие на таком расстоянии практически игрушечными фигурки солдатиков в сероватых рабочих рубахах и бескозырках со всем усердием драили два крайних слева из числа стоявших на огневых орудия. Человек восемь пушкарей под непосредственным руководством рослого бородатого типа (унтер или фельдфебель?) активно дефлорировали ствол одной из пушек при помощи банника и какой-то матери. Впрочем, про едрёну мать я додумал – звука на таком расстоянии я расслышать не мог, даже при всей продвинутости «встроенной аппаратуры».

Со стороны за процессом чистки-драйки снисходительно наблюдал, заложив руки за спину, слегка возвышавшийся над бруствером тощий офицер в купринско-чеховском стиле (усики, пенсне, через плечо портупея с уставной «селёдкой», длинный белый сюртук с двумя рядами начищенных пуговиц, фуражка с кокардой и ярким околышем), по виду которого можно было понять, что и ему, и его подчинённым абсолютно фиолетовы те «регламентные работы», которые они выполняют, а уж тем более всё, что происходит вокруг.

Часовых или наблюдателей я на батарее не заметил, так что в случае, если моё вечернее приключение вдруг перерастёт в «интимно-близкое знакомство со стрельбой», они там точно спохватятся далеко не сразу. С их позиции те прибрежные сараи даже в сильный бинокль не особо разглядишь, особенно если всё основное действо будет внутри, а ни малейших признаков наличия поблизости армейских или полицейских патрулей автоматика вообще не показывала. То есть теоретически какое-то время на разного рода «импровизации» у меня будет.

Идти по улице просто так я не мог (ибо нехер, не совсем же я дураком родился), поэтому передвигался перебежками, пригибаясь и приникая к заборам и стенам, стараясь обходить стороной видимые мне метки сидящих в засаде людей с учётом доступных им секторов обзора, о которых меня любезно предупреждала автоматика. Тем более что, скажем, в подвалах или за какими-нибудь толстыми стенами (хотя каменных построек я здесь и не видел) вполне мог таиться кто-нибудь ещё, кого автоматика не засекла.

Пробираться по самому короткому пути я благоразумно не стал и, выбрав по расположению отметок один из наблюдательных постов «господина Ху», стал обходить его, выдерживая исключающую обнаружение дистанцию, благо местность это позволяла.

По мере своего продвижения я всё более убеждался в том, что райончик здесь абсолютно нежилой. Пахло вокруг как обычно в давно и явно покинутых местах: плесенью, сырым деревом и почему-то золой от костра.

В моём родном Краснобельске в закоулках промзоны возле реки Белой ароматы были примерно те же, и это несмотря на солидную разницу в сто с лишним лет, мобильную связь, атомную энергию, разные там спутники на орбите и прочие приобретённые позднее «блага цивилизации».

Господствующим звуковым фоном оставалась всё та же глухая далёкая канонада где-то за спиной, к которой я уже стал привыкать. Полностью заглушить возможную стрельбу она точно не могла, но, по крайней мере, отвлекала внимание.

Замирая у кустов и заборов (не дай бог засекут раньше времени!), я наконец приблизился с тыла к одноэтажному строению под ветхой двускатной крышей, внутри которого, по данным автоматики, сейчас сидели двое с холодным оружием.

Это была очередная пресловутая фанза, на фоне которой любая российская садово-огородная будка выглядела просто архитектурным шедевром, – постройка на четырёх столбах по углам, стенное пространство между которыми обычно заполнялось смесью глины и бамбука, крытая гниловатым тростником или соломой. Вход и окна темнели сквозными проёмами – если тут и было что-нибудь похожее на оконные рамы и дверь, от этих явных «излишеств» фанзу избавили уже давно. Хотя, по идее, в тогдашней Азии вход и окна могли закрывать чуть ли не бамбуком или бумагой…

На моём пути это был первый пост воинства неведомого и грозного «Ху». Автоматика показала: по периметру вокруг интересующей меня группы прибрежных сараев, явно поделив район на сектора, сидело попарно не меньше десяти человек, но основная тусовка явно намечалась поблизости от сараев или даже внутри их.

Для разнообразия обезоружить и допросить кого-то из этой стоящей на стрёме парочки? А зачем? Всё равно у них в бестолковках одни сплошные суеверия…

Прокравшись на четвереньках как можно ближе, я подобрался к входу в фанзу. Если я и шумел, меня не слышали, поскольку, как я с удивлением обнаружил, двое вконец потерявших нюх наблюдателей внутри халупы разговаривали. Беседовали, конечно, вполголоса, но тем не менее это лишний раз указывало на полное отсутствие у них профессионализма…

При этом беседа велась на каком-то местно-местечковом диалекте, и явно перегревшийся с места в карьер «адаптер» переводил их речь с пятого на десятое, откровенно выхватывая из контекста отдельные знакомые слова. Попытка немного послушать этот разговор привела только к тому, что из словосочетаний типа «Yu» и «Tai guile» я узнал «ценную информацию» о том, что кто-то из этих двоих, судя по всему, явно не в восторге от здешних цен на рыбу. Большое спасибо за сообщение, ешьте сами, с волосами…

Здраво оценив «важность» подобных сведений, я решил, что слушать дальше смысла не было. А потому отклеился от стены фанзы и, стараясь шуметь как можно меньше, сделал решительный шаг в тёмный входной проём, держа лжебраунинг в руке.

Тонкая внутренняя стенка разделяла фанзу на две части или, если хотите, комнаты. В одной был пришедший в запустение каменный очаг с дымоходом и вмурованным железным котлом. А вот если двух сидевших за стенкой неизвестных и насторожили мои шаги, для каких-то разумных действий с их стороны было уже слишком поздно, поскольку с тыла они никого, кроме своих, категорически не ждали.

Оба обалдуя полулежали на потёртых циновках, да ещё и спиной ко мне, у дальней стены, наблюдая за соседней улицей через проём узкого окна. Поэтому их скоропостижная гибель от двух абсолютно бесшумных выстрелов из «Гипфа» была не видна и не слышна никому. Связи с другими такими же постами у них, судя по всему, не было никакой (кроме, разумеется, классического «побежать и доложить»), и это был плюс.

Ну что же, стало быть, один сектор наблюдения, как говорят у нас, зачищен и более не мог принести сюрпризов. А кроме того, из десяти гавриков, составлявших их «внешнее кольцо наблюдения», теперь осталось всего восемь. Что тоже есть гут.

Потом я в несколько приёмов спустился вдоль улицы ещё ниже и наконец затаился в удачно оказавшихся на моём пути кустах, метрах в трёхстах от интересующей меня группы сараев. Наибольшее количество «встречающих» концентрировалось в одном из трёх стоявших несколько в стороне от всех прочих подобных строений, когда-то возведённых в одну неровную линию явно по бабоёжкиному принципу «к реке задом, к суше передом».

Два сарая были одноэтажными, зато третий, самый длинный и дальний, отгрохали аж в два этажа (хотя за второй этаж здесь могли считать и какой-нибудь обширный переразмеренный чердак или, как говорили разные там парижские богемные господа, мансарду). Двери одноэтажных сараев были давно и предусмотрительно заперты снаружи на засовы и даже тронутые ржавчиной висячие замки.

А вот двухэтажный сарай имел два явно и намеренно не заблокированных выхода. Один, который я пока не видел, – к речному берегу, где в воде и на берегу гнили остатки нескольких джонок (или как здесь ещё называют все эти восточные варианты шаланд-фелюг с сильно задранными носом и кормой?), а второй (в виде закрытой, но не запертой широкой двери), в противоположном, хорошо просматривавшемся с моей позиции торце первого этажа – на сушу.

Сарай был построен всё в той же непередаваемой местной манере: относительно надёжные столбы по углам плюс стены из всякого говна и палок.

Вдоль боковых стен сарая торчали два ряда толстых потемневших деревянных подпорок-свай из оструганных брёвен, на которых держались края двускатной, крытой тростником или чем-то подобным (как я уже успел понять, черепица здесь удел людей весьма состоятельных) крыши, и расположенный слева, примерно посередине стены, не слишком широкий балкон (или архитекторы с соответствующими дипломами считают подобное «открытой галереей» либо какой-нибудь «верандой»?) с перилами и ветхого вида лестницей, дававшей доступ с этого самого балкона к невысокой и неширокой (издали она казалась практически квадратной) двери на второй этаж либо чердак. Кстати, эта самая боковая дверь на балконе второго этажа была открыта, и это выглядело прямо-таки «приглашением» в стиле «приходите тараканы, я вас чаем угощу». Ага, щас…

В общем, просидев в кустах больше часа, я, к удивлению своему, так и не увидел никаких перемещений вокруг и убедился, что в одноэтажных сараях действительно нет вообще никого, а вся движуха определённо будет происходить в самом большом из них.

Проверки или смены постов у клевретов «господина Ху» явно не было предусмотрено, поэтому к тем двум убитым никто не пришёл – ИКНС показал это вполне чётко. Попыток поднять тревогу тоже не было, а значит, никто их до урочного часа и не хватится. Тем более что, как я предположил с самого начала, «клиент», судя по всему, вовсе не был натурой, склонной к обходным манёврам, запутыванию следов и прочим ненужным и излишним «сложностям».

За подобными мыслями и наблюдениями я даже не заметил, как весь день скупо выглядывавшее из-за облаков тусклое солнце наконец село за дальние сопки (не совсем маньчжурские, но тем не менее) и на Порт-Артур опустился синеватый вечер.

И тут-то наконец автоматика подала предупреждающий сигнал – на свет божий появилась далёкая отметка «клиента». И шёл он, судя по всему, быстрым шагом как раз из того района, где я давеча утром поимел продуктивную беседу кое с кем как раз насчёт его драгоценной персоны.

Честно признаюсь, при анализе параметров его движения я поначалу тихо охренел: судя по данным приборов, тот, кого я так ждал, просто тупо пёр по прямой прогулочным шагом, прямиком по улице, ни от кого особо не таясь (в отличие от него, мой путь сюда был причудливо зигзагообразен) и однозначно нацелившись на эти самые плотно обложенные «встречающими» приречные сараи. То есть плевать он хотел на разное там враждебное наблюдение и возможные засады.

А потом я понял: да он просто врубил свою хитрую маскировку! А значит, просто так, глазами или даже через какую ни на есть оптику, господа восточные злодеи его приход и не увидят – я-то слишком хорошо запомнил, как он совсем недавно убегал практически невидимый на фоне гаоляна.

Ну, разумеется, не увидят они его ровно до того момента, пока он сам этого не захочет. Вот же будет сюрприз, тем более что с помощью всех этих голографических штучек-дрючек он может спокойно предстать перед «хуянами» в каком угодно облике вплоть до откровенно пугающих образин.

И точно: когда он приблизился на дистанцию километра в полтора, автоматика стала выдавать мне очертания теплового контура размытой человеческой фигуры, довольно слабые по сравнению с отметками прочих людишек. То есть при таком раскладе обычному человеку его на фоне стен и заборов было ну никак не рассмотреть. Кроме того, я узнал, что «клиент» был вооружён до зубов аж четырьмя «автоматическими пистолетами калибра 9 мм с ёмкостью магазина на восемь патронов». Кажется, наш парнишечка явно был безнадёжным и безответным поклонником творчества герра Люгера. При этом, судя по расположению стволов, «клиент» либо нацепил две пары кобур (одна под мышками, вторая на поясе), либо на нём была какая-то верхняя одежда вроде пиджака или куртки с очень прочными и вместительными боковыми и внутренними нагрудными карманами. Н-да, оснастился он изрядно и запасных обойм к пистолетам прихватил аж восемь штук – прямо-таки на нехилую войну собрался. А вот наличия у него пресловутого «артефакта» автоматика упорно не показывала, а значит, либо это «нечто» действительно имело некие «условно чудодейственные» свойства, либо с его стороны сегодня намечалось явное кидалово…

Н-да, кажется, «быки господина Ху» сами не поняли, до какой степени опростоволосились. Они же явно рассчитывали на то, что «клиента» загодя засекут посты внешнего наблюдения, после чего к ним прибежит вприпрыжку «тревожный человек» и они встретят чужака во всеоружии. Видимо, и на этот раз криминальные ребятушки рассчитывали заманить его в сарай и, навалившись всей массой, спаковать «клиента», как пучок редиски. Не знаю, были ли они в курсе того, что накануне у японцев – правда, на свежем воздухе, – подобный номер категорически не прошёл.

Что тут сказать, строить планы – это всегда похвально. Вот только оппонент-то тоже не дурак, и ничего хорошего из этих разборок в замкнутом пространстве, судя по всему, не выйдет…

Поскольку и маршрут, и его конечная точка для моей сегодняшней мишени были более-менее ясны, ждать дальше смысла уже не имело, и я двинулся к важнейшему на текущий момент сараю. Не скажу, что это было просто, – там и сям проросли островки высокой травы, а кроме того, кругом громоздился типичный мусор – остатки прежних товарно-денежных отношений в виде фрагментов каких-то лодок, бочек и куч совершенно невообразимых деревянных обломков. Я даже непроизвольно начал оглядываться и искать глазами поленницы дров – в голове невольно возникла знаменитая сцена бегства гроссмейстера из романа Ильфа и Петрова. Хотя здесь и не какие-то там сонные приволжские Васюки, но тем не менее возбуждённая толпа стихийных линчевателей (и, к сожалению, вооружённых не только шахматными досками!) найдётся и здесь, причём в самый неподходящий момент…

Опять-таки не зная заранее, есть ли у азиатов «милая» привычка гадить по-большому где попало, я ещё и невольно опасался вляпаться подошвой в кучу какого-нибудь завалящего говна. Тем более что быстро темнело, а эта субстанция имеет очень коварную особенность подстерегать тебя в самых неожиданных местах и особенно там, где ты идёшь впервые.

Но, кажется, обошлось, и, добежав до самого большого сарая, я замер, прислонившись висящим на спине ранцем к его слегка замшелой боковой стене.

Благодаря своим запредельным возможностям я хорошо видел, сколько их всего и где кто сидит, – в том самом двухэтажном сарае народу собралось действительно много, но все, кроме одного, – сугубо в пределах первого этажа. И, судя по еле слышному изнутри разговору, без малейших признаков хоть какой-то тревоги. Самоуверенные ребята попались…

Единственный обосновавшийся наверху злодей находился достаточно далеко от входа и не двигался. Так что я сразу же нацелился на лестницу, ведущую на балкон.

Слава богу, что, несмотря на свою внешнюю хлипкость и ветхость (материалы здешние сараестроители явно экономили), она не скрипела, и у входа на второй этаж я очутился без проблем.

На это моё перемещение двенадцать торчавших внизу рыл никак не отреагировали, хотя стены здесь выглядели более чем тонкими. Продолжая свой разговор, они оставались на прежних местах.

Я всунулся внутрь. Действительно, это оказался скорее чердак, чем полноценный второй этаж, – кругом тёмные груды непонятно чего, всё забивал свежий запах тины с реки с примесью застарелого душка сгнившей рыбы, и вдобавок было ещё и полутемно: мерцающий желтоватый свет странным образом шёл откуда-то снизу у противоположного конца чердака. При свечах они тут кочумали или при какой-нибудь керосинке?

Ну и единственная тепловая отметка человеческой фигуры ожидаемо проявлялась справа от меня.

Я обернулся туда – облачённый в тёмное азиат откровенно дремал на одной из загромождавших чердак мусорных куч. Тоже мне, ниндзя сраный…

Он открыл глаза, наверное не ожидая вот так, без предупреждения, обнаружить рядом с собой кого-то чужого. И в этот самый момент бесшумный выстрел лжебраунинга оставил его тело лежать в прежней позе, но уже без малейших признаков жизни.

Ну что, с ним их в этой сарайке было тринадцать, теперь стало двенадцать. Но как-то слабо верится в то, что это новое число будет счастливым для тех, кто сейчас внизу…

Попытавшись рассмотреть то, что лежало вокруг, я понял, что это в основном бамбуковые циновки и палки, промеж которых попадались детали из нормального дерева и странной формы вёсла. На фига здесь столько бамбука? А потом я вспомнил, что в Азии из него ещё и паруса делали, а может быть, где-нибудь в особо диких и симпатичных местах подобная практика продолжается и в наше постиндустриально-цифровое время. Ведь в этих краях парусина, она, так же как и черепица, – для довольно богатеньких.

Кстати, а как они тогда в Китае вообще рыбу удили? Честно говоря, на ум приходили либо какие-то случайно застрявшие в памяти из экономических новостей отчёты о промышленном лове рыбы в КНР, не конкретные, но с гигантскими цифрами, либо пресловутая «рыбная ловля с бакланом» – ну это когда ручную птичку, привязанную за лапку, заставляют нырять, и она послушно тягает хозяину рыбку, в Сети вроде и видосики были на эту тему. Да и это в наше время проходило исключительно по категории экзотических забав для «желающих странного» интуристов с толстой мошной – на любителя, короче говоря. Хотя какие на хрен бакланы – здесь повсюду валялись или висели на стенах вполне заурядные рыболовные сети. Но, судя по отчётливым дырам и прорехам, уже явно никуда не годные. Короче говоря, в Порт-Артуре образца 1904 года рыболовство явно не переживало подъёма, скорее наоборот…

Относительно нахождения источника света быстро прояснилось, когда я увидел, что пол у этого второго «эрзац-этажа» положен примерно на две трети длины сарая и заканчивается узкой ведущей вниз лестницей. Странноватое архитектурное решение, тем более что окон на чердаке не было, лишь одна, та самая, дверь с левой стороны да просевшая ребристая изнанка крыши над головой. Явных дыр в её травяном покрытии вроде бы не было, но сквозняк снаружи задувал приличный.

Вот на хрена им при таком раскладе столь обширный чердак?

И по всему выходило, что этот «несчастливый тринадцатый» вообще не имел возможности видеть отсюда что-либо снаружи. Тогда на кой ляд его вообще посадили на чердак? Чисто «на всякий случай», караулить этот резервный вход-выход? Тоже мне, пионер на «посту номер один»…

Я как можно тише подобрался к краю чердачного этажа. Поскольку груды тазообразных плетёных корзин и прочего хлама лежали и там, практически у самой лестницы, увидеть меня снизу было сложно. Правда, и я сверху смог разглядеть не особо-то и много. Скорее всего, первый этаж сарая предназначался в том числе для хранения и ремонта лодок – на это указывали какие-то хитрые деревянные подпорки, слегка похожие на кильблоки, на земляном полу. Правда, лодки эти, как пить дать, не отличались особо крупным водоизмещением – до воды отсюда было верных полсотни метров. А таскать на собственном горбу на такое расстояние нечто большое и тяжёлое – как минимум геморрой наживёшь. Хотя, конечно, китайцы, надо отдать им должное, ребята трудолюбивые…

Ну и кроме того, в первом этаже в том же изобилии лежали сети, какие-то вёсла, палки, кучи разнокалиберных затрапезного вида корзин (как легко догадаться, для хранения рыбы) и бамбуковых циновок.

Визуально людей я не видел, но их отметки были где-то практически подо мной. И они всё так же сидели и трепались. Конечно, можно было их запросто перестрелять, но пока что всё должно было идти естественным путём. Пусть сами устроят движуху в виде стрельбы и прочего мордобоя, а уж потом в дело вступлю и я.

А «клиент» между тем приближался. Нет, точно идиоты…

Судя по всему, вариант эвакуации пленника морем доморощенные крутышки «господина Ху» и их неизвестные кураторы не предусмотрели. И хотя в сторону устья реки и Северного бассейна выходили предусмотрительно открытые ворота (ну или широкая двустворчатая дверь) первого этажа, через которую были видны какие-то куски наружного пейзажа с водой, осокой и невысокими причальными мостками, никаких лодок или джонок поблизости пришвартовано не было…

Пытаясь понять, что конкретно происходило подо мной и о чём они там звиздели, я осторожно прилёг за кучей хлама и прислушался.

Пока что эти халтурщики так и не хватились лежавшего всего-то в паре-тройке метров прямо над их головами в виде трупа коллегу. Проверять, насколько ревностно он несёт службу, тоже никто не пытался. Хотя а с чего им лишний раз нервничать и думать, что что-то случилось? Даже слыша мои шаги, они явно думали, что я – это он, только и всего. Тем более что несколько человек довольно громко болтали между собой на китайском и вряд ли прислушивались к внешним шорохам и прочим посторонним звукам.

О чём они говорили? Я попробовал послушать беседу с помощью «адаптера». Ну и довольно быстро понял, что всё это какая-то душная белиберда, не имеющая никакого отношения к делу. Собственно, говорили в основном два весьма уверенных в себе голоса, а прочие позволяли себе только отдельные реплики и невнятные восклицания.

– Zheli youxie dongxi bu ganjing! – вещал первый голос. По его мнению, что-то тут было не то.

– Ni shenme dou budong! – отвечал второй, утверждая, что первый ничего не понимает.

– Ni shi yige shagua! Ты дурак! – перешёл на оскорбления первый.

– Sha zi ziji! Сам дурак! – как-то лениво послал его в том же направлении второй.

И вот иди пойми – это они так беспокоятся насчёт предстоящего рандеву или же просто так от нечего делать переругиваются по-пацански? Вникать в это, честно говоря, не хотелось.

А вот метка «клиента» медленно и неуклонно приближалась к сараям, уже миновав кольцо внешних постов. И хоть бы кто засвистел или заорал при его появлении! Сапожники…

Но внизу эмоций по-прежнему было ноль целых хрен десятых. Хотя всё правильно, ведь никто же не прибежал и не поднял тревогу каким-нибудь китайским аналогом «атаса» или «шухера».

Н-да, считайте, проворонили вы своё счастьице, досточтимый «господин Ху». Хотя в то, что этот «Ху» собственной персоной сидит где-то здесь, верилось как-то слабо. Он почти наверняка из родного Шанхая и не выезжал, руководит как порядочный паук, из самого центра паутины…

В целом же убитый мной утром китаёза не наврал.

Было около 21:00 местного, когда проявивший похвальную пунктуальность долгожданный «клиент» наконец вошёл в сарай, и в этот самый исторический момент его не увидел и не услышал никто, кроме, разумеется, меня.

Поскольку сунулся он вовсе не в закрытую дверь, а предусмотрительно обошёл строение со стороны воды, войдя оттуда, где всё было открыто.

Звук его шагов был практически неразличим. Судя по расположению меток живых объектов подо мной, человек пять «хуил» кучковались кружком в центре сарая (за столом сидели?), а остальные семеро таились по углам. Остававшиеся на постах снаружи восемь человек пока что не выказывали ни малейшего намерения бежать сюда, поднимать шум или звать подмогу.

Ну и именно сейчас должно было начаться то самое столь ожидаемое «кино», не голливудское, но вполне себе индийское с избытком бреда, суетливых погонь, не похожих на драки драк и песен с танцами.

Впрочем, тут неожиданно для всех возник новый «неучтённый фактор». На дальних подступах к берегу реки вдруг откуда ни возьмись появилось штук пятнадцать совершенно новых меток. Причём все эти красавцы были поголовно вооружены огнестрельным оружием.

Для начала проворные «непонятно кто» резво загасили ещё двоих наблюдателей из внешнего кольца, причём обошлись без стрельбы (видимо, зарезали или задушили; о том, что эти двое мертвы, я понял из данных автоматики, которая вдруг начала показывать быстрое угасание у них жизненных функций, сначала до 20 %, а потом и вовсе по нулям), и в хорошем темпе двинули вниз с горки, направляясь прямиком сюда.

Мля, выходит, тот утренний чел не ошибся в своих предположениях? Никак, действительно «конкурирующая организация» объявилась? Ну да, на любую хитрую жопу всегда найдётся хрен с винтом, а на всякие условные двенадцать стульев обязательно объявится свой отец Фёдор. Как тут не вспомнить классическую фразу из древней рекламы: «Ой, а мужики-то не знают!»

Или знают?

– Gaisi de! – громко выдал кто-то внизу в этот самый момент. Судя по восклицанию с поминанием нечистого, я где-то понимал степень удивления присутствующих. А также почему у «клиента» в здешней округе сложилась столь нехорошая репутация…

По идее, засечь меня он был не должен, выданные мне «ништяки», если верить работодателям, надёжно экранировали от любых имеющихся у него технических средств. Но зато сам я видел всё происходящее относительно отчётливо.

Ну ясно, отчего они вдруг зачертыхались, в 1904 году такое действительно мало кому показывали…

В полутьме слегка подсвеченного желтоватым то ли масляным, то ли керосиновым светильником сарайного нутра словно из ниоткуда возникло слабое голубоватое свечение, этакий мерцающий столб, постепенно обретавший зримые контуры человеческой фигуры.

Конечно, по меркам двадцать первого века, это не более чем утренник в детском саду (тут, судя по всему, всё решали компактные и мощные источники энергии, привычные для разного рода «спецкостюмов» из будущего), но воображение и психику аборигенов, для которых даже приезд какого-нибудь сраного цирка шапито был большим и ярким событием, это наивное жульничество должно поразить по самое не могу.

Тем более что дешёвых спецэффектов «клиент» откровенно не чурался – сначала свечение стало многоцветным, а потом в этом свечении заморгали, проявляясь во всех своих анатомических подробностях, очертания скелета, прямо-таки в стиле пособия для юных хирургов и травматологов под названием «В людях». Ну или Кощея Бессмертного…

Потом, спустя пару минут («клиент» явно давал зрителям возможность в полной мере насладиться этим световым шоу с рабочим названием «Радость эпилептика»), очертания фигуры помутнели и затвердели, став на какие-то секунды странным и совершенно неуместным посреди провонявшего тухлой рыбой сарая подобием ледяной или хрустальной скульптуры. И только после этого псевдоледяной памятник человеческой глупости оброс мясом и кожей, обретая цвет и плоть.

Ну, мои аплодисменты – таки выключил свою маскировочку или же максимально снизил её мощность, позёр дешёвый…

А ведь он прошёл незамеченным через все внешние посты, из-за чего те, кто остался снаружи, оказались выведены из игры и практически сбиты с толку. Хоть в чём-то по части тактики он, несмотря ни на что, соображал…

И таки да, страху он на тех, что внизу, похоже, действительно нагнал, поскольку наглядный урок анатомии для младших классов на этом не закончился. Сначала переставшая быть прозрачной статуя стала голой мужской фигурой с излишне рельефной мускулатурой перекачанного культуриста-любителя, но почему-то без мудей (если это был намёк – то на что?). Возникли забытые (я, как человек сугубо городской, которому вполне хватает ванной с душем, уже забыл, когда в бане был) ощущения предбанника, где только берёзового веничка да шайки не хватало…

Впрочем, через какие-то секунды пришелец уже выглядел полностью одетым.

Разумеется, это была очередная голографическая обманка. По внешнему виду «клиент» был обычным молодым европейцем, так сказать, образцовым буржуа. Этакий миленький дружочек Жоржик Дюруа из одноимённого романа Ги де Мопассана. Брюнет с пижонскими усиками, серый костюмчик, сорочка с крахмальным воротничком, тёмный галстучек в светлый горошек (в стиле портретов дедушки Ленина), чёрный котелок и штиблеты с пуговками в стиле Коломбо Белые Гетры.

Ну и в обеих его руках оказалось по хорошо узнаваемому длинноствольному пистолету. Стволы он явно обнажил уже во время спектакля со спецэффектами. Скорее всего, нынешний его облик был полностью липовым, только костюм мог быть если не натуральным, то, по крайней мере, аутентичным.

Ну и, судя по звуку выдохнутого из десятка глоток коллективного «а-а-ы-ы-у-у-у!!», «хуилисты» внизу были в полном ахере, и ахер этот не проходил довольно долго. Прямо как в анекдоте: мужики смотрели честными глазами и разводили честными руками…

Их неразборчивые возгласы, которые, как ни силился, не мог перевести даже хитромудрый «адаптер», какое-то время звучали в тишине сарая, а удивление это было или ужас – хрен поймёшь…

Когда весь этот, как говорят разные там лживые психологи-недоучки с купленными на толкучке дипломами, «эмоциональный всплеск» наконец утих, преступное сообщество, именуемое в просторечии шайкой, начало действовать. Правда, как-то неторопливо.

Для начала к «клиенту», опасливо держа некоторую дистанцию (реально боялись державшего их на мушке чудика, который недавно был сначала скелетом, а потом прозрачным или просто талантливо прикидывались?), двинулись двое бритых (в полумраке, словно церковные купола, отблёскивали их потные голые черепа) плотных азиатов средних лет в тёмных, вышитых узорами и драконами, широких пижамообразных одеяниях.

Судя по смутно знакомым голосам, это были именно те двое, которые накануне спорили по принципу «дурак – сам дурак». Небось местные «бригадиры» или вроде того…

– Daole nali? – почтительно-вопросительно прозвучало в тишине.

– Xiexie ni, – последовал ответ. По-китайски он, судя по всему, шпрехал, а вот голос у «клиента» был предельно бесцветный, как сказали бы у нас – прямо-таки «машинный»…

Кстати, а о чём это они? Ага, если верить «адаптеру», это были просто дежурные приветствия – «Как добрались, спасибо, хорошо». То есть всё как обычно, подобные вопросы всегда и везде задают вовсе не для того, чтобы получить конкретные ответы (а иначе вместо ответа на вопрос «Как живёшь?» собеседник запросто может разрыдаться и полезть бить морду вопросившему), а чисто из вежливости – почтение засвидетельствовать. Хотя какая, блин, у этих бандосов из квантунской жопы Азии вежливость?

Но пока они разводили никому не нужные политесы, мне стоило решить, начинать прямо сейчас или дождаться, пока набегут конкуренты, в сараюшке станет тесно и тяжущиеся стороны уже наконец перемочат друг друга. Ну хотя бы частично. Как говорил Лёлик в «Бриллиантовой руке», главное в нашем деле – этот самый «реализм»…

Нет, завалить «клиента» я, конечно, мог, но я помнил (меня же на эту тему отдельно инструктировали), что где-то ещё есть представляющая отдельную и немалую ценность хроноустановка, которую желательно было найти, а также непонятная заложница (или это она и есть «баба-ведьма»?), которая вообще неизвестно где и непонятно в каком состоянии.

А раз так, идеальным представлялся вариант, при котором он приведёт меня к ним сам. То есть гасить его в чисто профилактических целях, конечно, надо, но вот совсем, то есть до смерти, убивать пока всё-таки не стоит.

Так что я продолжал сидеть тихо, стараясь не дышать и злорадно осознавая, что конкуренты, тепловые отметки которых автоматика прекрасно видела, растянувшись полукругом, неотвратимо приближаются к сараю со скоростью бегущего человека. А вот «наймиты господина Ху» были лишены возможности что-либо видеть…

Ну а начавшийся в нескольких метрах от меня «конкретный базар» стихийно продолжался.

– He ni de shi? – взял быка за рога один из лысоподобных «хуистов». В полутьме и в профиль рожа у него была на редкость противная, в стиле злодеев из фильмов с Брюсом Ли или Джеки Чаном.

Так, судя по всему, он спросил «клиента», при нём ли предмет. Причём буквально вопрос был задан как-то небрежно, типа: вещь при вас? Странно, с чего это он вдруг назвал этот вроде бы вызывающий благоговейный трепет у подобных ему и практически священный предмет не «чудом», а просто «вещью»? Хотя, скорее всего, этот человек либо картину гонит, либо просто не в теме, либо ему было всё равно. Бизнес есть бизнес, ничего личного…

Ответить «клиент» не успел, хотя вещи-то при нём, судя по всему, не было…

Что-то явно пошло не так, и дальнейшему разговору помешали ну «очень кстати» набежавшие конкуренты, которые, как оказалось, были уже прямо здесь, – для начала снаружи глухо ударил одиночный, заставивший всех вздрогнуть револьверный выстрел. Кажется, они застрелили на бегу кого-то из внешнего наблюдения, который всё-таки увидел их (такую кодлу так просто не спрячешь) и ринулся к сараю, собираясь предупредить своих. Только это было уже поздновато и откровенно «мимо кассы», так что светлая ему память…

Автоматика показала, что конкуренты, кажется, действительно приблизились по самое не могу: несколько человек обходили сарай с тыла, а основные их силы тупо рванули во фронтальную атаку.

Последовали скрип и удары по дереву – их активный авангард явно вламывался в сарай через «парадный вход», открывая или высаживая дверь.

– Shi shei? – только и успел спросить «клиент», явно не очень понимая, кто это и что происходит. Кажется, для него это тоже было неслабым сюрпризом; похоже, его комплект аппаратуры не обладал моими возможностями, по крайней мере по части обнаружения и слежения. Пустячок, а неприятно…

– Panguo zui! – заорал вместо ответа один из бритых «хуистов», вроде бы обвиняя кого-то в измене. И, как знать, может, и не голословно…

– Jin zai nali? – одновременно взвизгнул «клиент», вопрошая, где золото. Поздно, родной, так они тебе и рассказали… Тем более что его уже никто не слушал.

Ну и, кем бы этот мудила ни был, он оказался в лучшем положении, чем его противники. Ведь «Парабелы» в руках «клиента» были наготове, а вот азиатские «бригадиры», с которыми он беседовал, дёрнулись, одновременно попытавшись выхватить неведомо откуда (по-моему, из-за поясов широких, многократно пропуканных штанов) свои шпалеры (у одного был револьвер кольтовской модели, у второго – длинноствольный «Лефоше» военного образца). И вот тут началось…

«Клиент», которого уже, похоже, начисто перестали интересовать золото и прочие дензнаки, начал стрелять в упор, с двух рук. Два его собеседника упали, так и не успев достать оружие. Те же, кто до этого момента оставался в тени, немедленно вскочили, Но, судя по направлению их движения, явно не знали, что им делать: отражать внезапное нападение или плотно окружать «клиента»? Хотя и для того и для другого было уже слишком поздно…

– Т-тых! Д-дых! Бд-дын! Тырц! Да-дах!

Всё спутали крики и громкие выстрелы внутри сарая – конкуренты уже были тут как тут, присоединившись к «клиенту» в деле активного умножения на ноль «людей господина Ху».

Те явно имели какие-то возражения на этот счёт, поскольку последовало ещё несколько выстрелов, заглушивших визгливые предсмертноболевые вопли. Но далеко не все пули нашли свои цели – видно, ручонки у стрелявших тряслись. От стен полетела в разные стороны щепа, а запах помойки у рыбного рынка начисто забил кислый пороховой аромат.

Не ожидая второго шанса (не дай бог, снова маскировку включит!), я прицелился и выстрелил «клиенту» в правую ногу, повыше колена. Главная цель была ранить и частично обездвижить, стрельба в голову или в область сердца могла дать куда более серьёзные последствия.

В этот момент он всё так же явно не догонял, что происходит, кто все эти люди и что они означают в судьбе Великого магистра. А потому, выставив перед собой два тёмных пистолетных ствола, пытался пятиться к воротам, через которые сюда вошёл, не зная, что сарай уже обходят и с тыла.

При этом ему прямо под ноги валились один за другим свежие покойники…

От выстрела «Гипфа» на его ноге засветилось и тут же погасло ярко-лиловое пятно. Выронив «Люгеры», «клиент» громко застонал и упал на бок с перекошенным лицом, и по всему его телу пошли мощные судороги. Он явно был близок к шоку, но жив.

Ну да, и всё-то у него, кроме пиджака с брюками и пистолетов, было слишком явной голограммой. Это я понял по тому, что по контуру лежащей фигуры «клиента» возникло слабое мерцание и весь он сразу стал каким-то неотчётливым. Кажется, «Гипф» таки вывел из строя его обманку. По крайней мере, частично.

На то, что он упал, никто, кажется, не обратил внимания, тем более что и моего выстрела никто не слышал. Ведь все вокруг были очень заняты.

Судя по продолжающимся частым выстрелам, крикам и ударам по мягкому, заварился великолепный дроч вприсядку – внизу шла драка не на жизнь, а на смерть, во время которой тяжущиеся стороны упоённо опорожняли друг в дружку барабаны своих револьверов. Новые выстрелы звучали оглушительно, а от порохового дыма в сарае успела возникнуть вполне видимая сизовато-дымная пелена. Было ощущение, что по крайней мере часть участвовавших в перестрелке стволов использовала патроны с дымным порохом.

Спустя какие-то полминуты автоматика отметила, что из двенадцати встречающих на ногах осталось всего пятеро, а из десятка ворвавшихся и того меньше – трое.

Решив, что условное днище проломлено и, пожалуй, уже хватит, я выскочил из-за кучи корзин, спустился вниз на пару ступенек лестницы и, держа ствол двумя руками, загасил, слово в тире, тех, кто ещё оставался на ногах, целясь во вспышки и мельтешение сцепившихся тел. А потом произвёл несколько дополнительных выстрелов, ориентируясь на вой и вопли раненых.

Несмотря на один из философских постулатов товарища Сухова, мы в своём двадцать первом веке считаемся гуманистами, а значит, «лучше, конечно, помучиться» – это не наш метод. По крайней мере, в тех случаях, когда нет недостатка в боезапасе для контрольных выстрелов…

Сразу стало угрожающе тихо, но, увы, ненадолго.

Потому что в этот самый момент со стороны реки в сарай заскочили ещё четверо – запыхавшиеся чёрные человеки в шляпах и, как тогда выражались, «европейском платье», с пистолетами и револьверами в руках.

– Fangxia ni de wugi! – заорал на ломаном китайском самый толстый и рослый из этой четвёрки, усатый, одетый в тёмные сюртук и широкополую шляпу, совершенно в стиле Дикого Запада, явный европеец. Только вот из этого ковбойскошерифского образа откровенно выламывался массивный пистолет системы Манлихера (образца то ли 1900-го, то ли 1903 года, точнее не рассмотрел) в его руке.

Габариты и рожи остальной троицы тоже были, мягко говоря, не китайские.

И тут же без всякой паузы, причём обращаясь явно не ко мне (лестница, наверху которой я находился, была сильно справа от них, и, ворвавшись в сарай, в первый момент эти четверо меня просто не заметили – слабый свет светильника и задымлённость этому не способствовали), усатый потребовал держать и хватать кого-то, пока тот не ушёл. И, что характерно, орал он это по-немецки:

– Er wird vellassen! Behalte es! Numm es!!

Было такое чувство, что это обращение на языке Шиллера и Канта относилось прежде всего к трём его спутникам.

Блин, он что, дойч? Да откуда тут, в осаждённом Порт-Артуре, мать вашу за ногу, на кой-то ляд взялись ещё и немцы? Из Циндао (кстати, для тех, кто забыл, в те времена – вполне себе германская колония) припёрлись или завелись, словно клопы, от тепла и сырости? Мало мне было японцев? Или это, судя по вооружению (представить нормального немца с «Манлихером» в руке мне, честно говоря, было довольно сложно), всё-таки австрийцы?

Что ещё за грёбаные ребусы? Сюда каким-то образом добрались ещё и бравые ребята из Вены? Зачем, прах вас разбери? Престарелый император Австрии и по совместительству король Венгрии Франц Иосиф тоже захотел обладать информацией о ближайшем будущем – результатах войн, скачек, боксёрских поединков, цене на нефть, курсе валют? Или его больше интересует эта долбаная «прелесть» и Старикан Прогулкин желает дожить до двухсот лет или, скажем, резко помолодеть через посредство этого восточного шарлатанства? Нет, тут совершено бессмысленно что-либо предполагать…

Допустим, тот утренний говорливый китаёза что-то такое говорил за англичан либо японцев, но вот чтобы немцы или австро-венгерцы… Это уже называется дальше ехать некуда…

Всё-таки наврал, падла, или тупо не всё знал, и сторон в этом мутном и щекотливом деле ещё больше, чем думал этот нанявший его шанхайский полудурочный авторитет с похожим на ругательство неприличным именем? А ведь получается, что пресловутый жадноватый «господин Ху» явно не договорился ни с японцами, ни с прочими «заграничными гостями». В противном случае они бы сейчас не убивали друг друга, а действовали сообща…

В общем, к чертям все эти загадки…

И прежде чем я успел в полной мере понять, кто они на самом деле, а они сумели меня толком рассмотреть сквозь пороховой дым, я в четыре бесшумных нажатия курка снял весь их «квартет». Так сказать, до кучи.

И пусть потом местная комендатура, которой я и так уже подкинул изрядное количество загадок, сломает себе последние мозги, тщетно разбираясь, за каким это здесь ещё и трупы с европейскими физиономиями? Или комендатура уже таки в курсе? Тем более немец или австрияк для русских в те времена казался явно меньшим злом, чем обитатель берегов Темзы…

Нет, то есть при ином раскладе с этим непонятным австро-венгро-немцем можно было бы и побеседовать. Для завязки знакомства стрельнуть в коленку, а потом, как в известном фильме, спросить: а ты-то кто такой? Только вот простого человека мой лжебраунинг убивает наповал, с одного выстрела, а «не совсем фатальная альтернатива» (в том смысле, что из неё можно не только убить, но и ранить) в виде заряжённого «Маузера» всё ещё бессмысленно болталась у меня на боку в своей деревянной кобуре.

Да и зачем мне было с ним разговаривать, а самое главное – о чём? Что такого ценного он мог бы мне сообщить, особенно учитывая, что мне то, зачем они все сюда пришли, вообще по барабану? У меня здесь, как выражался оригинальный куплетист Буба Касторский, «иные антиресы»…

Признаюсь, за такими мыслями я на какие-то секунды отвлёкся, наблюдая, как ещё четыре тела рушатся на земляной пол сарая. И вот это было абсолютно непрофессионально, поскольку спустя эти самые секунды я вдруг обнаружил, что «клиента» на прежнем месте уже нет!

Н-да, замечание покойного усача насчёт «держи-хватай, а то уйдёт» было очень своевременным…

Быстёр оказался, сука…

Или спецкостюм у него качественный, раз один выстрел его успокоил не надолго?

А самое главное – нападавшие, похоже, были людьми весьма далёкими как от явной, так и от тайной войны, непрофессиональными в той же степени, как и поджидавшие мою сегодняшнюю мишень «хуянцы». Иначе как объяснить тот факт, что, относительно грамотно ворвавшись в сарай, они не удосужились обеспечить его блокирование, хотя бы просто ради того, чтобы оттуда никто не смог выйти?

За отсутствие какого-то внешнего заслона говорил упрямый факт: судя по данным автоматики, крайне медленно передвигающаяся метка «клиента» была уже снаружи.

Догоняя его, я выскочил из сарая быстрее лани тем же путём, что и вошёл, ссыпавшись через чердачную дверь вниз по хлипкой лестнице.

Едва спустившись, я, как выражаются разные крутые вояки, «практически с закрытыми глазами» застрелил на бегу какого-то затаившегося за углом одинокого азиата, который, сделав при виде меня страшное лицо из серии «Смотрите: я дурак!», начал неумело размахивать длинным ножом странного, какого-то мясницкого вида.

Вот сидел бы этот мутный гопник тихо – глядишь, и остался бы жив. А чьих он был – теперь уже и неважно…

Ступив на землю, я, несмотря на синеватый полумрак летнего вечера, плавно переходящего в ночь, вполне отчётливо увидел впереди себя «клиента» и понял, что особо напрягаться мне в этот раз, кажется, не придётся.

Да, ребята, зрелище это было поистине феерическое.

Его хвалёная маскировка, похоже, больше не работала, поскольку теперь пижон в лапсердаке, шляпе-котелке и галстуке превратился просто в фигуру очень худого человека (ну и где же твои рельефные мышцы, мудила?), облачённого в тлеющие остатки брюк и пиджака, под которыми просвечивал тёмный, плотно обтягивающий комбинезон типа легководолазного, только с многочисленными швами и выпуклостями (заплатки это были, карманы или нечто техническое – фиг его знает). При этом сам момент полного «умирания» его голограммы я, как обычно, пропустил.

Но самое главное, его комбез заметно дымился по всем своим швам и сочленениям – хромающая на полусогнутых в стиле то ли марионетки, то ли провинциального алкоголика фигура была окутана белым и даже, как мне показалось, слегка фосфоресцирующим дымом. Благодаря этому его было видно чуть ли не за версту, тем более что спутать хоть с чем-то эту источающую дым фигуру было невозможно. Даже при том, что в этой части Порт-Артура отсутствовал малейший намёк на уличные фонари или ещё какое-нибудь освещение…

И они ещё будут мне говорить за разные там невдолбенно совершенные бионические и биокибернетические «технологии далёкого будущего»? Почему же при всём при этом пресловутая «биота» горит, словно закоротивший электроутюг или робот Вертер в «Гостье из будущего»?

Загадка, мать её, природы. Типа, если человек вдруг начинает плеваться огнём или испускать из какого-нибудь места шаровые молнии, значит, у него где-то в области пятой точки непременно должна быть запрятана атомная батарейка или какой-нибудь генератор попроще? Тогда что же, в данном случае именно он и загорелся? Ну это как раз навряд ли, «клиент» молнии не испускал, пальцем не искрил и вилок не жрал, да и дым у него шёл вовсе не оттуда, откуда я только что предположил. К тому же, по элементарной логике, подобный «элемент питания», скорее всего, просто взорвался бы без особых световых и дымовых эффектов. Тупо – бабах, и одна ягодица влево, вторая вправо. Хотя им там, в будущем, конечно, виднее…

Хотя нет, принюхавшись, я достаточно быстро понял, что этот самый распространяемый им белый дым воняет вовсе не горелой изоляцией. Тут к аромату горелой шерсти его костюма примешивался запах иного сорта – примерно такое амбре даёт, например, брошенный в костёр кусок кожзаменителя. То есть в основе этой его приблуды, наверное, всё-таки была органика…

Ну а сам «клиент» с самым страдальческим видом (было чётко видно, что ему элементарно больно наступать), приволакивая явно негнущуюся правую ногу и роняя на землю искры горящего костюма, пытается продолжать свою безумно странную «попытку к бегству».

В итоге получалось у него максимум нечто в стиле ущербной спортивной ходьбы, к тому же осложнённой перемежающейся хромотой. На условнодеревенской ночной улице начала прошлого века всё это выглядело более чем странно.

В заметно дрожавшей правой руке этот член спортобщества инвалидов «Бегом от инфаркта» уже сжимал очередной «парабел», который успел достать из бокового кармана тлеющего пиджака. Если верить автоматике, в левом кармане лапсердака ещё оставался второй однотипный пистолет и две запасные обоймы.

Ну а преследовал его, как оказалось, не я один. Всё-таки последние «нелюди господина Ху» попытались выполнить то, зачем их сюда послали.

Я был метрах в тридцати за спиной «клиента», когда на пути этого «тёмного ходока» словно из ниоткуда возникли сразу двое азиатов. По-моему, они были из числа ещё уцелевших внешних наблюдателей, до поры до времени тихарившихся в неких дырах и порах этой «бухты гадости».

Намерения у преступной парочки, судя по всему, были самые решительные, но, будучи явно шокированными внешним видом странной, искрящей и источающей дым фигуры, они, что называется, притормозили.

И вот это было зря, как, впрочем, и само их появление здесь.

Поскольку ещё большим шоком для них стало то, что дымящийся, как хорошо обоссаное туристское кострище, чудила поднял руку с пистолетом и, не останавливаясь, трижды выстрелил в них.

И один из китайцев сразу же упал замертво.

Второй, вместо того чтобы убегать (что выглядело бы логично), чего-то завизжал и вдруг, окутавшись облаком порохового дыма, оглушительно выпалил в «клиента». В упор, из какого-то явного, как выражались во времена борьбы с басмачеством, карамультука. А конкретнее – длинного древнего капсюльного пистолета вроде того, из которого сукин сын Дантес когда-то застрелил Александра Сергеевича Пушкина на Чёрной речке.

Ну просто каменный век какой-то, гэдээровское кино про индейцев с югославским Гойко Митичем в главной роли…

С двух шагов неизвестный китаёза просто не мог не попасть. Не знаю, пробило ли этим выстрелом (ну явно круглая свинцовая пуля грубого литья) оставшуюся защиту (если она у «клиента» вообще ещё была), но некий эффект всё же получился.

«Клиент» дёрнулся и громко застонал, но самообладания не потерял, поскольку тут же убил обладателя экзотической волыны двумя выстрелами в грудь и целеустремлённо похромал дальше.

Я подошёл к убитым, поднял древний пистоль и, повертев в руках, засунул его за поясной ремень. Позже выяснилось, что это незнамо как попавший сюда из Европы подлинный капсюльный пистолет импортной работы некоего Эдуарда Эббига первой четверти XIX века, калибра 10 с чем-то миллиметров.

Кажется, пока я подбирал и разглядывал трофей, «клиент» успел увидеть, что я иду за ним, и трижды выстрелил в мою сторону. Потом боёк глухо щёлкнул впустую, патроны в обойме кончились…

Но это было в темноте и не в упор, как с прошлой парочкой, – ему было больно, руки тряслись, да и делал он всё это на ходу, почти не целясь.

Так что дохлый получился номер – пули ушли «в молоко», просвистев не ближе чем в полуметре от меня.

Всё, с этого момента мой оппонент, похоже, окончательно сдулся в плане активного сопротивления…

В естественном, каком-то бабском раздражении от последнего холостого щелчка металла о металл он швырнул пустой «Люгер» куда-то в кусты и потянулся за оставшимся стволом, но что-то сделал не так, и тлеющая левая пола его пиджака вместе с пистолетом и запасными обоймами с глухим железным звуком оторвалась и упала на землю у его ног. «Клиент» не стал нагибаться и поднимать оружие, а всё так же упорно, словно заведённый, поковылял на своей «костяной ноге» дальше, вверх по условной здешней улице. Брюк на нём больше не было, а от пиджака оставались только жалкие остатки догорающих рукавов, похожие на бухгалтерские нарукавники.

Блин, теперь он почти наверняка знал, что я иду за ним, а не просто так погулять вышел. На что он рассчитывал? Что в таком откровенно полудохлом виде отмахается от меня в рукопашке? Хотя мало ли как и насчёт чего он мог заблуждаться, тем более что разглядел он меня явно плохо. А значит, кто я такой, он, похоже, не догадывался. Хотя относительно закоротившего его голографический наряд выстрела я на его месте задумался бы, даже при том что ранение и выбивание маскировки для него сегодня было и вовсе шоком…

В общем, он продолжал своё хождение, и я не спеша шёл за ним. Со стороны это, должно быть, выглядело как минимум дико: посередине улицы пьяной походкой типичного зомби из ромеровских фильмов медленно двигалась странная дымящаяся фигура (хоть ты стреляй в неё, хоть камнями кидай, хоть плюй – по-любому не промахнёшься), в двадцати шагах позади которой крался некий тип в полувоенном облачении и с «Браунингом» в руке, то есть я.

А по сторонам привычно тянулись деревья, кусты, фанзы, сараи и заборы. В небе отсвечивали через разрывы в тёмных облаках летние созвездия из прошлого столетия.

Но, как оказалось, порох в пороховницах и ягоды в ягодицах у «хуишек» либо их неизвестных оппонентов ещё остались. Сначала суперИКНС предупредил о некоем угрожающем движении справа, а затем из узкого проулка, в аккурат между мной и клиентом, выскочили двое очередных вооружённых обормотов. Хоть Тамар среди них, судя по всему, не было ни одной, привычка ходить парами у них тем не менее была, хоть они ни разу не санитары…

Кто знает, возможно, они искренне думали, что я тоже из «ихних» и, соответственно, «буду третьим». И, прежде чем я успел как-то среагировать, трижды выстрелили в спину «клиенту». И, кажется, при этом как минимум один раз попали.

Их мишень заорала от боли, но даже не обернулась. Возможно, он даже подумал, что это стрелял я. При этом его как минимум зашибло, если, конечно, его одёжка продолжала хоть немного подменять собой броник.

Далее я в очередной раз разочаровал господина Ху, бесшумно уложив обоих стрелков. Но и звук их падения не заставил «нехорошего человека из будущего» обернуться…

«Клиент», похоже, всё меньше понимал, что происходит вокруг, и просто продолжал целенаправленно хромать восвояси.

По-моему, по мозгам ему всё-таки долбануло сильнее, чем могло показаться на первый взгляд, тем более что в голову ему никто не стрелял, да и взрывов никаких поблизости, слава богу, не было.

Хотя где-то я мог его понять. В данный момент он, судя по всему, хотел от жизни немного – просто добраться до своей берлоги, потушить или снять с себя горящий комбез и отлежаться, приходя в себя.

Вот только кто же тебе, голуба моя, это позволит?

Ведь должен же он понимать, что теперь вот так просто никуда не уйдёт – явно многовато шуму (и не только) было.

Или у него есть какая-то «домашняя заготовка»? Вроде подстраховывающей засады или группы прикрытия? Теоретически мог и нанять кого-нибудь, что у него, на это «святое» дело денежек нету?

Хотя тогда возникает другой вопрос: почему он тогда припёрся в этот сарай один, а не в сопровождении собственной «карманной ОПГ»?

Да нет, зря я это предположил, мой «встроенный радар» больше не показывал поблизости, вокруг нас, признаков какого-то целенаправленного преследования или же засады.

В этот самый момент верная автоматика вдруг предупредила меня о какой-то «не фатальной опасности», почему-то исходящей откуда-то сверху, с неба. Потом я услышал противный, выматывающий душу и заставивший вспомнить про разные былые «подвиги» свист, закончившийся глухим ударом где-то вдалеке и взрывом. Потом аналогично зашумело снова, и где-то позади меня бабахнуло ещё раза четыре. Я обернулся – в темноте, в районе сараев, где я ещё недавно находился, лопнуло и опало несколько пыльно-багровых вспышек, а потом что-то там загорелось. Вот тебе и на…

Уж и не знаю, кто организовывал сегодняшнее странное «мероприятие», но некая «подстраховка» или же простая месть со стороны оставшихся не у дел японцев всё-таки имела место. Поскольку те самые строения у бухточки в устье Лунхэ таки накрыло нескольким дальнобойными снарядами. И судя по всему, это был излюбленный японцами при обстрелах Порт-Артура калибр в 11 дюймов…

Кажется, прилётов было больше шести, но разрывов я успел различить всего штуки четыре. Более болванки не свистели в ночном небе, но зато наконец-то стали слышны отдалённые звуки того, что когда-то в разных там старорежимных армиях громко именовали боевой трубой, а почти забытые ныне советские пионеры называли аналог подобного духопёрного инструмента горном.

Ага, кажется, началось? Наконец-то увидели что-то не то, а может, просто подняли тревогу после обстрела и сопутствующего пожара.

Наши вояки традиционно медленно запрягают, но быстро ездят, хотя в то, что сюда в один момент набежит весь порт-артурский гарнизон, верилось как-то слабо. Но всё равно мешкать не следовало.

Прикинув в очередной раз, а не загасить ли успевшего слегка удалиться от меня «клиента» (его-то артобстрел вообще не заинтересовал), я всё-таки решил, что пусть пока топает самостоятельно, раз уж сумел сохранить научно закреплённую в дарвинистской теории чудесную способность стоять вертикально и передвигать при этом ноги (а значит, здоровья у него пусть и немного, но ещё есть). Это всяко лучше, чем тащить его на себе, да ещё и незнамо куда…

А раз так, я продолжал «подработку» в качестве «наружки», предоставив себя дурацкой воле случая.

Дымящее, как большой самовар или маленький паровоз, пугало продолжало медленное движение в гору и категорически не оборачивалось. Даже если он и понимал, что я в данный момент следую за ним. Хотя иногда он всё-таки останавливался, приникал к какой-нибудь стенке или дереву, издавал ртом звуки загнанной лошади, переводил дух и ковылял дальше.

В этом уже был некий элемент занудства. А может, он думал, что я буду непременно брать его живым, пригодным для задушевной беседы? Чем не вариант в его случае?

Однако далеко не всё в этом мире бывает легко и просто. Сначала последовало очередное предупреждение автоматики, а уж потом я и сам услышал где-то справа, в темноте, за заборами и халупами, практически на соседней с нами «улице», характерный звук очередных тыгыдымских лошадок – глухие удары многочисленных стремительно удалявшихся в сторону реки Лунхэ конских копыт по земле.

Если верить приборам, это проскакал десяток всадников, вооружённых холодным оружием и винтовками (судя по заявленным характеристикам – мосинскими). Похоже, господа генералы таки послали для прояснения обстановки некий казачий разъезд или, скажем, конных жандармов. Отряд жандармерии особого назначения, местный ОЖОН, мля…

Правда, ёжику понятно, что решительно ничего интересного они там не найдут. Ну пожар, ну жмуры, ну с оружием – и только-то. Мало ли чего на войне бывает?

А мы с «клиентом» шагали дальше. И по ходу пьесы я продолжал прикидывать свои шансы нарваться на что-нибудь нехорошее.

Ну, допустим, никакого «комитета по встрече» у него, судя по всему, не предусмотрено, поскольку он на нём сэкономил. А что тогда? Думает, что сможет завести меня в ловушку, где загодя приготовил какую-нибудь растяжку или яму с говном? Сомнительно. Тем более что последнее ещё и не смертельно. Ну а поджидать нас может разве что та самая «баба-ведьма», и огонь единственного пистолета или винтовки мне в данном случае вообще не страшен…

Единственное, что меня слегка удивляло, – на нашем долгом пути по-прежнему не встречалось никого, даже случайных прохожих. Хотя это было даже хорошо. Тем более что дело близилось к ночи и какие могут быть прохожие в осаждённой-то крепости?

В остальном жизнь вокруг продолжала протекать без особого шума. Из звуков – только далёкая канонада со стороны фронта. А ещё после артобстрела где-то в районе якорных стоянок крайних оставшихся от Первой Тихоокеанской эскадры «Бронетёмкиных Поносцев» суматошно зашарил, бликуя по водной глади, яркий прожекторный луч. Но это, скорее всего, вещь вполне дежурная для любой военно-морской базы, даже в самые древние времена.

Общей тревоги никто, судя по всему, не объявлял – трубных звуков я больше не услышал, да и шума со стрельбой в недавно покинутом нами «месте встречи» тоже не последовало, хотя там что-то действительно горело, но не особо сильно.

И некую движуху позади нас автоматика всё-таки показывала.

То есть выстрелов у печально памятных сараев действительно не было слышно, но туда, судя по мельтешению человеческих отметок на виртуальной карте в моей голове, кроме конных, успело набежать изрядно (всего десятка три) и пеших служивых с тем же оружием (винтовками Мосина то есть). С ближней батареи их туда послали пожар тушить, что ли? Больше вроде бы и неоткуда. Странно только, что туда до сих пор какой-нибудь штатный пожарный обоз с колоколами и топорниками в медных касках не приехал. Или ещё приедет?

Конечно, если вояки там хоть кого-то возьмут живьём и быстро допросят, неизбежно начнут как-то реагировать и действовать. Кинутся в погоню или ломанутся прочёсывать город, и это плохо…

Хотя эти, пожалуй, допросят…

Времена-то на дворе давние, посконно-степенно-медлительные. Сначала какие-нибудь унтера всё осмотрят, посчитают и постараются хоть что-то понять про случившееся своими тараканьими мозгами. Потом наконец доложат по команде и будут ждать дальнейших приказаний, а некий посылавший их на эти «подвиги» господин офицер будет, изнывая от скуки и степенно макая перо в чернильницу, каллиграфически излагать на бумаге запутанную картину произошедшего. Ну а какие-нибудь «их высокопревосходительства», от решений которых хоть что-то зависит, сейчас, за редчайшим исключением, изволят почивать на кроватях с кружевными простынями (а может, и под балдахинами), в обнимку с законными жёнами и любовницами. Я живо представил, как некий условный Анатоль Стессель или любой другой «генерал Канарейкин» (так один мой одноклассник, на радость почтеннейшей публике, обозвал Куропаткина, отвечая на уроке истории в девятом классе что-то там на тему причин революции 1905 года) просыпается, проделывает все процедуры «утреннего туалета», неспешно завтракает, выкушивает кофею со сливками, а уж затем, облачившись в мундир, приступает к служебным обязанностям. И, наконец, в числе других бумаг получает из папки, доставленной кем-нибудь из адъютантов, листки рапорта о случившемся нынешней ночью. И при этом вовсе не факт, что он прочтёт его первым делом…

То есть будем считать, что почешутся оборонные начальнички после соответствующих докладов только утром.

А раз так, оставалась надежда на то, что по крайней мере до рассвета время у меня в запасе всё-таки есть.

Тем более пока что вдогонку за нами никто с дикими воплями типа «Стой, стрелять буду!» не бежал, на лошадке не скакал и шашкой не махал.

Постепенно это более чем часовое хождение по тёмным улицам с черепашьей скоростью, кажется, таки привело нас к смутно знакомым кварталам Нового китайского города, именно туда, куда я попытался нанести визит давеча утром.

Н-да, если бы с утра я повернул немного налево, пересёк пару лишних улиц и прошёл ещё с километр, где-то примерно здесь и оказался бы…

Места, где преобладали хоть какие-то жилые дома, мы, как легко догадаться, дальновидно обошли стороной. И дымный (в буквальном смысле!) след «клиента» привёл меня туда, где в пейзаже преобладали длинные одноэтажные постройки, которые никем не охранялись. В темноте я определил их для себя как некие склады или пакгаузы. Судя по изрядно покоцанным дырявым крышам – со всё той же печатью относительно давней заброшенности.

Куда же это он конкретно нацелился? Получается, его вожделенная берлога где-то тут?

И действительно, «клиент» бодро похромал к одному из этих зданий. Одноэтажному, но вроде как кирпичному. Ага, значит, подвал здесь точно капитальный и те самые толстые перекрытия, которые глушат сигнал, присутствуют.

Вроде всё сходилось: никаких подозрительных меток в здании и вокруг автоматика не видела. Во всяком случае – пока…

Н-да, основательно окопался это говнюк, что тот бесноватый фюрер в последнем бункере…

Стоп! Да что это за фигня?!

Приблизившись, я увидел стропила прохудившейся крыши, сводчатые окна с решётками и уцелевшими кое-где стёклами. Но дверей-то не было! Нигде!!

А «клиент» со всей возможной для себя посттравматической прытью шёл к торцу строения, где читалась в полутьме глухая кирпичная стена и ничего более! Что ещё за концертные номера?

Не сбавляя скорости, дымящийся субъект ударился фейсом об стену и… Как ни странно это должно было выглядеть, просочился внутрь?!

И дальше я (а точнее – автоматика) увидел, как слабый сигнал от его метки продолжает двигаться внутри здания.

Так… Что за нах-х?

Подойдя почти вплотную, визуально я продолжал видеть всё ту же кирпичную стену. Но «встроенный расширитель зрения» вдруг начал обозначать на ней синим цветом некие прямоугольные контуры, соответствующие вполне обычному дверному проёму.

Это следовало прощупать. И нежно. А то мало ли? Вдруг войду – и последует мощный взрыв, какая-нибудь сверхбыстрая шинковка на ровные кубики лазерным резаком или превращающий живую плоть непосредственно в дым удар током в тысячу вольт? Мало ли на что способна эта самая портативная хрень, штатно питающая его хроноустановку? Ведь там, если здраво рассуждать, мощность если не как у АЭС, то уж точно как у атомной подводной лодки…

Для начала я попробовал стену внутри условного прямоугольника ногой.

Носок моего шнурованного ботинка ушёл в пустоту, не встретив никакого препятствия. Ожидаемого взрыва, выстрела или шума сработавшей «сигналки» не последовало.

Ага, понятно. Стало быть, никакого силового поля (или как надо именовать то, что должно тебя незримо «не пущать», вплоть до отбрасывания восвояси всеми возможными способами?) нет, а мощность здешнего источника питания далеко не беспредельна, раз уж энергии «клиенту» хватает лишь на довольно примитивную и в общем безвредную голограмму, маскирующую вход от дураков.

Да, обычный человек, пройдя буквально в двух шагах, действительно решит, что тут действительно стена и никакой двери нет. Тут куда смешнее другое: если единственный вход замаскирован подобным образом, а второго нет, кто-нибудь, из чистого любопытства, вполне может обратить внимание на заброшенное здание без дверей. Странно, что никто из молодцов «господина Ху» не удивился подобной архитектурной странности. Или всё-таки удивился?

Ну, приступим…

Чему там учил герой Виторгана-старшего (Ковров) героя Абдулова (Ваня Пухов) в «Чародеях»?

Правильно. Главное при прохождении сквозь стены – верить в себя, видеть цель и не замечать препятствия!

В общем, весь остальной я вошёл через фальшивую стенку вслед за ботинком. И ничего не произошло. Похоже, недальновидный «клиент» не рассчитывал на то, что кто-то будет сюда всерьёз ломиться. Или доступные ему энергоресурсы действительно не безграничны.

Хотя, если он работает в одиночку, зачем ему разные дурацкие идеи и лишние глупые мысли? Тем более что, если судить по сегодняшней глуповато-суматошной разборке, он явно переоценивает себя любимого, уповая на вполне сложившуюся вокруг него репутацию расхитителя гробниц, колдуна и вообще нехорошего человека…

Внутри ничего примечательного ожидаемо не обнаружилось.

Просто очередное брошенное здание, которых здесь хватало. Явные издержки сложного исторического периода: много чего начали строить, но случилась война, и строительство забросили. Хотя недостроенным это здание не выглядело. За одним исключением – куда всё-таки делась входная дверь? Сняли и унесли? Зачем? Кто?

Крытая непонятно чем (скорее всего, тёсом) кровля, через обширные дыры в которой были видны ночные звёзды. При этом стёкла и рамы в окнах частично сохранились.

Автоматика любезно добавляла возможностей моему зрению, и было понятно, что внутри это не более чем одно большое, лишённое внутренних перегородок помещение навроде цеха или школьного спортзала без внятных следов краски и штукатурки на стенах. Внутри в живописном беспорядке стояло несколько то ли столов, то ли верстаков. На полу, не особо густо, валялись куски ржавой жести и прочий деревянный и металлический мусор. Вторсырья на них нет…

В общем, действительно какая-то бывшая мастерская жестяных работ или склад.

И немного осмотревшись, я увидел, что сигнал отметки «клиента» исходит уже откуда-то из-под пола, заметно слабея.

Видимо, он спускался вниз, в самое «логово зверя».

Ну по первому впечатлению, никакого входа в подвал в том месте, где он спускался, тоже не было. Просто грязный ровный пол.

Кажется, снова наведённая сложной техникой иллюзия, тем более что контуры прохода опять вполне себе обозначились, а метка «клиента» неспешно двигалась под этим полом куда-то к центру здания.

Ну на сей раз не наебёшь, друг ситный!

Тем более что автоматика, проанализировав ситуацию ровно минуту, начала рисовать уже не только какие-то очертания лаза в подвал, но и ступеньки ведущей вниз лестницы.

И опять я ступил правой ногой через фальшивый пол.

Никакой реакции и неприятных ощущений.

Нога просто прошла через него и упёрлась подошвой во что-то твёрдое, надо полагать, верхнюю лестничную ступеньку. Человек, не предупреждённый о подобном, спокойно загремел бы вниз с риском сломать шею.

Сделав ещё несколько шагов, я ушёл под эту декорацию сначала по грудь, а потом и целиком. Ощущение было странное, чтобы не сказать больше…

Вниз действительно вела узкая, но вполне себе настоящая каменная лестница.

Да, условное подземелье тут было. Только спрашивается: а на хрена в мастерской подвал? Хотя мало ли…

С тем же успехом можно было задаться вопросом, на кой ляд здесь вообще построили эту мастерскую? Но такие вопросы точно не ко мне.

Максимально осторожно я спустился по этой лестнице вниз, до самого конца.

И опять упёрся примерно в те же «новые ворота», увидев, что прохода передо мной снова нет, а есть только сплошная стена из красного кирпича без малейших признаков входной двери.

Как-то всё это однообразие уже начинало надоедать…

Тем более что автоматика уже рисовала мне примерный контур прохода, а слабая отметка «клиента» вполне чётко фиксировалась за этой фальшстенкой.

Долго думать не следовало – ведь, войдя, он непременно схватится за какое-нибудь заранее заготовленное оружие, и играй с ним потом в старинную дворянскую забаву «дуэль через платок на десяти шагах»…

Так что на сей раз я прошёл через эту иллюзию буквально «грудью на стенку», просочившись легко, как сквозь туман.

Н-да, кажется, «клиент» действительно был скорее ботаном из числа вольнодумных псевдоучёных (мне его описывали как «исследователя-наблюдателя»), нежели военным или профессионалом по части «плаща и кинжала».

Внешняя маскировка смотрелась вполне на уровне, но всё-таки абсолютно без фантазии. Весь этот «оптический обман зрения» следовало сочетать как минимум с сигнализацией, а как максимум – с какой-нибудь убивалкой. Ну или хотя бы оборудовать внутри голографическую «комнату страха» с какими-нибудь светящимися демонами и скелетами…

Хотя для последнего имеющегося у него устройства, как я уже отметил для себя, могло просто не хватать не только мощности, но и функциональных возможностей.

А серьёзно облегчить себе жизнь за счёт «внутренних резервов» он тоже навряд ли мог. Уж больно время для своих закидонов выбрал неудачное. Здесь ещё не придумали ни готовых конструктивно отработанных противопехотных мин, ни даже нормальных ручных гранат, чтобы элементарную растяжку смастрячить. Да чего там, тут даже ручного пулемёта или пистолета-пулемёта днём с огнём не сыскать за отсутствием таковых даже в виде опытных образцов. Пока что тут по-прежнему воюют в основном по суворовскому принципу более чем столетней давности: «Пуля – дура, штык – молодец!».

Ну а мастырить какие-нибудь самодельные взрывные устройства – это для 1904 года и вовсе занятие не для средних умов. Что-то подсказывало мне, что «клиент» – это не упёртая народовольческая компания цареубийц Перовской с разными там Кибальчичами и Халтуриными и даже не развесёлый среднестатистический левоэсеровский боевик-террорист. Ведь грамотно сложить нечто, способное гарантированно взорваться в нужном месте и в нужное время, из тола, пироксилина или любой другой взрывчатки, которую в наше время заслуженно считают сугубо «промышленной», да ещё и с самыми примитивными детонаторами, – это вам не информацию японцам сливать да артефакты по храмам тырить. Такому надо учиться долго и сугубо практически. Суровая это была вещь – минно-взрывное дело начала прошлого века…

Дальше мне надо было действовать ещё быстрее, поскольку за последней фальшивой стенкой было уже не темно. Думаю, что всё дальнейшее заняло считаные секунды, но для меня они растянулись практически в часы.

Дымящаяся спина «клиента» маячила впереди меня на фоне каменного свода потолка в подсвеченном каким-то неживым бледно-молочным, с зеленоватым оттенком, светом подвальном полумраке. Сам подвал навевал дешёвые аналогии насчёт Эдмона Дантеса и прочих книжно-киношных «сидельцев». А вот свет очень напоминал ночное дежурное освещение в какой-нибудь горбольнице или морге. И, кажется, та самая мобильная хроноустановка (по-моему, она в этот самый момент была включена) находилась в самом конце подвала, и именно от неё в основном и исходило это слабое и не особо приятное свечение, поскольку никаких ламп и прочих источников света я не увидел.

Подтверждая это, автоматика сразу же выдала предупреждение о каком-то энергетическом возмущении в конце подвала (потом я действительно различил где-то там, на фоне дежурной подсветки, какое-то цветное мерцание в весёленьком стиле новогодней ёлочной гирлянды), который был разделён примерно надвое довольно странной, расположенной относительно далеко от подвальной лестницы поперечной стенкой с узким проходом посередине.

Едва войдя, я понял, что это никакая не стена, а скорее довольно неряшливая импровизированная баррикада, не доходящая до потолка, но зато снабжённая парой амбразур, сложенная из битого кирпича (в один-два слоя), дополненного досками и ещё бог знает чем. Тоже мне, Красная Пресня…

И сразу же стало видно отметку от некоего второго человека, который затаился за этой самой «баррикадой» (судя по всему, как раз у условной амбразуры), причём с оружием в руках.

Что за оружие, кстати? О, да это примерно такой же, как и у меня, «Маузер»?! К-96 калибра 7,63 мм, образца, если не ошибаюсь, 1898 года, с примкнутой кобурой-прикладом. А кроме этого пистолета, автоматика зафиксировала наличие в этом подвале ещё по меньшей мере десятка стволов, а также запаса патронов и взрывчатки.

Ну хоть что-то наш «клиент» успел приготовить. Ей-богу, лучше бы могилку выкопал…

И, кстати, вес этого второго «дитя подземелья» автоматически определился в 43 кило, а пол – как «женский».

Как интересно…

И кто же этот второй человек? А вернее – вторая?

Мыслительный процесс, что называется, пошёл…

Так, про заложницу мне, допустим, говорили, но если она и есть заложница, то я – султан Брунея. Какого хрена она с оружием? Выходит, заложница и «баба-ведьма» всё-таки одно лицо? Нет, что-то тут творилось явно не то…

Источающий дым «клиент», едва уйдя за баррикадную стенку, хрипло проорал:

– Er ist hinter mir!! Schiesen!!!

Что означало: «Он сзади меня, стреляй!» Вот только почему по-немецки-то? И обращался он единственно к своей вооружённой бабе, которой, похоже, не велено было открывать огонь без команды. Интересно, что автоматика перевела эти слова как «Он сзади! Убей его!».

Хотя хрен редьки не слаще…

Понимая (суперИКНС буквально взвыл, предупреждая), что сейчас в меня точно выстрелят, я прицелился во «второго человека» (благо лжебраунинг всегда наготове) и нажал на спуск.

«Гипф» вполне пробил эту их баррикаду, толщины которой явно не хватило (не учли, однако, на обычную пулю рассчитывали!) для хотя бы частичного глушения его убойного импульса.

В тишине подземелья раздался неприятно-визгливый женский вопль боли и удивления, а потом, запоздало, слитно бабахнули три пистолетных выстрела, пришедшихся в потолок, в паре метров впереди меня – хренова «недоснайперша» явно сползала на пол, и в ходе этого процесса ствол в её руках задрался вверх, хотя спуск она чисто инстинктивно успела надавить.

Единственным видимым эффектом была полетевшая в разные стороны кирпичная пыль с мелкими щепками и оглушительный, по причине замкнутого пространства, звук.

Вот это снова было в минус мне, как якобы профессионалу, поскольку неизвестно, как шум этого выстрела слышали снаружи. Я не мог знать, заглушили ли этот звук толстые стенки и своды подвала в сочетании с создающей голографическую обманку хренью (хотя я был совершенно не в курсе, способна ли она в принципе глушить разные шумовые эффекты), но при этом всего-то в паре кварталов (то есть меньше чем в полукилометре) отсюда находились вроде бы вполне жилые домишки и фанзы. Чего доброго, услышат выстрел, возбудятся, начнут что-то предпринимать – натянут штаны и побегут будить господина полицмейстера, или ещё чего похуже…

Но на такую роскошь, как серьёзные раздумья по этому поводу, времени у меня уже не было.

Соответственно, тут же, практически без паузы, я выстрелил в «клиента», на сей раз целясь ему в спину или пятую точку. Раз ты такая бяка, то полежи помолчи, дружок, а то, ишь, раскомандовался…

Он заорал ещё более истошно, чем его «подруга по несчастью», и с мягким глухим звуком уроненного мешка с картошкой растянулся на земляном полу подвала.

Пока мне этого было вполне достаточно. Автоматика показывала, что оба «катакомбных баррикадника» повержены, но вполне себе живы.

Опустив оружие, я немного осмотрелся.

Зайдя за баррикаду, обнаружил отгороженный чем-то невесомо-светящимся отсек, на полу которого я рассмотрел нечто, напоминающее пару добротных туристских спальников, и ещё какие-то непонятные предметы. Ага, стало быть, здесь у них вся «бытовуха»? А где они тогда, простите за нескромный вопрос, какали и писали? А то совмещённого санузла что-то нигде не видно, как, впрочем, и каких-то следов жратвы. Святым духом либо каким-нибудь сверхкалорийным рационом в таблетках или ампулах (или, как вариант, – подзарядка непосредственно от солнечного света) питаются гости из будущего, а серют, соответственно, одной сплошной радугой? И, кстати, жратвы действительно нигде не было видно…

Ещё я обратил внимание на какую-то брезентовую сумку, саквояж и пару комплектов аккуратно сложенной поодаль на брезенте (ну или вроде того) чистой одежды (один побольше, второй поменьше) – брюки, рубашки и кожаные то ли пальто, то ли длинные куртки. Так. Один костюмчик явно мужской, второй, не ходи к гадалке, женский. Вот только шмотки эти откровенно выламывались из, так сказать, «культурного кода эпохи». Кожанки были слишком модерновые, да и представить в 1904 году женщину в брюках, мягко говоря, сложно. Куда же это вы собрались, а?

А ещё здесь же был штабелёк из нескольких аккуратных (ручная работа, после пары мировых войн такое делать явно разучились) деревянных ящичков с латинскими маркировочными надписями. Автоматика показала, что там в основном импортные патроны, в пачках и россыпью. Ещё там было полпуда пероксилина в шашках, изрядный моток бикфордова шнура, запалы и ещё какие-то бомбистско-минёрские причиндалы.

Поверх разложенной на ящичках обтирочной ткани лежали ещё два пистолета «Маузер» К-96 в деревянных кобурах, а рядом с ними, уже открыто, три «Люгера» и несколько заряженных револьверов – кольт 1892 года, два «Смит-Вессона», оба «Милитари энд полис» 1902 года, и бельгийский наган, внешне отличающийся от нашего в основном более толстым дулом. Весь «огнестрел» был нулевым, воронёно-масляные стволы практически «не стрелянные», как говаривал оружейный барон в одноимённом фильме. Один «Смит-Вессон» я поднял, повертел в руках и на всякий случай засунул в правый боковой карман кителя. Мало ли…

Тут же к стеночке была прислонена ещё и винтовочка. Аккуратная, довольно непривычного для русского человека вида, поскольку было в ней что-то смутно напоминавшее появившийся спустя десятилетие с лишним автомат Фёдорова, только без магазина (хотя, скорее уж, это в автомате было нечто от неё).

Блин! Да это, никак, тот самый винтарь мексиканца Мануэля Мондрагона, который с 1903 года клепала швейцарская фирма SIG – по факту, вроде бы первая в мире самозарядка, под патрон то ли 7, то ли 7,5 мм. Впоследствии уважаемая, например, пилотами Первой мировой прогрессивная штука, про которую во время Русско-японской войны в мире вообще мало кто знал. Да, «клиент» действительно постарался максимально (но всё-таки, надо признать, недостаточно) вооружиться за счёт «внутренних ресурсов» 1904 года. Всего в нору натащил, хомяк, за исключением разве что станковых пулемётов. Ну мне-то винтарь сейчас был точно без надобности…

Самого лежавшего лицом вниз метрах в пяти от меня «клиента» припадочно передёргивало, а его «спецкостюм» теперь даже не дымился, а скорее слегка горел. Небольшие язычки этакого синеватого газпромовского пламени весело плясали на его плечах и спине.

Бог ты мой, не загорелось бы от него что-нибудь ещё, тем более что огнетушителя нигде нет, да и как подобное недоразумение тушить? Водой облить – чего доброго, коротнёт. Землёй засыпать? Так лопаты тоже нет…

Хотя нет, спустя минуту я понял, что зря забеспокоился, огонь этот не усиливался и никуда дальше не распространялся, а значит, можно было особо и не спешить с тушением.

Вместо этого я подошёл к нему и от всей широкой русской души пнул недогарка под зад. Он замычал.

– Слышь, чудило, что ты успел рассказать японцам, кроме полной истории этой войны?

– Практически ничего, а жаль, – перевела автоматика его маловнятную, похожую на стоны и охи речь.

– Замечательно! И зачем ты это сделал, сволочь? Чем лично тебе-то русские не угодили? – уточнил я.

И тут на меня обрушился поток не очень внятной, но явно германоязычной ругани:

– … Shande uber die Menschheit… Parasiten… der Ziefer… Schimmel… des Mitgefuls unwurdig… du hast kein Zukunft… das solltest du nicht sein…

В общем, если не вдаваться в детали, мы с вами, ребята (ну то есть те, кто населяет шестую часть суши), – позор человечества и цивилизации, паразиты, вредные насекомые и плесень на харе планеты. Ну и, соответственно, мы недостойны сочувствия, у нас нет будущего, и нас не должно быть.

Эк удивил! Допустим, в родных временах я, после февраля 2022-го, слишком часто слышал и читал подобные монологи убогих. Настолько часто, что даже привык, а потом перестал это читать и слушать. Но этот-то чудик на букву «м» явился откуда-то из-за длинной череды последующих столетий, и странно, что подобные воззрения насчёт нас просуществовали столь долго. Ведь объяснили же в какой-то момент, что, раз «за речкой» нет лояльного населения и освобождать кого-либо в ущерб себе мы вовсе не собираемся, всех носителей подобной философии должны были рано или поздно поубивать. Или мы опять чего-то недоработаем и в относительно отдалённом будущем на свет божий будут по-прежнему всплывать вот такие, странные до крайности, выбрыки и высеры недобитой нацистской шелупони?

Казалось бы, какие такие у него претензии к России и русским? Что-то сугубо и глубоко личное, раз он успокоиться не может? Кто-нибудь из далёких предков глобально проиграл очередной «Дранг нах Остен»? Поехал наёмничать на благо жовто-блакитной мрази и ему там не просто оторвали башку, а ещё и обоссали? Или его разные там прапрапращуры пребольно расчесали себе (вплоть до заражения крови) разные нужные места (поскольку очень недолго мылись), померли от голодухи из-за дороговизны продуктов или замёрзли к свиньям в трудную эпоху, когда, по их собственной дурости, газок, мазут, уголь и даже дрова вдруг стали невероятной роскошью?

В общем, всё с ним было примерно понятно. Как и то, что он явно из упёртых и говорить с ним было не о чем. Нехай с ним теперь блондинкины спецы разбираются…

Я осторожно перешагнул через этот гибрид человека с костром, невольно ощущая себя кем-то из главных героев самого первого «Терминатора». Вот сейчас как встанет из огня закопчённая металлическая фигура да как стебанёт мне промеж глаз…

Хотя, если честно, чушь всё это, я же знаю, что он никакой не железный…

И таки да, дальше в полутьме, у самой дальней стены подвала, моргали те самые слабые «огонёчки», дававшие эффект ёлочной гирлянды. Что-то во всём этом было смутно знакомое…

Ага, ну конечно, – там неизменно присутствовал невесомо-плоский, то ли голографический, то ли сенсорный экран, только на сей раз выдвинутый из чего-то похожего на средних размеров чемодан.

На его тёмной пластине – бледноватое свечение трёх индикаторов. Белого, красного и зелёного.

Как же, система всё та же, знакомая, – для настройки надо сначала тыкать пальцем в цветные панельки, а потом, когда на панели появятся цифры, – вводить коды.

Только здесь не было никакого «стационарного портала», и его заменяли два открытых хитрым способом то ли чемодана, то ли плоских ящика с металлическим отливом, между которыми призывно помаргивала образованная зеленоватым светом полукруглая «арка» высотой примерно в человеческий рост.

Похоже, аппаратура уже была активирована, но находилась в «спящем режиме» или что-то типа того. То есть все данные введены, и, вполне вероятно, всё могло сработать от одного-единственного движения или нажатия.

Так вот ты какой, северный олень?! В смысле – пресловутая мобильная хроноустановка…

Ладно, теперь стоило выяснить насчёт этой неожиданной дуры с оружием.

Вернувшись назад, я подошёл к её лежащему у баррикады в весьма неудобной позе телу.

Плохое освещение усугубляло отрицательные моменты происходящего. В общем, у моих ног корчилась довольно субтильная девка в плотно облегающем комбезе, примерно таком же, как у «клиента». Только вот никакой самоварный дым от неё не шёл – то ли стенка смягчила поражающий эффект, то ли ещё чего, хотя от неизвестной идиотки ощутимо попахивало чем-то неприятно-знакомым…

Была ли она способна разговаривать – большой вопрос. На всякий случай я поднял обронённый ей угловатый «Маузер» с приставленной к рукоятке кобурой и отложил его подальше, как говорится, от греха. Бабы они такие бабы, им только дай заряженный ствол в руки – проблем не оберёшься…

Кстати, интересно, куда они дели третьего члена своей группы, о котором Блондинка говорила как об «убитом»? Где-нибудь прикопали тушку или тупо съели? Да мало ли, теперь это не моя проблема…

«Клиент» за моей спиной глухо стонал и ворочался. Кажется, пытался ползти или же вылезти из своей тлеющей оболочки, на манер сезонно меняющей кожу змеи. Но получалось это у него плоховато. Ладно, пока лежи как есть, тебе уже недолго осталось…

А пока то да сё, я решил подробнее обследовать то, что увидел, входя сюда, а именно – стоявшие на полу рядом с деревянными ящичками здешнего «оружейного склада» добротную брезентовую сумку и старомодный кожаный саквояж. При ближайшем рассмотрении сумка сразу же поставила в меня в тупик, поскольку оказалось, что это никакая не сумка, а британский армейский ранец из их стандартной экипировки образца 1937 года, или, как они его ещё называют, 1937 Pattern Web Equipment Big Pack. Спрашивается: что делает здесь армейская снаряга, которая появится лишь через тридцать три года? Чувствовалось, что эти говнюки готовились. Вот только – к чему конкретно?

Спрятав лжебраунинг в карман штанов, я присел на корточки и открыл ранец, оказавшийся довольно тяжёлым. Сверху лежали плотным кирпичом бумажные ассигнации. Там было несколько пачек долларов. Обычные заокеанские грины – пятидолларовики с семитской козлобородой физиономией «истребителя зомби» Абраши Линкольна и двадцатидолларовые, на которых был изображён какой-то гладковыбритый мужик с выпученными глазами и стоявшей торчком светлой шевелюрой, подписанный Jackson (ну да, был у них когда-то в САСШ такой выбившийся в президенты мерзавец, по приказам которого неслабо поубивали индейцев, мексиканцев и ещё много кого). Вот только бумажки эти были образца не ранее 1950 года! А ещё тут были пачки синевато-жёлтых бумажек с розово-оранжевым оформлением, гербом, портретом какого-то бородатого дяденьки и надписями «Twenty Pound 1945» – английские двадцатифунтовки, и опять-таки на период после Второй мировой. По моим подсчётам, здесь было около восьмидесяти тысяч долларов и тысяч сорок фунтов. Для 1940-1950-х сумма просто сумасшедшая…

Ну а под «мёртвыми енотами» лежало и кое-что посерьёзнее – золотые монеты разной чеканки и достоинства (подробно рассматривать их я не стал), а также ювелирка в виде колец-браслетов-брошей-цепочек и прочего. Золотишка тут точно было килограмма на полтора. Тут же нашлось и три характерных плотных мешочка из замши. Внутрь я не заглянул, но там наверняка были алмазы и брюлики или какие другие «камушки».

Н-да, теперь кое-что насчёт намерений этой парочки прояснилось. Похоже, они таки куда-то в середину XX века всерьёз намылились. И появился я тут ну очень кстати, ведь ещё немного – и они бы ушли, выбрав себе год, примерно соответствующий найденным деньгам. Великие комбинаторы засратые, ведь знают, что на том конце их не встретят гостеприимные румынские пограничники, которые первым делом отпиздят и отберут все бранзулетки…

А что тогда во второй единице «ручной клади»? Я нагнулся и открыл этот странный кожаный саквояж с массивными медными застёжками. В нашем времени подобная более чем столетней давности солидная вещь сама по себе вполне потянула бы на «артефакт» и стоила бы хороших денег.

Ну и что мы имеем внутри? После открывания выяснилось, что саквояж был плотно набит (правда, стоит признать, всё-таки не доверху) тускло-жёлтыми кругляшами. Судя по цвету материала и весу – золотыми. Зацепив наугад несколько штук, я увидел, что это сплошь специфические китайские монеты, круглые, с квадратной дырочкой по центру и какими-то расположенными крестом вокруг дырочки иероглифами. Азия-с…

На всякий случай я сгрёб таких желтяков, сколько вместилось в пригоршню, и сунул добытое в левый боковой карман своего кителя. Так сказать, в коллекцию. Дела делами, а вот про «зарплату» тоже забывать не стоит – одного «спасибо» и острых ощущений будет недостаточно…

Стало быть, здесь тоже золото (а судя по весу саквояжа, здесь его было кило на три, никак не меньше), только уже добытое где-то здесь, «ближе к телу». Видимо, тот самый псевдошпионский «приработок». Ну да, из-за трёх кило золота я бы на месте японской разведки тоже пошёл на любую гнусность. Ведь «клиент» их, судя по всему, успел неслабо подраздеть в обмен на свою информацию.

Ну а что-нибудь ещё там есть?

Я пошарил в саквояже. И действительно, поверх золотых монет обнаружилось нечто продолговатое, заботливо замотанное в несколько слоёв опрятной шёлковой тряпицы. Особо большой кусок золота или камушек?

Я развернул шёлк. Твою ж дивизию…

Что тут сказать? Если в двух словах – нечто непонятное. Как у нас говорят, от слова «совсем». Точно не золотое, и для определения, зачем оно нужно, было явно недостаточно беглого осмотра и ощупывания. Погодите-погодите, а не тот ли это самый пресловутый «артефакт из монастыря»? Очень похоже, а иначе – зачем его держат в этаком почёте, вместе с золотишком?

Я повертел неизвестный предмет в руках. Чёрт его знает, но походило это на… М-м-м… Хоть убейте, не знаю, как сказать… Н-да, как-то даже в голову ничего подходящего не шло для сравнения…

Короче говоря, формой пресловутая тибетскомонастырская «прелесть» (если это была действительно она) напоминала то ли древнее каменное рубило, то ли чебурек или очень большой вареник.

Поперёк ладони предмет помещался, но был широким настолько, что пальцы при этом было не сжать. И было очевидно, что «это» не выстругано, выточено или высечено из чего-то, а скорее уж отлито.

На ощупь вещь казалась металлической, но при этом тёплой и странно лёгкой, будто из пенопласта. А вот обе стороны внешней поверхности неизвестной хреновины больше напоминали камень – тёмно-серая матовая поверхность, покрытая бесконечной чередой каких-то непонятных узоров. Мириады замысловатых кривых, чёрточек и точек. Хотя это вполне могли быть и не узоры, а нечто вроде рельефа на скорлупе очень хитрого грецкого ореха – вдруг эта штука имела вполне себе биологическое происхождение, поскольку выросла на дереве или грядке?

А ещё на «чуде» имелось несколько углублений и дырок разного диаметра и формы. Вот это как раз говорило против того, что «артефакт» был чем-то вроде ореха или овоща. Тем более что две дыры были сквозными. И, если судить по всем разнокалиберным углублениям и дыркам, эту вещь, похоже, предполагалось куда-то вставлять (вопрос – кому и в какое место?), поскольку дырки и углубления были маловаты для пальцев, да и размечены вроде бы абсолютно хаотично, явно не под человеческую пятерню. Держать такое в руках оказалось крайне неудобно.

Выходит – деталь? Но деталь чего?

Судя по тем локальным драмам и трагедиям, которые разыгрались здесь, в том числе и из-за этой фиговины, она наверняка была деталью чего-то критически важного. Важного? И вот тут в мою голову прямо-таки толпой полезли чёрные бойцовые тараканы в виде нанесённых упаднической массовой культурой стереотипов и штампов.

Какой-нибудь блок памяти или управления с межпланетного корабля обитателей погибшего Фаэтона, Чужих или каких-нибудь Странников? И кстати – чем не версия? А с другой стороны – что это ещё может быть? Случайный обломок? Некий окаменевший остаток бортпайка (ну да, хотел бы я посмотреть на того, кто будет жрать подобное!) или, к примеру, перевязочного пакета? Не думаю, ведь что попало в храме не заныкают. Хотя, конечно, многое зависит от самого храма и психического состояния его настоятелей, поскольку у каждого Дахау свои «ноу-хау»…

Однако самая большая проблема в том, что строить какие-то догадки и версии здесь было абсолютно не на чем. Категорически не хватало и информации, и фантазии…

Вот и выходит, что из-за этого, прости господи, обмылка уже случилось столько смертей и шуму…

В общем, тщательно завернув неизвестный предмет обратно в тряпочку, я уложил его обратно в саквояж.

Потом вернулся к «бабоведьме» и, вынув лжебраунинг, присел на колено над девкой, которую всё так же корчило (в 1990-е сказали бы проще – плющило и колбасило), причём совершенно не по-детски. Подбородок её бледной физиономии с заметной чернотой вокруг глаз (благодаря неважному освещению выглядела она контрастно, словно актриса немого кино, этакая недоделанная Вера Холодная примерно из этих самых лет, куда меня занесло), а также ворот и грудь покрытого замысловатыми швами и прочим странным «рельефом» комбинезона, были густо изгвазданы свежей, жидкой блевотиной – вот чем таким знакомо-кабацким от неё воняло…

Ладно, терпели и не такое, лишь бы совсем не вырубилась…

Ну и если она и есть та самая предварительно обозначенная в моём задании пресловутая «заложница», то какого, спрашивается, хера она тихарилась в засаде, собираясь по команде отстреливать всё, что движется? Тут сразу возникало подозрение, что либо Блондинка в своей милой манере рассказала мне далеко не всё (что неприятно, но предсказуемо), либо многоуважаемые работодатели действительно не вполне в курсе всех аспектов бурной внеслужебной деятельности своего сошедшего с резьбы сотрудника…

Я присмотрелся, пытаясь хоть что-то понять про эту бабёнку. Н-да, разбежался, много тут поймёшь…

Размер бюста никакой (про таких шутейно говорят: у неё не бюст, у неё торс), то есть в данном случае «тема сисек раскрыта недостаточно». Личико совершенно невыразительное – коротко стриженная брюнетка, тёмные глаза, стервозно-узкие губы, острый подбородок, в вороте спецкостюма тощая шея. Тут сложно было понять даже насчёт, так сказать, расовой принадлежности – на вид вроде как и не азиатка, но и европеоидного в чертах маловато, да и цвет кожи, пожалуй, несколько темноват…

– Ты кто? – спросил я по-русски, держа дуло «Гипфа» у самого её носа, видя, что глаза фальшивой заложницы открыты и смотрит она на меня вполне осмысленно.

И тут же стало ясно, что каким-то образом она мою речь понимает. Кажется, «адаптер» действительно работал…

– А ты? – ответила она вопросом на вопрос. По крайней мере, услышал я это именно так.

Интересно всё складывалось. Раз дамочка первым делом спрашивает, кто перед ней, значит явно думает, что я точно не из их «конторы». Но тогда почему нет никакого удивления по поводу применения энергетического оружия, которого у аборигенов не может быть в принципе? Думает, что я попал в неё из чего-то портативно-бронебойного сугубо местного производства? Ага, из ручной 47-миллиметровой пушки Гочкисса, не иначе… Неужели настолько хреново знает матчасть и историю? Или это у неё пока что сплошные условные рефлексы, включилось изумление пополам с болевым шоком?

– А ты не тычь, а то проткну! – душевно пообещал я. – Допустим, я – спасательная экспедиция! Это за достойное объяснение считается?

– Этого не может быть! Мы бы увидели! И здесь никого не надо спасать!! – простонала она. То есть драку они, получается, не заказывали. Ну тогда тем хуже для них. И снова никакого удивления, хотя теперь-то я уже сам проговорился о том, кто меня послал и зачем. И насчёт «не может быть» и «увидели бы» тоже понятно: таки подвела вас, ребята, сложная техника, помноженная на самоуверенность…

– Да ну? – изволил я удивиться. – Ну это вы так думаете. У остальных по поводу спасения мнение иное. А, кстати, почему это вас не нужно спасать?

Последовала пространно-сбивчивая тирада о том, что я дурак и все вокруг тоже дураки. Причём дураки клинические, тупые, ограниченные и ничего не понимающие. Ибо у них тут никто из-под контроля не выходил и о помощи не просил. Это уже где-то отдавало манией величия.

– А стратегические сведения кто проклятым японским самураям давал? – уточнил я. – С целью изменения результатов этой войны в их пользу?

Последовал уточняющий ответ, что я не просто дурак, а идиот. Поскольку лично её результаты этой замшелой и кретинской войны вообще не интересовали, и, если её напарник или бойфренд (автоматика как-то странно перевела слово, которым она его обозначила, может это и не имя вовсе?), названный ей то ли Грей (тоже мне, недоделанная Ассоль выискалась!), то ли Грейн, и давал какие-то сведения японцам, то это сугубо его личное дело. Поскольку у каждого свои личные счёты, интересы и способы зарабатывания себе на жизнь.

Я спросил, верно ли я понял насчёт того, что этого клинического идиота в нынешнюю авантюру втянула именно она?

Она ответила утвердительно, добавив, что да, у них любовь и благодаря чувствам он таки готов сделать для неё буквально всё. Более того, это именно она убедила его пойти в «группу наблюдения»…

Я спросил: а на фига?

Она ответила: для того, чтобы добыть «артефакт» (я не уверен, что автоматика перевела это слово именно так). То есть выходило, что интересы у этой парочки были весьма широкие: один зарабатывал деньги на своей клинической нелюбви к русским, сдавая влияющие на ход войны сведения и множа тем самым альтернативные реальности, а эта б…, пардон, зараза, одновременно крутила ещё какие-то свои комбинации.

Я уточнил: «артефакт» – это то самое недоразумение, что лежит в кожаном саквояже?

Она ответила утвердительно. Более того, по её мнению, во всей этой истории это и было самое важное и ценное.

– И в данном предмете таится мощь и сила, которую где-то высоко-высоко в горах оставили в незапамятные времена могущественные пришельцы с далёких звёзд? – наивно предположил я сдуру, как с дубу. При этом слова «високо-високо» были намеренно произнесены мной несколько издевательски, с кавказским акцентом.

Но, как ни странно, я угадал!

– Да, примерно так, а откуда ты знаешь? – последовал ответ.

Когда до меня дошло, я чуть не заржал в полный голос. Блин, ребята, товарищи дорогие, ну зачем же так по́шло?!

Ведь это даже не затасканный, но всё-таки классический «Индиана Джонс» от двух шустрых еврейских ребят Джорджа и Стивена с «Парамаунта» и «Лукасфильма», это, блин, дешёвая польскоэстонская подделка под них – «Заклятие Долины Змей» от жалкого пшексокого фильмостряпа Марека Пестрака, совместное производство варшавского «Ока» с «Таллинфильмом»! Не просто позднесоциалистическое сползание в говно, а куда хуже – почти клинический случай, «почётное» место в десятке самых плохих польских фильмов по состоянию на 2002 год! Мать моя женщина…

Неужели в этом их «непрекрасном далёке» столь непреодолимые проблемы со здравым смыслом и фантазией? Или они всего лишь ловко прикидываются? Нет, правильно сербы называют театр словом «позоришьте», а актёров и актрис «глумацами» и «глумицами». Похоже, здесь именно тот случай – одно сплошное позорное глумление, причём на ровном месте…

– То есть весь вот этот шум и гам с дешёвыми спецэффектами в том числе из-за того, что вы почему-то не захотели отдавать неведомо как попавший к вам в руки ништяк непосредственному начальству?

– Да.

– А вы вообще-то имели право по роду своей деятельности заниматься какими-то «артефактами»? Насколько я знаю, у вашей миссии здесь было несколько иное предназначение!

– Нет, официально не имели…

– Тогда зачем, чёрт возьми, вы затеяли весь этот говённый детектив, да ещё и с изменением прошлого? Вы что, всерьёз рассчитывали, что после подобного, когда вы решительно всех поставили на уши, где-то отсидитесь? Тем более что вы же, так же как и все остальные, и близко не представляете, как этой фигнёй пользоваться и для чего она вообще нужна! Вам не приходило в голову, что подобное надо основательно исследовать, причём это должны делать профессионалы и в лабораторных условиях? Или вы что, вдруг возомнили себя выше, лучше и умнее других?

– А почему нет? – ответила эта сучка с явным вызовом и уточнила: – Как раз я имею на это больше прав, чем кто-либо другой, мой покойный отец потратил почти всю жизнь на поиски этой вещи! А тут появился такой шанс – оказаться именно в том промежутке времени, где о местонахождении «артефакта» было относительно хорошо известно…

Нет, тут точно мания величия. Диагноз точный. Вот из-за разных там паскудных комплексов таких, как она, и случаются порой многочисленные поганые девиации и отклонения от нормы вроде БЛМ. А вообще чувствовалось, что тут какая-то давняя и гнусная история, вдаваться в детали которой лично мне почему-то не хотелось. Хотя в основном-то было ясно: эти любовнички использовали свою «командировку» в 1904 год в качестве наблюдателей в сугубо личных целях, явно нарушив все мыслимые и немыслимые правила и инструкции. Правда, что тут первично, а что вторично (пещерно-застарелая месть «клиента» «проклятым русским» или безумно-тибетское воспаление мозга этой дуры), а также кто из них кого использовал и как именно, я выяснять тем более не хотел. Это пусть теперь какие-нибудь особисты с усталыми, но добрыми глазами из блондинкиного ведомства разбираются под протокол, кто из этих двоих пойдёт «паровозом», а кто «прицепом»…

И в этот самый момент я услышал за спиной шорох. Обернулся – мать твою так!

Блин, вот не надо болтать с бабами! Особенно с откровенно полоумными и из будущего!

Недооценил я его. Убёг, убёг, сволочь такая!!

А если короче, вроде бы серьёзно травмированный «клиент», таки сумев каким-то образом высвободиться из плена плотной оболочки своего объятого пламенем комбеза (одёжка эта так и не перестала гореть) и оставшись без всего, то есть даже трусов (мужское достоинство у него, как оказалось, было вполне на месте, вот только размер явно не дотягивал до героев немецкого или восточноевропейского развлекательного кино класса «дас ист фантастиш»), и босиком, поднялся на корточки, потом чуть привстал на манер бегуна на старте и голым, как был (я успел увидеть на его спине и правой ноге обширные синяки и гематомы, а также красные пятна и явные сочащиеся пузыри от ожогов, буквально по всему телу), резко кинулся под мигающую «арку» хроноустановки.

И сделал он это настолько быстро, что и мой «суперрадар» не успел правильно среагировать, и я даже не успел поднять руку с лжебраунингом, чтобы выстрелить в него…

Ну буквально без мыла вылез! Вот что значит сильно хотеть жить! То есть выходит, он что, знает, что его не помилуют ни при каком раскладе? Суровы они, однако, эти прошлознатцы из будущего…

Голая фигура исчезла, ожидаемо растворившись в неровном свете на фоне задней стенки подвала, но «арка», через которую он ушёл, продолжала призывно помигивать. Похоже, аппаратура действительно была настроена заранее, но «переходной канал» пока что не был закрыт. А это могло значить, что они собирались уходить отсюда прямо сейчас, – переоделись бы, вооружились, прихватили все накопленные ценности и резко «встали на лыжи».

Правда, по прошлым разам я помнил, что по крайней мере на их стационарных «порталах» подобная переброска всегда завершается вручную. А поскольку этот билет взят «клиентом» в один конец и на той стороне у него не имелось никакой аппаратуры, получалось, что или кому-то надо было завершать процесс отсюда, или же я далеко не всё знаю про отдельные особенности того, что в будущем называют «стандартная хронопереброска». Второе, по-моему, вернее…

И что теперь делать? Может, тупо прикарманить артефакт, который остался в саквояже? Оно, конечно, заманчиво, но что мне с ним делать, тем более что тогда следующий «сезон охоты» точно откроют уже непосредственно на меня? Так что ну его на фиг, даже пытаться не буду. Тем более что я и брюлики не попытался скоммуниздить. И это вовсе не потому, что я весь такой из себя честный, а из-за того, что сбыт драгоценных камней – это всегда неслабая, да ещё и наказуемая уголовно, головная боль, а тем более для провинциального непрофессионала в подобных делах…

Но и тем не менее, как говорят наши военные, «это залёт, боец», и снова грош цена мне как «особо секретному» агенту. Ведь, по сути, развели на фу-фу, как младенца…

Эта космополитического облика сукина дочь явно оттягивая неизбежное, пыталась меня максимально заболтать, и, кажется, ей это вполне удалось. Была бы в тот момент под рукой ножка от стула с торчащим из неё гвоздём (желательно кривым и ржавым) – я бы от всей души вогнал означенный гвоздь в черепушку этой засранке. Так, чтобы всё было красиво и по-тарантиновски, – кровавые слёзы из глаз с последующим отбрасыванием коньков…

Вот только, на её счастье, никакой мебели вокруг не было, ни целой, ни ломаной, да и прямой команды убивать её мне вроде как не поступало…

– Отдыхай, детка, – только и сказал я.

И выстрелил в неё ещё раз, на сей раз целясь в живот. После этого выстрела её бурно вырвало чем-то мутно-розовым, пенистым и дурно пахнущим. Сия жижа заляпала не только её комбинезон до самых ступней, но и земляной пол, на который мерзавка улеглась, потеряв сознание. При этом её жизненные функции до критического уровня вроде бы не упали.

Ладно, этот вопрос решили, так сказать, в рабочем порядке, но реально-то что делать? Остаться или рвануть вдогонку за ним?

И здесь недремлющая автоматика вдруг предупредила меня о внезапном появлении в подвале четырёх меток непривычного оранжевого цвета (ранее суперИКНС не обозначал так ничего из здешних живых объектов), а потом я увидел, как у входа, прямо за баррикадой, словно сгущаются из воздуха несколько высоких силуэтов.

При всей внезапности их появления, я почему-то понял, что это именно «те, кто надо». Ну да, я же был заранее предупреждён, что снова выступаю ещё и в роли «ходячей камеры». Меня явно контролировали с первых минут появления здесь, и, похоже, увидев моими глазами, что всё уже фактически кончено, «работодатели» поспешили прислать каких-то профессионалов по части «обрубания хвостов», ориентируясь на моё местоположение. Как они это сделали, помня блондинкины байки о том, что толстые стены и перекрытия напрочь глушат им соответствующий сигнал, – даже не знаю. Опять какие-то недоговорки, недоработки и недодумки…

Ну да, это были тёмно-матовые фигуры в чём-то типа сложных комбезов или лёгких скафандров – скрывающие лица закрытые шлемы, за плечами какой-то груз (в стиле десантных эрдэшек), а в руках нечто, вполне могущее сойти за оружие…

Ну сейчас они покажут этой курве, что такое спасение…

Хроноустановку они, видимо, тоже приберут. Вот только почему эти суки не появились на десять минут раньше, когда «клиент» смирно корчился на полу? Никогда подобного не понимал…

А я? Не думаю, что моя персона их сильно заинтересует.

Ну и ладно, хрен с ним, тем более что «бабоведьма» и её спрятанное в саквояже «нечто» – это всё равно не по моей части.

Именно поэтому я, особо не раздумывая, резко рванул под световую «арку» вслед за «клиентом». Как это ни банально звучит, но долг зовёт (хотя я по жизни ничего и никому не должен) – надо же выполнить приказ и доделать дело. А то меня, чего доброго, уважать перестанут. Да и сам себе я подобную досадную оплошность навряд ли прощу. Раз уж взялся ликвидировать – доделай до конца! Такую работёнку точно на дом не заберёшь…

Что хроноустановка не выключена, я уже понял, но оставались сомнения насчёт того, сработает она вообще или нет? Хотя, если бы не работало или мне грозило нечто нехорошее, автоматика предупредила бы. Но она-то как раз помалкивала…

В момент перехода я первым делом засёк дату, куда отправился «клиент» (с географической точкой всё было понятно и так, из Порт-Артура он никуда не убежит), – на пульте отчётливо светились цифры «22.08.1954».

Вот же идиот, решил на полсотни лет вперёд перепрыгнуть? Зачем? Куда? Кто его там ждёт? Рады ли ему там? В голом виде – и прямиком в гости к товарищу Мао и его хунвейбинам-рисоводам? Неужели строить раскосый коммунизм приспичило? Хотя а куда ему ещё было отправляться, не в мезозойскую же эру? Хотя для кого-то встреча со всей этой китайской «красной гвардией» может оказаться пострашнее большого и голодного тираннозавра.

Ну хоть что-то стало проясняться, и я уже не сомневался, что догоню шустрика. Далеко он от меня не удерёт, особенно без трусов и с его обширными ожогами…

Называйте меня как хотите, но сам момент временно́го перехода я, как обычно, совершенно не уловил. Было просто кратковременное погружение во тьму с последующим выходом обратно на свет. Ну и, если говорить о неприятных ощущениях, слегка зачесалось в разных местах.

И странным образом я оказался вовсе не в воняющем блевотиной подвале, а где-то на свежем воздухе, где дул влажно пахнущий морем ветерок.

Оставалось предположить, что либо рельеф местности за полсотни лет изменился до полной неузнаваемости и строений образца 1904 года вообще не осталось (во что как раз легко поверить), либо эта «карманно-мобильная» хроноустановка всё-таки допускала небольшие отклонения по части местоположения.

Вывалившись из темноты на свет, я обнаружил себя в декорациях синеватого утра (летом светает рано, но солнце ещё явно не взошло), стоящим обеими ногами на чём-то твёрдом.

И это «нечто твёрдое» оказалось бетоном. И не просто бетоном, а достаточно толстой плитой. Одной из тех, которыми была выложена некая уходившая вдаль взлётная полоса. А если точнее – конкретно всё-таки рулёжная дорожка или стоянка.

В общем, как вы уже догадались, я очутился на вполне классическом аэродроме в хорошем советском стиле середины 1950-х.

У горизонта маячили силуэты смутно знакомых по началу прошлого века горушек и сопок, прямо передо мной куда-то в сторону моря тянулась относительно широкая и длинная ВПП. По краям полосы торчали осветительные приборы и росла трава. Судя по всему – тот же самый гаолян, только здесь он уже не вымахивал в человеческий рост, следили.

К взлётной полосе примыкали несколько «рулёжек» с рядами самолётов на стоянках. Капониров или каких-нибудь укрытий я не заметил.

На противоположном конце полосы выстроилась длинная шеренга до боли знакомых серебристых самолётов с трубообразными фюзеляжами и стреловидными крыльями с хвостовым оперением. Даже абсолютный неспециалист без труда опознал бы в них «МиГи-15», недавнюю грозу корейских небес, один из самых неприятных для Запада сюрпризов «Дядюшки Джо» этого периода наряду с советской атомной бомбой. Большинство «Мигарей» было заботливо зачехлено.

Далеко справа от меня, за торцом полосы, даже без всякой оптики был виден высокий тёмно-зелёный забор, резервуары хранилища ГСМ, несколько ангаров (явно ремонтные мастерские) и одно-или двухэтажные белые здания казарменного типа, над которыми возвышалась застеклённая, утыканная многочисленными антеннами «маковка» вышки управления полётами местного КП.

Там же можно было рассмотреть флагшток с колышимым лёгким ветром большим красным полотнищем, украшенным несколькими маленькими жёлтыми звёздами вокруг одной большой. Значит, аэродром китайский, хотя, по идее, могло занести в гости к соотечественникам, наших из этих мест выведут только в следующем, 1955 году. Повезло мне или нет в этой связи – вопрос отдельный и непростой.

У казарм и ангаров темнели составленные группками по ведомому одним военным авиаторам ранжиру многочисленные старомодные автомашины защитного цвета – просто грузовики и фургоны, а также всевозможные АПА, ТЗ и прочая аэродромная техника на базе привычных ЗИС-150, ЗИС-151, ГАЗ-51 и ГАЗ-63.

Над входом в одно здание (наверное, местный штаб или политотдел) висел огромный цветной портрет невозмутимо-широколицего человека в сером кителе с простёртой куда-то вдаль дланью и каким-то явным лозунгом (белые иероглифы на красном фоне) внизу. Ну да, председатель КНР Мао Цзэдун, как же без него. Для Культурной Революции ещё явно рановато, так что призывает он на этом плакате, скорее, к Большому скачку или чисто абстрактно убеждает «учиться военному делу настоящим образом».

Так…

Поскольку прикрытые защитным колпаками лампы на штырях у ВПП не горели и ни одного человека в военной форме вокруг не было видно, никаких полётов в эту ночь, судя по всему, не проводилось. До команды «Подъём!», которая в НОАК, видимо, звучит тогда же, когда и в Советской армии, ещё долго, часовые, похоже, располагаются по периметру аэродрома и бдят, глядя за территорию, а не на неё, а какой-нибудь полагающийся по уставу дежурный офицер сидит или в штабе, или на КП.

Война в Корее уже закончилась, а до Шанхая с располагающимся под боком перманентно зловредным Тайванем отсюда неблизко, так что в Порт-Артуре, скорее всего, идёт размеренная служба мирного времени. И очень хотелось надеяться, что моё появление здесь не сопровождалось какими-то светошумовыми эффектами, способными потревожить сон здешних защитников…

Ближе, прямо справа от меня, вдоль рулёжки были выстроены в ряд десяток крепко скроенных тупоносых поршневых одномоторных самолётов в однотонной светло-серой окраске с красными двухзначными номерами и характерными опознавательными знаками Народно-освободительной армии – пятиконечная красная звезда в жёлтой окантовке с вписанным внутрь Л-образным иероглифом (по слухам, означающим «Китай») и такими же прямоугольниками по бокам. Четыре крайних самолёта были расчехлены, у остальных казённый брезент закрывал трёхлопастные винты, капоты и фонари пилотских кабин. Стало быть, эта четвёрка – какое-нибудь дежурное звено?

А вот чуть дальше, ближе к взлётной полосе, стоял прямо поперёк «рулёжки» обращённый ко мне двухкилевым хвостовым оперением расчехлённый двухмоторный тёмно-зелёный самолёт с теми же знаками краснокитайского образца. Тоже подозрительно знакомого облика.

И именно в его сторону неуклюже бежала по бетону одинокая и совершенно неуместная здесь голая фигура.

Всё понятно, диспозиция определилась: если солнце справа, значит, Ашхабад вон там, как говорили в одном известном кино…

Похоже, нас с «клиентом» невзначай занесло на какой-то военный аэродром. И если это Порт-Артур, на дворе август 1954 года и аэродром принадлежит ВВС НОАК, то, скорее всего, это Дапу.

Хотя так ли уж и невзначай? Уж больно целенаправленно этот скользкий вражина бежал к этому самому бомбардировщику. Похоже, сладкая парочка долго готовилась и настроила свою «шарманку», хорошо и заранее зная, что этот «вид транспорта» будет поджидать их именно здесь и сейчас. И я очень сомневаюсь, что он собирался являться сюда вот так, с пустыми руками и в костюме Адама с ожогами на жопе. Они чинно пришли бы сюда вдвоём, одетыми сообразно эпохе, вооружёнными и, что самое важное, богатыми. И точно смогли бы взлететь прежде, чем «краснокитайцы» успели бы поднять тревогу. Вы спросите: а что дальше? А дальше всё просто: тут, практически под боком, наискосок через Западно-Корейский залив, Южная Корея, до ближайшей точки которой менее пятисот километров, и где они, с их деньгами и золотом, были бы вполне себе в шоколаде. И если всё делать правильно (например, лететь на предельно малой высоте), был шанс, что здешние РЛС их не увидят, а истребители не догонят. А там посадка (без разницы, на воду или как-то ещё) и полная свобода, на какое-то время. И Южная Корея образца 1954 года (по факту та ещё клоака, то же самое, что и Французский Индокитай тех же лет) для них была бы «самое то». Перемирие в Корейской войне было подписано всего за год до этого, западные интервенты постепенно сваливают оттуда, избавляясь от излишков, которые невыгодно везти с собой, идёт разнообразная и не всегда законная торговля чем угодно. И на фоне взаимного обмена военнопленными по разрушенной стране болтается огромное количество перемещённых лиц, шпионов и разного рода подозрительных иностранцев (разные там журналисты и прочие персонажи, прибывшие «с гуманитарными целями»). А привезённый с собой капитал позволил бы им вполне нормально «натурализоваться», а затем и переместиться, куда пожелают. Особенно если они этот вариант хоть как-то отработали и имели некие «домашние заготовки». Мало ли, вдруг именно в этот самый день их в некой географической точке ожидают какие-нибудь заранее проплаченные сообщники, с которыми была предварительная договорённость, с готовыми документами, транспортом и прочим? Короче говоря, план отхода у них, несомненно, был, и где-то даже неплохой, но из-за меня всё пошло не так и «клиенту» пришлось импровизировать, то есть бежать в одиночку, голышом и не совсем здоровым…

И тут же, как-то рывком, я вдруг понял, что вся моя чудодейственная автоматика больше ни хрена не работает…

Чего-то стало не хватать. Только что державшая лжебраунинг рука оказалась испачкана тёмным металлическим порошком. Сунув руку за ворот кителя, я понял, что и тут всё то же самое – от моей нижней «суперрубашки» остались только какие-то белёсые хлопья, как от свалявшейся ваты.

Эх, не сообразил, дурья башка, чем этот мой энтузиазм чреват!

А ведь я же знаю (как-никак, не в первый раз!), что все эти приблуды и блага цивилизации – вещь сугубо одноразовая. Ну и вполне логично, что прохождение сквозь время их чисто профилактически уничтожило. Меня же про подобное постоянно предупреждают. Так что теперь вся надёжа только на себя, свои глаза, уши, руки-ноги и самые элементарные виды оружия…

Осознав это, я потянул из кобуры, которая, слава богу, никуда не делась, «Маузер». Одна радость, что у меня к нему аж сотня патронов припасена. Плюс к этому есть ещё трофейный револьвер в кармане и пустой, непонятно зачем прихваченный с собой (вот почему я его не выкинул?) капсюльный карамультук за поясом.

В раздражении я сорвал с головы и откинул подальше шляпу. Показалось, что теперь она мешает мне целиться, хотя, скорее всего, это было насквозь ложное ощущение.

К этому моменту «клиент» уже почти добежал до большой двухмоторной машины, марку которой я наконец определил. Без всякого сомнения, это был бомбардировщик Ту-2 советского производства. Ну да, у этого аппарата до Южной Кореи горючки хватит с запасом…

Голый бегун полез под колёса, явно собираясь убрать из-под них колодки.

Бежать за ним?

Не стоит. Не догоню.

Стрелять?

Это, блин, военный аэродром, а не тир в парке культуры. Сразу же, как только начну стрелять, охрана сыграет тревогу и вокруг начнётся невероятный кипеж и суета.

Но тут точно без вариантов.

Подняв «Маузер» двумя руками, я упёр мушку в мечущуюся у Ту-2 человеческую фигуру. Кто у нас в разном там классическом кино стрелял из пистолета по движущейся мишени на предельном расстоянии? В голову сразу приходят отрицательнообаятельный Глеб Жеглов да ещё более брутальный (как-никак, в джинсах разгуливал!) чекист Егор Шилов из «Свой среди чужих». Правда, у обоих были револьверы системы «Наган» и они таки попадали, но это же кино! У меня машинка куда тяжелее (хотя длинный ствол – это где-то плюс), и я скорее в роли пресловутого Отца-Философа из «Неуловимых», вот только стрелять здесь надо не по бутылкам и крынкам в сельском кабаке, и какой будет результат – боюсь даже предположить…

Я выстрелил – раз, другой, третий, четвёртый. Один раз, кажется, точно попал, ну не мог не попасть! И тем не менее голый козлина не рухнул как подкошенный (живуч!), а, вовсе наоборот, слегка сбавив прыть, поскальзываясь и тряся мудями, полез на крыло и далее – в пилотскую кабину бомбардировщика.

На втором или третьем выстреле где-то вдалеке начала противно выть сирена. Быстро же спохватились китайские товарищи…

А «клиент» уже орудовал на месте лётчика, запускал двигатели. Моторы чихали синим дымом, на патрубках моргали язычки пламени.

Движухи у казарм пока не было никакой. Пресловутые «сорок секунд на подъём по тревоге» ещё не истекли.

Ну что тогда – я выстрелил в Ту-2 ещё пару раз, без видимого эффекта. Конечно, всякое бывало, но истории про то, как вражеский бомбардировщик запросто валят из винтовки – это скорее фронтовой фольклор в стиле Васи Тёркина. Тем более у меня волына во всех смыслах куда слабее.

Убирая горячий пистолет в кобуру, я понял, что, похоже, всё-таки придётся вспомнить подзабытые пилотские навыки.

Моторы Ту-2 уже мерно гудели, выходя на взлётный режим, и я метнулся к ближайшему в ряду расчехлённому истребителю. Сбоку на его капоте были натрафаречены чёрным буквы «Ла-11». Хоть бы аппарат был исправен, с топливом и боезапасом на борту. Но самое главное – чтобы запустился от собственных аккумуляторов или пневмозапуска, без подгонки аэродромного «пускача»!

Под мерзкий звук сирены я пинками вытолкал колодки из-под колёс «Лавочкина». Скинул с плеча ранец, сунул в него мешавшийся капсюльный пистоль, влез на крыло, сдвинул назад среднюю секцию фонаря и заглянул в окрашенную изнутри серо-синей краской кабину. Шлема на месте не оказалось, как, впрочем, и парашюта, но и на радиосвязь, и на спасение жизни мне было плевать.

Я швырнул ранец в чашку сиденья лётчика (хоть так компенсировав отсутствие парашюта под задом) и бухнулся на пилотское место поверх него.

Приборное оборудование было довольно спартанским. Доска в кабине содержала полтора десятка циферблатов со стрелочками и без – высотомер, компас, индикатор курса, указатель скорости, авиагоризонт, вариометр, тахометр, указатель уборки шасси и прочее. По показаниям расположенных справа от основных приборов счётчика патронов и двухшкальному бензиномеру стало понятно, что топливо и боезапас на борту есть. Индикатор кислорода показывал, что баллоны заряжены почти по максимуму.

А Ту-2 уже рулил на старт. Обернувшись, я видел, как вдалеке, за хвостом моего Ла-11, выбежавшие толпой из казарм маленькие серо-зелёные фигурки, застёгиваясь на ходу, чешут во всю прыть либо в сторону самолётных стоянок (у части бегущих в руках уже были винтовки и автоматы), либо к автомашинам. Мои шансы спокойно доделать дело уменьшались с каждой минутой.

Щёлкнув кнопкой зажигания, я начал запускать двигатель. АШ-82ФН чихнул и почти без паузы загудел, запустившись. Слава богу, кажется, пронесло…

Прибавив газу, я тронул «лавочку» с места, в процессе движения пристегнувшись лямками к креслу.

Ту-2 бежал уже в середине полосы, и я резко порулил в сторону старта.

Закрывая фонарь, я видел, как за мной бежали, всё увеличиваясь в размерах, низкорослые солдаты во френчах и плоских фуражках. Обогнав всех, подпрыгивал на неровностях «ГАЗ-67Б», набитый вооружёнными ППШ и ППС раскосыми вояками. За ним ехали ещё грузовики.

Колёса Ту-2 медленно оторвались от полосы. Теперь главным для меня было не потерять его из виду. При отсутствии дополнительных средств слежения это как нефиг делать, ищи его потом одного в бескрайнем небе.

В общем, я рулил, прибавляя обороты движением соответствующего рычажка, который авиаторы именуют «сектором газа». Хвостовой «дутик» Ла-11 оторвался от земли, и в этот самый момент шустрый «ГАЗ-67Б» проскочил мимо меня по траве параллельно ВПП и, выехав поперёк неё, встал с явным намерением помешать мне взлететь. Выскочившие из «газика» и настроенные весьма серьёзно автоматчики повели дырчатыми стволами в мою сторону.

Выхода не было, и, пока по мне не начали стрелять, я резко «подорвал» самолёт, взлетев как-то перпендикулярно полосе и едва не задев колёсами основных стоек шасси кили выстроившихся на стоянках «МиГов». «Лавочкин» возмущённо взвыл, но выдержал.

Позади осталась небольшая толпа народу и несколько машин на краю ВПП. Интересно, что они будут делать дальше? Ведь произошёл явный угон, но при этом, пересчитав личный состав по головам, китайцы быстро поймут, что это отнюдь не кто-то из своих. Чисто по протоколу отправят дежурную пару или звено на перехват. Вопрос только в том, насколько быстро они это сделают…

В толпе блеснуло несколько тусклых вспышек выстрелов, но, кажется, всё-таки без последствий. Плохо, если возле аэродрома есть какие-то зенитки, у которых могли дежурить расчёты. Тут и одной малокалиберной автоматики могло вполне хватить. Но, взлетев, с высоты никаких огневых позиций я не разглядел.

Убрав шасси, я прибавил скорость, и двухрядная «звезда» мощно потащила истребитель ввысь.

Тёмная размазанная точка Ту-2 была видна уже у горизонта. Не убирая шасси, он уходил, как классический «империалистический нарушитель воздушного пространства» тех лет, в сторону моря.

Подо мной промелькнули смутно знакомые гавани порт-артурских бассейнов. Строений в порту вроде бы прибавилось, а из кораблей у причалов преобладали торговые лоханки. Во всяком случае больших боевых кораблей размером с крейсер или броненосец я не видел, их здесь в это время быть просто не могло.

Преследуемый мной самолёт маневрировал как-то вяло и даже не пытался убрать шасси. То ли «клиент» не имел привычки к подобному, то ли всё-таки был ранен.

Кстати, а с чего это Ту-2 стоял на самом старте?

Догнав бомбардировщик, я присмотрелся и увидел, что под хвостом у него торчит какая-то фиговина, похожая на крюк. Ага, тогда более-менее понятно. Скорее всего, у них здесь явно намечалось нечто вроде воздушных стрельб по конусу, а это, судя по всему, буксировщик мишеней, который стоял в ожидании полностью готовым и заправленным.

В мой прицел были видны китайские опознавательные знаки и пустые стрелковые кабины Ту-2. В задней, кажется, даже и пулемётного ствола не было.

Порт-Артур остался позади, внизу замелькало зеленоватое море с барашками волн. Небось тревога у них уже объявлена по всему побережью, и потому тянуть с «финальной точкой» не следовало.

Я прицелился и, откинув скобу с гашетки, прошил из трёх пушечных стволов, аккуратно слева направо, крылья и оба мотора Ту-2, который при первых выстрелах попытался уйти правым разворотом, но запоздал с манёвром. Часть моих разноцветных трассирующих снарядов улетела куда попало, уйдя в сторону от Ту-2, но большинство всё-таки достигло цели. Густой дым повалил сначала из одного его мотора, а потом и из второго.

Скорость Ту-2 заметно снизилась.

И я сделал второй заход, теперь целясь ему в середину, по маячащей между дымящих моторов длинной мачте радиоантенны над пилотской кабиной.

Снова была длинная очередь из всех трёх стволов.

Трассеры гасли в фюзеляже обречённого бомбардировщика; кувыркаясь, отлетела левая килевая шайба, а потом что-то внутри него взорвалось (центральный бак, наверное), и плоскости Ту-2 сложились. Я видел, как отлетела одна консоль с китайской кокардой на голубом нижнем фоне. Остальной самолёт разнесло в мелкие, похожие на неряшливую комету брызги. Облако обломков полетело к поверхности моря. Почему-то именно в этот момент я вспомнил, что по-английски «Ту-2» звучит как «Ту-Ту»…

Оставалось надеяться, что «клиент» не настолько везуч и парашюта у него, так же как и у меня, нет.

Выйдя из атаки, я заложил вираж, сделав круг над облаком дыма, медленно рассеивающимся на месте гибели бомбардировщика. Крайние обломки падали в воду, поднимая фонтаны брызг. Нет, никакого парашюта в небе видно не было.

Ну тогда, считайте, дело сделано, после такого он точно не мог выжить, как и никто другой на его месте. И почему-то мне его было совсем не жалко. Хотя чего я удивляюсь? Там, откуда я пришёл, к смертям мы вполне притерпелись…

А за плексом моей кабины, над морем, появился красивый ярко-оранжевый край солнечного диска. Кажется, восход…

И прежде чем я успел что-то сообразить, последовал множественный удар по хвосту, резко закачавший Ла-11, после которого в кабине ощутимо завоняло горелым. Затем справа от себя я увидел пару блестящих на солнце МиГ-15, явно выходивших из атаки по мне. Быстро же они подняли перехватчики, чему-то и их война в Корее научила…

Потом был странный сотряс, сопровождавшийся грохотом, и всё кончилось. И только оказавшись во тьме, я вдруг понял, что не знаю имён и фамилий «клиента» (если не считать за таковые странноватое «Грей-Грейн») и его «подружки по несчастью». Ну вот вам здрасте. Докатился. Уже веду себя как какой-нибудь наёмный белый снайпер (которому обычно платят по головам) на войне в далёкой и жаркой африканской стране, где одни негры активно озалупливают других, а всё ради месторождений каких-нибудь нужных неведомым им транснациональным корпорациям полезных ископаемых. Или как тот киллер из известного анекдота 1990-х, которому заплатили миллион «зелёных» в качестве аванса: раз так, подъезд, квартиру и фамилию можешь не называть, хватит и номера дома…

Вместо эпилога. Мало что прояснивший по сути дела разбор полётов, и не только

Снова Россия. Урал. Северная окраина г. Краснобельска. 28 февраля 20…

Действительно, на этом всё кончилось.

Здравствуй, милое время, где не понимающая, во что ввязалась, обезумевшая Океания опять воюет с Евразией и Остазией, причём, по собственной дурости, с обеими сразу…

При падении я довольно больно впечатался пятой точкой в глубокий снег и, мгновенно окоченев, услышал сначала запрещающий звонок на переходе через железку, а потом стучащее блямканье на стыках проходящего неподалёку товарного состава. Обледенелый последний вагон скрылся за поворотом, вместо запретного красного цвета табло с фигуркой пешехода перед рельсами стало разрешающе-зелёным, и я полез в руины гаражей искать дальновидно заначенный там мусорный мешок с пуховиком, который за время моего краткого отсутствия никто, слава богу, не успел ненавязчиво позаимствовать. Осознав перед этим, что я, как и за несколько минут до этого в кабине истребителя, сижу на своём ранце. Вот как они это делают? Ведь вроде был пристёгнут к пилотскому сиденью, но как раз оно-то вместе со мной в «исходную точку», что характерно, не перелетело. А шляпа с бурской символикой осталась в далёком 1954-м, в виде сувенира китайским коммунистам…

Позже, посмотрев кое-какие доступные документы и публикации, я сумел выяснить, что:

Древний монастырь Латинг в У-Танге, где когда-то очень давно вроде бы действительно квартировал пресловутый «Великий Цэрпх школы Дхуйнянкумара», в реальности существовал. Однако после того, как в 1937 году в этих краях некстати случилась эпидемия очень странной чумы (ряд историков считает, что это были происки японцев), монастырь и прилегающие деревни были покинуты людьми, а в 1959 году его руины были окончательно снесены китайцами во время взрывных работ при строительстве одной из веток стратегической автодороги в сторону Тибета. Более никаких сведений об этом культовом сооружении мне обнаружить не удалось, да и лезть дальше в эту откровенно дурацкую тайну мне не хотелось.

Если верить хроникам обороны Порт-Артура, в ночь с 22 на 23 августа 1904 года действительно имел место «беспорядочный артобстрел города и крепости». Японцами был выпущен «десяток одиннадцатидюймовых снарядов», часть которых взорвались на окраине Старого города. При этом «сгорело несколько не имевших военного значения построек», а также «пострадало несколько десятков человек из числа туземного китайского населения». Что сказать – не повезло в тот день «господину Ху»…

А вот никаких сведений о какой-либо стрельбе позади русских оборонительных линий, шпионах, диверсантах и прочих прорывах японских разведгрупп, которые могли произойти в Порт-Артуре в последнюю неделю августа 1904 года, ни в каких версиях отечественной официальной историографии обороны данной крепости, а равно и мемуарной литературе, не содержится.

При этом, если верить опубликованным в 2005-м американским историком Роном МакКеоном переведённым с японского на английский отрывочным данным о потерях Императорской армии при осаде Порт-Артура, в конце августа 1904 года во время «выполнения в русском тылу особо секретной миссии, обстоятельства которой остались неизвестны», погиб некий майор японской разведки Шигео Сасаки (не смейтесь, ребята, эта фамилия означает не совсем то, про что вы подумали, образующий её иероглиф состоит из двух частей – «помощник» и «дерево», только и всего). Как-то прояснить этот момент мне не удалось, но, судя по всему, того «человека в котелке» звали именно так…

Корнет и барон Я. В. Пыхте-Скебиносс действительно числится «усопшим по причине болезни» во время обороны Порт-Артура, но без точного указания даты. Известно только, что это произошло в 1904 году.

Фамилия капитана Александра Ксаверьевича Брдыч-Муранского оказалась в конце довольно длинного списка офицеров, погибших на боевых постах 15 декабря 1904 года, в критические дни осады Порт-Артура, в результате взрыва форта № 2 после двух попаданий японских тяжёлых снарядов. Практически в любой публикации об обороне Порт-Артура указано, что в этот день в форту № 2 погиб героический генерал Кондратенко со всем своим штабом и ещё много народу. Это был переломный момент обороны, когда японская артиллерия стала стрелять точнее, а японская пехота наконец научилась взаимодействовать с артиллерией…

Подпоручик Евгений Петрович Майский закончил Первую мировую в чине подполковника. Потом его судьба начала выкидывать довольно замысловатые загогулины, совершенно в стиле героев Алексея Толстого. Оказавшись в рядах Добровольческой армии и даже поучаствовав в пресловутом «Ледяном» походе, Майский в конце 1919 года оказался в рядах РККА, где сей военспец и прослужил всё последующее десятилетие. В официальных документах указано, что умер он в сентябре 1928 года, место захоронения – туркменский населённый пункт Ходжакала. Никаких внятных подробностей и деталей установить не удалось, но, судя по всему, товарищ Майский напоследок повоевал ещё и с басмачами…

А вот «снять своё кино» у меня таки, увы, не получилось. Будучи реалистом, я не мог ожидать от своей отчаянной попытки изменить ход Русско-японской войны многого. Однако, как оказалось, удалось сделать даже больше, нежели я рассчитывал!

Известный историк отечественного флота, капраз в отставке и кандидат каких-то там милитарных наук, Мирослав Колотун опубликовал в № 12 за 2020 год военно-исторического альманаха «Флотский сборник» небольшую статью, в которой рассказывалось о том, что 13 декабря 1904 года, в момент, когда главные силы Второй Тихоокеанской эскадры ещё находились в трёх днях пути от порта Носи-Бе на о. Мадагаскар, в Санкт-Петербурге состоялось некое заседание под председательством главного начальника флота и Морского ведомства генерал-адмирала великого князя Алексея Александровича (кстати, дядя Николая II), на котором присутствовали управляющий Морским министерством генерал-адъютант Авелан Фёдор Карлович, начальник Морской обороны Балтийского моря вице-адмирал Бирилёв Алексей Алексеевич, генерал-адъютант Казнаков Николай Иванович, контр-адмирал великий князь Александр Михайлович и ряд других высших чинов флота. И, что самое удивительное, заседание почтил своим присутствием лично император Николай II, что в истории российского флота вообще случалось нечасто. Главная странность заседания состояла в том, что на нём обсуждалась, ни много ни мало, целесообразность дальнейших действий Второй Тихоокеанской эскадры! И, что самое интересное, участникам заседания был представлен и даже «принят к сведению» некий доставленный из Порт-Артура документ (выходит, Зиновьев всё-таки не сидел сложа руки!), где обосновывалась необходимость вернуть Вторую Тихоокеанскую эскадру обратно или радикально изменить текущие оперативные планы, поскольку дальнейший поход грозил ей неминуемым разгромом. Впрочем, финал заседания был предсказуем. Николай II, а за ним и Алексей Александрович изволили высказать сомнение в достоверности полученной из Порт-Артура информации, усомнившись в компетентности автора документа, который к тому же «использовал непроверенную информацию, полученную из неофициальных источников», а сам документ был «составлен не по форме», да ещё и «передан с нарушением соответствующих процедур», – и высказались за то, чтобы «оставить всё как есть», всего лишь усилив Вторую Тихоокеанскую эскадру дополнительными кораблями. Видимо, здесь имелась в виду Третья Тихоокеанская эскадра контр-адмирала Николая Ивановича Небогатова (четыре броненосца береговой обороны, один старый броненосный крейсер и несколько вспомогательных судов), решение об отправке которой на Тихий океан было принято за три дня до этого, 11 декабря 1904 года. Третья Тихоокеанская эскадра сумела выйти из Либавы только 3 февраля 1905 года, и ничем, кроме дополнительно потерянного тоннажа, а также лишними покойниками и пленными, она в этой войне не отметилась. Безмерно удивлённый (ещё бы – оказывается, был вполне реальный шанс избежать Цусимы!) автор статьи указал, что факт заседания подтверждается воспоминаниями и дневниками вице-адмирала Аполлона Сергеевича Загряжского-Киселя, который тоже присутствовал на этом мероприятии, но одновременно сообщил, что протокол заседания либо вообще не вёлся, либо, как и все связанные с этим событием документы (включая и тот, что был передан из Порт-Артура), «был утрачен в период после октября 1917 года», за исключением пары второстепенных документов и справок, на основе которых и была написана статья. Большого резонанса эта публикация не имела, да и вообще мало кто обратил на неё внимание в самый разгар мутных пандемийных ужасов.

Как говориться, увы-увы, могли хоть что-то изменить, но не воспользовались. Всё дурь наша, российская… И если за этим вердиктом действительно стояли лично Николай II со своим дорогим дядюшкой, то всё последующее эти ушлёпки, господа Романовы, вполне заслужили…

По самому лейтенанту Зиновьеву Сергею Илларионовичу удалось найти ещё меньше сведений, хотя с флота его, судя по всему, не выгнали, да и «психом ненормальным» тоже не объявили. В 1906 году человек с такими инициалами в качестве свидетеля проходил по делу о восстании в Кронштадте и Свеаборге. В конце 1916 года капитан третьего ранга Зиновьев С. И. числился среди офицеров Минной дивизии Балтийского флота и, согласно не вполне проверенной информации, был убит матросами в Гельсингфосе во время первых революционных волнений печально знаменитого марта 1917 года. При этом некий Игорь Сергеевич Зиновьев, 1915 года рождения (уж не его ли сын?), дослужился до контр-адмирала в советском ВМФ и одно время, в середине 1970-х, был командиром вертолётоносца «Ленинград».

Корпусной интендант Талдытов Ростислав Евлампьевич в Первую мировую войну числился при штабе 11-й армии генерала А. Селиванова и, по официальной информации, погиб (по другим данным – умер от болезни) в январе 1915 года, во время осады Перемышля.

Одна из его дочерей, Арина Ростиславовна Талдытова (после замужества – Лякидэ), в конце 1930-х работала в аппарате Президиума Верховного Совета СССР, в частности, в качестве секретаря-стенографиста Надежды Крупской, а в 1956–1957 годах числилась секретарём у Анастаса Ивановича Микояна, который в тот момент занимал пост министра торговли СССР.

Никаких вменяемых сведений о воздушном бое, произошедшем 22 августа 1954 года в районе Порт-Артура, мне найти, разумеется, не удалось. Зато в одном опубликованном в 2018 году китайском документе обнаружилось упоминание о том, что 23 августа 1954 года восточнее острова Юаньдао (район примерно совпадает, но лично я там с воздуха никаких островов вроде как не заметил) столкнулись в ходе тренировочных полётов бомбардировщик Ту-2 (принадлежность к конкретной части не указана) и истребитель Ла-11 из 401-го ИАП ВВС НОАК, при этом «никто из членов экипажей не пострадал» (что неудивительно, учитывая, кто эти самолёты на самом деле пилотировал). Правда, там же было указано, что самолёты взлетели не из Порт-Артура, а из Дайрена, то есть, по-нашему, Дальнего, но это в данном случае не слишком принципиально. Ну и в целом можно констатировать, что засекретить непонятное лётное происшествие (аналогично на их месте поступил бы любой) китайским товарищам в этот раз вполне удалось…

А уже согревшись и направляясь домой, продираясь через пургу по ночным улицам, я услышал в своей голове «неизбежный постскриптум» – как всегда ехидный голос Блондинки.

– Ну как ты? – спросила она, не слишком убедительно изображая участие.

– Как видите, вполне себе жив. Чай, теперь ваша душенька довольна?

– Вполне.

– А раз так – почему не рассказали сразу?

– О чём?

– Хотя бы о том, что вы посылали меня туда не только за головой этого сбрендившего дурика, и о том, что там всё куда сложнее! А то вдруг ни с того ни сего возникают буквально из ничего какие-то неучтённые тёлки с древними фиговинами непонятного происхождения в придачу! Чуть последние предохранители в бестолковке не перегорели на хрен!

– А смысл? Во-первых, он действительно пытался повлиять на ход истории – и это факт. Его надо было остановить или ликвидировать, что ты и сделал. Во-вторых, роль его сообщницы была не ясна до самого конца. Она была отнюдь не из простых и вполне успешно и убедительно изображала из себя жертву. И, к сожалению, некоторые из нашего руководства ей, совершено напрасно, поверили. И это тоже факт и очередной урок для нас. А кроме того, эти двое реально были преступниками, которые использовали далеко не по назначению уникальное и дорогостоящее оборудование, дальнейшую деятельность которых надо было пресечь любой ценой. И если бы тебе рассказали всё, ты бы, наверное, не согласился…

– Как знать, может, отсмеявшись, я бы и не возражал. Кстати, а вам не кажется, что в этот раз всё получилось как-то слишком быстро и, я бы даже сказал, скомканно в плане «драматургии»?

– Мы не в театре «кушать подано» играем, а серьёзными вещами занимаемся. И, между прочим, наши сотрудники во время подобных типовых миссий по изъятию и ликвидации как раз стараются задерживаться в прошлом на как можно менее продолжительное время. За крайне редким исключением. Просто это ты у нас не вполне обычный…

– Ой, вот только про театр не надо! И, кстати, если вы таки не в курсе, в наше политкорректное время «необычный» тождественно понятию «олигофрен». Так что вот сейчас обидно было!

– Извини. Неужели ты реально предпочёл бы проторчать в 1904 году, который ты плохо знаешь и не особо любишь, несколько недель или месяцев, с каждым часом пребывания там увеличивая неизбежный риск быть обнаруженным и разоблачённым?

– Ну нет, вот тут уж увольте.

– Ну вот видишь. Тем более что, пробыв в 1904 году всего пару суток, ты всё-таки успел наделать глупостей. Ведь так?

– Допустим. Почему ему можно, а мне нельзя?

– Хотя бы потому, что даже без его информации Русско-японская война с семидесятипятипроцентной вероятностью закончилась бы примерно так же, за исключением разве что мелких деталей. На эту тему многие тома написаны, но теперь нельзя точно сказать, образовалась ли «окончательная версия» истории этой войны в том виде, как её знаем и мы, и вы, вследствие действий ликвидированного тобой субъекта, или же это, как любят говорить учёные, «объективный исторический процесс». А твоя довольно глупая попытка изменить ход истории породит не более чем ещё одну красивую легенду о каком-нибудь гениальном, но полоумном прорицателе, который всё знал заранее, но, увы, не был услышан. Надо здраво оценивать реалии того времени, в котором оказался…

– Ну да, знаем, а кому интересны подробности – факультативно читайте «Левшу» Лескова. А кстати, с чего этот ваш взбесившийся полудурок со мной по-немецки шпрехал?

– А с того, что на той части суши, о которой ты сейчас подумал, в наше время разговаривают исключительно по-испански. А жителям европейского полуострова в смысле «сохранения культурной идентичности и традиций» всё-таки повезло чуть больше. Удовлетворён?

– Ну в общем да…

– Тогда официальную часть будем считать законченной. Поздравляю. Задание тобой выполнено, пусть и не безупречно, но успешно. И, заметь, всё действительно заняло считаные часы…

– Ну-ну, это да, мастерство не пропьёшь. Служу Советскому Союзу, или что у вас там?

– Не начинай. Ещё вопросы есть?

– Ну про то, что это за тибетская хреновина и зачем она нужна, спрашивать не буду, тем более что вы этого, судя по всему, и сами не знаете. Остаётся всего один «вопрос на засыпку». Так что же – выходит, мы не одни во Вселенной?

– Ты будешь смеяться, но и в наше время это осталось дискуссионным вопросом. С одной стороны, некие следы чужого разума в космосе вроде бы нашли, но, с другой стороны, нельзя стопроцентно утверждать, что это именно оно и есть. Тем более что живьём инопланетян и у нас никто не видел…

– Н-да, тогда эту парочку действительно стоило убить…

– Вот именно. Да ты не переживай. Работы по твоей специфике ещё непочатый край…

И, как легко догадаться, мне эту работу нашли, причём очень скоро…

Конец шестой книги

Владислав Морозов

Уфа. 2021–2022 гг.

Content

Владислав Морозов
Охота на сопках Маньчжурии

Пролог. Решение о ликвидации, принятое не мной

Глава 1. В основном ознакомительно-лирическая. Импортный гость с бугра и разнообразные старорежимные оборонцы

Глава 2. Боевик второй категории, местами переходящий в дурной детектив «В эту ночь решили самураи», и ошибка резидента

Глава 3. Разборка на последнем берегу с переходом на ненаучную фантастику рыбацкий сарай инкорпорейтед и слишком много вопросов

Вместо эпилога. Мало что прояснивший по сути дела разбор полётов, и не только