Ярослав Соколов

Узнать по глазам. Истории о том, что под каждой маской бьется доброе и отзывчивое сердце

© Соколов Я. А., текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Посвящается всем военнообязанным и «заклятым добровольцам». Всем, чьи глаза дарят надежду

Предисловие. От автора

С момента, когда началась самоизоляция в Москве, и до того дня, когда мне позвонили из издательства «Эксмо» и предложили написать книгу, посвященную коронавирусу, прошло чуть больше месяца. На самом деле это предложение не стало для меня чем-то неожиданным, скорее поразило доверие, которое оказало мне издательство, выбрав меня в качестве автора книги на самую острую тему. Но сама последовательность событий ничуть не удивила. Скажу даже больше: я был уверен, что это случится. И вот почему.

У меня под окнами, как, думаю, и у большинства читателей, живущих в бетонных зиккуратах московских многоэтажек, парковка, напрочь заставленная машинами. И вот в один день все эти машины не уехали стоять в пробках. Они остались на своих местах. И на следующий день тоже. И через день. И, казалось бы, велика потеря, ну не уехали и не уехали – в чем проблема-то? Но по факту именно это и оказалось самым страшным для людей вокруг. Помните фильм «Матрица», который заявил, что мы все лежим в неких ванных, к нашей голове подключен провод и нам транслируют картинки, которые мы и принимаем за реальность? Если использовать терминологию фильма, то вдруг картинку перестали менять, она остановилась, зависла, в системе произошел какой-то сбой, и развеселый фильмец вдруг застыл на одном кадре, в котором ничего не происходило. Мы вдруг все остались дома, время застыло, ничто вокруг больше не менялось, весь привычный ритм жизни, когда мы мчались в свои офисы, стучали по клавишам клавиатур, пили кофе в перерывах, дружно ходили на бизнес-ланчи, стояли в пробках, ходили по магазинам, вдруг замерло. Картинка больше не менялась. Это состояние назвали «Пандемия страха». Потому что никто не знал, что делать. Я говорю не про медицину, а про тотальное большинство людей, оказавшихся вдруг лицом к лицу со страшным вопросом – что будет дальше, когда все вдруг замерло. У нас вдруг оказалось много времени подумать. И… именно это и оказалось страшным. Потому что мы не просто стали несчастными. Мы ими и были. Просто предпочитали закрывать на это глаза, упиваясь просмотром картинок, которые нам показывают. Тень, от которой мы бежали, вдруг настигла нас жесточайшим образом.

Я помню, как осознал это. И буквально на следующий день мне предложили написать книгу. Казалось, что кто-то почувствовал мои ощущения и предложил поделиться ими.

Я специально начал не с медицинских данных о том, как опасен коронавирус, а именно с описания ситуации, которая сложилась во всем мире. Мир был в опасности не только с точки зрения того, что к нам ворвалась доселе неизвестная болезнь, которую никто не знал, как лечить, но и потому, что привычный мир, по сути дела, рухнул.

И знаете что? Я отказался писать книгу о коронавирусе. На момент моего разговора с издательством все заголовки всех СМИ ежеминутно выдавали тонны информации о пандемии, и писать еще и книгу об этом не представлялось мне интересным, а главное, нужным хоть кому-то. Хотя, безусловно, можно было бы вполне себе сделать имя на этой теме, но, повторюсь, мне это представлялось и представляется не очень интересным. Я отказался писать книгу о коронавирусе, но решил написать книгу о том, что с нами всеми происходит, о том, где мы вдруг оказались, о том пресловутом состоянии, когда картинка зависла. Моя мотивация была следующей: перед всем человечеством встали вопросы, на которые мы должны ответить, и от правильности наших ответов зависит наше будущее как вида как цивилизации, как homo sapiens.

Скажу честно, я не люблю, когда меня называют писателем. И сам себя таковым не считаю. Я волонтер от литературы. Именно чувство долга, обязанность, ответственность двигали мной, когда я решил сделать эту книгу. Моей задачей было предложить хоть какой-то ответ людям, которые вдруг оказались в страшной, неведомой ранее ситуации. Просто чтобы было над чем подумать и, мне был очень хотелось верить, сделать свою жизнь и наш мир лучше. Именно этому и посвящена книга, которую вы держите в руках.

После осознания того, что я должен и обязан сказать об этом, встал вопрос: где же взять информацию? О чем писать? Несмотря на то что информации по коронавирусу было предостаточно – буквально из каждого утюга неслись новые цифры по заболевшим, комментарии экспертов, прогнозы экономистов, размышления аналитиков о том, как изменится мир, – все это было не то. Повторюсь, я не хотел писать о коронавирусе. Мою книгу можно считать посвященной коронавирусу с тем же успехом, как и «Войну и мир» воспринимать как военную журналистику. Пандемия – всего лишь декорации, на фоне которых необходимо было поднять важнейшие, на мой взгляд, вопросы, рассказать о том, что случилось с нами и миром.

Таким образом, вся информация в открытых источниках не могла быть хоть сколько-нибудь полезной для моей идеи. Решением стало выйти в пекло, «красную зону», на линию фронта, чтобы увидеть все своими глазами и постараться осмыслить происходящее через общение со множеством участников событий.

За месяц мне удалось записать более тридцати интервью с самыми разными людьми: врачи скорой, врачи работающие в больницах, иммунологи, инфекционисты и многие другие. Как Сталкер из одноименного фильма Андрея Тарковского, я буквально исследовал «зону», «красную зону». Если кто-то не знает, что это такое, то расскажу. Впрочем, даже если вы читали в СМИ об этом понятии, вы все равно о нем ничего не сможете узнать, пока не побываете там. «Красная зона» – это линия фронта. И каждый там – солдат, который сражается за будущее планеты Земля. Проблема только в том, что враг невидимый. Его нельзя рассмотреть в бинокль, определить дислокацию, выработать стратегию и тактику ведения боя. Здесь не действуют законы логики, теории вероятностей и тому подобные скучные попытки рационализировать вселенский хаос. Как говорили герои фильма «Сталкер»: «А далеко до этой Комнаты? – По прямой – метров двести. Да только тут не бывает прямых». Там работают люди, у которых есть дети, жены и мужья, желание купить новую машину, съездить в отпуск за границу, посидеть в хорошем кафе и вкусно поесть, поспать лишний часик, – это все у них есть по той простой причине, что они люди. Но помимо стандартного набора базовой комплектации обывателя у них есть еще кое-что: острая необходимость сделать этот мир лучше. В «красной зоне» нет места философским рассуждениям об относительности всего, нет места мыслям, которыми озабочены почти все: как бы сделать так, чтобы твои доходы были значительно выше расходов – нет там и обезумевшего потребления, которое ведет обывателя по жизни, навязывая ему необходимость покупать каждый год смартфон новой модели. Там вообще все очень просто: есть жизнь и есть смерть. Есть невидимые лапы, вцепляющиеся в глотку и душащие людей. Задача понятна: отбить каждого у этого неведомого чудовища. На самом деле так происходит всегда, это не то, что случилось во время пандемии, нет. Это обычная работа любого доктора. Он всегда на войне, всегда на линии фронта. Просто война бывает вялотекущая, когда обе стороны сидят в окопах и перестреливаются, а бывает, что враг вдруг всеми силами начинает массовое наступление, используя все ресурсы, все оружие, которое у него есть. Наступление обычно локально. И эта локализация и называется «красная зона». Здесь есть только «жизнь» и «смерть». И все, даже самые незначительные, незаметные действия, слова, фразы, направлены на то, чтобы жизнь восторжествовала.

Описанная мной картина не была бы полной – даже наполовину – без еще одной важной части, которая составляет «красную зону». Я говорю о волонтерах, о добровольцах, принявших для себя единственное возможное решение: быть на передовой сражения со смертью. Давно, когда я был маленьким, мой дедушка рассказывал, как в 1941 году, когда ему было лет двенадцать, когда немцы стояли под Москвой, он со своими товарищами по двору принял решение: когда немец пойдет на город, они выйдут на улицу и будут всеми доступными средствами отбиваться, пока не погибнут. Когда я слушал это, мне казалось, что это так давно было, что такого больше не случится, что это все дела минувших дней. Чуть повзрослев, я стал воспринимать эту историю смешной: ну о чем может идти речь, что может сделать стайка подростков на улице против наступающей армии вермахта? Камнями в них покидать разве что. Но когда я стал работать над своей книгой, общаться с волонтерами, которые пошли работать в «красную зону», я вдруг понял, как же я ошибался, смеясь над историей моего дедушки. Эта история – не дела минувших дней, это реальности сегодняшнего дня. А уж о том, что могут противопоставить дети идущему на них танку, – и говорить не приходится. Общение с волонтерами убедило меня в том, что могут, и еще как могут. Потому что камень, брошенный этой детской отчаянной ручкой, вдруг каким-то чудесным образом оказывается намного сильнее любой гранаты, мины, бомбы. И танку точно несдобровать. Я бы даже сказал, что победа русского народа в Великой Отечественной войне во многом состоялась именно благодаря этой детской ручке. К сожалению, чтобы понять это, мне потребовались годы. И если бы не моя встреча с волонтерами, не погружение в их жизнь и деятельность, боюсь, осознание этих важнейших, фундаментальных вещей так и не пришло бы ко мне.

Волонтер – это не хобби, это не профессия. Волонтер – это не способ проводить свободное время. Волонтер – это видение мира, способ взаимодействия со вселенной. Это когда ты не ставишь перед собой вопрос «как?» просто потому, что у тебя есть четкое понимание «зачем». Слово «волонтер» – производное от латинского voluntas – воля, то есть волонтер – это каждый, кто навязывает свою волю внешним обстоятельствам. Волонтер – это всегда «вопреки». Тут нет места оправданиям, поправкам на «не могу», «это очень сложно» и «что я один-то могу сделать?», тут есть только идея сделать этот мир лучше. Волонтер – это форма счастья. Когда ты все свои внутренние принципы и убеждения проецируешь на мир внешний. Условно ты уверен, что брошенные животные – это ужасно, ты берешь и открываешь приют. Считаешь, что дети-сироты лишены любви, – едешь в детский дом и покупаешь им целый мешок сладостей. Считаешь, что мусорить плохо, – берешь и в вагоне метро поднимаешь фантик с пола. Масштаб твоего действия не важен. Важно само действие. Делай то, что тебе по силам. «Делай, что дóлжно, и будь что будет».

Волонтеров и медиков легко узнать. Узнать по глазам. Они дарят надежду. Впрочем, узнать их дано не каждому. Большинство пройдет мимо и не отличит их из толпы. Узнают их, как правило, только те, у кого нет никакой надежды. Не плохие, а несчастные. И то на время своего несчастья. Потом в большинстве случаев предпочитают забыть. Помните, как в разгар пандемии вдруг по городу стали появляться плакаты, рассказывающие о врачах и волонтерах? Спрашивается, а раньше-то почему их не было? Почему раньше там висела щедро оплаченная реклама? Что, раньше никто не болел, не умирал, не страдал? Пройдет пандемия, и снова на билбордах появятся селебрити со своими голливудскими искусственными улыбками, советующие нам купить превосходную бытовую технику, а портреты врачей и волонтеров снимут. До когда-нибудь. И если так произойдет, то можно сказать, что мы ровным счетом ничего не поняли, ничему не научились в это страшное время пандемии. Мы просто перетерпели, чтобы вернуться к такой же беззаботной, разухабистой жизни, какая была прежде; мы остались такими же, не став сильнее. И это фактически означает, что мы обречены. Если из такой катастрофы, из такого страшного события, как пандемия коронавируса, мы не сделали выводов для изменения наших жизней – значит, этот пир во время чумы будет продолжаться и дальше. И вся наша история, весь этот так называемый прогресс, все шедевры мирового искусства и литературы – вообще всё! – было зря. Ведь мы все равно потонем в пучине собственного жирного и счастливого потребления. И именно чтобы остановить это движение поезда под откос, я решил писать эту книгу. Потому что вдруг понял, что я тоже волонтер. От литературы. Каждый делает, что может. Я могу писать, это мое оружие, мой камешек, который я хочу бросить в надвигающийся фашистский танк. И я примкну к тысячам тех, кто пошел на фронт защищать жизнь от смерти. И буду делать то, что я умею, пытаясь изменить мир к лучшему.

Может быть, кто-то, прочитав, обвинит меня в излишних пафосе и патетичности. Это ваше право. Я никому не хочу навязывать свою точку зрения, свое понимание. Но, пообщавшись с большим количеством людей из многих регионов России, узнав о подвиге, который они совершают каждый день, я вижу ситуацию ровно так, как описал. Моими собеседниками были не какие-то идейные студенты, у которых много свободного времени и свойственный юношеству идеализм. Вовсе нет. На страницах этой книги вы найдете интервью с абсолютно разными людьми, решившими пойти добровольцами, – от директора по развитию гигантской госкорпорации «Росатом» до простой женщины, работающей маляром на заводе, от десятиклассницы, покупающей продукты бабушке на свои деньги, до взрослого мужчины, пережившего катастрофу. Здесь все без исключения.

И знаете, об этих людях никто никогда не расскажет. Они мало кому интересны. Многие газеты, например, писали о том, что кто-то из отечественных звезд немного приобщился к волонтерству, надев защитные костюмы и разнося продукты с сопровождающей их толпой профессиональных фотографов, но о самых простых, обычных людях не пишут. Они неинтересны. По крайней мере, так считают в редакциях средств массовой информации. И это еще один повод, почему я был обязан написать эту книгу, – мне надо было рассказать как можно большему количеству людей об этих «заклятых добровольцах», которые не могут жить иначе.

Книга, которую вы держите в руках, не про «удивительные истории удивительных людей». Здесь вы не найдете ни смешных медицинских баек, ни захватывающих дух экшн-историй. Здесь вы найдете жизнь. Такую, какая она есть. Может быть, скучную, может, трагичную, может, рутинную. Это неважно. Все описанное – правда. И, на мой взгляд, как раз это и есть основная ее ценность. Мне очень хотелось по мере сил и таланта погрузить своего читателя во все, что я увидел своими глазами, в жизнь врачей и волонтеров. Поэтому важно было сохранить голос каждого, постараться передать особенности его речи, мышления, тембр голоса, ширину спектра произносимых междометий. Наверное, с точки зрения «литературности» книга не выдержит никакой критики. Но, как я уже сказал, я и не считаю себя писателем – мне намного важнее приобщить читателя к миру, который я сам для себя открыл, нежели удивить его красотой литературного слога и изысканностью синтаксиса. Насколько хорошо это получилось – судить вам.

Один из моих собеседников, которого я интервьюировал, сказал мне, описывая «красную зону»: «Отсюда не возвращаются тем путем, которым приходят». То же самое я хотел бы сказать и о своей книге: пусть тот, кто ее прочитает, уже не сможет вернуться к той привычной жизни, которую вел до ее прочтения. Пусть в каждом из нас что-то изменится, потому что жизнь, полная осознанности и ответственности за все вокруг, – это на самом деле прекрасная штука, то, за что действительно стоит сражаться.

Благодарности

Я безмерно и навечно благодарен тем людям, с которыми меня свела судьба, с кем мне посчастливилось общаться, работать, взаимодействовать, слышать, дышать одним воздухом, в чьи глаза мне выпало счастье смотреть.

К сожалению, имена многих людей я не могу указать по той причине, что они пожелали сохранить анонимность. Из излишней, на мой взгляд, скромности или по каким-то другим соображениям – не нам судить. Это их право, и я его уважаю. Но некоторые дали свое согласие на то, чтобы быть упомянутыми в этой книге. Как бы то ни было, без этих людей книги бы не было – каждый из них был моим гидом, проводником в новую вселенную.

Врачи: Евгений Селиверстов, Ольга Спичак, Антон Родионов, Татьяна Сычева, Иннокентий Стригин.

Волонтеры: Магомед Костоев, Карина Найдина, Резида Мигранова, Аида Ахмедова, Анастасия Тяжлова, Татьяна Колесник, Марина Дацко, Дарья Левина, Артур Бауров, Анатолий Михай, Елена из Брянска и ее сын Константин, Павел Савчук, Айшат Нажмудинова, Белимова Дарья, Анастасия Брайловская, Александр Козлов, Екатерина Поняева, Кирилл Слободянюк, Денис Терехов, Наталья Шестакова, Екатерина Калушина, Владимир Никольский, Дмитрий Баженов, Екатерина Радюк, Мария Веселовская, Дмитрий Шнигер, Екатерина Еремина, Даниил Камбулов, Светлана Бушуева, Наталья Бодрова.

Спасибо за ваш труд, мысли, свет и теплоту, которой вы согреваете этот мир. Я счастлив, что благодаря вам теперь знаю точно, что ничего безнадежного и невозможного не существует.

Мне очень повезло с друзьями, соратниками, которые помогли сделать эту книгу. Среди них:

Ольга Шершнева, редактор издательства «Эксмо», человек-сердце всего проекта книги, с кем мы бесконечно много разговаривали, обсуждали книги, придумывали обложку, аннотации и прочее. Оля, мы сделали очень большое дело. Спасибо, что ты есть;

Василий Кузнецов, мой вечный редактор, который первым читал и читает все черновики и «заметки на полях». Вася, именно ты первый и рассказал мне, что я могу писать книги;

Ирина Портнова, научный редактор. Ира, ты мой проводник в сложный мир медицины. Общаясь с тобой, каждый раз открываю что-то новое. Спасибо тебе за внимательное прочтение каждой страницы текста и помощь в правильной формулировке всего;

Алексей Бурков и Юрий Русланов, мои друзья и вечные учителя. Благодаря вам я стал собой;

Максим Ульянов, Алексей Пыцкий и многие другие друзья, спасибо вам за веру в меня и терпение.

Глава 1. Что произошло с нами в 2020 году: как коронавирус перевернул весь мир с ног на голову

Предыстория

В ноябре 2002 года фермер из провинции Гуандун в Южном Китае был доставлен в местную больницу с неизвестной разновидностью респираторного заболевания.

Это был первый официально зафиксированный случай атипичной пневмонии, ставшей в последующий год, наверное, самым произносимым и публикуемым названием болезни в мире.

Фермера не спасли. Количество инфицированных росло, но китайские власти, рассчитывая справиться самостоятельно и без лишнего медийного освещения, не спешили сообщать об этом во Всемирную организацию здравоохранения, что едва не привело к совсем уж печальным последствиям.

Лишь в феврале 2003 года ВОЗ, получив информацию о новом вирусе, объявила тревогу и порекомендовала не посещать Южный Китай. Да только вирус уже «вылетел» из Поднебесной, попав в соседние Вьетнам, Гонконг и далее по миру.

Почти в то же время, когда ВОЗ делала объявление, итальянский вирусолог Карло Урбани уже столкнулся этим вирусом: при осмотре пациента в клинике в Ханое он пришел к заключению, что симптомы не указывают на обычную респираторную инфекцию или пневмонию, и впервые заговорил о появлении нового заболевания. Позже оно получит название ТОРС (SARS) – тяжелый острый респираторный синдром, причина которого – попадание в организм коронавируса типа SARS-CoV.

Урбани тут же распорядился использовать маски и защитные костюмы всем работникам клиники, более того, потребовал от властей Вьетнама немедленного введения карантина.

Атипичная пневмония поражала легочные альвеолы, что вызывало дыхательную недостаточность: заболевшие не могли нормально дышать. Симптомы у SARS были такие же, как при заражении нынешним вирусом: сухой кашель, высокая температура, боли в мышцах. Так же, как и сейчас, большему риску заражения подвергались пожилые люди и те, у кого были хронические заболевания.

Существенное различие двух заболеваний в том, что инкубационный период SARS значительно короче, признаки болезни могли появиться почти сразу после заражения, тогда как у COVID-19 – до двух недель.

Увы, сам Карло Урбани, подобно чеховскому доктору Дымову, умер, заразившись при лечении пациентов.

Во многом именно благодаря итальянскому вирусологу и столь раннему упреждению вспышка заболевания не переросла в пандемию. За время эпидемии заболели почти 10 тысяч, умерли 774 человека – летальность составила 9,6 процента.

Конечно, эти цифры не идут ни в какое сравнение со статистикой по COVID-19 – тогда удалось обойтись без гигантских потерь. Не вводилось чрезвычайное положение, СМИ не устраивали массовый психоз, и конспирологи вели себя скромнее. Ни о каких политических, экономических, социальных и психологических последствиях не было и речи.

Причины возникновения

В конце декабря 2019 года снова в Китае, в городе Ухань провинции Хубэй, были обнаружены первые случаи пневмонии и снова неизвестного происхождения. Заболевали местные жители, так или иначе связанные с расположенным в том районе рынком животных и морепродуктов. На этот раз коммунистическое руководство тянуть не стало и почти сразу же проинформировало мир о заболевании. Ухань, как и прилегающие к нему городские округа, закрыли на строжайший карантин. (Такая оперативность – причина того, что уже 24 марта власти Китая сняли большинство ограничений, заявив, что распространение вируса в КНР остановлено.) Но это не помешало заразе захватить планету: нынче люди перемещаются по всем направлениям со скоростью, значительно превышающей инкубационный период любой инфекции, – а коронавирус, как я отмечал выше, отличает именно длительный инкубационный период – и огромное количество уже зараженных, но ничего не подозревающих бессимптомных пациентов продолжали заражать окружающих.

11 марта 2020 года ВОЗ заявила, что заболевание приобрело характер пандемии.

Ученые выделили его возбудителя – новый коронавирус, который по генетической последовательности не менее чем на 70 % схож с вызывающим атипичную пневмонию вирусом SARS-CoV. Поэтому он был назван SARS-CoV-2, а вызываемое им заболевание – COVID-19.

Многие из первых заболевших захаживали на местный рынок Хуанань, где помимо морепродуктов что только не продавалось: птицы, змеи, летучие мыши. Предполагалось, что возможность заражать человека у вируса появилась именно после мутации в организме животного. И этим животным была летучая мышь.

Исследования подтвердили, что SARS-CoV-2 является гибридом коронавируса, обнаруженного у летучих мышей, и другого коронавируса неизвестного происхождения.

COVID-19 не стал первой массовой инфекцией в истории, передавшейся человеку от животных. Так, в XVI веке в Перу от местных лам к местным жителям передался спирохетоз. Зараженные от аборигенов конкистадоры прихватили его с собой в Европу, а солдаты короля Франции Карла VIII разнесли его по всему континенту, где его назвали французской болезнью, или сифилисом.

В Англии в конце XIX века овечья чесотка передалась коровам. А те, уже в XX веке, заразили жителей Туманного Альбиона коровьим бешенством. А в 1981 году передающийся половым путем у африканских обезьян вирус обнаружили у гомосексуалистов в США. Так началась эра СПИДа.

И вопреки конспирологическим теориям о том, что нынешний вирус создан в суперсекретных лабораториях ради передела мира и чего-то там еще, он опять же был передан человеку даже не инопланетянами, а летучей мышью.

Признаки того, что COVID-19 не создан искусственно, очевидны. Его летальность ничтожна и, как все коронавирусы, он не обладает генетической устойчивостью, быстро мутирует, меняет свойства, предугадать которые нельзя, – с такими признаками биологического оружия не бывает. И кстати, именно по причине изменчивости очень тяжело, если вообще возможно, создать вакцину.

Пандемия сойдет на нет, когда человек как биологический вид придет в равновесие с коронавирусом. Иными словами – почти всем придется переболеть. Это может занять до года. И тут важно помнить и понимать: у подавляющего большинства людей (более 80 %) COVID-19 протекает вообще без всяких осложнений. У кого-то с осложнениями, у малой части – тяжело, что характерно для обычного сезонного гриппа и совсем неудивительно.

Из-за изоляции и карантина было отменено и отложено великое множество крупнейших спортивных соревнований: летние Олимпийские игры, чемпионат Европы по футболу, все национальные чемпионаты европейских стран. А также фестивали, конкурсы, выставки, включая Каннский кинофестиваль, Московский международный кинофестиваль, авиасалон в Фарнборо, конкурс «Евровидение-2020».

Главная задача карантина – замедление скорости распространения эпидемии. Заболеют столько же, но не за пять, а за двадцать пять дней, что более эффективно поддается управлению в условиях, когда система здравоохранения оказалась не в состоянии справиться с таким количеством зараженных: не хватает ни врачей, ни коек в стационарах, ни аппаратов ИВЛ. Кстати, огромную помощь оказали волонтеры – если бы не они, последствия были бы куда более трагичны, но об этом в другой главе.

Крушение мира

В 2020 году произошла настоящая всемирная катастрофа: пандемии такого масштаба человечество не знало со времен испанского гриппа 1918 года. Количество зараженных составляет уже более 9 миллионов человек, погибших – более полумиллиона. К счастью, повторюсь, у абсолютного большинства эта болезнь проходит в легкой, а то и совсем бессимптомной форме. Основная проблема заключается в том, что нынешний коронавирус очень заразен; его вирулентность – скорость распространения – огромна: за сутки заразу могут подхватить десятки, а то и сотни тысяч человек.

Комфортный, привычный образ жизни сотен миллионов людей разрушен: ни в кафе посидеть, ни в торговый центр сходить, ни в парк погулять, ни на море слетать. Всего за пару месяцев от общества потребления не осталось и следа. Точнее, оно превратилось в общество соблюдения всевозможных запретов.

Нынешняя пандемия не имеет аналогов еще и потому, что никогда ранее во время эпидемий не вводилось столько мер безопасности, да еще помноженных на психоз, нагнетаемый СМИ: мегаполисы опустели, напоминая кадры из фильмов про конец света, закрыто почти все, люди забаррикадировались дома, а редкие прохожие в масках похожи на зомби.

Массированная атака коронавируса привела с середины февраля к краху фондового рынка, индекс Доу-Джонса упал почти на треть. На биржах из-за рисков в связи со снижением потребностей Китая в металлах более всех упали акции горнодобывающих компаний. Карантин повлиял на падение акций авиакомпаний, гостиничных холдингов, ретейлеров, в том числе люксового сегмента (ведь 35 % продаж таких товаров приходится именно на Китай). Цена нефти на мировых рынках снизилась на 5 %. Параллельно поднялись цены на безопасные активы – золото и гособлигации.

В целом мировая экономика пребывает в глубоком кризисе: прогнозы по ее росту снижены с 3 % до 1,6 % и продолжают идти вниз. Родителю коронавируса Китаю прогноз по росту снижен вдвое: основные потребители китайской продукции – США, Япония и страны Западной Европы – из-за закрытия границ прекратили с Китаем все торговые отношения. А январская остановка китайской промышленности вызвала падение цен на нефть, которые к концу марта снизились с $68 до $20 за баррель, что тоже ускорило падение мировой экономики.

Но тут стоит отметить, что именно в Китае после выхода из самого жесткого карантина восстановление пошло так быстро, что уже через месяц после, как сейчас говорят, достижения дна китайская экономика показала 85 % мощности, а это дает надежду, что выход из кризиса и для других стран будет не совсем уж катастрофичным.

Пока же в развитых странах, где до 70 % работников заняты в сфере услуг, в нынешних условиях финансового коллапса, который может догнать и перегнать Великую депрессию, со страшной скоростью разоряются и закрываются бесчисленные компании и предприятия, особенно малого и среднего бизнеса.

По самым обнадеживающим прогнозам Всемирной торговой организации, мировая торговля в 2020 году сократится на 13 %, а если отбросить оптимизм, то на 32 %.

Битва с невидимым соперником – вирусом – оказалась тяжкой и изнурительной, а потери – колоссальными для экономики и образа жизни.

Глобализацию замкнуло, ее больше нет – связи между миллиардами людей рассыпались в одно мгновение.

Директор Королевского института международных отношений (Великобритания) Робин Ниблетт говорит, что коронавирус может стать той соломинкой, что переломит спину верблюду глобализации: «Вирус разрушил иллюзию устойчивости глобального мира, который казался таким прочным. В считаные дни остановилось свободное перемещение людей, товаров и капитала по всему миру; президенты говорят о военной ситуации, а жители в панике сметают месячные запасы продовольствия».

Вирус свел на нет отлаженное благополучие цивилизации, где, казалось бы, уже все вопросы и проблемы разрешаются нажатием кнопки на смартфоне и миссия всегда выполнима. Но нет. Необратимая глобализация была остановлена, и не массовыми протестами, которые когда-то устраивал на площадях столиц мира субкоманданте Маркос, но биологической микрочастицей. Тотальное потребление сделалось ненужным и ничтожным в сравнении с безопасностью каждой отдельной семьи, города, страны.

Главное отличие нынешнего кризиса от предыдущих заключается в том, что правительства осознанно сдерживают распространение вируса ценой замедления экономической активности, а также жертвуют свободами и благами, чтобы спасти жизни.

Кстати, не исключено, что в скором времени возникнут новые проверки и обязательства: например, посадка на самолет станет возможной только при предъявлении справки об отсутствии COVID-19 или о том, что вы уже им переболели. А также введут вакцинацию, которую должны будут пройти все.

Особенность этого кризиса и в его совершенной неопределенности: никто точно не может сказать, насколько он затянется и сколь серьезным в итоге окажется. И как ни парадоксально, именно из-за кризиса, вероятно, будет больше жертв, нежели от коронавируса.

Ведь при карантине предприятия или полностью закрываются, или работают значительно меньше, то есть предложение сокращается. Затем падает спрос: люди не работают, доходов у них нет, они значительно меньше покупают. А если деньги и есть, потратить их невозможно: почти вся сфера услуг закрыта. Плюс, как я уже говорил, когда закончится кризис, неизвестно, поэтому большое количество людей откладывает значительные средства на совсем уж пречерный день и не совершает крупных покупок: автомобилей, недвижимости и т. п. А производители, соответственно, сокращают свои инвестиции.

Кстати, подобное происходит в истории не впервые. В июле 1831 года Пушкин в своем дневнике писал о ситуации, вызванной холерой: «Карантины остановили всю промышленность, заградили путь обозам, привели в нищету подрядчиков и извозчиков, прекратили доходы крестьян и помещиков и чуть не взбунтовали 16 губерний».

Сегодня люди тоже ничего не зарабатывают, значит, не в состоянии платить по кредитам, ипотеке, что ведет прямиком к дефолтам: банки начинают банкротиться и вся финансовая сфера загибается. Опять же при условии, если государство никак не помогает.

И участие государства – очень важный момент, по каким бы прогнозам ни развивалась экономика после карантина. У государства имеются все возможности и инструменты, чтобы восстановить спрос и предложение, если только оно окажет помощь, сопоставимую с падением ВВП.

И тут имеет большое значение не только количество денег, которое будет на это потрачено, но и их грамотное распределение – ведь разные секторы бизнеса пострадали совсем по-разному. Например, некоторые переживают карантин весьма плачевно: кафе и рестораны, салоны красоты, турагентства, авиаперевозчики.

В данной ситуации государство просто обязано обратить особое внимание на нужды малого и среднего бизнеса, иначе страна рискует вообще потерять этот сектор экономики. Государство может спасти эти бизнесы – это не требует каких-то сверхзатрат или сверхусилий.

Но сейчас Россия выглядит, скажем так, не совсем прилично в плане выплат компенсаций по сравнению с другими развитыми странами, к каким мы себя, безусловно, относим. Даже если таковые меры и принимаются, суммы весьма невелики, что может затянуть кризис в России совсем надолго.

Хотя резервы у нашего государства имеются. Так, в Фонде национального благосостояния находится более 11 триллионов рублей. Для чего они там лежат мертвым грузом? Для чрезвычайной ситуации? Но разве такая ситуация уже не наступила?

Даже сейчас у нас продолжают заботиться о самых незащищенных слоях населения лишь на словах – никакая социальная помощь им не оказывается. А если кому-то и перепадет, то вдруг и опять же мизер. Может быть, хоть сейчас правительство задумается о разработке четкого механизма социальной помощи?

Не виртуальное пространство

Преодолев кризис, мы войдем в иной мир (да, вспомнилось успевшее стать банальным выражение «Мир уже никогда не будет прежним»). А если так, то тогда в этом «не прежнем» мире мы сможем по-другому построить отношения с природой, с техносферой, между собой, наконец.

Ведь именно под влиянием пандемии и ее последствий, возможно, изменятся представления о ценности человеческой жизни.

Главная ценность – человеческая жизнь, так привыкли утверждать мировые лидеры. Но на самом деле так ли это? Пандемия показала, что жизни граждан стоят совсем неодинаково.

Британские СМИ сообщили, что Доминик Каммингс, главный советник премьер-министра Бориса Джонсона во время обсуждения ввода карантина обронил: «Главное, чтобы большинство переболело и получило групповой иммунитет. Если при этом умрет какое-то количество пенсионеров – что ж, очень жаль». Действительно, жаль.

Кстати сказать, и Джонсон, и Каммингс переболели коронавирусом. А Каммингс еще и в отставку ушел.

К счастью, на вопрос о человеческой жизни есть и другие ответы. Рассказывает врач скорой помощи Вячеслав:

«Пандемия пандемией, но никто не отменял обычные вызовы, а их меньше не стало – не одним же коронавирусом теперь болеют. Но появились свои особенности: ведь сейчас 99 процентов новостей идут только про вирус, и новости эти жуткие. Так вот, под давлением СМИ люди, естественно, начинают паниковать. И потому, чтобы избежать публичных мест, по любому чиху вызывают скорую, а не идут в поликлинику.

Весной всегда растет количество вызовов по простуде, случается, за сутки – 25. Из-за коронавируса их еще больше. И нагрузка постоянно увеличивается.

Бывает, уже по приезду узнаем, что человек скрыл симптомы, а ехали-то мы к нему по жалобе на покалывание в пояснице. И вот натягиваем тут же защитные костюмы и надеемся, что пронесет.

Вообще, я не исключаю, что при такой растущей нагрузке на фоне пандемии диспетчеры начнут выборочно отказывать вот таким «с покалыванием в пояснице», хотя среди вызывающих могут оказаться люди, которым нужна немедленная помощь. И что тогда? Рисковать их здоровьем и жизнью?

В любом случае зараженных врачей станет больше, это издержки профессии, как ни защищайся. Врачи устают все сильнее, а это ведет к подрыву иммунитета и повышенной восприимчивости вообще к любым заболеваниям. Количество пациентов растет, а количество медиков уменьшается: часть из них сами стали пациентами. Справимся ли мы? Выполним ли свой долг?

Нашим коллегам по подстанции, тем, кому за 65, рекомендовали уйти на самоизоляцию. Таких немного, и среди них оказались два анестезиолога-реаниматолога, а врачей такой специализации в нашем отделении только пять, поэтому возникли новые сложности.

И так постоянно. С кадрами проблема. В бригадах часто некомплект. Люди ведь наверняка представляют, что бригада скорой помощи – это водитель и два врача, но в последние годы врач только один. Большинство сотрудников скорой – фельдшеры с зарплатой 20 тысяч, и приходит к нам на работу редко кто».

Да, в скорую идут, чтобы помогать. Работа очень тяжелая, поэтому те, для кого спасение людей – не долг, не призвание, там не задерживаются. Тут, конечно, вспоминается замечательный совет учителям: если такая низкооплачиваемая работа не призвание – идите в бизнес. Ага. В 90-е уже все население побывало «бизнесменами». Спасибо, больше такого не надо.

Врачи скорой и до пандемии были загнаны, каждый день работали на износ. Сегодня СМИ кричат, что врачи трудятся как на передовой в военное время, – будто когда-то было иначе. Только раньше их ежедневную работу подвигом никто не называл. А теперь вдруг, когда опасность коснулась буквально каждого и тема медицины важна как никогда, врачи стали героями. Только и у героев есть свой предел».

Что такое вирус?

Вирус – это яд. Так переводится с латыни слово virus. Силу этого яда и последствия его «применения» теперь мы не только очень хорошо представляем, но и испытываем на себе. Но почему этот яд бывает и так губителен, и вовсе безвреден? Вообще, каковы природа вируса, механизм его действия? Чем вирус отличается от бактерии? Отчего организм не может подцепить инфекцию? Как работает иммунная система и действует вакцина?

Рассказывает иммунолог Ирина Портнова:

«Для многих людей вирус, инфекция, бактерия – синонимы, хотя это совершенно разные понятия. Инфекция – процесс, который запускается, когда вирус либо бактерия попадают в организм. Поступает сигнал, и иммунная система пытается избавиться от этого чужеродного агента. Так что говорить «в организм попала инфекция» неверно.

Можно выделить несколько основных механизмов защиты.

Первый – это естественные барьеры организма, то, что физически защищает человека от внешних воздействий, – защита слизистых оболочек, наш кожный покров.

Второй – клеточный иммунитет, клетки крови: лейкоциты, лимфоциты, которые начинают вырабатывать антитела, распознают инфекции, прикрепляются к бактерии, к вирусу. Это клетки-убийцы, пытающиеся остановить инфекцию.

Многие вакцины рассчитаны на образование клеток памяти, которые мгновенно распознают проникновение вируса или бактерии и не дают им размножаться дальше. И цель вакцинации – как раз не дать возникнуть инфекционному процессу, сразу локализовать его.

Есть разные виды вакцин. Разработанные специалистами живые вакцины, для которых берется ослабленный вирус, как правило, от животных. Как когда-то было сделано в случае натуральной оспы. Это вирус, идентичный вирусу человека, но не вызывающий тяжелых процессов в организме.

Сейчас в России используются живые вакцины против кори, краснухи, паротита, ветрянки. В их основе – живые вирусы. Соответственно, когда вводится вакцина, организм вырабатывает защитные тела, но сам не заболевает. Либо в легкой форме все переносит, сыпь бывает, лимфоузлы увеличиваются. Но при этом не возникает тяжелой инфекции.

Вакцинация – лучшая защита от инфекции. По крайней мере, нового пока ничего не придумали. Только благодаря вакцинации удалось избавиться от оспы натуральной, контролировать такие тяжелые инфекции, как чума, холера, полиомиелит, дифтерия, бешенство.

А есть вакцины инактивированные, те, что изготовлены из уже убитых вирусов или бактерий. Такова, например, вакцина от гриппа. Она инактивированная, и вирус в ней не может размножаться, но активирует иммунную систему.

Бешенство – тоже вирусная инфекция и, наверное, единственная стопроцентно летальная без вакцинации. Только вакцина, которая вводится в первые часы после укуса, дает защиту – человек не заболевает, не умирает.

Особенно сложно создавать вакцины против вирусов: многие из них очень быстро меняют свою структуру, мутируют, и изначально созданная под них вакцина через какое-то время становится бесполезна.

Бактерии имеют собственно клетку – они могут размножаться вне организма, достаточно создать им питательную среду. Вирусы же не имеют клеточной оболочки. По сути, вирус не может размножаться вне клетки, ему надо попасть в организм человека, животного, растения, где он, используя ресурсы клетки, начнет в ней размножаться.

Некоторые вирусы встраиваются в бактерии и могут в бактериях размножаться и разрушать их. Это бактериофаги. Их применяют в виде препаратов при лечении бактериальных инфекций.

Люди размножаются за счет ДНК. Вирусы же – единственные организмы, которые могут размножаться и через ДНК, и через РНК. И два основных типа вирусов: ДНК-содержащие и РНК-содержащие.

Вирусы разрушают клетки – одну, вторую, третью. А есть такие, которые поселяются в клетках и даже не нарушают их структуру: клетки продолжает функционировать, и иммунная система не распознает, что внутри этих клеток сидит вирус. Там вирусы могут жить годами, никому не мешая. Но в какой-то момент все же начинают размножаться. Таков, например, вирус герпеса.

И бактерии тоже разные бывают. Например, в кишечнике много полезных бактерий, участвующих в синтезе витаминов и других полезных веществ и помогающих переваривать пищу. Они есть у нас, чтобы поддерживать здоровье.

Существуют патогенные бактерии, и они, попадая в организм, начинают размножаться, разрушают слизистую, выделяя токсины. Пример – возбудитель дифтерии.

Есть условно-патогенные, которые в небольшом количестве организм терпит, но если их становится много, то запускается инфекционный процесс. К условно-патогенным относится, к примеру, уреаплазма, что живет-живет себе, не тревожа, и вдруг раз – и начинается заболевание.

Но если вирус может убить бактерию, как в случае с бактериофагами, то бактерия вообще для вируса не опасна, она вирус убить не может ни при каких условиях.

Человечество научилось бороться с бактериями: созданы антибиотики, которые их убивают. Хотя бывают и антибиотикорезистентные инфекции, когда антибиотики не действуют. Но все-таки в большинстве случаев инфекции, вызванные бактериями, вылечиваются.

Что касается вирусов – если нет вакцины, тогда все зависит от состояния организма, от иммунной системы. Что на примере коронавируса сейчас мы и видим: если человек изначально уже был чем-то болен, то никакие препараты особо не действуют, а если здоров – вылечивается сам, и более чем у 80 процентов болезнь проходит в легкой форме.

Мы пока не научились активно бороться с вирусами. Вообще, есть такая теория: чем меньше организм, тем быстрее он мутирует. Соответственно, вирусы – одни из самых маленьких микроорганизмов, поэтому они меняют свою структуру, и проблема как раз в том, что нельзя заранее предугадать, как он изменит себя. Спрогнозировать мутации вирусов нельзя, но возможно подготовить организм к тому, чтобы он справился с этими вирусами. Например, изучив геном, увидеть, какие у человека слабые точки, и воздействовать на них.

Конечно, необходимо, чтобы вакцины появлялись оперативнее. Это очень долгий и сложный процесс: от начала разработки до клинических испытаний и применения вакцины проходит от 10 до 15 лет. Плюс еще бюрократия: масса времени уходит на рассмотрение и согласование в различных инстанциях.

Сейчас, скорее всего, выпустят вакцину, которую будут дорабатывать в процессе. А значит, не исключены побочные эффекты, противопоказания, аллергические реакции.

Не стоит ожидать, что все население вакцинируют сразу, это будет происходить постепенно.

Когда появилась вакцина против натуральной оспы, от нее было очень много побочных эффектов, кто-то даже умирал. С полиомиелитом были такие же проблемы. Тогда логика была такая: либо, условно, тысяча умрет из двух тысяч от самого заболевания, либо сто человек от вакцины. Сейчас такое исключено, все-таки технологии достаточно хорошо разработаны.

Признаюсь, мне не совсем понятна нынешняя всеобщая истерия, особенно идущая от СМИ, и такие жесткие ограничительные меры, используемые властью, особенно учитывая то, что, как я уже говорила, у подавляющего большинства заболевших COVID-19 протекает в легкой форме. Это даже нельзя сравнивать ни с какой из самых известных пандемий – чумы, оспы, холеры, испанки. На примере коронавируса я вижу, как легко можно управлять массовым сознанием, причем независимо от государственного устройства – демократического или тоталитарного. Но это мое личное мнение».

Глава 2. История мировых эпидемий, или Как вирусы меняли историю

Как устроен человек и воля случая

Слово «кризис» на китайском (ох уж этот Китай!) состоит из двух иероглифов, которые означают «опасность» и «благоприятная возможность». Что справедливо. Ведь мировой кризис, вызванный пандемией коронавируса, – это прекрасная возможность задаться вопросами о том, кто мы такие и не слишком ли велика та значимость, которую мы отводим себе в истории?

Возможно, нет более длительной, тесной и глубокой связи, чем та, что существует между людьми и болезнями, особенно эпидемическими. Тысячелетия эпидемии влияли и продолжают влиять на мировую историю во множестве аспектов: демографическом, политическом, финансовом, социальном.

Как правило, вспышки тех или иных заболеваний мы списываем на случайность. Но что есть случайность? Очевидно, это отсутствие предсказуемости, причина которой – наше незнание мира, в частности, самих себя. Например, в курсе ли вы, что 100 триллионов микробов (бактерий, вирусов и грибков) живут на нас и внутри нас, влияя на все аспекты нашего здоровья, а совокупное число их генов больше, чем звезд в Млечном пути?

Или вот, к примеру, кишечник. Его поверхность равна площади двух теннисных кортов, и здесь вырабатывается большая часть нейромедиаторов, которые могут передавать сигнал в мозг. Проще говоря, из кишечника в мозг идут химические и электрические сигналы, которые влияют на наше настроение и поведение и даже руководят нашими поступками! А микрофлора кишечника воздействует на центральную нервную систему. И эта микрофлора может стать одним из существенных факторов в развитии депрессии и иных когнитивных патологий.

Человек едва ли изучен больше, чем открытый космос. Ведь не зря говорят, что человек – это космос. В течение секунды в организме происходит около ста тысяч биохимических реакций. А психофизиологи изучили пока только несколько сотен.

Мы убеждены, что историю делают личности. Но так ли это? Что, если историю пишут микробы?

Если вы думаете, что завоевание Америки – это всецело заслуга конкистадоров, то сильно ошибаетесь. Колонизация стала возможна благодаря не только европейцам, но и… незримым микроорганизмам.

Первая пандемия такой «старосветской» инфекции, как оспа, началась за океаном в 1518 году. Конкистадоры, которые доставили ее в Новый Свет, писали донесения королю Испании Карлу I, не скрывая своей радости: «Нашему Господу угодно было даровать мор оспы среди индейцев, и он не прекращается – треть жителей континента поражены».

Через два года болезнь полностью сковала столицу ацтеков Теночтитлан, и Эрнан Кортес «завоевал» город в 1521 году.

Оспа завоевала империю инков раньше испанцев: инфекция распространялась от одного поселения к другому быстрее конкистадоров.

За открытием Америки последовала величайшая демографическая катастрофа: импортированные микробы убили, возможно, десятки миллионов людей.

Сейчас, во время очередного мирового катаклизма, важно обратиться к истории, чтобы вспомнить, сравнить, понять и найти ответы на многие вопросы. Например, на извечный: что делать? И, напротив, чего не делать?

Доисторический период

Ученые утверждают, что вирусы герпеса впервые заразили предков человека более 80 миллионов лет назад.

В древние эпохи численность населения была маленькой, люди жили в небольших изолированных поселениях, и условий для возникновения эпидемий просто не существовало. Но с ростом популяции человека и его расселения по миру ситуация кардинально поменялась.

Вирусные эпидемии начались около 12 000 лет назад во времена возникновения земледелия. Численность земледельцев в одном поселении была уже довольно существенной. Плюс началось одомашнивание диких животных. Свиньи, козы, овцы, коровы, лошади, верблюды, кошки и собаки принесли с собой свойственные их виду вирусы, которые, преодолевая видовой порог, передавались человеку и быстро распространялись, становясь все более опасными.

Вирусы оспы и кори – одни из самых древних. Развившись из вирусов, которые поражали животных, оспа впервые передалась человеку в Индии около 11 000 лет назад. Позже они были перенесены в Новый Свет испанскими колонизаторами. Корью болели так часто, что она уже считалась не болезнью, а естественным этапом в развитии детей.

Первый исторический документ, свидетельствующий о вирусной инфекции, – египетская каменная плита, возраст которой более трех тысяч лет. На ней изображен жрец с деформацией стопы, характерной при полиомиелите. А исследование мумии Рамзеса V показало, что фараон болел оспой.

Афины в 430 году до н. э. были охвачены эпидемией оспы. Найденные там письменные памятники говорят о том, что болезнь уничтожила четверть афинской армии.

Вакцины против вирусных инфекций появились лишь в XIX веке. Их создали французский микробиолог Луи Пастер и английский врач Эдвард Дженнер.

Так постепенно развивалась вирусология. А с созданием в 1930-х годах электронного микроскопа было установлено, что именно вирусы – причина многих болезней.

Юстинианова чума

Чума – заболевание, которое вызывается бактерией (чумная палочка). На земном шаре сохраняется ряд природных очагов, где чума постоянно встречается у небольшого процента грызунов, обитающих там. Чума передается человеку при укусе блох от зараженного животного. Человек человеку передает возбудителя воздушно-капельным путем. Существует несколько форм течения чумы. При бубонной форме образуются очень болезненные конгломераты лимфатических узлов, которые увеличиваются в размерах, загнаиваются. Повышается температура. При отсутствии лечения гнойный процесс распространяется по организму, переходя в септическую (заражение крови) и легочную (тяжелая пневмония) форму, и болезнь заканчивается летальным исходом.

Первая пандемия, или Юстинианова чума, названная именем тогдашнего византийского императора Юстиниана, вспыхнула в 541 году на северо-востоке Египта в городе Пелузий. Оттуда чума распространилась на запад к Александрии, на восток к Палестине и далее, и далее.

Антиохийский адвокат Евагрий Схоластик, сам переболевший чумой, оставил уникальные исторические и медицинские свидетельства. В книге «Церковная история» он писал, что у некоторых чума начиналась с головы, глаза наливались кровью, а лицо опухало, потом переходила к горлу и, охватив его, лишала человека жизни.

«Других рвало кровью и открывался понос. У третьих обнаруживались шишки (бубоны) под мышками и в паху или вскакивали на теле черные язвенные чирьи, а затем наступала горячка, и они на другой день умирали. Иные впадали в помешательство и в этом состоянии испускали дух. А некоторые, подвергшись язве однажды или дважды и оправившись от нее, после опять подвергались ей и умирали.

Способы заимствования болезни были разнообразны: одни гибли оттого, что общались и ели вместе с больными; другие – от одного прикосновения к ним; иные – побывав только в доме или на площади. Некоторые, убежав из зараженных городов, сами оставались невредимы, но приносили с собой болезнь. (Прямо заражение от бессимптомных носителей, как сейчас с коронавирусом. – Прим. авт.) А были такие, кто жили с больными и прикасались не только к зараженным, но и к умершим, и оставались совершенно здоровыми. Иные же, лишившись всех своих детей или домашних, хотя и желали умереть и нарочно обращались с больными, однако не подвергались заразе».

Уже в следующем году чума добралась до Константинополя – столицы Византии, или Восточной Римской империи, которой тогда правил император Юстиниан. (В Константинополе она снова вспыхнет в 558-м, затем в 573-м и четвертый раз – в 586 году). Ситуация в городе была такова, что для выхода на улицу требовалось надеть специальную бирку со своим именем, чтобы человека могли опознать, если он умрет на ходу. А умирало, как свидетельствуют документы, более 10 тысяч человек в день. Вскоре умерших хоронили за городом в общих ямах: кладбища были переполнены.

Знаменитый византийский историк Прокопий Кесарийский отмечал, что от чумы не было человеку спасения, где бы он ни жил – на острове, в пещере или на вершине горы. «Много домов опустело, и случалось, что многие умершие, за неимением родственников или слуг, лежали по нескольку дней несожженными. В это время мало кого можно было застать за работой – вся торговля замерла, все ремесленники бросили свое ремесло. (Опять же, как похоже на сегодняшний день! – Прим. авт.)

Чумой заразился и Юстиниан. Он выжил, но свое былое могущество сохранить не смог. После чумы отвоеванную у варваров большую часть Западной Римской империи охватили восстания, и все усилия Юстиниана, направленные на восстановление Римской империи в прежних границах, оказались напрасны.

Сыграла роль и его недальновидная внутренняя политика: государство никак не поддерживало вконец измученное пандемией население, которое и без того переживало демографическую катастрофу. Чудесного появления новой Римской империи не состоялось. Более того, в последующие столетия Византия была существенно ослаблена непрекращающимися набегами мусульман с юга.

Как знать, не случись пандемии, перешел бы тогда ислам границы полуострова и стал бы одной из самых могущественных и влиятельных религий мира?

Происходило становление и укрепление новой религии – ислама. Мусульмане властвовали на Аравийском полуострове, который чума вообще обошла стороной, что стало одной из причин произошедшего там вскоре быстрого роста населения. Это все привело затем к завоеванию опустошенных чумой византийских провинций на Ближнем Востоке и в Африке.

Именно так чума помогла арабским завоеваниям VII века.

Не это ли доказательство того, что историю творят не только люди?

Эпидемия оспы

Оспа натуральная вызывается соответствующим вирусом. Вирус проникает в организм человека через слизистые оболочки верхних отделов дыхательных путей. Вирус очень устойчив во внешней среде, хорошо сохраняется при высушивании. Болезнь начинается остро, с высокой температуры, слабости, болей в пояснице, тошноты, рвоты. На 4-й день температура снижается, улучшается самочувствие и появляется сыпь. Она выглядит как пятно, но постепенно превращается сначала в пузырьки, а потом в гнойные пустулы. Вновь поднимается температура, ухудшается состояние. С 14-го дня пустулы превращаются в корочки, после которых остаются выраженные деформирующие рубцы. Тяжелые формы оспы протекают со сплошной сливной сыпью, которая носит геморрагический характер (черная оспа), могут возникать пневмонии, поражения головного мозга, глаз. Благодаря вакцинации оспа была ликвидирована во всем мире, и вакцинация отменена с конца 80-х годов прошлого века.

Эпидемии бывают кратковременными, затяжными, рецидивирующими, как, например, Юстинианова чума, и эндемичными, то есть постоянно присутствующими, выжидающими: это когда вирус попадает в организм человека при условиях, не способствующих его проявлению, и ждет их смены, чтобы начать действовать. Именно к такому виду относится эпидемия оспы, которая убила более миллиарда человек, прежде чем была искоренена в середине XX века.

Эпидемия черной оспы впервые случилась в Китае в IV веке. А в Индии во время эпидемий даже молились богине оспы Мариатале, которую изображали в виде молодой женщины со вздорным характером.

В VI веке оспа уже правила в Византии, куда ее занесли из Северной Африки. Арабы, спасшись от Юстиниановой чумы, приступив к завоеваниям, разнесли оспу от Испании до Индии: сохранились исторические свидетельства эпидемии оспы в Палестине, Сирии и Персии в VII веке и в Италии, Испании и Франции в уже следующем столетии. С этого времени в Европе ежегодно оспа убивала бесчисленное количество людей.

Врачи не могли помочь, известны случаи, когда их убивали за неспособность вылечить. Так, Аустригильда, королева Бургундии, перед смертью от оспы попросила своего мужа короля Гунтрана казнить двух ее лекарей, что тот и сделал, зарубив их мечом.

Придуманные против оспы молитвы и заклинания тоже не помогали. В Европе с XV века размах пандемии был неслыханным – редкий человек не переболел оспой. А то, что некоторые люди выживали, было настоящим везением. Врачи были уверены: каждый человек должен переболеть оспой хотя бы раз в жизни.

Из Европы оспа попала в Америку, где, как я писал выше, погубила миллионы местных жителей, способствовав завоеванию континента конкистадорами.

Франция в 1577 и 1586 годах пала под эпидемией оспы. «Такой смертности не случалось на памяти людей; умирали почти все, которые были поражены оспой», – свидетельствовали современники. Оспа была настолько распространена, что французская полиция при розыске преступника уточняла особые приметы: «повреждений от оспы нет».

Кстати сказать, торговцы косметикой процветали: как никогда пользовались спросом румяна и белила, которые помогали хоть как-то скрыть шрамы от оспы.

«Моровая язва, или чума, была более смертельна, но зато она посетила наш берег лишь дважды, тогда как оспа неотступно пребывала между нами, наполняя кладбища покойниками, терзая постоянным страхом всех тех, которые еще не болели ею, оставляя на лицах людей, жизнь которых она пощадила, безобразные знаки, как клеймо своего могущества, делая ребенка неузнаваемым для родной матери, превращая красавицу невесту в предмет отвращения в глазах жениха», – писал английский историк Томас Маколей.

Оспа убивала и калечила без разбора – и знать, и простолюдинов, она врывалась в лачуги бедняков и во дворцы королей. Так, в конце XVII века от оспы умерла английская королева Мария. Вообще в Лондоне в том столетии едва ли один человек из тысячи не был болен оспой.

А в Германии только в 1796 году от этой болезни погибло 70 тысяч жителей. В целом в Европе ежегодно умирало от оспы более 1,5 миллиона человек.

Особенно высока была смертность среди детей, и родители обычно не давали имена своим детям, пока те не переживут оспу и не приобретут иммунитет.

Настоящий прорыв в лечении оспы совершил английский врач Эдвард Дженнер, который, длительное время изучая случаи коровьей оспы, в мае 1796 года провел эксперимент по прививанию коровьей оспы человеку.

В присутствии врачей Дженнер снял коровью оспу с руки случайно заразившейся доярки и привил ее восьмилетнему мальчику. Оспа развилась только на привитых местах и протекла нормально. Через полтора месяца Дженнер привил этому же мальчику натуральную человеческую оспу. У защищенного прививкой мальчика оспа не принялась.

Дженнер опубликовал научную работу, где особо отметил, что «коровья и натуральная оспа есть две формы одной и той же болезни, так что перенесение коровьей оспы сообщает невосприимчивость к натуральной».

С 1800 года вакцинация становится обязательной сперва в Англии и далее в других странах Европы и в колониях.

А о судьбоносном влиянии оспы на историю человечества, в частности на завоевание Америки, я уже говорил. Отмечу лишь, что оспа не только преподнесла европейцам Новый Свет, уничтожив почти 90 процентов аборигенов, но стерла с лица земли целые цивилизации со своими языками, искусством, культурой, которые мы никогда уже не услышим, не увидим, не узнаем.

Черная смерть

Юстинианова чума и «черная смерть» – это одна и та же инфекция, вызванная чумной бациллой, но это бациллы разных штаммов. (Штамм от нем. Stamm, буквально – «ствол», «род» – чистая культура вирусов, бактерий, других микроорганизмов или культура клеток, изолированная в определенное время и в определенном месте.) Возбудитель «черной смерти» продолжал проявлять себя и дальше (например, во время третьей пандемии чумы в XIX веке), а вот возбудитель Юстиниановой чумы исчез бесследно из человеческой популяции.

Симптомы и подробное описание бациллы чумы приводилось выше в разделе про Юстинианову чуму.

Слово «карантин» имеет итальянское происхождение, по-итальянски quaranta означает сорок.

Срок в сорок дней был установлен по библейским подсказкам, а не по медицинским соображениям. Число сорок в Ветхом и в Новом Завете имеет значение очищения и преображения: сорок дней и сорок ночей потопа, сорок лет скитаний в пустыне, сорок дней Великого поста.

Первые карантины были организованы против «черной смерти» – второй (после Юстиниановой) пандемии чумы, апофеоз которой пришелся на 1347–1353 годы, когда она поглотила треть населения Европы. Эта пандемия, как и первая, то бушевала, то стихала, полностью прекратившись лишь… в XIX веке!

Именно во время очередной вспышки в XIV столетии венецианцы обязали причаливать все прибывающие суда на обязательный карантин к ближайшим к городу островам, где соорудили лазареты. Сорок дней корабли «проветривались», а зараженные купцы и моряки умирали. Отмечу лишь, что и это тогда не уберегло Венецию, где «черная смерть» забрала более чем половину жителей.

Кстати, часто карантин вызывал у населения недовольство и сопротивление, многие отказывались его соблюдать, ну прямо как сейчас при разгуле коронавируса.

…Вторая пандемия зародилась в пустыне Гоби в Монголии в 1320 году, когда различные виды грызунов бежали от засухи и «обосновывались» ближе к жилью людей. К тому же у монголов мясо сурка считается деликатесом. Чем не идеальные условия для возникновения заболевания? И разве не похожа эта история на начало распространения нынешней пандемии с рынка Уханя, куда захаживали любители похожих деликатесов?

Позже торговцы по Великому шелковому пути, проходившему через Гоби, провезли в Китай не только товары, но и чуму. Зараза распространилась по Китаю: в 1331 году в провинциях Хэбэй и Хэнань умерло до 90 % населения.

В 1335 году чума опять же с караванами купцов пришла в Индию.

Начало пика пандемии произошло в столице Византийской империи Константинополе в 1347 году, откуда беженцы разнесли заболевание по Ближнему Востоку: Месопотамии и Персии.

Египетский историк Аль-Макризи писал о начале опустошительной чумы в Египте: «На прибывшем из Константинополя в Александрию корабле из 32 купцов, 300 человек корабельной команды и рабов в живых сумели остаться лишь 40 моряков, четыре купца и один раб, да и те умерли тут же, в порту».

За Александрией чума приходит в Сирию и Палестину. Мусульмане уверены, что разозлили Аллаха, и, чтобы усмирить его гнев, несметные толпы паломников идут в Мекку, неся заразу на Аравийский полуостров.

В одном из пригородов Константинополя находилась генуэзская колония.

Именно оттуда чума проникла в Европу и вновь благодаря торговцам: генуэзские купцы на кораблях доставили ее на Сицилию в город Мессина. «Трупы оставались лежать в домах, и ни один священник, ни один родственник не решались войти туда. Могильщикам сулили большие деньги, чтобы те вынесли и похоронили мертвых. Дома умерших стояли незапертыми со всеми деньгами и драгоценностями, если кто-либо желал войти туда, никто не преграждал ему путь», – описывал это бедствие итальянский историк Микеле де Пьяцца.

Из Мессины генуэзские купцы были изгнаны, они поплыли домой, но прознавшие о том, какой «груз» они везут с собой, жители Генуи с помощью орудий отогнали суда в море. Опять вспоминается библейский сюжет, на этот раз – изгнание торговцев из храма.

Генуя еще два месяца оставалась свободной от чумы, но отметила Новый, 1347 год началом эпидемии, которая убила до ста тысяч человек.

Жители же Мессины спасались бегством. Многие из них умерли в дороге, выжившие добрались до Катании, где их ждал, подобно заразившим их генуэзцам, далеко не дружелюбный прием: катанцы не пустили их в город. Но это не уберегло и Катанию, население которой вскоре почти все вымерло. Чума распространилась по Сицилии, где сильно пострадали почти все города.

Из Генуи чума стала продвигаться вглубь Италии: Пиза, Пистойя, Перуджа, Сиена, Флоренция.

В Пистойе, подобно венецианскому карантину, приняли свои меры безопасности: хоронили в наглухо заколоченных гробах в могилах не менее полуметра глубиной. А в Перудже поступили совсем оригинально: эпидемию старались просто не замечать, надеясь, что так чума минует их. Напрасно надеялись.

Во Флоренции подскочили цены на питание, медикаменты, свечи и ритуальные услуги. И те лавочники, аптекари, священники и могильщики, кто остался жив, весьма обогатились. Особенно священники и могильщики: в городе погибло почти сто тысяч человек.

И именно из Флоренции, спасаясь от чумы, уезжают в загородное имение герои «Декамерона» Джованни Боккаччо, где они рассказывают друг другу занимательные, поучительные и местами фривольные истории, чтобы отвлечься от мыслей об эпидемии.

А сегодня подобные истории рассказываем друг другу мы, только в соцсетях, но тоже, чтобы отвлечься, сидя на карантине в четырех стенах.

Кстати, писал это произведение Боккаччо в зараженной Флоренции.

А злополучная Генуэзская эскадра оказалась живучей и подвижной, заразила еще и давший ей каким-то образом приют Марсель и опять была вышвырнута, после чего уже навсегда сгинула в водах морских. Марсель потерял чуть не половину населения.

С приходом чумы в Авиньон, где в те времена была резиденция папы римского, смертность в городе была так высока, что из-за нехватки земли папа Климент VI освятил реку, куда сбрасывали умерших. В Авиньоне погибла муза Петрарки Лаура.

В 1348 году через порты Барселоны и Валенсии чума атаковала Испанию, а вместе с ней и королевский двор: не пережили эпидемии арагонская королева Элеонора и кастильский король Альфонсо XI. В том же году в Париже от чумы умерла королева Жанна Бургундская.

Как в Италии и Франции, входной дверью для чумы в Англию стали порты. Первыми летом 1348 года болезнь приняли Саутгемптон и Бристоль, куда прибыли корабли из Кале: там шла война, а чума уже шла по Франции, а теперь и по Англии.

Шотландцы до поры до времени радовались мору в Англии, однако горы и виски не помогли, и к зиме болезнь дошла до них. Смертей было не меньше, чем у англичан, – страна потеряла треть населения.

В Ирландию чума проникла вместе с зараженным кораблем из того же Бристоля, но для ирландцев, как говорится, нет худа без добра: чума в большинстве своем уничтожила англичан, которые, как настоящие захватчики, сидели по крепостям, а ирландцы в высокогорных деревнях потерь почти не понесли.

Мор добрался до Скандинавии. Сперва пал норвежский Берген. К его берегам прибило английское торговое судно, полное груза шерсти и трупов команды. Местные воришки, поднявшись на борт, прихватили не только шерсть, но и чуму. За Норвегией последовали Швеция и Дания.

Шел 1353 год – последний год пика «черной смерти». Чума, накрыв Шетландские и Фарерские острова, достигла Гренландии, где нанесла такой сокрушительный удар по и без того немногочисленным местным поселениям, что те пришли в полное запустение.

После своего «северного похода» чума пошла на убыль.

Под конец она погостила и на Руси: в Москве, Смоленске, Пскове, Киеве, Чернигове, Суздале. В летописях говорится, что в Пскове было столько умерших, что не успевали рыть могилы и клали в одну по пять тел и отпевали всех одновременно. В следующем году чума достигла юга, где кончилась в слабозаселенных причерноморских и приазовских степях, именуемых Диким полем.

Вторая пандемия имела судьбоносные для всей планеты последствия.

Опустели города, сельхозугодья зачахли и заросли сорняком, а по предместьям Парижа бродили волки; демографическая ситуация в Европе стабилизировалась лишь к началу XIX века.

Катастрофическое сокращение населения пошатнуло вековые традиции. Многие закрытые ремесленные производства, где дело передавалось исключительно по наследству, теперь открылись для людей, не вхожих в семью. То же происходило в сфере богослужения, образования, медицины, которые начали интенсивно развиваться.

Дефицит же мужчин вообще привел к тому, что женщин стали брать на работы, ранее запрещенные для них. Стирались сословные и гендерные границы.

Это же касалось низших классов, чей труд из-за отсутствия прежнего предложения рабочих рук стал более цениться. Батраки, привык шие слышать слова «не нравится работа – вас здесь никто не держит, других найдем», теперь могли запросто торговаться с нанимателями за более высокую оплату и лучшие условия труда – других работников уже было найти непросто.

Кстати, такая дороговизна труда позже сыграла свою роль в изобретении и внедрении механизмов на производстве.

Упали цены на землю, недвижимость, аренду – в общем, все, как сейчас. И так же росли цены на продукты питания, но опять же по причине нехватки работников в сельском хозяйстве.

Более того, казавшееся незыблемым феодальное устройство затрещало. После крестьянского восстания 1381 года, начавшегося в Кенте и Эссексе и закончившегося подавлением в Лондоне, но перед тем принесшим с собой сожжение дворцов и убийства представителей правящего класса, социальные перемены стали неотвратимы, и уже в начале следующего столетия крепостное право в Англии было заменено предоставлением крестьянам земли в аренду. И как тут не вспомнить расхожий исторический анекдот о том, что, когда в России спустя 461 год крепостным дали волю, в Лондоне уже полным ходом строилось метро.

Бунты прокатились по всей Европе, что тоже повсеместно привело к уничтожению барщины и создало предпосылки для грядущих буржуазных революций.

Полная беспомощность священников, от которых народ ждал чудес в борьбе с пандемией, подорвала могущество церкви, ее безоговорочную власть над сознанием людей. Это во многом стало причиной для будущей Реформации, которая сыграла колоссальную роль в смене феодализма капитализмом, что целиком изменило экономическое устройство мира.

Испанка

Грипп – заболевание, которое вызывается вирусом гриппа. Вирус отличается изменчивостью антигенной структуры, постоянно появляются его новые варианты. Грипп передается от больного человека воздушно-капельным путем, отличается высокой восприимчивостью. Проникая в организм через дыхательные пути, вирус гриппа встраивается в эпителиальные клетки, вызывая их некроз и гибель. В редких случаях в острый период заболевания за счет токсического действия вируса, который повреждает микроциркуляторное русло таких органов, как мозг, легкие и сердце, могут возникать такие осложнения, как судорожный, гипертензивный синдром, отек легких, острая сердечная недостаточность. Кроме того, повреждая клетки, вирус облегчает проникновение в организм бактерий, и могут возникать ранние бактериальные осложнения, которые утяжеляют состояние больного. Для гриппа характерна высокая температура, симптомы интоксикации.

Проснувшись утром 11 марта 1918 года, повар военного лагеря Фанстон, штат Канзас, Альберт Гитчелл понял, что такую невыносимую боль в горле раньше он никогда не испытывал. Встав с кровати, он почувствовал дикую слабость и еле добрался до медпункта, где ему измерили температуру. Альберта тотчас госпитализировали: градусник зашкаливал на отметке более 40 градусов.

Вскоре на пороге медпункта появились еще несколько мужчин с такими же симптомами, а к вечеру госпиталь Фанстона был уже забит пациентами с жуткими болями в горле, кашлем и ознобом: легкомысленный повар мог заразить их, просто чихнув на приготовленную им пищу.

Есть другая версия начала пандемии: мир заразила хрюшка. Свинину со штаммом вируса мог использовать тот же Гитчелл для своих кулинарных дел.

В 1918–1919 годах, пока испанка гуляла по планете, погибли от 50 до 100 миллионов человек, заразились же около 550 миллионов, что тогда составляло почти треть населения планеты. Тут надо отметить, что, как и в случае с COVID-19, болезнь часто проходила без каких-либо симптомов.

Как бы то ни было, официально нулевым пациентом был признан Альберт Гитчелл. С него и началась пандемия, погубившая больше людей, чем две мировые войны, вместе взятые, – испанка.

Кстати, сам Альберт Гитчелл выздоровел и прожил долгую и счастливую жизнь, став пивоваром и ресторатором.

Изначально же в лагере Фанстон этой тяжелой формой гриппа заразились около пятисот военных, несколько умерли. Ну и что? Подумаешь – простуда, это же не осколок шрапнели, и всех выздоравливавших и не очень солдат быстро отправляли на фронты Первой мировой. А прибавьте к такому огромному скоплению людей еще и жуткие антисанитарные условия в окопах – трудно представить себе более благодатные условия для развития эпидемии.

Шла Первая мировая война, и в лазаретах лежали тысячи немецких, французских, британских и американских солдат, но не с ранениями, а с испанкой.

Лишь к концу июня 1918 года охваченная пандемией Испания – нейтральная в войне страна – первой заговорила о заболевании. Вот почему этот грипп назвали «испанка».

Испанские газеты только и писали, что о болезни и о постоянно растущем числе ее жертв; общественные места – школы, кафе, церкви, театры, различные собрания – закрыли; вход в транспорт без марлевой повязки был запрещен. Все как сегодня, только без электронных пропусков и штрафов.

Однако для того чтобы не сеять панику на передовой, страны-участницы дружно молчали о страшном гриппе.

В октябре 1918 года практически не осталось места на планете, куда бы ни проникла испанка: солдаты перемещались на другие фронты или возвращались домой, волоча за собой смертоносное заболевание.

Так, в Индии умерли 17 миллионов человек – примерно 5 % населения, в Иране и Самоа – 20 % жителей. А в самих США, откуда все пошло, умерли 675 тысяч, а переболели до 20 миллионов человек.

У испанки была странная особенность. Более незащищенными оказались не старики и больные со слабым иммунитетом – жертвами испанки в большинстве своем становились здоровые люди 20–30-летнего возраста.

Только в конце ХХ века ученые смогли объяснить этот парадокс.

Испанка, как я уже отмечал, проникла во все города и веси Земли, даже к эскимосам на Аляску. Именно условиями местного климата воспользовался американский патолог Йохан Халтин, когда в начале 50-х предпринял попытку «достать» вирус испанки из ее жертв, похороненных во льдах городка Бревиг, где из 80 жителей выжили только восемь. Но тогда ему это не удалось.

Десятилетия спустя были открыты новые способы извлечения вируса из тел, и в 1997 году Халтин вновь приехал в Бревиг. Врубаясь в вечную мерзлоту киркой, 73-летний патолог (сейчас он в добром здравии и ему 96) обнаружил останки женщины, чьи легкие целиком сохранились. Это позволило американским ученым воссоздать генную структуру испанки.

Выяснилось, что, попадая в организм, вирус (его назвали N1H1) вызывал сверхактивный цитокиновый шторм.

Этот сверхактивный шторм провоцировал воспаление всех тканей, после чего у иммунной системы начиналась паника и она старалась всеми способами убить своего мнимого врага, на самом же деле уничтожая организм человека.

Благодаря этой особенности вируса, например, выжил блиставший своими картинами, но не здоровьем Эдвард Мунк: он заболел испанкой в 55 лет. Знаменитый писатель Франц Кафка, который страдал туберкулезом, тоже заразился испанкой и остался жив. Их не слишком активная иммунная система не выдала в ответ на вирус губительную сверхреакцию.

Испанка сошла на нет, когда сам вирус привел к исчезновению породившей его среды.

Потери от нее, не сравнимые даже с потерями на поле боя, к осени 1918 года были столь велики, что именно это многие историки называют одной из основных причин завершения Первой мировой войны.

Именно тогда человечество начало переосмысливать задачи, цели и саму работу здравоохранения, которое постепенно становилось общедоступным. Появились министерства здравоохранения, выделенные из состава других департаментов, куда они на вторых ролях входили прежде.

Всемирный размах пандемии показал, что здравоохранение необходимо координировать всем странам сообща: закрытие границ, в чем мы сегодня опять убедились, не сдерживает роста заболеваемости. Так, в Вене в 1919 году заработало Международное бюро по борьбе с эпидемиями, а в Лиге Наций – отдел здравоохранения, которые позже заложили основу Всемирной организации здравоохранения.

Холера

Холера – инфекционное заболевание, которое вызывается бактерией под названием холерный вибрион (лат. Vibrio cholerae). Возбудитель холеры длительно сохраняется в воде, устойчив к действию низких температур. Передается преимущественно вод ным путем, но также пищевым и контактным. Источником инфекции может быть как больной, так и бессимптомный носитель. Вибрионы размножаются в тонком кишечнике, выделяя токсины, которые приводят к развитию не укротимой диареи, повышается проницаемость клеточных мембран. В отличие от других кишечных инфекций, при холере не поднимается температура, нет выраженных болей в животе. Просто организм стремительно теряет жидкость и электролиты с неудержимым жидким стулом. Падает артериальное давление, появляются судороги, нарушается работа сердца и внутренних органов, и человек может погибнуть от обезвоживания.

Почти все холерные пандемии родом из Индии, если точнее – из бассейна реки Ганг. Жара, прибрежные болота, перенаселенные берега, тотальная антисанитария (отходы – в реку, а вода из реки – в пищу), да еще и миллионные паломничества и ритуальные омовения, после которых паломники разносят заразу по всей Индии и за ее пределы, создали идеальные условия для холерных вибрионов.

История знает семь пандемий холеры. Но это заболевание, несмотря на все усилия врачей, и сейчас то и дело вспыхивает в районах с антисанитарными условиями в Африке, Юго-Восточной Азии, Латинской Америке, а таких районов в этих регионах великое множество.

До пяти миллионов человек заболевает ежегодно, 100–200 тысяч умирают.

О холере известно еще с «доновоэровских» времен, о ней писал отец медицины Гиппократ. С 1817 года по миру прошло семь холерных пандемий.

В 1817 году, начавшись рядом с Калькуттой, первая пандемия холеры охватила всю Азию. Только в Бангкоке погибли 30 тысяч жителей.

Походы британской армии содействовали распространению заболевания в Афганистан и Непал. А военные и торговые корабли Британии перевозили заразу от Африки до Индонезии. Вскоре холера уже была в Китае и на Цейлоне.

В Европу заразе не позволила попасть лишь невероятно холодная зима 1823–1824 годов, когда даже южные реки сковало льдом, и холерные вибрионы погибли.

Массивный бросок холеры в 1826–1837 годах из Индии через Западную Азию до Европы, Америки и Японии – такова география Второй холерной пандемии.

Не осталась в стороне и Россия: в 1829 году караван из Бухары занес холеру в Оренбург. А в следующем году случилось новое проникновение холеры: из Египта в Астрахань ее занес военный бриг. Затем по Волге болезнь дошла до Москвы, чему во многом способствовали бурлаки.

Была отменена Нижегородская ярмарка – по тогдашним меркам грандиозное торговое событие.

За эти два года в России переболело более полумиллиона жителей, 230 тысяч умерло.

В том же году впервые холера проникла на Украину, чему посодействовали солдаты, возвращавшиеся с русско-турецкой войны.

Во многих российских городах из-за строгих карантинных мер вспыхивали «холерные» бунты: как и сейчас, такие ограничения останавливали работу, торговлю, что вело к обнищанию народа. Другой причиной бунтов стало невежество: люди полагали, что врачи, которые дезинфицировали колодцы, наоборот, отравляют воду, и расправлялись с ними на месте и даже врывались для этой же цели в больницы. Две следующие холерные пандемии также вызвали ненависть народа к врачам. В итоге таких бунтов погибли почти 500 медицинских работников.

Третья холерная пандемия (1846–1863) стала самой смертоносной пандемией в XIX веке. Только в России погибли более миллиона человек. Для эффективной и слаженной борьбы с таким размахом заболевания в Париже в 1851 году представителями 12 европейских стран была принята Первая Международная санитарная конвенция.

А один из основателей эпидемиологии британский врач Джон Сноу при изучении вспышки холеры в Лондоне в 1854 году первым обнаружил, что холера распространяется через зараженную воду, а не по воздуху. Проанализировав район заболевания, Сноу установил, что источник заражения – определенная колонка с водой. Открытие Сноу, помимо спасения жизней, послужило реконструкции и улучшению водопровода и канализации.

Четвертая пандемия (1863–1875) отличилась чрезвычайно быстрым распространением болезни из Индии в Европу через открытый в 1869 году Суэцкий канал: теперь на это понадобился не год, а неделя. Торговые корабли разнесли заразу во Францию, Италию, Испанию.

Пятая пандемия (1881–1896) была ознаменована крупнейшими научными открытиями и тем, что впервые вспыхнула за пределами Индии – в Египте.

Немецкий микробиолог Роберт Кох в 1883 году выделил возбудителя болезни – холерный вибрион, обозначив главное условие его живучести: жидкую среду.

Именно во время пятой пандемии ученик Ильи Мечникова, бактериолог, иммунолог и эпидемиолог российского происхождения Владимир Хавкин в 1892 году создал и, испытав на себе, внедрил в широкое применение первую эффективную противохолерную вакцину.

В то время Хавкин работал в Индии, где прививки получили десятки тысяч человек. Он организовал в Бомбее лабораторию, которая позже превратилась в крупный исследовательский центр бактериологии и эпидемиологии. Этот центр там называют Институт имени «Махатмы» Хавкина, а самого Хавкина величали Доктор Махатма, что означает выдающийся человек.

Врач Антон Чехов писал, что для борьбы с холерой в России надо было использовать вакцину Хавкина, но, «к несчастью, В. Хавкин в России непопулярен». Какая уж там популярность – преследуемый за революционную деятельность, в 1888 году Хавкин уехал в Европу. Что ж, и тогда, и сейчас идеология оказывается намного важнее человеческих жизней.

Шестая пандемия – самая долгая, тянулась с 1899 по 1923 год.

Снова пришла из Индии, захватив все континенты. На этот раз причиной стал не вибрион V. cholerae, который считали единственным возбудителем холеры, а открытый в 1905 году немецким бактериологом Феликсом Готшлихом вибрион Эль-Тор, обозначенный так по названию карантинной станции на Синайском полу острове, где Готшлих его обнаружил.

После этой пандемии приняли международные карантинные законы, и холера, занесенная из Индии, уже не имела таких масштабов.

Седьмая холерная пандемия (1961–1975) началась в Индонезии и теперь уже в обратном направлении пришла в Индию, а также Пакистан, несколько африканских стран и Советский Союз.

Кстати, у руководства СССР в 1965 году получилось скрыть от мирового сообщества значительную вспышку заболевания в Каракалпакской АССР (в СССР, как и секса, холеры нет!). Но с Одессой уже так не вышло, и одесский карантин 1970 года стал по-своему знаменит. Кстати, именно на фоне эпидемии холеры в городе у Черного моря происходит действие фильма Валерия Тодоровского «Одесса».

COVID-19

Коронавирусная инфекция – это заболевание, которое вызывается вирусом, принадлежащим семейству Coronaviridae. Передается вирус преимущественно воздушно-капельным и контактным путем от больного человека и – не исключено – от здорового носителя. Вирус проникает через верхние дыхательные пути, вызывая иммунные нарушения и гипоксию, приводящие к поражению многих органов-мишеней: сердца, почек, желудочно-кишечного тракта. Основные симптомы при данной инфекции – повышение температуры до 39–40 градусов, выраженная слабость, снижение аппетита, сухой кашель, также возможна временная полная потеря обоняния (этот симптом может быть вызван как поражением слизистой оболочки носоглотки, так и определенных отделов ЦНС). При тяжелом течении возможны массивные поражения легочной ткани, сепсис и септический шок, приводящие к летальному исходу.

Мы не ставили перед собой задачу осветить всю историю эпидемий. Этому вопросу посвящено множество книг. Наша задача заключалась в другом: показать на нескольких примерах, как вирусы влияли на историю народов, стран, континентов и всего мира.

COVID-19 – самая «влиятельная» пандемия нового века – тоже переделывает сегодня судьбы мира.

Самое ценное в повествовании о подобного рода событиях – не прогнозы и мнения экспертов, а рассказы свидетелей, очевидцев, участников событий.

Рассказывает переболевший COVID-19 Александр:

«Я выписался из больницы пять дней назад (конец апреля. – Прим. ред.), чувствую себя хорошо. Единственное, что беспокоит, – при физической нагрузке пока появляется небольшая одышка.

С того момента, когда я почувствовал себя плохо, и до госпитализации прошла неделя. Сначала было небольшое повышение температуры до 37,1 и слабость. Слабость становилась все заметнее, а температура понемножечку ползла вверх – 37,2, 37,3, пока градусник не показал 38. На третий день я потерял обоняние. Никаких других жалоб не было. И когда температура подобралась к 39, вызвал городскую скорую.

Но та меня отфутболила. Спросили о симптомах, задали протокольный вопрос, был ли я в Китае, Испании, Италии или в контакте с кем-то еще, и, получив отрицательный ответ, сказали обратиться к участковому врачу.

Тогда я вызвал платную скорую помощь. Приехали, послушали – пневмонию обнаружили. Передали мои контакты в городской центр, не помню какой, чтобы провести тестирование на коронавирус. А часа три спустя, без предупреждения, ко мне все-таки приехала городская скорая и госпитализировала. Вот так, окольным путем, через платную медицину, я попал в больницу.

Перед этим, кстати, я поинтересовался, обязательна ли госпитализация. Врач ответил, что нет, можно остаться дома, но легкое не дышит как следует, есть риск и лучше не отказываться.

И вот еще какое обстоятельство. Я попросил врача платной скорой послушать мою жену, и у нее обнаружили бронхит. А городская скорая слушать ее не стала. На нее не обратили внимания вообще. Какой абсурд!

Действующий протокол не предусматривает внимания к родственникам, которые живут с тобой. И, напомню, городская скорая сперва вообще не приехала! То есть тот же протокол позволяет игнорировать обращения, кроме самых явных коронавирусных. А ведь при таком подходе можно гарантированно ожидать, что тысячи заражений пройдут незамеченными до тех пор, пока у людей не будет резких симптомов. То есть во многом рост эпидемии спровоцирован таким протоколом обращения с потенциальными пациентами. Их игнорируют. А это геометрическая прогрессия заражений, причем скрытая.

Возможно, это негласная установка: мы справимся, количество заболевших все равно будет увеличиваться, а так мы будем постепенно фиксировать больных и растянем время.

И еще один момент. На коронавирус проверяют низкочувствительными тестами, а это все равно что монетку подкидывать – орел или решка.

Есть известное английское выражение duck test – «утиный тест»: если это выглядит как утка, плавает как утка, и крякает как утка, то это утка. И здесь то же: если это симптомы как у коронавируса, течение как у коронавируса, и последствия как у коронавируса, значит, это коронавирус.

Мой тест, например, дал отрицательные результаты три раза. И диагноз в эпикризе ох какой запутанный. «Внебольничная двусторонняя пневмония вирусной этиологии, в том числе обусловленная COVID-19, умеренной степени тяжести».

Жене, кстати, поставили диагноз «воспаление легких», обычное, без коронавируса. У нее не было температуры высокой, где-то 36,8, и она дома переболела.

Но даже этих «утиных» тестов не хватает на тех, кому действительно нужно пройти диаг ностику. Поэтому статистику, как очень тихо говорят врачи, нужно умножать на десять. Тот метод измерения, который применяется, настолько ненадежен, что ко всем этим данным не стоит относиться серьезно.

По крайней мере, так было в апреле. Как сегодня, не знаю, надеюсь, все поменялось в лучшую сторону. Поэтому я сейчас скорее не критикую, а просто свидетельствую для истории.

Так вот, меня забрали в срочно перепрофилированную под пандемию ведомственную больницу МВД имени Семашко на Шоссейной улице, 43. Даже врач скорой помощи удивился, узнав, что в эту больницу уже можно везти, ведь за день до этого коронавирусных пациентов там еще не принимали, и я был в числе первых поступивших туда с коронавирусом.

В приемном покое пришлось провести в очереди два с половиной часа: было очень много новозараженных, каждому нужно пройти и компьютерную томографию, и забор крови, и мазок. Забор крови осуществляли неопытные девушки, вероятно, практикантки, очень торопившиеся. Весь пол был заляпан пятнами крови. У меня кровь долго не останавливалась, синяк больше недели не сходил, то есть в вену попали не сразу.

Потом, в палате, уже квалифицированно взяли кровь, очень аккуратно, четко. Врачи, медсестры, персонал – все были в защитных костюмах: балахоны, бахилы, маски, перчатки – полный комплект. И так на протяжении всего моего пребывания в больнице.

Палата была оборудована не ИВЛ, а подачей кислорода для дыхания носом через трубочки. Плюс тревожная кнопка. В туалете даже было биде, что весьма изысканно.

Кормили хорошо, из одноразовой посуды, как в самолете. Блюда очень разнообразные: каждый день что-то новое, повторяется только через три-четыре дня. Но это московская клиника, в других городах и весях все далеко не так.

Вентиляционные решетки были полностью заклеены целлофаном и в туалете, и в палате. Из палаты выходить нельзя. В больницу ничего передавать нельзя. В палате нас было четверо в разном состоянии, но не тяжелом. Двоих перевели после недельного пребывания в другой больнице. Насколько там их адекватно лечили, трудно сказать, во всяком случае, они проходили повторный курс лечения.

Больница – 300 коек – заполнилась в первые три дня. Да, авральный режим чувствовался. Назначения лекарств осуществлялись консилиумом в ночное или утреннее время по текущим показаниям анализов крови, компьютерной томографии и замерам температуры, пульса и сатурации – насыщенности крови кислородом.

Лекарства распределялись в коробочки централизованно, поэтому дежурные медсестры не знали их названий, и я мог лишь догадываться, что мне дают антибиотики, что-то противовирусное. И, как я узнал позже, посмотрев эпикриз, делали уколы антико агулянта. Каждый день назначения могли подтверждаться и оставаться прежними, а могли меняться. Раз в день приходил дежурный врач, спрашивал о самочувствии, измерял температуру и сатурацию. Если были какие-то особые жалобы, они фиксировались.

Да, специфическое лекарство не найдено, но общие противовирусные препараты, антикоагулянтное средство (потому что вирус поражает еще и через кровь), антибактериальная терапия – все это помогает, являясь адекватным методом лечения в такой ситуации. Пневмония излечена, бактериальная составляющая убита. Вирусная тоже насколько возможно.

Когда появились первые симптомы, о которых я уже рассказывал, я соблюдал режим изоляции более двух недель. Значит, зара зился я до, и такой долгий инкубационный период был. Например, мои знакомые находились на самоизоляции четыре недели, вдруг у них начала повышаться температура, пропадать чувствительность к запаху, появилась слабость – симптомы, полностью похожие на мои. Следовательно, инкубационный период в некоторых случаях вообще длится месяц.

Я выходил на улицу в маске. Мыл руки после лифта, после ручек подъезда. Выезжал в город на своей машине. Заходил в пустой супермаркет в ночное время. Использовал дезинфекционное средство. Соблюдал все меры предосторожности, какие только возможно.

Пока не узнал точно, что подцепил коронавирус, никому ничего не говорил. Но в больнице я поместил пост в Facebook, чтобы люди знали об этом. Информация нужна. Другое дело – паника. Я плохо отношусь и к панике, и к отрицанию. Есть два полюса. Один полюс – отрицание опасности, то, что это обычный грипп, и смертность как, скажем, в ДТП. Но не будем же мы каждые сутки публиковать число погибших в автокатастрофах. И, как следствие, выводы, что не надо так напрягаться по поводу коронавируса, давайте забьем на это дело. Так люди себя вводят в интеллектуально дурное состояние, чтобы не сказать «ведут себя как идиоты».

Другой полюс – постоянное отслеживание последних данных о заболевших и т. п. Это невротическая фиксация на угрозе, чего следует избегать. Не надо трястись по каждому поводу, но необходимо вменяемо и серьезно относиться к опасности.

Переболеть ковидом – огромный стресс, и после стресса обычно происходят какие-то изменения на уровне восприятия.

Во-первых, это не лишнее напоминание о хрупкости мира и хрупкости жизни. Хотя я всегда с памятью об этом живу. Но здесь она обостряется. Хрупким становится даже традиционный, привычный уклад, включая разные мелочи.

И не обязательно попасть в цунами или автокатастрофу – вдруг что-то происходит в далекой от тебя стране, в далеком Китае, и в течение нескольких недель меняет всю твою жизнь.

Я вижу: сейчас еще стадия отрицания опасности. Отрицание, переходящее в агрессию. Такая смесь отрицания и агрессии, ругани в социальных сетях. Такая вербальная агрессия без адреса или с адресатом в виде властей, которые чего-то не понимают якобы. Агрессия на медиков, политиков, журналистов, да на кого угодно, лишь бы сделать агрессивный выброс.

Изоляция, ограничения невольные, вынужденные, конечно, на меня действуют. Мне остается только принять это и свое состояние и жить уже с поправкой на стресс. Не пытаться его ничем замазать, замаскировать. Это компонента постоянная. Действует на меня. Признаю.

Но, так как это длится на протяжении недель, день за днем, то, конечно, это непривычно. Такой стресс непривычен. Мы больше привыкли к стрессу, который связан с какими-то разовыми краткосрочными воздействиями, – что-то взорвалось, что-то загорелось. А здесь такая волна, которая никак не может схлынуть, а только нарастает. Это другой стресс без резкого воздействия, а потом расслабухи.

Есть социально-психологическое исследование безработных, проведенное на протяжении многих лет, которое показывает, что, когда человек теряет работу, он теряет не просто занятость и зарплату, а еще протокол жизни. То есть работающий человек каждый свой день, а то и год держит перед собой уже расписанным как протокол. Протокол ритма, определенности, упорядоченности времени.

Так, у безработных потеря такого протокола приводит к целому ряду проявлений: депрессия, апатия, нежелание двигаться, вставать с постели, что-то делать, куда-то выходить. Размазанный день, размазанное время. И человек, потерявший работу, очень быстро теряет ориентиры во времени и в окружающем мире.

Продолжительные нерабочие дни, вдруг так незапланированно свалившиеся, – это очень близко (не для всех, но для многих) к ситуации такого размазанного времени.

Зарплата может сохраниться, но психологически вот это размазанное время очень опасно. И какого-то явного на эту тему сценария действий у нас просто нет. Это не выработано и не могло быть выработано, потому что не было таких ситуаций. Как с этим поступать, можно только экспериментировать и придумывать. Это живой процесс, его надо живым образом конструировать. Пока не было такого конструирования.

Поэтому феномен размазанного времени – один из факторов психологического неблагополучия, за которым потянутся последствия. Могут возрастать агрессивность, домашнее насилие и т. п.

Все, что разрушает течение жизни и вносит полную неупорядоченность, конечно, и есть фактор стресса.

И сейчас именно это происходит. Распорядок жизни разрушен. Не нарушен, а именно разрушен. Он обнулен.

У нас настало особое обнуление – обнуление протокола».

Глава 3. Добро пожаловать на фронт

Мой знакомый доктор как-то сказал: «Врач не может быть другом. О нем вспоминают, только когда плохо, когда нужна помощь». Кажется, это высказывание справедливо и к той ситуации, которая сложилась в нашем здравоохранении и в нашем сознании перед новым вызовом, которым стал C-19.

Вспоминается Рэй Брэдбери.

«Мне приснился сон. Что скоро все кончится, и еще так сказал голос. Совсем незнакомый, просто голос, и он сказал, что у нас на Земле всему придет конец. Наутро я про это почти забыл, пошел на службу, а потом вдруг вижу – Стэн Уиллис средь бела дня уставился в окно. Я говорю – о чем замечтался, Стэн? А он отвечает – мне сегодня снился сон, и не успел он договорить, а я уже понял, что за сон. Я и сам мог ему рассказать, но Стэн стал рассказывать первым, а я слушал».

Такое же ощущение, кажется, испытываем все мы, когда каждый день открываем новости и читаем о новых десятках тысяч заболевших коронавирусом.

Чехов писал: «Профессия врача – это подвиг, она требует самоотверждения, чистоты души и чистоты помыслов».

В сложившихся условиях нам не поможет ни политика, ни экономика, ни вооружение.

Именно этому и посвящена данная книга. Она призвана рассказать о подвиге врачей и волонтеров, которые прямо сейчас, в самое трудное для всех время, спасают людей.

Подвиг как личный выбор

Гете писал: «Подвиг – это все, кроме славы». Сложно не согласиться со столь точным определением. Героизм, наверное, – одно из немногих понятий, которое очень сложно возводить на коллективный уровень. Подвиг – это всегда про одного, про личный выбор, про собственный путь. И каждый, кто идет именно своим путем, – уже герой, каждый, кто делает то, что в его силах, – тоже герой. Ради чего? Ради близких, родных и ради совсем незнакомых людей, ради того, чтобы наш мир и дальше существовал. Помните, как у Высоцкого: «шар земной я вращаю локтями» – вот это и есть героизм, когда ты сам заставляешь земной шарик крутиться.

Поправка к клятве Гиппократа

А что насчет официального признания? Если взять Великую Отечественную войну, мы знаем имена маршалов, многих офицеров, солдат. Сколько их? Сотня? Две? Несколько тысяч? По официальной статистике, в войну погибло наших соотечественников: 8,6 миллиона человек – военные потери, гражданские – до 28 миллионов. Спрашивается, насколько малый процент признанных героев мы имеем?

Напомню: мемориальный комплекс «Могила Неизвестного солдата» в Москве был открыт только в 1967 году.

То есть потребовалось более двадцати лет для того, чтобы увековечить память тех героев, о которых мы ничего не знаем. Не будем спрашивать, справедливо это или нет, – это, видимо, данность историческая.

И все же. Историческая это закономерность или нет, но я как автор этой книги вижу своим долгом поднять тему медицинского подвига в борьбе с пандемией коронавируса. Один из врачей который помогал мне в сборе материала, сказал: «В первые же дни пандемии я понял, что происходит нечто историческое, глобального масштаба. Осознание того, что я должен быть там, пришло немедленно. Многое пришлось пережить за это время. Не только плохого и страшного. Его даже меньше. А вот хорошего как раз таки намного больше. Я вдруг увидел, что все мы братья. Звучит пафосно и с патетикой, но это так. Мы, люди, перед лицом катастрофы все голые и беззащитные. И единственная возможность выжить – это осознать, что надо объединяться и отбросить все наши различия, разность политических взглядов, убеждений, верований. Нас спасут только любовь, уважение и забота друг о друге. Без этого наш мир рухнет. И если я что и вынес для себя, то именно это новое для меня понимание. Когда-нибудь я расскажу своему сыну, что работал во время пандемии. И сделаю это не для бахвальства, а именно для того, чтобы объяснить ему важнейшие в этой жизни вещи».

Если бы можно было чуть дополнить клятву Гиппократа, я бы предложил внести в нее именно эти слова о том, что медицина объединяет людей, для нее нет цвета кожи, идеологических различий. Для нее есть люди.

И это и есть суть медицины.

«Список памяти»

По сообщению портала «Медуза», «в России медики умирают от COVID-19 намного чаще, чем остальные жители. Почти в пять раз». Далее то же издание сообщает: «Глава Росздравнадзора Алла Самойлова заявила, что с начала эпидемии ковида в России от болезни умерли 489 медицинских работников (позже пресс-служба ведомства заявила, что цифры, о которых она говорила, – неофициальные). В 147-миллионной России, по данным Росстата, в 2019 году было 2,14 миллиона медицинских работников (в это число входят врачи, средний и младший медицинский и фармацевтический персонал). При общем количестве 7660 смертей от коронавируса в России это означает, что медики умирают от болезни почти в пять раз чаще, чем остальные жители РФ. При этом в конце мая – спустя более двух месяцев после начала эпидемии – глава Роспотребнадзора Анна Попова утверждала, что смертность среди медработников не выше, чем в среднем по стране».

Своего рода мемориальным памятником стала инициатива российских докторов создать сайт «Список памяти», где собрана информация о погибших во время пандемии коронавируса медицинских работниках. Создатели проекта пишут, что задача созданного сайта – «Сохранить память о коллегах, а не вести правильную статистику. Судить, кто до заражения был так болен, что недостоин включения в список, мы не будем. Делить на погибших на фронте и умерших в тылу тоже не будем. Мы можем ошибиться, но ошибка первого рода здесь хуже, чем ошибка второго рода». Самому молодому из медиков, представленных на сайте, 30 лет, старшему – 81 год.

Больше чем о половине погибших представлена дополнительная информация. Как правило, это некролог. На мой взгляд, более чем уместно привести истории некоторых врачей на страницах этой книги.

Арпик Асратян, 69 лет, эпидемиолог, Сеченовский университет, Москва

27 марта 2020 года от коронавируса умерла врач-эпидемиолог, специалист в области лечения вирусных гепатитов, доктор медицинских наук Арпик Асратян. Ее дочь Серине Казарян говорит, что мама, как и отец, не страдала хроническими заболеваниями. Их энергии и работоспособности могли позавидовать молодые. По словам Серине, в конце марта вся семья (родители жили вместе с детьми и внуками) заболела. Поднялась температура с признаками интоксикации. «Их не вернуть, однако цель – донести до остальных: вирус реально страшен, он уносит жизни и здоровых людей. Обращаюсь к тем, кто считает, что сидеть дома – кошмар… <> Я и дети выздоровели за два-три дня, а у мамы температура еще держалась. Это меня насторожило, хотя по лабораторным анализам все было нормально», – рассказала Серине Казарян в Facebook. У семьи не было сомнений, что все дело в обычном ОРВИ, но…

Арпик скончалась по дороге в «Коммунарку».

Алексей Васильченко, 52 года, рентгенолог, Лабинская ЦРБ, Лабинск, Краснодарский край

Работал врачом на Кубани с 1994 года, в Лабинской ЦРБ – с 2008 года.

«Он был лучшим отцом и просто невероятным человеком, всегда каждого больного пропускал через себя, за каждого переживал как за родного, – написала его дочь Екатерина в Instagram. – Он умер как герой, герой нашего времени! Шестого апреля 2020 года он встал в ряды врачей инфекционного госпиталя, развернутого в Лабинске против COVID-19».

«Он работал до последнего, помогая людям. Но в борьбе с вирусом проиграл. Он горел на работе, освещая… Пожалуйста! Умоляю! Сидите дома! Коронавирус – это не происки правительства, не всемирный заговор! Это Реальность. Жесткая, страшная, которая не щадит никого! Разошлите этот пост тем, кто не верит, кто игнорирует карантин и самоизоляцию! А мы будем помнить его всегда душой компании, веселым, остроумным, жизнерадостным!»

Михаил Лебедев, 61 год, анестезиолог-реаниматолог, ССиНМП им. А. С. Пучкова, Москва

Почти всю свою жизнь он проработал в Ярославле, был одним из основателей реанимационной помощи новорожденным. В последние годы работал в Москве в бригаде реанимационной скорой для новорожденных.

Его коллега Александр Щербань записал видео, в котором рассказал: «Он был не только большой профессионал, но и очень светлый человек. Всегда на позитиве, с очень живой душой, всем желал добра. Даже те, что были с ним знакомы недолго, проникались к нему симпатией. Когда он заболел, многие люди хотели помочь ему, собирали информацию, предлагали свою плазму для лечения, постоянно звонили, интересовались его самочувствием, это о многом говорит».

Павел Огурцов, 60 лет, декан факультета непрерывного медицинского образования РУДН, доктор медицинских наук, директор центра изучения печени РУДН, Москва

Один из лучших гепатологов в России. Коллеги говорят, что, несмотря на все свои заслуги, он «со всеми общался на равных, был настоящим, „правильным“ врачом: интеллигентным, спокойным, отзывчивым». Студенты уважали его за честность.

В некрологе на сайте РУДН сказано: «Павел Петрович стал деканом факультета последипломного образования в очень непростое время. Потребовался весь его чрезвычайно большой организаторский дар, чтобы восстановить нормальную структуру учебного заведения, отладить связи внутри факультета, связи факультета с другими организациями. В результате образовалось необычайно мощное учреждение непрерывного медицинского образования. Сила его – в кафедрах, собранных на факультете и востребованных слушателями. Ключевое слово здесь: „востребованных“.

В Москве есть множество учреждений, реализующих программы дополнительного образования для медицинских работников. Но выживают и выживут далеко не все. Только те, где по-настоящему учат не только словами, но и делом. Несомненная заслуга Павла Петровича состоит в том, что для заведования кафедрами он приглашал действующих руководителей медицинских организаций или их подразделений. Они учили и учат студентов работать руками – навык, востребованный во все времена, но обучают ему далеко не везде и не всегда».

Стоит ли коронавируса бояться больше, чем гриппа и ОРВИ? В чем его коварство и главная особенность? Действительно ли все так опасно? Как пандемия влияет на психику и что делать, чтобы не сойти с ума от новостей? Как работает иммунная система человека и почему она может начать уничтожать здоровые клетки? Из чего состоит полный комплект СИЗ и как правильно в него облачиться? Как победить коронавирус и когда ждать победы? Какова роль случая в нынешней пандемии и почему нельзя употреблять слово «медик»? Об этом и многом другом рассказывают врачи и медсестра, работающие в «красной зоне».

Игра без правил

Антон Родионов – доцент кафедры факультетской терапии № 1 университетской клинической больницы № 1 Сеченовского университета. Сейчас является врачом-инфекционистом: врачи различных специализаций, выразившие готовность работать в ковидном отделении, официально переоформлены во врачей-инфекционистов.

«Коронавирус совсем не нов. Такие вирусы существовали всегда. В обычной жизни коронавирус – один из классических возбудителей ОРВИ, которая больших бед человечеству не приносила.

Но были ситуации, причем в новейшей истории, когда эти коронавирусы умудрялись так мутировать, что начинали вызывать тяжелые и смертельные вспышки вирусных инфекций: знаменитый SARS в Китае в 2002 году и ближневосточный MERS в 2012-м. Но их удалось локализовать в пределах регионов. В профессиональной среде мы, конечно, знали об этом, а для российского обывателя они остались незнакомыми».

Случайная жертва

«Нынешний коронавирус приобрел мутацию, которая вызывает тяжелое поражение легких и сопряжена с довольно высокой летальностью. Вот почему весь мир и всполошился. От обычного ОРВИ людям помирать не полагается, и даже от сезонного гриппа, от которого люди помирают, но не так много. А здесь смертность по сравнению с любыми другими вирусными инфекциями, в том числе сезонным гриппом, оказалась гораздо выше.

Хотя поначалу мы вроде как это и не очень признавали. Конечно, мнение на этот счет поменялось.

Одна из главных особенностей коронавируса – непредсказуемость. Например, есть два пациента с диагнозом «коронавирус», их лечат одинаково, но один из них выздоравливает, а другой умирает. Очень хорошо сказала одна моя бывшая студентка, которая сейчас замечательный доктор, так что я ее теперь все время цитирую: «Раньше я думала, что коронавирус – это такая фигня, от которой покашлял и побежал дальше. А сейчас стало понятно, что это вирус, который рандомно (случайно, хаотично. – Прим. науч. ред.) решает, кому жить, а кому нет». Очень точное выражение насчет рандомного выбора.

Несмотря на то что вроде как в группе риска именно пожилые люди и люди с сопутствующими заболеваниями – ожирением, диабетом, молодых людей с тяжелыми формами COVID-19 тоже довольно много, и они тоже погибают.

Вероятно, это зависит от трех вещей. Во-первых, от вирусной нагрузки – грубо говоря, сколько человек хватанул этого вируса. Одно дело, если ты просто прошел мимо человека, который в этот момент чихнул, а другое, если неделю спал с зараженным под одним одеялом.

Второе – генетические особенности. Есть статистика, что люди разных этносов болеют немножко с разной тяжестью. Это одна из попыток объяснить, почему в Италии вспышка была тяжелее, чем где бы то ни было в Средиземноморском регионе.

И третье – это неспецифический иммунитет. Понятно, что даже в сезон гриппа, в сезон простуд кто-то обязательно заболевает постоянно, а кто-то очень редко. Такой неспецифический иммунитет.

По-видимому, сочетание этих трех факторов определяет вероятность тяжелого течения заболевания».

Разрушительные последствия

«Надо сказать, что этот коронавирус, по-видимому, вызывает атипичную пневмонию, которую все продолжают называть «вирусная пневмония». При гриппе тоже бывает вирусная пневмония. Но здесь поражение легких несколько более сложное, происходящее на уровне интерстициальных (промежуточных) тканей.

И помимо воспаления, очень мощно активируется система свертывания крови, вызывая микротромбозы, которые тоже ухудшают ситуацию. Кроме легких, тромбозы могут быть в разных органах, в том числе микротромбозы малых сосудов, тромбозы крупных сосудов, которые могут вызывать инсульты, инфаркты. Классика жанра.

Также очень мощное воспаление может развиваться и в других органах. Например, иммунное воспаление сердца – тогда будет мио кардит. Возможно воспаление печени – тогда будет гепатит. Мы время от времени видим, как у этих пациентов вдруг ни с того ни с сего возникает повышение ферментов печени, причем даже не от наших лекарств, а само по себе. По-видимому, это действительно связано с вирусом. То есть он оказался гораздо коварнее, гораздо интереснее, чем предполагалось раньше. И дело касается не только легких, но и других органов.

На определенных этапах у некоторых пациентов поражение легких развивается очень быстро. В течение нескольких часов нарастает дыхательная недостаточность. И бывает, что человек в палате достаточно стабильный, и вдруг ухудшается. Мы поняли примерно, как спрогнозировать это ухудшение, за чем нужно следить и в какой момент пытаться играть на опережение, то есть давать мощные противовоспалительные препараты.

Там сначала резко вырастают маркеры, которые говорят о системном воспалении. Если человек чувствует себя хорошо, а у него вдруг полезли вверх эти маркеры воспаления, то, если сразу дать мощную противовоспалительную терапию, чаще всего удается осложнения предотвратить».

Вопреки закономерности

«Но опять же все очень призрачно. Еще одна, наверное, главная особенность этой болезни – что ты никогда не знаешь, что она выкинет.

Самое сложное – это то, что ты играешь с противником в игру, правила которой он постоянно меняет в одностороннем порядке, не уведомляя тебя.

Вроде договорились о таких правилах игры, а потом хоп: «Извини, ты проиграл». – «Как? Я же делал все правильно». – «А вот так».

И дело не в мутациях, а в непредсказуемости клинической картины, о которой я уже говорил. Мы все-таки специалисты в своих областях, занимаемся лечением болезней, которые хорошо известны, изучены. У нас есть клинические рекомендации, довольно четкие протоколы. Ты всегда можешь поумничать и объяснить, почему ты делаешь так, а не иначе, сослаться на какие-то крупные исследования.

А здесь ничего нет. И чем больше работаешь, тем меньше понимаешь. Сейчас в социальных сетях очень многие выступают на эту тему. И можно абсолютно безошибочно отличить теоретика, который только читает всякие статьи и уверенно так рассказывает, красиво все, как по писаному. Вот будьте уверены, что этот человек ни одного больного не видел и в «красной зоне» не работал.

И наоборот, чем больше приобретаешь практического опыта, тем менее уверенно говоришь. Да, вроде бы мы нащупали такие закономерности, договорились лечить определенным образом, и вот что у нас получается.

Но опять же каждый раз, когда тебе кажется, что ты понял какую-то закономерность, обязательно появится пациент, у которого заболевание начнет развиваться вопреки твоему лечению.

В этом самое большое коварство этой пандемии».

Терапия отчаяния

«Идет совершенствование и накопление наших знаний. Все это происходит всего-навсего несколько месяцев. И самое главное, практически невозможно провести хорошо спланированные исследования, как мы говорим.

Поэтому все довольно многочисленные наблюдения остаются наблюдениями. А анализ наблюдений всегда будет иметь меньшую доказательную базу, чем четко спланированные исследования. Не говоря о том, что врачам, которые работают с больными, честно говоря, не до исследований. Проведение любых исследований – довольно большая бюрократическая морока: составление протоколов, этические комитеты и так далее. Я вообще не представляю, чтобы я сейчас выполз с работы и сел бы писать протокол клинического исследования.

Радикально переломить ситуацию могут две вещи: либо появление надежной вакцины, либо создание какого-то работающего противовирусного препарата. Но при этом пока мы далеки и от того, и от другого, несмотря на то что почти каждый день идут победные реляции: не сегодня завтра все будет. Это напоминает вакцину от ВИЧ, которую придумывают каждые полгода. Конечно, это две вещи могли бы кардинально изменить ситуацию. Но пока еще мы от этого далеки.

Переболевшие коронавирусом уже имеют иммунитет к болезни, у них в крови выработались антитела. Их кровь пытаются использовать для лечения. Все говорят постоянно о плазме переболевших. Но, понимаете, есть две проблемы. Первая: кровь небезопасна. Любая донорская кровь потенциально опасна.

Я почетный донор. Наверное, раз восемьдесят сдавал кровь, если не больше. Меня все время обследуют на маркеры всяких инфекций. Просто так нельзя сдать кровь, чтобы ее завтра перелили другому человеку. Дело в том, что тот, у кого взяли кровь, может быть зараженным, например гепатитами, ВИЧ-инфекцией, но находиться в периоде, когда у него еще эта инфекция в крови не определяется. Это серонегативное окно.

Естественно, кровь обследуют.

Но если у человека нет в данный момент антител по гепатиту C, антигена австралийского, гепатита B, антител к ВИЧ, это не значит, что он этими инфекциями не заражен.

Вот в чем проблема. Мы можем перелить эту донорскую плазму и заразить человека другими инфекциями.

Вторая проблема: неизвестно, у кого сколько этих антител и насколько они помогают. Да, такая стратегия есть. Но это такая терапия отчаяния, честно говоря».

Отрицание как защита

«А многие же вообще уверены, что коронавирус – выдуманная история, его нет, все это заговор и т. п. Но нет, ребята, вы не совсем правы, на самом деле коронавирус есть, приходите, посмотрите. Знаете, есть люди, которые по любому поводу готовы развить теорию заговора. И с ними не надо спорить и как-то комментировать их утверждения. Их надо погладить по головке и сказать: «Конечно-конечно. Да, конечно, дорогой, ты прав». Это крайности. Это совсем отмороженные люди.

С другой стороны, человеку свойственно отрицание того, чего он боится. Это совершенно нормальный психологический феномен. И я, кстати, совершенно не осуждаю людей, которые протестуют против карантина, которые говорят, что все не так страшно, которые пытаются найти в интернете какие-то доказательства, подтверждающие их правоту. Такие действия являются психологической защитой.

Человек всегда пытается – это нормальное свойство человеческой психики – отрицать то, чего он боится. Это естественно.

Нормальный человек так устроен. Мы ведь плохие вещи забываем. Хорошие помним, а плохие забываем. Это защищает нашу психику. Если я все время буду помнить какие-то нехорошие вещи, которые со мной происходили, то я просто с ума сойду. И наоборот, что-то хорошее мне все время хочется представлять. Уже двадцать лет прошло, а я до сих пор помню, какой был красивый вид с той горки, на которую я залез. А как я, к примеру, подвернул ногу, забираясь на эту горку, уже не помню».

Фраза, вырванная из контекста

«То же самое и здесь. Сейчас все, особенно те, кто не в теме, боятся. И массовый психоз только нагнетается. В частности, это прекрасно получается у СМИ. Понятно, им важны рейтинги и так далее. Так оно всегда и было. Но тут вопрос добросовестности журналистики. Опять же, людям на то мозги и даны, чтобы фильтровать, что читать, что не читать, на кого подписываться. Есть же падальщики от журналистики. Заголовки просматриваешь, а там безнадежность полная и жуть кромешная.

За эти месяцы я дал много интервью, написал несколько больших постов в Facebook. Иногда СМИ выдергивают какую-то одну фразу. Например, я написал в одном из постов: главная проблема – инфекцию нечем лечить, то есть реально работающих противовирусных препаратов не существует. Это чистая правда. Все, что мы пытаемся делать, – очень умозрительно. Через несколько дней на каком-то портале заголовок: «Медик из Сеченовского»… Кстати, «медик» – отвратительное слово.

У врачей есть своя табуированная лексика. Если хотите дружить с врачами, некоторые слова и выражения лучше не используйте. Например: поставить прививку, поставить укол, медики, карета скорой помощи. Это омерзительно.

«Медики» возможно употребить, но в корпоративном значении, когда имеется в виду весь медперсонал. А если врач – так врач. При чем тут медик?

Знаете, у нас бывают пациентки «я сама медик». Это значит, гардеробщица в поликлинике или ветеринарная медсестра.

Так вот, «Медик из Сеченовского университета рассказал всю правду о коронавирусной инфекции». Дальше два абзаца воды, и потом выдернутая из контекста одна моя фраза, что коронавирус не имеет лечения.

Каждый зарабатывает деньги по-своему. Хороший гонорар, наверное, человек получил за этот копирайтинг».

Чернобыль сегодня

«Мы действительно неожиданно для себя попали в абсолютно непредсказуемую ситуацию, которая развивается по странным законам. Ситуация действительно внезапная, неожиданная, с которой никто не сталкивался раньше. Я бы даже, наверное, сравнил ее с Чернобыльской катастрофой.

Нынешние инфекционисты, эпидемиологи тоже выглядят довольно беспомощно. С чем они имели дело? Максимум с какими-нибудь вспышками дизентерии в солдатских коллективах. Наверное, самые старые помнят эпидемию холеры на юге России в 1970 году. Но они уже давно на пенсии.

Многие люди, которые сейчас принимают решения, у меня вызывают восхищение, потому что я понимаю, в условиях какой неопределенности эти решения приняты. Они несут за это ответственность и понимают, что могут навлечь на себя всенародный гнев. Но кто-то же должен решать.

Да, эта история действительно очень похожа на Чернобыль. В силу своих семейных обстоятельств я довольно много об этом знаю. И история продолжается. Мы совершенно не понимаем, чем и когда это закончится. То ли через несколько месяцев, то ли через пару-тройку лет».

Оптимизация – не проблема

«Не знаю, сколько в рамках оптимизации у нас сократили коек, но считать, что если бы у нас было их на 20 тысяч больше, то мы бы все это мягко проскочили, неверно, причина такого аврала вовсе не в койках.

Нынешняя пандемия – абсолютный нежданчик. Это такая вещь, которая бывает раз в сто лет. Настоящая катастрофа, непредсказуемая, непредвиденная. И невозможно прогнозировать систему здравоохранения с учетом данной ситуации.

Можно подумать, что все остальные системы были к этому готовы. К примеру, какая-нибудь банковская.

Медицину оптимизировали, а у всех остальных систем есть какой-то резерв, что ли, на это дело? Конечно, нет.

Дело не в кроватях как таковых, поставить кровати – не проблема. Что, пять тысяч кроватей найти сложно? Вон выставочные центры перепрофилировали под госпитали. И врачей можно мобилизовать, рекрутировать. И когда говорят про закрытые больницы, все это чепуха на постном масле.

Проблема в кислороде и проблема в реанимационных койках. Можно, например, открыть госпиталь, поставить 10 тысяч кроватей. Но если там не будет кислорода, если там не будет реанимации с ИВЛ, то это будет не госпиталь, это будет площадка агонирующих.

Естественно, держать в мирной жизни в пять раз больше реанимационных коек, чем их нужно, на случай, а вдруг пандемия, никто не будет.

В самых пострадавших странах коллапс был именно с реанимационными койками, с кислородом, с аппаратами ИВЛ.

Я человек весьма либеральных взглядов, но вот эти передергивания, что все беды из-за оптимизации, я абсолютно не приветствую.

Все лечат одну болезнь.

За время пандемии я уже успел поменять место работы. Когда мы открылись, я был прикомандирован в приемное отделение – на тот момент довольно сложный участок работы: одновременное массовое поступление пациентов по скорой помощи, из которых выстраивались те самые очереди. Обязанности: быстрая оценка тяжести; отсев тех, кто приехал не по профилю; маршрутизация пациентов; для некоторых какая-то незамысловатая первая помощь. Две недели я там работал.

Потом, когда снизился поток пациентов, и необходимость большого количества сортировочных бригад в приемном отпала и стали заболевать сотрудники в обычных отделениях, я перешел в обычное отделение стационара.

Но независимо от этого все начинается одинаково – со знаменитого СИЗ – аббревиатура, ставшая известной на всю страну. Средства индивидуальной защиты. Ты переодеваешься в «зеленой зоне», надеваешь этот костюм и идешь в «красную зону».

А там происходит почти то же, что и в мирное время: палаты, больные, обходы, назначения, оценка тяжести, назначение дополнительных исследований, получение анализов, интерпретация анализов, коррекция назначений. Регламенты работы те же самые. То же ведение историй болезни.

Только если раньше в ЛОР-отделении лечили гайморит, в травматологии лечили остеоартрит, в кардиологии – нарушение ритма, то сейчас все лечат одну-единственную болезнь, которая называется COVID-19.

Мы университетская клиника, обычно в мирной жизни у нас поступлений по скорой помощи нет. А сейчас в течение суток могут привезти пациентов, ты их принимаешь. Такая «скоропомощная» работа городской больницы происходит только по инфекционному профилю.

Первичный анализ вновь поступивших довольно незамысловат. Достаточно короткий сбор анамнеза, так как анамнез для данной инфекционной болезни типичен: заболел пять дней назад, температура повысилась, лечился тем-то, безрезультатно. Все просто.

И есть несколько показателей, на которые мы ориентируемся для оценки тяжести состояния пациента. Во-первых, это сатурация – насыщение крови кислородом, которая оценивается при помощи пульсоксиметра. И первое, что я делаю одновременно со «здравствуйте», – цепляю новоприбывшему на палец пульсоксиметр. Через несколько секунд я получаю один из важнейших показателей состояния пациента. Если сатурация низкая, значит, как минимум я должен этого пациента как можно быстрее разместить в палату, где есть кислород. Если сатурация высокая, то можно выдохнуть и перейти к следующим замерам: температура, частота пульса, частота дыхания, давление, изменения на кардиограмме, сопутствующие заболевания, изменения на КТ. Всем больным обязательно делают компьютерную томографию, и мы оцениваем тяжесть поражения легких по КТ.

Кстати, в некоторых странах в основном делают рентген. А Москва живет богато. Нас даже упрекали, что в Москве очень много томографов. В Москве договорились всем делать КТ. Думаю, это правильно и хорошо. Компьютерная томография делается очень быстро, буквально две минуты – у нас высокоскоростные томографы. И ты получаешь картиночку как в атласе, с очень высоким разрешением и настолько характерную, что даже студент через несколько дней работы обучается ее безошибочно читать».

По собственному желанию

«Да, студентов много. Это наша палочка-выручалочка. Они на разных должностях: работают и медсестрами, и санитарами. На них очень многое держится. Мы им очень благодарны. И все они с первого дня исключительно добровольцы.

Выбор был и у меня, да еще какой – я же работаю на кафедре, студентов учу. Мог бы вообще дома сидеть, преподавать по Zoom.

Я все-таки врач. Как я могу оставить людей, с которыми двадцать лет проработал бок о бок, и сказать: «Нет, ребят, вы работайте, а я буду со студентами заниматься»?

В плане обеспечения у нас все организовано на высшем уровне. Все-таки крупная клиника 1 медуниверситета. И на открытие было много всего закуплено. Надо отдать должное руководству. И, конечно, спасибо фондам. Очень много подключалось благотворительных организаций. Привозили и привозят до сих пор средства защиты. Мы обеспечены на 100 % и одноразовыми костюмами, и питанием. Кстати, очень вкусная еда. Круглосуточно. У нас шведский стол, все совершенно бесплатно».

Бейджик надежды

«Вообще, сейчас ситуация немножко легче стала. А в первые дни было тяжело. Довольно жесткий график: 12 часов – работа, 24 часа – отдых. Трудно, за сутки не успеваешь восстановиться. Плюс работа в этих костюмах. Респираторы, душно, все потеет, резинки давят, нос отваливается. И с непривычки было тоже очень тяжело.

Но человек ко всему привыкает. Сейчас я на ночном дежурстве могу даже поспать в респираторе. Появляется куча всяких лайф хаков, как сделать, чтобы тут не давило, там не терло. За месяц я приспособился, что где надо пластырем подклеивать, как надевать, как выравнивать, что куда подкладывать.

Чтобы нас, одетых в полный комплект СИЗ, узнавали, пишем фломастером имена на костюмах. Или носим бейджики. Я ношу бейджик с фотографией. Это даже больше не для коллег, а для пациентов, чтобы они видели, как выглядит без маски человек, которому они доверили свои жизни. Это помогает им психологически во время общения со мной.

Кстати сказать, из моих пациентов никто не умер. Но смертность выше, чем обычно. И это не тайна – наше руководство разместило эти цифры на сайте.

И да, были пациенты, которых я помню по приемному отделению, я их принимал. А потом дня через два-три узнавал, что их уже нет. Естественно, вспоминаешь.

Конечно, болезнь коварная, и пока никто не знает, будут ли какие-то отдаленные последствия. Но я не думаю, что все, кто переболел этой коронавирусной пневмонией, обязательно будут до скончания века задыхаться и станут пациентами пульмонологов. Скорее всего, нет.

* * *

Сейчас есть острое желание отправиться в отпуск. Хочу, чтобы все это уже закончилось, и до конца лета все-таки отдохнуть. А в сентябре вернуться и как ни в чем не бывало начать заниматься со студентами, читать лекции, лечить больных. Вернуться из отпуска и вернуться к мирной жизни. Надеюсь, так оно и будет».

Добро пожаловать на фронт

Галина, врач больницы.

«Когда пришел коронавирус… Наверное, самое страшное было не то, что все вдруг осознали, что все плохо. А то, что никто не знал, что делать дальше. И мы – врачи – знали, что вся ответственность лежит на нас. Поверьте, это не громкие слова. Это всего лишь особенности профессии. Образно говоря, пришла война, война с невидимым и неизвестным врагом. И мы были на передовой фронта».

Делай что хочешь, но спаси

«Многие диванные эксперты каждый день строчили посты в Facebook на тему того, какая же плохая власть, как она нам всем плохо помогает. Лежа на диване, наверное, только и остается, что политической демагогией заниматься. Тем же, кто реально закрывал собой амбразуру, было не до этого пустословия. Простите за пафос, но все именно так.

Вот у тебя за час двадцать новых пациентов. У них коронавирус – заболевание, которое пока неподвластно ни врачам, ни ученым, так как никто не может объяснить, почему один умрет, а другой вылечится при одинаковом лечении. И вот у тебя на руках двадцать пациентов. Делай, что хочешь, но спаси. Это как бой с тенью – ты ее догоняешь, а она еще дальше. Может быть, я несколько перегибаю палку, но именно такие эмоции и ощущения были в первые дни пандемии.

К нам поступали очень тяжелые пациенты. Намного тяжелее тех, что привозили до пандемии. Умирали ли люди? Да. В больнице такое случается. Это тоже часть профессии.

Медицина – вообще не очень романтическое занятие. Нет понятия «полутруп» – есть только «спас» или «не спас».

Людей привозили отовсюду – кого из дома, кого из других стационаров. В реанимации лежит 100-200–300 человек, все на аппарате ИВЛ. Реанимация – это поле для игры в морской бой, а человек в ней – это кораблик. Ты ходишь и думаешь, какую клеточку назовет один из невидимых игроков в следующий раз? Жутко.

Помню, была пациентка, говорит: «Так все ничего, но одышка мучает». По рентгену у нее пневмония, сатурация, то есть насыщение крови кислородом, в пределах нормы. Одним словом, показаний к подключению на вентиляцию нет – просто кислородная маска. И вдруг буквально за минуту на глазах все показатели резко меняются в худшую сторону! Самое страшное, что сама пациентка-то ничего плохого не чувствует и жалуется только на небольшую одышку.

Сейчас все врачи – вирусологи. Неважно, кем ты был до, закончил медицинский – доб ро пожаловать на фронт борьбы с COVID-19. Вот тебе километровая инструкция – и в бой!

Еще раз оговорюсь: возможно, я выражаюсь слишком пафосно и высокопарно, но на самом деле нет. Я выражаюсь максимально точно. Эта точность – за нее заплачена дорогая цена. Когда у тебя за день десять спасенных жизней, начинаешь понимать значение слова «ответственность». Поработав во время коронавируса, невольно начинаешь людей мерить по критерию «с ним бы в разведку не пошел».

А ведь мы все разные, у всех свои психологические особенности, у всех свой предел. И когда кто не выдержит – знать не дано. Это тоже очень сильно пугает. Думаю, все мы изменились за эти месяцы. Как и в какую сторону – пока рано судить».

Честные и простые лица

«Мы же все с вами жили, так скажем, в мирное время. Могли люди еще в начале марта представить, что два месяца просидят на само изоляции? Что все будет закрыто, машины утром не уедут со своих парковок в пробку, дороги будут пусты, а город безлюден? Нет, конечно! Нам это только в каком-нибудь фильме про апокалипсис могли показать. И вдруг в течение нескольких дней это стало реальностью.

Вспомнила тут слова писателя Эдуарда Лимонова про послевоенное поколение: «Лиц-то таких, как после войны, нет. Те были честные и простые лица. Тогда лицами гордились, сейчас лицами прикрываются». И вот именно таким людям с честными и простыми лицами и было проще всего адаптироваться к новым реалиям.

Те, у кого смысл жизни зависел от количества лайков под фотографией в инстаграме, оказались, конечно, в ужасной ситуации. Те, кто привык публично демонстрировать свою интересную, разнообразную, насыщенную смыслом позитивную жизнь: фоточки из кафе, фитнес-клуба, с шопинга и с курортов, оказывались запертыми в четырех стенах. Конечно, это страшный удар.

А проще всего было тем, кто видит свое предназначение в том, чтобы помогать людям. И как бы это ни парадоксально прозвучало, нам, врачам, для которых медицина – это не профессия, а призвание, было намного легче. Потому что вытаскивать людей из лап смерти – это наша работа, наш долг».

Мы обязательно победим

Иннокентий Стригин, травматолог, во время коронавируса пошел работать в «красную зону» по собственному желанию.

«Человек состоит из клеток. Есть бактерии – это одна самостоятельная клетка. Они могут объединяться вместе и вызывать гнойные процессы. А есть другая форма существования – вирус. Поэтому инфекция бывает двух типов: вирусная либо бактериальная».

Иммунитет против

«Когда в организм проникает вирус или бактерии, иммунная система активируется, поднимается температура, начинается борьба.

А бывают такие моменты, когда твой иммунитет уже не работает или работает хуже, тогда происходит его подавление. Поскольку мы живые люди, жуем, едим, у каждого из нас присутствует естественная микрофлора, в том числе бактериальная. Пока наш иммунитет ничем не занят, например не отвлечен вирусной инфекцией, он может контролировать качество жизни той или иной микрофлоры.

Если вирус пришел, иммунитет отвлекся на него, то проявятся и обострятся определенные внутренние патологии, у кого-то хроническая ангина, тонзиллит.

А когда уже ослабленный человек приходит в больницу, где есть своя внутренняя бактериальная инфекция, он может запросто ее получить.

Представление о том, что мы вирусную инфекцию лечим антибиотиками, не совсем верное. Мы даем антибиотики для того, чтобы предотвратить появление бактериальной инфекции у людей, которые уже поражены вирусами.

Если ты грамотно применяешь хорошие противовирусные препараты, то антибиотики могут быть тебе и не нужны. Все зависит от подхода врачей.

Еще есть грибы. Это тоже клетка, но чуть-чуть другая. Если переборщить с антибиотиками, вылезут грибы и придется принимать уже противогрибковые препараты».

Теплый прием

«Работать в ковидном отделении меня никто не заставлял. Я как раз собирался менять свою специализацию. Травма – это одно, а инфекционное, коронавирусное отделение – совсем другое. Я интересовался у руководства, можно ли так сделать. Тогда многие были против, объясняя это тем, что я должен заниматься своим направлением – травматологией. Но это происходило еще до массовых переоборудований стационаров под инфекционные.

Извините за грубое выражение, но мне в коронавирусном отделении работать прикольно. Еще неизвестно, где более нормированный режим. Здесь сейчас рабочий день четко от и до. А по поводу опасности… Ну, если пойдешь в магазин, тоже можешь вирус подцепить. В транспорте по дороге сюда. Вероятность есть. Я подумал, особой разницы нет, заболею я или нет. В обычное отделение могут привезти человека, который болеет этим бессимптомно, а ты с ним проконтактировал. Тут не может быть уверенности.

Отделение состоит из врачей и медсестер. Поступает пациент, ты его опрашиваешь, собираешь анамнез. Если корпус официально регламентирован под коронавирус, то скорая приезжает, как в инфекционное отделение. Все сотрудники одеты в серьезные защитные костюмы.

Так вот, выясняешь у поступившего нюансы по сопутствующим заболеваниям, если таковые есть. И по основному: какая температура, когда начала повышаться? Есть ли кашель, когда он начался? Ездил куда-то или не ездил, контактировал ли с кем? Какие препараты принимал?

Назначаешь лечение и наблюдаешь. Может, какие-то мероприятия проводишь. Кислород даешь. Делаешь замеры. Есть приборы, которые позволяют оценить степень тяжести состояния.

Было такое, что к нам одновременно поступили восемь человек один за другим. Но это в том случае, если есть свободные места. Там, где я работаю, никто не то что в коридорах не лежит, у нас даже есть палаты на одного пациента. Условия хорошие. Медицинский научно-образовательный центр МГУ.

У нас не очень большое количество коек, если сравнивать с той же «Коммунаркой». Намного меньше. Правда, и врачей меньше. Но никаких организационных проблем нет.

И пока одна потеря. По сопутствующим заболеваниям. Человеку было за восемьдесят».

Вопрос времени

«Любой вирус – это биологическая белковая оболочка, в которой есть начинка. Это либо РНК, либо ДНК, кислота, которая состоит из мономеров. Когда она попадает в клетку, начинает взаимодействовать с такой же структурой. Похожая есть в клетке. Дальше она либо размножается, либо вносит какие-то изменения. Клетка может их не почувствовать. Может почувствовать. Как правило, чувствует.

Начинаются какие-то сбои. Все равно что в механизм из шестеренок не масло налить, а песка засыпать. Может, прожует, а может, навернется. В принципе, в 2002–2003 годах уже было такое – SARS-CoV, атипичная пневмония. Была огласка, но, конечно, не такая глобальная, как сейчас. И карантин не вводили. Ничего масштабного.

Собственно, почему с гриппом нет такой ситуации: каждую осень делают прививки.

Конечно, мы разберемся с коронавирусом – это только вопрос времени. Разработаем вакцину, препараты, иммунный щит. И он отправится пылиться на полку к птичьему гриппу.

* * *

Многие пишут в репортажах, что врачи сейчас работают на передовой. Меня это очень раздражает.

Врачи на передовой всегда, и до коронавируса были, и после него будут. Почему вдруг сегодня все о врачах вспомнили? Испугались? Поняли, что только врачи могут помочь?

Есть такие профессии, куда, как сказал один деятель, по призванию приходят. Пожарные, например. Я однажды работал короткое время пожарным, пообщался с ребятами. Многие из них вообще на энтузиазме пашут. Но про это не говорят. Много профессий, о которых редко вспоминают, но без которых не выжить. Врач – одна из них».

«Армия России»

Станислав – врач больницы.

«Есть точное выражение: на войне как на вой не. Мало кто задумывается о значении этой фразы. Она кажется слишком простой, чтобы вместить в себя какие-то сверхидеи. Тем не менее ничто так точно не описывает работу медиков сейчас, как это простое выражение. Да, на войне как на войне – пожимаем мы плечами и идем в «красную зону».

Услуга по спасению

«Точнее, сначала ты заходишь на пост охраны, проходишь шлюз, где тебе выдают носки, нательное белье, тапочки и наводят на лоб пистолет. Пистолет – моментальный измеритель температуры, но когда тебе что-то нацеливают на лоб – уже малоприятно, сразу понимаешь, что пахнет чем-то серьезным. Это шутка, конечно. Но доля правды в этом есть.

Впрочем, белье, которое нам выдают, оно тоже с намеком: на нем написано «Армия России»: свое белье из дома надевать нельзя, а у больницы нет нужного количества, вот и выдают то, что смогли найти.

Итак, вешаешь ключ от шкафчика на шею и надеваешь СИЗ (защитный комбез, респиратор, очки, перчатки – две пары – и бахилы). Дальше – «красная зона».

Чтобы понять, что такое «красная зона», лучше всего представить себе аварию на Чернобыльской АЭС. Там была зона отчуждения, а здесь – «красная зона». Примерно одно и то же. Мы шутим, перефразируя фильм «Мальчишник в Вегасе»: все, что было в «красной зоне», остается в «красной зоне». Вроде как тот же мир, но там есть свои правила и законы. Входишь туда и… знаете, я вспоминаю, как в кино показывают выброс десанта с самолета: «Первый пошел… второй… третий!» – вот у нас так же примерно.

Должен сделать оговорку. Вот меня сейчас многие спрашивают: как же вы там работаете? Расскажите, что там происходит. И знаете, надоело уже. Точнее, надоело, что вдруг все врачей стали считать героями. Будто до коронавируса у нас была легкая работа! Да у нас каждый день такой. Как медицинский заканчиваешь, так до выхода на пенсию каждый день и работаешь в таком режиме. А тут вдруг все всполошились, плакаты по Москве вешают, каждый говорит: «Какие же врачи герои!»

Это правильно, хорошо, что так говорят. Но я зуб даю, что, как только эпидемия закончится, никто и не вспомнит о своих словах, и так же мы будем работать, никем не замечаемые.

У нас же как теперь модно говорить – «врач оказывает услугу». Да смешнее этой формулировки и представить себе нельзя. Врач помогает, оказывает помощь, а никакую не услугу. И вот эта ситуация с пандемией, я надеюсь, это доказала: мы оказываем помощь, мы спасаем, мы боремся за жизни, у нас каждый день – это линия фронта. А про нас пишут: «оказывают услугу»… Смешно просто».

Очеловечить «космонавтов»

«Так вот. Надеваешь скафандр – и вперед! Поначалу вообще не узнавали друг друга. Потом начали по походке узнавать, по глазам. Потом придумали подписывать на защитном костюме имена. Нам выдавали бейджи, но, признаюсь, не все ими пользовались – слишком мелко написано.

А вот написать на костюме – это, знаете, такая шалость, которую можем себе позволить.

Да и уверен, на самом деле за этим стоит нечто большее. Не так давно читал в одном научном журнале объяснение ученых, почему многие люди боятся клоунов. Оказывается, это такой психологический эффект, эволюцией в нас заложено, что, если мы видим кого-то похожего на человека, но при этом не такого, то наше подсознание начинает воспринимать его как больного. В древние времена этот инстинкт помогал людям отличать больных и, следовательно, их начинали сторониться, чтобы не заразить свое племя, род и так далее.

И этот инстинкт сохранился у нас до сих пор: мы видим клоуна и понимаем, что это человек, но не такой, следовательно, заразен и может быть опасен для нас. То же и у нас сейчас в «красной зоне». Смотришь – ноги, руки есть, но стоит перед тобой натуральный космонавт. Какое к нему доверие может быть? Это не только пациентов касается, но и нас, врачей.

Вот ты ходишь всю смену, все 12 часов по больнице и не видишь людей, а видишь одних «космонавтов» – это не очень приятно, честно скажу. Отсюда и желание добавить что-то человеческое, очеловечить как-то этот белый костюм. И пишешь «Павлик», «Ира», «Дима». Некоторые даже себе смайлик рисуют.

Бывает и так, что подходишь к коллеге и сам ему нарисуешь что-нибудь: зайчика там или еще что. Забота, так сказать. Без нее никуда.

У меня был случай: я себе утром на спине написал свое имя ну и забегался, забыл об этом. Смотрю, ко мне все подходят и по имени обращаются. Понять никак не могу, в чем дело-то?! Неужели все меня запомнили и без сомнений узнают. А когда в конце смены костюм снял, увидел, что имя-то свое сам же и написал. Забавно было.

Работать в этой форме было поначалу, мягко говоря, непривычно. Ты буквально вынужден приспосабливаться во всем – в дыхании, в речи, вообще все надо было корректировать.

Но мы привыкли. И к тому, что дышать в респираторах тяжело, что маска на все лицо, нос, скулы, подбородок, и она не только давит, но и натирает – потом на этом месте образуется корка. И ходишь потом, вроде маски нет, но она настолько уже впечаталась в тебя, что как будто надета. Со временем каждый придумал свои методы, как бороться: кто-то кремом мазал, кто-то вату подкладывал.

Главное, чему учишься в первый же день, – говорить надо четко и громко. В этих костюмах очень плохо слышно. Представьте: вы лежите в палате, к вам заходит пять таких «космонавтов» и начинают бубнить что-то непонятное. Страх ведь!

Поэтому, по крайней мере, я для себя сформулировал это как задачу: в сложившихся условиях надо максимально доносить и подсвечивать все человеческое: громче говорить, смотреть в глаза, как-то ободрить лишний раз.

Ведь поймите, это и есть настоящая работа врача! Врач – это тот, кто может смотреть в глаза и одним своим видом лечить.

Фернандо де Рохас, испанский писатель, сказал: «Радостное выражение лица врача – начало выздоровления больного». Это неимоверно глубокие слова и, на мой взгляд, важнейший постулат медицины.

Вот представьте: лежит ничем не защищенный человек в палате, затравленный шокирующими заголовками газет, которые только и трубят о том, что «мы все умрем!», у него нет возможности увидеться с близкими: их не пускают.

И напомню, что ему поставили «коронавирус», от которого кто-то умирает, а кто-то нет, а почему так, никто объяснить не может, и сказать, что с ним дальше будет, тоже никто не может.

И вот к пациенту заходят пять «космонавтов», будто только с орбитальной станции – ни тела не видно, ни глаз толком не разглядеть. Что чувствует человек? Что у него в душе творится? Мы вот все заняты чем-то важным и серьезным, но подумали ли мы о душевном состоянии каждого отдельного человека?

Есть выражение: дьявол кроется в деталях, а вы знаете, что это фраза-перевертыш, изначально она звучала так: «Бог в мелочах, а дьявол в крайностях». Согласитесь, очень показательная эволюция, не правда ли? Так вот, я уверен, что в мелочах, в деталях именно Бог, и, не думая о душевном состоянии пациента с ковидом, мы не победим эту пандемию! Потому что не бывает физического здоровья без здоровья душевного.

Именно поэтому мы очень вежливы, мы улыбаемся, обращаемся по имени-отчеству, делаем все, чтобы человек чувствовал себя среди людей, и стараемся каждым своим жестом, фразой внушить в него доверие и надежду. Кто знает, может быть, именно эта вакцина под названием «доверие и надежда» спасла в истории медицины намного больше людей, чем все остальные лекарства».

Время, измеренное ударами сердца

«Смена длится 12 часов. Лично у меня. Перед нами поставили выбор: работать по 12 или по 24 часа. Я выбрал 12. Не представляю, как можно работать сутки.

Хотя… мне мой прадед рассказывал, что до вой ны тоже не представлял, как на танк с гранатой бросится, но война пришла – и представил.

Так и мы: сказали бы работать по 24 часа, работали бы.

Перерыв один раз в день. Можешь в туалет сходить, можешь поесть, покурить.

Жестко, но подумайте сами: каждый выход из «красной зоны» – это смена защитного костюма, а откуда их столько наберется? Кроме того, времени реально нет, мы постоянно в работе. Выход из «красной зоны» – это всегда снимать и заново надевать костюм. Это минут тридцать. Плюс поесть. На час врач пропал.

А в медицине час – это не единица измерения. Нет такой единицы. Считают секундами. Потому что каждая секунда может стоить чьей-то жизни. Вообще время нужно мерить не секундами, а ударами сердца пациента. В минуту сердце бьется 60–80 раз, и каждый удар может стать последним.

Вот и считай, во сколько твои переодевания могут обойтись.

В таких условиях нельзя как раньше: сигарету потушил и побежал – теперь ты побежал и переодеваешься еще долго. И любой свой уход ты согласовываешь с коллегами.

Бывали случаи, когда я не ел весь день. Заходишь в комнату отдыха после смены, видишь диван и только тогда понимаешь, что устал, но времени подумать об этом не было. Падаешь на диван и понимаешь, что не ел ничего и не пил весь день.

Это правда, что в первые дни, когда к нам по 20–30-40 пациентов привозили, приходилось работать в памперсах. Никогда не думал, что в сознательной жизни такое случится со мной. Сейчас организм уже натренирован и может терпеть.

Каждый рабочий день, каждая смена – это проверка на прочность. Да, это работа врача. У нас так каждый день. Многие мои коллеги говорят, что, если смотреть в корень, то по сути-то ничего не изменилось, просто теперь все как будто под увеличительным стеклом. И это правда. Друг познается в беде – золотая истина. Такая беда нагрянула, и мы хорошо видим, кто чего стоит, кто на этом денежки зарабатывает, кто рейтинги себе делает, а кто жизни спасает.

Иногда лежу после смены, листаю новости в телефоне и читаю заголовки: «Что будет после пандемии?», «Какие бизнесы выживут в пандемию?» – в общем, все обеспокоены одним вопросом – каким надо быть или стать, чтобы выйти сухим из воды. Смешно даже. Очевидно же, что никто сухим из воды не вый дет – всех коснулась эта пандемия, – а вот остаться человеком шанс есть у каждого, только не все почему-то им пользуются».

Все будет хорошо!

Ольга – медсестра Первой градской больницы.

«Работаю в «красной зоне», смена – 12 часов. Все начинается с переодевания из обычной одежды в СИЗ».

С защитой проблем нет!

«Сперва надеваем хирургические костюмы, обычные хэбэшные, на них – ставшие всем известными по репортажам в СМИ комбинезоны «Тайвек» с капюшоном. Бахилы сверху на комбинезон. Одни перчатки под костюм, вторые перчатки на костюм, заматываем их скотчем, потому что перчатки съезжают. Респиратор. Поверх респиратора – еще маска, очки защитные и капюшон. Теперь мы полностью укомплектованы и готовы к работе в «красной зоне». Красивые как космонавты.

И так до конца смены. Разрешается сходить на перерыв один раз. Тогда костюм проходит обработку, потом опять надеваешь его.

Единственное неудобство – он слишком большой для нас, мы все девочки среднего роста. И маски трут. Уши отваливаются, потому что эти резинки съезжают. Считайте: от респиратора резинки на ушах, потом еще сверху маска – тоже резинки на ушах. И еще сверху очки и тоже резинка, и та тоже спадает. Потеет все ужасно, потому что костюм не дышит. И не успеваешь подняться в «красную зону», очки уже все запотевают, всё как в тумане. Подходишь к пациенту колоть вены в двух перчатках. А кто-то и третьи надевает. И еще запотевшие очки. Это самый неприятный момент.

С экипировкой, кстати сказать, проблем нет, с первого дня всего было достаточно. Нам даже привозят гуманитарную помощь: кремы для защиты и ухода за кожей лица и рук.

Чтобы нас в СИЗ узнавали, пишем имена и должности на костюмах. А в последнее время стали скотч клеить: красный – врач, синий – медсестра. Так и распознаем друг друга, и пациенты нас узнают».

Только без паники!

«Первый наплыв зараженных был для нас кошмаром – их было так много и часто тяжелые: одышка, температура. Капаем внутривенно парацетамол. Час-два – их опять начинает лихорадить. Часто паникуют. У нас совсем молодой парень лежал с одышкой, его лихорадило, он очень волновался, переживал и все время спрашивал: «Может быть, антибиотики какие-то другие надо мне назначить?»

Везде в СМИ идет информация, что люди умирают от коронавируса. И пациенты начинают паниковать. А у них и одышка, и температура, и лихорадит.

И плюс к этому паника. Представляете, какая прекрасная «добавка» для улучшения состояния.

А некоторые тяжелые прямо на глазах задыхаются, их везешь в реанимацию, а они просят: «Не надо меня туда! Я хорошо себя чувствую, все хорошо». А сами уже синюшного цвета.

Конечно, начитались про врезанные, как пишут, трубки ИВЛ в горле, которые якобы еще и не помогают, а только мучают. Представляете, как смещены все представления у пациентов! И некоторые умерли, думаю, именно от такого настроя своего внутреннего.

Спасибо СМИ, в которых несколько месяцев не было никаких других новостей, кроме как про коронавирус и «легкие в труху».

Лучше бы писали, например, вот о таких случаях. Один из первых пациентов у нас был мужчина лет шестидесяти, у которого одна сторона тела была парализована. Представляете? Мы еще думаем, он-то где заразился? Ведь постоянно дома, казалось бы. Наверняка, родственники принесли. Или сиделка. Он к нам поступил в очень тяжелом состоянии. Отказывался от еды. Вообще не шевелился. Мы его переворачивали сами, так надо, чтобы легкие лучше работали. А через неделю он начал вставать, сам кушать. Мы за него так искренне радовались! Ведь пугают, что как раз такие не выживают. А он выздоровел, выписался. Можно сказать, воскрес на глазах!

Или вот еще. Молодой мужчина. 75 % поражения легких. Сильнейшая одышка. Разговаривал с нами и задыхался при разговоре. Но мотивация бороться, очевидно, у него была такая, что выкарабкался. Ну и мы ему, конечно, помогли.

Что касается полного восстановления тканей, мне кажется, даже врачи еще не знают, что дальше будет. Минимум через полгода можно об этом говорить. Вирус такой коварный».

Дела семейные

«Привозят человека с подозрением на коронавирус. Показания к госпитализации: высокая температура и дыхательная недостаточность. Может быть, боль в грудной клетке. Делают всем КТ обязательно еще на уровне приемного отделения. Если есть пневмония, обычно на КТ выходит своеобразный рисунок типа матового стекла. И врачи уже пишут: «Высокая вероятность COVID-19». В приемном же отделении берут сразу мазки, результаты которых пациент ждет, находясь уже в стационаре. На вторые сутки они точно готовы. Тогда либо подтверждается коронавирус, либо нет. Но если есть пневмония именно такая, по типу матового стекла, то, скорее всего, это COVID-19.

Антибиотики назначаются сразу всем. В ординаторской висят рекомендации ВОЗ. Дыхания не хватает – даем кислород. Если температура высокая – парацетамол, который ВОЗ считает обязательным.

Я часто слышу истории, как членов одной семьи развозят в разные больницы. У нас, наоборот, очень много было именно семейных.

Раз лежали сын и мама. И заведующая отделением говорит: «Мальчика переведем к маме в палату. Он за ней будет ухаживать». Мама совсем старенькая была. Сына выписали первого, маму потом.

Но вирус очень непредсказуемый. Могут всей семьей жить в одной квартире, одни заболеют, а другие нет.

Количество госпитализированных сейчас намного снизилось. Когда мы открылись, за полдня поступило 45 человек. У нас отделение на 145 пациентов, сегодня там лежат 90. А было такое, что мест не было. В коридорах, правда, не лежали, все на койках. Скорая же созванивается, проверяет. Если нет мест – в другой COVID-госпиталь, а не в коридор, как опять же везде писали.

Да, оптимизация коснулась Первой градской, отделение хирургическое закрыли одно, но эти койки никуда не делись, наоборот, их стало больше: открылись терапия и платное отделение. Я думаю, оптимизация в случае с коронавирусом никаких отрицательных последствий не имела».

Идти или не идти

«Выбора, идти в «красную зону» или не идти, если честно, не было, хотя никто под дулом пистолета не заставлял. И нет таких, кто уволился.

«COVID-отделение сделали из нашего, где мы до этого работали. И куда мне теперь? Дома сидеть без работы? Нас сразу предупредили, что три категории граждан могут отказаться. Кому за 65. У кого дети до трех лет. И люди с хроническими заболеваниями. Ни в одну из этих категорий я не попала. Мне-то как раз бояться нечего, я уже рассказывала, какая у нас защита.

Много врачей заражается, но не из нашего отделения. Остальные же корпуса работают в обычном режиме – без такой защиты, как мы. Только маска, перчатки. Так всю травматологию закрыли на карантин. Там все переболели. Кто-то в легкой форме, кто-то потяжелее. У нас многие травматологи лежали. Слава богу, все живы.

Дедушка две недели лежал с травмами. Вдруг выяснилось, что у него COVID. А с ним общались врачи, по сути, без защиты. И сколько еще пациентов было рядом в одной палате!

И таких случаев много. Поступают больные в обычный стационар с переломами, инфарктами или инсультами, а оказывается, у них уже есть COVID.

* * *

Когда привозили первых пациентов, был вообще кошмар. Мы хватались за голову, не знали, куда бежать. Сейчас уже к этому ритму привыкли. Да и больных значительно меньше стало. Был ужас, когда впервые надели «Тайвеки» и респираторы – мы просто задыхались, и в голове билась только одна мысль: «Как же ты будешь в этом работать?!» Но потом ко всему попривыкли.

Я оптимистка. Солнышко греет, и, думаю, все уже лучше и все будет только хорошо».

В режиме нон-стоп

Евгений Селиверстов – хирург, флеболог, работает в Первой градской больнице.

«COVID-19 – болезнь серьезная. Большое количество заболевших и, что самое страшное, высокая летальность по сравнению с вирусом гриппа. Да, нередко проводят параллели между этими вирусами. Немало находилось людей, которые говорили: да это обычный грипп. И в Сети появлялись подобные заявления, и даже от людей, имеющих отношение к медицине. Но это не так».

COVID – не грипп

«Во-первых, одно из основных отличий между этими двумя вирусами – возможность заражать окружающих. Человек с коронавирусом может передать заразу в два раза большему количеству людей, чем носитель гриппа. Соответственно, если умножать, получится геометрическая прогрессия.

Во-вторых, инкубационный период у вируса гриппа – день-два. А для коронавируса характерен срок до двух недель. И в эти 14 дней, когда не появились симптомы, а пациент заражен, он уже является разносчиком. Он еще не чувствует себя заболевшим и продолжает вести социальную жизнь, становясь причиной распространения этого вирусного заболевания.

В-третьих, только у 4 % зараженных гриппом происходит развитие осложнений, в том числе дыхательной недостаточности. А если речь идет о коронавирусе, это примерно 20–25 %. И летальность, о которой мы с вами говорили, высокая. Для гриппа, если перевести это в абсолютные величины, примерно 0,1 %, в то время как у пациентов, заболевших коронавирусом, она достигает трех, а то и четырех процентов. Особо отмечу, что в Италии и США летальность была 10 %».

Самый опасный шторм

«Медицина борется не с самим вирусом, а с его осложнениями. И уже установлен факт, и он научно подтвержден, что коронавирус прикрепляется к определенным белкам на поверхности клеток. Клетки с такими белками есть в тканях легких, кишечника, кровеносных сосудов. То есть можно ожидать, что вирус, поразив эти клетки, вызовет определенные изменения в легочной ткани, в кишечнике, сосудах и так далее. И произойдут те или иные осложнения.

Чаще они происходят со стороны дыхательной системы. И все те пресловутые пневмонии, о которых мы говорим, – это проявление коронавирусной инфекции. Их достаточно большое количество, и пациенты поступают к нам с дыхательной недостаточностью. Потому что поражаются клетки легкого, а из-за этого нарушается возможность нормального газообмена.

Вирус повреждает ткань сосуда, его внутреннюю выстилку. Это приводит к тому, что у пациента развиваются тромбозы как в крупных сосудах, так и в мелких. И опять же это приводит к тому, что тот или иной орган начинает плохо работать.

Из осложнений также могут быть миокардиты, то есть воспалительные заболевания сердца, различные васкулиты, воспаления сосудов, связанные именно с повреждением сосудистого русла. Появляются сообщения о том, что один из новых симптомов коронавируса – сыпь. Это и есть проявление тромботических осложнений, васкулитов. Это диарея, что опять же связано с тем, что вирус повреждает клетки кишечника.

Нам как специалистам в первую очередь приходится бороться именно с осложнениями. Но, повторюсь, самые грозные из них – пневмония и тромбозы.

Скорость этих процессов зависит от многих факторов, в том числе от вирусной нагрузки: какое количество вирусов попадет в организм: чем больше, тем это быстрее приведет к развитию осложнений. И от иммунных сил организма. Вообще заболевших коронавирусом подавляющее большинство бессимптомных, и совсем не обязательно, что у них разовьются осложнения.

Вирус или бактерия – это чужеродный агент. На их проникновение происходит ответ организма. Иммунитет может быть специфический (антитела) или неспецифический (интерфероны). Появился в организме чужеродный агент – коронавирус, выработались интерфероны. В настоящее время есть сообщения о том, что в ряде случаев достаточно этого неспеци фического иммунитета, чтобы подавить вирус. И именно этим объясняется отсутствие антител у ряда пациентов, которые перенесли коронавирусную инфекцию.

Иммуноглобулины и антитела – это одно и то же. Антитела – это и есть специфический иммунитет. Конкретно к этому вирусу вырабатываются антитела. Этот процесс запускается, если иммунной системе не удалось справиться с вирусом неспецифическим, простым путем. Поэтому, если получилось интерферонами подавить вирус, – инфекционный процесс, скорее всего, у пациента незаметно прошел. А если появились антитела, это говорит о том, что произошла выработка специфического иммунитета. Поэтому у некоторых пациентов выявляют антитела, а у кого-то их нет.

Количество антител, активность специфического иммунитета зависят от тяжести заболевания. То есть если пациент переболел достаточно серьезно, у него образовались стойкие антитела. И они выявляются в крови при анализе. Если же прошло незаметно, то их может вообще не быть.

Скажу сразу по поводу особенностей работы иммунной системы в случае этого вируса. На первом этапе борьбы с вирусом организм всегда призывает на помощь специальные клетки: нейтрофилы, макрофаги, которые выделяют медиаторы воспаления, или цитокины. В норме воспалительный процесс своевременно завершается. Но при коронавирусной инфекции неспецифическая иммунная реакция может активироваться чрезмерно, и воспалительные эти цитокины как оружие массового поражения начинают атаковать все вокруг: без разницы, вирус это или здоровая клетка. И возникает то самое словосочетание, которое сейчас широко применяют при коронавирусной инфекции, – цитокиновый шторм. Он, кстати, как позже выяснилось, сыграл свою большую роль и при пандемии испанки. Так вот, одно из опаснейших осложнений при коронавирусе – цитокиновый шторм. Это один из факторов, который приводит к летальности.

Цитокины выходят из клеток, которые призваны бороться с коронавирусом, но они повреждают не только вирусные частицы, но и все вокруг. У пациента развивается масштабное, чрезмерное воспаление. Грубо говоря, это такая поломка иммунной системы. Поэтому в ряде случаев мы назначаем препараты, которые блокируют эти медиаторы воспаления, чтобы они не повредили здоровые клетки организма.

Стоит ли как-то стимулировать иммунитет? Во-первых, препараты для такой стимуляции не особенно хорошо себя зарекомендовали в плане эффективности. Второе: если мы начнем стимулировать свою иммунную систему, можем спровоцировать цитокиновый шторм. Поэтому никакими лекарственными препаратами стимулировать иммунитет не надо. Достаточно поддерживать иммунную систему в рабочем состоянии. А для нее самое главное – здоровый сон, полноценное питание и физическая нагрузка. И отсутствие стресса. Это столпы, которых мы должны придерживаться для накопления иммунных сил.

Рассмотрим в этой связи карантин как меру профилактики. Многие противятся карантину, им кажется, что самоизоляция не способствует ни здоровому сну, ни физической нагрузке, а лишь усиливает стресс. Отчасти это справедливо, но давайте не будем спорить с очевидными вещами: карантин – зарекомендовавшая себя мера, которая предотвращает распространение инфекции».

Нация сплотилась

«По поводу моей работы в «красной зоне» я иногда слышу вопрос: зачем ты это делаешь? Для меня и моих коллег, которых я знаю, ничего не изменилось. Я хирург.

Когда появилась острая необходимость, мы все стали бороться с коронавирусом, и неважно, какая у врача специальность, принцип остался прежним: у тебя есть пациент, которого ты должен вылечить.

Изменился только профиль пациента – теперь это COVID-19.

Честно сказать, конечно, каждый из нас хочет, чтобы пандемия быстрее закончилась и он вернулся бы к своей любимой специальности.

В семье сейчас уже все спокойно принимают мое нынешнее «трудоустройство» – так надо и все. Долг. Медицинские работники максимально изолировались от семей. Может, это не афишировали, но многих врачей из инфекционных отделений расселили в гостиницах, чтобы обезопасить их домашних.

Также организовано питание. В нашей Первой градской больнице все обеспечены питанием, и во многих других больницах тоже. Некоторые рестораны привозят еду. Сделано все для того, чтобы медицинских работников всех уровней – начиная от водителей, которые развозят пациентов после выписки, и заканчивая врачами из «красной зоны» – бытовые вопросы вообще не волновали.

С СИЗ тоже никаких проблем никогда не было.

Вообще, люди, когда узнают, что ты работаешь в «красной зоне», предлагают свою помощь: привезти семье продукты и так далее. Мы все сплотились в этой борьбе. Представители многих специальностей продолжают трудиться: водители и машинисты общественного транспорта, продавцы и кассиры в продуктовых магазинах, провизоры в аптеках. Они тоже рискуют. Но нация все равно сплотилась».

Нет времени попить воды

«Тяжело было в момент открытия специализированных стационаров. За два дня 300 человек заполнили наш центр. Ты постоянно в экстремальных условиях, у тебя поток пациентов, и надо справиться с этим потоком, назначить лечение, не пропустить ухудшение состояния. Работаешь в костюме 12 часов, и, я не преувеличиваю, нет времени выйти попить воды.

Спустя пару недель все выровнялось. Начинаешь встраиваться в новый для себя график: двадцать человек выписал, двадцать поступило. Уже более-менее прогнозируешь свою работу.

Лавина госпитализаций пошла на убыль. Стало полегче. Но опять же, это может быть связано с несколькими факторами.

Во-первых, нельзя утверждать, что заразившихся объективно стало меньше. У большинства бессимптомная или легкая форма заболевания, при которой возможно лечение в домашних условиях, а не в больнице.

Во-вторых, в Москве открылось большое количество перепрофилированных под коронавирус стационаров, которые значительно разгрузили другие клиники.

В-третьих, теперь есть четкая технология приема пациентов. Помимо тестирования что еще делается? Есть КТ-центры, где терапевт сразу оценивает результаты компьютерной томографии и клиническое состояние пациента. И на основании этого назначается амбулаторное или стационарное лечение. Это называется сортировкой пациентов.

Именно такая организация работы, выстроенная за полтора-два месяца, позволяет сейчас госпитализировать только тех, кому это действительно необходимо. Остальные будут лечиться амбулаторно, и госпитализируют их лишь в случае ухудшения.

Вообще, все цифры находятся в открытом доступе. Например, в «Коммунарке» создан оперштаб, который дает объективную сводку. Никто ничего не занижает, поверьте мне. Россия не устраивает гонку с другими странами, у кого больше выздоровело пациентов. Это глупости».

Рабочая смена

«Режим работы в каждой больнице свой. У нас функционируют два отделения, и коллективным решением было принято, что мы работаем в три смены по 8 часов, начиная с 8 утра и до 8 утра следующего дня. Выходит дежурная бригада с определенным количеством людей. Пришли, переоделись, надели средства индивидуальной защиты, поднялись в отделение, и вперед…

Расскажу подробнее о СИЗ. Защитный костюм, бахилы, респиратор со средней или максимальной защитой в зависимости от места работы специалиста. Например, в реанимации, где ему приходится выполнять инвазивные манипуляции, допустим, интубацию трахеи. Помимо очков он надевает еще защитный экран – такое прозрачное забрало – и фартук, снижающие вероятность заражения. Либо же человек работает в обычном терапевтическом отделении, где пациенты более-менее стабильные, и там не требуется выполнения вмешательств и максимальной защиты.

Респиратор, очки либо защитный экран, шапочка – это все надевается под защитный костюм, такую оболочку. Плюс две пары перчаток. Всё.

На двух врачей у нас порядка 40–50 пациентов. Ежедневный обход с обязательными измерениями температуры, концентрации кислорода в крови – сатурации, корректировкой лечения, назначения и оценкой полученных анализов.

Очень важно, что у нас есть возможность проведения консилиумов. Допустим, пациент ухудшается, пришли плохие анализы, по КТ отрицательная динамика. И тогда мы сразу собираем консилиум и выстраиваем свои дальнейшие действия.

Мы моментально можем перевести пациента в отделение реанимации, которое есть на каж дом этаже. Бывает такое, что делаешь обход и видишь, что у пациента сатурация 70, а нижняя граница нормы – 93, и через пять минут он уже в реанимации.

Идет текучка: написание дневников, выписок, оформление документации – стандартные, ежедневные рутинные дела. Восьмичасовая бригада делает два обхода с обязательным замером всех параметров и передает всю информацию коллегам, которые тебя меняют на этом посту, обращая особое внимание на тяжелых пациентов. Работа в режиме нон-стоп.

С 13:00 до 14:30 мы общаемся с родственниками пациентов по мобильной связи – некоторые пациенты не могут сами общаться по телефону. Многие волнуются, и мы идем навстречу, стараемся ответить на все вопросы. У нас беседа с родственниками обязательна.

Вообще общение с пациентом и родственниками всегда было частью работы врача. Сейчас просто условия изменились: инфекционные отделения строго закрыты для посещений.

Для пациентов тоже есть ограничения передвижения: нельзя выходить из палат, гулять по коридору. В кабинет компьютерной томографии их везут на коляске.

* * *

Всегда запоминается либо яркая победа, либо трагедия.

…Госпитализированы трудовые мигранты, жена к нам, муж – в другой стационар. У жены заболевание легко протекает, и мы уже хотим ее выписать. Но на одном обходе видим: она в слезах. Муж скончался. Такие случаи всегда накладывают отпечаток. Трагедия еще и в том, что она не сможет с ним проститься, потому что должна соблюдать карантинный режим. Даже если мы ее выпишем, она все равно не сможет этого сделать.

Есть и другие ситуации, радостные, когда крайне тяжелого пациента перевели в реанимацию, а он настолько мотивирован лично, что не сдается, борется и выздоравливает.

Особо хотелось бы отметить работу волонтеров. Они действительно очень помогают: ухаживают за тяжелобольными, меняют белье, помогают с личной гигиеной, кормят. Работают ведь не только врачи, а все сопричастные к борьбе за здоровье и жизни людей».

Ангелы в скафандрах

Михаил – врач скорой помощи.

«Говорят, что на скорой работают самые суровые и циничные врачи Поэтому не ждите, что мой рассказ будет отличаться какой-то сентиментальностью: работа у меня такая, что если не ежедневно, то по крайней мере очень часто приходится со смертью сталкиваться, что, как вы понимаете, не может не наложить отпечаток на мировосприятие».

Твердокожесть, а не цинизм

«Вот, например, знаете, что на нашем эсэмпэшном (СМП – скорая медицинская помощь. – Прим. авт.) языке значит слово «подарок»? Это бомж! Когда мы звоним в больницу и говорим: «Подарок вам везем», там сразу понимают: «Ага, бомжа, значит, отмороженного у метро опять подобрали».

Милое имя «Оксана» – это оксибутират натрия, «зачехлить» – констатировать смерть, «поле чудес» – район обслуживания, «детский сад» – вытрезвитель. Есть еще вопросы? Добро пожаловать в мир скорой помощи!

Мы так шутим, чтобы совсем с катушек не слететь. Боль, смерть, кровь – как все это жутко и страшно. Но нет другого выхода: либо ты решишь научиться с этим жить, либо это решит тебя.

Нам приходится видеть, как умирают не только пожилые люди, но и молодые. И даже дети. Есть такое понятие негласное – «реанимация по социальным показаниям». Это сложно объяснить, если ты не в теме. Ну вот смотрите: приезжаем на вызов, а там ребеночек уже мертвый лежит. И ничего уже нельзя сделать. Совсем. Точка. Что нам делать? Сказать «ваш ребенок мертв», развернуться и уйти? Наверное, с точки зрения «оптимизации» это правильно, так как мы сэкономим время и примем еще один вызов. Но по-человечески это чудовищно.

Пытаемся что-то сделать, чтобы близкие видели, что мы пытаемся его спасти. Проводим уже бессмысленные процедуры. Но для родственников это важно. Само понимание того, что мы сделали все, что смогли. Вот вы когда-нибудь говорили маме или папе в глаза: «Ваш ребенок мертв»? А нам приходится.

А насчет твердокожести, именно твердокожести, а не цинизма – циников на скорой нет: сюда идут, чтобы помогать, – так вот, твердокожесть, да, она приобретается. У нас есть испытательный срок. Опять же, негласный. Если человек три года выдержал этот ад, значит, кожа затвердела, выдержит. Если за три года сломался – оно и к лучшему. Кто-то на третий день с работы уходит.

Когда ежедневно видишь брошенных пенсионеров или опустившихся наркоманов, или, как конструктор, собираешь тело человека после ДТП, психика твердеет. Это вынужденная мера. Иначе рехнешься и помогать уже никому не сможешь.

Я к чему это рассказываю? Во-первых, хочу, чтобы вы поняли, что в пандемию все описанное мной никуда не делось. Во-вторых, работы только добавилось. В разы. И меня изумляет, какими героями нас сейчас выставляют. И пациенты благодарить стали, и плакаты везде. Вот думаю, закончится эта пандемия, и нас так же будут материть, хаять и посылать, как раньше. Лукавство это какое-то. Очень хочу ошибаться. Очень хочу, чтобы наконец-то поняли, какую важную роль врачи, фельдшеры, медсестры играют не только во время эпидемий».

Суть медицины

«Что касается текущей ситуации с коронавирусом. Вызовов стало намного больше: звонят вообще все с малейшими подозрениями. К тому же очень много времени уходит на переодевание и обработку машины, где-то часа два, а то и три.

Перед каждым таким «коронавирусным» вызовом едем на подстанцию, после следующего тоже на подстанцию – машину обрабатывают полчаса, потом ждем, когда высохнет салон. Считайте, бригада выпала из работы. Пациентам приходится ждать.

Тут, конечно, не преминули воспользоваться возможностью и побросать сами догадываетесь что на вентилятор – обвинить нас в неэффективной работе. Ну да. За сутки у меня до 18 вызовов. И все в этих костюмах, респираторах, от которых поначалу голова кружилась. Конечно, неэффективная работа! Мы, простите, пожрать за сутки не успеваем.

Рабочий день, то есть смена, начинается в семь утра. Обычно до обеда работаешь без заездов на подстанцию, потом начинаются заезды, но очень редкие. Часто случается, пока машина сохнет, то работаешь на другой машине. И так сутки.

В семь утра следующего дня смена заканчивается. В месяц таких смен десять. Это если на одной ставке работать. Но так мало кто делает – устраиваются и на полторы, и даже на две. Нагрузка колоссальная.

Вот еще что хочу отметить: нельзя забывать о диспетчерах скорой. О них вообще никто не пишет и не говорит никогда, а на них нагрузка неимоверная. Особенно сейчас. Звонят по любому поводу: рассказать, как слетали в отпуск и теперь тревожатся, спрашивают детали о самоизоляции, консультируются, как получить больничный. И со всеми нужно поговорить. А в это время остальные находятся в режиме ожидания. И ведь нельзя не поговорить с человеком!

Это не какая-то разнарядка сверху, это и есть суть медицины:

Ты никогда не знаешь, что скрывается за этой болтологией, может, ты своим разговором из петли вынул человека.

И это работа диспетчеров – бойцов, так сказать, невидимого фронта, о которых никто не думает и все воспринимают их как обслуживающий персонал. Да чего греха таить, у нас ко всем медикам такое отношение.

Еще, кстати, одна характерная особенность коронавирусной эпохи – стоит выйти от пациента, к тебе сразу же все соседи сбегаются и начинают подробно расспрашивать обо всем на свете: увезли ли кого, что им теперь делать, как жить, обрабатывать ли подъезд, переезжать ли на дачу, стоит ли ехать в больницу сразу, ведь к одной кнопке лифта прикасались, и так далее до бесконечности. И тоже нельзя ведь не ответить – волнуются люди».

Вызов принят!

«Тяжелых стало больше, чем в обычное время. Некоторых приходилось сразу к аппарату ИВЛ подключать. Но хуже, когда приезжаешь к пациенту – симптомы ОРВИ, а на следующий день у него тяжелая пневмония. Это, наверное, вообще отличительная черта коронавируса: человек утром еще без особых симптомов, а к вечеру показатели резко меняются.

Да, можно у некоторых отличить ОРВИ от коронавируса, все симптомы уже хорошо известны: отсутствие обоняния, например. Но бывает и так, что спрашиваешь: запахи чувствуете? Да. Ну, думаешь, повезло. Измеряешь сатурацию – дыхательная недостаточность, везешь в больницу, а там на КТ легкие на мрамор похожи – темные и матовые.

Да, отношение к врачам во время пандемии действительно изменилось. Судя по глазам пациентов, им иногда очень нужно просто увидеть приехавшего к нему врача. Как будто ждут некоего подтверждения, что они не одни, что им помогут. Люди настолько боятся, что любое ОРВИ тут же считают коронавирусом и ложатся умирать. И ждут ангелов в скафандрах, которые помогут им. Чем? Да чем угодно. Хоть словом. Хоть присутствием.

Кроме того, сейчас же в каждой социальной сети, из каждого телевизора говорят, что это может быть смертельно опасно. Кому захочется в поликлинику идти, где много людей? Я все прекрасно понимаю.

По нашей инструкции, респираторы надо надевать, только если пациент коронавирусный. Точнее, с подозрением. Но я решил, что всегда буду надевать. Береженого Бог бережет. Ведь никогда точно не знаешь, болен человек или нет. Вот был пациент один, температура небольшая, лихорадило, но не поставили COVID, а через три-четыре дня выяснилось, что все-таки он.

А бывают и такие случаи: раз десять звонила какая-то девушка с пьяной истерикой, уверенная, что скоро умрет, так как в соседнем подъезде кого-то в защитных костюмах на скорой увезли. Звонит и просто пьяную бредятину несет. Раз десять одно и то же. А мы обязаны реагировать.

И тут важно не то, что такие пьяные звонки раздражают, – это уже мелочи, но пугает другое: вдруг она права? И ты каждый раз заходишь к пациенту и думаешь: а вдруг у него еще не поставленная «корона»? Как вы думаете, просто нам работать и постоянно подозревать в окружающих смертельную опасность?

И еще раз подчеркну: обычную работу никто не отменял. Мы и до коронавируса работали на пределе… Знаете, вот говорю вам сейчас это, а сам думаю: на пределе чего? Наших возможностей? Да какой там! Давно уже за пределами работаем. И нападали на меня на вызовах, и какими только словами не крыли, и в какие только дали не посылали.

И выходишь ты с такого вызова, плюнешь и дальше поедешь на новый вызов.

Драйвер, мы так водителей в шутку называем, спросит у тебя: «Чего приуныл?», улыбнешься в ответ и рукой махнешь, а дальше в хрипелку сообщишь: «Вызов принят!». Хрипелка – это рация, кстати».

Теперь это не сказка

«Ничего, справимся. Как в той сказке: «Нам бы только ночь простоять да день продержаться». Только для нас это теперь не сказка.

Сейчас каждый врач борется с этой пандемией. Все делают все что могут. И это достойно восхищения.

Коронавирус закончится – иного сценария быть не может. Но вот вопрос: какие выводы мы все сделаем из этого страшного времени?

Нельзя допустить, чтобы все осталось как прежде. Мне бы очень хотелось, чтобы и наши граждане изменили свое отношение к врачам, и наши чиновники вручали награды и поощряли нас премиальными не только в тяжелые времена. Мне бы хотелось, чтобы врачи перестали восприниматься как обслуживающий персонал. Если всего этого не случится, то считайте, что для общественной морали все эти жуткие месяцы пандемии прошли зазря.

И последнее. Я как-то, может, не совсем удачно начал рассказывать о врачах скорой, говоря об их твердокожести, умении воспринимать смерть, трагедию как данность и не давать волю своим эмоциям. Мне бы хотелось кое-что добавить. Знаете, я не уверен, что есть еще какие-то другие профессии, где так часто про себя читаешь молитву. Потому что «не бывает атеистов в окопах под огнем».»

Пандемия страха

То, что стало происходить с миром в феврале 2020 года, можно назвать историческим событием: человечество впервые встретилось с тотальной пандемией страха. Такого никогда не было прежде. Да, были пандемии, уносящие в сотни, а то и в тысячи больше жизней, чем эта, но именно с точки зрения тотального страха и истерии COVID-19 претендует на особое место в истории.

Опаснее, чем разносчик вируса

Во многом причиной тому послужила наша реальность: мы живем в мире информации. Поэтому и паника распространяется намного быстрее, чем любая эпидемия. Ежеминутно нас пропитывают насквозь посты в социальных сетях, заголовки СМИ, сообщения в мессенджерах, уведомления на телефонах и так далее. Мы давно уже живем в мире виртуальном, в некоем коллаже из информации. И этот мир вдруг оказался настолько уязвимым, настолько хрупким, что вдруг все его законы стали играть против него самого.

Когда говорят о болезнях, упоминают о переносчиках инфекции. Так, может быть, нам стоит начать говорить не только о переносчиках вирусов и бактерий, но и об информационных переносчиках? Причем именно в негативном ключе: переносчик – читай заражающий.

Это касается не только СМИ, но и многочисленных блогеров, многие из которых, разумеется, захотели тоже отметиться в повестке дня, подливая масла в огонь. Да и не только блогеры. Каждый, кто коммуницирует посредством мессенджеров, эсэмэсок и так далее, – тоже потенциальный разносчик информации. Интересная складывается картина: мы вдруг овладели бесчисленным количеством способов коммуникации, но забыли о том, что есть ответственность за это.

Потому что слово порой страшнее пистолета. А переносчик информации часто опаснее, чем разносчик вируса.

Так, в начале 90-х годов в России, когда распался Советский Союз, когда обесценились деньги, стали закрываться заводы, началась тотальная безработица, когда все, что создавалось поколениями, оказалось никому не нужным, по всей стране пошел страшный рост самых разных инфекционных заболеваний: на 200–400 % взлетели пневмония, дифтерия, дизентерия, сальмонеллез, чесотка, педикулез. В Санкт-Петербурге, второй столице России, инфекционные заболевания выросли на 1300–1700 %. Чем это можно объяснить?

Осознание произошедшей катастрофы в виде развала страны, тотальный страх перед будущим и полная беспомощность перед настоящим – это все пронизывало воздух насквозь и в итоге привело к резкому падению иммунитета у всей страны. И начался рост заболеваний.

То же относится и к ковидофобии. Мы сами оказались в плену собственных страхов, которые породила система нашего информационного мироустройства. Кстати, ковидофобия – это уже общеупотребимый термин. Им называют страх заразиться новой опасной болезнью и, как следствие, страх выйти на улицу.

Не подумайте, что я пытаюсь объяснить рост заболеваемости коронавирусом лишь паникой. Я далек от этой мысли. Но не учитывать ее было бы неправильно.

Мы построили информационное общество и сами же оказались его заложниками – согласитесь, тут есть о чем поразмышлять.

Хотя бы потому, что COVID-19 – это не только вирусная пандемия. Это первая за всю историю тотальная неинфекционная пандемия страха.

Большая разница

Безусловно, СМИ должны были предупредить людей об опасности, сделать все, чтобы люди оставались дома и как можно меньше выходили на улицу. И, судя по всему, они этого успешно добились: 83 % россиян соблюдали режим самоизоляции.

Но все-таки есть большая разница между понятиями «информировать и предупреждать» и «запугивать». Первое делается во благо, второе ради рейтингов и просмотров, то есть денег. И я убежден, что те, кто попытался заработать, создавая всеобщую панику, совершали преступление.

Кстати, знаете, что могло бы стать символом пандемии страха? Туалетная бумага. Ведь все бросились скупать туалетную бумагу, в США этот ажиотаж даже назвали туалетной паникой. Но ведь это нелогично! Хотя бы потому, что туалетная бумага никак не защитит от заражения. И тем не менее именно она стала своего рода символом безопасности.

Стивен Тейлор, автор книги «Психология пандемий», писал: «Во время пандемий вместе с угрозой заражения в людях растет чувство отвращения – это механизм, который предотвращает заражение: если я увижу заплеванные перила, то не возьмусь за них и буду в безопасности. Таким образом, существует очень тесная связь между страхом заразиться и отвращением. И что может быть лучше для устранения неприятных субстанций, чем туалетная бумага! Думаю, именно так она стала условным символом безопасности».

Кстати сказать, помимо туалетной бумаги в мире резко выросли продажи биде.

Круг замкнулся

Люди, страдающие этим психическим расстройством, считают, что COVID у них протекает бессимптомно, также они боятся, что могут заразить других. Это один из вариантов фобии, связанной с заражением различными заболеваниями. В основе всех этих фобий лежит страх смерти, страх тяжелых последствий. Проявляться это может по-разному: кто-то боится снять маску дома, на свежем воздухе – где угодно; кто-то ходит и опрыскивает спиртом вообще все что может, – не только себя, но и предметы вокруг.

Самый древний механизм выживания – страх. Эта реакция обусловлена работой мозга, точнее, миндалевидного тела, отвечающего за эмоции, осторожность и страх, и префронтальной коры, помогающей человеку планировать будущее и принимать решения.

При стрессе миндалевидное тело побуждает человека реагировать на опасность и заставляет действовать по принципу «бей или беги». Одновременно с этим в префронтальной коре идет прогнозирование событий. Если информации для прогноза не хватает, возникает тревога. Тревога же еще больше подавляет активность префронтальной коры, негативно сказываясь на процессе принятия решений. Круг замкнулся.

Тревога усиливается из-за неизвестности – одного из фундаментальных страхов человека.

Когда люди оказываются в неопределенности, им трудно корректно оценить возникающие риски, и они принимают решения необъективно.

Есть несколько сценариев принятия решений, и один из них таков: человек начинает, опираясь на собственный опыт, оценивать возможность, частоту или вероятность событий, основываясь на том, насколько легко вспомнить примеры таких же событий из жизни. То есть чем легче мне что-то вспомнить, тем более вероятным я считаю это событие в будущем.

Чем чаще то или иное событие освещается в СМИ, как происходит с COVID-19, тем легче человеку впасть в тревожное состояние. Если же тревожность невозможно контролировать, наступает паника. Чтобы справиться с паникой и снова начать контролировать ситуацию, человек начинает делать нечто привычное и доступное. Например, запасаться продуктами.

Далее тревога индивидуума перерастает в тревогу масс. Яцек Дебец, доцент кафедры психиатрии Института молекулярной и поведенческой неврологии Мичиганского университета, рассказывает: «Если одна антилопа в стаде чувствует льва, она запускает сигнал тревоги и бежит, и в мгновение все стадо срывается с места, причиной чего служит поведение не хищника, а члена группы. Как и животные, люди настроены на обнаружение реакций окружающих – эта автоматическая функция имеет решающее значение для выживания. Когда в толпе возникает страх – например, кому-то показалось, что он услышал выстрел, – нет времени проверить источник и его надежность: люди полагаются друг на друга так же, как антилопы».

Разница в том, что у тех же антилоп есть возможность убежать от хищника, а вот у современного человека возможности скрыться от источников тревожащей информации нет.

* * *

И если благодаря медицине мы умеем лечить болезни, то как бороться с пандемией страха, мы не знаем. Ведь заражение страхом или паникой нельзя предупредить – оно происходит автоматически и имеет лавинообразный характер.

Уберечь психику во время пандемии

Татьяна Сычева, психолог.

«Всегда есть те, кому необходима психологическая помощь. Сейчас особенно. Добавились тревоги по поводу риска заражения, по поводу самоизоляции».

У всех свои тревоги

«Эти тревоги могут носить фантазийный характер: «а вдруг».

Одна пациентка, проходившая у меня терапию еще до карантина, теперь жалуется: то горло болит, то температура до 37,1 подскакивает, а потом так же внезапно проходит. Это признаки соматоформного расстройства вследствие тревоги по поводу риска заражения, о котором она постоянно думает.

Многие сталкиваются с тревогами, связанными с какими-то бытовыми моментами. Например, у одной моей очень пожилой пациентки, сидящей на карантине, проблемы с получением пенсии. Она звонит узнать, когда же эту пенсию принесут. Но точно ей сказать ничего не могут. Возникает чувство тревоги: «А смогу ли я вообще получить пенсию? И когда это произойдет?» У нее слуховой аппарат, в котором заканчиваются батарейки. Она связывается с клиникой, где обслуживается этот аппарат. Ей говорят: «Мы ничего не можем сделать, потому что не работаем». И она понимает, что скоро останется без слуха.

Такие бытовые проблемы влияют на качество жизни, на состояние человека. У вышеописанных женщин эти тревоги оголяются. А есть тревожные пациенты, которые, наоборот, реагируют довольно поверхностно на ситуацию с коронавирусом и продолжают тревожиться о каких-то своих фантазийных нюансах. Все очень индивидуально.

В большинстве своем поводы для обращений остались прежними. Ситуации, связанные с коронавирусом, скорее проходят параллельно. Люди обращаются по поводу отношений, из-за проблем с самооценкой, по поводу потерь – кто-то умер. Понятно, что сейчас добавляются дополнительные тревоги. Но чтобы ко мне обращались только в связи со страхами из-за коронавируса – пока такого нет.

Люди с расстройствами – ипохондрическими, ОКР, – как правило, волнуются больше по поводу собственных фантазийных обстоятельств, нежели по поводу реальных опасностей. Так всегда происходит. У всех свои тревоги».

Защитные механизмы

«Дело в том, что относительно пандемии и всего, что с ней связано, сейчас пока проходит кризисный период сознания. Психологические проблемы у людей возникнут неизбежно, и они будут впоследствии с ними обращаться. Обычно три месяца – это такой стрессовый период, и только потом возникают расстройства. Уже постфактум.

В любом случае это серьезная стрессовая ситуация для людей, так как совершенно изменился привычный уклад жизни. Привычные ориентиры вдруг пропали. В такой ситуации большинство людей испытывают тревогу и растерянность, потому что вокруг возникло непредсказуемое пространство. Конечно, у людей возникают страхи: своей смерти и смерти близких, заболеваний, нищеты, экономического провала, потери контроля над ситуацией, над жизнью вообще.

Каждый с этими страхами справляется как может. Возникают различного рода психологические защиты, выстраиваются защитные механизмы. Мы это сейчас повсеместно видим.

Есть группа людей, которые защищаются отрицанием: «Никакого вируса нет, никакой опасности нет. Это все ерунда. И все ваши маски и карантины – сплошное надувательство».

Другая группа защищается, пытаясь восстановить контроль над ситуацией посредством ритуалов: мчатся закупаться гречкой, баллонами с антисептиками, стараются ни с кем не контактировать и так далее.

И можно выделить группу, скажем так, параноидальной защиты: поиски врага, поиски теорий заговора. Это тоже позволяет тревогу немножечко опредметить. Вот враг Билл Гейтс – всем известный персонаж. С ним можно бороться. Значит, ситуация становится чуть более опредмеченной, чуть более контролируемой.

У каждого индивидуально возникают защитные механизмы. Это три основные группы».

Относиться критически

«Я думаю, у СМИ одна задача: они зарабатывают деньги, реагируют на спрос. Ведь психологические защиты выстраиваются не потому, что СМИ что-то нам предлагают. Людям самим присуща поисковая активность, им надо за что-то зацепиться, и цепляются они за определенные информационные контексты. Кто за что, в общем.

Тревога тем выше у людей, чем меньше у них реальной информации либо она совсем противоречива.

Когда есть какая-то неизвестность, это большой простор для фантазирования. Любые фантазии раскручивают уровень тревоги.

Например, мы смотрим в темное окно, и там какой-то силуэт качается, и мы не знаем, что это, возникает чувство ужаса, паники: «Что там?» Мы можем предполагать: какой-то человек стоит или еще что-то. Когда мы открываем окно, внимательно всматриваемся и видим там дерево на ветру, страх пропадает. Конкретная информация снижает уровень тревоги и страха.

И второй момент – противоречивая информация. Так, чуть ли не каждый день на протяжении месяца выступала Малышева и говорила, что ничего опасного нет. А врачи, которые лечат пациентов с коронавирусом, рассказывают, насколько он опасен, и летальность большая, уровень заражаемости высокий. Все зависит от доверия человека к источнику информации. Но в данной ситуации даже к таким источникам надо относиться критически и не принимать все на веру, тем более что вирус новый, и многое о нем пока неизвестно. Не погружайтесь без оглядки во все эти информационные потоки. Опирайтесь более на свой интеллектуальный потенциал».

Коронавирус vs семья

«Сейчас возникает много проблем из-за изоляции у пары или семьи. Люди сталкиваются с ситуацией, когда они уже не могут как-то уходить от реальности, заниматься самообманом. Это проблемы межличностного общения, любовных отношений. Очень многие пары проверяются на то, насколько реально они видят своего партнера.

Ведь многие пары существуют по принципу нарциссической любви. Человека, который рядом, они воспринимают как свое отражение.

И это возможно реализовывать, когда ты открыт для выхода вовне и можешь регулировать и контролировать контакт со своим партнером.

А когда вы остаетесь вместе надолго, зачастую уже невозможно сохранять эту иллюзию. Ты начинаешь замечать отличность, инаковость своего партнера. Иногда возникает чувство разочарования и даже ненависти. И такие обращения тоже есть. Их много.

Есть и другие проблемы. Близкие, к сожалению, погибают от коронавируса, и люди сталкиваются с ситуацией потери. Их хоронят в закрытых гробах, не дают попрощаться. Отсутствие визуального образа умершего человека оставляет субъективный простор для фантазий: «А вдруг там его нет? А вдруг это не он?» Нет констатации, что человек умер. Это создает большие проблемы в контексте скорби по ушедшим».

Меньше стресс – крепче иммунитет

«Один из способов укрепления иммунитета – снижать стресс, ведь стресс ослабляет иммунитет, так как они напрямую взаимосвязаны. Тревога, страх – эта эмоция создана для адаптации человека. Если возникают опасные реальные ситуации здесь и сейчас, чувство страха – это сигнал, который показывает человеку, что для него сейчас происходит во внешней среде. И дальше за эмоцией каскадно меняется наша телесность. Возникают различные телесные феномены, которые направлены на нашу наилучшую адаптацию в этой ситуации для того, чтобы быстрее думать, быстрее принимать решения, быстрее бежать, оставаться максимально активными в процессе ранения, увечья и так далее.

В том числе сразу перераспределяется подача крови: кровь идет к крупным сосудам и в сердце для того, чтобы быстрее думать, бежать. Напрягаются мышцы, в основном ног, для рывка. Выбрасывается большое количество глюкозы в кровь, для того чтобы была энергия.

И параллельно как раз угнетается иммунный ответ. Зачем? Чтобы, если мы получили ранение, остался какой-то промежуток времени для действия. Чтобы не происходило быстрого воспаления, быстрой инфекции, иммунитет подавляется.

Механизм телесного отклика универсален.

Тело не разбирается, по поводу чего мы тревожимся: ранения или абстрактного коронавируса. Телесный ответ все равно возникает стандартный, предусмотренный природой. Поэтому при любом стрессе у нас угнетается иммунная система.

Поэтому мы больше болеем в длительной стрессовой ситуации. Я имею в виду самоизоляцию, которая, безусловно, вызывает стресс. Человек реагирует на изменения того, что происходит для него здесь и сейчас: «Раньше я мог свободно ходить по улице, бегать в парке, ездить на рыбалку. Сейчас я этого не могу». Вот то, на что реагирует человек. Это вызывает страх, стресс. А новости информационно подкрепляют уже существующий страх».

Что делать?

«Механизм сублимации – это защита от тревоги. По сути, каждый человек в ситуации, которая сегодня происходит, ничего не может сделать. Нужно ждать, когда пройдет пандемия. Но мы можем эту тревогу обрабатывать для себя. И сублимация – наиболее продуктивная и перспективная обработка.

Надо занимать себя. Надо принять то, что происходит: «Да, это есть. Это происходит. И я должен соблюдать определенные правила, чтобы снизить риски своего заражения. И в этих рамках я могу для себя сделать много полезного, хорошего, приятного, радостного». Для всех разное: позаниматься спортом, по учиться, пообщаться, побыть побольше с близкими. Для кого что интереснее и приятнее. Надо сублимировать свою тревогу в какую-то продуктивную деятельность. Это лучше всего. Во время пандемии необходимо уберечь психику».

Информировать, а не кошмарить

Игорь, доцент кафедры микробиологии российского вуза, кандидат биологических наук, вирусолог.

«Мне в каком-то смысле повезло: я ученый-медик, мне со студенческой скамьи отбили привычку воспринимать все эти панические настроения и научили смотреть на болезни с точки зрения науки, не впадая в панику, объективно.

При этом я, конечно, понимаю, почему люди в интернете текущую ситуацию даже называют пандемией страха».

«Всего», а не «уже»

«Почему-то у нас коронавирус ассоциируется с каким-то повальным мором, с тем, что человечество поставлено под угрозу вымирания. Помню, как в марте все СМИ разом написали: «Коронавирус признан пандемией». Я понимаю, что им заголовок надо дать яркий, чтобы заинтересовать читателя, но, господа, если уж вы пишете «пандемия», имейте в виду, что большая часть населения не знает значения этого слова, и ваши заголовки могут серьезно напугать людей.

Ведь свобода слова не означает, что я могу в кинотеатре закричать «Пожар!» Это вызовет давку, и кто-то может погибнуть. Так и здесь. Все сказали «пандемия», но что это такое, объяснить забыли. А на самом деле пандемия означает лишь то, что болезнь выявлена в большинстве стран.

Это всего лишь научное определение, которое нужно доносить до масс с объяснением. Мы получили массированное запугивание людей, которые и так вдруг оказались взаперти, да и из каждого утюга каждый день на них сыпалось «еще десять тысяч заболевших», еще, еще, еще. Я бы даже сказал, что средства массовой информации вдруг стали средствами массированной информации по одной теме.

Ни по одной болезни мы не видели растущие числа заболевших в «прямом эфире» – конечно же, люди страшно напугались и невольно представляли слово «уже», хотя правильнее было бы подставлять слово «всего». Да, коронавирус заразнее гриппа, но в том же Китае с миллиардом населения им, по данным на июнь, заболело 80 тысяч человек. Это именно «всего», а не «уже». Я хочу сказать, что паника сильно преувеличена».

Передергивание с подмигиваниями

«Мне, может быть, ответят, что иначе нельзя было удержать людей дома, если не писать о том, как это страшно. Отвечу так: во-первых, кошмарить и информировать – два разных понятия. И во-вторых, давайте не будем лукавить! У нас многие начали не просто говорить о коронавирусе, а зарабатывать на нем. Причем не только СМИ, но и все эти популярные блогеры.

Кто-то из них выступил с тем, что на самом деле коронавирус – не болезнь, а коварный план мирового правительства по чипированию всех людей. Даже примеры выступления Билла Гейтса приводили, где он якобы прямо об этом говорит. Далее как бы намекали, что ВОЗ спонсирует тоже Гейтс и хитренько подмигивали: ну теперь-то вы понимаете, что такое коронавирус?

Честно сказать, омерзительно! Послушайте выступление Гейтса – оно есть в Сети. Не знаете английский, смотрите с субтитрами. Он там говорит о том, что надо побороть высокую смертность детей в Африке. Родители, зная большую вероятность того, что их ребенок в 4-5 лет умрет, родив его, сразу начинают планировать второго, третьего, четвертого, чтобы хоть один из них выжил. Если же начать вакцинацию, то удастся предотвратить повальную детскую смертность и не придется рожать еще десять детей.

Так, косвенно, мы сможем замедлить перенаселение планеты. Об этом говорил Гейтс! А не о чипировании! Такое передергивание с подмигиваниями и намеками на вселенский заговор только пугает людей. Зачем вы это делаете?!»

Путь коронавируса

«Что касается коронавирусов вообще – их очень много, десятки, если не сотни. Они поражают, как правило, животных. Какие-то – только птиц, какие-то – китов, но в основном мышей. Всего лишь два вида коронавирусов поражают людей. Например, сезонный коронавирус входит в состав ОРВИ.

Почему эти вирусы так называются, при чем тут корона? Очень просто: эти вирусы связываются с эпителиальной тканью клетки при помощи своих шипов, которые внешне напоминают корону.

Далее вирус проникает глубже в респираторный тракт и наступает пневмония, отек легкого и смерть из-за того, что становится нечем дышать. Разумеется, этот сценарий происходит не всегда – умирают всего около двух процентов заболевших. Пока же человек и этот вирус не адаптировались друг к другу, смертность держится на этом уровне. Со временем она снизится.

Думаю, что COVID-19 пойдет по пути многих инфекций: чем дольше он будет с человеком, тем симптомы будут слабее, новые формы не смогут преодолевать иммунный барьер.

Да, надо смириться с тем, что этот вирус войдет или даже уже вошел в нашу жизнь, да, многие переболеют, да, наш обычный «пейзаж болезней» пополнился новым участником, которым будут заболевать люди с ослабленным иммунитетом, впрочем, как и другими инфекционными болезнями.

Таким образом, мы приходим к тому, что именно коллективный иммунитет – лучшая защита от коронавируса. Чем больше людей приобрело иммунитет, тем меньше будет новых случаев заболевания. Карантин тут поможет лишь не допустить «китайского сценария», когда за очень малое количество времени заболело довольно много людей. Это опасно в том отношении, что нагрузка на больницы может оказаться чрезмерной, и помочь каждому будет проблематично.

Задача карантина – растянуть распространение инфекции во времени. Многие заболеют, да, но важно, чтобы не одновременно.

Со временем будет разработана вакцина, поэтому все заболеть не успеют. Но до этого момента надо дожить, справляясь как можем. Мы не хотим отдавать новому вирусу наших родителей, стариков, друзей. И сейчас за то, чтобы сохранить как можно больше жизней, борются наши врачи медсестры, волонтеры, да и вообще все неравнодушные».

Военнообязанные и добровольцы

«И вот о них нельзя не сказать. Я напомню, а может быть, кому-то открою тайну, что все медики военнообязанные. После окончания медицинского учебного заведения им присваивается звание рядового (после окончания среднего специального учебного заведения) или младшего лейтенанта (если речь идет о вузе) в запасе.

Кажется, в мае в Департаменте здравоохранения в Белгороде выступили с таким напоминанием (имеется в виду 13 мая 2020 года, когда Людмила Крылова, заместитель начальника областного департамента здравоохранения Белгородской области, выступила с заявлением: «Мы работаем все в режиме повышенной готовности. Вся медицина военнообязанная, и никаким образом никто не должен стоять на коленях и уговаривать кого-то: „Пойдите, пожалуйста, сделайте это“. Это личное качество человека, пришедшего в медицину, и его профессиональный долг. Плюс у него еще есть такая позиция воинской обязанности. Но предупредить об изменениях условий труда должны были, и это было сделано. У всех медсестер, которые выказывают свое недовольство, есть заявления, что они оповещены о том, что они будут работать в сложных условиях». – Прим. авт.).

И именно на медиков лег сейчас весь груз ответственности за все наши жизни. Но есть и те, кто пошел в «красную зону» добровольцем! И это так важно! У нас есть такие люди, способные на подвиг, на самопожертвование во имя жизней других.

И пока они есть, мир точно не рухнет».

Глава 4. Рыцари заботы и подмоги

Мы находимся в режиме войны, и есть люди, которые, условно говоря, служат в армии, военнообязанные – это врачи, и есть те, кто пошел на фронт добровольцем, это волонтеры.

Глаза, дающие надежду

Анастасия – координатор Всероссийского общественного движения «Волонтеры-медики».

«Смена начинается в восемь утра, в 7:30 я уже в больнице. Я очень люблю кофе, а в это время по пути все закрыто, поэтому, когда получается выпить чашечку кофе утром в «Коммунарке», – это прямо счастье. Переодеваюсь в СИЗ и захожу в «красную зону».»

Мы опять нужны

«Неделю назад (конец мая. – Прим. ред.) все пошло на спад. Но из-за того, что многие больницы возвращаются к штатному режиму, на прием плановых пациентов, плановых госпитализаций, оказания плановой помощи, – «Коммунарка» сейчас опять стала центром борьбы с коронавирусной инфекцией. Вчера в наше отделение поступило 25 человек. Это нереальное количество. У нас иногда лежало по 10 человек, а тут 25!

Уже, казалось бы, всё позади: волонтеры заканчивают помогать «Коммунарке», потому что больница справляется своими силами. Это же прекрасно, когда новая больница за два месяца выходит на штатный режим даже в таких условиях. Но видите, как ситуация поменялась. И мы опять все нужны, все важны и работаем не покладая рук.

Во сколько заканчивается рабочий день – абсолютно непредсказуемо. Я стараюсь контролировать ребят, чтобы они выходили в два на обед, или в два уходили домой (смена шесть часов), или выходили поесть днем и уходили обратно до восьми (смена 12 часов). Иногда и в 10 вечера выходим, и в 11, и в час ночи выходили, когда как, и на сутки остаемся, но не то чтобы часто – раз в неделю оставались по очереди все в разных отделениях, где нужна была помощь».

Потому что так правильно

«Когда началась пандемия, произошла срочная мобилизация. Люди не знали, что им делать. Во время войны было то же самое, мне прабабушка рассказывала, когда в один миг все перевернулось, и людям надо было учиться жить по-новому.

А потом… Представляете, наступит момент, и придется жить как прежде, но уже с другой головой. Это достаточно сложно.

Захожу в ТЦ, который только недавно открылся после карантина. Смотрят люди настороженно. Все друг друга опасаются. Новые правила: что-то работает, что-то не работает, что-то работает по-другому. Привыкать после такого военного положения, на котором мы жили более двух месяцев, к привычному ритму очень тяжело: поменялось мировоззрение.

Когда я была маленькая, мне очень хотелось прожить Великую Отечественную войну. Меня настолько вдохновляли любовь и преданность стране, народу, делу, то, что люди готовы были отдать свои жизни, чтобы будущее поколение жило в здравии, процветало, да вообще жило.

Недавно я подумала, что вселенная все слышит, и теперь я в «Коммунарке» в очень похожей ситуации.

И как раньше мальчишки в документах приписывали себе несколько лет, чтобы их взяли на фронт, сегодня я вижу то же самое. В основном же «красная зона» открыта только для старших курсов. Но там оказался первокурсник Вова Никольский. Моя гордость – мальчик, которого я везде и всем ставлю в пример, в том числе себе. Он настолько хотел помогать, что добился разрешения работать волонтером в «красной зоне». Реанимацию не покидал сутками. Я на шестом курсе не видела столько, сколько Вова за два месяца работы.

На мой взгляд, и я не о себе говорю сейчас, готовность идти добровольцем на передний край связана с некой личной культурой, развитием. Значит, воспитали правильно. Старшее поколение, как и во все времена, ругает молодежь: дескать, мы ничего не умеем, нам бы только в компьютере сидеть и тому подобное. И мне так приятно, что волонтеры доказывают обратное, и мы не потерянное поколение.

Волонтеры – единый организм с единой целью. Они другие. Я не знаю, как это объяснить. Но даже одногруппники в университете к моей работе относились скептически: «Ты что, бесплатно это делаешь? Ночами не спишь? Зачем тебе все это?» Не подумайте, что я плохо к ним отношусь, они замечательные, просто у них нет понимания волонтерского труда, вот этого единения, когда волонтеры сутками работают, не требуя ничего взамен, просто потому, что так надо, так правильно».

Единая команда

«Я являюсь волонтером достаточно давно, координатором – на протяжении года. Когда только открылась «Коммунарка», мне позвонила моя коллега, координатор Мария Мамонтова, и говорит: «Настя, нужна твоя помощь». У нас как раз тогда началось ситуационное обучение, а сидеть дома больше одного дня для меня пытка. Отвечаю: «Конечно, Маш, без проблем. Где?» – «„Коммунарка“». Думаю, знакомое название, что же это такое? «Во сколько надо быть?» – «В семь». – «Хорошо, буду».

Приезжаю. Пустырь, ветер, «Коммунарка». Больница огромная, современная. Интересно, как там внутри. Прохожу через КПП, все серьезно. Температуру всем меряют. Захожу в крутящиеся двери, далее ресепшн, волонтерская комната. Начинают приходить ребята.

В первый день я работала как координатор, не ходила в «красную зону». Видела шлюз, где ребята переодеваются, как они выходят из «красной зоны» все в белом. Меня это так завораживало.

Вскоре и я оказалась в шлюзе: там шумоподавление, циркуляции воздуха нет и ощущение, будто ты в космосе, где-то на орбите, еще и солнце светит в окна со всех сторон. Надеваешь этот скафандр, очки, маски, перчатки, открываешь дверь, заходишь в «красную зону».

Наверное, жутко со стороны смотреть репортажи, читать про нее. Но я там испытываю воодушевление. Никакого страха. У меня даже не было осознания, что у этих пациентов страшный, как говорит моя бабушка, злой вирус.

Разговариваешь с ними глазами – видны ведь только глаза, все остальное скрывает СИЗ. В твои глаза смотрят пациенты, стараясь уловить все, что они выражают, любой нюанс, любую перемену. У нас есть наша замечательная фраза «Мы улыбаемся глазами». У волонтера должны быть глаза, дающие надежду. Это важнейший момент для пациентов.

Случалось, уже после смены в 11 вечера в два ночи звонят: приезжай, еле справляемся. Вызываю такси, еду. Все, что беру с собой, – бейдж волонтера и резинку для волос: ничего не должно мешать, без резинки будешь пытаться убрать волосы под шапочку, а они будут лезть, отвлекать и нервировать.

Хирургичка (хирургический костюм. – Прим. науч. ред.) и сменка – на работе. Хирургичка как пижама, в ней так удобно. Кроксы или кеды – самая комфортная обувь, ходить приходится много, бегать туда-сюда.

С самой первой смены мы вместе вышли, шесть человек. Девять вечера, сели в столовой. Я смотрю: у всех глаза горят, все обсуждают: «У меня пациент…», «А вот представляете…», «А я сегодня то-то делал», «А я там помог», «Тут такие-то показатели». Единая команда!

И у всех на лице эти красные полосы, вмятины от респираторов. И ни один не жалуется, что болит. Только шутили: смотри, у меня такой отпечаток, будто маска осталась – можно в метро теперь ее не надевать. Настолько все душевно, тепло, по-доброму, что забываешь про все сложности. Это самые ценные моменты.

Я выросла в таком коллективе, вместе, как говорится, танцевали и работали четыре года моего волонтерства.

В университете первое время было трудно: новые разные люди, не у всех есть понятие «команда», потому что каждый сам за себя, и, на мой взгляд, очень сложно жить с таким девизом. Хотя, может быть, я не понимаю, и как раз, наоборот, легче, когда ни о чем и ни о ком не думаешь и заботишься только о себе. Но я так не умею.

Мне так радостно, когда в шесть утра шлешь сообщения в WhatsApp: «Ребята, отпишитесь, кто сегодня будет», и тебе тут же отвечают: «Да все», «Я чуть опаздываю», «Ребята, я чай взяла», «Я бутерброды принесу», «А я печенья напекла».

Чтобы быть единым целым, одной командой, надо доверять друг другу, верить в то, что делаешь, и понимать свою работу.

Да, есть субординация, ее нужно соблюдать, чтобы все работало как часы. Я это прекрасно понимаю. Если начальник дает задание, подчиненные должны его выполнять. Но если подчиненный будет выполнять то, что он не понимает, или то, во что он не верит, какой смысл в его работе?

Кто-то пишет с четвертого этажа: «Мне нужна помощь», и я вижу, что в чате есть ребята свободные, они отвечают со второго этажа: «Через 20 минут сможем подойти». И на выходных волонтеры все равно волнуются, просят: «Ребята, проверьте, пожалуйста, пациентку в такой-то палате», им пишут: «Да, сейчас я к ней схожу», и потом отписываются о ее состоянии.

Я сейчас координатор, читай – в каком-то роде начальник, но не могу назвать волонтеров подчиненными и относиться к ним как к подчиненным. Надеваю СИЗ и иду им помогать.

По всем корпоративным этикам и всяким там бизнес-подходам, может быть, это неправильно, но в моем понимании так должно быть. Нужно поддерживать друг друга».

Способ видеть мир

«Очень давно, когда я была далека от волонтерства, мне казалось, что любой добрый поступок все равно эгоистичен. По сути, ты тешишь свое эго: я сделал хорошее дело! Слава богу, я стала волонтером и поняла, что ошибалась.

У волонтеров одна-единственная мотивация, и ее можно определить самой заезженной фразой: сделать мир лучше, потому что в нем живут окружающие их люди. Родные, близкие, знакомые, чужие – неважно. Просто люди.

У волонтеров «я» – на последнем месте. Они делают все для других, к сожалению, иногда совсем забывая про себя. Так тоже нельзя.

Хотя я этому долго училась, но, если честно, так и не научилась. Когда есть время, надо подумать немного о себе, а ты уже не умеешь и лишь хочешь сделать так, чтобы все было хорошо у всех. Это, наверное, идет от воспитания. Я уже об этом говорила. Я очень рада, что есть такие люди.

Помню, мы были такие счастливые, когда выписывали пациентку после месяца лечения и ухода, – она жива, здорова, очень скоро будет дома и обнимет своих родственников.

Недавно узнала, оказывается, в кодексе самурая прописано, что единственная цель, которая имеет смысл, – сделать мир лучше. Выходит, самурай и волонтер имеют нечто общее.

Да, волонтер – это мировоззрение. То, как ты смотришь на мир. Волонтеры ведь не только в больнице – они по жизни такие, не пройдут мимо чужого горя. Волонтер – способ видеть этот мир».

Я горд, что помог спасти людей

Дмитрий Баженов – директор по глобальному развитию госкорпорации «Росатом».

«Лаборатория в клинике – то место в пограничной зоне, «красной» или «зеленой», куда допускали ребят, у которых нет медицинского образования. Я сейчас обучаюсь в магистратуре химического факультета МГУ, поскольку моя работа связана с выводом из эксплуатации атомных станций».

Спросите у Гарри Поттера

«У меня было огромное желание помогать в борьбе с пандемией, и прекрасной возможностью применить свои силы, знания и навыки (поскольку основы химии все равно даются на первом курсе магистратуры) стала эта лаборатория. Например, я был полезен в быстрой обработке результатов анализов и сообщении их пациентам.

Во время работы в лаборатории было много моментов, связанных с тем, что персонал клиники иногда забывал, что мы волонтеры, и перекладывал на нас свою работу, чтобы часок-другой отдохнуть. А волонтеры – горящие сердца – ни на секунду не бросят свою работу и приедут в любое время дня и ночи. И когда мы вбивали общий анализ мочи, приходит сотрудница лаборатории, швыряет нам на стол бумаги и говорит: «Вбивайте ссанину!» Она так, конечно, не со зла сказала, и теперь это очень смешно вспоминать.

В другую ночь мы сидели с коллегой Машей и вбивали как раз анализ мочи. И одним из показателей было большое наличие слизи. Она говорит: «Ой, наверное, накашлял». Через секунду мы вспоминаем, что это анализ мочи – слизь-то не от кашля. Теперь мы смеемся, вспоминая и эту ситуацию.

И был там потрясающий доктор-лаборант, который внешностью и очками очень походил на актера, сыгравшего Гарри Поттера. И когда возникали вопросы, все ласково советовали: идите, уточните у Гарри Поттера.

Вне протокола мы все равно попадали в «красную зону». Когда становилось совсем жестко в период пиковых активностей и нужна была помощь каждого. И без медицинского образования ты можешь отвезти больного на КТ, перестелить постель.

Мы – два-три человека – разгружали огромные фуры с медикаментами и гуманитарной помощью, что присылал город. Например, я директор по глобальному развитию «Росатома», но, когда надо выполнять указания, я шел и выполнял.

«Это как на войне. Не стоит корчить из себя начальника или строить белоручку. Если ты не готов к этому, тебя никто не осудит, но тогда ты уже не помогаешь полноценно. Спрашивается, зачем ты вообще стал волонтером».

Люди новой формации

«Что касается основной своей деятельности, я ее не оставлял. Более того, провожу все необходимые совещания, летучки, конференции.

Ни один заказчик, которого я курирую, с которым вел диалог, не остался без должного внимания. И в ближайшее время мы даже заключим ряд соглашений на реализацию проектов по выводу из эксплуатации атомных станций. Не скажу, что совмещать две работы легко, но и сложностей особых не вижу.

Большинство людей сейчас находится на удаленке, и где проводить видеоконференцию – из «Коммунарки» или лежа дома на диване, – не вижу никакой разницы. Потому что в момент обсуждения ты полностью посвящаешь себя работе, фиксируешь те обязательства, договоренности, которые нужно исполнить после, делегируешь своей команде. Я считаю, без команды ты никто. И благодаря четко выстроенным процессам работа не застопорилась ни на день.

У меня никогда не было сомнений, становиться волонтером или нет, я не задавался вопросом, страшно или не страшно. Наверное, какие-то минутные слабости возникали, но если не я, то кто? И чем больше будет волонтеров, тем больше мы можем быть уверены в светлом будущем нашей Родины.

Помощь нужна здесь и сейчас. Людей, которые находятся на передовой, не всегда хватает в должной мере. Врачи, самоотверженно борющиеся с коронавирусом, нуждаются в поддержке.

Во время Великой Отечественной войны тоже никто не знал, что будет дальше, с чем придется столкнуться. Я считаю, человек, находящийся в раздумьях относительно своей работы волонтером, все равно должен попробовать. Как только начинаешь этим заниматься, все страхи остаются позади. Про них просто забываешь. Как и про физическую усталость.

Ты отдежурил сутки, глаза слипаются, но понимаешь, что от скорости обработки данных зависит жизнь человека. Потому что врач не увидит результаты, пока ты не вобьешь их в таблицу. К сожалению, там система не идеально работала и не была автоматизирована. Поэтому ты просто не имел права дать слабину.

Оттого, что ты спрячешься под одеялом, ничего страшного дальше в твоей жизни не случится, только кто-то может не выжить.

А все потому, что ты не справился со своим эмоциональным состоянием. Ты, наверное, никому ничем не обязан, но опять же – если не я, то кто?

Если люди не будут друг другу помогать, то в какой-то момент возникнет и увеличится недоверие, недопонимание, исчезнет сострадание к ближнему. Эти важнейшие качества потеряют ценность, и через какое-то время о них только в сказках можно будет прочитать. Все будут черствые, думать только о себе, про свою полянку.

Всё и вся, конечно, не поменяешь. Но если хочешь изменить мир, всегда начинай с себя. И я счастлив, что в нашей стране есть волонтеры, которые всегда готовы помочь.

Например, когда возник вопрос о переброске московских врачей в Дагестан и другие регионы, я подумал, если бы речь шла о волонтерах, многие из нас просто попросили бы время на сбор личных вещей и через пару часов уже были в аэропорту.

Это люди новой формации, новой эпохи».

Ты нужен здесь

«Диванные критики, диванные оппозиционеры – это, наверное, здорово. Можно сколько угодно рассказывать о плюсах и минусах нынешней власти и нашего президента, но не пора ли уж встать с дивана? Да, мир не идеален – таким он всегда был и будет. Кто-то сокрушается: хорошо там, где нас нет. Так давайте сделаем хорошо там, где мы есть!

Благодаря работе в «Росатоме» я побывал более чем в 70 странах. Везде есть свои проблемы. И ты либо пытаешься их решить, либо занимаешься самообманом, говоря себе: «Пожалуй, я в другое место поеду, там мне точно будет хорошо».

Здесь можно плавно перейти к руководству больницы в «Коммунарке» и к руководству системы здравоохранения в целом. Мне сейчас не очень нравится, как относятся к волонтерам. Я не про себя, а про молодых ребят-студентов. У них еще только формируется восприятие мира. А их сейчас начинают закидывать камнями и обвинять, что они корыстные люди, просящие справки для поступления в ординатуру. И что? Даже если они помогают за получение преференций, в этом ничего страшного нет. Они же помогают! А им зачастую забывают даже спасибо сказать.

Вообще давно пора задуматься о том, что люди перестали ценить медицинский персонал, начиная от санитаров, сиделок, уборщиц и заканчивая врачами. Нужно всегда благодарить их, а не только во время пандемии.

Мои бабушка и дедушка были дипломатами, и я бесконечно благодарен своей семье, заложившей в меня зерна патриотизма. Да, можно смеяться над выражением «где родился, там и пригодился». Но именно здесь, дома, находясь рядом с семьей, с друзьями, ты можешь рассчитывать на поддержку. За рубежом тебя никто не ждет. Мне есть с чем сравнивать – я уже говорил, что много где побывал».

На платформе общих интересов

«При освещении пандемии в СМИ журналисты не чувствуют свою ответственность за написанную фразу, высказанное предположение. Они используют непроверенные данные, которые во время бедствий становятся опасны, потому что провоцируют панику, нагнетают всеобщий психоз.

Доставляя продукты питания пенсионерам, я часто видел их страх и непонимание того, что вообще происходит. Ты приходишь к ним в футболке, а они удивляются: «Действительно уже так тепло?» Они не могут адекватно оценивать ситуацию: изолированные в четырех стенах, они потеряли связь с реальностью. И здесь во многом виноваты СМИ.

Есть огромная пропасть между СМИ и врачами. В России не хватает площадки, где могли бы встретиться и пообщаться врачи и журналисты, сформировать общие интересы.

А население находится либо в потоке дезинформации, либо в информационном вакууме.

На мой взгляд, в атомной отрасли мы прошли схожую ситуацию лет 8–10 назад. Атомная энергетика – «зеленая», чистая, дешевая. Она позволяет электрифицировать удаленные территории. Но столько мифов было вокруг нее! У многих атом ассоциируется с бомбой, Чернобылем, Фукусимой.

И мы создали программу по формированию спикеров, которые прекрасно говорят на иностранных языках и могут прокомментировать от имени «Росатома» различные актуальные темы, чтобы донести правильное представление о них. Была выстроена команда, которая это транслировала – читай, лицо «Росатома». Так мы развеивали мифы.

Также мы многое внедряли и в медицину. Например, производственная система «Росатома» позволила создать «бережливую поликлинику». Мы начали ее формировать с наших закрытых городов, а дальше многие руководители регионов просили оказать им поддержку в ее внедрении. Кстати, в борьбе с коронавирусом используются подходы производственной системы «Росатома».

К чему я веду. Надо обмениваться опытом, среди врачей искать спикеров, которые будут от того или иного медицинского учреждения выступать и общаться со СМИ. Совсем не обязательно это должен быть главврач, есть ведь и другие профильные работники. Надо, чтобы они умели и знали, как общаться со СМИ, быстро реагировали.

Здесь надо искать синергетический эффект между различными отраслями. И опыт есть, он точно показал свою эффективность на примере атомной отрасли».

Самое тяжелое и самое хорошее

«Как ни странно, самая тяжелая работа для меня была связана с выпиской пациентов. Некоторые из них страдают деменцией и не всегда могут изложить свои мысли. Выдали мне дедушку, которого нужно было отвезти домой. Мы хотели вызвать такси, но тогда уже была введена пропускная система, и таксист не мог посадить пассажира без QR-кода. Оформить же дедушке QR-код я не мог – не было доступа к кабинету в «Госуслугах». Я связался с его дочерью и получил в ответ, кроме прочего, матерные комментарии.

«Какого черта вы мне звоните! Если вы его забрали, вы им и занимайтесь. И вообще, не отрывайте меня от работы!» И гудки. Признаюсь, здесь у меня началась паника. Мне вручили пациента, я должен обеспечить его доставку до дома, но не могу этого сделать!

Подключил все свои навыки переговорщика – к счастью, нас в атомной отрасли этому очень хорошо обучили. Опять созваниваюсь с дочкой, нахожу нужные аргументы.

Все закончилось удачно, пациент был доставлен домой.

Но в эти минуты, когда у тебя ком в горле, что сказать дедушке: «А вас дома не ждут»?

Вообще мой опыт волонтерства в домах престарелых показывает, что бабушки-дедушки не всегда рассказывают правдивые истории, почему они там оказались.

А раз бабушка забыла телефоны всех своих близких. Плакала, хотела, чтобы ей ее любимые Тамара и Владимир, которые оказались дочерью и зятем, позвонили. Старикам так не хватает близких, чтобы их как маленьких забрали, обняли, сказали: «Все будет хорошо».

И мы начали проводить свое расследование по социальным сетям, по горячим линиям. Нашли телефоны ее родных, позвонили. Бабушка находилась не в реанимации, а в терапевтическом отделении, и ей разрешили переговорить с Тамарой и Владимиром. Конечно, она получила колоссальный заряд бодрости.

Забота, положительные эмоции, надежда, которые дают волонтеры, напрямую влияют на выздоровление пациентов.

Мы видели массу случаев, когда из реанимации возвращались люди, которых, образно говоря, уже похоронили. А они выжили.

И я горд, что причастен к этому.

* * *

Команду, которая у нас сформирована в «Коммунарке», мне искренне хочется «упаковать» в проект, который заключается в следующем. Не дай бог, возникнет какая-то экстренная ситуация, а у нас уже есть высококлассная команда. Бросай нас в любую точку земного шара – мы знаем, что делать, и чем мы можем быть полезны. Ребята, которых в конце марта – начале апреля я даже не знал, теперь мои друзья, с которыми я бы точно пошел в разведку».

Человек с открытым сердцем

Елена, маляр-отделочник, ныне волонтер, Брянск.

«У нас сейчас открыта ковидная больница в бывшем госпитале ветеранов. Туда набрали полностью новый персонал – врачей, медсестер, сиделок. Многие из тех, кто там работал, уходили сами, не хотели связываться с коронавирусом. С СИЗ, с лекарствами все хорошо. В больнице комфортно, уютно, все в масках, руки моют. Все спокойно, без паники. Бешеного ажиотажа не было и нет».

Запугивают до сумасшествия

«На мой взгляд, во многом СМИ создают панику, посмотрите, какие жуткие заголовки. Реально кошмарят людей, запугивают до сумасшествия. Я с этим сталкивалась, когда возила продукты. Людям по 65 лет. Вроде образованные, машина, дом хороший. А ерунду такую несут…

Им расписаться нужно, мне их паспорт посмотреть, чтобы сверить имена-фамилии. А у них настоящая истерика: «Не подходите к нам! Зачем вам наш паспорт? Вы ко всем прикасаетесь, а теперь принесли нам тут заразу!» Я говорю, что у меня есть специальный раствор, я обрабатываю перчатки, соблюдаю дистанцию. А им даже официально установленная дистанция кажется маленькой. «Паспорт вам в руки не дадим!» А как я продукты оставлю, если фамилия вдруг не совпадает?

Очень много таких людей. Но я не заостряла на этом внимание.

Голова-то на плечах должна быть своя – информация информацией, но надо думать. Можно так себя накрутить до полного одурения. Например, многие врачи говорят, что на улице в маске ходить нельзя – в ней вы дышите своими вирусами, которые у вас в организме есть, вы их выдыхаете в маску и снова вдыхаете. Тем более, если вы не в толпе, а спокойно один идете или соблюдаете безопасную дистанцию, – зачем тогда маска? Дошло до того, что я часто видела, как в пустых парках люди гуляют в масках. Какой тогда вообще смысл в этих прогулках? Из-за паранойи теряется здравый смысл».

Родство душ

«Тогда, в начале карантина, по телевизору передали, что будет организован штаб волонтеров для помощи людям старше 65 лет, которым нельзя выходить. А многим пожилым людям, которые совсем одни, некому принести из магазина продукты. Я подумала, что не могу оставить людей наедине с их проблемами.

Мы с сыном в интернете зарегистрировались. На следующий день мне позвонили и назначили встречу в штабе. Мы туда приехали, нам все объяснили. В том числе, что все там работают бесплатно. Я сказала: ничего страшного. Бабушек тоже кормить надо.

Мой сын Константин – инвалид-колясочник, ему 28 лет. У него водительские права есть, мы вместе развозим продукты и лекарства.

Чего только по этому поводу я не услышала: «Ты еще и сына за собой таскаешь. Сама заразишься и его заразишь!» Вот такой бред несли. Мы вообще-то старушкам продукты и лекарства возим и средства защиты используем и все правила безопасности соблюдаем. Сын ждет меня в машине.

Что нами движет? Чувство долга? Нет. Я никому ничего не должна, но хочу помогать людям. Наверное, это родство душ. Почему человек должен страдать? Я ведь могу ему помочь.

Сделать добро. Когда люди довольны, благодарят меня это дорогого стоит. Значит, я все делаю правильно. И сын согласен со мной полностью.

Первые несколько дней мы брали по 6–8 вызовов, потом уже по 12–15 и больше – появился опыт. В среднем исполнение каждой заявки занимает минут тридцать.

В центральный отдел в Питере или Москве звонят старушки или их родственники, которые хотят им помочь. Из центрального кол-центра информацию передают по регионам. Некоторые звонят прямо в Брянск, в нашу волонтерскую организацию. Девочки у нас молодцы, как они только справляются? По 12 часов на телефоне».

Вы не Путину звонили, а волонтерам

«Всякое бывает. Одной бабуле лекарства привезли. Она вдруг закатила истерику: «Вы должны со мной четыре часа провести». Говорю ей: «Я не соцработник, я волонтер. Вот продукты, лекарства. Сидеть с вами – уже не моя работа».

Это все из-за нехватки любви, старики хотят к себе больше внимания, они закрыты в квартирах, им не с кем поговорить. Когда мало вызовов и есть время, остаешься. Конечно, не на 4 часа. Минут на 10–15. И бабулька начинает: «Ля-ля-ля. Как работа, как ты, как семья? А вот по телевизору передали… Ты не забывай меня, я тебе позвоню». Я говорю: «Хорошо, звони, приеду».

Заказанные продукты мы покупаем за свои деньги, показываем чеки. Деньги старики возвращают нам до копейки.

Хотя однажды был случай, когда возвращать не захотели.

Я говорю бабульке, что купила все за свои деньги, нам на это средств не выдают. У меня, например, сегодня 15 человек, кому я развожу, если я каждому куплю булки и бутылку молока, то мне завтра будет нечего есть. А она в ответ: пусть вам Путин ваши деньги возвращает! Я опять объясняю, что Путин мне ничего возвращать не будет, потому что вы не Путину звонили, а волонтерам.

Кое-как удалось убедить».

Служу, а не работаю

«Вообще у меня иногда возникает ощущение, что мы, как говорится, простые люди, народ, навязались нашей власти, требуем от нее какого-то участия, помощи. А она не знает, как от нас отцепиться. Ногами отталкивается. Мы, как бездомный щенок, цепляемся ей за ноги: «Приюти нас, возьми домой», а она стряхивает щенка, чтобы не лез, не испачкал брюки.

У нас пенсионеры погибают. Пенсия копеечная. Побираются возле больших магазинов. Смотришь – и душа болит. За квартиру заплатить, лекарство купить, еду самую незатейливую, недорогую, макарошки эти. Люди трудились всю жизнь и получают 12 тысяч. Некоторые еще меньше. Это ужас.

Возвращаешься с работы в шоке от того, скольким людям нужна помощь. Я бы помогала всем, если б могла. Но я, увы, не Супермен.

Мы с Костей были у одной бабульки. Она живет далеко от Брянска, одна. У нее огород. К ней раз в неделю приезжают ее родственники помогать по огороду. Я спросила, почему она не хочет в город? «Ой, дочка, я не хочу там жить. Там грязь, пыль, машин столько, люди все злые. У нас тут все свои. Не волнуйся, у меня мука есть. Я на воде себе замешаю. Все нормально будет. И дрова мне уже натаскали. Все у меня есть». Такой энтузиазм!

Они готовы на воде готовить, лишь бы дети за них не волновались, знали, что у них все в порядке.

Или вот еще привозили продукты дедулькам. Одному 72 года, другому – 84, активные, с юмором: «Если бы вы нас взяли волонтерами, мы бы тоже помогали!» Я говорю: «Конечно, с удовольствием. Только давай-ка годиков двадцать сбросим. И по лестнице трусцой». Такие разговоры. Вечером перезванивали: доехала ли я домой, все ли у меня в порядке.

Я всегда была такая. Ничего в моей жизни не изменилось. Мне как было жалко людей до волонтерства, так жалко до сих пор. Я и раньше помогала людям. Нравится мне заботиться, защищать. Потребность уже.

Здравомыслящие люди меня спрашивают: «Оно тебе надо? Ты лучше бы себе нормальную работу нашла». А я говорю: «Я не работаю. Я служу волонтером». Кто-то из отцов церкви сказал, что свобода – в служении. Да, я служу и чувствую себя свободной.

* * *

Волонтеры сыграли огромную роль во время пандемии. Справилось бы государство, если бы не волонтеры? Думаю, нет. Представляете, сколько людей остались закрытыми дома? Если бы не волонтеры со своим пайком, бабульки бы с голоду померли.

Благодаря таким людям, как наши медики и волонтеры, мы победили в 1945-м. Люди шли на подвиг беззаветно, как и сейчас, не за деньги, не за привилегии. Думаю, у нас, их наследников, это тоже в крови, на генном уровне.

Мы должны защищать тех, кто не может сам себе помочь.

Волонтер – человек с открытым сердцем, добрый, терпеливый. Волонтерами служат по совести, по движению души. Кто-то будет смеяться, ехидничать, пальцем в тебя тыкать. Главное – делать то, к чему лежит твое сердце».

Осознанное волонтерство

Денис Терехов – фандрайзер благотворительного фонда «Елизавета», волонтер.

«Я работаю в благотворительном фонде. Занимаемся детскими домами и взрослыми делами тоже. Сам волонтер по жизни. Да, это уже образ жизни.

Если углубиться в проблему, много что можем увидеть такого, чего нет на поверхности».

Волонтеры разные

«Для кого-то волонтерство – это, как сейчас говорят, хайп, модно. Значит, соразмерно своему хайпу человек и работает: минимально затрачивает силы и время, например покупает продукты. И особой опасности нет. Но доброе дело сделал. Это нормально – такое посильное волонтерство.

Есть волонтеры-медики, это уже совсем другое.

А есть, как я называю, крайнее волонтерство. Это когда волонтерство принимается как образ жизни, как марафон. Такое осознанное волонтерство, когда люди понимают все риски, все страхи и осознанно идут на эти риски, страхи. Потому что они услышали призыв. Есть книжка «Вызов принят», а эту можно назвать «Призыв принят».

Крайнее, осознанное волонтерство сопряжено с усилиями, сложностями, опасностями. Оно скорее появляется в зрелом возрасте, когда уже многое пережито: конфликты, проблемы, боль – и скопился опыт, человеческий, жизненный. Это очень индивидуально.

У меня есть такая боль. Я не могу сейчас быть со своими детьми – они в другом регионе в силу разных причин. Когда я перестал их видеть, мне открылась возможность помогать другим детям. Благодаря этому я чувствую мир с собой, со своей совестью, вкладываю свое отцовское начало в заботу пусть не о родных, но детях.

Сейчас, помимо того, что я волонтер, моя профессия – фандрайзер. Осуществляю поиск ресурсов и финансов на реализацию проекта, в котором мы сотрудничаем с детскими домами.

Я видел, как люди кардинально меняют свой образ жизни в 35–40 лет. Девушка была юристом. Потом – бах, поменяла профессию, образ жизни и занимается добрыми делами. С чем связано? Был развод, конфликт, проблема. И она свое материнское тепло отдает сейчас сиротам в детских домах.

А бывает, у человека все в порядке в жизни, семья, работа, достаток, и вдруг появляется мысль: а не спасти ли мне весь мир? Такие волонтеры тоже есть.

Я рад тому, что у нас в обществе появилась и формируется культура волонтерства. Раньше-то ее вообще не было.

Большинство столичных компаний так или иначе занимаются благотворительностью. Они помогают детским домам по области – в московских детских домах давно всё есть.

Но ни государство, ни бизнес не могут дать ни любви, ни наставнических отношений. И основная проблема заключается в том, что дети, которых оставили родители, не верят в любовь. Наставнические отношения формируют доверие, показывают любовь. Но для этого нужно время, для этого нужна искренность. Для этого нужно что-то большее, чем зарплата преподавателя. Здесь должна быть другая мотивация. И такая мотивация есть у волонтеров».

Выгорать, но двигаться дальше

«Почему сейчас возникла потребность в волонтерах? Государство может что-то не усмотреть в материальном плане. Скажем, не хватает ИВЛ, масок, каких-то технических вещей.

К пандемии нельзя было подготовиться с человеческой точки зрения. Невозможно 20 тысяч медицинских работников специально обучить, чтобы они сидели и ждали, что когда-то случится пандемия, и они тут же выйдут на борьбу с ней. Это же не военнообязанные, которые в случае войны отправляются в армию.

В моем понимании здесь нет такого, что правительство упустило, что-то сделало неправильно. Все, что касается человеческого ресурса, – это такая проблема, которую заранее не решит правительство ни одной страны.

И оголились те места, где понадобилась помощь волонтеров.

Деятельность волонтеров всегда сопряжена с жизнями, с судьбами людей.

Сначала работаешь на каком-то кураже, ты участвуешь в чем-то великом. Ты спасаешь, помогаешь врачам. Потом это становится естественным. Культура волонтерства уже внутри тебя, и ты часть этой культуры.

В любой сфере человек что-то открывает для себя, у него искра загорается. А потом это становится чем-то привычным. И тебе надо искать внутренние мотивы для этой деятельности.

Посмотрите на медиков. Они же выключают свои эмоции. Пациент прибыл, они приняли его, сделали, что надо. Дальше другой пациент, потом еще, еще. Кто-то умер. На нем не останавливаемся, не переживаем, не размышляем. Дальше, нам нужно действовать дальше. У врачей это профессия.

А у волонтеров идея индивидуальна у каждого. Может наступить момент… Через месяц, год. Когда уже на автомате все делаешь и у тебя уже нет определенного вдохновения. Тебя уже не удовлетворяет внутренняя мотивация. Происходит выгорание.

Либо, например, ищешь деньги на проект, ищешь, ищешь, вроде бы нашел определенную сумму. И вдруг упираешься в какой-то тупик. Не дает денег ни одна компания, ни одно физическое лицо. И вкладываешь свои, чтобы этот проект завершился либо чтобы ребенок был спасен.

И как только ты начинаешь сам доплачивать ради доброго дела – опять идет выгорание. Ты понимаешь, что это никому уже больше не интересно, кроме тебя, что никто не чувствует так боль, как ты ее чувствуешь, никто не хочет спасти ребенка, как ты. Никому нет до этого дела. И получается, что у меня руки опускаются, потому что я не знаю, как помочь, как спасти.

Вера в Бога может быть очень большим мотивом для людей – Господь их призывает совершать добрые дела, дает им силы. Они подпитываются от Господа. И он не оставит, даст выход, даст возможность.

Я человек верующий. И, наверное, про себя сейчас говорил. Мне действительно помогает вера. Господь меня призвал стать волонтером, и он меня ведет таким образом.

Время от времени у меня даже при такой духовной мотивации бывают моменты, когда я выгораю. Но наступает новый день, и я двигаюсь дальше.

Работа волонтера – это работа с людьми. Самая сложная, как известно».

Нет денег – нет добра

«Расскажу о нашем волонтерстве в детских домах. У нас там порядка 150 волонтеров. Никому из них никаких денег мы не платим. Никогда не было такого, потому что волонтер прежде всего отдает, а не получает, и никак не замотивирован финансово.

Вот организаторы конкурса для детей-инвалидов пригласили в жюри известных людей, которым оплатили такси и минимальный рабочий день. Я как фандрайзер говорю им, что, если вы даете знаменитостям определенное финансовое вознаграждение, значит, не можете правильно их замотивировать. Задача – дать смысл и мотивацию этим звездам, чтобы участие было для них привилегией, а не одолжением. Это надо уметь.

Пригласив звезду, мы можем с ее участия в каком-либо проекте получить информационные дивиденды: сделать хорошую рекламу своему благотворительному фонду, привлечь новых спонсоров, показать, что с нами сотрудничает эта знаменитость, и в итоге сделать больше добра.

Понимаете, нет денег – нет добра. Все очень легко и просто. Все равно кто-то за что-то платит. Нет такого, что нет денег.

Или, например, такая ситуация.

Есть фонды известных медийных людей и есть я, Денис Терехов, фонд «Елизавета», проект «Реальная жизнь», помогаем сиротам, детским домам.

Я обращаюсь с просьбой к бизнесмену N, который очень богат. А чуть позже к нему обращается фонд известного человека: дорогой наш бизнесмен N, у нас специальный вечер в таком-то ресторане, где мы будем собирать определенные взносы, закрывать такую-то потребность в благотворительности.

Скажу больше, эта история реальная. Мы встречались неоднократно с очень серьезным бизнесменом N. И за счет участия его одного могли бы расширить нашу деятельность в масштабах всей России.

Но потому, что основатель фонда, медийная личность, просто ведет вечер и там собирается весь бомонд, люди высокого уровня, социального статуса и т. п., естественно, N там больше нашел для себя смыслов и серьезные деньги пожертвовал и будет, скорее всего, дальше жертвовать. А с нами прекратил общение.

Так бывает».

После приемки в цирке не смеешься

«Сейчас детские дома закрыты полностью на карантин. Я волонтерю в двух больницах: 67-й и 52-й. В 67-й открыли COVID-центр, я помогаю в приемном покое. Туда везут всех ковидных. И очень многих врачей туда перевели. В общем приемнике, естественно, остались врачи, но очень мало медсестер.

Когда скорая привозит пациентов, мы их принимаем, делаем триаж: измеряем давление, температуру, сатурацию. Затем ЭКГ, УЗИ, отводим на рентген. И если необходима госпитализация, берем мазки, кровь из вены и отправляем их в отделение.

52-я полностью переоборудована под COVID. И все скорые везут туда, получается бешеный поток.

Но людей-то привозят в разном состоянии. И не только ковидных. И всех надо принять. У кого отрезана рука, кто пьяный упал, голову разбил, то бабушка с давлением.

Там нескончаемый поток круглосуточно идет. Бешеная нагрузка.

Если ты в приемнике немножко поработал, потом тебе ничего не страшно, и в цирке ты не смеешься.

А в 52-й на транспортировке, в реанимации я помогаю как медбрат. Транспортировка либо внутренняя – отвозим на рентген, УЗИ и так далее, либо внешняя, когда в хоспис надо отвезти или после выписки на домашнюю самоизоляцию, если болезнь в легкой форме. Все делаешь в «Тайвеках», в защитных костюмах, которые не дышат».

Человеческое прикосновение

«Напоследок расскажу пару случаев.

Один дедушка после COVID пошел на поправку. Выписывают. Он лежачий. Я везу его домой. Встречает его сын, уже пожилой, говорит: «А как мы будем его поднимать?». И вот как с этим быть? Грузового лифта нет. Дедушка на тележке. Тележка очень большая, ее нельзя взять одному, мы с сыном кое-как ее подтаскиваем к лифту. Он уходит, ищет кого-нибудь из дворников, пытается им заплатить, но те боятся помогать, потому что видели скорую помощь, видели меня в этом костюме.

В итоге мы дедушку затаскиваем в лифт, ставим там, я держу его, и таким образом кое-как на четвертый этаж поднимаемся.

Сын благодарит со слезами на глазах и протягивает деньги. Я ему объясняю, что я волонтер, денег не беру, это мой принцип, я здесь не ради денег.

Он меня буквально умоляет: «Возьми. Здесь две тысячи. Пойдешь в храм, пожертвуешь эти деньги, вспомнишь в молитве о моем отце». Всё. С моей стороны было бы очень некрасиво, если бы я опять отказался.

Рабочие, которые вроде бы очень нуждаются в деньгах, отказались, а волонтер поднимает, и не просто поднимает, а потом еще укладывает на кровать, говорит: «Выздоравливайте». Отец благодарит его, и сын тоже.

Добрые слова, добрая атмосфера… Понимаете, ни в каких инструкциях не сказано о том, чтобы мы их поднимали. Но ты делаешь больше, чем положено, чтобы человек оказался дома, чтобы человеку было хорошо.

Еще одна история меня поразила прямо до слез.

Тех, кого в реанимацию доставляешь, надо в коридоре раздеть догола, потому что в реанимации все голые лежат. Привожу туда женщину. Интеллигентная такая, пожилая.

Вокруг бегают санитарки, медсестры, все постоянно в движении. На меня рявкают: «Раздевай женщину свою». А женщина вдруг говорит: «Девочки, я описалась». И заплакала. От своей немощи.

И когда она так сказала, к ней подошла санитарочка: «Бабуля, не плачь. Ты что, моя дорогая? Это реанимация, все здесь хорошо будет. Сейчас разденем тебя, и все будет чистенько, не переживай». Она вернула ей достоинство. Ничего не сказала особо мудрого, просто интонацией, этими двумя словами.

Та тут же успокоилась, ее раздели и увезли в реанимацию.

Вот это человеческое прикосновение было действительно очень сильным. Люди утешают людей, дают надежду.

* * *

Смысл, во всем ищешь какой-то смысл, наивысший смысл для себя. Живешь, чтобы созидать, людям помогать, когда они нуждаются, а не на себе быть зацикленным. Это и есть мое осознанное волонтерство».

Человек с большой буквы

Айшат Нажмудинова, волонтер, Ямал.

«У нас специфика края очень сложная: погода, природа. Например, дирекция Всероссийского общественного движения «Волонтеры-медики» доставляет СИЗы в 85 регионов, в том числе в наш. И что же происходит?»

Вертолетом и вездеходом

«Мы должны получить СИЗы в Салехарде, но первая партия прибыла в Ноябрьск. А у нас регион разделен на две части – восточную и северную ветку. Северная ветка – это только авиасообщение, там нет дороги за Большой землей. А есть восточная ветка – где железная и автомобильная дороги. Для нас стало настоящим испытанием доставить эти СИЗы всем нашим штабам. Но мы сделали это.

Еще сюжет. Одно лекарство отсутствовало в Приуральском районе. А тогда был конец апреля – начало мая, таял лед. Река Обь, через которую надо добираться до этого района, замерзает, и образуется дорога, зимник мы ее называем. Когда начинается распутица (лед начинает таять. – Прим. науч. ред.), передвигаются катерами на воздушных подуш ках, а после на вертолетах, а потом на паромы переходят. Был такой период, когда движение остановилось: ветра, метели ужасные. И мы доставляли это лекарство на вертолете и потом еще на вездеходе до заявителя.

Такие у нас интересные истории.

В нашем регионе 13 муниципальных образований, и во всех мы открыли свои штабы. Так, региональный штаб взаимопомощи во время пандемии коронавирусной инфекции называется «Мы вместе».»

Круглозерный или длиннозерный?

«Ребята работают с большим энтузиазмом. У меня сначала было паника, что люди испугаются, и мало кто к нам присоединится. Надеялась только на свой костяк волонтеров. Но представляете, нас за эти два месяца собралось 840 человек! Для Ямала это огромное количество. Наши муниципальные штабы очень активно помогают системе образования. Волонтеры развозят продуктовые наборы школьникам. Они же два месяца на онлайн-обучении, для них было предусмотрено в школе питание. Это все в итоге превратилось в сухие пайки. По согласованию с губернатором их решили развозить школьникам домой. Потом такая же система доставки была внедрена для дошколят, для детсадовцев. Развозка в неделю два раза – 1000 наборов. Там коробки большие, не успевают доесть, а им уж привозят следующий набор.

У нас есть даже заявки от медицинских учреждений. Они нам предоставляют рецептурные препараты, а мы их развозим тяжелобольным, которые находятся на самоизоляции.

Волонтеры помогают врачам еще и тем, что развозят их по домам, чтобы те брали анализы на COVID.

Жители стали еще более уважительно и доверительно относиться к волонтерам. Если раньше они не совсем понимали, кто такие волонтеры, то сейчас появилось полное понимание. Люди очень хорошо о нас отзываются. Наши ребята тоже довольны.

Бабушка заказала рис, мы спрашиваем: «Вам круглозерный или длиннозерный?» Важно, чтобы люди остались довольны привезенными нами продуктами.

Волонтеры сейчас – главные помощники. Даже, наверное, главнейшие. Мы реально спасли ситуацию. Уже более ста тысяч волонтеров по всей стране присоединились к акции «Мы вместе» во время пандемии.

Волонтеры даже в самых непростых ситуациях пытаются сохранить позитивный настрой».

«Наши ребята делятся хорошим настроением, хоть и с расстояния двух метров, говорят добрые, теплые слова людям, которым доставляют продукты, лекарства. А для нашей российской ментальности без этого никак».

Легкости перевода

«В январе мы запустили социальный проект #переведиВМ (ВМ – волонтер-медик). Хотим его презентовать как лучшую практику регионального отделения. Это целиком наша инициатива.

Суть в том, что мы помогаем медицинским работникам в прямом смысле слова находить общий язык со своими пациентами. На Ямале большая часть населения – ненцы и ханты. И много случаев, когда в окружную клиническую больницу Салехарда попадают люди со стойбища, из ямальской тундры, где проживают в чумах, и не могут объясниться с врачами на русском. А среди врачей ненцев один-два.

И мы набрали интернациональную команду, теперь с нами работают представители коренных народов Севера, которые выступают как переводчики между врачом и пациентом.

Был случай: дедушка из тундры попал в больницу, и у него неделю не могли взять анализы – никто не мог ему ничего объяснить. Мы отправили нашего волонтера-медика, она все подробно объяснила ему, и вопрос тут же был решен.

Этот проект очень важен, сейчас на нем заострено очень большое внимание.

Еще мы перевели на ненецкий язык буклеты о коронавирусе с рекомендациями Минздрава и Роспотребнадзора. Закончим разработку их дизайна, напечатаем и будем раздавать.

Также есть электронный вариант буклетов, его мы уже распространяем в Instagram, VK, Facebook, WhatsApp.

Еще мы сделали буклеты на ненецком на тему «Диспансеризация». Это же вообще проблема – люди не хотят проходить диспансеризацию. Мы отправили наших волонтеров в тундру, они общались на родном языке со своими земляками, раздавали буклеты, поясняли, в чем суть диспансеризации и почему она важна.

Волонтерами не рождаются, ими становятся, и не просто так.

У кого-то мог быть горький жизненный опыт, когда в невыносимой ситуации никто не пришел ему на помощь, и вот теперь этот человек помогает сам.

А есть люди, которые, общаясь с нашими ребятами, постепенно втягиваются в волонтерство, понимают, как это здорово, и их жизнь колоссально меняется. Когда работаешь волонтером, нет времени на негативные мысли, на всякие пустые разговоры, на тупое зависание в соцсетях.

Волонтеры распространяют свои ценности в обществе, своей деятельностью доказывают, что вокруг добрые люди. Любой звонок, любая просьба не останутся без ответа. Мы всегда поможем, подскажем, посоветуем».

Ослепнуть, чтобы прозреть

«Уже год мы реализуем проект «Жизнь в твоих руках», направленный на популяризацию донорства костного мозга. Этот проект выиграл грант в Росмолодежи – 500 тысяч рублей. Я его автор. У меня есть соавтор Милана Зандукаева, тоже волонтер-медик из Ямала, из Ноябрьска (это наш муниципалитет). В период пандемии не хватало крови на станции переливания. Мы объявляли об этом, и люди приходили сдавать кровь.

Мы следим за всеми, кому помогали, звоним, спрашиваем, как дела. У нас есть девочка, которой уже четыре раза искали донора. Костный мозг никак не приживется. Мы все время на связи с ее родителями, узнаём о ее самочувствии в период пандемии.

У меня мама болеет онкологией, и все эти страхи, переживания, весь механизм хождения по инстанциям и врачам, как ездить по квоте в регионы лечиться и т. д. – я все знаю на личном опыте. Так случилось, что в 2011 году я приехала в Челябинскую область на форум, и там рассказывали про социальное волонтерство. Я тогда: как же это замечательно!

В своем муниципалитете я начала развивать волонтерскую деятельность именно с социального волонтерства. Создали с моей подругой Галиной объединение «Неравнодушное солнце» в поддержку людей с онкологическими заболеваниями, которое работает по сей день. Привлекали внимание к теме онкологии, проводили много акций – авто-, вело-, мотопробеги, организовывали в школах встречи с врачами. Помогали людям и морально, и материально.

Однажды мы человеку помогли поехать на лечение. А он не вернулся. Такие моменты начали накладывать отпечаток. Было очень трудно. Я через это прошла.

Потом все же я решила поменять обстановку. Я не хочу бросать это направление, но оно морально сложное для меня. Чтобы отвлечься, стала работать по другим волонтерским направлениям, сопровождать крупные мероприятия – Чемпионат мира по футболу, Универсиаду, Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Мне даже вручили медаль от президента. Такая гордость.

В 2016 году я пережила тяжелое происшествие. Мы с Галиной были на Кавказе на форуме и должны были уже улетать домой. Но случился пожар – загорелся соседский дом. Мы бросились его тушить. Вывели оттуда 11 человек. Я получила ожог обоих глаз.

Мне тогда врачи, которые приехали на скорой, вообще никак не помогли, только посоветовали обратиться к офтальмологу. Благо я сориентировалась, начала себе там же глаза промывать. Сохранила зрение, хотя какие-то минуты вообще ничего не видела.

И вот, ненадолго ослепнув, я прозрела: вернувшись на Ямал, поняла, что нужно срочно открывать отделение волонтеров-медиков и обязательно учить там всех оказывать первую помощь. С тех пор мы этим и занимаемся».

Уже не страшно

«Я очень сдержанный человек. Когда только началась пандемия, я позвонила всем своим друзьям и родственникам и сказала: «Ребята, я вас умоляю, соблюдайте все меры безопасности. Я знаю, что грядет что-то серьезное». Они все посмеялись, как всегда, шуточки-прибауточки… Но мне все же удалось убедить их, что ситуация сложная.

Паники у меня не было. За себя я вообще не переживаю. Но бесконечно волнуюсь за людей, которые меня окружают. Я очень боюсь, что они могут заразиться и тяжело переносить заболевание. Поэтому всех призываю очень ответственно относиться к мерам безопасности.

Среди наших ребят-волонтеров мы проводим психологические беседы, потому что ребята ездят на вызовы, отрабатывают заявки, приезжают, все нормально, а потом иногда звонят и говорят – я боюсь. Мой заместитель – психолог. Она с ними разговаривает.

У нас на горячей линии есть бесплатная услуга «Психологическая помощь». Люди, у которых из-за бесконечных кошмарных новостей о коронавирусе случаются панические атаки, звонят, им помогают, они потом благодарят: «Спасибо! Какие у вас крутые психологи».

А многим бабушкам, которые никуда не выходят эти месяцы, так не хватает общения, что они готовы с нами часами разговаривать.

Сейчас паника пошла на спад, люди адаптировались, стали более объективно, осознанно смотреть на ситуацию. Жить в этом страхе не менее опасно, чем подцепить коронавирус».

На одной волне

«В сопровождении волонтерской деятельности СМИ сильно помогают. Раньше и у меня, и у многих ребят было ощущение, что добром нельзя хвастать – и мы никогда особо не рассказывали о своих делах.

А сейчас понимаем, что, говоря о добрых поступках, мы меняем людей, и они тоже хотят делать добрые дела.

К нам часто обращаются журналисты, просят, чтобы мы отработали заявку вместе с ними. И после выпуска новостей о нас увеличивается число заявок и людей, которые хотят стать волонтерами.

Я иногда даже поражаюсь, что уже больше двух месяцев мы реально работаем 24 часа в сутки семь дней в неделю. Мы все время на связи. После сна первым делом мы открываем не глаза, а смартфон – у нас там миллион чатов по разным вопросам.

Заявка поступает – бегом на заявку. Если заявок нет, проводим, например, для волонтеров штаба мастер-класс по оказанию первой помощи. Организуем конференции в Zoom, связываемся с муниципалитетами, спрашиваем, какая там ситуация, в чем есть надобность.

Да, у нас есть иерархия: руководитель штаба, региональный координатор. Но никто не приказывает. Никто не указывает. Мы все на одной волне, все на одном уровне. Очень удобно и комфортно работать».

Хлеб и цветы

«Давайте расскажу трогательную историю. В ненецкой семье, проживающей в Салехарде, в период пандемии родился ребенок. Семья небогатая. И не было денег на детскую кроватку. Когда мы узнали об этом, наши волонтеры скинулись и купили в подарок этой семье кроватку, а также продуктовый набор.

Сейчас мы оказываем им юридическую помощь в вопросах жилья и пособий. И тут как раз работает наш проект #переведиВМ, потому что есть проблема с грамматикой, люди не умеют писать. Мы будто взяли шефство над этой семьей. Недавно отвезли им вещи для старших детей. Периодически созваниваемся, спрашиваем, как у них дела, есть ли в чем потребность.

А в Ноябрьске к нам обратился предприниматель: «Хочу предоставлять вам цветы».

И когда мы развозили лекарства для тяжелобольных, дарили им эти цветы. Некоторые плакали. Для них это было так неожиданно приятно и трогательно.

Или вот молодой предприниматель из поселка Ханымей каждое утро отдает волонтерам определенное количество хлеба, и мы развозим его нуждающимся. Он нам рассказал, как когда-то не мог купить хлеб, не было денег. Теперь у него пекарня. Он говорит, что сейчас пришло время, когда нужно делиться куском хлеба.

У нас есть списки из соцслужб, списки из социальных организаций, а есть нуждающиеся, о которых знаем только мы. Они нигде не состоят. А у них действительно очень сложное положение, но они об этом никому не говорят. Как могут, так и справляются. Вот им мы отвозим этот хлеб.

Нам нельзя заходить в квартиры, мы всё доставляем до порога. Но бывает, звонят лежачие больные, и пакет у порога оставить в этом случае невозможно. Тогда мы обращаемся к нашим наставникам из скорой помощи, выезжаем вместе с ними. Фельдшеры имеют право заходить в квартиру. Они берут пакет, заносят. Никогда еще работники скорой не отказались волонтерам в этом помочь.

Муниципальная администрация предоставила нам много машин, до трех в каждом муниципалитете. Волонтеры развозят заказы на этих машинах, тем самым ускоряя процесс доставки и увеличивая количество отработанных вызовов. А наш федеральный партнер «Газпром» предоставил топливные карты, чтобы ребята могли заправляться.

Есть предприниматели, которые передают горячую пищу в наш штаб.

Такая всеобщая поддержка очень радует.

* * *

Ведь волонтеры пришли помогать не ради чинов, наград, денег. У волонтера есть все качества человека с большой буквы. А значит, волонтер и есть человек с большой буквы. Хоть ему всего лишь двадцать лет. Так я могу охарактеризовать волонтера».

Блаженнее отдавать. Суть волонтерства

Одна из задач журналиста, а тем более писателя – создать эффект присутствия у своего читателя. И, признаюсь, каждый раз общаясь с волонтерами, записывая их интервью, мысли, эмоции, я ловил себя на том, что мне хочется, чтобы каждый, кто читает мою книгу, ощутил себя на моем месте, проникся бы всей важностью, значимостью происходящего и услышанного. Так родилась идея организовать нечто вроде круглого стола с участием всех волонтеров. Мы собрались в их штабе в Москве в Потаповском переулке. Ребята к тому времени работали уже полтора месяца в «горячих точках», то есть в больницах, и друг друга не видели, поэтому наш разговор получился неимоверно искренним, живым и безудержным. Каждый привез что-то, что называется, к чаю, но, кажется, никто даже не вспомнил про эти вкусности – мы просто смотрели в глаза друг другу и рассказывали свои истории, мысли, делились наболевшим. Мы просидели, наверно, часов пять. Не было ни повестки дня, ни вопросов – ничего такого, что хоть как-нибудь ставило бы какие-то рамки и ограничения. Вся встреча записывалась на несколько диктофонов. Моя задача состояла в том, чтобы каждый, кто будет читать текст ниже, почувствовал бы себя участником нашей прекрасной встречи. По сути, все, что я сделал, это просто немного сократил лишние, отвлекающие моменты, стараясь делать это с ювелирной осторожностью, чтобы не убить ощущение живой беседы, разговора, то есть не превратить устную речь в письменную, выхолощенную, правильную.

Поэтому очень надеюсь, что текст ниже не выдержит никакой литературной критики: чем более он будет неправильным с точки зрения письма, тем лучше у меня получилось воплотить свою задачу, – чтобы читатель услышал голоса всех присутствующих волонтеров.

Ольга. «Я заместитель руководителя штаба Московского регионального отделения «Волонтеры-медики». Без месяца врач, студентка шестого курса Сеченовского университета. В добровольчестве нет условной даты начала отсчета, потому что это образ жизни, ты не выбираешь по щелчку: я пойду волонтером. Это желание и потребность идут от души. Ты уже этим живешь и без этого не можешь.

Однажды я сказала своей коллеге: «Я, кажется, устаю, все, бросаю это дело». Она ответила: «Оля, ты бросишь, а через день, два, через неделю придешь и начнешь опять это делать. Потому что без этого уже никуда». Да, по-другому никак. Ты в команде – вокруг твои единомышленники, ты всегда знаешь, что тебя здесь поймут, поддержат, и все думают одинаково и работают во благо».

Поэтому как бы я ни хотела уйти только в профессию врачевания, добровольчество – это жизнь, без которой уже никуда.

Света Бушуева. «Еще совсем недавно я ничего не знала о волонтерстве, но теперь это стало огромной частью моей жизни, и без этого я себя уже не представляю. Я из семьи врачей, но не врач, как говорится, в семье не без урода. Хотя сейчас мной вся семья гордится. Родители в Екатеринбурге живут и каждый день совершают паломничество к билборду «Волонтеры-медики», молятся на него и радуются за меня.

Мое решение прийти в волонтерство было достаточно осознанное, когда два месяца назад настало понимание: в стране ситуация, похожая на войну, да еще родители-врачи говорят, что все очень серьезно. И возникла настоящая потребность делать что-то нужное для людей.

До карантина я работала в компании «Яндекс. Маркет», занималась мероприятиями. Теперь волонтерство стало главным мероприятием в моей жизни. Мы помогаем пожилым людям, доставляем продукты, лекарства».

«Это невероятное ощущение – быть полезной обществу, видеть результат своей работы здесь и сейчас».

Даниил Камбалов. «Я предприниматель половину своей сознательной жизни – с 18 лет, сейчас мне 36. У меня свой бизнес был, полгода назад не стало. В России от двух вещей не зарекаются, и вот эти вещи отчетливо замаячили на горизонте. Я принял волевое решение: закрыть бизнес.

Когда началась пандемия, стало понятно, что очень многие вопросы, над которыми я работал, сейчас оказываются подвешенными, и решение переносится на неопределенный срок. И это высвободило колоссальное количество жизненной энергии.

Хороший бизнес был, такой мощный средний, около 500 человек в штате, 30–40 магазинов в Москве на пике, компьютерный ретейл. И мы всегда участвовали в социальных проектах: работали с фондом «Созидание», помогали устраивать чемпионаты среди детей-инвалидов. В общем, вкладывали душу и деньги в благотворительность. Сейчас остались душа и руки.

За развитием ситуации с коронавирусом я следил с самого начала, мои бизнес-партнеры живут по всему миру, была прямая коммуникация с Китаем, с Италией.

Я хорошо понимал, что в России счет пошел на недели, и мы придем к тому же, правда, непонятно, в каком виде, но пандемия нас не минует. И я записался в волонтеры, начал работать.

Параллельно пошла колоссальная энергия обмена с людьми, которым помогаешь, благодарность человеческая. И появилась куча идей. Мы сняли фильм про волонтерство, про людей с активной жизненной позицией, кто активно своими действиями помогает и поддерживает тех, кто не может о себе позаботиться сам».

Катя Еремина. «Сейчас моя профессия – художник по гриму в кино. По высшему образованию – психолог. Вот отработала последний день перед карантином, на следующее утро проснулась, позавтракала, посидела, думаю: так, а что сидеть? Можно сидеть неделю, две, закачаться, прокачаться, посмотреть все фильмы, перечитать все книжки, а дальше что?

Мне это показалось эгоистичным существованием.

Я начала соображать, что в этой ситуации могу сделать. Мысль была заброшена, и, тупя в интернете, как мы обычно делаем, я вдруг наткнулась на материал о волонтерстве. Я позвонила на горячую линию, поговорила. Мне предложили подключиться к работе волонтеров-медиков, закрывать социальные нужды.

Посадить людей на карантин достаточно легко, особенно пожилых, а дальше возникают вопросы: в обычной жизни бабушки-дедушки сами пытаются себя обеспечить, тихонечко ходят в магазин, покупают продукты, тихонечко живут. У пожилых людей, как правило, нет гаджетов, онлайн-банкинга, они не знают, как заказать продукты. Волонтеры помогают им обеспечить самые простые бытовые нужды.

Волонтеры помогают людям не то чтобы скрасить существование, а адаптироваться. Никто никогда не строит план Б. У всех есть план А – просто как жить. Но плана Б – как существовать в экстремальных ситуациях – ни у кого нет. И возникают растерянность, непонимание, что делать, как себя обеспечить, куда обратиться, кому позвонить, у кого попросить помощи.

У пожилых людей к тому же есть стеснение и настороженность. Волонтеры помогают им чувствовать себя в безопасности».

Денис Терехов. «Волонтерство для меня давно стало профессиональным – я работаю в благотворительном фонде, в проекте «Реальная жизнь». Мы занимаемся сиротами, конкретно – подростками, готовим их к жизни после детского дома.

У нас есть своя школа, мастер-классы – такие наставнические отношения с подростками. Мы формируем их как личности, чтобы в дальнейшем они сами взяли на себя ответственность за свои жизни.

Это основная моя деятельность, в ней и профессиональная, и внутренняя установка, потому что волонтерство – это то, чем я живу уже не первый год.

Когда началась пандемия – а я новости вообще не смотрю нигде, ни в соцсетях, ни в телевизоре, – весь ажиотаж мимо меня прошел. Я понял, что все серьезно, когда у нас охранник прекратил со мной здороваться за руку и на расстоянии двух метров в маске говорил: «Привет, Денис». Я понял, что все серьезно: закрыли все детские дома, хотя мы начали организовывать футбольную школу, деньги нашли, перспективы такие классные были.

Я решил, что буду держать себя в тонусе: пробежка в шесть утра десять километров, онлайн-обучение, сертификат первый, второй, третий, четвертый, пятый. На шестом у меня прозрение – сколько можно сидеть? Какая-то бессмыслица во всем этом. Я ноутбук закрыл и пошел волонтерить.

Такой у меня эволюционный путь. Я сначала покупал продукты, лекарства бабушкам-дедушкам разносил, общался. Увидел, что люди в страхах живут. Вот женщина в зрелом возрасте, не сказать, что немощная, – так она из дома три дня не выходила, ждала, когда к ней волонтеры придут, принесут продукты, говорит: «Мы тут голодаем, а вы где?» А у нас заявок очень много было, и я к ней смог прийти только вечером.

Самая страшная эпидемия – это страхи, которые есть в людях, и они распространяются. И реально губят.

Порадовало, что очень много молодежи занимается волонтерством, и я постепенно отошел от этой деятельности. Почему? Потому что потребность развозить продукты и лекарства закрывается. И я решил заняться другим направлением волонтерства – подал заявки в больницы. Мне пришел ответ из 67-й больницы: если есть желание – пожалуйста. Конечно, есть.

И там я прозрел. Увидел это движение, когда за два часа 50 скорых приезжает и не хватает человеческих ресурсов, чтобы принять, разместить, температуру померить. А я теперь уже все умею делать, кстати, и то, и другое, и третье. И я дальше пошел по своему эволюционному пути, в 52-й больнице тоже волонтерю, там «красная зона» и там только ковидные пациенты.

С одной стороны, моя работа – это профессиональное, не могу пройти мимо чьей-то нужды, такой внутренний призыв в помощь врачам. Надо врачам помогать, и это основная моя мотивация – помочь им сделать свое дело».

Эрден. «Я студент института Евдокимова, учусь на шестом курсе. Я все время работал, все время учился, у меня два высших образования, сейчас второе получаю. Занимаюсь параллельно массажем, лечу людей, работаю сам на себя. Когда пришел коронавирус и ввели карантин, я не мог сидеть дома, нужно было делать что-то полезное.

И вот теперь волонтерю в больнице № 67. Там у нас условно «зеленая зона», потому что привозят человека с переломом, а у него оказывается еще и пневмония бессимптомная. Но я не боюсь. Главное – верить в то, что все будет хорошо, и соблюдать меры предосторожности.

Приходишь домой, принимаешь каждый вечер душ, смываешь всю усталость и на следующий день волонтеришь. Я привык такой темп держать в жизни. В будущем планирую открыть клинику, где я смог бы оказывать лечение бесплатно, безвозмездно. Очень много людей нуждаются в квалифицированной помощи, но не могут себе это позволить.

Я буддист, у нас есть выражение: кто сколько может – столько даст.

Было бы хорошо, если бы люди пожилого возраста могли бы спокойно прийти, полечиться и не думать о том, хватит ли у них денег.

Нужно прожить так жизнь, чтобы сделать очень много добра, сколько мы живем, столько нужно делать добра. Если все будут так жить, мир станет намного лучше».

Денис Терехов. «Я аполитичен. Я знаю многих людей, у которых каждый день начинается с молитвы блогерам и прочим ютьюберам. Они называют себя оппозиционерами, хотя живут с американским гимном в своем сердце. Ладно, это их выбор.

Мне без разницы, по большому счету, главное – помогать в данной ситуации врачам. Я в больнице такой деловой хожу: этого сюда, этого сюда, скорая сюда. У меня темперамент такой, мне надо проявлять инициативу, я там как главврач. Ко мне уже медсестры подходят: «Денис, этого пациента куда?» Скорая приезжает, в глаза мне смотрят: «Вы хирург, наверное?» Конечно, дайте что-нибудь отрезать…

Я каждому пациенту, которого веду на КТ или куда-то еще, обязательно в глаза посмотрю, руку на плечо положу и скажу, что все будет хорошо, не переживайте. Я видел, как люди вроде бы в бессознательном состоянии находятся, а вот когда что-то доброе скажешь, они меняются, благодарят, улыбка на лице появляется. Дарить надежду – вот еще одно призвание волонтеров.

Очень многое зависит от настроя человека. Если он сам на себе крест поставил, то не будет никакой надежды.

А он попал сюда к врачам, врачи несут надежду, дают исцеление, и, соответственно, я настраиваю человека на то, чтобы он боролся за свою жизнь сам, это самый главный ему посыл.

Я видел, как люди умирают. Возил одного человека на КТ, у него двусторонняя пневмония. У него в глазах жизни не было, ему говоришь что-то светлое, а он в это не верит, идет своим путем и все.

Моя задача – все равно нести надежду, а уже как будет… Мы все в руках божьих».

Джамия. «Я студентка четвертого курса МГМСУ имени Евдокимова, волонтер. Мне кажется, что изначально по своим ощущениям, по своим принципам, воспитанию мы волонтеры. Это в нас вложили уже с детства.

В движении волонтеров-медиков я уже четвертый год. До этого занималась санитарно-профилактическим направлением, КПД ЗОЖ, сейчас веду специальные проекты, и с началом пандемии тоже не осталась в стороне, потому что, как Карлсон, имею пропеллер и не могу сидеть спокойно.

Родители отговаривали: «Зачем тебе это? В больницах сейчас особенно опасно». А я сказала: «Папа и мама, я нужна там, я буду там. Я по-другому не могу». И после этого разговора я действительно поняла, что волонтерство – это образ жизни, и менять его я не хочу.

Пришла в свой родной офис, к своей любимой команде – цветочному штабу, как мы ее называем, потому что это чисто женская команда, много цветов, стараемся создавать уют. И начала заниматься всем по чуть-чуть, потихоньку, помогать, страховать. Меня называют координатором заботы, я со всеми поговорю, всех накормлю, сейчас уже не могу обнять, соблюдаю социальную дистанцию, но у всех спрошу, как самочувствие, есть ли моральные силы, отправлю на отдых чай пить.

Сейчас занимаюсь координацией трех больниц, также помогаю на всех направлениях: в адресной помощи, с рабочими часами ребят, с базой данных, помогаю в больницах чем могу, вожу им туда сладости, координирую график, смотрю, чтобы они не перетруждались, потому что многие забывают о себе в порыве помочь, и моя задача как координатора – всегда заботиться о волонтере, чтобы вовремя отдыхал, хорошо поел, поспал, чтобы был защищен абсолютно.

Постоянно разговариваю с администрацией больницы. У всех координаторов есть прямые контакты с кем-то из администрации – это либо главная медсестра, либо заместитель главного врача, и, если возникают какие-то проблемы, мы всегда их решаем.

Очень радует, что нас в больницах очень тепло принимают и ждут, и волонтеров всегда хвалят. От 67-й получаю только восторги, чуть ли не каждый день пишет заместитель главного врача: «Спасибо, у вас такие хорошие ребята, так прекрасно все делают, такие высокообучаемые». Обязательно говорю ребятам о благодарностях.

Все мои волонтеры, по сути, – мои дети. Когда разговариваю с другими координаторами, говорю: мои дети. А есть дети, которые мне в родители годятся, старше меня в два раза. Чувствую за них ответственность моральную и эмоциональную: дети, боже, как они там? Переживаю».

Уверена, все будет хорошо и, как написано на этом плакате из «Коммунарки», – обязательно обнимемся. Все.

Катя Еремина. «Меня долго отговаривали родители. Но я решилась. Не могла не пойти по зову этого чувства, идущего изнутри, которое заставляет помогать. Сейчас я работаю в «красной зоне» Центра эндокринологии. И это то, что мне нужно, все просто».

Эсмира. «Я заканчиваю шестой курс МГМСУ. До диплома действительно оставалось совсем ничего, но в нашу жизнь пришла пандемия. Волонтерство у меня было в том или ином виде всю мою жизнь – и в школе, когда я училась в Дагестане, и в студенчестве. С «Волонтерами-медиками» я с октября, помогаем в больницах. До этого работала волонтером в НИИ скорой помощи имени Склифосовского.

Помню, 21 марта ближе к ночи приходит сообщение от нашего координатора: в «Коммунарке» срочно требуется помощь, буквально завтра нужно выехать. Ночью собрала вещи, документы и утром была в «Коммунарке».

Я помню чувство тревоги и то, как оно исчезает, уходит, когда ты в нужном месте здесь и сейчас помогаешь людям.

Я встретила просто невероятных людей, и они дали мне вдохновение. Я очень рада, что в октябре приняла правильное решение».

Виктория. «Я студентка шестого курса Сеченовского университета. Работаю волонтером в «Коммунарке», в «красной зоне». Мне пассионарность не позволила сидеть дома. Понимаешь, что у тебя есть ресурсы, есть возможности, есть знания и как так – я буду сидеть дома? Ведь я могу помочь! И не только могу, но очень хочу.

Я узнала, что есть возможность помочь в «красной зоне» в «Коммунарке», там уже работали ребята из университета, и я присоединилась.

Каждый пациент считает, что он главный, что именно ему необходимо помочь, именно ему нужно уделить особое внимание, поддержать, успокоить, положить руку на плечо, сказать: «Не переживайте, все будет хорошо». И врачи, возможно, не все успевают, не у всех хватает какого-то внутреннего ресурса это сделать, а мы молодые, нас много, и мы делаем – напоминаем каждому пациенту, что именно о нем мы непрестанно заботимся.

Опять-таки у всех студентов шестого курса эта постоянная нерешенность касательно дальнейшей судьбы, образования и бездействие тебя просто давит, ты не знаешь, что делать. А когда есть возможность приложить свои знания, навыки, оказать помощь, становится спокойнее. Помогая другим, ты успокаиваешься, потому что находишь смысл.

Вообще, можно определить счастье в самом широком смысле этого слова как некую проекцию мира внутреннего на мир внешний. То есть я счастлив, когда у меня есть возможность делать то, что соответствует моим идеалам, принципам.

Так что для меня волонтерство – это способ быть счастливым.

А быть частью команды единомышленников – это еще большее счастье, потому что именно она дает силы и вдохновляет».

Денис Терехов. «Я думаю, людей, которые хотят кому-то помочь, очень много, но суть в том, что они не знают, как это сделать. Организация – то, что девочки координируют, это большая-большая работа. Спасибо вам, потому что, если не будет такой организации, люди не будут понимать, где они нужны на самом деле. А вот девочки всем этим занимаются, и, если бы в России еще более развивалась информированность, тогда бы заинтересованные люди точно знали, где нужна их помощь.

А поводу счастья… не надо, наверное, ставить это как определяющую цель. Счастье значит соучастие.

То есть я являюсь частью чего-либо, кого-либо. И счастье – это не когда у меня все хорошо, а всегда соучастие в жизни человека, которому ты помогаешь, ради которого жертвуешь и обретаешь себя в его судьбе. Если говорить о волонтерстве, то мы, волонтеры, имеем на самом деле больше, когда мы отдаем – себя, свое время, свои силы, ресурсы и так далее. Как библейское определение – блаженнее отдавать. И в этом заключается суть волонтерства.

Я отдаю и приобретаю гораздо больше, то, что невозможно купить за деньги, невозможно материализовать, потому что это материя духовная.

Такой путь – он жертвенней, но блаженней, чем сосредоточенность на себе. Поэтому надо формировать это мышление, и сейчас заложено уже основание, мне кажется. Девчонки говорят, что мы вместе будем двигаться дальше».

Владимир Никольский. «Я студент первого курса МГСУ имени Евдокимова, волонтер.

Вечером 23 марта мне пришло сообщение от нашего координатора, что в «Коммунарке» нужны волонтеры. Я это увидел, и сразу у меня что-то екнуло, щелкнуло, я понял, что я могу, и более того, я хочу помогать в такой сложный для всего мира период.

Страшно мне не было. Страшно было сказать об этом родственникам, потому что я понимал, что меня будут отговаривать, что предложат альтернативы и так далее. Помню, я пошел к своей тете, мы с ней сели на кухне и где-то до часу ночи разговаривали, все обсуждали. Она мне сказала, что жизнь моя, выбор тоже мой, и самое важное, что если я выберу свое направление, оно будет мне по душе, и я буду отдавать своему любимому делу все свои силы, всю свою энергию, все свои возможности и ресурсы, то тогда я могу называться человеком, тогда я буду счастлив.

Мама о моем решении не знала, я вернулся домой, она уже спала, утром я уехал в «Коммунарку», она все еще спала. Потом, когда она об этом узнала, то поддержала мой выбор, за что ей огромная благодарность! Ради ее безопасности я уговорил маму переехать к родственникам, и сейчас я живу один».

Маша Веселовская. «Учусь на четвертом курсе Первого меда. Всякое добро в моей жизни всегда было, я кровь сдаю четыре года, собачек с улицы спасаю, всей семьей бомжей кормим. В общем, развлекаемся как можем. Но история с тем, что есть всякие организации, у нас всегда покрывается таким мраком: да это вообще секта, они не пойми чем занимаются, хочешь кормить бомжей – корми, а в организации не ходи, они неправильно бомжей кормят и т. п. В общем, так всю жизнь и жила, и хорошо мне было, и собачки с улицы, и бомжи прикормлены, в общем, всё в порядке, всё под контролем. А тут ситуация с коронавирусом. Я, естественно, сказала, что ни за что никуда, очумели что ли, бабушка сидит дома, мама сидит дома, все сидят дома, никуда не пойду ни за что, я у них одна и у себя одна, и вообще. А потом утром бегаю и думаю: я здоровая как конь, а в больницах персонала не хватает, у меня все в телефоне есть, а что – кину документы, посмотрим, вдруг нужна? В общем, мне быстро ответили, что да, нужна. Прикольно. Я точно знала, что родные будут против, поэтому поставила их уже перед фактом.

Лайфхак для детей: если ты хочешь принести домой собачку с улицы, не надо упрашивать родителей; просто принеси собачку с улицы. Тут была примерно та же история.

Иронично, что днем ранее мы сидели на кухне с отцом, он ко мне заехал в гости и говорит: «Если вдруг вас обяжут помогать в больницах, скажи, у тебя много пожилых родственников, отмазывайся как можешь».

Звоню отцу, говорю, что только из «Коммунарки» вернулась. Он: «Замечательно, я сегодня первый день адресную помощь развожу. Почему нет?» Звоню маме, а она: «Я теперь бомжей кормлю централизовано». Ну ладно, так и договорились. Последней до упора била себя в грудь бабушка 70-летняя, единственная врач в семье: «Я тоже сейчас пойду в „Коммунарку“!» В общем, какие-то мелочи ее остановили, добираться далеко, а так она бы пошла.

Вот так я появилась в «Коммунарке», и ни о чем не жалею, надо заметить. Справедливости ради я нахожу в этом больше какого-то эгоистичного, потому что это, конечно, с медицинской точки зрения колоссальный опыт, я не знаю, где мы еще наберемся такого, это возможность впервые поработать в трех парах перчаток, в костюме XXL, в маске, когда тебя узнают только по накрашенным ресницам. Нет, это то, чего нельзя было пропустить.

У нас есть локальный мем «кто, если не мы». И эта фраза такая пафосная, такая противная, что мы каждый раз, выступая перед журналистами, давая интервью, ее обходим. Хотя по-другому о нас и не скажешь. Действительно, кто, если не мы?»

Катя Еремина. «Я студентка четвертого курса Сеченовского университета. Волонтерю еще со школы.

В университете объявили, что нужна помощь, я откликнулась. Меня спросили, когда я хочу выйти. Я ответила – завтра. И всё. В 7:30 утра была уже в «Коммунарке» и с тех пор помогаю в «красной зоне».

У нас есть в «Коммунарке» такое понятие – «Коммунарка-team»: мы все вместе – волонтеры, врачи, медицинские сестры, весь медперсонал, все в одной команде работаем на одну цель. Сначала я помогала медсестрам, потом количество пациентов увеличилось, и врачи не успевали, они забрали меня к себе. К сожалению, двое врачей в моем отделении заболели, и сейчас я лечу, как ни странно, тех людей, которые научили меня всему, помогали мне. К счастью, с ними все хорошо.

Я помогаю врачам, и это большая ответственность, а врачи работают день и ночь. Сейчас уже полегче стало. Для нас, молодых, работа в больнице еще не рутина, и, заходя к пациенту на обходе, я не только измеряю какие-то жизненно важные показатели, но говорю ему еще жизненно важные слова, потому что для них, для пациентов, которые находятся чаще всего в палатах одни, это необходимо услышать.

Слова о том, что все будет хорошо – это очень сильное лекарство. Вот мы и оказываем такую психологическую помощь.

Инструктажа по оказанию такой помощи нам никто не давал, это наша волонтерская инициатива. Медикаментозное лечение быстрее принесет результат, если пациент психологически настроен на выздоровление. Кстати, те заболевшие врачи тоже просят нас посидеть с ними у их кровати минут пять, поговорить, сказать, что все будет хорошо. Это люди с высшим медицинским образованием».

Дмитрий. «Я адвокат, работаю в юридической фирме и преподаю юридические дисциплины в вузах. В отличие от ребят-студентов сказать «Я не могу по-другому» я не могу, потому что я бы сидел эти два месяца, писал докторскую диссертацию. Да, у меня есть внутренняя потребность помогать, но там, где не просят. Такая у меня потребность. А тут попросили, для меня это как-то нетипично.

И заявить, что какая-то энергия у меня, которую надо было куда-то приложить, – тоже не могу: я очень сдержанный человек. Я терпеть не могу ходить по магазинам, я себе ничего не покупаю, я не знаю эти виды круп, которые всем нужны, я не пью молоко и не ем молочное.

Это все, конечно, ужас – несмотря на то, что я юрист, я тяжело общаюсь с людьми, и несмотря на то что я, в общем, взрослый мужчина, все равно боялся, как приду в организацию «Волонтеры-медики», как я буду со всеми разговаривать. Но благодаря волонтерам страх прошел.

Как в таком случае я все же стал волонтером? По «Первому каналу» передавали, что нужна помощь. Это было еще до карантина, я еще работал на основной работе. Все очень спонтанно произошло. Я думаю, что это сложный момент, и его надо отдельно осмыслить. Какие-то силы повлекли меня, когда я услышал о необходимости помощи, и тут же, наверное, не думая, я эту заявку и сформировал.

Я выполняю адресную помощь, доставляю продукты, лекарства».

Это такое маленькое дело, что даже и неловко об этом говорить – почему, да что, да как. Делаю что делаю. Утешает только то, что это нужно.

Виктория. «Добавлю, бабушки и дедушки запоминают, кто им принес заказ, и прямо пишут на нашу социальную почту именные письма на Диму: спасибо большое, поговорили и так далее. Я слышала, как Дима разговаривает, это не «здрасте – заберите – до свидания», он действительно говорит с людьми.

Да и 30–40 килограммов еды донести до заявителя – тоже труд».

Света Бушуева. «На самом деле нужно понимать, что задача – не просто купить тупо по списку продукты, лекарства и привезти, а пообщаться с человеком так, чтобы у него сложилось полное впечатление, что в его жизни ничего не поменялось, что будто это он сходил в магазин, ты его глаза, его уши, ты постоянно уточняешь все эти марки, мы знаем уже десять видов молока, просто суперэксперты.

Это не просто выполнение заказа по списку, а именно поддержка.

Они тебя называют «доченька», «сынок», ты заменяешь им этих близких людей, и тебе это тоже важно.

Так как у меня родственники живут все в Екатеринбурге, не могу я своим бабуле с дедулей помочь, хоть убейся, но здесь получаешь такую возможность помочь, пусть и не своим родным, но какая разница! И потом эти старики звонят, поздравляют с праздником. Меня на Пасху столько людей поздравило!»

Наталья Бодрова. «Я ювелир-дизайнер, у меня свои бренды. Хобби у меня спортивное: пять лет я занимаюсь таким тяжелым видом спорта, как триатлон, который теперь стал популярен. У меня есть особенность: когда я участвую в гонках, приходится много чего преодолевать, бывают различные условия, и я всегда себя ощущаю таким солдатом, которому если дают приказ выиграть гонку, то я включаю все свои способности и выигрываю. И я всегда говорила, что да, это какой-то мой внутренний солдат, который мобилизуется в критической ситуации, и, если когда-то случится война, я первая пойду на фронт защищать Родину, родных. И еще я неплохо стреляю.

Помимо всего, я еще попечитель фонда «Больше, чем можешь» – это ребята с инклюзией в спорте, в основном все с ДЦП. Мы занимаемся тем, что организуем для них возможность участия в больших российских соревнованиях – «Бегущие сердца».

Не могу сказать, что во мне есть слово «помогать», наверное, нет. Просто я могу это делать, если я вижу, что у меня это получается. Я пришла в штаб, мне дали заявки, и я поехала».

Дмитрий Баженов. «В «Коммунарку» я попал случайно. 15 марта вернулся из командировки в Австралию и попал на двухнедельную принудительную изоляцию. За эти две недели я понял, что мой внутренний маятник меня просто раскачивает, чтобы я выскочил из квартиры, потому что это очень тяжело – находиться две недели в замкнутом пространстве, несмотря на то, что и родственники помогали, службы доставки привозили еду и так далее. И правдами и неправдами я в итоге попал в «Коммунарку». Почему правдами и неправдами?

У нас одна коллега там тоже была, координировала волонтеров. Я ей пишу – так и так, готов мчаться в «Коммунарку»; она говорит: «Отлично, с собой ты должен взять медкнижку, диплом о медицинском образовании». Я думаю: дело пахнет жареным. Но меня спасло, что второе образование химическое, и я пишу ей, что в моем активе еще химический факультет МГУ, и она такая: «Отлично, будешь в лаборатории работать».

И ты понимаешь, что в первую очередь, конечно, нужно помогать медикам, потому что ты не имеешь профильного образования, но готов. Нужно в лаборатории – ты в лаборатории, завтра надо организовать питание – ты питанием занимаешься, потом в аптеку. И в морге волонтерили.

Но самое классное – это, естественно, та команда, которая успела сформироваться, со многими тесно, близко знаком.

Не в обиду другим волонтерам, но посмотрите в глаза волонтерам, тем, кто в «Коммунарке»: у них просто из глаз счастье, нацеленность оказать помощь.

Некоторые из них выходили на реальные дежурства по работе, до этого два дня волонтерили сутками, столько ночей в лаборатории провели и потом выходили на смены и после смен оставались как волонтеры.

Хочется сказать, что у нас в стране точно есть супергерои, которым небезразлично происходящее. Я уже давно занимаюсь проектом помощи детям в школе-интернате для детей с ограниченным развитием в городе Вязники. К сожалению, ввиду определенных ограничений они никогда не станут физиками, медиками и так далее, но подготовить их к выходу в жизнь, чтобы банально их не обманули или они смогли определиться с профессией, – этому надо уделять время.

Если мы берем Московскую область – помощи гораздо больше оказывается со стороны государства, частных компаний, а здесь, на удалении от Москвы, ребята не получают помощи в необходимой мере.

Я надеюсь, что совместными усилиями с «Волонтерами-медиками» тоже смогу внести свой вклад в борьбу с пандемией и спасение здоровья и жизней».

Анастасия. «Я на данный момент координатор в «Коммунарке». Случайно стала координатором именно этой больницы. Тоже, как и всё, начиная с марта достаточно сумбурно было, и так получилось, что 26 марта, через несколько дней после того, как мы появились в больнице, я туда приехала и уже два месяца там.

Моя задача – чтобы ребята успевали отдыхать. Кто-то ведь сутки проводит в больнице. Клянусь, мне приходилось заходить в «красную зону», чтобы вывести их. А ты еще попробуй забери их оттуда.

На дежурстве я все, что требуется, делаю, младшему медперсоналу помогаю. Пациенты тяжелые лежат иногда в терапии, наша задача – повернуть, поговорить. Это очень важно – поговорить. Не всегда у медицинского персонала есть на это время, и это понятно, загруженность большая, на это есть мы, потому что психологическая поддержка в этой ситуации, вообще моральный дух – это очень благотворно, если он правильный и хороший, влияет на их реабилитацию и выздоровление. Померить температуру, поставить капельницы, поставить уколы, обходы сделать, сводить на КТ, вклеить анализы».

Катя Еремина. «Я проработала медсестрой порядка двух лет, приходила на дежурство с врачами. Чем отличается студент от уже опытного? Все знают, наверное, о врачебной черствости, она действительно приходит со временем. Студент и молодой специалист больше уделяют внимания психологии, поговорят, пообщаются или просто скажут пару слов. А старшие наши коллеги в силу уже большой опытности и загруженности зачастую приходят, четко отработают, назначат абсолютно важное и нужное лечение, но о психологической составляющей забывают, потому что сложно каждого пациента пропускать через себя.

Мы всегда помогали, не только в условиях коронавируса, всегда разгружали врачей, а сейчас действительно силы брошены большие, задач у волонтеров больше, но, на мой взгляд, особенно их много у студентов-медиков. Вот действительно, кто в медицине доброволец – мы же знали, какую специальность выбираем, нас к этому готовили.

Случись что, случись война – и мы пойдем на фронт спасать жизни, потому что по-другому мы не можем. Это наш долг, по зову сердца мы выбрали эту специальность, мы будем помогать.

Я помню, когда перешла с третьего на четвертый курс, то преподаватели стали называть нас коллегами и по имени-отчеству – это было резонансно. А как теперь? Ты студент, они твои коллеги, им тяжело, они сутками не видят семьи, и ты будешь сидеть дома сложа руки? Это гражданский долг: помочь коллегам, разгрузить их, и пациентам – ты же заботишься обо всем обществе, по-другому не получается».

Денис Терехов. «И сейчас, когда уже принято решение, что из «красной зоны» с понедельника вообще исчезнут все волонтеры, а в «зеленой» их количество будет сведено до минимума, мы получаем петиции, обращения, мольбы, просьбы: пожалуйста, не уходите, потому что без вас мы точно не справимся.

И это не то, что мы закрываем все, что можно. Понятно, что врачи и сама больница делают непосильный вклад, но волонтеры – это такая поддержка. Мы заходили необязательно в профильные подразделения к врачам, к медперсоналу, но еще в отдел кадров, в бухгалтерию, всегда либо что-то сладкое им принести, либо приободрить, они уже чувствуют, что мы их работники. И когда мы говорим, что мы завтра не выйдем – как тогда?»

Виктория. «Вот этот волонтерский долг, эта поддержка относится не только к пациентам, она относится к врачам, ко всему персоналу больницы. В «Коммунарке» у нас есть штаб, и там стеклянная стена огромная, и когда проходят все – старшие медсестры, главврач Денис Николаевич Проценко, когда проходят абсолютно все медработники, они оборачиваются на нас, улыбаются, потому что они знают, что у них есть плечо, на которое можно опереться.

Это тоже очень важно. С конца марта по середину мая – эти тяжелые полтора месяца все там жили, абсолютно весь медицинский персонал, все волонтеры, мы реально там жили, уезжали иногда домой только поспать, потому что была огромная нагрузка.

Но, наверное, с одной стороны, когда нам сказали «Спасибо, на данный момент мы даем вам возможность отдохнуть», – это была радость, потому что больница справляется, это хорошо, это значит, что пациентов меньше, это значит, что у больницы есть все ресурсы для того, чтобы помочь самостоятельно.

Но, с другой стороны, настолько грустно, мы все так сроднились, мы стали одной огромной семьей со всем персоналом больницы, со всеми пациентами, потому что они там лежат одни, посещений нет, они там только по звонкам, может быть, по видеосвязи с кем-то общаются.

И вот эти минуты, когда ты к ним заходишь в СИЗе, в масках, они нас уже по глазам начали всех различать – это Маша, Вася, Петя, понимали, кто к ним приходит.

Это нереальные эмоции, которые невозможно будет забыть, и есть во всем всегда что-то хорошее, в этой неприятной ситуации пандемии – громкое такое слово, которое сегодня звучит из каждых радиостанций и телевизора – есть что-то хорошее, есть то, что нас всех объединяет».

Виктория. «И тут хочется сказать, когда это все начиналось, разрывался телефон просто: «Мы не медики, но мы хотим помочь, мы не можем просто остаться в стороне, что мы можем сделать?» Ты просто поднимаешь телефон и каждый второй, если не каждый первый звонок: «Мы хотим помогать, дайте нам что-нибудь». И даже сейчас человек звонит, ты говоришь, что в адресной помощи много людей стоят в резерве, потому что справляемся. Говорят: «Дайте нам что-нибудь другое» – онлайн-помощь, психологи, юристы, то есть абсолютно разные запросы.

Есть истории про людей, которые из-за состояния здоровья не могут выходить из дома. Например, девушка очень сильно больна, она говорит: «Я не могу просто сидеть, дайте мне какую-нибудь онлайн-помощь, я буду что-нибудь делать». И ты понимаешь, что вроде проблема, вроде беда, но она настолько объединила всех, что ты начинаешь верить в доброту людей и в сплоченность».

Раньше казалось, что такие люди есть, но их мало, а сейчас понимаешь, что действительно много, и это не может не радовать, то есть ты начинаешь верить в то, что ты делаешь еще больше.

Дмитрий. «И переживаешь за каждого больного. Понятно, что смена меняется, а ты, сидя в лаборатории, только видишь их данные – фамилия, имя, отчество, возраст и, так или иначе прослеживая динамику пациента, понимаешь, что ему становится хуже или лучше. Быстрее бежишь, когда приезжаешь на смену, смотришь, хорошо или плохо стало пациенту. И самая классная история в формате передачи «Жди меня», когда тебе поступает информация из «красной зоны», что есть бабушка, которая забыла фамилии всех своих родственников, не помнит телефоны и так далее, родственники параллельно пытаются как-то найти, и ты, когда проводишь это расследование, потом стыкуешь – вообще супер. Ребята как раз шли в «красную зону», передавали телефоны, звонили, сидели. Даже родственники перечисляли деньги за это. И когда ты это видишь, ты говоришь: «Вы что, мы это делаем бесплатно», пытаешься как-то обратно вернуть эти деньги. Они: «Что вы, мне так спокойнее».

Катя Еремина. «У меня был заказ на доставку очень скромного набора продуктов, состоящего из трех батонов хлеба и пяти упаковок холодца в хостел, закрытый на карантин. И я позвонила человеку и спросила, в связи с чем у него такой маленький набор продуктов, явно этого на неделю не хватит, то есть, возможно, что у человека нет денег. А у меня из моих друзей в Facebook, знающих, что я работаю волонтером, появились люди – тайные Санты, которые перечисляют мне деньги с пометкой, и я могу потратить их, как считаю нужным, для людей, которые очень нуждаются. Мне уже перечислили порядка 18 000 люди, кого-то я знаю, кого-то я не знаю, но у меня есть такая возможность помогать.

Я, соответственно, позвонила человеку и спросила, в связи с чем такой набор, может быть, ему нужно побольше – фрукты, еще что-то, понимая, что люди закрыты на карантин и, вполне возможно, что у них закончились деньги. Это хостел, и значит, что люди приезжие. И когда я докупила им еще продуктов, моя подруга дала какие-то домашние консервы, чтобы людей накормить, я приехала к этому хостелу, и мы связались с этим человеком. И тут оказывается, что сотрудники хостела, после того как из него «возможно, скорая забрала ковидного больного», в испуге закрыли хостел и согнали людей из жилых помещений в подвал и закрыли их там.

На самом деле это было бы смешно, если бы люди не лишились удобств в виде туалета, душа и кроватей, в подвале этого ничего нет. И они вынуждены жить в подвале, их оцепила милиция, закрыли и фактически организовался такой маленький концлагерь, потому что им не разрешают подниматься в хостел, холодно сейчас, теплых вещей нет, еду приготовить – сами понимаете, там 34 человека. Я связалась с правозащитником, у меня есть люди, с кем я общаюсь достаточно давно, и бесплатные юристы взяли на себя ответственность помочь этим людям защитить свои права и добиться того, чтобы хотя бы, даже если они карантинные, им разрешили поселиться обратно в хостел, который они до конца мая оплатили. Эта ситуация выпала из продуктового, аптечного волонтерства и превратилась в юридическую историю.

Есть разные люди у нас, которые периодически мне писали, что у меня нет гражданской позиции, я не сижу дома, я разношу болезни и вообще убийца, и так далее. Думаю, что-то как-то не туда заходит история, думаю, надо как-то написать все-таки, что волонтеры – это не убийцы, разносящие смертельный вирус, что мы занимаемся вещами, о которых в обычной жизни люди не задумываются.

Например, как глухой старичок, который ходит себе в магазин и ходит, обеспечивает себя, и тут он – раз, в квартире заперт, и у него нет гаджета, он не знает, как заказать продукты, у него нет вообще ничего, и он должен сидеть, вот этот божий одуванчик, мышка такая, и такая же бабулечка, только которая слышит, в этой коммунальной квартире, вот они две эти бабулечки мои. Мы все молодые, современные, у нас есть гаджеты, мы можем заказать продукты, пиццу, «Макдоналдс», купить Netfix и вообще круто сидеть на карантине.

Я за них очень рада, но я решила показать людям, что немножко нужно подумать о тех, кому тяжело.

Да, мы все можем спокойно и интересно просидеть, прокачаться на карантине, но вокруг нас много людей в наших подъездах, которым нужна помощь. И если ты можешь себе заказать доставку продуктов, напиши в чат дома и узнай, кому тяжело, помоги человеку, потому что большой процент населения… Я говорю, плана Б существования в карантине ни у кого не было.

И вот эти проблемы, элементарно – купить туалетную бумагу: женщина стеснялась попросить мужчину-волонтера купить туалетную бумагу. Или женщина просит: «Вы не могли бы мне купить средства женской гигиены? Я стесняюсь просить у мужчин-волонтеров». Есть такие нюансы, которые не решаются, совсем. Больные животные, которым нужно лекарство, – как его достать.

И на самом деле я не хочу сказать, что мы какие-то герои, мне прямо даже неловко, мы не герои, мы обычные, помощь нормальная, но, по сути, ты понимаешь, что блокировка жизнедеятельности в этих условиях должна решаться. Решаться для многих – для детей, для родителей с детьми-инвалидами, для лежачих больных, у которых, например, нет возможности пригласить няню, которая помогает перевернуть лежачего, это тоже очень важно. В районах такие ситуации бывают, я вчера узнала – в соседнем доме маму забрали в больницу, четырнадцатилетний ребенок остался дома один. Я дала наш телефон и сказала, что, если о таком случае узнаете, разместите везде, кто-нибудь из волонтеров возьмется патронировать ребенка, оставшегося одного дома, чтобы он просто не ел колбасу с хлебом, а горячее питание».

Виктория. «По поводу страха коронавируса и массового психоза, нагнетаемого СМИ, где уже не осталось новостей, кроме как про пандемию. Это мое личное мнение при условии, что два месяца мы находимся в «Коммунарке» – это непросто, этого не нужно бояться, но нужно быть вооруженным, предупрежденным и дома. Это нельзя отпускать на самотек, нужно держать под контролем. Если говорить про динамику, я могу сейчас уйти в медицинские термины – динамика положительная по сравнению с тем, что было два месяца назад, каких пациентов мы видели, и с тем, что происходит сейчас, все становится лучше и, наверное, все хорошо будет совсем скоро. Но понятие это до сих пор размыто и все знают, что все карантинные меры, самоизоляция и защита придуманы не для того, чтобы уничтожить вирус, и, если мы сядем дома, сделаем вот так – его нет. Это не так. Было бы здорово, но это не так, к сожалению. Это для того, чтобы тот же самый медицинский персонал, волонтеры справлялись с нагрузкой, которая легла на их плечи, потому что если все разом выйдут и все разом заболеют, может быть, и не тяжело заболеют…

Я могу признаться, что я переболела коронавирусом и у меня есть антитела и я переболела бессимптомно. То есть я не заметила, мне кажется, что я просто моргнула и оп – у меня антитела, мне повезло. Но это не говорит о том, что еще раз не заболеешь. Никто не знает. Я могу заболеть и тяжело, в реанимацию вчера поступила девочка 23 лет, она на ИВЛ, у нее нет сопутствующих заболеваний вообще. Да, мы видели, как умирают люди 40 лет без сопутствующих заболеваний.

У меня пациентка позавчера выписана домой, полтора часа разговаривали с ее дочкой, я говорю: «Вот так ее обрабатывать, у нее пролежни остались», еще чего-то. Сегодня в три часа ночи два пропущенных. Я думаю: все, они там убили бабку, все, кошмар.

В три часа ночи пропущенное сообщение: «Маша, а хлоргексидин лучше спиртовой или водный?» Даже не так: «Доброе утро, Маша, а хлоргексидин спиртовой или водный?» Но там проблема в том, что мы сейчас шутим, а дочь – семь недель назад у нее мама прыгала, бегала, клеила обои, а потом начала кашлять, а потом через три дня слегла… Еще даже не было никакой особо пандемии – это был конец марта. Это пациентка, которая лежала ровно то время, что я волонтерила, мы ее вчера выписали.

В общем, мама у нее прыгала, бегала, потом начала кашлять, думали – простуда и хрен с ней, такая женщина – ух! Звонит дочь и говорит: «Она сама дойдет?» А я пытаюсь объяснить дочери, что ее мама шесть недель пролежала на аппарате искусственной вентиляции легких, умирала у нас несколько раз, уходила в сепсис, и все дела. То есть мы ее похоронили мысленно уже раза три. И я пытаюсь объяснить ее дочери, что мама сама не переворачивается, мама сама не садится. Она мне говорит: «А ей правда обязательно инвалидное кресло?» Я говорю: «Ей не только обязательно инвалидное кресло, она еще в него первую неделю даже не сядет». И там такое молчание в трубку, я думаю – замечательно…

Плана Б нет, и как вы говорите – бояться или не бояться, вот: 55 лет, абсолютно здоровая женщина…

Были 70-летние пациенты, которых мы чуть ли не теряли, не планировали, что человек сможет выйти, а через полтора месяца выписывали, после тяжелого лечения. Они своими ногами выходили после реанимации в терапию и с терапии уходили домой. И есть сорокалетние люди, которых мы теряли за трое суток. Тут не угадаешь.

Дело в том, если честно, по моему мнению, наиболее защищенным от всей этой ситуации, от всей грязи и от всего негатива, который льется из СМИ, от всего, вообще от вируса, – наиболее безопасно – это подтвердят все, кто там был, – ты чувствуешь себя там, в эпицентре, где ты каждый день, каждую минуту контактируешь с больными, ты видишь их анализы, ты знаешь, что у них этот коронавирус, ты в полной защите, жарко, не видно вообще, но ты чувствуешь себя там безопаснее, нежели когда ты едешь в метро, заходишь в подъезд, заходишь к себе домой и включаешь телевизор. Я не знаю, откуда сложилось это ощущение, но в самом эпицентре, когда мы туда попали, мне кажется, никто не боялся. Все знали, куда идут».

Катя Еремина. «Человек так устроен, что прежде всего мы биологический вид. Все, что у нас доброе, что у нас разумное, – это надстройка над биологическим страхом, и он максимально эмоционален для человека. Почему, интересно, люди начинают искать негативную информацию? Странно вроде бы: ищи положительную. Нет, люди начинают искать негативную, потому что это максимально эмоционально для биологического вида, потому что прежде всего мы животные, у нас первое: отнять, загрызть, отстоять территорию и так далее – это все негатив, поэтому это для человека максимально интересно.

Мне бабушка вчера говорит: «А там гречка есть?» Я говорю: «Вообще-то разная». – «А туалетная бумага есть?» Я смотрю на эту полку: «Вам какую – в цветочек, розовую, зеленую?» А люди, лишенные объективной, к сожалению, информации, именно объективной, спокойной, не вот этого ужаса снаружи – естественно, человек начинает муссировать, додумывать, что там в этой «наруже»: «А люди там ходят?» Я говорю: «Ходят».

На людей так нельзя действовать. То есть не надо забывать, что у людей разный порог психологического комфорта и то, что у людей сейчас такой стресс… Психолог Виктор Франкл в своей книге «Сказать жизни „Да!“» писал о своем заключении в концлагере.

Там люди всегда шли на смерть, но он учил об этом не думать, потому что тот отрезок, который они еще проживут, он для них очень важен.

И поэтому негатив, усиленный СМИ, – это неправильно.

Я не говорю, что нужно показывать постоянно «цирк с конями», но вот это – включаешь телевизор и понимаешь, что фильмы только про пандемии, неважно, какого уровня, музыка только о каких-то страданиях. На самом деле это безответственность по отношению к людям. Психика у всех разная, и когда человека замкнет – карантин закончится, а психосоматика останется. Она выражается в том, я сейчас пример приведу: приезжаю к своей коллеге, она с двумя детьми дома сидит, я ей продукты привожу. Человек сидит дома, не выходит на улицу, на эту страшную «наружу». Выходит она так: плечи подняты, голова вдавлена, она идет в охранной позе, как будто бы ее сейчас кто-то огреет, и идет она практически на цыпочках от своей квартиры к лифту. Я говорю: «Наташа, ты себя в зеркало видела?» – «Нет». – «А почему ты шепотом разговариваешь?» – «Не знаю». А это спазм, это психосоматика, человек начинает защищаться, у него спазмы вокруг легких. Это плохо, это гиповентиляция.

Да, у человека уровень тревожности, страха повышается ровно настолько, насколько он смотрит средства массовой информации.

В данном случае я бы обратилась даже к средствам массовой информации – помогать людям в этой ситуации сидения дома, не депривировать их, а помогать».

Анастасия. «У нас много, конечно, историй. У меня есть история из смешных. Естественно, ты когда получаешь заявку, понимаешь, что людям это нужно, что они нуждаются по причине, что они не выходят из дому. Ты берешь эту заявку, ты автоволонтер. Где? Зеленоград. Хорошо, едем в Зеленоград, везем продукты. И тут, когда ты туда несешься, покупаешь эти продукты и вдруг в какой-то момент у тебя срабатывает щелчок, ты понимаешь, что это такой акт мародерства, когда люди, в принципе, которые физически могут дойти до магазина, просто воспользовались волонтером, чтобы он им привез 30–40 килограммов еды на пять человек в семье, взрослые здоровые мужчины. И ты с этими пакетами, не понимаешь даже, как их из машины вытащить. Ты на коляске довез, погрузил, а как из машины это все допереть куда-то там? И ты понимаешь, что это только на совести людей остается.

С одной стороны, конечно, жутко обидно, не потому, что я ехала куда-то далеко, это неважно, но ты понимаешь, что в это время ты мог оказать помощь тем людям, которые действительно нуждаются в помощи. Не без этого, конечно, в нашей практике. Но во всяком случае наш кол-центр получает от нас такой фидбек, чтобы более тщательно отбирали заявки. Я готова и сто килограммов еды привезти нуждающемуся человеку, но люди, которые могут себя обеспечить, они по возможности в реальных условиях, которые диктует нынешняя ситуация, все-таки должны стараться это делать самостоятельно».

Катя Еремина. «Мы разговаривали со старшими сестрами, со всем медицинским персоналом и узнавали, что вечером в больницу поступает звонок, что завтра утром мы везем к вам первого пациента с коронавирусной инфекцией, у вас есть семь часов, ночь, чтобы сделать… только-только открывшаяся, еще не до конца оборудованная многопрофильная больница, там до сих пор достраивается корпус, она только-только хотела начать работать как обычная многопрофильная больница.

Им говорят: «У вас есть семь часов, вы становитесь первым в России, первым в Москве стационаром для больных с коронавирусной инфекцией».

Мы столько слышали историй про эту ночь, как импровизировали, как отделить «грязную» и «чистую» зону, как делать эти шлюзы. В итоге это переходы между корпусами: «чистый шлюз» – из чистой зоны в грязную заходим, и «грязный шлюз» – когда из «красной зоны» в «зеленую зону» обратно возвращаемся. Это все было придумано, спроектировано в головах и сделано за одну ночь. Когда начали поступать пациенты, в самом начале из-за того, что это была единственная больница, всех пациентов везли туда, за первый месяц каждый день поступало больше ста человек.

Ребята – Эльмира с Викой – были в приемном отделении какое-то время, это колоссально, все видели эти фотографии с очередями «скорых», в «Коммунарке» не было очередей, потому что приемное отделение и вся больница, при условии того, что персонал только-только набрался, они не успели стать командой, коллективом, они не успели сработаться и у них была всего ночь – для меня это просто колоссальный опыт, для всех людей, для персонала, который был там, и все работали как часы.

У нас не было очередей скорых, потому что приемное отделение, включая волонтеров, врачей, медсестер, ординаторов, которые пришли просто на помощь своим преподавателям и говорили, что «мы сделаем все-все, что надо», – настолько оперативно, быстро, командно работали, что это не может не восхищать. В других больницах все-таки они перепрофилировались, они уже были со штатом, они уже были сработанная команда, а для меня команда – одно из основополагающих, что держит вообще все. Что наша команда волонтеров, что московский штаб команды и «Коммунарка» – это сейчас команда со всеми.

Пациентов было много, пациенты были разные, я не могу сказать, что тяжелее, чем сейчас. Наверное, сейчас тяжелее, но их меньше и из-за этого кажется, что нагрузка упала. Но нельзя ни в коем случае расслабляться. Потому что только мы расслабимся – что было на майские: люди повыходили из самоизоляции, нарушали. Неизвестно, что будет завтра. Сейчас мы живем, реально сию минуту и прямо сейчас мы не можем планировать на завтра, мы не можем планировать на неделю вперед, так же как и больница, персонал, обыватели, пациенты… никто не знает.

У нас даже у волонтеров есть график, они его составляют не всегда корректно, но график составлялся на неделю вперед, не дальше, при условии того, что каждый вечер мне писали: «Вот сейчас я поняла в 11 ночи, что точно я завтра выхожу». Я: ладно, хорошо. У всех учеба, работа, я больше скажу: Вика отметила свой день рождения в «Коммунарке», она пришла туда на смену и пошла в «красную зону». Эсмира отметила свой день рождения в «Коммунарке». Вова сегодня отмечает свой день рождения здесь, его не остановишь, он же после этого поедет в «Коммунарку».

Лена все время говорит: «Две-три заявки возьмите». А сейчас: «Что-то четыре мало, давайте шесть». То есть мы сидим и думаешь – надо побольше взять… Какой-то не ажиотаж, но ты понимаешь, что возьмешь две заявки, значит, кто-то должен взять больше, то есть переложить ответственность, что ли. Мы как-то уже так в кавычках «деремся», я говорю: снова будем драться за заявки? Чтобы их выполнить, потому что хочется побольше сделать. Во-первых, у нас есть автоволонтеры, которым полегче, попроще, а есть – пешком люди ходят, сейчас дождь, погода не очень хорошая, поэтому им облегчить работу.

Даже уже иногда смотрю на этот список, думаю: черт, чего я иду во вторую смену? Пишешь: «Лена, можно я приду в первую смену? Потому что я так быстрее и больше сделаю».

А поскольку мы немножко с другой стороны к СМИ, например, я бы обратилась. Я не говорю, что цензура, но нужна корректность в преподнесении информации, потому что в начале карантина вдруг начали постить карту – откуда забирали ковидных больных. На самом деле это ужасно, это некрасиво, потому что я слышала истории, когда люди начинали паниковать и говорить: «Заварите им дверь в подъезд, чтобы люди не выходили». Это знаете, как еврейское гетто, когда эти карты и еще ездящая машина по району, кричащая «Сидите дома!» У меня, кроме как еврейское гетто, других картинок для сравнения не было. Да, я понимаю, что эти журналисты словили кайф, их больше читают, больше подписок, но то, что они сделали эту карту, мне начали знакомые кидать, что у меня там из соседнего дома забрали и еще из соседнего: «Катя, тебя обложили». Я говорю: «В смысле обложили?» То есть у людей начинается такая паническая атака, они уже смотрят – сосед ли по этажу или что.

У меня был человек, ковидный больной, человек высокого уровня тревожности, в итоге его забрали в больницу, и слава богу. Он сидел на корвалоле, валокордине, он не ел, он считал, что он заразил всех соседей в доме, у него был повышенный уровень ответственности, что он заразный. Я ему привозила пачками этот корвалол и говорю: «Лена, нужен психолог, потому что там реально человеку плохо». Он звонит и говорит: «Катя, у меня закончился корвалол, я попросил у соседей, но я стоял в двух метрах от двери, я же их не заражу, нет? Я же их не заражу?» И он мне звонит каждый час: «Я же их не заразил, я же точно их не заразил?» Я говорю: «Нет, вы их не заразили, вы просто получили корвалол и валокордин». То есть нужно понимать, что психически нужно так же беречь людей, как физически».

Виктория. «Все мы переживали за пациентов как за своих близких людей, потому что таковыми они становятся на время, когда вы все заперты. Были и неприятные истории. Когда поступает пациент – молодой мужчина, ты видишь, что за три дня у него никакой положительной динамики, у него высоченная температура, ему очень тяжело дышать, у него все показатели падают, и самое неприятное во всей этой ситуации, что ты не можешь ничего сделать.

Ты можешь только наблюдать, поддерживать, говорить, выполнять безукоризненно назначения врача, больше ты ничего не можешь сделать.

И от этого бессилия, если честно, у меня иногда случались такие… я прямо расстраивалась, потому что злилась на ситуацию, на саму себя, потому что я не могу ничего сделать. Пациент, к сожалению, через шесть дней после поступления умер, три дня он был в терапии и потом у пациента началась паника, просто человеческая паника. Мы разговариваем, мы знали, мы верили, что он выкарабкается, потому что все было стабильно, все было нормально, но он очень сильно испугался, попал в реанимацию и, к сожалению, через три дня оттуда не вышел сам.

Именно из-за этой паники. Знаете, в медицинском учат, хотя очень странно, что такому учат в медицинском: если человек сам не хочет бороться за жизнь, ты ему не поможешь даже самыми современными методами лечения, если он решил, что он не хочет и не будет».

Андрей. «Опытный командир во время Второй мировой войны перед боем примерно понимал, кто из его солдат не вернется».

Виктория. «Тут очень сложно оценить, кто вернется, а кто нет. Бывали случаи с разными бабулечками, когда ты думаешь, что нет, а через полтора месяца приходишь…»

Андрей. «А внутренне она прямо живая была все это время, именно внутренне. То есть вот эти полтора месяца нужно бороться».

Виктория. «Были и очень эмоционально сложные моменты. У нас лежал пациент, он был стабилен, он был тяжелый, но стабильный. Он лежал в терапии, он был достаточно молчалив, им нельзя покидать палаты и когда, например, капельницу ставят, когда капельница заканчивается, чтобы ее снять, у них есть кнопка вызова медсестры. Он никогда не вызывал, он ждал, пока мы зайдем, потому что не хотел нас беспокоить.

Мы подходили, тоже разговаривали, и в какой-то раз, мне кажется, он был настолько эмоционально истощен – ему нужно было просто с кем-то поговорить.

Было шесть утра, мы пришли ставить капельницу, он не спал. Обычно мы приходим все в шесть утра: «Доброе утро, мы к вам с уколом», и все такие: «Опять вы». Он просто молчал-молчал, поставили капельницу, он говорит: «У меня супруга беременная с коронавирусом, а я здесь». И он от своей беспомощности, что он ничего не может сделать, так же как и врачи просто могут наблюдать за его супругой беременной, просто лечение достаточно сложное, тяжелое. И вот она там, не зная, как он, а он здесь не знает, как она там, и я, если честно, наверное, к счастью, плохо себе представляю, как он чувствовал себя в тот момент эмоционально.

Это состояние неопределенности. На самом деле все мы находимся до сих пор в этом состоянии. Все обошлось, все хорошо и с супругой, и с ним.

Симптомы у пациента с летальным исходом: начинают захлебываться воздухом, не регулируют дыхание. Наверное, это самая прикладная точка волонтеров – реанимация. Есть люди, которые лежат до того, как их положили на инвазивный аппарат искусственной вентиляции – с трубой, как все видят в кино и в страшных снах. А есть еще не инвазивная вентиляция легких – аппарат дышит за тебя, но ты в сознании, на тебе маска. И в этот момент, мне кажется, с точки зрения паники…

Например, я в первый раз видела, чтобы паника настолько влияла. Потому что, если ты сидишь рядом с пациентом, гладишь его по голове, ему захотелось попить – ты в течение секунды дал ему попить, он не успел об этом подумать и не отвлекается от дыхания, тогда прогнозы благоприятные, по крайней мере, плюс-минус относительно того, что могло бы быть, если он там лежит и исходится в истерике, пытается стянуть с себя эту маску, она ужасно неудобная, она давит на лоб, она продавливает кошмарные следы. В общем, это все психологически очень тяжело, человек лежит в общей палате реанимации, вокруг там страсти-мордасти, соседа на трубу сажают, все страшно.

И вот тут паника, которая напрямую связана с таким исходом. Видела, как люди на неинвазивной вентиляции уходят, просто потому, что они не могут, они начинают захлебываться собственным дыханием, мы уже не успеваем ничего сделать. Это такой достаточно частый был сценарий развития событий, к сожалению.

Сейчас, анализируя пациентов в своей голове, какие-то эмоционально тяжелые случаи, – думаю, они чувствовали, что не выйдут. И вот этот пациент, у которого началась паника…

Он говорит: «Я не могу дышать, я не буду дышать, я не хочу дышать. Мне тяжело».

Конечно, есть психологи, есть психиатры штатные в больнице, есть волонтеры-психологи, все работают, но не всегда возможно справиться.

И в прессе, кстати, заметьте: вообще никакого внимания именно психологическому аспекту не уделяется. Наоборот, идет градус нагнетания вот этого всего, вместо того, чтобы разгрузить.

Очевидно, СМИ и кто ими управляет думают, что если не нагнетать, то люди не воспринимают историю всерьез как очень опасную и пойдут на шашлыки сразу. Но одно дело – люди не хотят соблюдать правила, другое – использовать такие экстремальные методы воздействия».

Катя Еремина. «Когда мы приходим к врачу в кабинет, обычно к терапевту, у него висит плакат «Рекомендованные профилактические меры здорового образа жизни». Стоит ли говорить, как часто люди к ним прислушиваются, к этим рекомендованным профилактическим мерам? Наверное, это общая история ответственности за свое здоровье, не когда уже что-то случилось, а заранее, профилактическая забота – это опять же помощь тем же самым медикам. Не дожидаться, когда что-то клюнет где-то, и пытаться быстро схватить, а заботиться самим о своем здоровье».

Анастасия. «Вы говорили про реанимацию. Люди видят, что происходит вокруг, и у них начинается паника. У меня несколько пациентов, которые лежали в терапии, дышали увлажненным кислородом и не хотели лечиться, то есть мы уговариваем лежать на животе или на боку, не лежать на спине, они отказывались. Вся терапия шла впустую, то есть мы поднимали кислород, но состояние ухудшалось, потому что пациент не хотел выздоравливать. Мы отправляли пациентов в реанимацию, но их там не подключали к ИВЛ, они были не настолько тяжелые, видели, что происходит вокруг, и возвращались к нам через три дня в отделение терапевтическое совсем другими людьми.

Они посмотрели, что может быть, увидели это и вернулись обратно. Может, состояние сохранялось стабильно тяжелым, но у них было желание лечиться, желание слушать рекомендации врачей и от этого лечение шло в плюс, и они выздоравливали.

Коронавирус – это не тот случай, когда все зависит от врача, он прекрасный хирург и он оперирует. Нет. В коронавирусе не все зависит от врача. Настя правильно сказала, что мы просто можем наблюдать, мы можем назначить пациенту противовирусную терапию, антибиотики, но он может ухудшаться, и мы, к сожалению, не всегда понимаем, почему это происходит. Все, что мы можем, – наблюдать, перевести его в реанимацию, в реанимации лечение, по сути, не поменяется, там те же антибиотики, те же противовирусные аппараты и врачи также просто наблюдают».

«Не все в силах врача, это не тот случай».

Виктория. «По поводу того, что пациенты сами чувствуют свое состояние, они не могут его адекватно оценивать, у них нет критики, критического мышления в этот момент и оценки своего состояния. Достаточно тяжело плюс паника, которую раздули, и когда, мне кажется, человек узнаёт, что у него коронавирусная инфекция, это достаточно сильно подавляет сейчас большинство. У нас был пациент в терапии, он был стабильный, он был не тяжелый, у него была не очень высокая температура, и я тоже утром прихожу ставить капельницу, а он на меня смотрит и говорит: «Я умру?» А что мне ему ответить? «Нет, вы что, зачем меня пугаете и себя? Не задавайте такие вопросы».»

Виктория. «Мне кажется, что частое употреб ление, извините, может быть, я не права – выражения «смертельно опасно»… Да, перебор негатива. Я видела в поликлинике женщину, которая шла к главному врачу, такое ощущение, что ей сказали, что у нее онкология. И причем это не врач сказал, это ее ощущение, ощущение, на чем-то основанное. А у человека реально все – у нее ноги ватные, идет мимо меня, и я слышу этот крик, эту речь, такое впечатление, что ей сообщили: вы завтра умрете. Поэтому я прекрасно понимаю медиков, которые вынуждены с этим сталкиваться. И вообще я хотела бы сказать, что отчасти уровень поликлиник, если честно, пусть это не войдет в книжку, но уровень поликлиник создает вам определенные проблемы. Поликлиники не понимают, что им делать вообще».

Анастасия. «Это не наши задачи, они создают проблемы не нам, мы всего лишь волонтеры, которые пришли помочь. Они создают проблемы людям, которые уже непосредственно с больными общаются и уже их лечат. Да, сейчас такая ситуация, мы на нее повлиять не можем, можем только помочь, это наша задача.

К сожалению, пациент, о котором я рассказывала, – его перевели в реанимацию через два дня, я к нему приходила, он был стабильный и еще через два дня он умер. Но этот вопрос в шесть часов утра: «Я умру?» Нет, ты никогда ему не скажешь, даже если ты знаешь. Ты видишь его анализы, ты видишь его показатели, даже если ты знаешь, что ему остались сутки, ты никогда в жизни ему об этом не скажешь. Я тогда растерялась и очень винила себя за то, что я не смогла его нормально приободрить, сказать: «Да что вы, нет».

Я просто сказала: «Нет» – и все, и больше я ему никогда ничего не сказала и не смогу сказать.

Виктория. «Наверное, люди любят себя жалеть, это легче, чем найти силы что-то сделать, это общенациональное. Просто у нас есть мероприятие ежегодное, когда очень тяжело, я его вспоминаю, туда приходят инвалиды, но на них смотришь, общаешься и нет ощущения, что они инвалиды. То есть ты уже заранее пытаешься их пожалеть, а они тебе не позволяют. Ты думаешь – он по факту чем-то ограничен, но он делает намного больше, чем ты и чем обычный здоровый человек. И когда очень плохо, ты говоришь: нет, мы справимся, все хорошо. Нужно, наверное, себя не жалеть. И от пациента тоже многое зависит, если пациент условно: а, коронавирус, пора заказывать место на кладбище – да, он не выкарабкается, в любой другой болезни будет абсолютно так же. Просто коронавирус – это та же болезнь, как и другие, только заставляющая людей немножко подумать».

Анастасия. «Мне очень понравилось выражение, которое услышала в самом начале, два месяца назад, не помню от кого, что вся эта ситуация – это лакмусовая бумажка, и настолько она показывает, раскрывает людей.

Она раскрывает медперсонал – очень отрадно, что люди вспомнили о том, что есть медики и о том, что они делают. Люди вспомнили, что нужно мыть руки, что все зависит не только от медиков, от первичного звена, о том, что нужно заботиться о ближнем, бабушках и дедушках не только в период коронавируса, носить продукты питания и лекарственные средства, наверное, каждый раз заботиться. Это очень мило.

На днях звонила женщина, у нее бабушка лежит в больнице, мы – «Волонтеры-медики» – не помогаем, потому что нет потребности, врачи справляются, она говорит: «У моей бабушки телефон разрядился, просто помогите, условно, ей зарядку достать, чтобы мы поговорили». Просто элементарные действия».

Виктория. «Должно поменяться, должно что-то измениться в сознании, оно не может остаться прежним после такой ситуации ни у кого. Иначе это все было зря, все старания. Должно что-то поменяться у людей в головах. Я не говорю уже про систему здравоохранения.

У меня уже давно сложилось ощущение, что есть медицина и в ней есть два субъекта: одни – это чиновники, а другие – это медики, те, кто работает на передовой, и интересы у них абсолютно разные.

Чиновники заинтересованы в продвижении себя… В оптимизации еще, в экономии денег… Карьерный, в общем, больше интерес, а медики – за людей.

Я всегда говорю: если тебе что-то не нравится, начни с себя. Кого-то винить, здравоохранение, что они что-то не так придумали… Делай свою работу качественно и вокруг тебя будет все хорошо – это раз. А два – всегда в такой позиции мы одна команда. Например, мои координаторы знают, что мне очень важна обратная связь. Если вы знаете, что можно как-то оптимизировать нашу общую с вами работу, вы об этом говорите, мы оптимизируем, делаем ее лучше. Ты человек команды и, значит, в своей команде ты должен сделать идеально; если у тебя в команде будет идеально, ты молодец.

А сидеть и говорить, что плохо и я ничего делать не буду, – никто не будет делать.

Просто ругаться? Я всегда говорю: а ты пальцем о палец ударил? Такое выражение очень грубое, но тем не менее. Ругаться, сидеть на диване, смотреть телевизор, говорить, какие все плохие, какое плохое у нас управление – выйди, сделай, что ты можешь, бабушке своей помоги, позвони просто маме, папе и спроси, как дела у них. Начинайте с себя.

Волонтеры – это люди с очень активной жизненной позицией, они начинают с себя и приобщают людей рядом стоящих, и так потихонечку меняется мир с одной маленькой шестеренки. Начни с себя и потихоньку привлеки другого, друзей и так далее, и все поменяется в лучшую сторону. Если ничего не делать и говорить, что кто-то плохой и все плохо, тогда не говорите.

Если бы не было той системы, которая есть сейчас, которая была до того, как начался коронавирус, есть возможность, что то, что мы сейчас имеем в плане волонтерства и так далее, – его бы не было. Я хотела сказать фразу, что прозвучала у нас в штабе как-то, мы просто сидели и сказали: тот мир, с которого мы вошли в коронавирус, мы в этот мир никогда не вернемся, то есть после коронавируса будет абсолютно другой мир, абсолютно другое восприятие, возможно, будет другая система».

Анастасия. «Хочется верить, что действительно к врачам, к медперсоналу будут относиться по-другому. Я просто помню, на втором курсе я ходила в больницу, помогала врачам, это была личная инициатива, я захожу в палату, и пациент без обиды, просто так принято уже говорить: «Вы мою палату обслуживаете?» Я стояла так в дверном косяке и не знала, куда мне идти – то ли назад, то ли вперед, потому что слово «обслуживаете»… я вроде не обслуживающий персонал, я врач, который лечит.

И такое отношение товарно-денежное сложилось к персоналу. Хочется верить, что коронавирус поменяет, потому что врач… всегда, когда я вижу историю, что мама-папа говорят идти во врачи – не надо, это должно быть личное желание, потому что медицина – это то, чем ты горишь, и если тебе это не нравится – не нужно идти.

Люди, которые сейчас на передовой, – это люди, у которых медицина – это их призвание, и они останутся, и будет все хорошо, и, соответственно, они не обслуживают, они лечат.

Один коллега, уже врач с опытом, когда с работы увольнялась прямо перед коронавирусом, как чувствовала, сказала: «Никогда не переходи с пациентом на „ты“, у вас должна быть дистанция, ты для него врач, он для тебя пациент, всегда на „вы“. Он никогда не будет для тебя другом, но ты будешь уважаемым врачом, если станешь профессионалом своего дела, никогда не переступай эту границу». Врач должен быть ненамного, но выше пациента. Даже если ты лечишь своего друга в игре, в роли «пациент» и «врач», – вы забываете, что вы друзья и вечером после приема условно пойдете пить чай вместе. Нет – сейчас вы пациент и врач.

Кто сказал, что самая большая награда врачу – если пациент о нем забудет? Это значит, что он его действительно вылечил, пациент никогда не вспомнит про него, потому что у него не будет этой потребности».

* * *

Изначально в мои планы совершенно не входило писать так много о волонтерах и их деятельности. Но, как это часто бывает, книга на каком-то этапе начала писать саму себя – историй о волонтерском подвиге становилось все больше, и каждая из них отличалась от других своей тональностью, дыханием, ощущением мира и своего места в нем. Пропорционально увеличению объема историй росли мои погруженность и понимание. Я благодарен каждому из волонтеров, кто помог мне почувствовать, осознать, переосмыслить многие вещи в этом мире. И, согласитесь, даже если объем книги не позволил мне привести подробно все интервью, то не упомянуть хотя бы в одном абзаце о всех волонтерах, кто помогал мне, было бы несправедливо. Поэтому ниже я привожу короткий список всех своих проводников, гидов в мир волонтерства и краткое описание их подвига. Эти люди точно достойны места на «Доске почета» в данной книге и, кто знает, может быть, кого-то из читателей и спасли именно они.

Рассказывает Карина Найдина, студентка пятого курса Воронежского государственного медицинского университета, которая помогает в «красной зоне» городской клинической больницы № 2 Воронежа. «Сначала мы приходим в чистую зону, нам сдают смену. Затем координатор нас одевает – два одноразовых халата, две пары перчаток, респиратор, шапочка, очки, – и мы поднимаемся через шлюз в „красную зону“. В отделении в мои обязанности входит мониторинг пациентов: измерение температуры, сатурации, пульса, АД. Кто в состоянии легкой и средней тяжести – два раза в день делать, кто в тяжелом – четыре раза. Также я занимаюсь раздачей лекарств, делаю внутривенные и внутримышечные инъекции. Обрабатываю бактерицидными лампами палаты. Каждое утро провожу забор анализов крови на биохимию и ПЦР. И веду учетную документацию: заполняю журналы, бланки, пишу отчеты. В первый раз было очень волнительно, но как только я вошла в „красную зону“, тут же подумала: „Я могу помочь людям!“ В такие моменты понимаешь суть профессий врача и волонтера и то, что ты не ошибся с выбором».

В Республике Ингушетия региональным отделением ВОД «Волонтеры-медики» руководит Магомед Костоев, студент шестого курса медицинского факультета Ингушского государственного университета. Как волонтер он помогает врачам сразу в трех учреждениях: Ингушской республиканской клинической больнице, Сунженской центральной районной больнице и Назрановской районной больнице. Три дня работы, один выходной. Магомед выполняет работу среднего медперсонала в «красной зоне»: делает уколы, капельницы, выполняет назначения врачей. Костоев является инструктором по оказанию первой помощи. В числе его достижений первое место на Всемирных соревнованиях по оказанию первой медицинской помощи; победа на XVI соревнованиях по оказанию первой помощи в РФ; выход в финал трех грантовых конкурсов; награждение грамотой министра здравоохранения «Лучший медицинский работник года – 2019».

Студентка ЮУГМУ Резида Мигранова помогает в «красной зоне» в городских больницах Челябинска. «Работы в отделении очень много. Условия для безопасной работы созданы все. Нам выдают полные комплекты СИЗ. «Цена» такой работы в костюме стоит нам натертой переносицы, отеков и глубоких вдавленных следов на лице, но главное – безопасность, и даже к такому физическому дискомфорту мы уже приспособились. Усталость, конечно, накапливается, эмоциональное напряжение – тоже. Нам приходится не спать по ночам и оказывать помощь в любое время. Этот опыт закаляет наш характер, тренирует выносливость и позволяет заботиться о других людях. Медицина для меня не просто призвание – это образ жизни, без которого ты уже не представляешь себя».

Татьяна Колесник, волонтер психологической помощи. Татьяна спасла жизнь человеку в Санкт-Петербурге. «На горячую линию обратилась женщина, в процессе беседы стало очевидно, что она переживает острое соматическое состояние, связанное, предположительно, с ишемическим инсультом. В процессе опроса я поняла, что она дома, но дома своего не узнаёт. По моей просьбе женщина нашла все таблетки, которые ей прописаны врачом для терапии сопутствующих заболеваний. Удалось вовремя выяснить ее адрес и немедленно отправить туда скорую».

В Хабаровском крае волонтеры штаба «Мы вместе» доставляли льготные лекарства пожилым заявителям. По возвращении в штаб ребята рассказали, что пенсионеры находятся в тяжелом положении. Десятиклассница Марина Дацко, услышав эту историю, на следующий день принесла четыре огромных пакета с продуктами, которые собрала на свои накопленные деньги. Вместе с волонтерами она передала эти пакеты пожилым людям.

В Великом Новгороде к работе штаба «Мы вместе» присоединились выпускники интерната. Дарья Левина, Артур Бауров и Анатолий Михай совсем недавно выпустились из интерната и сегодня помогают тем, кто в этом нуждается. Анатолий – сирота и инвалид по зрению. Несмотря на все трудности, ребята стали участниками регионального волонтерского штаба. Ежедневно они помогают пожилым людям с покупкой и доставкой продуктов и лекарств.

Глава 5. COVID-19: мир не будет прежним. Банальность или реальность?

Мы рассказали о пандемии, охватившей мир, рассмотрели коронавирус с разных точек зрения, поведали истории людей со всей России, от Москвы до Ямала, которые, столкнувшись с коронавирусом на передовой, рисковали многим. Кто-то не вернулся с этой битвы с невидимым противником, с этой необъявленной войны, где военнообязанные – врачи, а добровольцы – волонтеры. Были ли жертвы напрасными?

Один человек, сыгравший очень важную роль в моей жизни, профессор, доктор филологических наук Наталья Николаевна Запольская как-то сказала мне: «Из любой ситуации ты можешь выйти победителем. Абсолютно из любой. Если сделаешь правильные выводы и чему-то научишься».

Думаю, для всех нас очень важно задать себе вопросы, обозначить важные темы, которые из омута забытья всплыли на поверхность в коронакризис. Сделать это необходимо потому, что ответ на них, по сути, определяет, какое будущее ожидает homo sapiens и есть ли оно вообще.

Курица или яйцо?

Делать прогнозы – занятие всегда неблагодарное. И чем масштабнее предмет прогнозирования, тем более неблагодарным становятся предсказания. Казалось бы, это логично. Тем не менее СМИ переполнены материалами, причем написанными еще в разнообразных жанрах, – сообщениями, научными и популярными статьями, аналитикой, интервью, эссе на тему того, как же изменится наш мир после пандемии коронавируса. Значит, людям эта тема нужна, важна и интересна, что их вовсе не пугает возможная ошибочность этих прогнозов. Значит, все понимают, что мир изменится. Вопрос лишь в том – как?

Пожалуй, самое странное, что в данном контексте мир воспринимается как нечто отдельное от нас самих.

Мы будто являемся пленниками какой-то большой тюрьмы под названием «мир» и совершенно не отдаем себе отчета в том, что мы – это и есть мир.

И он не может измениться без нас. Следовательно, вопрос должен ставиться не «Как изменится мир?», а «Как изменимся мы сами?» Но подобные искания отчего-то мало волнуют людей. Никто не хочет брать ответственность на себя за эти изменения. Между тем мне представляется, что именно этот вопрос сейчас актуален как никогда.

Безусловно, происходящее в мире – страшно. Хотя бы потому, что никто не знал до сегодняшнего дня, что такое ежедневные сводки умерших и пропуска на выход из дома. А учитывая тот факт, что количество зараженных продолжает расти (по данным на начало мая. – Прим. ред.), то, возможно, меры карантина будут ужесточаться. Одним словом, что будет дальше – не знает никто. А неизвестность, как водится, – самое страшное.

Кто-то даже окрестил текущую ситуацию с коронавирусом как пандемию страха. Что совершенно справедливо.

Нам страшно – и это нормально. Но самое неверное в данной ситуации – поступать как дети: просто закрыть глаза и притвориться, будто ничего нет. Да, каждый из нас не может повлиять на спад мировой экономики, не может построить дополнительные больницы для зараженных. Но мы можем сделать так, чтобы мир после пандемии стал лучше. И для этого лучше должны стать мы сами. Кризисные ситуации – это всегда возможности. Вопрос лишь в том, как мы этими возможностями сможем воспользоваться, чтобы в будущем, вероятно, избежать новых эпидемий или, в конце концов, быть готовыми к ним.

В этой главе мне хотелось бы затронуть некоторые темы, которые, на мой взгляд, требуют переосмысления в общественном сознании. Я не ставлю перед собой задачу призывать менять мир в том или ином направлении, моя задача проста: обратить внимание читателя, подискутировать на темы, которые, я считаю, важны и актуальны в сегодняшних условиях.

И именно ответы на поставленные вопросы, возможно, помогут нам сделать шаг к тому, чтобы начать воспринимать не мир отдельно от себя, но себя как часть мира и мир как часть себя.

Цена свободы слова

Многие почему-то думают, что свобода слова – это какая-то роскошь, связанная с высокими технологиями и шикарным образом жизни. То есть свобода слова – это как бы надстройка над неким базисом: сначала нужно построить общество, а далее, когда уровень жизни будет высоким, можно внедрять свободу слова. Если потребуется, конечно. Звучит, может быть, странно, но это данность.

Так, в одном из социологических опросов, проведенных компанией GlobeScan Incorporated по заказу Всемирной службы Би-би-си, большинство россиян ставит стабильность выше свободы слова.

Индекс свободы прессы – ежегодное классифицирование стран, которое составляет и публикует международная неправительственная организация «Репортеры без границ» на основе оценок свободы печати примерно в 180 странах. Согласно этому индексу в 2020 году первые четыре места заняли Норвегия, Финляндия, Швеция и Дания, соответственно, при этом Норвегии отдается первое место четвертый год подряд. Такой скандинавско-финский триумф.

Россия комфортно расположилась, как и в предыдущем году, на 149-й позиции. США, с которыми сравнивают Россию, – на 45-й. Замыкает список Северная Корея.

По мнению «Репортеров без границ», пандемия COVID-19 только усугубила неблагополучную ситуацию со свободной прессой в мире, особенно в авторитарных государствах. Как и в предыдущем году, лишь в 16 странах ситуация со свободой прессы оценивается как хорошая.

Китай стабильно на протяжении многих десятилетий входит во вторую сотню списка. Согласно классификации индекса свободы прессы ситуация в этой стране характеризуется как «очень серьезная». Китай – одна из самых мощных и богатых стран, но свободы слова там фактически нет. Значит, версия о том, что свобода слова – лишь надстройка над базисом стабильного общества, неверна.

На мой взгляд, свобода слова – это никакая не надстройка, это и есть базис, на котором должно строиться цивилизованное общество. Причем под свободой слова я подразумеваю не вседозволенность – возможность говорить все, что вздумается, а прежде всего соблюдение закона, нравственного выбора и ответственности за свои высказывания. Мне не близки либеральные идеи вроде «естественных прав». В моем понимании свобода слова – это возможность получать больше объективной (или хотя бы субъективной, но разной) информации. Что, в свою очередь, позволяет, помимо прочего, принимать более качественные управленческие решения во всех сферах деятельности. Не говоря уж о том, что свобода слова и свобода человека напрямую связаны.

«Свободная печать бывает хорошей или плохой, это верно. Но еще более верно то, что несвободная печать бывает только плохой», – писал Альбер Камю.

Казалось бы, при чем тут медицина и тема коронавируса? Во-первых, по моему глубокому убеждению, нет ни одной сферы нашей жизни, к которой медицина не имела бы отношения. Воздух, которым мы дышим, – это медицина; одежда, которую мы носим, – это медицина; каждый наш вздох, шаг, наше настроение – все это медицина. И так вышло, что как раз из-за пандемии свобода слова оказалась той точкой, где пересеклись медицина и политика. Причем это пересечение, как обычно и случается, решилось в пользу политики. Насколько это правильно и благотворно для населения планеты – судите сами. А заодно подумайте, насколько важна свобода слова.

…65-летний работник рынка морепродуктов Хуанань мучился уже несколько дней, лекарства, выписанные в поликлинике, не помогали сбить температуру. Тогда он обратился в больницу, где ему сделали компьютерную томографию и взяли мокроту из легких на анализ.

Заведующая приемным покоем Ай Фэнь, куда поступил больной, сразу обратила внимание на необычное респираторное заболевание: она уверена, это был ее первый пациент с новым видом коронавируса, через несколько месяцев поставившим весь мир с ног на голову.

Дело происходило в декабре в городе Ухане. Спустя несколько дней в больнице появился еще один пациент с похожими симптомами: ему было 45 лет, у него не было сопутствующих заболеваний, но инфекцию он переносил гораздо тяжелее первого пациента, а анализы показали наличие в легких нескольких видов бактерий-возбудителей респираторных заболеваний, а также коронавируса SARS – того самого, что стал возбудителем эпидемии атипичной пневмонии в 2003 году.

Ай Фэнь, увидев данные анализов, с трудом сдержала панику: уж ей-то хорошо были известны последствия SARS – умирал каждый зараженный старше 50 лет, а смертность равнялась 9 процентам. Здесь же она столкнулась с вообще пока неисследованным заболеванием.

Она рассказала о сложившейся ситуации заведующему отделением пульмонологии, который в 2003 году лично участвовал в локализации атипичной пневмонии. Тогда это удалось сделать. Теперь же, выслушав Ай Фэнь, он тут же заявил, что надвигается катастрофа.

Врачи незамедлительно поставили в известность руководство больницы, а Ай Фэнь еще и отправила скрин с результатами анализа знакомому коллеге из другой клиники: еще недавно они вместе пытались понять, почему так резко выросло в уханьских больницах количество пациентов с респираторной болезнью именно с этого рынка морепродуктов.

Скрин моментально распространился по чатам китайских врачей в интернете. А вскоре информация о новой атипичной пневмонии стала доступна всем пользователям.

Но уже на следующий день начальство строго предупредило Ай Фэнь о недопустимости распространения каких бы то ни было сведений о новой вспышке болезни, а в случае несоблюдения приказа пообещало уволить ее с суровой формулировкой «несоответствие профессиональным требованиям». А пока ей объявили строгий выговор.

Плюс еще наказали некоторых врачей, с которыми она вела обсуждение в чате. А одного из них – ее коллегу по больнице офтальмолога Ли Вэньляна – даже вызывали в полицию, предъявив обвинение в нарушении общественного порядка, и он вынужден был подписать бумаги о нераспространении необоснованных слухов.

Ай Фэнь не на шутку испугалась – дома муж и маленький ребенок – и, решив не испытывать судьбу, попросила об увольнении, но, как ни странно, ей отказали и пожелали хорошо встретить Новый год.

Больше она никому не говорила ни о вирусе, ни об угрозах в свой адрес, лишь предупредила родственников, чтобы они выходили на улицу в масках.

Но вот что интересно: почти сразу же после этого власти Китая поставили в известность Всемирную организацию здравоохранения о появлении неизвестной ранее пневмонии в Ухане. Выходит, местные лишь выслуживались перед вышестоящими, вынося предупреждения и сдавая в полицию врачей – как бы чего не вышло. Как же это привычно и знакомо! А вот столичное политбюро, в отличие от местных властей, посовещавшись, решило ничего не скрывать и официально признало существование большой проблемы: о новоявленной и еще безымянной болезни по-прежнему толком никто ничего не знал.

В первый день нового, 2020 года Ай Фэнь вышла на работу. Ее не переставая беспокоило, что об опасности заражения не предупреждают даже врачей. Внутри Китая признавать существование нового коронавируса можно было только в частных беседах, даже писать о нем в мессенджерах или СМС воспрещалось.

И уж совсем преступлением стало то, что «чуткое» руководство больницы запретило всему медперсоналу использовать средства защиты! Таким образом, по мнению начальников, удалось бы избежать паники. Да, все скрыть – это великая панацея от всех бед!

Как тут не вспомнить высказывание французского классика Анатоля Франса: «Государство подобно человеческому телу. Не все его отправления благородны. Некоторые из них приходится скрывать, притом самые необходимые».

А тем временем за сутки в приемное отделение Ай Фэнь поступили семь человек с симптомами новой пневмонии. И ситуация становилась все хуже: количество пациентов с каждым днем росло, и среди заболевших были люди, уже никак не связанные с рынком Хуанань, причем уже госпитализировали целые семьи.

Тогда Ай Фэнь пришла к совершенно справедливому выводу, что вирус передается от человека к человеку: рынок морепродуктов давно закрыли, и официальная версия, согласно которой вирус могли передать только животные, теперь была неактуальна. Но начальство и здесь отказалось слушать Ай Фэнь – ведь партия и правительство лучше знают, как, что и кому передается, и 16 января власти вновь заверили, что передача коронавируса от человека к человеку невозможна.

Изменить ситуацию оказалось под силу лишь 83-летнему китайскому старику: знаменитый эпидемиолог, академик Чжун Наньшань, посетив Ухань, немедленно сообщил журналистам, что новый вирус передается между людьми, а город вот-вот поглотит эпидемия. Ученому, открывшему в 2003 году SARS, очевидно, давно были по барабану все запреты и начальники. Такой огласки скрыть уже не могли, и власти вняли наконец голосу разума: вся провинция Хубэй, где расположен Ухань, была посажена на жесточайший карантин, заколочены въезды и выезды и начато экстренное строительство клиник для зараженных коронавирусом.

А буквально за час до введения карантина с Ай Фэнь связался ее знакомый коллега из другого города и попросил рассказать о ситуации в Ухане. Ай Фэнь назвала только цифры: 21 января в больницу поступили 1523 человека, у 655 – высокая температура. И, наученная горьким опытом, умоляла никому об этом не говорить.

А заболевших с каждым днем становилось больше. Больницы были переполнены, реанимации не могли принять всех нуждающихся и были закрыты, пациенты, в том числе тяжелые, лежали в коридорах, кто-то там же умирал. За январь и февраль более 200 врачей Центральной больницы заразились, от коронавируса умер Ли Вэньлян – тот самый офтальмолог, которого отчитывали в полиции за распространение слухов. Только слухи уже тогда были правдой, и, если бы ее не скрывали, разрешили бы СМИ вовремя донести важнейшую информацию, не было бы эпидемии в Ухане и пандемии в мире. Не было бы стольких жертв. Вот цена свободы слова.

Кстати, все руководители больницы тоже переболели. Как говорится, за что боролись.

Но на это «цензурные» приключения Ай Фэнь не закончились. В марте она дала интервью китайскому журналу «Жэньу», где отметила, что очень и очень сожалеет о своей слабости: она не должна была подчиняться своему руководству, нужно было не покорно замолчать, а еще в декабре сообщить об угрозе вируса всем, найти способы обратиться через иностранную прессу к мировому сообществу.

«Моя совесть не дает мне покоя. Я бы могла спасти столько жизней!» – сказала Ай Фэнь в интервью.

И это так. Эксперты убеждены: если бы Ухань посадили на карантин неделей раньше, то заражений было бы меньше на 95 процентов.

Всего через несколько часов после выхода номера «Жэньу» с интервью Ай Фэнь он был изъят из продажи, а его электронная версия удалена с сайта издания. Интервью также было стерто со всех китайских сайтов, оперативно разместивших его у себя.

А в конце того же месяца в новостях на австралийском телевидении сообщили об исчезновении Ай Фэнь сразу после публикации ее интервью в «Жэньу». Возможно, она была тайно задержана и помещена под арест. Это обычная практика китайских властей: такое уже случалось со многими известными китайскими учеными, бизнесменами, деятелями культуры. Так, внезапно пропали, а потом так же внезапно появились финансист Сяо Цзяньхуа, генетик Хэ Цзянькуй, актриса Фань Бинбин, фотограф Лу Гуан. Они появлялись, выходили к публике под объективы «свободной» китайской прессы и уверяли, что с ними всё в полном порядке, «признавали свои ошибки» и обещали искупить вину.

Надеюсь, Ай Фэнь тоже вскоре «найдется», воссоединится с мужем и маленьким ребенком и вновь заступит на вахту в приемном отделении Центральной больницы Уханя, где она делала все возможное, чтобы спасти людей и остановить пандемию.

Опаснее коронавируса: национализм

В ситуациях, когда наступает нестабильность, почти всегда люди начинают искать внешнего врага, обвинять в своих бедах отдельных личностей, а также целые страны и народы. Это психологическая защита: в тяжелые времена хочется объединиться. А чтобы возникло «мы», необходимо, чтобы появилось «они». Это естественная реакция. Естественная, но разве что у животных. Человек тем и отличается от парнокопытного, что умеет делать выводы и извлекать уроки. Коронавирус показал – и мы в этой книге подтвердили это на примере врачей и волонтеров, – что единение и созидание – на сегодняшний день единственная эффективная вакцина. И не только от коронавируса, но и от всех напастей в истории человечества. Поэтому мне представляется очень важным затронуть тему проявления ксенофобии и расизма: в Китае обвиняют американцев в создании нового вируса, американцы – китайцев, иранцы – израильтян, которые, в свою очередь, обвиняют Палестину. Если так будет и дальше, наш мир долго не простоит. Он погибнет.

В естественных науках существует такое понятие – «эффект бабочки». Им обычно обозначают такое свойство некоторых хаотичных систем, когда незначительное влияние может иметь большие и непредсказуемые последствия где-нибудь в другом месте и в другое время. Сам термин ввел американский математик и метеоролог, один из основоположников теории хаоса Эдвард Лоренц: «Бабочка, взмахивающая крыльями в Айове, может вызвать лавину эффектов, которые могут достигнуть высшей точки в дождливый сезон в Индонезии».

Именно эффектом бабочки можно назвать те последствия, которые вдруг обнаружились во время пандемии коронавируса или после нее.

Казалось бы, Европа, где миллионы людей стали жертвами нацистов, никак не могла быть втянута в подобную историю. И тем не менее на практике все оказалось несколько иначе.

Пандемия коронавируса породила еще одну эпидемию – ксенофобии и расизма. Нетрудно догадаться, что объектом ненависти стали китайцы, а заодно с ними и представители других азиатских стран – до кучи, ведь они все так похожи, прямо на одно лицо, не так ли?

Соцсети, которые сегодня не менее влиятельны и уж точно более читаемы, чем официальная пресса, горазды на обвинения и безапелляционные комментарии. А по кому, как не по китайцам, ударила волна народного гнева – они же заразили коронавирусом весь мир!

В соцсетях постоянно муссируются слухи и версии о том, что новый вирус был создан в китайских лабораториях, и пандемия продумана и подготовлена Китаем с целью ослабить все экономики мира и стать самой могущественной державой.

Конечно, такие заявления провоцируют расистские настроения. И вот уже в постах читаем: для этих желтых обезьян – летучая мышь, приправленная парой тараканов, – настоящий деликатес; ужас, что за нация! Это нация, которая ест все, что ползает и летает; они едят такую же мерзость, как они сами.

Под такими постами тысячи лайков и тысячи одобрительных комментариев, которые подчас еще более пропитаны ненавистью, чем сами посты, и призывают к прямому насилию. «Что китаец, что кореец, что вьетнамец – дикие зверьки, которых за то, что они сделали с миром, пора самих приготовить, как летучую мышь, и очистить от них Землю».

Также в сетях много и других «правдивых» домыслов, например некоторые «эксперты» утверждают, что вирус распространяют по миру в посылках с AliExpress. Наверное, это пишут внимательные зрители сериала «Симпсоны», где в одном из прошлых сезонов действительно был сюжет о том, как грипп вырывается из посылок, прибывших из Китая. Только в «Симпсонах» это был добрый юмор, а в соцсетях – декларация ненависти к Китаю.

Из соцсетей расизм вырывается в жизнь, и уже многие китайцы, живущие в США, Европе и России, говорят, что во время пандемии отношение к ним резко поменялось на негативное, словно они сами – вирус, с которым надо бороться.

Некоторые отели и хостелы прибили к дверям таблички, запрещающие китайцам останавливаться у них, заявляя заинтересовавшимся СМИ, что это не расизм, а лишь мера безопасности.

А сотрудник одного из ресторанов вызвал бригаду врачей, потому что за столиком тогда еще работающего ресторана увидел китайцев. Тоже мера предосторожности? Китайцы, кстати, оказались абсолютно здоровыми.

Такой бытовой расизм становится привычным и уже незаметным для тех, кто постоянно позволяет себе его. Но как он болезнен и невыносим для тех, против кого направлен!

Интересно, что свиной грипп в Северной Америке в 2009 году был напрочь лишен расовой подоплеки. А вот болезни, зародившиеся в Азии, например атипичная пневмония в 2003 году и сегодняшний коронавирус, или в Африке, как в 2014-м Эбола, очень скоро обретали в общественном сознании «расовую составляющую», порождая ярко выраженную ненависть к определенным национальностям.

Так, при эпидемии SARS в Канаде отмечалось множество случаев дискриминации по отношению к азиатским общинам.

По словам экспертов, объяснение этому уходит в глубь истории.

Расизм в данном случае – утверждение превосходства белого человека, чья кожа во времена колониальных войн ассоциировалась с чистотой, в отличие от аборигенов, которые из-за внешнего вида и образа жизни не внушали уверенности в их здоровье.

В конце XIX века возник даже термин «желтая угроза», применимый к страху перед ростом эмиграции из Азии в Европу и Америку, ставящим под угрозу благополучие «белого мира».

Именно в это время некоторые представители власти и газетчики говорили о чайнатаунах в своих городах как о помеси скотобойни с канализацией и эпицентре антисанитарии.

И вообще, азиатские районы считались рассадниками не только телесных, но и моральных болезней: там якобы пышно цвели извращения, наркомания, проституция.

Популярные издания подливали масла в огонь: часто на страницах газет появлялись карикатуры, раздувающие стереотипы и, как следствие, расовую нетерпимость.

Например, один такой рисунок изображал курильщиков опиума, которые заодно ели крыс.

А сегодня «веселые приколы» в интернете живописуют китайских туристов, поедающих летучих мышей на фоне Эйфелевой башни.

Так коронавирус опять выявил то, что было всегда, – не на поверхности, а в скрытом состоянии, но да, именно всегда.

Эксперты отмечают, что даже существует «паттерн антикитайского расизма».

Расизм дегуманизирует общество, сводит на нет и без того хрупкие человеческие ценности.

Последствия ксенофобии, от которой никакой маской не защититься, могут стать гораздо более разрушительными, чем сама пандемия: заболевание проходит, а «преступная» связь с ним представителей определенной национальности остается и продолжает ассоциироваться с угрозой.

Не надо переходить на другую сторону улицы, завидев китайца, и захлебываться в соцсетях от ненависти к азиатам, как к разносчикам заразы. Не будьте глупцами. Просто мойте руки и оставайтесь людьми.

Врачи в роли Бога: кого спасать, если нельзя спасти всех?

Это третий вопрос, он про мораль и этику. Причем не врачей, а нас всех: и обычных обывателей, и государственных мужей – всех. Мы все говорим, что быть врачом – это очень трудная работа. Что мы вкладываем в эти слова? Скорее всего, то, что работы у врачей действительно много: ночные смены, дежурства, множество пациентов, невысокая зарплата, риск заражения. Но задумываемся ли мы о том, что быть врачом – это значит каждый день делать выбор, кто будет жить, а кто нет? Скажете, что я перегибаю палку? Может быть. Возможно, такой выбор стоит не перед каждым врачом и не каждый день.

Но пришел коронавирус, и все врачи вышли на фронт, все стали инфекционистами и каждый день принимают именно это решение: быть или не быть.

И каждый врач должен быть готов к такому моральному выбору. Быть врачом – не просто труд, это колоссальная психологическая нагрузка, самопожертвование. И так уж получается, что именно в кризисы на них ложится вся нагрузка.

Мы часто говорим, что в коронакризис произошла стагнация экономики, что ВВП падает и так далее. Но, Господи, подумал ли кто-то о том, что выпадает не на долю экономистов и всяких там аналитиков, а на долю врача, который вынужден каждый день решать, кому жить, а кому нет? При этом сколько же людей уже на четвертый день самоизоляции завопили: «Ой, больше не можем без кафе и прогулок!» и рванули на улицу.

Неужели непонятно, что таким поведением ты как раз и ставишь перед врачом вопрос выбора, отнимаешь жизнь у стариков. Ведь случись что, врач решит сохранить жизнь тебе: ты моложе и организм у тебя сильнее.

Именно это важно понять. Задуматься. Спросить самих себя, почему мы вольны так поступать?! Почему мы настолько не уважаем труд врача, что поступаем так?!

Захватившая весь мир пандемия поставила множество этических проблем, не умозрительных, а насущных, из тех, что приходится решать ежедневно и ежеминутно. Как разделить во время эпидемии непрерывно поступающих больных, кому оказывать помощь в первую очередь, если не хватает ресурсов и специалистов? Как решить, кого спасти, срочно предоставив аппарат ИВЛ (искусственной вентиляции легких), а кого предоставить собственной участи? Моральный долг врача, как его обычно понимают, состоит в том, чтобы сделать все необходимое для исцеления каждой конкретной личности. Это работа один на один. Но когда больные исчисляются сотнями и тысячами, как во время войн и эпидемий, вступает в действие другая, экстремальная этика, которая кажется недопустимой с точки зрения привычных нравственных норм. Врач обязан сознательно и целенаправленно обречь одних на мучительную агонию и смерть ради того, чтобы другие могли выжить. Чем он должен руководствоваться, какими критериями отбора?

В больницах США, которые оказались в одночасье заполнены коронавирусными больными, для определения приоритета оказания помощи используется система баллов. По ней вычисляется, сколько лет может прожить пациент после применения интенсивной терапии. Учитываются продолжительность лечения, возраст, общее состояние, сопутствующие основному заболевания (диабет, астма и пр.). Если лечение может продлить жизнь одному пациенту на пять лет, а другому – на три года, то в условиях ограничения ресурсов необходимые возможности предоставляются только первому.

Здоровый юноша имеет преимущество перед больным стариком. Если, конечно, он не алкоголик или наркоман, за это баллы снимаются. Все происходит в полном согласии с евангельской притчей: «Кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» (Мф, 13:12).

Но в тех же США применялся и прямо противоположный принцип отбора. В условиях нехватки тестов на коронавирус в первую очередь тестировались и допускались к спасительным медицинским процедурам пациенты из домов престарелых, инвалиды, словом, наиболее слабые, уязвимые и беспомощные категории граждан.

Какая система более справедлива? Спасающая самых сильных или самых слабых?

Первый подход основан на утилитаризме. Это направление в этике, которое считает нравственно необходимым и ценным счастье (и здоровье) как можно большего числа людей. Таким образом, имеющиеся ресурсы лучше всего распределить между теми больными, кто с большей вероятностью выздоровеет, это продлит жизнь большему числу людей на большее число лет.

Второй подход основан на эгалитаризме. Эта этическая система стремится предоставить равные условия для выживания и благоденствия всем без исключения, а значит, считает необходимым заметно больше заботиться о тех, кто больше всего нуждается в защите. Иными словами, эгалитаристский подход выравнивает доступ к возможностям медицины за счет целенаправленной помощи наименее защищенным слоям населения, чтобы качественное лечение компенсировало им неизбежные проблемы со здоровьем.

Целый ряд дополнительных условий значительно усложняет применение этих противоположных подходов к оказанию срочной медицинской помощи. Например, с точки зрения этики утилитаризма медицинская полезность, то есть величина продленной жизни индивидуума на единицу затраченных ресурсов, может дополняться его социальной полезностью.

Социальная полезность означает, например, что в условиях эпидемии первым делом надо помочь тем, кто сам оказывает помощь, то есть заразившимся медицинским работникам: докторам, медсестрам, санитарам, а также работникам спасательных служб. Поскольку они сами спасают других, они заслуживают приоритета. Если их вылечить, они во много раз умножат действие оказываемой другим заразившимся медицинской помощи: выздоровеет врач – выздоровеют и многие его будущие пациенты. Оспаривать такое расширение действия утилитаристской этики трудно.

Но ведь социальную полезность можно рассматривать еще шире, выйдя за рамки сохранения здоровья и физического выживания, имея в виду возможную пользу для цивилизации и человечества в целом. Ученые, политики, благотворители, инженеры, артисты – все это люди с большим социальным капиталом, чья жизнь и работа очевидно полезны для общества. Не должны ли и они пользоваться приоритетом, попасть в первые ряды спасаемых? Ведь, помогая им, мы помогаем себе, заботимся об экономическом, научно-техническом, социальном, художественном развитии цивилизации после окончания пандемии.

Кого лечить: молодого человека без образования, охранника, таксиста, курьера или пожилого деятеля науки и культуры, способного в будущем принести еще большую пользу человечеству?

В этом вопросе особенно четко видно противостояние утилитаризма и эгалитаризма. Можно заметить, что эгалитаризм в некоторых своих чертах следует христианской и одновременно марксистской этике, считающей бедных и угнетаемых «солью земли»: именно они наследуют либо царство небесное, либо царство земного благосостояния. Потому согласно ценностям эгалитаризма в первую очередь необходимо спасать слабых, сознательно предоставляя сильных и здоровых, которые могут позаботиться о себе сами, их собственной участи.

Утилитаризм, напротив, исходит из того, что помогать следует молодым и здоровым, сильным в самом широком смысле. В число таких сильных и социально значимых личностей включаются также профессионалы своего дела, поскольку от их выживания зависит благополучие всех остальных членов общества. Усилия медиков согласно воззрениям утилитаристов должны подкреплять и укреплять приоритеты, которые сложились сами собой, в ходе естественного развития природы и общества. С точки зрения утилитаризма не следует разворачивать сложившийся естественный ход событий в обратную сторону ради слабых и бедных.

В этом противостоянии двух этических систем при желании можно усмотреть известное коренное различие идейных установок американских республиканцев и демократов, однако полностью политизировать этику, особенно медицинскую, было бы неправильно.

Говоря о дополнительных критериях выбора в пользу того, кому жить, а кому умереть, рассмотрим еще одну ситуацию. В больницу поступили пятнадцать не отягощенных хроническими болезнями молодых людей с тяжелой легочной формой коронавируса, но аппаратов ИВЛ всего пять. С кого начать? В таких случаях экстренную помощь оказывают строго в порядке поступления, даже если разница при поступлении составляет секунды. Представим себе, что работники скорой задержались в подъезде, в пробке, на въезде в больницу…

Но порядок есть порядок, а судьбу больного решает случай. Если же несколько пациентов прибыли одновременно, судьбу человека, жить ему или умереть, решает простой жребий.

Он тоже предусмотрен в рекомендациях по медицинской этике.

Проблема этого нравственного выбора постоянно стояла перед А. П. Чеховым как врачом во время эпидемии холеры 1892 года. Он писал в письме своему издателю А. С. Суворину: «Способ лечения холеры требует от врача прежде всего медлительности, то есть каждому больному нужно отдавать по 5–10 часов, а то и больше. (…) Положение мое будет глупее дурацкого. Пока я буду возиться с одним больным, успеют заболеть и умереть десять». И проблема эта кажется неразрешимой. Если попытаться лечить всех хотя бы по несколько минут, то, скорее всего, все умрут. А если бросить все силы на одного и вылечить его, то умрут остальные. Неясно также, с кого начать: с самых безнадежных (без врачебной помощи точно умрут) или с тех, у кого прогнозы обнадеживающие (с врачебной помощью точно выживут)?

Проблема нравственного выбора выходит далеко за рамки медицины. Этика в самом простом понимании – наука о том, что есть благо и что есть зло. Главные принципы морали – 1) не делать зла, 2) делать добро – по идее, должны дополнять друг друга. Иными словами, следует по возможности не причинять вреда и приносить пользу. Но что предпринять, если ситуация такова, что эти два принципа вступают в противоречие?

Допустим, врач располагает дозой лекарства, которая вылечит одного больного при смерти. Но если ее разделить на шесть частей, этим лекарством можно вылечить шестерых пациентов на ранней стадии болезни, которая требует применения меньшей дозировки. Очевидно, что в такой ситуации представляется этически оправданным использование одной дозы лекарства для спасения большего числа жизней. При прочих равных условиях лучше спасти шестерых, чем одного.

Попробуем довести ситуацию если не до абсурда, то до логического завершения. Представим шестерых больных, у каждого из которых поврежден жизненно важный орган: сердце, печень, почки, легкие, поджелудочная железа. Позволено ли ради их спасения лишить жизни одного здорового человека и разобрать его тело на органы для пересадки? Моральная интуиция большинства людей воспротивится этому. Иначе бизнес по разборке здоровых людей на органы ради помощи безнадежным больным казался бы вполне этичным. Исходя из этого примера можно сделать вывод, что принцип «Не причиняй вреда!» для нас более значим, чем принцип «Приноси пользу!» Отчего же тогда представляется этичным вылечить шестерых больных за счет того одного, который умрет, не получив нужной дозы лекарства? Ведь нам кажется ужасным убийство одного ради выживания шестерых? Однако «дать умереть» не равно «убить». Передать природе ее естественное право власти над жизнью и смертью – не то же самое, что самолично оборвать чужую жизнь. В дело вступает этически важный перевес одного из принципов: лучше не принести пользы, чем причинить вред. Лучше предоставить природе право решать и не брать на себя ответственность за жизнь, созданную не тобой, даже ради возможной пользы.

Таким образом, оказывается, что рассмотренные выше утилитаристский и эгалитаристский подход не полностью симметричны – за счет того самого перевеса в сторону «Не навреди!» Важность этой небольшой асимметрии демонстрируют, в частности, десять библейских заповедей. Только две из них сформулированы положительно, как призыв к действию («Помни субботу» и «Уважай родителей»). Остальные восемь представляют собой такие же отрицания, как более важный для нас принцип «Не навреди!» («Не имей других богов», «Не сотвори себе кумира», «Не произноси имени Бога всуе», «Не убивай», «Не прелюбодействуй», «Не кради», «Не лжесвидетельствуй», «Не желай чужого»).

Мы видим, что нам явно предписывается не делать злого, а затем уже делать что-то доб рое. Однако почему же нам кажется важнее не причинить зла, чем сотворить добро?

Почему решающий критерий «не навредить», а не «принести пользу»? Тому есть два объяснения – богословское и философское.

Богословие стоит на том, что человек несет бремя первородного греха. Если он поддается инстинктам, внутренним побуждениям, его действия, скорее всего, несут зло. Поэтому главная задача учителей нравственности – предотвратить вред, наложить запрет. До совершения первородного греха и изгнания из Рая, как можно узнать из Книги Бытия, заповеди для человека формулировались в положительной форме: плодиться и размножаться, давать имена всему сущему.

Философское объяснение, по сути, не противоречит первому, а лишь дополняет и уточняет его. Природа, окружающий нас мир, который существует независимо от нас, обладает тем самым некоторым приоритетом. Мы вынуждены учитывать его бытие, применяя к нему нашу волю, совершая по своей воле необходимые нам действия. Мир существует, а значит, в него заложены основания для его бытия, которые не стоит подрывать ради общего блага. Прежде всего не следует портить то, что уже есть, и лишь затем попытаться как-то улучшить мир. Так подсказывает нам наша нравственная интуиция. Не мы создавали окружающий мир, мы пришли в него, как и мириады иных существ, нам следует уважать те основы, которые уже заложены в нем, и ту волю, которая уже в нем действует, раз наш мир все еще существует. И лишь приняв ее как данность, нам следует прилагать к миру ту волю, которая действует в нас, ради его улучшения и общей пользы.

Это можно назвать приоритетом бытия, или бытийной постоянной, благодаря которой чаши весов этики чуть склоняются в сторону принципа «Не навреди!». Это же дает утилитаризму минимальное преимущество перед эгалитаризмом, но лишь минимальное. Известно, что Гегель считал все действительное разумным, а все разумное действительным. Но одинаков ли вес этих двух тезисов или первый все же весомее второго? Создается впечатление, что деонтология, учение о должном, зависит от онтологии, учения о бытии. Действительность оказывается перед действием, даже вполне разумным. Действительность представляется несколько более разумной, а разум – несколько менее действительным и, соответственно, настоятельно требует от нас именно действия.

Между тем в важнейших, иногда жизненно важных ситуациях повседневной жизни мы встречаемся с настоятельным требованием приоритета отказа действия в сложившейся ситуации. Это, например, презумпция невиновности, имеющая силу закона. Пока вина в преступлении не будет доказана, человек считается невиновным. И здесь мы вновь встречаемся с отрицательной формулировкой, предписанием отказаться от действий при отсутствии сильных доводов в пользу действия (обвинения и наказания).

Ученые-философы направления экспериментальной философии провели любопытное исследование. Его участникам предлагалась следующая ситуация морального выбора. Топ-менеджеры некой корпорации одобряют запуск нового проекта, который сулит огромные прибыли, однако может оказать непредсказуемое воздействие на окружающую среду. Влияние проекта на природу и общество может оказаться как отрицательным, так и положительным. Руководителей корпорации и проекта, как специально подчеркивали авторы опроса, не интересуют ни положительные, ни отрицательные последствия проекта, они не хотят зла и не желают добра, они сосредоточены исключительно на возможной прибыли.

Если речь шла об отрицательных последствиях, о вреде для природы и людей, большинство участников опроса сочли главу корпорации и участников проекта в полной мере ответственными за пагубные последствия, напрямую виновными в причинении вреда, сознательно творящими зло. Если же влияние проекта на окружающий мир оказывалось полезным, то большинство опрошенных утверж дали, что особой благодарности за принесенную пользу главы корпорации и участники проекта не заслуживают, поскольку у них не было сознательного намерения творить добро.

Перед нами все та же асимметрия: за причинение зла осуждают сильнее, чем хвалят за принесение пользы, хотя в обоих случаях подчеркивалось, что возможные последствия реализации проекта его участниками изначально в расчет не принимались.

Моральная интуиция подсказывает нам, что добро входит в природу вещей, тогда как зло – результат действия человеческой воли.

Своеобразным этическим экспериментом в той же области экспериментальной философии можно считать известную историю «Паук в писсуаре». Профессор Томас Нагель (Tomas Nagel) какое-то время наблюдал в университетском туалете за пауком, который неосторожно соткал свою паутину прямо в писсуаре, где его рано или поздно, но неминуемо смыл бы поток жидкости. Фаянсовые стенки чаши не давали пауку возможности выбраться самостоятельно, и добросердечный философ-экспериментатор предложил пауку лист бумаги, куда паук переполз, а затем Нагель отпустил его с бумаги на пол в углу туалета. Через два часа экспериментатор вернулся: паук сидел на том же месте. Через два дня он нашел паука все на том же месте мертвым.

История ставит как философские, так и этические проблемы. Оправдан ли нравственно поступок профессора, совершенный из лучших побуждений? Заслуженно ли терзался потом философ чувством вины? Очевидно, что экспериментатор не мог ни предвидеть последствий своего поступка, ни судить о намерениях паука.

Мораль этой истории состоит в том, что бытие само по себе, особенно если это бытие существа, внутреннее состояние которого нам недоступно, имеет в себе элемент морального обоснования, заложенного не нами.

Таким образом, для морального оправдания своего вмешательства в судьбу других существ, и уж тем более людей, необходимо иметь весьма сильные и веские причины.

Приведенные выше примеры убеждают в том, что заповеди, то есть моральные принципы, в основном направлены на то, чтобы останавливать действия, а не побуждать к ним. Пусть это станет напоминанием для тех, кто любит давать решительные советы и знает лучше других, что и кому нужно делать; а также для тех, кто стремится помогать другим, даже если те их об этом не просили.

Важно понимать, что воздержание от действия не есть простое бездействие, порой оно требует куда большей воли и решимости, чем самое решительное действие.

Как сказано в клятве Гиппократа, врач в экстремальной ситуации иногда обязан воздержаться от действий, требуемых той же клятвой: «Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости». Иной раз силы и разумение врача действуют к выгоде одного больного, тогда как другому неоказанием помощи причиняется смерть.

Нравственность – это область таких высоких идеалов, которые именно в силу своей высоты почти всегда обречены на неполную реализацию.

Наилучший совет при выборе правильного действия в определенной ситуации может дать только сама сложившаяся ситуация, сама действительность. Речь не о бездействии, ложном смирении, душевной лености, тупом терпении, моральном безразличии: пусть все идет своим чередом, я ни во что не вмешиваюсь. Важно учитывать, что перевес действительности над нашей способностью к действию минимальный, и дело обычно лишь в порядке мыслительных операций: сначала обдумываются отрицательные и только затем положительные последствия поступка. Стремящиеся к активному насаждению норм морали, испытывающие тягу творить добро, особенно в массовом порядке, системно, коренным образом изменяя реальность, должны в первую очередь проверять себя этическим предписанием, восходящим к той же клятве Гиппократа: Primum non nocere. Прежде всего не навреди, а потом уж приноси пользу.

Коронавирус vs эгоизм: кто победил?

По сути, это продолжение предыдущей главы. Вопрос тот же: что выбирает человек – свое эго, свои хотелки или он готов бороться вместе со всеми. Да, на примере врачей и волонтеров мы показали, что есть герои, те, кто готов жертвовать собой ради спасения мира. Но они потому и герои, что их меньшинство. Ничтожное меньшинство.

А если отвлечься от личностей и посмотреть на то, что творят государства? Например, Иран в разгар пандемии вдруг отменил изоляцию и сказал, что все выходят на работу, так как стране нужны деньги, а люди не в приоритете. И это Иран! Богатейшая страна, которая сидит на нефтедолларах. Ни для кого не секрет, что определенные силы в Иране тратят огромные суммы на поддержку террористов по всему миру. Список спонсируемых террористических группировок обширный: ливанская «Хезболла», палестинские «Исламский джихад» и ХАМАС, но в этой стране в разгар коронавируса вдруг не хватило денег на аппараты ИВЛ. И таких примеров масса. Об этом надо задуматься всему миру. Почему мы тратим на оружие, которое призвано убивать, больше, чем на медицину, то есть на то, что призвано спасать жизни? Если мы тратим в разы больше на убийство, чем на спасение, о чем вообще еще можно говорить?! О каком будущем мы можем говорить, когда дела обстоят так.

Я очень надеюсь, что коронавирус заставит нас всех задуматься об этом.

Власти Ирана в самый разгар пандемии, весной 2020 года, внезапно отменили ограничения, связанные с нераспространением коронавируса. Иранцам с риском для жизни пришлось вернуться на рабочие места, поскольку выплачивать пособия по безработице государство долго не смогло. А собственные запасы на черный день у граждан закончились еще быстрее. В целом средств для борьбы с вирусом не хватило и на март – апрель, а вскоре отменили даже запрет на передвижение между городами – экономика грозила обвалом. Никаких медицинских оснований для отмены карантина не было: на конец марта пришелся самый пик заболеваемости, количество только официально зарегистрированных больных превышало три тысячи в сутки. Спад, который наметился к апрелю, если и существовал, то самый незначительный, чуть менее критических трех тысяч в сутки, а общее количество больных достигало 100 тысяч. Отмена карантина грозила второй волной эпидемии.

Исламская республика вроде бы готовилась к негативным последствиям непопулярных решений. Граждан настойчиво призывали соблюдать социальную дистанцию (несколько метров), избегать по мере возможности мест особого скопления народа. Насколько эти призывы помогали, судить трудно, тем более что, по мнению экспертов ВОЗ, одной из главных причин роста заболеваемости стали религиозные собрания. К тому же еще до объявления запрета на всякого рода паломничества некоторые иранские верующие попытались ввести в обиход новую квазирелигиозную практику: они облизывали разнообразные поверхности в особо почитаемых святых местах и снимали это на видео. По их мнению, так они утверж дали целительную силу веры в наступившие тяжелые времена, но на деле только способствовали распространению вируса и увеличивали вероятность повторной вспышки эпидемии.

Чем можно объяснить подобные странности в поведении людей во время разразившейся пандемии?

Дело в том, что эпидемии коронавируса, как и любой другой эпидемии, сопутствует также информационная эпидемия, которая так же действует на душу, как вирус на тело, а то и сильнее.

Многие из нас пали жертвой информационного вируса еще до того, как до нас успел добраться коронавирус, а многие болезненные поведенческие реакции наблюдались и без заражения вирусом.

Человек как обладатель эго, прежде всего, осознает себя как целостное и не поврежденное тело. Выживание тела, спасение его от физического уничтожения, смерти – основная миссия эго. Для этого наше эго задействует базовые физические инстинкты. Как реагирует мозг на опасность для жизни? Эволюция заложила в нас три основных способа избежать смерти, которые кратко можно сформулировать так: «Бей!», «Беги!», «Замри!» Рассмотрим, как проявляются в ситуации пандемии инстинктивные базовые реакции человека на смертельную опасность.

«Бей!» Это такие, казалось бы, непохожие, но сходные по своей сути явления, как героизм, альтруизм и, с другой стороны, бравада и отрицание. Героизм и альтруизм врачей и волонтеров в описании не нуждаются. Однако социальные сети и Всемирная сеть интернет полнились видео- и текстовыми сообщениями о том, как на борьбу с вирусом поднялись простые люди, которые могут все и ничего не боятся. Едва ли не каждый такой борец оповещал мир о том, что теперь ему ничего не страшно, поскольку он сам дома придумал и сделал себе единственно действенную спецодежду и спецзащиту от коронавируса, которая обычно демонстрировалась на видео в ходе едва ли не ритуального танца. Целью его явно было напугать до смерти в принципе неживой вирус. Понятно, что подобные ритуальные действа уходят корнями в глубинные слои человеческого бессознательного, потому что наше эго в критических ситуациях черпает энергию именно оттуда.

Одновременно с иррациональными действиями наблюдался взрыв всякого рода рационализации, экспертных оценок. Множество людей, казалось, точно знали о ситуации решительно все и охотно делились с миром своими знаниями. Например, о том, как сейчас следует вести бизнес. На экстренных онлайн-конференциях случайные люди серьезнейшим образом обсуждали, как выжить бизнесу в условиях эпидемии. Они не знали, как им самим выжить, но знали, как помочь экономике страны. Таковы парадоксальные пути эго.

К паадоксальнырм на первый взгляд реализациям принципа «Бей!» можно отнести и отрицание опасности заражения коронавирусом, насмешки над рекомендациями самоизолироваться: люди упорно воспринимали вынужденный отпуск как отпуск от надоевшей работы, нарочно организовывали массовые гулянья, отдых на природе с шашлыками, не говоря уж о традиционном совместном распитии спиртных напитков, что, конечно, наводило на грустные мысли о национальном менталитете. Следующим шагом становилось обесценивание любой информации о пандемии, как фейковой, так и вполне достоверной и разумной. Коронавирус последовательно именовали обычным ОРВИ, отрицали само его существование и вызываемые им тяжелые осложнения, сюда же подтягивались разнообразные теории заговора и прочие игры с реальностью, обычные для эго, которое делает все, что может, в сложившейся смертельно опасной ситуации.

«Беги!» Сразу встает вопрос: куда? Эпидемией охвачен весь мир. Оставалась только паника. Те, кто погрузился в панику, кинулись скупать гречневую крупу и туалетную бумагу, да так активно, что покупки на две недели предполагаемой самоизоляции совершались дважды и трижды за неделю. Других паникующих охватывало стремление навести вокруг себя полную стерильность, доходившее до абсурда. Толпа людей, погруженных в свое эго в состоянии паники, напоминает большое раненое животное, которое несется, не разбирая дороги, и сметает все на своем пути. «Сбежавшие» от эпидемии пугали остальных, рассказывая разнообразные страшилки в соцсетях. А между тем известно, что страх и тревога передаются от человека к человеку гораздо быстрее любого вируса.

«Замри!» Страх – это маленькая смерть того, что мы уже знаем, и одновременно начало чего-то неизведанного. Страшит гибель привычного, страшит и неизвестное новое. Страх стережет границу между старым и новым образами мира. Паника, наведенная сторонниками реакции «беги», максимально приближает человека к животному состоянию и взаимодействию с миром именно в этом состоянии. Эго подсказывает еще одну реакцию: замри, обомри, сделай вид, что ты уже умер, что тебя нет. И тогда, может быть, вирус тебя не заметит. Иллюзия, что самоизоляция – это укрытие от вируса, тешит умы многих. Эго в борьбе за выживание толкает людей на строительство баррикад и бункеров, которое отнимает громадное количество времени, энергии и ресурсов.

Информагентства сообщали, что российские богачи в страхе перед коронавирусом принялись скупать аппараты ИВЛ (искусственной вентиляции легких). Но просто купить аппарат мало – нужно оборудовать дома госпитальную комнату, где специально обученный специалист будет проводить необходимые процедуры вентиляции. На аппараты мгновенно образовалась очередь, начались поиски новых каналов поставок, Франция и Германия даже ограничили экспорт ИВЛ. Однако новостей о том, что главные бенефициары банков или некие условные олигархи создали фонд по закупке аппаратов для российских общественных больниц, не наблюдалось.

В целом в российской реакции на эпидемию наблюдалось не больше гражданской добродетели и ответственности властей, чем в Иране. Хуже всего было то, что люди и не хотели поступать в соответствии с высокими этическими принципами, помнить о том, что они все же люди.

Во взаимодействии с реальностью эпидемии на уровне животных инстинктов мало разумного. Взаимодействие разумное предполагает осознанное принятие реальности и адаптацию к изменяющимся условиям жизни. Вместо панической реакции полезнее, напротив, замедлиться, остановить беготню мыслей и осознанно наслаждаться каждым мгновением жизни прямо сейчас. Чистота помыслов во взаимодействии с миром в опасной ситуации может оказаться гораздо значимее, чем непрерывное наведение чистоты рук и окружающих предметов.

Врачи – не мы?

Один из главных вопросов, который волнует сейчас продвинутых молодых людей: куда бы инвестировать свои деньги, чтобы стать богатым? Каждый день проходят тысячи семинаров и лекций на эту тему. А это значит, что все одержимы экономическим развитием, богатством, успехом и мечтами о сытой и счастливой жизни.

Но вот пришел коронавирус и вдруг стало понятно, что экономика – это нечто похожее на самолет, из кабины которого вышел пилот, а мы все – пассажиры, и никто не знает, куда летит этот самолет, упадет ли он, что там со вторым пилотом и что теперь делать.

А чтобы понимать, что делать сейчас, необходимо делать правильные вещи заранее.

С 2015 года по многим странам Европы прокатилась оптимизация: существенно сократилось количество больниц и койко-мест. Во многом, на мой взгляд, в текущем коронакризисе виновата не пандемия, а именно здравоохранение, точнее, авторы его нового извода. Именно поэтому мы были вынуждены запереться дома: медицина оказалась просто не готова к новым вызовам. И это не вина врачей. Это вообще не та ситуация, когда надо искать виноватого. Намного важнее признать, что да, мы оказались в такой ситуации – и наша задача не найти виновного, а сделать выводы и изменить нашу жизнь, нашу медицину, извлечь уроки, которые преподал нам COVID-19. Как думаете, если бы не политики, а врачи решали, начинать войну или нет, была бы история человечества другой? По моему мнению, безусловно, да.

Мировая экономика развивается непредсказуемо, однако относительно области оказания медицинских услуг можно сделать уверенный прогноз: система здравоохранения в привычном нам виде свое отжила. Грандиозный и вместе с тем надежно скрытый от пользователей механизм ОМС, оптимизации всего еще не оптимизированного, возведение больших медицинских центров и закрытие небольших больниц в регионах, увольнения лишних специалистов, коррупция, постоянный сбор денег всем миром на плановую операцию – все эти привычные реалии на глазах теряют смысл и связь с действительностью. Систему медицинского обслуживания можно начинать создавать едва ли не с нуля.

Почти 100 тысяч койко-мест, которые Министерство здравоохранения обещает срочно вернуть в регионы, знаменуют новую модель медицинского обслуживания России, а также, скорее всего, и во всем мире, поскольку беда сейчас у всех одна.

Следует понимать, что российское правительство вот уже два десятка лет оптимизирует отечественное здравоохранение вовсе не с целью развалить все, что было построено за годы советской власти. Наоборот, чиновники были исполнены самых благих намерений наконец-то привести все в соответствие с мировыми стандартами. Чтобы интерьеры палат были, как в космическом корабле, чтобы каждый врач был как минимум героем знаменитого сериала и получал зарплату как минимум несколько сотен тысяч, чтобы даже сложные операции были доступны по обязательной медицинской страховке всем гражданам страны.

Ничего не вышло. Чтобы убедиться в этом, достаточно поинтересоваться, где поправляли свое здоровье представители российских элит до вспышки пандемии коронавируса в марте 2020 года – по всему миру, но только не на родине. Это достаточно ясно свидетельствует о нынешнем положении в отечественном здравоохранении. Для российской элиты его как бы и не существовало вовсе, и антироссийские экономические санкции 2014 года не изменили общей тенденции.

А между тем небольшие районные и даже областные больницы постепенно разваливались или закрывались, оставшиеся врачи, пытаясь помочь больным, которых меньше не становилось, губили собственное здоровье, работая каждый за двух-трех сокращенных коллег, в отчаянии пытались закрывать хоть взятками дыры в системе. Чиновники министерства здравоохранения ничего не замечали, главным критерием качества работы медицинского учреждения стала «оборачиваемость койко-места». Охрану здоровья фактически приравняли к ресторану быстрого питания: больной после любой операции обязан как можно скорее освободить место для нового посетителя. Здравоохранение, таким образом, полностью влилось в сферу услуг, оказавшись в той же области, что рестораны и парикмахерские. Система квот, по замыслу творцов этой системы, призвана была выравнять загрузку больниц в течение отчетного периода. Остальную же медицину предоставлялось наладить знаменитой невидимой руке рынка и счастливым владельцам медицинских полисов, которые должны были этими руб лями голосовать за лучшее обслуживание. Недостаточно подготовленные и оборудованные медицинские учреждения должны были прекратить свое существование, а мощные и передовые, напротив, процвести.

Сегодня стало очевидно, что эта стройная система так и не заработала, что жестоко и наглядно показал разразившийся коронавирусный кризис.

Хотя внятного и открытого признания краха от властей не последовало, однако если глава государства во всеуслышание заявляет, что принятые меры, в частности самоизоляция, – это всего лишь способ выиграть время для того, чтобы подготовиться и принять меры ввиду грядущего роста эпидемии, становится ясно: справиться с эпидемией российской медицине не под силу.

Бессмысленно и не ко времени обвинять российскую власть в развале отечественного здравоохранения. В таком же точно положении после начала коронавирусной пандемии оказались все наиболее развитые страны, что свидетельствует о том, что каждый такого рода системный кризис в эпоху глобализации закономерно становится общей проблемой. Специалисты всего мира спорят о том, как должна быть реорганизована система здравоохранения после того, как эпидемия закончится – если закончится.

Количество зараженных коронавирусом в целом по миру не снижается, а растет, вирусологи и инфекционисты уверяют, что нынешняя пандемия – это надолго. Следует ждать новых волн эпидемии. Ни одно правительство в мире не берет на себя смелость обсудить сценарий, где эпидемиологическая ситуация в стране надежно контролируется от начала и до конца следующей возможной эпидемии.

Следовательно, правительствам, в том числе российскому, надо будет основательно пересмотреть принципы развития местного здравоохранения. Существующего российского национального проекта «Здравоохранение», судя по всему, уже не существует. Даже к лучшему, что он так и не реализован в полной мере, хотя, по всей вероятности, его и невозможно было реализовать. Но, по крайней мере, теперь не пропадет впустую хотя бы часть заложенных в него триллиона с лишним рублей.

Оснований для оптимистического настроя в отношении будущего отечественной медицинской помощи немного. Похоже на то, что новой моделью российского здравоохранения станет не слишком хорошо забытая старая советская модель полувековой давности. В нее входят и больницы, готовые мгновенно принять 100-200 тысяч больных, если внезапно разразится эпидемия. Но они же означают, что все средства, выделенные из бюджета на здоровье населения, будут снова уходить на излечение и профилактику только наиболее распространенных болезней, а высокотехнологичные и передовые медицинские услуги опять станут экзотикой. Можно с уверенностью предположить, что отныне никто не одобрит разработку или закупку лекарства ценой в миллионы, чтобы излечить нечасто встречающееся заболевание у нескольких детей. На эти деньги в лучшем случае построят роддом взамен упраздненного пятнадцать лет назад в ходе последней оптимизации. Едва ли в условиях глобального экономического кризиса, который еще только начал развиваться, из бюджета страны выделят дополнительные средства на охрану здоровья населения. Надежда только на то, что бюджет министерства останется на прежнем уровне и расходы не будут сокращены.

Есть также надежда, что после поразившей весь мир коронавирусной эпидемии отечественную медицину начнут снабжать российские олигархи. Огромные средства, которые ежегодно уходят на спортивные команды и прочие чисто имиджевые вещи и мероприятия, было бы разумнее перенаправить на строительство больниц и поликлиник в регионах, а приличные зарплаты должны получать не только звезды спорта, но и врачи с медсестрами. В ходе разразившейся пандемии оказалось, что передовая национальная медицина нужна не только врачам и обычным пациентам, но также и самим олигархам. Коронавирус внезапно отменил привычную доступность медицинских услуг за рубежом, а глобализация обернулась глобальным кризисом системы здравоохранения по всему миру.

Пандемия страха: сделает ли коронавирус нас счастливее?

Если раньше мы могли свободно пользоваться любыми благами цивилизации, почти ничем не были ограничены, то резкая перемена условий существования вдруг сделала нас крайне несчастными. И довольство жизнью сменилось страхом. Это свидетельствует лишь о том, что наше проявление личности (а именно так, на мой взгляд, стоит определить счастье – как возможность реализовать свою личность, самость; следовательно, несчастье – это невозможность проявить свою личность) ограничивалось лишь внешним миром.

Когда же эта связь была пусть и частично потеряна, мы стали несчастными и погрузились в пучину страха. Не говорит ли это о том, что что-то в нашем миропорядке не так?

Не говорит ли это о том, что мы слишком приросли ко всему изобилию, даруемому нам внешним миром? Не говорит ли это о том, что невозможность купить себе новый гаджет вдруг поставила под угрозу существование нашей личности?

Видимо, так. И если о чем сейчас и стоит задуматься, так это о том, от чего зависит наше ощущение счастья.

Итак, помимо данного мной выше определения, что же такое счастье?

Есть довольно прямолинейная, на мой взгляд, биологическая теория, которая объясняет, что счастье равно удовольствию. Согласно этой теории быть счастливым – значит испытывать приятные ощущения. Точка. Человек в данной теории рассматривается лишь как существо, чью биохимическую систему можно стимулировать, и тогда он будет счастлив.

Но так ли это? Если, например, спросить молодых родителей, из чего состоит их день, мы услышим, что по большей части они заняты сменой подгузников, уборкой дома и постоянной заботой о вечно орущем малыше. Одним словом, действий, которые вызывают дискомфорт в жизни у молодого родителя, намного больше, чем у того, у кого нет детей. Следует ли из этого, что дети – это несчастье? Согласно биологической теории, видимо, да.

Но спросите у того же родителя, стал ли он счастливее, когда появился ребенок? И ответ будет, очевидно, положительным. Так, может, все-таки счастье не равняется сумме удовольствий? И счастливый человек – это не тот, у кого удовольствий больше?

Согласитесь, любое событие можно трактовать с двух точек зрения. Взять хотя бы классический пример – «стакан наполовину полон» и «стакан наполовину пуст». Можно считать себя рабом новорожденного тирана и страдать, а можно находить свое счастье во взращивании новой жизни. И тот и другой вариант ответа будет правильным. Вопрос лишь в том, как ты на это смотришь. Тогда получается, что счастье – это умение правильно задавать вопрос?

И тоже нет. Жан-Жак Руссо сказал: «В чем я вижу добро – то и есть добро, а в чем вижу зло – то зло». Звучит, на первый взгляд, очень логично. Вся наша современная культура видит путь к счастью через алгоритмы вроде: «верь своим ощущениям», «поступай, как велит сердце», «верь своим чувствам», «будь собой» и так далее. Но, например, если спросить у наркомана, что такое добро, выяснится, что героин – это тоже нечто хорошее, так как именно он дарует ему счастье.

Стоит ли нам так уж усердно утверждать, что «красота – в глазах смотрящего», а счастье каждый для себя определяет сам?

Есть и полностью противоположный подход – когда Большой Брат сам рассказывает тебе, что такое счастье. Пожалуй, весь XX век – это история того, как людям объясняли, в чем состоит их счастье. Этот подход сводится к простому указанию: ты счастлив, когда твой личный смысл совпадает со смыслом коллективным. Когда твоя личная история – это не твоя история, но часть какого-то большого фильма, который принадлежит власть имущим. Чем все это заканчивается, мы могли наблюдать на примере гитлеровской Германии.

Итак, ни биологический, ни либеральный («в чем я вижу добро – то и есть добро»), ни авторитарный взгляд на счастье не представляется мне правомерным. Что общего у всех этих популярных сегодня теорий? То, что каждая исходит из того, что эмоции – это и есть человек. В них человек и его мысли, пристрастия, взгляды тождественны. Таким образом, следуя этим теориям, жизнь человека представляется некой бесконечной гонкой за тем, чтобы догнать хорошие переживания и убежать от плохих. При этом ценность «я» совсем не берется в расчет. Важны только его переживания – насколько он обложил себя хорошими эмоциями и смог избавиться от плохих.

Но это не есть счастье. Я бы даже сказал, что такое отношение к себе – причина всех несчастий, так как эта безудержная гонка за новыми позитивными чувствами и есть то, что делает нас несчастными. Когда пришел коронавирус, мы оказались один на один сами с собой. И это и есть настоящая «пандемия страха» – когда ты сидишь в тишине и вдруг понимаешь, что твое счастье разрушилось. Именно поэтому резко выросли рейтинги онлайн-кинотеатров, онлайн-игр и так далее.

Потому что настоящее счастье – это не гонка.

Это свобода быть самим собой. Вне зависимости от внешних условий. Оно никак не связано с эмоциями, потому что человек не равен своим эмоциям.

И если и есть какой-то заветный ключ к счастью, то он в том, чтобы познать самого себя, свое истинное «я», понять, кто ты и что собой представляешь.

Стоит также отметить, что ощущение счастья напрямую завязано с широтой и богатством внутреннего мира. Чем внутренний мир скуднее, тем больше он обречен на зависимость от внешних условий. Тем больше ему требуется подпитка в виде индустрии развлечений, фаллометрии с использованием люксовых брендов одежды, автомобилей и так далее.

Безудержный шопинг и безраздельное потребление – это все производные как раз таки внутренней пустоты, которая порождена глубинным несчастьем и которая навязывает ту самую гонку, о которой я писал выше. Это счастье одноразовое, которое вмиг рушится, если не имеет постоянной подпитки. Настоящее же счастье напрямую происходит из широты внутреннего микрокосмоса. И оно не может никак зависеть от внешних обстоятельств.

Я могу похвастаться тем, что во время пандемии коронавируса мне довелось, может быть, впервые в своей жизни увидеть по-настоящему счастливых людей. У них нет ни яхт, ни вилл, ни миллиардов. Это самые простые, обычные люди – медики и волонтеры. Те, кто нашли свое «я» в служении людям. Работая в сложнейших условиях, они счастливы.

Сделает ли коронавирус нас счастливее? Заставит ли он нас задуматься о том, что такое счастье и счастливы ли мы по-настоящему? По моему убеждению, счастье – сугубо внутренняя история, не зависящая от внешних условий. И раз это так, то почему же мы все оказались пленниками пандемии страха? Может, что-то не так в нас самих?

Исторические книги рассказывают нам о великих событиях, о победах и поражениях. Но мало кто задумывается об истории счастья. Это пробел, который, очевидно, необходимо заполнить. И если нам всем и надо сделать какие-то выводы из пандемии коронавируса, то это задуматься о том, в каком мире мы живем и как нам сделать мир, читай – себя, лучше.

Я надеюсь…

Давайте будем честны: человечество никогда не жило так хорошо, как в наши дни. Мы победили многие болезни, окружили себя комфортом, технологиями, придумали себе тысячи разных дел, тогда как еще совсем недавно с точки зрения мировой истории у человека было только одно дело – выжить. Мы имеем роскошь выбирать себе марку автомобиля, напитки, кухни разных стран. Мы имеем доступ к любой музыке, книгам, картинам, мы можем выбирать, полететь нам в Таиланд или в Доминикану, Канаду или Австралию – да весь мир открыт перед нами. Такого не было никогда. И тут пришел коронавирус, который заставил нас вспомнить о том, о чем мы долгое время предпочитали не думать: что на самом деле качество нашей жизни определяется не количеством люксовых брендов в шкафу, не стоимостью машины, не нашим социальным статусом (вот же ирония: статус – это количество перьев, гласит поговорка), а качествами нашей личности, то есть тем, кем мы являемся на самом деле, какими мы предстаем перед лицом опасности, катастрофы, пандемии.

И да, возможно, меня многие упрекнут в том, что даже в этой страшной ситуации я хочу найти что-то светлое, но, как писал Гете, «надеяться всегда лучше, чем отчаиваться».

И именно поэтому я позволяю себе надеяться. Надеяться на то, что мы снова начнем ценить человеческую жизнь больше, чем вещи.

Что больше ни одна живая душа не будет принесена в жертву во имя какой-то грандиозной идеи, что люди не будут средством для достижения славы, денег и прочей малозначащей чепухи. Потому что именно способность мыслить и чувствовать – главное богатство, которое есть у человека.

Я хочу надеяться на то, что мы все осознаем, что такое ответственность. За сказанные слова, за поступки. Перед нашими друзьями, коллегами, родителями, детьми. Что мы хотя бы иногда будем задумываться о том, какую же ахинею порой несем. Нам нужно научиться признавать свою слабость и неправоту – именно в этом и есть настоящая сила, которую многие из нас, к сожалению, потеряли. Это же, кстати, касается и наших желаний – мы привыкли желать что-то лишь для комфорта, но не для роста и развития. И иногда наши желания и прихоти настолько чудовищны и разрушительны, что выжигают пеплом не только нас самих, но и близких нам людей.

Я хочу надеяться на то, что нам больше не будет все равно. Хотя Минздрав и предупреждает, что курение и алкоголь убивают, но на самом деле равнодушие убивает куда сильнее.

Герои нашего времени. Вместо заключения

Самого общего взгляда на устройство современного общества достаточно для понимания того, что медицина – столь обширная сфера человеческого бытия, что она в той или иной степени касается практически любого из нас. Долго ли, коротко ли, рано или поздно, но каждому человеку в течение его земной жизни приходится сталкиваться с проблемами, связанными со здоровьем, своими личными или близких людей. Каждый из нас хотя бы раз обращался за медицинской помощью, и опыт общения с врачами и воспоминания о перипетиях в борьбе с недугом у каждого свой, уникальный, а палитра эмоций по этому поводу весьма насыщенная – от самых черных негативных оттенков до восторженно-радужных.

Однако при этом не стоит упускать из виду то обстоятельство, что собственная боль или страдания родного человека зачастую застилают нам глаза, и объективная картина реальности ускользает от нашего взора, мы видим ее только с одной стороны, что называется, со своей колокольни.

К тому же наша действительность такова, что нынешнее состояние медицины – и как науки, и как практической помощи – зачастую становится заложником системы и глобальных общественных процессов в экономике, в финансах, в социальной политике, заложником коррупции и бюрократии, перекошенных вертикалей власти, скороспелых необдуманных реформ, перекроенных с чужого плеча, и прочей безалаберщины и хаоса.

К великому сожалению, порой можно наблюдать, как то, что раньше считалось грубейшим нарушением всяких норм морали, вопиющим исключением из общего правила, сегодня мы постепенно привыкаем считать нормой.

И воистину можно только диву даваться, что и сегодня наша отечественная медицина живет и даже развивается. Вопреки всему вышеперечисленному.

У каждой эпохи – свое лицо, каждое время рождает своих героев. Назвать героем времени, в котором довелось жить нам с вами, какого-нибудь суперуспешного топ-менеджера, сделавшего головокружительную карьеру к неполным тридцати годам, лично у меня не поворачивается язык. Не то чтобы я не любил топ-менеджеров, этих добровольных узников фешенебельных бизнес-центров, заложников хайтек-офисов и строгих дресс-кодов. Вовсе нет. Тем более что сам таковым являюсь. Но что-то внутри меня дает надежду на то, что все это – лишь наносное, а посему временное явление – все это безудержное, грубое всевластие потребленческого императива.

На мой взгляд, «настоящее» начинает себя проявлять прежде всего там, где существует некая заведомая обреченность, абсолютная невозможность осуществления задуманного. Именно тогда в нас просыпаются неведомые силы, которые вопреки здравому смыслу вопреки всему и вся, приводят к благополучному и единственно верному разрешению ситуации – невозможному, немыслимому, – и мы стремительно проходим над пропастью, зачастую даже не заметив, как глубока была бездна под нашими ногами.

Одной из фундаментальных составляющих настоящей человечности видится мне не что иное, как неизбывная, издревле живущая в самой сердцевине нашего существа смутная тоска по потерянному внутреннему раю как квинтэссенция великой мечты, которой мы когда-то были сопричастны.

Падая с высочайшего обрыва, отчаянно махать слабеющими руками, будто они на самом деле крылья, – безнадежно красивая попытка полета там, где он по определению невозможен.

И именно это способно порой рождать в нас то удивительное ощущение, когда уже перед самым столкновением с землей за твоей спиной, словно по волшебству, распахиваются огромные крылья, а неминуемые еще мгновение назад падение и гибель превращаются в бесконечно свободный восторженный полет.

Все сказки с самого детства говорили нам о таких чудесах, но самое главное состоит, пожалуй, в том, что эти чудеса могут происходить и в обычной жизни, надо лишь очень и очень в них верить. Верить так, чтобы даже мысленно не допускать саму возможность неудачи. Особенно это относится как раз к таким безвыходным ситуациям, когда никакой альтернативы просто-напросто не существует, и остается лишь верить – верить с такой силой и страстью, чтобы эта сила сама нашла воплощение в реальности. И когда приходит назначенный срок и такой человек оказывается перед непробиваемой каменной стеной обстоятельств или же на распутье дорог, каждая из которых ведет в пропасть, – лишь опираясь на непоколебимую веру в своем сердце, он может почувствовать, как раздвигаются очертания знакомой реальности – вопреки в сем у.

Пока я работал над этой книгой, мне приходилось сравнивать судьбы различных людей, их поведение в тех или иных ситуациях – как в настоящем, так и в относительно недалеком прошлом. И в этой связи я все чаще стал обращать внимание на странную особенность дня сегодняшнего: в последнее время практически все сферы общественной жизни захлестнула, можно сказать, повальная ментальная эпидемия. Ее симптоматика проста, но лично мне представляется крайне опасной: она вызывает гнетущее настроение всеобщей относительности, сопровождающееся активным размыванием понятий добра и зла.

Подцепивший эту нравственную инфекцию человек перестает понимать, что на самом деле хорошо, а что плохо, твердя в свое оправдание набившую оскомину мантру «все относительно». И вот, в отсутствие четких ориентиров и целей, люди блуждают в беспросветных дебрях сомнений, расходуют свои силы и время не на реальные дела, а на бесконечное нагромождение кучи софизмов, по уши увязая в болоте пустопорожних споров. Им кажется, что они живут яркой полноценной жизнью, не осознавая, что на самом деле это всего лишь ее бледная имитация.

Однако вакцина от этой заразы есть, и мне она видится в еще одном уникальном, присущем нашему национальному восприятию мира свойстве, которое можно назвать одной из граней «загадочной русской души», и что по сей день так и не поддается расшифровке западных аналитиков.

Об этом свойстве многие слышали, но мало кто действительно имеет представление, – это совесть. Совесть, если говорить предельно просто, есть некий внутренний камертон, который позволяет человеку почувствовать, все ли благополучно в его душе. Это сопоставление двух нот, одной – идеальной, изначально звучащей в высших планах нашей личности, гармоничной вибрации сверхсознания или, если угодно, Бога, а второй – соответствующей нынешнему, постоянно колеблющемуся состоянию. И чем большее между ними возникает расхождение, тем болезненнее его воспринимает наше подсознание, побуждая нас сделать все возможное, чтобы вновь вернуться к идеальному, гармоничному созвучию.

Поэтому героями нашего времени я, ни минуты не сомневаясь, считаю тех, кто беззаветно влюблен в свое дело и самоотверженно предан ему, кто, получая сущие копейки за нелегкий, а порой и неблагодарный труд, продолжает следовать своему призванию и велению сердца. Тех, кто просто живет по совести, изо дня в день выполняя свою работу, которую порой иначе как подвигом и не назовешь; для которых забытые многими нравственные принципы и понятия все еще безусловны, а не относительны. Эта книга как раз о таких людях, о врачах и волонтерах.

Идею книги, как это часто бывает, подсказала сама жизнь: судьба свела меня с миром медицины. С миром, в котором существуют своя система координат, собственная внутренняя логика, представления о жизни и смерти, добре и зле. Я словно открыл для себя неизвестную планету на привычной орбите родной Земли. Жители этой планеты казались во многом похожими на обычных людей, которых каждый день встречаешь на улицах, но при этом они порой столь же разительно и отличались от всех остальных.

Я прислушивался и присматривался к этому незнакомому миру, притягивающему своими сакральными тайнами, но иногда, признаюсь, и откровенно пугающему. Все, что от меня тогда требовалось, это лишь «молчать и слушать», как писал Михаил Булгаков в «Собачьем сердце». Ну разве что еще иногда и записывать. Я просто начал подходить к врачам с диктофоном, задавать вопросы и слушать их рассказы. Так что роль автора здесь фактически сведена к минимуму – я всего лишь собрал некий пазл. Говоря иначе, языком медицинских терминов, моя задача – провести обследование и составить анамнез (от греческого anamnsis – воспоминание).

И вот в какой-то момент я отчетливо осознал, что эти рассказы обязательно должны услышать и другие люди, самые обыкновенные, которые в большинстве своем не связаны с медициной, а посему видят работу врачей и составляют свое представление о ней только с одной стороны, чаще всего со стороны пациента. Горячее желание повело меня по этому пути: дать заинтересованным читателям возможность взглянуть на вещи с другого ракурса, прочувствовать суть профессии врача изнутри; мне захотелось хотя бы немного приоткрыть для них дверь в этот неизвестный доселе мир, прикосновение к которому меня самого заставило о многом задуматься и столь же многое переосмыслить. Тем более когда коронавирус начал яростно атаковать мир.

Размышляя над историями врачей и их пациентов, я все больше убеждался во мнении, что врачи и есть настоящие герои нашего времени, носители его подлинного духа и стражи непререкаемых истин. Ведь врач – это человек, который каждый день борется со смертью, нередко встречаясь с ней лицом к лицу, и делает все от него зависящее, все, что только возможно, а порой творит и настоящие чудеса, чтобы помочь ближнему. И не только во время пандемии. А всегда. Ибо это просто его профессия – сохранять и спасать жизни людей. Скромно и тихо, без рекламы, промоушенов и прочих маркетингов, не ожидая широкой известности и не рассчитывая на почести.

Мы можем столкнуться с ним в соседнем супермаркете или оказаться рядом в одном вагоне метро, даже не подозревая, что этот человек, так похожий на простого обывателя, возможно, только что спас больного, считавшегося безнадежным, вырвал чью-то жизнь из цепких ледяных лап смерти, а другого научил справляться с терзавшей годами невыносимой болью; может быть, он помог проложить путь в этот мир и встретил у порога его новое дитя или же облегчил страдания уходящего за грань… И все это – обычная реальность, будничные обязанности врача.

Наверное, мои слова могут кому-то показаться излишне высокопарными, пафосными, но я абсолютно уверен, что, прочитав эту книгу, вы согласитесь со мной, что ежедневный подвиг врачей, их обыкновенный и незаметный героизм заслуживают искренней благодарности и безусловного признания.

Выдающийся мистический и парадоксальный писатель Хорхе Луис Борхес сказал: «Кто-то гордится каждой написанной книгой, я – любой прочитанной». Перефразируя слова великого аргентинца, от себя хочу лишь добавить, что горжусь не столько своей книгой, сколько знакомством и бесценным опытом общения с людьми, которые помогали в ее создании, которые, собственно говоря, и стали причиной и поводом к ее написанию.

Content

Ярослав Соколов
Узнать по глазам. Истории о том, что под каждой маской бьется доброе и отзывчивое сердце

Предисловие. От автора

Благодарности

Глава 1. Что произошло с нами в 2020 году: как коронавирус перевернул весь мир с ног на голову

Предыстория

Причины возникновения

Крушение мира

Не виртуальное пространство

Что такое вирус?

Глава 2. История мировых эпидемий, или Как вирусы меняли историю

Как устроен человек и воля случая

Доисторический период

Юстинианова чума

Эпидемия оспы

Черная смерть

Испанка

Холера

COVID-19

Глава 3. Добро пожаловать на фронт

Подвиг как личный выбор

Поправка к клятве Гиппократа

«Список памяти»

Игра без правил

Случайная жертва

Разрушительные последствия

Вопреки закономерности

Терапия отчаяния

Отрицание как защита

Фраза, вырванная из контекста

Чернобыль сегодня

Оптимизация – не проблема

По собственному желанию

Бейджик надежды

Добро пожаловать на фронт

Делай что хочешь, но спаси

Честные и простые лица

Мы обязательно победим

Иммунитет против

Теплый прием

Вопрос времени

«Армия России»

Услуга по спасению

Очеловечить «космонавтов»

Время, измеренное ударами сердца

Все будет хорошо!

С защитой проблем нет!

Только без паники!

Дела семейные

Идти или не идти

В режиме нон-стоп

COVID – не грипп

Самый опасный шторм

Нация сплотилась

Нет времени попить воды

Рабочая смена

Ангелы в скафандрах

Твердокожесть, а не цинизм

Суть медицины

Вызов принят!

Теперь это не сказка

Пандемия страха

Опаснее, чем разносчик вируса

Большая разница

Круг замкнулся

Уберечь психику во время пандемии

У всех свои тревоги

Защитные механизмы

Относиться критически

Коронавирус vs семья

Меньше стресс – крепче иммунитет

Что делать?

Информировать, а не кошмарить

«Всего», а не «уже»

Передергивание с подмигиваниями

Путь коронавируса

Военнообязанные и добровольцы

Глава 4. Рыцари заботы и подмоги

Глаза, дающие надежду

Мы опять нужны

Потому что так правильно

Единая команда

Способ видеть мир

Я горд, что помог спасти людей

Спросите у Гарри Поттера

Люди новой формации

Ты нужен здесь

На платформе общих интересов

Самое тяжелое и самое хорошее

Человек с открытым сердцем

Запугивают до сумасшествия

Родство душ

Вы не Путину звонили, а волонтерам

Служу, а не работаю

Осознанное волонтерство

Волонтеры разные

Выгорать, но двигаться дальше

Нет денег – нет добра

После приемки в цирке не смеешься

Человеческое прикосновение

Человек с большой буквы

Вертолетом и вездеходом

Круглозерный или длиннозерный?

Легкости перевода

Ослепнуть, чтобы прозреть

Уже не страшно

На одной волне

Хлеб и цветы

Блаженнее отдавать. Суть волонтерства

Глава 5. COVID-19: мир не будет прежним. Банальность или реальность?

Курица или яйцо?

Цена свободы слова

Опаснее коронавируса: национализм

Врачи в роли Бога: кого спасать, если нельзя спасти всех?

Коронавирус vs эгоизм: кто победил?

Врачи – не мы?

Пандемия страха: сделает ли коронавирус нас счастливее?

Я надеюсь…

Герои нашего времени. Вместо заключения