Ильяхов Анатолий Гаврилович

Избранник вечности

Анатолий Гаврилович Ильяхов

ОБ АВТОРЕ

Анатолий Гаврилович Ильяхов, автор двух десятков научно-популярных и художественных произведений, родился в 1941 году в Сочи, в настоящее время живёт в Краснодаре.

До того как получить признание в качестве популяризатора Античности, писатель, по его собственным словам, прожил «большую и интересную жизнь инженера-строителя». Успешный карьерный рост от мастера участка до руководителя крупного производственного объединения сам по себе говорит о многом. Так же как и ответственная работа по контракту в Монголии и Афганистане в сложные для СССР годы.

В юности, общаясь со сверстниками из греческой диаспоры в Сочи, Анатолий Ильяхов услышал, что их предки — переселенцы из Греции. Возникший после этого интерес к греческой истории побудил познакомиться с трудами Геродота, Страбона, других историков. Так будущий писатель узнал, что греки ещё в VIII веке до н. э. «открыли» Чёрное море для торговли с местными племенами, массово организовывали поселения-колонии. Греческие полисы появились на побережье современного Крыма и Северного Причерноморья, в том числе города-государства Херсонес Таврический и Боспор Киммерийский, сосуществуя со скифами, таврами и прочими аборигенами Киммерийского полуострова.

В школьные годы Анатолий Ильяхов услышал имя Александра Македонского, воодушевился его полководческими подвигами и решил, что обязательно напишет о нём роман. Юношеская задумка стать писателем осуществилась через сорок лет, когда автор вышел на пенсию, ведь именно тогда появилась возможность перечитать собранные за всю жизнь в домашней библиотеке книги по античной тематике, переосмыслить собственные «литературные зарисовки», что велись все годы. В итоге помимо прочих трудов Ильяхов создал целых три романа о жизни Александра Македонского, каждый из которых отличается уверенной энциклопедичностью и захватывающей исторической фактологией. Даже подготовленный читатель обнаруживает в них немало любопытных сведений.

Античный мир канул в прошлое и, казалось бы, навсегда отдалился от современного бытия, но для писателя Анатолия Ильяхова древние греки, эллины, остаются живыми людьми со своими особыми страстями. Эти люди были способны на крайнюю жестокость и на удивительные прекрасные свершения, отчего их поступки и достижения, как и ошибки, преподают нам бесценный урок. По мнению автора, греческий историк Фукидид верно сказал, что «все исторические явления будут повторяться всегда, пока природа людей будет оставаться той же».

Дополнительные сведения о писателе А.Г. Ильяхове можно найти на сайте ilyahov.ru

Изданные книги автора:

Этимологический словарь. Античные корни в русском языке. 2006.

Зевсу посвящённые. Тайны древних олимпиад. 2006.

Вакху посвящённые. Секреты античной кулинарии, застолья и виноделия. 2007.

Эросу посвящённые. Античные любовные истории. 2007.

Афине посвящённые. Античная мудрость. 2007.

Пир мудрецов. Притчи, изречения, размышления. 2009.

Античные корни в русском языке. Этимологический словарь. 2010.

Эллада и Кубань. Путешествие в прошлое. 2012.

Игры эллинов у подножия Олимпа. Три тысячи лет до 2014 (2012).

Знак Зевса — роман. 2013.

Уроки Аристотеля — роман. 2014.

Наедине с мудростью. Древняя Греция. 2015.

Закон и право. Словарь правоведа. 2015.

Человек и природа. Словарь эколога. 2015.

Экономика и финансы. Историко-этимологический словарь. 2016.

Наука и производство. Политехнический словарь. 2016.

Медицина. Историко-этимологический словарь. 2016.

Избранник Вечности — роман. 2016.

Философия разума. Словарь эрудита. 2017.

Античность в русском языке. Этимологический словарь. 2017.

Три чаши Диониса. Античный код современного виноделия. 2018.

Дочери Ирине посвящаю…

Боги — это бессмертные люди, а люди — смертные боги…

Гераклит

Глава первая

НАСЛЕДНИК МАКЕДОНСКОГО ПРЕСТОЛА

СОПЕРНИКИ

В Македонии бушевали страсти… Кому быть царем? По традиции, сын Филиппа не мог надеяться на престолонаследие по родовому принципу. Следовало вначале показать себя храбрым воином, затем стратегически мыслящим командиром отряда, потом старшим военачальником, способным не только направить войско в смертельную схватку, но замыслами способствовать победе. Также быть удачливым во всём, за что брался. Претендент на царский престол поначалу должен выделиться среди зрелых мужей государственным мышлением, мудростью, предвидением политических событий до такого уровня, чтобы в нужный момент повернуть ход истории в выгодном для Македонии направлении. Ничего подобного у Александра нет помимо того, что он сын царя, и храбрости, проявленной в сражении при Херонее: семнадцатилетний командир всадников неожиданным манёвром переломил сражение в тот момент, когда греки уже брали верх над македонянами царя Филиппа.

Весомым поводом для хороших отношений кандидата в цари с войском является также проявляемая щедрость, возможность регулярно подкреплять дружбу с боевыми товарищами, гетайрами[1], подарками и разнообразными льготами, делиться военной добычей и отобранными у врага землями. В македонской армии вспоминают царя Филиппа, для которого эти качества являлись естественными, близкими его неуёмному характеру.

В отличие от предыдущих македонских царей, двадцать пять лет Филипп старался не властвовать, а управлять, придавая Македонии могущество, а народу — благо, преуспевание. И в отношениях с враждебными греческими полисами он предпочитал умиротворение через договоры, обещая процветание при его покровительстве. А кто упорствовал и не желал подчиниться «добрым намерениям», принуждал силой к покорности, расправлялся без жалости. Но кто знает, скольких усилий стоило ему исполнение царских обязанностей! Не имел привычки по этому поводу делиться с кем-либо сомнениями, тем более жаловаться на судьбу. Лишь однажды открылся перед сыном…

Разговор состоялся за несколько дней до Херонеи*. Отец пригласил в кабинет и вдруг с не привычной для него теплотой обнял, давая понять, что хочет сказать нечто важное.

— Александр, ты знаешь, что недавно я особым указом вновь подтвердил, что ты единственный мой наследник, и если со мной случится что-либо непредвиденное, по македонскому закону, армия посмотрит на тебя. Через учителей и наставников я готовил тебя в преемники, но способен ли ты нести тяжкую ношу, зависит от тебя.

— Ты сказал «тяжкую»?

— Ты не ослышался! Царская власть — не весёлая пирушка с друзьями, она похожа на почётную неволю: вроде нет кандалов, а всё равно чувствуешь себя скованным. Увы, царь не свободен из-за обязательств перед теми, кто вознёс его на престол. Это армия, ветераны и полководцы. Всегда и везде, когда нужно назначить правителя, они выбирают человека в надежде на то, что из его присутствия у власти они извлекут свои выгоды. Совершенно не догадываясь, что этот человек, будучи царём способен лишить их всего, что у них есть, и перерезать вообще всех.

— Неужели все цари неблагодарные к своему народу?

— Правителю трудно быть хорошим для всех! Удел царей — поступать благородно, делать людям добро и… всегда выслушивать поношения. Поэтому цари хотят, чтобы обращающиеся к ним просили только справедливого и говорили только правду, а также, чтобы они выбирали для просьб подходящее время и не просили того, что царям исполнять не следует.

— Аристотель говорил мне, что народ будет доволен, если царь поступает по справедливости.

— Ты говоришь «по справедливости»? Справедливость — это лицемерие и вынужденное соблюдение законов. Главное, что разделяет народ от царя — это разное понимание справедливости. Народ полагает, что царь должен доставлять ему возможно большее благополучие, а царь требует, чтобы народ доставлял ему то, что надо царю. Сильная власть — великая вещь, а из правителей лучший тот, кто пользуется властью с большим благоразумием, обращается, как с огнем: не подходит слишком близко, чтобы не обжечься, и не очень удаляется, чтобы не замерзнуть.

— Тогда зачем мне нужен царский престол? Не все ли равно — быть правителем или жить как обычный человек?

— От власти тебе не следует отказываться лишь потому, что ты из рода царей Аргеадов, потомок героев Геракла и Ахилла. Власть многим дурна, а хороша только одним — честью и славою. И если это власть человека лучшего из хороших людей, величайшего над великими. А кто так не думает, пускай пасет овец, лошадей и коров, а не людей. Предводитель людей не внушает страха, он отличается от остальных не роскошным образом жизни, а трудолюбием и умением предвидеть события. Вот такого царя народ полюбит.

Александр пробыл у отца до вечера в доверительном общении, редком в последние годы. Филипп делился с сыном жизненным опытом, словно давал напутствие на дальнейшую жизнь, уже без него. Говорил, что народ по странному стечению обстоятельств часто возвышает над собой того, кто ненавидит свой народ. И лучше, если царь добьется, чтобы подданные боялись не его, а за него.

— Никому не придет в голову избирать по жребию из каменщика, флейтиста или вообще любого ремесленника кормчего, кому нужно управлять кораблем. Раз ты хочешь управлять кораблем, ты должен быть вполне знакомым с обязанностями кормчего. Точно так же, если ты желаешь быть царём, тебе необходимо быть знакомым с искусством управления, иначе, в первом случае, ты можешь пустить ко дну корабль, во втором — довести государство до окончательного падения.

Отец взял Александра за плечи и, глядя в глаза, твёрдо сказал:

— Великое дело — завладеть властью, но еще более трудное — однажды получить, сохранить ее за собой. Помни это всегда, сын мой!

За время царствования Филипп создал могучую армию из военных специалистов, привычных к тяготам переходов и сражений. Реформировал войсковое командование и переоснастил вооружение, чем сумел приблизить царскую власть в Македонии к автократии — неограниченному и бесконтрольному полновластию, и подчинению своей воле Греции. С его участием война для македонян превратилась в доходное предприятие, работу. Воевать и грабить противника всегда выгодней, нежели трудиться на земле и делиться урожаем с хозяином земли, отчего Филиппу и в мирное время не приходилось сомневаться в личной преданности военных. Армия всецело подчинялась ему. При необходимости он назначал общевойсковое Собрание, где успешно разрешал государственные проблемы. Так что при царской власти народное волеизъявление в Македонии существовало, с поправками на демократию, как и во всей Элладе.

* * *

Македония замерла в ожидании общевойскового Собрания… Древние традиции требовали, чтобы армия перед очередным сбором на войну выбирала себе царя как первого человека в армии, полководца. Его власть прекращалась сразу после окончания военных действий. Уцелевшие воины возвращались к мирным занятиям и становились землепашцами, пастухами, охотниками. В мирное время военачальники не имели возможности командовать бывшими подчинёнными, довольствовались трудом наёмных слуг и нажитых на войне рабов. Так происходило веками, и цари возводились на престол через свободное голосование военных в Собрании.

Александр колебался: заявить себя претендентом на престол отца или не спешить, выждать, кто первый объявится. Соперники могут подослать убийц. И даже если сейчас убережётся, но проиграет, победитель не оставит в живых — таков негласный закон борьбы за царский венец… Перебирал, кто из военачальников, имеющих в армии реальную силу, влияние, на Собрании назовёт его имя?

В комнату вошёл Антипатр, первый советник отца. Догадываясь, что заботит царевича, дружески пожал руку.

— Александр, о чём твои мысли?

— Разве нет повода беспокоиться?

— На всё воля Зевса! Я не знаю, как сложится завтра день, кого прокричит войско, но надеюсь услышать твоё имя. А там уже как получится! — Александр недовольно передёрнул плечами: — Разве я не имею права стать наследником отца?

— Если речь идёт о македонском престоле, нет.

Юноша побледнел, глаза сузились. Советник успокаивал:

— Молодость — твой недостаток. Она смущает тех, кто ходил в походы с твоим отцом. В то же время тебя уже знают как бесстрашного воина. Это твоё преимущество.

Антипатр испытывающе посмотрел на Александра.

— Молодость пройдёт, а характер останется. Это важно! Поэтому не молодость будет тебе препятствием, а интриги.

Со значением повторил слова:

— Да, не твоя молодость, а интриги смертельно опасных соперников.

Антипатр прочно расположился на кресле и продолжил разговор:

— Отбросим сомнения насчёт твоего возраста. Я спрашиваю тебя, будто я все македоняне: ты способен заменить великого отца, который недавно обещал обеспечить могущество Македонии за счёт победы над Персией, много золота и рабов? В Коринфе на общегреческом Конгрессе городов-полисов Филипп тоже говорил об этом, после чего ему вручили должность архистратига*, или главнокомандующего объединённым греко-македонским войском.

— Ты ответил на свой вопрос, уважаемый Антипатр. Как сын своего отца я пойду туда, куда он позвал Элладу — на Персию.

— Я услышал что хотел. Теперь поговорим о твоих соперниках. — Советник понизил голос, словно боялся лишних ушей. — Каждый из них опасен, и прежде всего сыновья Аэропа из рода могущественных князей Линкестидов*: Аррабей, Геромен, Неоптолем и Александр. Каждый может стать македонским царём, если войско выберет.

— Кто ещё?

— Аминта, твой двоюродный брат. Филипп стал его опекуном после смерти своего брата, царя Пердикки. А потом, когда он достиг совершеннолетия, войско захотело царём Филиппа. Помни, что соперники помнят об Аминте.

Советник замолчал, давая время для осмысливания, затем продолжил:

— У новой жены царя Филиппа, Клеопатры, недавно родился сын — малыш Каран, тебе сводный брат. У малыша есть права наследования престола. Достаточно Атталу захотеть стать его опекуном, и этот полководец, виновник твоего раздора с отцом, поборется за власть.

Антипатр нахмурился, невольно сдвинув брови к горбатой переносице.

— Аттал — самый опасный соперник! Кто воспротивится его намерениям? Риск для нас с тобой велик, но я попробую.

Он тронул поседевшую бороду, глубоко вздохнул. Заметив на лице царевича тень растерянности, поспешил с пояснениями:

— Ситуация непростая. Но, слава Зевсу, демократия в Македонии существует не по тем правилам, что в Афинах. Сократа убили, умники, и всё по справедливым афинским законам! Соберись и настройся на победу так, чтобы завтра народ увидел в тебе отражение царя Филиппа.

Антипатр подошёл к царевичу совсем близко.

— Верь, прежде всего, в себя, а потом мне.

ПОСЛЕДНИЙ ПРИЮТ ЦАРЯ ФИЛИППА

Убийство отца в Дионе во время свадьбы дочери потрясло Александра. Он стал невольным свидетелем трагического события. Родная сестра выходила замуж за царя Эпира, тоже Александра, и Филипп, уверенный в себе и любви народа, пренебрёг телохранителями; вместе с сыном и женихом направился в театр, где жители Пеллы и окрестных поселений, а также иноземные посольства и почётные гости терпеливо ожидали торжества. Бракосочетание обещало быть впечатляющим, с религиозными шествиями и спектаклями, жертвоприношениями и состязаниями выдающихся атлетов Греции и Македонии. Проходя через колоннаду входа, Филипп, ради эффектного появления перед народом, немного приотстал от сопровождающих сына и зятя и на какой-то миг оказался один. Царевич услышал сдавленный крик… Обернулся и с ужасом увидел отца, оседающего на землю, и спину убегающего человека… Запомнил изумление отца, не успевшего, наверное, осознать, что случилось, чего изменить уже нельзя… И потом на лице затухание жизни…

* * *

Советнику Антипатру принадлежала роль второго человека в придворном окружении Филиппа. Он служил ещё его отцу, царю Аминте, деду Александра: когда им приходилось надолго оставлять Македонию, ему доверяли решение проблем внутри страны. И всегда их наместник ответственно исполнял обязанности правителя, не вызывая кривотолков и суждений или, ещё хуже, подозрений в узурпации власти. В случае с царём Филиппом предстояло обсудить с родными и близкими покойного условия погребения, а потом уже вопросы престолонаследия. К тому же у молодой вдовы Клеопатры на руках двое малышей. Нужно ещё выслушать мнение Александра и Олимпиаду, недавнюю супругу Филиппа.

Антипатр нашёл царевича в кабинете, хранившем следы недавнего пребывания отца. Столешница из каштановых досок завалена непрочитанными папирусами, о чём свидетельствовали нетронутые восковые с глиной печати; несколько недописанных листов. Горсть тростниковых каламусов*, две чернильницы, одна с «секретным» составом — для государственных документов, и другая — из сажи. Застеленное шкурой белого барана ложе для отдыха с приподнятым изголовьем; скамеечка для ног. Инкрустированный перламутром десертный столик с привядшими яблоками; бронзовый логенос с продолговатым горлышком и ручкой хранил недопитое вино.

Антипатр по-стариковски осторожно присел на свободный стул. Царевич занимал клисмос* со спинкой и гнутыми ножками в виде львиных лап.

— Александр! Я разделяю твои чувства, понимаю горе любящего сына и желание отомстить за отца. Единственно, что должно успокоить в какой-то мере, что убийца наказан.

— Кто поверит, что Павсаний действовал в одиночку? За оградой театра ожидали кони; он едва не избежал возмездия!

Антипатр вздохнул. Ему самому не терпелось разобраться в загадочной истории с убийством. Определиться, кому выгодно оголить македонский престол в тот момент, когда уже первое македонское войско отправилось к границам Персии. Война вот-вот начнётся! Под подозрение подходили не только персидский царь, подстрекавший греков на убийство македонского царя, ещё Афины, Спарта, Фивы, открыто презиравшие Филиппа. Греки называли его балканским варваром, мечтали освободиться от власти нового гегемона* Греции. Но сейчас нужно решать другие вопросы.

— Александр, мне нужно узнать, каким ты видишь погребение отца? — нарочито скорбно спросил советник.

Царевич мотнул головой.

— Антипатр, прошу, организуй обряд, как требуют законы наших предков, и чтобы о нём долго говорили. Похороним в Эгах, а погребальные игры, поминальный пир устроим в Дионе. Отец любил Дион, откуда отправлялся в походы, куда возвращался с победами.

— Хорошо сказал. Пусть твой отец думает, что отправился в последний поход.

Глаза царевича повлажнели. Он резко поднялся и, нервно размахивая руками, зашагал по кабинету. После недолго молчания решительно заявил:

— Наш предок Ахилл у стен Трои почтил память друга Патрокла боевыми агонами*. Организовал состязания колесниц, кулачные поединки, борьбу атлетов. При доспехах и оружии воины соперничали в беге, дальности бросков камней и копий, меткости в стрельбе из луков. В память об отце я намерен пригласить в Дион самых именитых атлетов из Греции и Македонии.

— Согласен. Хороший поступок любящего сына. Он утвердит веру македонян, что у царя Филиппа есть достойный преемник.

Он внимательно посмотрел на царевича.

— Из-за огромных успехов в политике и войнах твоего отца многие признавали его великим стратегом, как македоняне, так и греки с персами. Отсюда проявление разноречивых чувств. Я даже не в состоянии ответить, кого у него больше — друзей или врагов. — Антипатр отвлекающе кашлянул. — Поэтому я тебе говорю, Александр, мы разберёмся, кто тебе друг, а кто — враг. Но сначала окажем почести нашему царю. Предлагаю вместе переговорить с твоей матерью. Один я не хотел бы встречаться с ней.

* * *

Весть о трагической кончине Филиппа в Дионе принёс на женскую половину дворца, гинекей, посыльный от Александра. Олимпиада находилась в Пелле, поскольку, опасаясь непредвиденной выходки от неё, Филипп запретил бывшей супруге присутствовать на свадьбе дочери.

Олимпиада, образованная и впечатлительная дочь эпирского царя Неоптолема, выходила замуж за молодого Филиппа, не помышлявшего о македонском престоле; настроенная любить мужа всю жизнь, надеялась на взаимность. Брачная ночь, беременность, рождение сына… Сколько счастья и любви испытали они поначалу вместе! Однако походы, амбиции в политике, друзья, пиры и посторонние женщины постепенно оторвали обожаемого супруга от семейных уз, после чего Олимпиада перенесла нерастраченную любовь на сына. Распростерла над ним крылья, как заботливая орлица, готовая в любой момент броситься на защиту птенца от любой напасти. А после того как супруг увлёкся молоденькой дочерью своего военачальника, обожание и почитание сменились обидой и равнодушием, а затем бессильной яростью и ненавистью.

Александр не видел мать месяц, наверно, поэтому сразу не узнал её: от окна обернулась красивая женщине в белой тунике с открытым плечом. Мать выглядела гораздо моложе своих лет. Длинные волосы золотистого цвета уложены изящным узлом, сверху — серебряная диадема с драгоценными камнями; на пальцах перстни и кольца. Ухоженное белилами и румянами лицо, округлые линии тёмных бровей и подведённые копотью глаза не обнаруживали намёка на печаль…

Александр рассмотрел едва уловимую улыбку на губах алого цвета, напомнивших вдруг кровь отца на каменных плитах театра…

Олимпиада, довольная произведённым эффектом, ожидала разъяснений. Антипатр то ли ничего не обнаружил, то ли остался верным собственному принципу — никогда и ничему не удивляться, с осторожностью начал:

— Царица, военачальники Филиппа, его хилиархи*, настаивают, чтобы прах остался в Пелле, где он родился и занял престол. Из Пеллы распоряжался Грецией и Македонией, грозил Персии.

Олимпиада резко оборвала советника:

— Филиппу оставаться в Эгах!

— Но старую резиденцию мало кто посещает, а в Пелле захоронение царя у всех будет на виду. И Клеопатра на этом настаивает.

— Мнение шлюхи меня не интересует! А твои военачальники разве забыли, где находятся усыпальницы македонских царей? Прекратим ненужный спор!

Лицо Олимпиады покрылось мелкими морщинами, и сразу она стала похожа на прежнюю — страдающую и озлобленную на жизнь женщину. Антипатр тоже это заметил и промолчал.

Оставшись одна, Олимпиада поймала себя на мысли, что одержала первую победу над молодой соперницей, и улыбнулась…

* * *

Обнажённое тело царя до погребения сохраняли в коробе с расплавленным воском. В день похорон в помещении с покойником затемно собрались наголо остриженные плакальщицы в чёрных одеяниях. Со скорбными лицами они исполняли свою работу: с причитаниями били себя в грудь, выкрикивали плачи, в кровь царапали ногтями себе щёки. Приглашённые актёры пронзительно голосили френы — печальные песнопения, призывая присутствующих к выражению общего горя.

Две мрачного вида женщины готовили вынутого из короба покойника: омывали, натирали благовонными маслами, облекали в белые одежды. Четверо мужчин уложили тело на деревянное с позолотой ложе, убранное благоухающими ветками священного мирта.

Александр появился с матерью, когда собрались друзья Филиппа, царские вельможи и военачальники. С унылыми лицами они поглядывали на того, кого недавно называли товарищем, покровителем, властителем. Растерянно осматриваясь по сторонам, все словно спрашивали: «Что дальше? Как сложатся их судьбы?»… Каждый знал, что за двадцать пять лет царствования Филиппа обнищавшая разобщенная страна, погрязшая в княжеских междоусобицах и дворцовых распрях, обрела небывалое могущество, заставив потесниться сильнейшие военные державы — Афины, Фивы и Спарту. Что теперь ожидает Македонию? Кто станет царём, и есть ли надежда, что новый властитель удержит сложившееся политическое равновесие между Македонией, Грецией и Персией? Понятно же всем, заслуга Филиппа не в том, что после разгрома объединённого войска греческих городов при Херонее* Греция покорилась Македонии. Мирными переговорами вначале он добился мира между македонянами, затем между македонянами и греками и уже потом заставил друзей и врагов уважать Македонию и его самого как политика и стратега. Кто теперь сможет сохранить то, чего добился при жизни царь Филипп?

Жрец вложил за щеку покойнику медный обол* — лодочнику Харону за перевоз в царство мёртвых через реку Лету*. В руку умершего — медовую лепешку, призванную умилостивить трёхглавого пса Цербера, охраняющего вход в царство мертвых.

Возгласы плакальщиц усилились; погребальный трен* сопровождался непрерывным голосящим воем. Некоторые женщины впадали в транс: разрывали на себе туники, тряслись телом и с пеной на губах оказывались на земле…

* * *

Подготовительное действие продолжалось до восхода солнца. С первыми лучами солнца ложе с покойником вынесли наружу и поставили на колесницу, запряжённую четвёркой коней чёрной масти. Печальная процессия в сопровождении дворцовых гвардейцев-«сереброщитоносцев», аргираспидов*, жрецов и македонской знати направилась к месту погребения, в сторону зеленеющей долины Галиакмона*. Мужчины с чёрными повязками на руках хмурились, стенаниям женщин вторили резкие звуки флейт-авлосов*. Горожане и сельские жители с ближайших поместий толпились по обеим сторонам дороги и смотрели, кто — с сочувствием, кто — со злым взглядом. Их настораживали возможные перемены в худшую сторону.

Для погребального костра приготовили двадцать стволов священного белоствольного тополя — чести, которой удостаивались цари и герои. Младшие жрецы — неокоры* — с особым сбережением сняли покойника с колесницы, обернули в асбестовое покрывало и поместили на верху сложенных стволов. Иеродул — главный распорядитель обряда, с красной повязкой на лбу — ин-фулой — призвал народ к евфемии — обрядовой тишине перед жертвоприношением. Подал царевичу горящий факел.

— Вместе с огнем и дымом дух царя Филиппа выйдет из оболочки тела и вознесётся к богам Олимпа.

Пламя коснулось торца крайнего дерева, политого оливковым маслом; вначале показался дым, потом пламя вспыхнуло и занялось повсюду… Внезапно поднявшийся ветер лихо закрутился в траурном танце.

— Боги принимают его душу, — с удовлетворением произнёс иеродул.

Окутанный смрадной копотью асбестовый «кокон» скрылся из виду; участники печальной церемонии стали свидетелями того, как душа упокоенного царя с устрашающим гулом возносилась в божественную обитель…

Отвернув по обряду лицо от костра — за погребальным ритуалом следит богиня Эпитимбия*, — иеродул бросил в огонь отрезанные волосы Филиппа; присутствующие торопливо повторяли его действие, бросая в огонь каждый свою агальму* — жертвенные дары: благовония, золотые и серебряные монеты, праздничную одежду, дорогую посуду, оружие, драгоценности…

Прошло много времени, пока вместо огнедышащего кострища не образовалась огромная куча ярко пылающих угольев. Оберегаясь от нестерпимого жара, сикофанты особым способом ловко достали нестерпимо горячий асбестовый «кокон». В стороне развернули и тщательно собрали пепел с несколькими несгоревшими костями. Остудив кости на ветру, промыли, покрасили в синий цвет и передали иеродулу, а он, обвернув их в пурпурную ткань, положил вместе с пеплом в погребальный ларец. Перед тем как закрыть, вложил поверх ткани золотой венец, пролил жертвенное вино и подал Александру. По обычаю, сыну следовало распорядиться прахом отца. Он посмотрел на мать, но она вдали от пепелища безучастно смотрела в сторону…

После кремации огонь кострища долго ещё заливали из амфор лучшими сортами вин.

Первыми уходили женщины, за ними мужчины.

* * *

Для устройства последнего пристанища Филиппа в Эги со всей Македонии заблаговременно прислали лучших каменщиков. Трудились три дня и три ночи. Начали с глубокой ямы, где возвели небольшой храм с двумя камерами.

Александр поместил золотой ларец с прахом отца на каменные плиты первой камеры, заботливо укрыв драгоценной тканью пурпурного цвета. Рабы заполняли усыпальницу привычными для царя предметами обихода: амфорами с лучшим вином, золотыми и серебряными чашами, блюдами с уложенной доверху пищей, бронзовыми светильниками. Поставили железный треножник для жертвоприношений и костяную скребницу — для посещения «послежизненной» бани. Не оставили Филиппа и без боевого снаряжения: в углу оставили нагрудный бронзовый панцирь, короткий меч и пику, позолоченный щит, железный шлем с позолотой, бронзовые наколенники. В центре второй части усыпальницы устроили саркофаг — богато украшенное мраморное ложе с изящным фризом из скульптурных миниатюр людей и мифологических персонажей. Оставили высокий бронзовый лекиф — сосуд с благовониями.

Завершив приготовления праха царя к путешествию в потусторонний мир, Антипатр распорядился наглухо закрыть гробницу.

Рабочие подтащили на катках тяжелые каменные плиты и приготовились по команде поставить на место. В этот момент раздался громкий истеричный плач. Кричала Меда, дочь фракийского царя Кофелая, одна из первых жён Филиппа. Давно им оставленная, она проживала в Пелле его содержанкой. Расталкивая воинов, женщина бросилась к саркофагу и, содрогаясь от рыданий, обняла мрамор, словно любимого супруга. Двое жрецов попытались оттащить, а она вдруг выхватила откуда-то из складок одежды нож и ударила себя в грудь…

Иеродул в растерянности поспешил к Антипатру. Советник быстро нашёлся, пояснил ему и царевичу:

— Меда — фракиянка из гетов*, у них в обычае: если муж умирает, жена добровольно сопровождает его.

Жрец кивнул головой:

— Поступок фракиянки не соответствует обряду предков македонян, но, если так, пусть остаётся.

Александр повернулся в сторону матери, но по её безучастному виду понял, что её можно не спрашивать.

Истекающее кровью тело Меды не стали тревожить, оставили как есть; укрыли пурпурной тканью, затканной золотыми нитями с изображениями цветов. Сверху возложили диадему в виде золотых стеблей со множеством завитков и бутонов на витых золотых стеблях. Усыпальницу прикрыли каменными плитами, залили толстым слоем жидкой глины, смешанной с гипсом. После этого участники церемонии прошли мимо места погребения и кидали горсти земли. В результате образовался высокий холм — надёжное укрытие от вездесущих грабителей.

Люди уже начали расходиться, как услышали протяжное лошадиное ржание. Один из любимых коней царя словно прощался с хозяином. Иеродул спохватился:

— Боевой друг не хочет расставаться.

Коня привели на верхушку свеженасыпанного холма: он не упирался и лишь тихо пофыркивал, роняя слюну… Резкий удар меча конюха, и тёмная кровь боевого друга, пульсируя, медленно пролилась на могилу…

На месте погребения Александр совершил жертвоприношение, после чего начались обрядовые танцы. В круг вышли вооружённые люди, верхняя часть тела обнажённая, с мечами и щитами; встали друг против друга, изображая противников. Под резкие звуки флейт они нападали с яростными криками, воспроизводя боевую схватку, не проявляя страха или сбережения жизни. В размеренном темпе воины устремлялись друг на друга, напирая и отступая, чередовали выпады оружием с ловкими прыжками. Трое исполнителей в каждой руке держали по щиту; так действовали только опытные исполнители, в доказательство того, что могут справляться сразу с двумя противниками. Закончился танец быстрыми круговращениями и ловкими кувырками через голову; щиты из рук танцоры не выпускали!

На поминках македонского царя такой представилась пирриха — яркий воинственный танец, пришедший в Элладу с древнего Крита от куретов, легендарных воспитателей младенца Диониса.

* * *

Приближённые к царской семье с цветочными венками на головах проследовали на поминальный пир — перидейон. Под вместительными навесами на пиршественных ложах и за столами расположились друзья покойного, высшие военачальники, посланники греческих полисов*, приглашённые гости. Рядовым воинам и командирам раздавали мясо жертвенных животных и кувшины с вином из царских хранилищ. В честь царя Филиппа звучали похвальные речи, поскольку иные не допускались. Александр почти не прикасался к вину — он помнил поведение отца на пирушках, но к речам прислушивался с особым вниманием. Ему важно знать, кто поддержит его в предстоящей схватке за престол, на кого можно будет опереться на общевойсковом собрании. Но мысли всё время возвращались к только что завершившемуся погребению…

Почему человек умирает, и что с ним происходит потом? Как он чувствует грань, отделяющую мир живых людей от мёртвых? А если богиня неизбежности Ананке* всё равно приходит за каждым, нужно ли страшиться и переживать в ожидании смерти? Сегодня отец отошёл в царство Аида с медной монетой во рту… Неужели и там без денег не обойтись? Забавно! А если монету не положить, Харон откажется перевозить тень усопшего? Хотя говорят, что без монетки душа обречена блуждать по эту сторону подземной реки, не найдя успокоения…

Неожиданно снаружи царского навеса возникла шумная возня, послышались возбуждённые крики, проклятия… Пирующие оставили ложа и выскочили наружу. Виновником оказался македонянин Корраг, огромного роста, почти великан, известный силач, неукротимый в бою. Напротив него в напряжённой позе стоял Диоксипп, олимпионик* из Афин, приглашённый Антипатром для участия в бойцовских состязаниях. Разгорячённый вином Корраг задирал афинянина и, несмотря на его самое почитаемое в Греции звание олимпионика и внушительный вид, безудержно поносил оскорблениями. Подстрекаемый земляками, вызывал Диоксиппа на поединок в то время, как подобное выяснение первенства в силе не входило в его планы.

Участники пира, порадовавшись возможности развлечься, да ещё смертельно опасным поединком, стали подбадривать Диоксиппа, пока он не согласился. Замечательный повод для ставок — Македония против Греции, притом что каждый желал победу своему земляку. Поспешили организовать большой круг, оставив соперников в центре.

Корраг надел бронзовый панцирь, представ неистовым богом войны Аресом — с коротким копьём в руке и мечом на поясе. Диоксипп, к всеобщему изумлению и восторгу, выступил обнажённый, умащённый маслом, восхищая зрителей красивым тренированным телом. Выразительно двигая мышцами, он сжимал в руках дубину, представляясь, видимо, могучим Гераклом, вышедшим на схватку со львом — пример достойного восхищения каллогатией*, совершенством человеческой личности.

Избранный тут же из сотрапезников судья хлопнул в ладоши, и схватка началась. Корраг без промедления совершил выпад копьём, но олимпионик увернулся и ловко отразил удар дубиной. Копьё с громким хрустом переломилось! От неожиданности Корраг растерялся, схватился за рукоять меча, но афинянин не позволил это сделать: схватил его руку своей рукой, мёртвой хваткой, и резко ударил головой в грудь. Гигант пошатнулся, а Диоксипп быстро наклонился и, ухватив его за ноги, опрокинул на землю. Корраг попытался встать, видимо, не соображая, что с ним могло случиться, а противник поставил ногу ему на шею и замахнулся дубиной, чтобы прикончить. Перед тем успел оглянуться на зрителей и понял, что зрители не желают увидеть такой исход поединка.

— Отпусти его! — выкрикнул Александр и нехотя добавил: — Будет тебе награда!

Друзья Диоксиппа и гости из Афин встретили его слова одобрительными возгласами: «Вот сын, достойный своего отца!» Афиняне украсили победителя поединка лентами и цветами, подхватили на руки и с эпиникиями, победными песнями, понесли по улицам города.

Неожиданное событие оживило поминальный пир, но македонским сотрапезникам Александра поединок радости не прибавил. Недовольный поражением Коррага, царевич бросил ему в лицо:

— Зачем ссору затеял, если не выиграл? Понадеялся на силу? Забыл, что смелость противника — это начало его победы. Сила духа превосходит силу тела, а немощь духа вреднее немощи телесной.

Антипатр поддакнул:

— Твой отец презирал людей вроде Коррага за то, что они не думают о последствиях. Прежде чем объявить войну, царь Филипп достаточно долго размышлял, взвешивал собственные преимущества перед врагом, выискивал свои и чужие недостатки, вследствие чего побеждал чаще, чем проигрывал.

В конце поминального пира советник негромко произнёс, для царевича:

— Македоняне, знавшие о твоей ссоре и разногласиях с отцом, сегодня увидели любящего сына. Его душа нашла блаженный покой в зелёных лугах Елизея*. Но не оплакивай долго его, тебе предстоит большое испытание — побороться за престол. Будь готов ко всему!

ЗАГОВОР

В Македонии издавна принято, чтобы родные и знакомые покойного, друзья и все, кто уважал его при жизни и не хотел терять память о нём, посещали могилу на третий, девятый и тринадцатый день после смерти. Приносили дары и еду, вызывали дух покойного, спрашивали советы. Часто привлекались бродячие музыканты, сопровождавшие обряд игрой на лирах, что давало возможность душе покойного порадоваться в мрачном царстве Аида.

В конце месяца после погребения у царевича опять появился Антипатр; его озабоченный вид указывал на серьёзные намерения.

— В Пелле говорят, что твоя мать не совершила ни одного жертвоприношения в память царя Филиппа. Не хочется верить, но неуважение к традициям предков бывшего супруга со стороны эпирянки по рождению вызывает не только удивление.

— Македоняне знают, как мой отец обидел её.

— Но тогда она не хочет видеть тебя на македонском престоле.

Царевич поднял брови. Советник пояснил:

— Говорят, что твоя мать не скрывает радости из-за гибели царя македонян!

— Её не оправдываю, но после ссоры с отцом из-за его женитьбы на Клеопатре и у меня к нему возникло отчуждение. Пусть в Македонии и меня осуждают!

Советник вздохнул.

— Я тебя понял, но хочу сообщить неприятную новость. Возможно, ты по-другому построишь свои отношения с матерью.

— Неужели есть новости страшней гибели отца?

— Спроси, где находилась в ночь после убийства и что случилось с трупом убийцы Павсания, после того как его подвесили к крестовине?

— Антипатр! Я слышу ужасные слова! — вскричал царевич. — Я требую пояснений!

Советник не заставил долго себя просить. Он любил во всём ясность, особенно в делах, касающихся царской семьи. Хотя по тому как он свёл брови, разговор предстоял быть трудным.

— Александр, твой отец называл меня своим другом. Я ходил с ним в сражения. Теперь хочу принести пользу тебе. Я поддержу тебя в претензиях на престол, хотя будет нелегко, и потому не могу тебе позволить допустить промахи в поступках, как и относиться равнодушно к действиям царицы в последнее время. Враги могут только радоваться!

— У меня есть враги?

— У кого их нет! Ты узнаешь имена, как только объявишь, что готов бороться за престол, как преемник дел своего отца.

— В чём подозревается моя мать? — нетерпеливо прервал Александр.

Антипатр многозначительно посмотрел на него.

— Царица велела снять ночью тело Павсания с перекладины, куда его повесили по справедливости, как разбойника. Люди видели, как она возложила на голову убийцы венок из золотых листьев. А такую награду народ даёт своим героям! Затем велела слугам сжечь тело Павсания на месте, где погиб царь. А потом прах убийцы рассыпала на могиле жертвы, завершив всё жертвоприношением в память Павсания. Забрала меч, которым он пронзил твоего отца, и принесла в храм Диониса, оставив как жертвенный дар.

— Ложь! — Александр едва не зашёлся в крике. — Зачем это нужно моей матери?

— Я тоже хотел бы спросить у царицы, зачем? Её затея опасна для вас двоих.

— Если начал, скажи, что сам думаешь?

— Хорошо, попытаюсь, в меру моих догадок.

Лицо царевича мрачнело по мере того, о чём говорил Антипатр. Так она мстила за боль и унижение от бывшего супруга. Зная, что для эллина нет проклятия страшнее, чем остаться непогребенным, царица лишила убийцу законного наказания и помогла обрести покой. Тем самым вдвойне наказала Филиппа.

Антипатр, понимая, что разговор устремился в нужное русло, перешёл в наступление:

— Я имею сведения, что незадолго до ужасного преступления Павсаний приходил к твоей матери, искал защиты.

— Защиты? Телохранителя царя кто-то обидел? Не верю!

Антипатр словно не слышал его:

— Нетрудно догадаться, что он надеялся найти поддержку после того, что с ним случилось.

— Я ничего не знаю!

— О, Александр, ты многого не знаешь, потому что после ссоры с отцом ты мало интересовался жизнью дворца.

— Я помню ужасный день, свадьбу отца с юной девицей. Хилиарх* Аттал пожелал скорейшего появления наследника, сына от своей племянницы. Я оскорблён и готов убить Аттала за то, что он бессовестным образом отбирал мои законные права наследника отца!

Голос царевича задрожал; он отвернулся, скрывая навернувшиеся слёзы. Пока он боролся с нахлынувшими на него чувствами, советник говорил:

— Я свидетель случившегося, мне и тогда не понравились слова Аттала. Но прежде хочу найти ответ на вопрос: почему Павсаний совершил убийство своего господина? Все при дворе знали, как Филипп ценил усердие своего телохранителя, выделял из всех пажей, приблизил к себе. Как раб посмел посягнуть на жизнь хозяина?

— Павсания трудно назвать рабом, он из родовитой семьи, и служил царю с удовольствием. Хотя не трудно догадаться о причинах, почему паж пошёл на преступление.

Антипатр обдумывал каждое слово, прежде чем сказать то, что хотел:

— Юноша имел привлекательную внешность, дышал молодостью, на него заглядывались мужи из окружения царя. Царь благоволил Павсанию, назначил постельничим*, сделался старшим другом, а позже остыл в чувствах, как всегда. На этот раз, увлёкшись молоденькой племянницей Аттала. Чем не повод для неприязни?

Александр слушал с настороженным вниманием и всё глубже осознавал чудовищный смысл слов советника. Любимый военачальник и друг царя Аттал с некоторых пор начал приставать к Павсанию с грязными предложениями, соблазнял различными подарками и благами, а преданный царю Филиппу юноша избегал его. При этом не ставил в известность своего покровителя о домоганиях Аттала. А тот не отступался от своего и однажды, устроив у себя дома пирушку, пригласил своих друзей и царя, зная, что тот явится с Павсанием.

В глазах Александра блеснуло любопытство.

— Что дальше?

— А дальше случилось, как замышлял Аттал. Он поручил слугам напоить Павсания, а потом доставить его в спальню, где надругался над ним.

— Каков подлец!

Антипатр продолжил безжалостное повествование:

— Аттал вернулся к застолью и со смехом предложил друзьям воспользоваться беспомощным состоянием Павсания. Всё так и произошло.

— А что отец? Неужели не вмешался, простил хозяину дома его мерзость?

— Аттал с умыслом сам напоил царя и отправил спать. На другой день Павсаний пожаловался на обидчиков — я находился рядом, всё слышал, — но твой отец лишь посочувствовал и, похлопав по плечу, сказал с улыбкой: «Не сердись, с тебя не убудет!»… А вскоре юноша узнал, что царь не только не наказал Аттала, но ещё повысил в должности. Вот и подумай, Александр, мог Павсаний затаиться в мести к царю?

С юных лет Александр не воспринимал ни от кого предательства, вероломства или коварных Приёмов ведения борьбы и не допускал их для себя. Но как быть с отцом? Если обвинять его в предательстве Павсания, тогда убийство с его стороны подтверждалось. Эти мысли не укладывались в голове. И всё равно один Павсаний не додумался бы до убийства царя. Кто-то подтолкнул к преступному действию…

Александр перебирал в памяти имена придворных сановников и военачальников, способных составить заговор. Под подозрением оказались даже гвардейцы — возможно, они намеренно допустили убийство, потому что убили Павсания, когда он убегал и, запнувшись о корневище виноградного куста, упал. Убийца признался бы под пытками, а теперь унёс тайну… Приходится строить догадки. Если верить Антипатру, мать может быть причастна, вольно или невольно, к соучастию в преступлении… Она могла посоветовать обезумевшему от бесчестия юноше отомстить…

Словно угадав его мысли, советник неожиданно заявил:

— Александр, я беру на себя смелость сказать, что в этой истории могут обвинять и тебя.

Увидев растерянное лицо царевича, поспешил добавить:

— На свадьбе отца ты сгоряча унизил его перед влиятельными людьми Македонии и гостями из Греции. В ответ он проклял тебя и лишил права наследника. Тень заговорщика лежит и на тебе, Александр.

Советник приобнял его за плечи.

— Царя Филиппа Македонии не вернуть, как и сыну отца. Убийца наказан, а нам дальше жить. Товарищем быть не позволят возраст, но как друг твой послужу верно, сколько боги позволят. Ещё раз подумай, и если найдёшь в себе силы и уверенность побороться за престол, я с тобой до конца.

* * *

После встречи с советником Александр порывался объясниться с матерью в тот же день, но что-то помешало. Затем отвлекли события, связанные с наследованием имущества отца. Неожиданно Олимпиада объявилась сама, прислала служанку с запиской — соскучилась, желает встретиться с сыном…

Царица встретила сына с кроткой улыбкой. Обняла с нежностью, долго не отпускала, словно боялась, что не успеет насладиться его присутствием.

Она любила своего первенца неистово, ревновала к кормилице и няне. Впервые возненавидела мужа, когда он, следуя македонским традициям, забрал семилетнего Александра на мужскую половину дворца, чтобы о нём заботились греческие учителя и воспитатели. Потеряв право влиять на воспитание ребёнка, Олимпиада продолжала обожать его и при удобном случае втайне от мужа баловала — посылала любимые сладости, позволяла отоспаться в гинекее* после нелегких физических занятий.

Расставшись с Филиппом, Олимпиаде удавалось больше общаться с Александром, а когда прах царя упокоился в могильном кургане, надеялась видеть сына чаще. При встречах не упускала случая поговорить о том времени, когда он станет царём, а она будет его помощницей в делах, властительницей Македонии, и ради этой цели готовилась противостоять любым соперникам.

Воспринимая любовь матери естественной, Александр не поддавался её порывам. Особенно противился попыткам решать всё за него, опекать как малого ребёнка. Порой тяготился её любовью. Вот и сейчас, заглядывая в светящиеся от счастья глаза, Александр знал, как сложно вырваться из-под тяжкого бремени её любви. В то же время мать — самый близкий человек; в окружении врагов, скрытных и явных, разве этого мало? Кому, как не ей, довериться?

Осторожно освободившись от объятий, царевич выбирал момент, чтобы приступить к трудному для себя разговору. Подбирая нужные слова, отводил глаза, пока Олимпиада ласково гладила его по голове.

— Александр, почему не навещаешь меня? Ждёшь, пока позову? А я думаю о тебе, мой мальчик, волнуюсь — где ты, с кем ты. Помни, вдвоём нам есть о чём говорить.

Александр сдержанно улыбнулся.

— Я всегда помню, что у меня есть мать.

— Я всегда думаю о тебе. Ты молод, а мать готова тебе помочь.

Александр старался понять, насколько она откровенна с ним. В комнате витал едва уловимый запах тимьяна*: готовясь к встрече с сыном, Олимпиада приняла оздоровительную ванну. На ней шерстяная накидка, под невысокой грудью виднелся кожаный поясок в виде двух сплетённых змей с глазками из мелких драгоценных камешков.

Александр мягко отстранился от матери. Она насторожилась; глаза сузились, в глубине сверкнули недоверием зелёные молнии. Неожиданно ему припомнилось, как бледная мать с лихорадочным блеском в глазах смотрела на пламя погребального костра, пожирающее тело Филиппа, в отсветах жертвенного огня на лице блуждала… усмешка. Тогда он не придал значения, а сегодня… Спросил, не отрывая взгляд от неё:

— Зачем ты так поступила с убийцей моего отца?

— Не понимаю, сын мой.

— Я услышал неблаговидные разговоры о тебе. — Голос Александра дрогнул. — Не хочу верить, что ты совершила преступный обряд над Павсанием.

— Что ещё говорят? — Царица догадалась, с чем пришёл Александр.

— Говорят, ты надела на голову убийце венок героя и велела сжечь тело на могиле отца.

— О, Дионис! — Олимпиада воскликнула трагическим голосом. — Сын бросает страшное обвинение родной матери!

Александр догадался, что мать в этом замешана.

— Ещё говорят, что Павсаний получил от тебя поддержку в своём намерении убить своего царя.

Неожиданно лицо Олимпиады изменилось: губы скривились, голос обрёл привычную угрожающую твёрдость:

— Да, я велела похоронить Павсания, сожгла тело и прах рассеяла на могиле бывшего супруга!

Александр онемел. Олимпиада уже не останавливалась:

— Я приготовила коней для Павсания; жаль, не смог воспользоваться! Но он не убийца, а герой, погубивший злодея! Палач, казнивший преступника! Смерть твоего отца — возмездие за зло, причинённое Павсанию, и моя месть!

Выдохнув страшную тайну, царица сникла; сразу куда-то делась горделивая осанка. Она зарыдала:

— Александр, ты можешь ненавидеть меня, но не отвергай мою любовь к тебе, иначе я умру.

Александр никогда не видел мать такой беззащитной, жалкой, несчастной. Понимал очевидность в её откровении, и он недалёк от истины. Павсаний, неся в себе тяжкий груз насилия и особенное пагубное безразличие царя, не знал, у кого искать защиту. От безысходности явился к Олимпиаде в надежде на то, что она каким-то образом повлияет на бывшего супруга, добьётся справедливого наказания обидчика Аттала. Но беднягу её слова не утешили:

— Милый юноша, я воспринимаю твою боль как собственную. Твой господин тоже унизил меня, оскорбил. Я называю царя Филиппа злодеем, мы оба жертвы его преступления. Но я женщина, и мои унижения остаются со мной. А ты мужчина, поэтому твоё бесчестье сильнее моего. Ты обязан поступить как мужчина.

— Но злодеев, по меньшей мере, двое!

— Злодей не тот, кто совершает зло, а кто его покрывает, — услышал юноша.

— Царица, умоляю, назови имя! — с рыданиями вскричал Павсаний.

— Не мне судить, кто более достоин благородной мести, — холодно ответила царица.

Юноша ушёл в смятении. За день до убийства царица прислала к нему своего духовного наставника, из софистов*. Он беседовал с Павсанием до вечера; неизвестно, что говорил софист, но, судя по дальнейшим трагическим событиям, в раненом сердце царского телохранителя восстал огонь кровавой мести.

* * *

Александр ушёл в смятении. Напрасно пытался уснуть, долго ворочался на постели. А когда уже задремал, вспомнил, что Павсаний тоже приходил к нему, как раз в эти дни. Видимо, не получив поддержку у царицы, явился к Александру. Царевич читал любимую трагедию «Медея». Нехотя отвлёкся от чтения, а когда услышал его стенания, продекламировал строку из Еврипида: «Чтобы отца, и дочь, и мужа мы в трупы обратили, немало есть способов!»

Вспоминая этот случай, Александр постигнул, что безразличие к страданиям Павсания в дополнение к стихам, призывающим к справедливому возмездию, тоже могли содействовать возникновению желания убить того, кого считал виновным. Осознав эту чудовищную мысль, громко возопил:

— О, Зевс, повинен я! Накажи меня страшно!

Глава вторая

ЛЕСТНИЦА В НЕБО

СЛУГА ЗЕВСА

Царевич Александр медленно открыл глаза. В утреннем полусвете разглядел потемневшие потолочные балки, у постели — сброшенную наспех тунику* и крепиды* с кожаной шнуровкой. На низком столе с тремя гнутыми ножками широкое блюдо, кусок желтоватого сыра, недоеденная лепёшка, веточки сельдерея, бронзовый килик*. Вспомнил… Он в Эгах — бывшей резиденции македонских царей; здесь их усыпальницы; вчера занимался организацией погребения отца. За день устал до изнеможения. К вечеру, когда опустились сумерки, участники похорон заспешили по домам.

Ночь в горах приходит внезапно. Добирался на ночлег в сопровождении двух факелоносцев; мятущееся на ветру пламя едва пробивало жутковатую темень. Выложенная каменными плитами неухоженная дорога напоминала о себе выбоинами, проросшая в швах колючая трава навязчиво цеплялась за ноги.

Во дворце нежилой дух и запустение, повсюду угадывалось величие Македонии и состоятельность прежних царей: стены из тёсаных камней, высокие потолки, подпёртые потемневшими дубовыми балками. Полы в спальнях деревянные, в залах — мраморные плиты, в прочих помещениях и кухне — мозаичные из каменной крошки и глинобитные. В стенных нишах полки с потускневшей посудой из керамики и бронзы…

Неожиданно всплыли детали сновидения… А сон ли это?..

Едва добравшись до спальни, Александр потребовал ужин. Но усталость взяла своё — вяло пожевал то, что принёс слуга, разделся, коснулся постели и почти сразу попал в объятия Гипноса*…

Среди ночи вздрогнул и сразу проснулся оттого, что кто-то позвал по имени. Язычок скудного пламени настенного лампадария* высветил две странные фигуры, одетые в серебристые гиматии*. Поразили их удлинённые головы и белые лица, словно присыпанные алебастровой пудрой. Большие миндалевидные глаза, не отрываясь и не мигая, смотрели на него. Такие глаза имела, наверное, жрица Ио, из ревности превращенная Герой* в корову за то, что позволила Зевсу влюбиться в неё…

В душном помещении ощущался резкий, но приятный запах неизвестных благовоний; возможно, такие используют боги на Олимпе…

Что удивительно, присутствие диковинных «гостей» не вызвали у царевича ни тревоги, ни беспокойства, хотя в руках и ногах ощущались легкие покалывания и тяжесть…

Низкие гортанные звуки, как бульканье воды, нарушили тишину. Неожиданно для себя он осознал, что понимает их:

— Повинуйся нам. Ты узнаешь судьбу.

Неведомая сила мягко подхватила его и понесла. В последнее мгновение стена расступилась, открыв чернеющий провал ночного неба. Переполненный восторженными чувствами, царевич летел, ощущая себя орлом, бесстрашно парящим над бездонной пропастью. «Гости» находились рядом, летели по бокам, отчего спокойствие не покидало его. Поднятый высоко в небо, в чернеющей внизу массе распознавался мир людей, вырисовывались горы и реки, моря и равнины. В какой-то момент он увидел глубоко под собой шарик голубого цвета.

— Твоя Земля, — прозвучал знакомый Голос. — Она плавает в Космосе, как морское судно в Океане.

Александр вспомнил уроки Аристотеля о шарообразности Земли, но не предполагал воочию увидеть настолько ясное представление знания.

— Что такое Космос?

— Космос есть живое разумное существо: оно шарообразно и включает в себя Небо и всё, что в нём находится.

— Кто управляет Космосом?

— Тот, кто лучше человека — Высший Разум; он научает людей делать всё то, что должно им быть полезным.

— Я хочу увидеть Разум.

— Разум находится в центре Вселенной, а она не имеет предела, бескрайняя. Туда не добраться. Но ты увидишь, как звёзды, Солнце, Луна и шесть планет обращаются вокруг Центрального Огня.

Александр всё это увидел и удивлялся совершенству Вселенной. Потом обратил взор на Луну, где рассмотрел горы и долины. Ему показалось, что на ней есть живые существа, которые приветливо махали ему руками.

Голос продолжал вещать:

— На Луне всё, как на Земле. И свет Луна получает от Солнца; только затмевается, когда попадает в тень от Земли.

— Луна такая тяжёлая? Тогда почему она не падает на Землю?

— Как камень в праще не падает, пока раскручивается в петле, так и Луна совершает круговые движения, которые перевешивают силу падения.

В том чудесном полёте царевич услышал, что Вселенная бесконечна, а количество миров в ней бесчисленно; некоторые из миров похожи друг на друга, другие — совершенно отличны. Расстояния между мирами не равны; одни миры ещё растут, другие находятся уже в расцвете, третьи разрушаются. А жизнь на Земле находится в самом расцвете…

Вновь показалась Земля… Ближе и ближе… Загадочное небесное путешествие заканчивалось…

— Ни с кем не делись тайнами, которые увидел и услышал от нас, — строго велел Голос. — Богам угодно скрывать Вселенную от смертных непроницаемой завесой до той поры, пока не придёт благоприятное для них время.

* * *

Полёт завершился в лучах восходящего солнца у подножия высокой горы; вершина терялась в огромном облаке, от которого пронзительно тянуло сыростью. Что-то хрустнуло под ногами — повсюду груды золотых самородков, россыпи изумрудов и алмазов поразительной чистоты и блеска, разной величины и оттенков. Царевич услышал Голос:

— Можешь забрать всё это, но знай, богатство — тяжкое бремя. Привязанный к богатству, ты станешь его рабом. Возвысившись духом ради своей свободы и переменив образ жизни и даже мысли, посвятишь себя доблести. Ты рождён для подвигов, а дорогу к ним откроешь, когда поднимешься по лестнице, ведущей в Небо.

Александр понял, что ему нужно подняться в гору по вырубленным в скале ступеням. Голос потребовал:

— Иди и знай, что каждая ступень вверх означает для тебя год жизни. Сколько пройдёшь — все года твои.

Ночные незнакомцы взлетели к вышине и растворились в облаке.

Ступени оказались гораздо выше, чем можно представить — в четыре локтя*. Царевичу пришлось проявить сноровку, преодолевать с усилием каждую ступень. После первой далась вторая ступень, следующая… Ещё и ещё… На тридцать третьей Александр почувствовал, как теряет силы… Огляделся и обнаружил рядом выровненную площадку. На ней стоял старец в белом одеянии. Опираясь на посох, он щурился и призывно помахал рукой. Венок из плюща покрывал оголённый череп, по эллинскому обычаю, а крупный нос с горбинкой и смуглая кожа выдавали египтянина или халдея*.

— Двадцать лет жду тебя, Александр, — услышал царевич глуховатый голос. — Заходи ко мне.

Старец направил посох на скалу, где открылся вход в пещеру. Внутри Александр увидел плоский камень с выемкой в центре — жертвенник, ложе из веток, укрытое бараньей шкурой; ещё камень — судя по глиняной чаше на нём, служивший «столом», другой, пониже, — «стулом».

— Моё имя Нектанаб, я слуга Зевса, — сказал старец, видимо, предупреждая вопрос Александра. Сухие тонкие губы сморщились в улыбке.

— Когда-то я был царём Египта, и народ мой не знал бед и тягот. Зевс велел мне оставить престол и отправиться в Македонию, чтобы сообщить царице Олимпиаде, что наш Бог избрал её своей возлюбленной. Я оставил египетский народ в неизвестности, в облике халдея появился в Пелле, в царском дворце, где твоя мать узнала, что родит сына от Бога. Тебя, Александр!

— Неправда! Мой отец Филипп — царь македонян!

— Так думают все в Македонии. Но ты — сын Зевса.

— Не верю!

— Я слуга Зевса, и с моей стороны будет огромным кощунством говорить неправду его именем.

Последние слова Нектанаба заставили царевича задуматься. Старец продолжал:

— В Египте Амон скажет то же самое.

— Кто такой Амон?

— Для египтян он как Зевс.

— Я буду в Египте?

— Да. Не пройдёт и трех лет. Твой путь к Амону определён твоей судьбой. — Нектанаб осторожно подбирал слова: — Ты родился в Пелле, ночью, и одновременно в Эфесе* сгорел храм

Артемиды*. Греки называли его Чудом Света. Преступление совершил безумец, чьё имя проклято богами и людьми, оттого не будет произнесено. Знамение говорит, что твой жизненный путь сопряжён с разрушительным огнём войны. Ты совершишь героические поступки на Западе и на Востоке, приведёшь под свою власть много народов, но тебе будет недостаточно славы и почестей. Но если ты захочешь большего, потеряешь всё.

Старец ронял слова, будто капли благодатного дождя на иссушённую жарой почву:

— Сила твоя в мужестве, храбрость — в уверенности победителя. Против тебя не выстоит ни один противник. Ты повторишь путь Диониса* и захочешь пройти дальше него, чтобы стать владыкой мира. Но для свершения подвигов тебе осталось всего тринадцать лет.

— В чём справедливость, если Зевс позволяет своему сыну так мало прожить?

Нектанаб вздохнул.

— У каждого из смертных есть конечный срок жизни. Бессмертны только боги, да и они невечны. Герою, избранному богами, нужно успеть совершить подвиги, сколько бы ни отпущено ему лет жизни. Зажечь факел своей души, ярко гореть и угаснуть без сожаления.

Глаза старца увлажнились, от волнения голос прерывался:

— Я держал тебя на руках младенцем, и ты мне небезразличен, Александр. От меня ты услышал слова Бога, устранись от ожидания кончины — и будешь непобедим. Помни, кто из людей совершает подвиги, получает заслуженное бессмертие и вечную память у народа. Вот твой путь!

Александр спросил, заглядывая в глаза старца:

— Я могу узнать, от чего умру? Враг сразит в сражении или от яда, поданного другом в чаше, или от неизлечимой болезни?

Нектанаб ответил не сразу, и непонятно, знал он истину или не решался её высказать:

— Смерть придёт за тобой, когда сам откажешься от жизни.

От долгого разговора старец, похоже, устал; дряблые щёки побледнели. Он с усилием закончил разговор:

— Сейчас ты меня оставишь. Но мы ещё увидимся. Не удивляйся, если встретишь в другом обличье. Прощай, Александр, сын Бога!

И сновидение исчезло, будто туман с восходом солнца…

* * *

Лёжа на матрасе, благоухающем высушенной морской травой, Александр вспомнил, как наставник его юности Аристотель говорил, что обычному человеку во сне являются обыденные переживания, а царей, отягощённых заботами о государстве и народе, посещают вещие сны. Но чтобы распознать в таких видениях желательные или нежелательные грядущие события, требуется разгадка, и тогда сновидение подскажет нужное направление…

ГЛАС НАРОДА

В предрассветном воздухе македонской столицы раздался резкий, протяжный звук боевых труб. Войсковые глашатаи кричали во всеуслышание:

— Македоняне, защитники Отечества! Сегодня ваше Собрание!

Оживлённая разноголосица пробудила Пеллу раньше обычного. На улицах собирались толпы жителей. В свете утреннего солнца по главной улице проходили воины, в одиночку, по двое, по трое и группами. На одних шерстяные эфаптиды, дорожные туники, у многих короткие мечи в ножнах или ксистоны — короткие копья; кто-то держал на плече боевой топор, скорее, по привычке, чем для устрашения.

Всадники в шлемах с белыми перьями осанисто сидели на бараньих попонах, выставляя напоказ собственную стать и фессалийских* коней, чья стоимость превышала покупку ста рабов. Военачальники узнавались по солидному возрасту, позолоченным доспехам и туникам пурпурного цвета. Все с озабоченными лицами продвигались в одном направлении, к выходу из города.

Место для сбора войскового Собрания назначили на выгоне за главными воротами. На время подготовки к военным походам здесь устраивался сборный лагерь, вмещающий до десяти тысяч человек, с палатками, стойлами для коней и сооружениями препятствий для обучения новобранцев. Посреди равнины из земли выглядывал большой плоский камень, похожий на обломок скалы, откуда пастухи наблюдали за подопечными коровами, овцами и козами, а на сборах военачальники выкрикивали команды.

В давние времена рядом со «сторожевым» камнем соорудили святилище, посвящённое яростному богу войны, огнеглазому и рыжеволосому Элелею. Для него воздвигли алтарь, где приносились жертвы богам. Без их одобрения ничего не предпринималось, а избрание царя-полководца — подавно…

Перед тем как назначить день Собрания, жрецы просчитывали благоприятные условия. Собрание не созывалось в последний день месяца или по праздникам, в дни поминания предков и в годовщины, памятные бедствиями для македонского народа. Имелись другие ограничения, особенно при наблюдении за полётом вещих птиц, угадывались божественные предзнаменования в небесных проявлениях. Хвала Зевсу, предыдущая ночь прошла под хорошими знаками, главный войсковой жрец не отменил проведение общевойскового Собрания…

* * *

В сопровождении друзей детства Гефестиона, Гарпала и Птолемея царевич следовал центральной улицей Пеллы. Под ним любимец Букефал*, чувствовавший некоторое смятение молодого хозяина, косил по сторонам лиловыми глазами.

Александра узнавали, и под любопытствующими взглядами его волнение усиливалось. Поток возбуждённых людей напомнил бурную реку, вбиравшую по весне талые снега с вершин, ручьи и ручейки с родниковыми водами. Царевич невольно оказался вовлечённым в людской поток, противостоять которому невозможно, даже если бы захотел. Всеобщее единение захватило и увлекло вместе со всеми, лишний раз доказывая, что человек есть существо стадное. Александр вспомнил Аристотеля, предупреждавшего о силе такого воздействия на человека. Всякую толпу легко совратить и увлечь на что угодно, с ней бывает то же, что и с морем. По природе своей безобидное и спокойное, море всякий раз получает свойства ветров, на нём свирепствующих. Так и толпа преисполнена духом насилия, внушаемая вожаками. Главное, стать вожаком, и тогда достаточно бывает малейшего повода, чтобы толпа устремилась к обозначенной им цели…

Оживлённая масса людей вместе с Александром и его друзьями просачивалась сквозь городские ворота и заполняла собой зелёную от трав равнину. Царевич постепенно осваивался, к нему возвращалась уверенность. Он успевал разглядывать ближайших соседей, пытаясь угадать их мысли; хотел понять, какие слова они ждут от него, чтобы потом во всю глотку выкрикнуть его имя.

Недалеко от алтаря опознал громоздкую фигуру Антипатра. Его плотно окружали дворцовые гвардейцы, сквозь ряды которых протискивались какие-то личности. Судя по всему, советник что-то им поручал, и они сразу уходили, растворялись в рядах воинов. Антипатр узнал царевича, призывно помахал рукой.

Александр передал коня слуге, так как всаднику из-за тесноты дальше нечего делать. Пробрался ближе к алтарю; пришлось прилагать усилия, поскольку не все воины проявляли дружелюбие; лица выражали недоумение или откровенную недоброжелательность.

Войсковой жрец призвал к тишине на время жертвоприношения. Его помощник, пирфор* — «смотрящий за неугасимым огнём» — высыпал на алтарь из переносной жаровни пылающие угли; раздул огонь. Два младших священнослужителя, онокоры, подвели белого барана, украшенного лентами и венками из цветов. Животное не упрямилось, что оценено за благоприятный знак. Его окропили водой, срезали клок шерсти со лба, бросили в огонь; появился запашной дымок, шерсть вспыхнула. Распорядитель удовлетворенно кивнул… Кровь барана, смешанную с вином, пролили на алтарь…

Дальше настала очередь дивинации — прорицатель озабоченно рассмотрел внутренности барана: ни в печени, ни лёгких, ни в сердце изъяны не обнаружились. По равнине прокатились восторженные возгласы:

— Боги не отвергли дар! Боги с Македонией!

* * *

Первым на верхушку «войскового» камня взошёл старейший военачальник Полисперхонт, прослуживший нескольким македонским царям. Голос он имел сипловатый, но в дальних рядах его услыхали — всем интересно, о чём говорит:

— Друзья! Мы лишились любимого полководца, нашего царя Филиппа. Враги, подослав убийцу, хотели унизить Македонию. Убийца мёртв, но живы заговорщики. Их мы найдём. Никто не уйдёт от нашего возмездия!

Раздались призывы к мести, но они быстро умолкли. Прерывать оратора не в македонских традициях. Полководец продолжал:

— Враги надеялись застать нас врасплох, посеять хаос, чтобы в удобный момент напасть на Македонию, не дать землепашцам трудиться на полях, охотникам — добывать пропитание семьям. Сегодня мы назовём имя нового царя, а завтра он поведёт нас на злейшего врага — Персию.

Войско горячо откликнулось на призывы уважаемого военачальника; всколыхнулось, словно море от напора ветра:

— Каран, сын Филиппа, будет царём!

Со всех сторон донеслось:

— Каран — младенец! Ты хочешь Аттала на престол? Не быть Атталу царём!

— Александр, старший сын Филиппа! Он законный наследник! Александра царём!

— Не хотим детей Филиппа! У Аэропа Линкестийца четверо сыновей — храбрейшие воины! Любой достоин того, чтобы стать царём македонян!

— Не связывайтесь с линкестийцами! Они разорвут Македонию на княжества! Доверимся Александру, сыну Филиппа!

— У Александра мать эпирянка! Она ненавидит Македонию, так и воспитала сына!

— Не нужен сын эпирской Эриды*! Его воспитал афинянин, от Афин одни нам беды!

Им вторили невдалеке:

— Не хотим распрей и раздоров! Не хотим Александра!

— Филипп затеял войну с Персией, а персы хотят дружить с Македонией! Александр — враг мира!

Каждый кричал своё, и необязательно, чтобы его воспринимали остальные. Никто никого не пытался убеждать, но из выкриков в итоге определялось мнение большинства, после чего большинству позволялось подавлять рвение меньшинства любыми действиями… Таков издавна установленный порядок проведения Собрания военной элиты в Македонии.

Войско продолжало шуметь, не позволяя ни одной из сторон определиться в главном претенденте на престол. Волны возбуждённых голосов перекатывались с места на место и со временем становились громкими, решительными и злыми по отношению к выбору соперников, не давая возможности усомниться в правильности выбора большинства. Слышалось всё отчётливей:

— Кто выиграл сражение у Херонеи? Александр! Он наш царь!

— Верно! Кто за братьев из Линкестиды, тот клевещет на Александра!

Отдельные возгласы переросли в чёткие призывы:

— Персы подкупили сыновей Аэропа! Они предатели! Сын Филиппа поведёт нас на Персию!

С разных сторон тут же радостно подхватили:

— Линкестийцы подослали убийцу к Филиппу, они убьют его сына, нашего царя! Смерть линкестийцам!

— Смерть предателям!

Управляемые сокрытыми силами звериные эмоции вырывались из недр бушующего воинства, выплескивались наружу через край допустимости. Призывы к мщению, убийству линкестийцев множились, как и к поддержке Александра. Неожиданно царевич боковым зрением увидел, как вокруг него расширилось некое свободное пространство, указывающее на то, что он оказался в центре главного события. Ещё немного, и войско сделает выбор…

Мелькнула мысль, он обязан сказать им такое, что заставит принять необратимое решение в его пользу. Воинская масса уловила его желание и смолкла. Тысячи глаз устремились на него с немым вопросом: кто ты, с чем пришёл к нам? Что обещаешь?

Побледневшее лицо Александра выдавало волнение, но усилием воли заставил себя быть выше толпы. Подхваченный неведомой силой, он легко вскочил на возвышение. Охватив взглядом наполненную войском долину, нашёл слова, понятные каждому воину:

— Македония печалится о царе Филиппе, коварно убитом врагами Македонии. Я его сын, но и вы его дети. Вот почему говорю — вы мои братья, а я только младший из вас! И как младший брат я не имею права главенствовать над вами, об этом даже не мыслю!

Александр говорил уверенно, так, как учил Аристотель, рассказывая об искусстве овладевать умами людей, убеждать в своей правоте. Наставник полагал, что убеждение способно завладеть телом и душой человека, так как речь, убедившая его душу, заставляет подчиниться сказанному, делает его рабом по доброй воле, а не по принуждению.

Молодые воины и ветераны, опытные командиры и мудрые военачальники с изумлением и радостью прозрения смотрели на царевича, слушали и уже доверялись ему. Он говорил:

— Прошу вас, изберите из своей среды того, кто всех лучше и мудрей, и пусть он правит нами, народом, как наш общий отец. И пусть он бережёт Македонию и будет всем примером добро-

детели и беспорочности! Назовите его имя, и ваша воля станет для меня окончательным решением в отношении моей судьбы! И пусть то, что для вас будет светом, будет светом и для меня, что для вас будет во вред, будет во вред и мне!

Едва царевич закончил говорить, из тысячи глоток исторглась их воля — громко, будто громы прокатились в поднебесье. Их отзвуки услышали в Пелле:

— Александр, сын Филиппа, выше всех нас! Лишь ты можешь быть нашим царём, Александр! Говори, что согласен! Обещай быть нашим царём!

Александр не поддался соблазну; он говорил ещё и ещё, ожидая, пока его не попросит большинство. Он обещал:

— Я благодарен вам за доверие, а если вы не раздумаете, если выберете меня царём, в Македонии ничего не изменится. Как при царе Филиппе, лишь у вашего царя изменится имя. И могущество Македонии, и порядок, установленный моим отцом в Элладе, и надежды македонян на новые победы останутся прежние! Я обещаю это вам, как вы требуете!

Уверенность придавала ему невиданную прежде силу голоса, каждое слово будто чеканилось в золотой монете:

— Я клянусь всю жизнь идти честным и справедливым путём! Клянусь жить для блага всех македонян и быть на страже прав народа, ибо нет прощения тому царю, кто готов ради своих целей растоптать всех и превратить в прах свои же города и страны!

Войско услышало речь не юноши, а мужа. Всем стало понятно — вот он, царь македонян! И войско откликнулось почти единогласно:

— Александр, ты наш царь!

* * *

В ожидании сына Олимпиада с тревогой поняла, что дворец подозрительно опустел. Исчезли царские советники, вельможи, секретари, часть слуг и охрана. Время шло, а имя нового царя никто не знал. Гнетущая тишина поселилась в гулких помещениях.

К вечеру царица, устав от предположений, изрядно переволновалась. Неожиданно послышался дальний шум, неясные голоса. Звуки нарастали. Громкие возгласы совсем рядом. Пугающий топот ног…

Переживания за сына и за себя легли на царицу нестерпимой усталостью и тревогой. Лицо её осунулось и сразу постарело.

У Олимпиады похолодело внутри: сейчас сюда ворвутся сторонники нового царя, и её обезображенное тело выволокут на осмеяние разнузданной толпы… Победитель не оставит в живых ни мать, ни сына…

От резкого рывка широко распахнулась дубовая дверь. Александр! Его лицо излучало ликование!

— Слава Зевсу, я — царь! — сходу выпалил он и упал навзничь на покрытую ковром софу. — Устал невыносимо!

Мать, скрывая следы недавнего переживания, счастливо заулыбалась. Присела на край софы.

— Я верила, что мы победим, — тихо произнесла она, с нежностью касаясь ладонью головы сына. Глаза её сверкнули, выдавая горделивые мысли.

Он резко приподнялся.

— Ты не поняла! Я — царь!

Олимпиада заторопилась объясниться:

— Но ты мой сын, а я твоя мать. Мы — семья. — Она нервно хрустнула длинными пальцами. — Александр! Я горда тем, что тебя избрали царём македонян. Но говорить о победе рано! Вокруг враги! Мы вместе подумаем, как избавиться от них, не проявляя жалости, но тихо и незаметно. Чем скорее это случится, тем скорее все поймут, что в Македонии появился настоящий правитель.

Александр приподнялся на софе, присел в раздумье. Раздался короткий стук в дверь; поспешно вошёл Гефестион.

— Войско не расходится! — выкрикнул он в возбуждении. — Возмутились против сыновей Аэропа, заговорщиков! Аррабея, Геромена и Неоптолема сразу закололи мечами. Тела хотят сжечь, пепел разбросать на могиле царя Филиппа. Младший из линкестийцев сбежал. За ним кинулись, ищут повсюду.

Олимпиада повернулась к Гефестиону:

— Найди и убей!

Сын остановил её:

— Не торопись! Что люди подумают обо мне, если первый день я начну с убийства? Хватит на сегодня жертв! Но найти беглеца необходимо, хотя бы ради моей безопасности.

Олимпиада словно не слышала; голос сорвался в ярость:

— Гефестион! Если ты друг моего сына, исполни просьбу его матери!

Появление Антипатра остановило Гефестиона.

— Александр, к тебе моя просьба, выслушай одного человека, с которым я пришёл, а уже потом решай как царь, — загадочно произнёс он.

Советник вышел и тотчас вернулся с юношей, щуплым на вид, едва не подросток; страх на лице выдавала совершенная бледность, пальцы на руках мелко тряслись. Гефестион воскликнул:

— Да это же младший Александр, Линкестиец!

Юноша кинулся в ноги Александру, обхватил руками его колени.

— Царь, защити! — в отчаянии вскричал он. — Я не понимаю, почему меня хотят убить! Я отроду не желал смерти твоему отцу и тебе! Я не хотел быть царём! Ты — избранный царь македонян! Спаси, не позволяй убить меня, безвинного!

Юноша зарыдал, униженно и громко, не отпуская колени Александра. Олимпиада, злорадно улыбаясь, выжидательно смотрела на сына. Антипатр и Гефестион замерли, не предполагая, чем всё закончится.

Александр поначалу растерялся и невнимательно слушал вопившего от страха юношу; даже брезгливо попытался оттолкнуть его. Но тот не расцеплял рук, понимая, что от этого зависит его жизнь…

Только что избранному царю пришлось лихорадочно думать — отдать несчастного и, конечно, безвинного тёзку на растерзание и тем исполнить желание матери или проявить милость. Хотя последнее неизвестно, чем могло закончиться. Троих сыновей Аэропа уже нет, нетрудно прикончить последнего — удобный случай… Оставить жить? У этого Александра, как и у его отца, остались влиятельные друзья; они будут благодарны, если царь оставит его жить. Дружеские связи и царю не помешают, а разделаться с ним можно всегда…

Антипатр, догадываясь, о чём думает Александр, негромко произнёс:

— Я посмею напомнить, царь, что этот милый юноша женат на моей дочери. А в моей преданности сомневаться тебе не приходится.

Александр понял, что первый царский советник не одобрит, если с Линкестийцем случится плохое. Делая вид, что не замечает возмущённого лица матери, он положил руку на голову юноше и миролюбиво произнёс:

— Я верю тебе. Встань! Я друг тебе, будь и ты мне другом.

КРЕПКАЯ РУКА

Возведение на престол прошло с соблюдением ритуала македонских предков. На Александра возложили золотой венец, а первый советник Антипатр вручил массивное золотое кольцо-печатку — традиционный символ царской власти. Глашатаи разнесли весть о новом царе до отдалённых границ Македонии. Воспрянувшая духом Олимпиада уговаривала сына отметить событие торжествами с шествиями горожан и жрецов, театральными спектаклями и атлетическими состязаниями, но получила отказ. Лишь в храмах Пеллы совершились богатые жертвоприношения, а для народа организовали уличные развлечения: представления музыкантов, фокусников, канатных плясунов-невробатов и борцов. К вечеру на городской площади расставили столы с угощениями от царя — вином, мясом и хлебом.

В греческих городах и Персии, когда узнали имя нового правителя Македонии, отнеслись сдержанно, а то и с недоумением — молод! Куда несмышленому сыночку до матёрого царя Филиппа!

* * *

С первых дней Александр попал в водоворот внешних и внутренних событий, требующих немедленного вмешательства. Горные македонские области, усмирённые Филиппом, сославшись на неправильный выбор Собрания, объявили о неподчинении Пелле, грозили возвратом к суверенитетам. И греческие города, ранее изъявлявшие покорность прежнему царю, или хотя бы лояльность македонскому режиму, не спешили в Пеллу с поздравлениями. Заняли выжидательную позицию. Из Персии приходили сообщения, что затевается новая война, направленная против эллинов. Хрупкое политическое равновесие, достигнутое за двадцать лет Филиппом силой оружия и ловкой дипломатией, сокрушалось день ото дня. К тому же Олимпиада чуть ли не каждый день внушала сыну, что, пока жив хотя бы один претендент на престол, он в опасности. Антипатр не отставал от неё, намекал, что недавние соперники не забудут унижения.

Молодой царь соглашался с доводами. Оставалось разобраться, кто представляет угрозу и как, не вызвав подозрений, избавиться от людей известных и влиятельных. Нужен предлог, и лучше, чем обвинение в заговоре против царя Филиппа, повода не находилось! Вдохновляло обстоятельство, что македонский народ во все времена ожидал от царей проявлений силы и решимости. Иначе кому нужна слабая власть?

Аттал — первая цель. Если его не убрать, остаётся в силе его притязание на опекунство Карана, малолетнего сына Филиппа. При поддержке своего дяди молодая вдова Клеопатра остаётся царицей. Антипатр прав, при таком раскладе Клеопатра тоже подпадает под подозрение о заговоре против Александра…

Слабоумный Арридей, сводный брат Александра по отцу, не претендовал на царствование, но заговорщики в подходящий для них момент захотят использовать его…

Аминта, племянник отца, опасен тем, что придворная знать, ненавидевшая Олимпиаду и заодно её сына, имеют виды на него. В своё время Филипп при поддержке войска отобрал у него престол…

С кого начать? И как это сделать? Найдя удобный повод, чтобы выяснить мнение Антипатра, Александр начал без обиняков:

— Благодаря усердию отца Македония обрела могущество, заслужив уважение соседей. В Греции наступил мир, города не воюют между собой. Персия осторожничает, её цари не столь агрессивны. Мы понимаем, кто нам друг, различаем врагов. Но среди македонян есть люди, кому это не нравится, кто готовит удар в спину. Как быть с предателями?

Советник не сомневался, что Александр затеет подобный разговор.

— Ради могущества Македонии царь Филипп поступал решительно и жёстко, чем приобрёл и собственную славу. И ты не допускай промедления, если уверен, что твои действия необходимы.

— Кого мне следует остерегаться?

— Аттала, но тебе его трудно достать. За полгода до смерти Филипп отправил его с передовым отрядом во Фригию*. Он должен закрепиться и ждать подхода основных сил и оттуда начать войну с Персией. У Аттала под началом храброе войско. Его любят, в обиду не дадут.

Александр налился холодной яростью.

— Я не собираюсь убивать его на глазах войска. Мне нужны доказательства предательства против Македонии.

— Мой осведомитель в Афинах сообщил, что Аттал не так давно отправил из Фригии верного слугу с тайным письмом к Демосфену*, злейшему врагу твоего отца и Македонии. Демосфен призывает афинян и население других греческих городов совместно выступить против тебя и Македонии. Мне известно, что персы обещали Афинам много золота за смерть Филиппа.

В тот же день царь послал в Азию отряд под командованием Гекатея, доверив ему тайное поручение: арестовать Аттала и доставить в Пеллу Будет сопротивляться, убить, но не допускать кровопролития между воинами. Затем произошло событие, которое можно назвать волей богов. Через три дня после отбытия Гекатея к Александру явился гонец Аттала с письмом. Царь после трапезы* развлекался с другом Гефестионом тем, что по очереди читали на память стихи Гомера, «на десерт», как они шутили. Услышав от секретаря Эвмена, чьё письмо, Александр брезгливо отдёрнул руку.

— Положи на стол. Я занят.

Эвмен пожал плечами и вышел. Когда дверь закрылась, Александр неожиданно вскочил с ложа, схватил запечатанную тубу с посланием Аттала и подал Гефестиону.

— Прочитай! — Заметив удивление друга, успокаивающе добавил: — Читай, читай, от тебя нет секретов.

Пока Гефестион читал вслух, царь выказывал полное безразличие, словно письмо пришло от покойника:

«Аттал — царю Александру! Хайре! Твой отец отправил меня и Пармениона* в Азию. Он не сомневался в моей доблести и верности престолу. Я готов служить тебе во благо могущества и процветания Македонии. В залог своей преданности передаю письмо Демосфена, который предлагает мне измену, желая твоей смерти за золото персидского царя. Зевс свидетель, Аттал не изменял царю Филиппу, не изменит царю Александру и Македонии!»

— Что скажешь, друг мой? — с усмешкой спросил Гефестион. — Срочно посылай во Фригию гонца, чтобы вернуть Гекатея. А то много шума получится!

Александр ответил не сразу. Потянулся телом, как на разминке перед дракой, посерьёзнел.

— Пусть случится так, как сразу решено. Письма я не получал, и ты его мне не читал. Всё! Для нас Аттала уже нет. Выпьем за упокой! — понизил голос до шепота. — Письмо сожги. И с Дарием*, придёт время, разберёмся.

Гекатей возвратился через месяц. Сообщил в подробностях: Аттала закололи во время сна в его палатке. Войско, узнав о смерти командира, вначале взялись за мечи, но Парменион, который командовал конницей, успокоил и призвал дать клятву верности сыну царя Филиппа.

Тело Аттала доставили в Македонию. Родственники захоронили его в родовой усыпальнице; никто вслух не говорил о причинах смерти, но затаились в обиде на нового царя. Чтобы в будущем не случилось ничего плохого с царём, он распорядился любыми путями освободиться от мужчин рода Аттала. После этого происходили странные вещи: каждый умирал от странных болезней и невероятных случайностей. Скоро получилось, что мстить за Аттала некому…

Очередь Аминты настала после того, как в Пелле появились слухи о том, что он жалуется на несправедливое отношение к нему со стороны нового царя. Однажды горожане узнали, что двоюродный брат Александра во время тренировочного боя с учителем наткнулся на собственный меч, по неосторожности…

Вслед за ним малыш Каран, сын Клеопатры от Филиппа, простудился, гуляя с няней на свежем воздухе, заболел и захлебнулся в кашле… Не успели македоняне осознать важность последней печальной новости, как в кабинете Александра появилась его мать. Не трудясь прятать улыбку, она радостно выдохнула с порога:

— Клеопатры нет!

— Что случилось? Кто посмел?

— Повесилась от горя.

Глаза Олимпиады светились нескрываемым счастьем, давая Александру возможность догадаться, что произошло на самом деле. Но он всё же спросил:

— В чём причина?

— А в том, что после смерти сыночка умерла дочь.

Олимпиада произносила каждое слово с наслаждением, словно пробовала божественный нектар. Довольная произведённым впечатлением, она удалилась, как уходит со сцены незаурядный актёр после заключительного акта греческой трагедии.

Александр послал за служанкой, сопровождавшей хозяйку к Клеопатре. Перепуганная рабыня рассказала, что Олимпиада велела взять какой-то ларец и идти за ней. В спальне Клеопатры, которая в этот момент оплакивала сына, Олимпиада сказала ей: «Милая, вот три подарка от меня. Возьми, что понравится». В ларце находились три предмета: кувшинчик, верёвка и кинжал. Клеопатра взяла верёвку, но прежде налила из бутылочки в чашу, отдала малютке-дочери; она возлежала у матери на коленях.

Александр пожелал объясниться с матерью, но его отвлекли срочные дела. А через несколько дней он понял, что в ближайшем окружении у него нет соперников, что означало одно — теперь царствовать будет без оглядки!

Череда странных расставаний с жизнью бывших соперников Александра по престолу не вызвала в Македонии больших возмущений и кривотолков. Молодой царь догадался, что народ полюбил не его, а уверенную власть, пусть временами жестокую. Народ готов подчиняться воле царя, когда всё, что выгодно, то и разумно.

Глава третья

ВОЛЧОНОК НА ПРЕСТОЛЕ

ПРОВЕРКА НА ПРОЧНОСТЬ

Для Александра занять престол и справиться с претендентами оказалось не так сложно, как соблюсти достоинство и удержаться у власти. Князья из влиятельных македонских родов не торопились выражать новому правителю покорность. Соседствующие с Македонией народы, силой приведённые Филиппом к мирному сосуществованию, почувствовали себя свободными от обязательств перед Пеллой. Зрели бунты против македонских гарнизонов в союзнических городах, сыпались отказы платить подати. Наиболее тревожные отношения сложились с Афинами, где усердствовал неутомимый оратор и политик Демосфен. Если раньше он призывал греков ненавидеть царя Филиппа, сейчас призывает делать то же самое по отношению к его сыну. Говорит, пора объявить войну Македонии.

— Сейчас самое время! — взывал Демосфен к остальной Греции. — Филиппа нет! На месте царя сидит несмышлёный мальчишка, больше похожий на перепуганного волчонка! Парменион с отборным войском находится в Азии. Ради свободы объединимся в ненависти к Македонии, вместе мы сила! Освободимся от варваров!

Каждое утро Антипатр являлся к царю с нерадостными вестями из Афин, хотя успокаивал, говорил, что ситуация допустимая. По его совету, из Пеллы в Афины зачастили царские гонцы с заверениями в неизменной дружбе с афинянами, призывами к миру. Напрасно! Обстановка накалялась…

Александр понимал, что после смерти отца армия не готова воевать с Афинами. Враг слишком силён. К тому же Демосфен пользовался огромным авторитетом у населения остальных греческих городов. Из Афин в Фивы*, ещё города Фессалии* и Пелопоннеса* отправлялись делегации с призывами сопротивляться македонскому присутствию на греческой земле. Страстные призывы афинского демагога* к свободе будоражили воображение греков, сторонников Македонии становилось меньше, а призывающих к войне с ней — больше и больше.

Демосфен, зная о терзаниях молодого царя, издевался над памятью его отца. После известия о гибели Филиппа он облачился в праздничные одежды и с трибуны народного Собрания предложил отметить событие благодарственными жертвоприношениями в храмах. Призывал афинян посмертно наградить убийцу Павсания высшей почётной наградой — золотым венком.

Александр потребовал от афинян выдачи нарушителя спокойствия, а Демосфен сочинил по этому поводу басню, текст которой передали в Пеллу с очередным посыльным. В ней овцы выдавали волкам сторожевых собак. Царь возмутился, а Гефестион успокоил:

— Друг мой, гордись таким вниманием! Если раньше этот бешеный оратор обзывал тебя волчонком, в последней басне ты повзрослел, стал матерым волком. А себя называет псом, стерегущим греческих козопасов. Радуйся, милый волчище!

Александр, осознав юмор друга, громко расхохотался.

— Спасибо, успокоил! Согласен, для греков я буду вечно голодным волком, свирепым на расправу с безмозглыми овцами.

Антипатр не сидел без дела, через подкупы усилил деятельность своих осведомителей. Они доносили, что в Афинах помимо антимакедонской партии Демосфена есть немало сторонников Македонии, прикормленных ещё Филиппом. Например, Фокион, старый, но влиятельный военачальник, постоянно призывает сограждан к сдержанности и мирному разрешению споров с македонским царём. Недавно даже сказал:

— Афиняне, не надейтесь, что Македония после смерти Филиппа стала сразу слабее! Зря радуетесь! А вы представьте себе, что македонская армия, сражавшаяся с нами у Херонеи, сделалась меньше всего на одного человека, на царя Филиппа! А на смену пришёл его сын, герой этого сражения!

Филипп оплачивал и речи оратора Эсхина, известного симпатиями к македонянам. Тот призывал афинян не радоваться смерти врага и не оказывать почести убийце Филиппа.

— Афиняне, вспомните, когда Филипп победил нас, он поступил с нами благородно, чтобы мы не чувствовали себя побеждёнными. Вот почему с нашей стороны недопустимо радоваться и попирать ногами его труп.

Большая часть афинян не поддерживала Эсхина и Фокиона. Называли предателями и дружно поддались призывам Демосфена — разорвать мирное соглашение с Македонией и ради войны с Александром принять предложенную Персией военную помощь, золотом и наёмными отрядами.

* * *

В принятии первых решений молодого царя чувствовалась неуверенность. Антипатр старался поддержать осторожными, но совершенными советами и в то же время не ранить юношеское самолюбие. С этой целью завёл разговор издалека:

— Твой отец стал царём в двадцать три года; я старше и многое уже видел. Но он говорил про окружающий мир, как может только человек, убелённый сединами. Для него всё, что происходило вокруг, представлялось театром, где каждый день разыгрывался трагический спектакль под названием Жизнь. В нём свои зрители и актёры.

— Ты предлагаешь мне роль актёра, кривляющегося на потеху зрителям?

— Талант актёра заключается в том, чтобы подчинить внимание зрителей, увлечь действием и стать главным лицом в спектакле. Твой отец являлся автором своей пьесы и постановщиком спектакля, в котором стремился играть первую роль. Но не забывал прислушиваться к тому, что подсказывали боги.

— Ты говоришь «боги»? Куда же они смотрели, если в последней сцене отец оказалась в роли жертвы?

— Каждый из нас знает, что живёт, исполняя волю богов, а всё равно хочет изменить судьбу. Филипп не исключение, он стремился к большему, чем ему позволено. А это не всегда угодно Небу.

Александр задумался.

— Но почему, если установленный им мир между Македонией и Грецией оказался порушенным после его смерти? Куда смотрят боги, ему покровительствующие?

— Греки и македоняне живут в одном большом доме, называемом Элладой. Мы многочисленная семья, где все подчиняются воле старейшины. Отчего в общем доме сохраняется мир и согласие: брат не ссорится с братом, дети слушают отца, все пекутся о благополучии общей семьи. Царь Филипп стал таким старейшиной, его слова оказывалось достаточным, чтобы внутри семьи утихали нежелательные страсти, гасились разногласия. Его уважали греки и македоняне, ему боялись возразить, понимая, что виновный в разрушении мира и спокойствия будет наказан. И вот в доме умирает старейшина, после чего все подчиняются воле того, кому передано право нового главы семьи. Филипп не успел указать на преемника, от этого пошли раздоры. Ты избран царём македонянами, но не греками. Греки тебя ещё не поняли, не узнали, потому не приняли за старейшину. Дело за тобой! Продолжай дело отца — и, несмотря на молодость, ты станешь старейшиной в Элладе, гегемоном*. Иначе закон и право в Греции скоро заменятся хаосом, неразумной силой, все перессорятся между собой и подвергнутся разграблению того, кто окажется сильнее.

— Ты думаешь, у меня получится?

— Не желаю думать иначе!

— Тогда с чего начинать?

Советник оживился, заметив интерес в вопросе молодого царя:

— С подготовки к войне.

— Я только что слышал от тебя, что мир в Элладе — главное для Македонии!

— Это так, но что люди называют миром, только подготовка к очередной войне. Войны затихают лишь на время, скрываясь под мирными соглашениями между прежними врагами. В любом договоре есть две стороны — победителя и побеждённого. Все блага в жизни достаются победителю, а побежденная сторона теряет всё — достояние, богатство, мирное занятие трудом и свободу. Но и победителю недолго оставаться в своей роли, поскольку противная сторона, окрепнув, непременно начнёт воевать со своим поработителем, пока не победит.

— Стало быть, война. С кем воевать? С Афинами?

— Нет. Афиняне, как и остальные греки, не представляют угрозы Македонии. Не они наши враги.

— Неужели?

— Греческие города постоянно враждуют между собой. Одни объединяются с другими, чтобы унизить третьего. Сейчас греки разобщены, они не в силах создать достаточно мощный военный союз против Македонии.

— А Демосфен? Он постоянно говорит о войне с Македонией.

— Он политик, не военный. Его оружие — голос, призывающий сограждан к борьбе с указанным им же врагом. Греки ему поверят, договорятся на объединение, но до военных действий не решатся. Ни один город в Греции не любит Афины. Их ненавидят все, особенно Фивы и Спарта; они всегда спорят и ссорятся между собой и с Афинами за влияние над остальной Грецией.

— С кем воевать, если не с Афинами?

— Персия — враг греков и македонян! Вот почему твой отец отправил войско с Парменионом и Атталом в Азию. Ты объединишь вечных соперников и врагов — Македонию и Грецию, поведёшь на Персию, обещая воинам богатства персов. Вот тогда в Элладе наступит спокойствие, мир на вечные времена.

— Я слышал, у персов огромная армия.

— Как говорил твой отец, врагов побеждают не числом, а разумом полководца, мужеством воинов и их уверенностью в победе. Я бы ещё сказал, преданностью царю. Как при возведении дома строителю необходимо со всей тщательностью класть кирпич за кирпичом, так и для содержания сильной власти царю нужно проявлять неустанное внимание к нуждам воинов и командиров. Такая армия будет ему предана и непобедима. Мой совет — займись армией.

* * *

Александр встретился с войском в Дионе через несколько дней после восхождения на царский престол. По традиции, новый царь принимал от военных изъявление верности престолу.

Солнечные лучи играли на серебряных пластинах его нагрудного панциря, колыхались на ветру белые перья на бронзовом шлеме. Конь нервно подтанцовывал и скалил зубы, роняя на землю пенные капли.

Многие воины ожидали увидеть царя большого роста, крепкого телосложения, каким Александр не обладал. Но едва заговорил этот светловолосый безбородый юноша, сомнения отпали. Войско услышало настоящего царя! Уверенный голос, словно мечом, рубил долгожданные слова:

— Многие из вас пришли к моему отцу, одетые в звериные шкуры, пасли в горах овец и жили охотой. ОН сделал из вас войско. Раньше вы с дубиной в руках отстаивали свои дома с семьями от разбойных нападений варваров — иллирийцев, трибаллов и фракийцев. Теперь имеете великолепные доспехи и оружие, овладели военным искусством, научились охранять себя и семьи, полагаясь на собственную доблесть. Вы служили Македонии, а ваш полководец, царь Филипп, служил вам. Враги лишили жизни моего отца, теперь я ваш царь и хочу служить вам, и прошу достойно служить Македонии.

По затянувшемуся молчанию Александр понял, что воины ожидают услышать от него важное:

— Враги Македонии убили царя Филиппа в надежде, что всё, созданное вами вместе с моим отцом, рухнет. Так будет, если покажем врагам, что мы не едины и ослаблены, и надежда на лучшее будущее оставит нас!

Речь его изливалась, словно кто-то неведомый подсказывал нужные слова; а они зрелыми семенами падали на благодатную почву воинских душ:

— Друзья мои, услышьте меня! Пусть враги не надеются, что мы выпустим из рук оружие, как и воинскую доблесть из сердец своих! Оружие — единственное благо, что осталось у нас от предков! А кто захочет отказываться от своего блага? Мой меч вместе с вашим оружием начинает поход к славе македонского оружия!

Мужественные пехотинцы, всадники, рядовые и командиры с нарастающей радостью слушали своего нового царя. Они с восторгом встретили обещание освободить армию от трудовых повинностей, а их семьи — от налогов и податей. Войско поверило ему, присягнуло на верность…

* * *

Александр остался доволен посещением Диона. Армия пойдёт за ним на персов. Но оставлять за спиной раздражённую Грецию не представлялось возможным. С греками всё-таки следовало разобраться. Но как поступить, подсказал Антипатр:

— Твой отец не лез напролом в сражениях, поэтому побеждал. Часто медлил и хитрил, изыскивая удобный путь для обходного манёвра или отступления. А отступление воспринимал как временную меру, чтобы позднее, когда враг не ожидает и не готов сопротивляться, вернуться к решительным действиям. Если не рассчитывал победить, примирялся, делал всё для этого, но всегда его действия заканчивались выгодой для Македонии. Наберись терпения, дождись, когда плод вызреет; он сам упадёт тебе в руки. Так с Афинами и поступишь.

— Разве достойно выносить грубости греков, делать вид, что ничего не происходит?

— Я говорил, что, объединившись, греческие города сокрушат любую силу. Македония не исключение. Они это доказали, когда разгромили персов на своей земле. Сильного противника нельзя не уважать! А вот отсутствие желания и умения договариваться привело Грецию под власть Македонии.

Антипатр увидел, что его наставления достигают цели.

— Когда я говорю об Афинах, я имею в виду политиков вроде Демосфена и ему подобных противников Македонии. Но есть ещё афинский народ, а он непредсказуем. С ним следует не воевать, а договариваться. Такое рассуждение относится ко всем грекам, к Греции. Македонянам есть чему поучиться у греков.

Александр с раздражением перебил:

— Постой, Антипатр! Почему македоняне не могут оставаться македонянами? Зачем нам быть эллинами?

— Македония должна постоянно видеть перед собой Грецию как хороший пример устройства жизни. Македоняне живут страстями, а у греков воображение охлаждается разумом, чувство — сознанием, а страсть — размышлением. В отличие от македонянина греки бесконечно любознательны. По этой причине у них много своих мудрецов, чем Македония похвастаться не может. Греки устремлены в науки как естественные, так и моральные. Их мудрецов влекло всё таинственное и необъяснимое во внешнем мире, они поставили перед собой почти все великие задачи и решили их через философию. Нужно всего лишь понять Грецию умом, а не принуждать к повиновению оружием.

Советник говорил о том, что греки жизнерадостны, как дети, им в голову не приходит проклинать богов или считать природу несправедливой и вероломной по отношению к человеку. Греки чужды глубоким заботам, и хотя бывают подавлены своей судьбой, эти заботы и печали переводят в блестящее воображение, из-за чего рождаются великие произведения, творчество, искусство, далекое от скучного миропонимания. У греков следует учиться любить жизнь, извлекая наслаждения из каждого дня, также из мыслей и из чувств.

— Если греки так умны, почему они не столь прозорливы в отношении своего единения, своей наглядной силы?

— Ты прав, Александр. Меня это тоже удивляет, но причину вижу в стремлении к свободе. Они живут в ощущениях того, что любое государство, тем более союз государств, есть обременение их свобод. Думаю ещё, что соперничество и зависть к соседям — одна из причин разобщенности греческих полисов. Законы одного города требуют от граждан ненависти к гражданам других городов. Твой отец справился с этим злом, принудив к послушанию всех греков после их поражения у Херонеи. Он втайне мечтал о едином государстве македонян и греков. Теперь твоя очередь, Александр.

* * *

После откровенного разговора действия царя в отношении греческих городов стали более решительными. Он разослал послания с заверениями, что обязательства Македонии, данные царём Филиппом, переходят к нему, как и клятвы городов, в ответ. Это означало, что греки обязаны признать Александра гегемоном Греции и архистратигом, командующим объединённой союзной армией для войны с Персией. Пока в городах Греции думали, как быть, что отвечать новому «гегемону», спорили на собраниях, как воспринять требования «наглого македонского мальчишки», Александр взялся за собственную армию, где после гибели отца дисциплина и порядок заметно расшатались.

Всё пришло в движение. Каждый день военное обучение, тренировки, переходы в полном вооружении, опять тренировки и пешие переходы. Александр, не знающий физической усталости, требовал того же от командиров и рядовых воинов. Без поблажек! Если слышал недоумённые вопросы, зачем утруждать себя без дела, напоминал, как его отец, отменив сопровождающие обозы, гонял воинов в полном вооружении с провиантом за спиной в зимний холод и в летнюю жару…

Постепенно воины втянулись в напряженный лагерный режим, почувствовали на себе, как ежедневная воинская работа взбодрила их заснувшую силу. Подчиняясь командам, они получали удовлетворение от собственной организованности, когда, стоя в тесном ряду фаланги*, каждый воин чувствовал единение со всем войском. Армия становилась цельным живым организмом, подчинённым командам военачальников. Плечо товарища, его щит рядом с твоим щитом, его сарисса* рядом с твоим копьём, когда у соседа по отряду та же цель, что у тебя, товарища по оружию. От новых ощущений сердца воинов наполнялись отвагой, исчезала всякая мысль о смерти. Ни одного неверного шага, ни одного промедления — вот она, армия победителей!

Александр лично водил войско в учебные походы. Появлялся, где труднее всего. Воины убеждались, что новый царь знает военную науку, уверенно подаёт команды, за что подчиняться ему становится естественным, как и полное повиновение и отдача физических сил. Царь понимал, что в руках военных, армии и флота, заложено его собственное будущее, почему торопился сделать её послушной своей воле.

* * *

Бунты и протесты в греческих городах, где стояли македонские гарнизоны, не утихали. Несмотря на предостережения Антипатра, Александр намерился утихомирить возмутителей спокойствия; если нужно, покарать мятежников. Оставив Антипатра при власти в Македонии, царь с отборным войском отправился в Грецию. Для начала в центральную часть, где уже рвались налаженные «дружественные связи» — Этолию*, Аркадию*, Аргос*. На пути, в горной Фессалии*, македоняне неожиданно встретили препятствие. Лучшая на то время фессалийская конница, командиры которой отказались подчиняться Александру, заняла удобные для сражения позиции, а проходы в горах перекрыли. Он принял решение пойти в обход, вырубать в скалах тропы. Прошли с неимоверными трудностями, но противника застали врасплох. Македоняне приготовились к сражению, а фессалийские вожди вступили в переговоры. Безусый юноша, новый македонский царь, вглядываясь в растерянные лица старейшин, удивил разумной речью:

— Я вовсе не предполагал воевать с вами, поскольку вы для меня эллины. А вы запросили войну, и я готов вас наказать. Но я помню, что мой отец очень любил Фессалию, у него первая жена — фессалийка. Ещё помню, что род македонских царей берёт начало от предка Геракла, а он из древнего фессалийского рода Эака. Вот почему я предлагаю союз и дружбу. Взамен мне ничего не надо, но требую привилегий, дарованных моему отцу. Его признавали гегемоном, теперь признайте гегемоном меня. Обещаю хранить Фессалию и защищать фессалийцев. Кто из всадников пойдёт со мной в Персию, выделю из добычи равную с македонянами долю. А жителей Фтии*, где родился другой мой предок Ахилл, я освобождаю от всяких податей.

Так, без единого убитого с обеих сторон молодой македонский царь справился с мятежом и завоевал расположение фессалийцев. Они безропотно приняли его условия, часть молодёжи с охотой присоединилась к войску для дальнейшего похода на Грецию во “главе с Александром. Но в больших городах царь оставил свои гарнизоны, для острастки.

Применять силу не понадобилось и в других областях, где жили энианы*, малии* и долопы*; весть о решительности сына Филиппа летела впереди войска, принуждая сомневающихся к миру. Затем затихла Амбракия*, успевшая войти в союз с Афинами: Александр обещал предоставить автономию в составе Македонии. Амбракийцы подумали и решили дружить с царём Александром.

* * *

В это время недружественные племена фракийцев*, иллирийцев*, гетов* и трибаллов*, воспользовавшись отсутствием Александра в Македонии, совершили набеги на приграничные поселения. Приходили известия о нападениях кочевых медов*, бессов*, корпиллов*; подняли головы тавлентинцы*, автариаты* и прочие племена, платившие прежде дань Македонии. Весной, когда горные проходы освободились от наледи и снега, войско Александра вышло на горный кряж Хемус (Балканы). Первыми попали под удар фракийцы, затем кара настигла разбойничье племя трибаллов; их остатки пытались укрыться в жилищах на неприступных скалах, но македоняне достали всех мечами и копьями. Теперь все враги бежали с поля боя, заметив белые перья на ослепительно сияющем шлеме Александра. Такая слава о нём пошла по всему Хемусу! И чем многочисленней встречался враг, тем азартнее сражался Александр, и побеждал. Он говорил своим командирам:

— Лучше потрудиться македонским мечам в одном месте, разом покончить со всеми, чем гоняться по отдельности за каждым племенем по горам да по лесам.

Особо значимой явилась схватка с гетами. Кочевники большой численности заняли противоположный берег Истра (Дунай). Широкая полноводная преграда казалась непреодолимой, отчего геты на той стороне чувствовали себя в безопасности. Александр придумал переправляться глубокой ночью, выждав, когда вражеские дозорные заснули. В кромешной темноте и в полной тишине на воду спустили самодельные плоты из связанных между собой рыбацких челноков. Поверх бортов положили доски, на них взошли четыре тысячи пехотинцев, а для переправы полутора тысяч всадников использовали суда, изъятые у торговцев из ближайшей гавани на Чёрном море. Часть пехотинцев перебирались на связанных между собой брёвнах, переплывали на надутых воздухом бурдюках. Собравшись на противоположном берегу, македоняне дождались раннего рассвета и неожиданно напали на спящий вражеский лагерь.

Гетов уничтожили почти полностью, а кто остался жив, пытались бежать на конях или пешими. Македонская конница догоняла каждого.

Весть об истреблении гетского народа, а погибших насчитывались десятки тысяч, стремительно разлетелась по долине древнего Истра. К стоянке македонского царя каждый день прибывали представители разных народов с подношениями и просьбами о мире. Александр выслушивал всех, принимал дары, не отказывал в просьбах, но каждому говорил, что с этого времени он обозначил Истр естественной границей Македонии. В завершение похода на высоком берегу Истра царь соорудил алтарь, где совершил жертвоприношение Зевсу. Предку Гераклу тоже возлагал жертвы — за дарование победы над варварами. Бог реки принял долю жертвенного дара, агальму, — белого быка, утопленного посреди Истра. После исполнения обряда македоняне вернулись на свой берег и пошли обратным путём в Македонию.

По пути происходили мелкие стычки с дикими племенами, не признававшими власть македонского царя. Но наиболее опасной оказалась встреча с иллирийцами: они перекрыли единственный проход в ущелье горы Пелий. Конные разведчики-крипты нашли, что враги повсюду, их слишком много и они готовятся напасть…

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ…

ПЕЛЛА. Глухой тёмной ночью в спальню Олимпиады осторожно постучали, словно мыши поскребли. Царица с вечера не могла уснуть, вздыхала, переворачивалась с боку на бок… И вот задремала… Вскинулась:

— Кто?

Дверь приоткрылась, и в наметившуюся щель тенью скользнула служанка, обычно спавшая снаружи на полу.

— Госпожа. — Голос прерывался от волнения. — Появился человек от вашего сына. Он у Антипатра.

Сердце сжалось от предчувствия… Накинув хитон, заспешила в дальний конец дворца, где находился кабинет царя, занятый Антипатром. Недовольная решением сына оставить Македонию не на неё, а на советника, она лишний раз не хотела встречаться с ним. Но сейчас… Сын! Что с ним?

Рывком открыла тяжёлую дверь. Советник с усталым лицом сидел за рабочим столом и смотрел на незнакомого воина, одетого в красную эксомиду* со спущенным правым рукавом, что указывало на принадлежность к пехоте — чтобы легче обращаться с мечом. Бросились в глаза потрёпанность одеяния, грязные пятна и бегающий взгляд на измождённом лице. Она услышала конец разговора:

— Сам видел, царь убит.

— Нет! — закричала Олимпиада в отчаянии. — Ты не мог видеть! Он жив!

— Я видел, — повторил пехотинец растерянным голосом, повернувшись к царице. — Пращник попал камнем в голову, а варвары добивали уже на земле дубинками.

— Если ты видел, почему не пришёл на помощь моему сыну?

Олимпиада зарыдала, прикрывая лицо руками. Антипатр тоже не сдержался:

— Убивали твоего царя!

— Я не мог! Их было слишком много.

Царица вдруг выпрямилась, в голосе проявилась обычная властность:

— Ты солгал! Мой сын жив!

Пехотинец сник и, не скрывая слабости, заплакал, как скулит побитая собака. Неловко утирая кулаком слёзы, оставлял на грязных щеках неприглядные следы.

— Трус! с отвращением вскричал Антипатр. — Ты бросил царя, живого или мёртвого, на потеху варварам, убежал с поля боя, где сражалась твои товарищи!

Крикнул дежурному гвардейцу:

— Взять мерзавца, держать под стражей! Будем судить!

Когда воина увели, повернулся к Олимпиаде:

— Я поверю, когда увижу тело Александра.

* * *

Вместе с горем Олимпиадой завладела тревога за собственное будущее. Обычно ухоженное лицо напоминало маску трагика, но царица держалась надеждой — Антипатр отправил в Иллирию отряд: если ужасная правда подтвердится, привезти тело для погребения. Приходилось ждать, а дурные мысли лезли в голову… Что будет с ней? До избрания нового царя Антипатр остаётся правителем Македонии. Если Антипатр будет претендовать на власть, в живых он её не оставит. При мысли об этом Олимпиаду охватывал неподдельный ужас.

Царский наместник в отличие от неё не терзался сомнениями. Прежде нужно узнать, жив ли царь. Посланный дворцовый отряд уже на пути к Иллирии. Управление Македонией остаётся за ним, как прежде. Под его командованием достаточное войско, чтобы справиться с непредсказуемой ситуацией. Никаких бунтов, тем более хаоса наместник царя не допустит.

АФИНЫ. Афиняне ликовали, едва появились слухи о гибели царя Александра и что с ним полегло войско. Народное Собрание заседало почти каждый день; принимались решения о разрыве всех отношений с Македонией. Получалось, война неизбежна! Персы не замедлили проявиться: царь Дарий засылал агентов к греческим политикам, предлагал выступить вместе с персами против Македонии, давал золото. Спартанцы не брезговали взять деньги у извечного врага, объявили сбор войска. Демосфен не устоял перед соблазном, получил от персов триста талантов* и призвал афинян к действиям против власти Александра. Приверженцы македонской партии приуныли, побоялись ввязываться в политические битвы.

Наместник сохранял спокойствие, делал вид, что ничего страшного не произошло. Регулярно посылал в Афины гонцов с сообщениями об успехах царя Александра на Балканах. Демосфен отвечал, что афиняне продолжают поддерживать мирное соглашение, при этом тайно призывал греков, чтобы готовились к войне с Македонией.

А от Александра вести не приходили…

ФИВЫ. Уступая давлению неистового в речах Демосфена, афиняне призвали в союзники фивян, с кем во все времена воевали за гегемонию в Элладе. В Фивы явились переговорщики, не с пустыми руками: привезли оружие, закупленное на деньги персов. Обещали золото. Демосфен не раскрывал свой план: он хотел втянуть Фивы в войну с Македонией, чтобы выждать, когда ослабнут обе стороны, и покончить с обоими.

В крепости Кадмее, размещённой в пределах городской черты Фив, стоял македонский гарнизон. Фивяне давно смирились с его существованием, потому что гарнизонные воины не досаждали своим присутствием. Вели себя сдержанно и даже дружелюбно. Можно сказать, обе стороны проявляли терпение друг к другу. Но когда в городе появились посланцы Демосфена, Фивы стали похожи на растревоженный пчелиный рой. Люди собирались на площадях, обсуждали слух о гибели Александра и с остервенением проклинали Македонию.

В гарнизоне отметили необычное поведение горожан. Вслушиваясь в доносившиеся выкрики, узнали, что в Македонии опять нет царя. Некоторые воины растерялись, тревожась за себя, кто-то предложил договариваться с фивянами, чтобы не препятствовали уйти с оружием. Начальник прекратил разговоры:

— Чтобы взять крепость, нужна армия, которой у фивян нет. Будем отбиваться, держаться до тех пор, пока не придёт помощь. Никто шагу не сделает без моего разрешения.

Распорядился проверить надёжность ворот, осмотреть стены, нет ли возможности проникнуть незаметно, определить запасы продовольствия и воды. А когда у ворот появились вооруженные люди с намерением их взломать, предложил переговоры. Фивяне согласились, но как только македонский посланец появился среди них, его убили. Гарнизон понял серьёзность ситуации, начал готовиться к худшему…

* * *

Фивяне хорошо сознавали, что, вступив на путь мятежа против власти Македонии, им придётся стоять до конца. Если Александр мёртв, к ним придёт Антипатр или другой полководец, и будет жестокая война. Кровь, несчастия и людские потери. Поражение равносильно смерти всему городу. После Херонеи, где погиб элитный отряд «бессмертных», в Фивах почти не осталось опытных воинов; гражданское ополчение да ветераны, способные лишь держать оборону городских стен. А македоняне — лучшие воины в Элладе!

Но вызов брошен! Фивяне решительно взялись за подготовку к обороне города. Совет военачальников — беотархов — распорядился изолировать крепость, предупредив любую возможность вооружённых вылазок со стороны гарнизона. Вокруг крепости отрыли глубокие рвы с высокими насыпями, повсюду понаставили дежурные посты, поручив наблюдать, как осаждённые воины будут умирать сами по себе, от голода и жажды.

На случай осады Фив подготовились основательно. Из городского арсенала выдали оружие всем способным его носить. К необученным ополченцам приставили ветеранов, обучить приёмам ближнего боя. Но защитников не хватало, и тогда беотархи призвали граждан отпустить в ополчение домашних рабов, обещая им свободу. По соседним городам разослали гонцов с призывами помочь добровольцами, обещали фиванское гражданство — случай редкий! Ожидали обещанной поддержки от Афин.

В крепости, окружённой тройным кольцом преград из камней, земли и ненависти, жизнь замерла. Из Пеллы сведения не поступали — да и как им здесь появиться?

* * *

Прошёл месяц. Гарнизон в Кадмее находился в осаде, и хотя боевые действия не предпринимались, положение становилось тяжёлым и, главное, непредсказуемым. Чья возьмёт? Запасы продовольствия и воды уменьшались, как ни экономили. Над защитниками крепости незримо витал Лимос — олицетворение голодной смерти. А на воинов гарнизона со стороны города день и ночь изливались проклятия и угрозы.

В один из таких непредсказуемых дней в крепости услышали извне нарастающий шум, громкие возгласы:

— Идут! Македоняне!

— Александр здесь!

В Кадмее всё пришло в движение, начальник гарнизона начал готовиться к вооружённой вылазке. Александр жив?! Но говорили, он погиб!

В городе началась паника. Александр идёт к Фивам! А как же Демосфен? Он убеждал, что македонский царь погиб в Иллирии и войско его там сгинуло! И как ему удалось прорваться через Фермопильское ущелье, если проход закрыл большой заградительный отряд? Почему не остановили?

В большой растерянности фивяне созывали Собрание за Собранием, требовали от беотархов разъяснений и решительных действий. Но никто не знал, что будет с ними дальше.

ИЛЛИРИЯ. Македонское войско действительно приближалось к Фивам. Схватка с иллирийцами осталась позади, но болезненной зарубкой на памяти…

В тот день македоняне неосмотрительно зашли в какое-то ущелье без разведки. Варвары появились отовсюду — со скал сбрасывали камни, сыпали стрелами и копьями. Походную колонну развернуть не удалось. Ловушка захлопнулась! Пришлось рассредоточиться по двое-трое, чтобы уменьшить потери и хоть как-то огрызаться… Македоняне сражались храбро, держались стойко, но иллирийцы имели значительное преимущество в численности и в выгодном для себя расположении.

Сражение затянулось до сумерек и внезапно затихло. Иллирийцы убедились, что враг заперт надёжно, до утра никуда не денется. Прекратили боевые действия, отошли отдыхать. А македоняне радовались передышке…

Перед рассветом Александр собрал военачальников.

— Варвары уверены, что мы захотим прорываться вперёд или повернём назад. А мы не дадим им больше повода безнаказанно убивать нас.

Неожиданно он произнёс:

— Некое слово гласит: «доблесть высоко на скалах живёт неприступных и зорко блюдет свой предел заповедный, очам не всякого смертного зрима. Но тому, кто с муками взыдет туда, мужества высей достигнув».

По лицам командиров заметил, что не поняли, к чему это он, пояснил:

— Я вспомнил Симонида*. Наш враг отсиживается на скалах, уверенный в недосягаемости. Ему невдомёк, что мы пойдём брать скалы. Будет трудно, но другой возможности нет, чтобы спасти свои жизни.

Хмурые лица боевых товарищей посветлели, в глазах появилась надежда. И хотя царь сегодня ошибся, второй раз ошибки не допустит. Ему продолжали верить…

В предрассветном тумане и полной тишине македоняне, ощетинившись мечами, начали подъём в гору по осыпающейся крутизне. Александр шёл впереди.

Иллирийцы, увидев спросонья врагов не там, где им хотелось, растерялись, отбивались вяло. Постепенно отступали, пятясь вверх, под защиту укреплённого лагеря — глубокий ров, высокая насыпь и ограда из заострённых брёвен, наклонённых навстречу.

И вот когда победа македонян показалась близкой, ситуация изменилась. Оказывается, иллирийцы давно ожидали подкрепления из родственного племени тавлантиев. Вот почему вчера не проявляли активности. Поддержка пришла, и теперь опасность подстерегала македонян снизу и сверху. И всё же боги оказались на стороне Александра — не зная обстановки, враги не осмеливались нападать. Предполагали, что окружённые значительными силами противника, македоняне попросят пощады…

В противостоянии прошли ещё три дня, но ни одна сторона не совершала решительных действий. Военачальники предлагали Александру атаковать тавлантиев, прорываться дальше по ущелью, а он не соглашался, говорил, что одной отвагой здесь не возьмёшь. Врагов вокруг втрое больше, и они все в укрытиях по скалам и за деревьями. Царь выжидал.

По сведениям разведки, иллирийцы в верхнем лагере вели себя беспечно. Ночные дозоры не выставлялись, много пили, видимо, уже праздновали победу. По ним ударили внезапно, после чего иллирийское войско превратилось в неуправляемую массу. Враг бежал, охваченный паникой. Кто не сдался в плен, полегли на месте.

Убедившись в победе над иллирийцами, Александр обратил войско назад, ударил сверху на тавлантиев. Сражение разгорелось и тотчас стало затихать, поскольку тавлантии, узнав о поражении своих союзников, спасались бегством.

Гефестион и Гарпал, во время схватки оберегавшие Александра, обнаружили рядом с ним притаившегося за валуном пращника. Гарпал метнул копьё, но варвар успел метнуть камень, который по касательной задел голову. Царь будто споткнулся и медленно завалился на бок. Друзья кинулись на помощь…

Он попытался встать… Кружилась голова, в глазах потемнело… На затылке виднелась грязная ссадина, сочилась кровь.

Послышались крики:

— Лекаря царю!

И ещё:

— Царя убили!

— Александр убит!

Многие македоняне слышали, и те, их единицы, кто не вытравил из своих душ страх, трусливо покинул место схватки. Долго плутали по горам, уверенные в том, что царь и всё войско погибли…

Александра на руках отнесли в безопасное место. Рана оказалась несмертельной, хотя лекарю пришлось несколько дней менять повязку и поить снадобьями, пока не прекратились головные боли. Когда на третий день он вышел из палатки, войско приветствовало с восторгом. Никто не сомневался в его полководческом таланте!

Войско продолжило движение по земле тавлантиев, но уж без вооружённых стычек, потому что их вождь покорился македонскому царю, как и правитель Иллирии. Александр собирался отправиться походом дальше, в земли гетов, но узнал о восстании в Фивах и угрозах жизни воинов гарнизона Кадмей. Пришлось оставить Хемус…

ЖЕСТОКИЙ УРОК

Всего год Александр на македонском престоле, а Македония закрепилась на Балканах так, как никогда не предполагала. Сын Филиппа сумел восстановить прежние границы царства, покончил с мятежами во Фракии, Фессалии, Иллирии. С правителями этих народов заключил союзнические соглашения. Важно, что добился всего большим уроном для врагов и малыми потерями с македонской стороны. Воины по этому поводу говорили между собой:

— Настоящий полководец тот, кто добивается победы, сохраняя войско для будущих побед над другими врагами!

В двадцать лет Александр доказал, что у его отца появился достойный преемник. Он возвращался в Македонию с войском, большим по численности, чем уходил на Балканы — к нему напросились служить фракийцы, пеоны*, иллирийцы. За войском

тащился огромный обоз с ценной добычей и домашним скотом, с ними тысячи пленных, которых в Греции с нетерпением ожидали работорговцы с Понта Эвксинского (Чёрного моря). Рабы — ценный товар! Царская казна нуждалась в огромных средствах для войны с Персией.

* * *

Фивяне рассмотрели Александра, изучающего подходы к Семивратным Фивам, в окружении гвардейцев; на чёрном коне, на доспехах отражение солнца. Город, окружённый стеной с семью воротами, имел округлую форму. На Юге стена совпадала с крепостью, где три месяца отсиживался македонский гарнизон. Оттуда доносились трубные звуки, кричали люди, сообщая войску, что они живы, не сдались.

Фивяне с тревожным любопытством наблюдали за македонским войском с высоты городских стен. Неужели Александр решится на штурм? И как он собирается это сделать?

Поражённый предательством фивян, он действительно не знал, как поступить. Во-первых, не имело смысла воевать с греками, с Фивами, с потенциальным союзником в предстоящем походе на Восток; во-вторых, при штурме стен можно положить много своих воинов. Персия — вот совместная цель Македонии с Фивами, Афинами, со всей Грецией. В душе противоборствовали два разных человека — свирепый и кровожадный, жаждавший мести и прагматичный, желающий вызвать у фивян лишь страх. Александр отказался от захвата Фив, но отправил гонца с требованиями:

— Выдайте зачинщиков, и я сразу уйду. А дальше мы будем жить в мире, как прежде.

Царский посланец вернулся с письмом от фивян; они не устрашились:

— А ты выдай нам Антипатра и Филоту.

Александр не подал виду, что рассердился, отправил к фивянам переговорщика, который объявил, что им даруется жизнь — всем, кто попросит прощения. Фивяне только посмеялись и упорствовали, когда жрецы сообщили о мрачных знамениях. Перед тем в храме Деметры паук сплёл огромную паутину, причём необычной радужной окраски. А на площади случилось вообще чудо — «прослезилась» каменная статуя Геры, супруги Зевса. Другие утверждали, что вода в священном источнике, истекаю-

щем в городе, покрылась плёнкой, по цвету схожей с кровью. И на кровле храма в Дельфах, построенного на средства фивян, проявились кровавые пятна… Всё убеждало жителей Фив о плохих последствиях. Но ничто не принижало их духа…

Упрямство фивян вынудило Александра принять другое решение:

— Фивяне нарушили обещание дружбы с Македонией, чем ввели меня и богов в обман! За клятвопреступление пусть понесут жестокое наказание! Они пожалеют, что родились в этом городе!

И всё-таки взятие Фив произошло не сразу. Сдерживало известие о том, что Демосфен на персидское золото собрал отряд, и он на пути к Фивам. Но узнав о появлении у стен Фив войска Александра, афинские войска повернули назад.

Пока войско готовилось к штурму, в Афины отправился царский гонец с запросом, почему Демосфен призывал фивян к разрыву отношений с Македонией.

Тем временем в македонское войско приходили добровольцы из Платей*, Феспия* и Фокиды*, готовые мстить фивянам за долгие годы угнетения. Порыв необычайно велик. Защитники Фив из намерения сорвать осаду значительными силами совершили вылазку: открыли ворота и неожиданно напали. Но македоняне сумели отразить натиск, и фивяне, оставив множество убитыми, поспешно отступили, едва успев закрыть ворота перед преследователями.

На следующий день Александр распорядился сосредоточить наступательные силы к южным воротам города, на его взгляд, наиболее уязвимым. Расставил катапульты и стенобитные машины, подтянул отряды ближе к городу. Войсковые механики подвели как можно ближе «черепаху» — крытую галерею из брёвен; под её защитой производили подкоп. На осадные машины и воинов обрушивались брёвна, повозки с камнями, корзины с землей. От камней защищались большими плетёными щитами из виноградной лозы, от раскалённого масла, льющегося из огромных ковшей, навесами, обтянутыми кожей, шерстяными одеялами.

Фивяне быстро забыли неприятный урок от своей первой вылазки из города. Группы всадников выходили из ворот, нападали, но успехов добивались незначительных. На военном совете решено использовать эти вылазки, дождаться, когда нападавшие увлекутся сражением, завлечь их подальше ложным отступлением, а затем обратить вспять и овладеть воротами.

Так всё и получилось! Преследуя фивян, ворвались в город, а вслед за ними пошло войско. Фивы обречены…

Македоняне праздновали победу; жаждали крови, насилия и грабежей. Оставшиеся в живых униженно ожидали своей участи. Но Александр помнил наставления мудрого Антипатра: ради объединённой Эллады греки не должны иметь ненависти к македонянам, поэтому не разрешил проявление жестокости к населению. Но судьбу фивян намеренно позволил вершить своим союзникам — фокейцам, платейцам и другим жителям Беотии*, кто десятилетиями выносил унижения от Фив, кого фивяне держали в рабстве, грабили и презирали.

Одни греки, озлобленные исторической несправедливостью, убивали других греков, жителей Фив; погибли шесть тысяч мирных жителей! Потом настал черёд решать судьбу самого города. Не по воле македонского царя, а решением его союзников — платейцев, орхоменян, фокейцев и феспийцев, движимых волей Аластора, злобного духа мщения, город разрушен. Александр потребовал лишь сохранить святилище Диониса, где родился бог, и храм Геракла, предка македонских царей, и ещё дом знаменитого греческого поэта Пиндара, чьи оды царь высоко ценил с детства. Оставшихся в живых фивян, всего тридцать тысяч — детей, женщин и мужчин, — сделали рабами, за исключением служителей культа; пощадили и тех граждан Фив, кто не поддержал антимакедонских настроений.

От продажи рабов царская казна выручила четыреста сорок талантов, которые пошли на оплату жалованья участникам похода.

* * *

Во время расправы над жителями Фив к царю привели женщину в истерзанном одеянии. Назвалась Тимоклеей. Сопровождавший воин доложил, что она убила командира, спрашивал, какой смерти её предать. Александру недосуг заниматься этим случаем, но что-то привлекло его внимание.

— Женщина, ты знала, что тебя ожидает смерть. Почему убила моего воина? — спросил он.

Тимоклею не смутило присутствие царя, отвечала с достоинством, без робости:

— Я замужняя женщина, добродетельная, никому зла не приносила. В мой дом ворвались твои воины, требовали еду и вино. Я им отдала всё, что имела. А они потом искали деньги, забирали ценные вещи; перевернули всё в доме, переломали мебель. Я умоляла их не причинять вред моему имуществу, а командир ещё совершил насилие надо мной. Унизил женскую честь. А потом ещё потребовал, чтобы я показала, где спрятано золото или серебро. Я указала на колодец в саду, и когда он перегнулся через край, столкнула вниз и закидала камнями, чтобы он не смог выбраться.

Женщина перевела дух, смело глядя на Александра, с достоинством сказала:

— Ещё я скажу, что муж мой воевал против твоего отца; македоняне убили его в сражении у Херонеи.

Тимоклея вздохнула, словно исполнила долг:

— Вот теперь ты обо мне всё знаешь. Поступай, как пожелаешь, но я счастлива тем, что умру отомщённая за поругание моей чести и за смерть любимого мужа.

К удивлению присутствующих гетайров, командиров и воинов, отвага женщины не оставила царя равнодушным. Поразмыслив, он объявил:

— Ты повела себя пристойно, как подобает замужней эллинке. Зевс тебе судья. А я говорю, будь свободной, как и твои дети.

На прощание распорядился дать ей деньги за порушенное имущество.

ТУЧИ НАД ЭЛЛАДОЙ

Известие о падении Фив застало Грецию врасплох. По лицам отчаявшихся беженцев греки поняли, что им самим ожидать от нового македонского царя при неповиновении. Выжившие чудом фивяне, потерявшие всё, кричали: «Нет больше Фив! Македонянин разрушил наше отечество!» В растерянных душах приютивших их граждан рождались смятение и животный страх перед неминуемой расправой. Ужас расползался по греческим городам мрачной тучей по осеннему небосводу — неизвестно, где разверзнется молниями да громами…

Жители Элиды*, недавно изгнавшие всех приверженцев Македонии, уговаривали их вернуться, обещали возместить убытки за унижение, притеснения и расхищенное имущество. Отряд пехотинцев-гоплитов, сформированный из граждан Аркадии и направленный в поддержку восставшим Фивам, развернулись в обратную сторону. А дома воины потребовали осудить и предать казни сограждан, кто отправлял их воевать против Македонии.

Посланцы греческих городов, за исключением Спарты, поспешили в Пеллу, чтобы засвидетельствовать преданность царю Македонии. Их принимали, внимательно и по-доброму выслушивали, прощали без условий и последствий. Не торопились афиняне, по-видимому, выжидавшие, что по отношению к ним предпримет Александр — состояние войны или мира. В Собраниях, что созывали афиняне, чуть ли не каждый день, терялись в догадках, как относиться к преемнику царя Филиппа. По этому поводу он со смехом высказывался перед Гефестионом:

— В Фессалии, где я сражался со знаменитыми отрядами всадников, Демосфен называл меня мальчишкой. Узнав о победах на Балканах, мой ненавистник объявил меня юношей. После Фив надеюсь услышать признания мужчиной.

Поразительные успехи Македонии в разгроме иллирийцев и трибаллов, потом ещё уничтожение Фив чувствительно повлияло на расстановку сил в Греции, особенно на гегемонии Афин, до сих пор могучей сухопутной и морской державы. История противостояния афинян с Фивами никогда не доходила до полного разгрома не менее сильного противника. А в данном случае приходилось считаться с полуварварской страной, называемой Македонией, и малоизвестным юношей с потрясающими воображение амбициями. На поклон к «македонишке» идти не желали, в то же время чувствовали — промедление смерти подобно, при этом слабо надеялись, что опасения их беспочвенны. Так не трудно потерять лицо граждан религиозного и культурного центра Эллады. Лишь сторонники Демосфена из навязчивой ненависти не унимались в призывах к афинянам и остальной Греции воевать с Македонией, не представляя себе неизбежных трагических последствий. По этим причинам афиняне не спешили в Пеллу.

Пока афинские ораторы призывали к войне или миру с Македонией, паника среди населения поднималась большая. Из окрестных поселений в Афины прибывали крестьянские семьи со скотиной, птицей и домашним скарбом. Под надзором военных строители спешно заменяли в городских стенах разрушенные камни и блоки, укрепляли сторожевые башни. Из государственного арсенала в Акрополе ополчению раздавалось оружие, ветераны натаскивали новобранцев боевым действиям и приёмам, что годится при защите города. Но чтобы выработать окончательное решение по судьбе Афин, в условиях чрезвычайной ситуации созвали народное Собрание…

Первым речь держал сын рыбака Демад, известный тем, что в сражении с македонянами при Херонее попал в плен, но мудрыми беседами с царём Филиппом сумел получить свободу. Потом ещё убедил отпустить вместе с ним два десятка пленных афинян. После этого случая Демад укрепил расположение Филиппа к себе, получал от него подарки и деньги за противодействие антимакедонской позиции Демосфена. И на этот раз Демад остался верен себе.

— Афиняне, — убеждал он сограждан, — беда, настигшая нас, произошла не по вине сына Филиппа, а наших недальновидных политиков! Я скажу больше, из-за личной вражды и ненависти ко всему македонскому и Александру они поставили под удар всех афинян.

Дальше оратор говорил, что нужно исправлять ошибки, начав с того, чтобы отправить посольство в Пеллу. В какой-то мере покаяться и настаивать на мирном договоре, но не заявлять о войне. Это опасно и преступно. Но посылать к Александру нужно людей ответственных, в обхождениях с царями привычных.

Демад возвысил голос, и шесть тысяч народных заседателей со вниманием затихли:

— Теперь разберёмся, нужно ли Афинам осуждать Александра за то, что он разрушил Фивы? Наоборот, мы благодарны за то, что у Афин нет врага, с которым афиняне всю жизнь выясняли отношения! Нет Фив — нет проблем для афинян на всём пространстве Греции!

Он обвёл глазами амфитеатр.

— Нам за это проклинать Македонию и её царя?

Возгласы одобрения волнами пробежали по рядам. Речь возымела такой успех, что Демосфен отмолчался, сидел с мрачным лицом. Опасался привлечь к себе излишнее внимание за чересчур настойчивые призывы к войне; и чтобы не потребовали наказать его за недавние заверения, будто Александр мёртв. Хотя его сторонники попытались переломить ход Собрания.

После шумной перепалки противных сторон Собрание сформировало посольство из десяти самых уважаемых людей из старых приверженцев царя Филиппа.

Александр любезно их принял, не напомнил, что они припоздали. Спокойно перенёс поздравления по поводу успехов на Балканах и расправой с Фивами. На прощание передал письмо для афинян:

«Я не держу зла на Афины, как не держал зла мой отец, царь Филипп. Но требую выдать моих врагов — Демосфена, Ликурга и военачальника наемников Харидема, морского разбойника, сгубившего много судов македонских торговцев. Выдайте мне Эфиальта, кто просил у персидского царя золото для войны со мной. Отдайте мне Гиперида, Полиевкта, Харета, Диотима, Мироклея, которые после смерти царя Филиппа оскорбляли его память и мою честь. Они подстрекали фивян на сопротивление, следовательно, тоже виновны в падении Фив».

Александр также потребовал выдать фивян, кто подстрекал сограждан на мятеж, а после укрылся от возмездия в Афинах. В очередном Собрании шумно спорили, нужно ли выполнять требования зарвавшегося «македонишки»: если нет, тогда война. Выручил старый военачальник Фокион, известный своей рассудительностью и трезвостью мышления:

— Афиняне, прежде чем действовать, хорошо подумайте, что вы умеете — побеждать или дружить с победителем?

Демосфен обрёл дар речи; вскочил с места и с жаром воскликнул:

— Афиняне, не слушайте безумца! Мы сокрушим македонян, как эллины всегда поступали с варварами. Пусть этот выскочка подойдёт к стенам Афин, и мы похороним его с войском на месте, чтобы наши потомки знали о том, как афиняне отстаивают свою свободу!

Нарочито театральным жестом показывая на оратора, он с презрительной ухмылкой обратился к нему:

— О тебе, Фокион, в Афинах говорят, что ты храбрый полководец, покрывший себя и Афины боевой славой. А я говорю о тебе, как о трусе, который попросту боится Македонии!

Фокион с естественным ему спокойствием немедленно отразил выпад:

— Никто не спорит, что Демосфен — пылкий оратор. Но сейчас ему надобно думать не о славе большого говоруна, а о том, как победить того, с кем он собирается воевать.

Поднялся скандал; сторонники Демосфена обвиняли Фокиона и тех, кто его поддерживал, в продажности македонскому царю и в трусости. Старик нашёл что сказать:

— Как много я вижу рядом с собой храбрецов-полководцев и как мало воинов, желающих умирать за отечество!

Ему гневно бросали обвинения:

— Ты не будешь радоваться нашей победе?

Он с удручённым видом качал головой и говорил им, как неразумным детям:

— Граждане афинские! Я буду рад победам над Македонией вместе с вами, но не хочу радоваться самой войне. Предлагаю поспешить в Пеллу с повинной, иначе привлечём к себе чудовищные испытания. Как случилось с неблагоразумными жителями Фив. Разве нам хочется погибели Афин?

В ответ многие плевали в его сторону и кричали с яростью:

— Ты изменник! Предаёшь тех из нас, кто сильнее всех любит отечество!

В какой-то момент полководец не выдержал и закричал, какие имел силы в голосе:

— Вы говорите, что любите отечество и готовы принести жертвы ради него. Вот и покажите себя! Станьте перед Александром и проявите мудрые речи. Смягчите его гнев, вымолите пощаду себе и горемычным беглецам из Фив. Я бы так оценил ваши усилия по спасению отечества, родных Афин. А если потребуется, несмотря на немолодые годы, счел бы за счастье, на поле боя расстаться с жизнью ради вас всех.

Демосфен вновь вскочил с места и ликующе возопил:

— Граждане Афин! Вот пусть Фокион сам отправляется к своему любимцу в Пеллу, вымаливает счастье для себя и заодно для нас с вами! Филипп давно оценил его усердие на пользу Македонии. Пусть теперь познакомится с его сыночком! Может, действительно, столкуются?

Оратор повернулся к старику.

— Македонишка с радостью выслушает тебя, Фокион, а ты, смягчив его гнев мудрыми рассуждениями, вымолишь прощение для невиновных эллинов!

Перепалка между двумя известнейшими в Афинах людьми подошла к неожиданному завершению. Предложение Демосфена встретили с восторгом. В Пеллу отправилось новое посольство во главе с Фокионом; его согласия не спрашивали, поскольку демократия предполагала безоговорочное подчинение меньшинства, личности — большинству, иначе — государственной власти…

Александр, наслышанный о мудрости, честности и принципиальности Фокиона, не стал отвращать от себя полезного для Македонии человека. Показал себя гостеприимным хозяином; нашёл время для близкой беседы о политике, военном искусстве и культуре, и каждый раз Фокион с удивлением отмечал его высокие познания во многих областях науки, культуры, искусства. К концу пребывания в Пелле посланец Афин убедил царя в том, что нельзя преследовать граждан за любовь к отечеству.

— Но разбойника Харидема и предателя Эфиальта вы мне всё равно выдайте! — настоял Александр.

— Справедливо, — согласился мудрец и засобирался в дорогу.

В тот же вечер в отведённую Фокиону комнату явился царский секретарь Эвмен, подал тяжёлый кожаный мешочек.

— Что это?

— Золотые монеты с лицом Александра, изготовленные по заданию царя Филиппа для особых случаев. Их ещё называют «филиппики». Они твои.

Фокион удивился:

— Зачем они мне, тем более столько?

— Сказано, новому другу, как дар.

— В таком случае позволь узнать, почему среди огромного числа добропорядочных афинян для дружбы выделен я один, да ещё столь щедро оплаченный?

— Неужели не ясно, что из всех один Фокион и достоин его дружбы. Таков выбор. А деньги — достойный для царей дар. Он знает, что у Фокиона многодетная семья, живут в нужде.

Фокион укоризненно посмотрел на Эвмена и покачал головой.

— Передай Александру мою благодарность за доверие. А если дар — своеобразный символ дружбы, то я, тем более, не имею права ничего от него взять, поскольку он мне теперь друг. И пусть впредь не мешает мне, Фокиону, оставаться Фокионом, какой я есть, — и в чужих глазах, и по существу.

Как ни уговаривал секретарь, предупреждал, что царь останется недовольным, от золота Фокион отказался. Пришлось Эвмену уйти, не исполнив поручения, но Александр, услышав пояснения, понял старого полководца.

Благодаря Фокиону для Афин посольство в Пеллу завершилось удачно. Обрадованные афиняне поспешили засвидетельствовать македонскому царю своё почтение, удостоили сразу двумя золотыми венками. К венкам прилагалось почётное звание «Благодетель города». О том, что совсем недавно подобная награда предлагалась афинянами убийце царя Филиппа, как-то забылось…

Глава четвёртая

ВЕЛИКОЕ НАЧАЛО

ФИЛОСОФ И ЦАРЬ

Александр, довольный переговорами с Афинами, проследовал в Коринф*, где созывался «Конгресс священного Дельфийского союза независимых греческих городов», объединённых в Амфиктионию*. Незадолго до гибели царя Филиппа члены Амфиктионии избрали его главнокомандующим греко-македонским войском для ведения войны с Персией. Если оставлять военные планы, кому передать чрезвычайные полномочия архистратега и автократора*, по сути, гегемона Греции? Громкие победы на Балканах и расправа над Фивами позволяли Александру рассчитывать на преемство от своего отца. Нужно подтолкнуть амфиктионов к такому выводу.

* * *

Александр появился среди членов Амфиктионии в сверкающих золотом доспехах, лицо излучало бесстрастность и обнадёживающую неутомимую энергию. Греческие посланники, наслышанные о трагедии в Фивах, насторожились, и дружелюбия не проявляли. Недоверие вызывал и возраст, не подходящий высокой полководческой должности.

Заседание Конгресса началось с подсчёта официальных представителей городов. Голос Фив, как и голоса её союзников, по понятным причинам перешли к македонскому царю. Демонстративно выражая неуважение к Конгрессу с участием Александра, не явился представитель Спарты. Зачитали только его дерзкое послание: «Наши предки запрещали свободнорожденным спартанцам ходить за чужими полководцами. Мы сами себе вожди, цари и полководцы. И будет так всегда»… Участники не возражали, когда голос Спарты отошёл к македонскому царю. Поскольку представитель Афин запаздывал — а приглашение афинянам отправили почему-то с опозданием — его голос также перешёл к Македонии.

Когда ему представилась возможность выступать, амфиктионы увидели не юношу, а зрелого политика, воина; говорил он уверенно, убедительно:

— Вы дали царю Филиппу особую привилегию — стать командующим объединённым войском, наказать персов за осквернение греческих святилищ. Македония первой начала поход возмездия в Азию, наши воины уже находятся на Персидской земле. Но командующий, мой отец, погиб от рук заговорщиков, купленных за деньги персидского царя. Вот почему я прошу позволить мне исполнить ваше священное поручение и отомстить за отца.

Услышав речь взрослого мужа, никто не посмел отказать ему. Тем более что в Греции на тот момент не находились военачальники, способные возглавить Восточный поход. Месть за смерть отца — фактор существенный, а если ещё припомнить, что македонские гарнизоны стоят почти в каждом из греческих городов… Почему не принять доводы сына, пожелавшего даже умереть за благое дело?

Второй Коринфский Конгресс священной Амфиктионии продлил договор о военном союзе греческих городов с Македонией, подтвердив для царя Александра полномочия архистратига. По завершении Конгресса в городе прошли торжества с народными развлечениями.

* * *

Во время пребывания Александра в Коринфе в его резиденцию заспешили разного рода известные и неизвестные личности — философы, актёры и ваятели, художники, архитекторы и драматурги — все, кто желал погреться в лучах славы нового гегемона Греции, готовые свидетельствовать «радость, почтение и покорность». Многие из них не задерживались, исчезали, чтобы появиться во дворцах других правителей; а иные, счастливые царским вниманием, щедростью и заботой, оставались до тех пор, пока общение с ними не становилось ему или обеим сторонам в тягость. Более всех при царском дворе привечали историков и философов; Клитарху* и Аристобулу* предложили сопровождать Александра в предстоящем походе. А философа Онеси-Крита из Астипалей царь нанял для записей важных царских дел после его заявления:

— Александр, я готов записывать твои героические подвиги чтобы остановить время для потомков. Я не оставлю историю без твоего славного имени!

С этого дня Онесикрит стал одним из близких к царю советников. Особенно после того, как сообщил о Диогене, не так давно поселившемся в окрестностях Коринфа. Александр слышал о выдающемся чудаке ещё от Аристотеля; многое из сведений о нём казалось небылицами. Знаменитый философ сбежал в Коринф из Афин, где он «не нашёл Человека». Появилась возможность поговорить с мудрецом. Диогену сообщили о его желании встретиться, но философ не появлялся. Напрасно потратив три дня на ожидание, перед самым отбытием из Коринфа царь в сопровождении Гефестиона, Птолемея и десятка гвардейцев направился за город.

Пройдя за воротами вдоль берега моря, они обнаружили возлежавшего на песке пожилого и небрежно одетого человека. С безмятежным выражением лица он грел тщедушное тело в лучах низкого осеннего солнца. При виде незнакомцев не изменил положения, продолжая наслаждаться собственным состоянием души и тела…

Александр, готовый к любой выходке чудака, удивился, что этот человек при его появлении проявил презрительное равнодушие. К нему, самому могущественному человеку во всей Греции! Справившись с эмоциями, соскочил с коня, подошел к старику.

— Ты видишь перед собой Александра. Слышал обо мне?

— А ты видишь Диогена. Слышал обо мне? — прозвучал ответ.

Становилось понятным, что философ не желает проявлять к гостю ни беспокойства, ни уважения.

— Я Александр, царь Македонский. Ты не боишься меня?

— А разве есть причина тебя бояться? Неужели ты — Зло?

Александр в растерянности повернулся к свите, призывая стать свидетелями непредсказуемого разговора.

— Нет, я — Добро.

— Тогда зачем мне бояться Добра? — произнёс Диоген с полным безразличием. И добавил: — Киникам* незачем кого-то бояться.

Александр ухватился за любезно подброшенную тему:

— Почему тебя называют «киником»?

Искоса бросив на собеседника изучающий взгляд, философ усмехнулся краем губ.

— Платон виноват. Его насмешка. Назвал меня «кусачим Диогеном» за то, что нападал в спорах. Люблю причинять муки завистникам такого рода укусами. Но укусы неболезненные, они для настроения. Опаснее всего кусаются осведомители и льстецы.

Воспоминания о спорах с Платоном, видимо, взбодрили старика. Он повернулся, лёг спиной на песок и вдруг с озорным любопытством посмотрел на Александра, снизу вверх.

— Да, я кусачий. Кусаю, как пёс, как уличная собака. А киниками греки называют бродячих философов вроде меня; тех, кому ничего от них не нужно. Лишь бы не приставали с дурными вопросами.

Александр смутился. Выручил Диоген, продолжил свою мысль; видимо, ему нравилось такое сравнение:

— Ведь по-гречески «собака» — «кинес»; вот и прилипло ко мне прозвище. А я не обижаюсь. Понимаю, что живу, подобно псу — неприхотливо, дома своего не имею, питаюсь тем, что найду. Но спроси меня, доволен ли я такой жизнью, отвечу — доволен, да так, что на другую менять не хочу.

— Но зачем ты живёшь не в доме, а на улице? Не лучше ли быть тебе в тепле, в заботах родных и близких людей?

— Если бы я жил дома, как все люди, за глухими стенами из камня, люди бы меня не замечали, а я — людей. На улице я вижу плохих людей, их много. Они больны головой, их надо лечить любомудрием, иначе — философией; только она излечивает от всех недугов.

— Соглашусь с тобой. Но если ты пёс, то какой породы?

— Я вижу в тебе хорошего философа, если задаёшь подобный вопрос. Не зря молва говорит, что твой наставник Аристотель — лучший преподаватель Академии Платона. Знаю, знаю, как Платон жаловался, что Аристотель часто не соглашался с ним в спорах, брыкал его, как сосунок-жеребенок свою мать.

Сухие глаза Диогена неожиданно заблестели.

— Что же касается моей породы, когда голоден, я мальтийский пёс, а значит, злой, кидаюсь на всех. А когда сыт, я собака молосских* кровей.

Диоген коротко хохотнул:

— Многие её хвалят, а на охоту взять не решаются. Хлопот не оберёшься! Кто хочет общаться со мной, боится неприятностей.

Тем живу: кто бросит кусок — тому виляю хвостом, кто не бросит — того облаиваю, а злого человека — и покусаю.

Александр почувствовал себя свободнее, разговор начал интересно складываться. Помимо любопытства у него появилось желание понять смысл такого, казалось, неестественного существования мудрого человека.

— Диоген, из всего, что говорят о тебе, я пока постиг лишь малую часть. А хочется узнать больше, услышав твои слова.

— А что говорят?

Диоген хитро прищурился; по характерным складкам, отобразившимся на сморщенном лице, ему давно известно, что говорят о нём люди. Но, видимо, ему хотелось это услышать от нежданного собеседника.

— Я слышал, что во время пирушки один шутник бросил со стола кости в твою сторону со словами: «А это собаке».

— Не скрою. — Диоген удовлетворённо кашлянул. — Он и остальные гости смеялись. А ты не знаешь, чем закончилась эта история? Я поступил, как собака в подобных случаях. Подошел сзади к шутнику и помочился на его ногу. Он сильно возмущался, а другие смеялись от души.

Диоген задумался, видимо, переживая приятные воспоминания. Александр прервал молчание:

— Позволь спросить, где твой дом?

— А вот! — Философ безразлично махнул рукой в сторону вместительного глиняного кувшина, пифоса*. — Кому-то он в хозяйстве не понадобился из-за трещины. Мои слушатели обнаружили его и притащили сюда. В нём живу.

— Ты называешь его своим жилищем?

— Для собаки конура, для меня — пифос.

— Но впереди зима, будет холодно. В нём нет очага, на чём будешь готовить еду? Как согреться?

— Укроюсь одеялом.

Через широкую горловину сосуда Александр разглядел подстилку из засохших водорослей, ветхий шерстяной плащ с дырами. «На полу» медный светильник с помятыми боками, глиняная чаша.

— А что ест любитель мудрости Диоген? — не отступался Александр,

Диоген не стал отмалчиваться:

— Мышь довольствуется совсем малым. Вот и я не стремлюсь к лишнему. Есть холщовая сума, посох да плащ; в зиму греет не хуже одеяла. Из еды — чечевичная похлебка и лепёшка.

— Разве ты не боишься прослыть нищим? Для свободнорожденного эллина должно быть зазорным такое существование. Люди таких не любят, презирают!

— Мне хватает того, что у меня сейчас есть и завтра будет. Меня не отвлекают заботы о еде и удовольствиях. Я сыт философией, оттого уверен, что бедность — не убогость. А как чувствуют себя богачи? Они в бесконечных желаниях заботятся о том, чтобы копить богатство и затем тратить его. Сколько хлопот у несчастных в этом смысле богачей! Но главное, что из-за вечного стремления богачей иметь ещё больше происходят войны, разорение и гибель народов.

— Ладно! А как быть с членами твоей семьи? Им-то нужен какой-то достаток от тебя?

— Семья — обуза для философа. Нет никого у меня: ни жены, ни детей. Подожду, когда устроится разумное государство, в котором жены станут общими.

— У тебя нет раба или рабыни, кто бы присматривал за тобой, ухаживал, если заболеешь?

— Кинику рабы ни к чему. У кого есть раб, тот становится ленивым и надменным. Я не хочу быть таким человеком.

— Но кто тебя похоронит, когда ты умрёшь? Смерть неизбежна для каждого!

Диоген вяло скривил губу и показал на пифос.

— Кто пожелает прибрать к рукам мой нынешний дом, тот и захоронит, как велит обычай. Хотя не огорчусь, если тело моё бросят без погребения.

— Но хищники и стервятники съедят твоё тело! — удивился Александр.

— Я попрошу, чтобы рядом положили палку. Буду отгонять всех, кто станет терзать мою плоть.

— Ты разве почувствуешь?

— Возможно, нет! — ответил Диоген с прежним безразличием. — А какое тогда мне будет дело до грызущих меня зверей?

Разговор о смерти утомил философа. Он устало откинулся на песок и закрыл глаза. Но Александра захватило общение с ним, он проявил настойчивость:

— Ты не жалеешь, что стал философом?

— Пришлось поневоле. Виноваты земляки, жители Синопа. Они изгнали меня из города.

— Неужели такое с тобой случилось? Ведь изгнание — ужасное испытание, которое неизбежно влечёт лишение гражданства, что равносильно рабству! Видимо, имелась серьёзная причина?

— Правда! Как и то, что мой отец, трапезит — денежный меняла и ростовщик, имел лавку на рынке. Я подростком помогал ему и другой судьбы для себя не предвидел: до конца жизни сидеть в родительской лавке, извлекая прибыль из разницы при обмене монет и доле от денежных ссуд. Если бы не посещение храма Аполлона в Дельфах. Меня взял с собой отец, я услышал оракул: «Переоцени ценности», но понял по-своему. Подделал несколько монет, «переоценив их ценность», а когда обман раскрылся, отца заставили отречься от меня. И за это моя благодарность землякам. Вынужденный скитаться по городам Греции, я слушал разных учителей мудрости; их знания о Природе и Вечности заполнили мой разум. С тех пор учу молодых людей обращать философию себе на пользу.

— Удивительные слова говоришь, Диоген. Неясные сложности становятся простыми. Ну а что приобрёл ты в изгнании кроме философии?

— Свободу! Свободу жизни и свободу речи.

Диоген выразительно посмотрел на Александра. Для обоих, нищего и царя, встреча принимала особый смысл. Если до его появления старый философ желал уединения, тишины, сейчас вдруг почувствовал нужду в общении с молодым человеком.

— Александр, ты обратил внимание, что философы — в основном небогатые люди, если не бедные? А хочешь знать, почему?

Не дожидаясь ответа, договорил с оживлением:

— Люди их не любят, так как они не способны жить по мудрым правилам. Потому что сказанное философом их раздражает. Как думаешь, если у храма будут стоять двое, одетые в рубище, — философ и калека, кому первому подадут люди?

Царь пожал плечами. Диоген с удовлетворением хмыкнул:

— С охотой убогому. Потому что знают, если судьба распорядится, хромыми и слепыми они могут стать, а мудрецами — ещё вопрос.

Александр понимающе кивнул.

— Я начинаю завидовать тебе, Диоген! Ты нищ, а счастлив! Поделись секретом! Я тоже хочу чувствовать себя счастливым.

— Если готов, слушай! Ты станешь счастливым, как я, когда объявишь беспощадную войну наслаждениям, которые постоянно предлагаются тебе со всех сторон. Они опасны тем, что пытаются соблазнять тебя посредством зрения, слуха и обоняния. Добавим вкус и осязание; к наслаждению призывают пища, питье и любовные приманки, во время бодрствования и во время сна.

Диоген показал на рубище, неопрятное, комканное, местами затёртое.

— Посмотри на себя: ты одет нарядно. Недурно одеты твои друзья и воины. Так повелось у людей с рождения — голого младенца прикрывают пеленками, а когда он взрослеет — тканями, одеждой. Никто не догадывается, как при этом порождается изнеженность тела, что является большим пороком.

Старик показал на полуголое тело.

— А вот одежда счастливого киника. Боги даровали людям легкую жизнь, примитивную, как природа, но люди омрачили её, придумав для себя изнеженность и роскошь.

В голосе киника проявились менторские отголоски:

— Из-за этих и других пороков люди ведут жалкий образ жизни, хуже, чем звери, для которых питьем служит вода из родника или реки, пищей — растения; большинство животных круглый год ходят обнажёнными. Они не ведают огня, как спутника в обиходе, живут по многу лет, сколько им предопределила природа, если преждевременно никто не лишит их жизни.

Философ облизнул сухие губы, собираясь, видимо, завершить беседу:

— Киники, как звери, живут заодно с природой, сохраняя силу и здоровье, не нуждаясь в лекарях и лекарствах.

Довольный собой, он перевернулся на бок и показал Александру спину с дырами на хитоне. Пришлось тому, увлеченному беседой, переместиться, чтобы снова видеть Диогена перед собой. Философ воспринял его действие как приглашение продолжить разговор и задал неожиданный вопрос:

— Повсюду говорят, что ты собрался воевать. С кем и зачем такая спешка?

— Я дал клятву Зевсу, что покараю персов.

— Неплохое начало для молодого царя. А что будешь делать дальше?

— Врагов много вокруг. Нужно только угадать, кто прячется под личиной друга или союзника. Буду воевать с каждым, пока не разделаюсь со всеми.

— А когда у тебя не будет врагов, чем займёшься? — не унимался философ.

— Хочу пройти по пути Диониса, и если есть край земли, заглянуть за край, чтобы увидеть, что там есть. Если есть другие люди, тогда и определю — с миром к ним пойду или с войной.

— Другого ответа я не ожидал. Но когда ты будешь отдыхать?

Диоген приподнялся с песка, облокотился на локоть и с интересом посмотрел на собеседника. Царь задумался и пожал плечами.

— Не знаю, когда это произойдёт, но пока отдыха не предвидится.

— Безумный! — вскричал старик. — Ты откладываешь отдых на «после», не ведая, когда это случится! Посмотри на меня, я не стремлюсь завоевать все народы мира, поэтому отдыхаю уже сейчас. Отдых необходим любому человеку, тем более царю и воину. Ты поставил для себя безумную цель — бежать без отдыха дальним бегом, не приближаясь к цели! Подумай, ты не будешь вечно молодым, сильным и здоровым. Ты состаришься, как велит природа, если раньше не захвораешь или тебя не убьют враги.

Философ, похоже, не столько удивился, как расстроился:

— Ты опасно заблуждаешься, если хочешь завоевать Ойкумену! Никому не под силу совершить подобное! Мой совет: бери то, что недалеко от тебя, и дорожи тем, что у тебя есть сейчас.

В глазах у него появился блеск, уверенность придала жесткости голосу:

— Слушай меня, Александр! Здесь, на берегу моря, места хватит для обоих. Представь, ты и я. Царь и философ — мечта Платона. Немедленно отправь своих друзей по домам, а сам оставайся — продолжишь жизнь рядом со мной. Будешь счастлив, как я!

Александр с улыбкой оглянулся на друзей, слышат ли сумасбродные слова мудреца. Но они стояли поодаль и вполголоса говорили между собой о своём.

— Не могу принять твоё предложение, Диоген. Но вспомню обязательно, как только завершу свои дела в походе. Возможно, тогда и поступлю, как предлагаешь. А сейчас благодарю за содержательную беседу. А за то, что дал пищу для ума, проси, чего хочешь. Ведь я царь.

Он добродушно улыбнулся в ожидании ответа. Философ нахмурил редкие седые брови.

— Ну, смелее! — настаивал Александр. — Или твоя философия не позволяет просить чего-либо у царей?

Отчего же? Просьба есть. Не заслоняй мне солнце, отойди в сторону.

Это слишком! Александр резко развернулся и поспешил прочь, не прощаясь. Друзья и охрана едва успевали за ним.

Всю дорогу в резиденцию он молчал, оставаясь под впечатлением встречи. Гефестион и Птолемей, обратив внимание на его задумчивость, попытались отвлечь:

— Киник действительно похож на пса — старого, худого, с облезлой шерстью, полной блох. Странно думать о нём, как о нормальном человеке.

Александр резко повернулся к ним.

— Диоген — человек, а не пёс! Ему нужно завидовать — ни от кого не зависит, в отличие от меня и вас. Он самый свободный человек в Элладе! Ему не нужны жизненные блага, никто не властен над ним, ни в чём не нуждается и никому не прислуживает. Властвовать над такими людьми, как Диоген, невозможно даже царям. Назовите хотя бы одного, равного с ним в свободах. Я — царь, а подобными преимуществами не могу похвастаться. Потому что постоянно чувствую себя связанным обязательствами перед народом и поставленными самим же себе целями. О, если бы боги предоставили мне возможность родиться снова, я хотел бы прожить, как Диоген.

* * *

По случаю назначения архистратигом Александр устроил в Пелле народные празднества, продолжавшиеся девять дней. Там же состоялись состязания выдающихся атлетов Греции и Македонии, отчего народ назвал торжества Александра «Олимпийскими играми», по подобию тех, что каждые четыре года проводятся в Олимпии. Царь совершил жертвоприношение Зевсу Олимпийскому, смотрел все агоны — состязания сильных мужей на пределе физических сил. На стадионе на зрительских местах рядом восседали почётные гости из греческих городов и дружественных стран, союзников, кто отправлялся в поход на персов. Чтобы уберечь зрителей от солнца, натянули огромные полотнища, для тени. Во время праздника непрестанно происходили пиры и застолья, на которых участники хвалили царя.

Хорошее настроение Александра чуть не испортили знамения. Ему сообщили, как в храме Пиерии* покрылась кровью статуя Орфея*, словно вспотела. Придворный гадатель-мантик* Аристандр, видя обеспокоенность царя, глубокомысленно изрёк:

— Завидное предвестие бессмертия имени твоего!

— Поясни.

— Орфей — любимец Аполлона, певец и музыкант; его искусством заслушивались боги. Это позволяет предвосхитить твоё будущее, царь, когда поэты со всей Эллады будут воспевать твои великие победы.

Ответ устроил царя Александра.

ДИОН

По дороге из Коринфа в Пеллу Александр посетил Дельфы со святилищем Аполлона. К оракулу сына Зевса и непогрешимому прорицателю прислушивался каждый житель Греции, Македонии и остального эллинского мира. Богатые и малоимущие граждане, горожане и сельские жители, рядовые воины и полководцы хотя бы раз в жизни обязаны посетить все-эллинский религиозный центр, оставить дар ради того, чтобы из уст пророчицы Пифии услышать будущее. Цари и другие правители народов не начинали военные действия, не получив священного оракула.

На подходе к Дельфам Онесикрит предостерёг Александра:

— Я слышал, в храме существует особый порядок, когда Аполлон занят божественными делами. В это время не слышит голоса паломников, взывающих к нему. В такие дни Пифия не пророчествует. Вот почему нужно заранее известить служителей храма о желании посетить храм, и лишь после дают разрешение на посещение в определённый день. У тебя, надо полагать, договорённости нет.

— Договорись со жрецами! — занервничал царь.

Онесикрит поспешил вперёд и, узнав, что Пифию запрещено тревожить, вернулся.

— Ты, наверное, показался им слишком обходительным, — съязвил царь и поручил Гефестиону:

— Пойди ты! Не захочет принять, притащишь силком!

Пока друг отсутствовал, Александр нервничал, вышагивая перед храмом, не осмеливаясь нарушить границы священного участка. Появился Гефестион, растерянно развёл руками. Царь рассвирепел:

— Веди к ней!

Поспешил вслед, схватившись за рукоять меча. Онесикрит кричал вдогонку:

— Нельзя с оружием в храм бога!

От нетерпения в груди Александра бушевал огонь, в голове мешались мысли… Два жреца пытались преградить ему дорогу и тут же упали от сильных толчков в грудь. Угадав жилище Великой жрицы, ударил ногой в дверь.

В полутёмной комнате едва рассмотрел на постели полуодетую пожилую женщину с бледным лицом. Она попыталась укрыться какой-то накидкой. От неожиданности вскрикнула:

— Чего угодно тебе?

Низкий голос её прерывался от испуга или волнения.

Царь подскочил к жрице.

— Ты отказываешь мне в общении с богом?

От испуга она заверещала тонким голосом, потому что Александр схватил её за длинные седые волосы, стянул с постели и потащил к выходу. Пифия бесполезно хватала его за руки, отбивалась как могла, царапалась и наконец, обессиленная, выкрикнула:

— С тобой трудно справиться!

Александр неожиданно оставил жрицу и возликовал:

— О, Аполлон, я услышал твою волю!

Ускорил шаг, роняя на ходу слова:

— Это всё, что я хотел от тебя, безголовая женщина! Не хочу больше тратить на тебя время!

* * *

Как обычно перед большим походом, сборный лагерь организовали в Дионе, куда прибывали ветераны, испытанные в походах царя Филиппа, и новобранцы; кто хотел служить царю и Македонии. Но всех, чего скрывать, привлекала возможность поживиться на войне, несмотря на ожидаемые тяготы и опасности, а то и смертельный исход. Пока обещано скромное довольствие на еду, приобретение оружия и прочего имущества, без чего невозможно представить воина в походе, царь дал слово выдавать ежемесячное жалованье, размер которого не шёл ни в какое сравнение с доходом ремесленника или селянина. Конногвардейцу предполагалось по шестнадцать драхм* и четыре обола* в день, всаднику из союзнического войска — на две драхмы меньше, македонскому пехотинцу — пять с половиной драхм, а греку-наёмнику — четыре драхмы. Если представить, что ремесленник в мастерской за день получал две драхмы, понятно стремление восемнадцатилетнего эфеба стать воином Александра. Но находились юноши, кто мечтал больше о славе, чем о достойном жалованье и военной добыче.

Вскоре наметился основной состав в тридцать тысяч опытных и обученных воинов, готовых к боевым действиям. К ним добавлялась часть наёмников из дружественных Македонии племён, позднее присоединились ещё семь тысяч тяжеловооружённых пехотинцев-гоплитов и шестьсот всадников от участников Коринфской Амфиктионии. И всё равно воевать таким составом с Персией казалось безумием, потому что царь персов на случай войны по своим владениям собирал миллионную армию!

Дарий регулярно получал от тайных осведомителей в Дионе сообщения о настроениях в македонском лагере. Уверенный в малочисленности противника, не воспринимал его как опасность. К тому же Македонии настолько мала по сравнению с Персией, что беспокоиться не следовало. Его владения простирались от Европы, Африки и Египта до пределов в Индии! Разве можно без улыбки думать о молодом выскочке, как о достойном противнике? По силам карлику бросить вызов великану?

Александр представлял себе сложность поставленной Конгрессом задачи, но надеялся не только на свои силы, но и на поддержку части местного населения Азии — потомков переселенцев из материковой части Греции. По сведениям, они давно ожидали освободителя от персидского владычества. В свою очередь, Дарий не сомневался в лояльности собственного населения греческих городов, поскольку персидские цари благополучно покровительствовали им уже двести лет. Благодаря этому азиатские греки сохранили очаги собственной культуры, исконные ремёсла, формы национальной торговли и хозяйствования и даже части государственности с демократическими институтами власти на местах.

Александра не останавливала уверенность Дария в нерушимости персидского престола. Его не беспокоили обстоятельства, что ни он, ни его военачальники не представляли себе, какой путь и в каких условиях предстоит пройти в Азии. А ведь нужно преодолеть сотни и тысячи стадий* после Геллеспонта*. Никто в армии Александра не имел реального представления о местности за пределами Двуречья, долины рек Тигра и Евфрата. Что ожидает греко-македонскую армию дальше земель, лежащих к востоку за Персией?

И всё равно поход спешно готовился. Канцелярия по крохам собирала сведения, пользуясь донесениями прошлых лет от греческих торговцев, наёмников, лекарей и разного ремесленного люда, кто в разные времена служил у персидских царей и придворных. Александра выручал «Анабасис» Ксенофонта*, подаренный в юности Аристотелем; перечитывал дневник афинского военачальника с описанием пути греческого отряда наёмников из Персии в Грецию. Пригодился труд бывшего наставника с обозрением политического устройства греческих и варварских государств в Азии, в том числе истории и культуры Персии.

* * *

Через три месяца Дион превратился в человеческий муравейник. В лагере налаживался суровый быт; что ни день, происходило формирование подразделений по боевому составу и численности. Готовясь к походным испытаниям, воины спали на земле, пользуясь подстилкой или плащом. С первыми лучами солнца пробуждались от гортанных звуков военных труб, готовили еду и приводили себя и оружие в порядок. Всадники сначала чистили и кормили коней, а потом уже уделяли внимание себе. Воины-ветераны следили за состоянием вооружения и доспехов новобранцев, учили ходить боевым и походным строем. Часть юношей, недавние пастухи и земледельцы, не знавшие обуви с детства, не изменяли привычки, продолжали ходить босиком. Войско постигало науку исполнять команды начальников, нападать на врага и преследовать, убивать и убивать, оставаясь живым. По сигналам трубы воины выстраивались рядами, чтобы затем перестроиться в наступающую колонну. Учились отражать удары вражеских построений, искусству организованно отходить, без потерь, а по команде вдруг повернуть назад и встретиться с врагом, победить внезапностью.

Под руководством командиров воины строились в пехотную фалангу — знаменитое детище царя Филиппа, с кем македоняне привыкли побеждать. Сын не отказался от фаланги; она стала живой плотью, телом войска, несокрушимой ударной силой. Изнурительными тренировками фалангисты приучались ловко владеть грозным оружием, сариссой — ударным копьём в шестнадцать локтей*; в бою оно должно выступать на десять локтей от плеча гоплита. Воины первой шеренги пробивают сариссами вражеские щиты, обездвиживают их; тем временем сариссы из второго ряда фаланги разят наповал беззащитных воинов противника. Никакие щиты или панцири не защищали от убийственного удара македонской сариссы. После первой шеренги в сражение вступают остальные воины фаланги…

Легковооружённые пехотинцы усердно упражнялись на дальность и убойность в метании коротких копий и дротиков, совершенствуя мастерство на мишенях и чучелах. Приёмы повторялись вновь и вновь, пока командиры не убеждались в поразительной точности своих подопечных.

Для Александра каждодневное посещение Диона вошло в привычку. По-другому не могло быть, поскольку будущее Македонии, как и его самого, слава и власть, теперь зависели от военной подготовки воинов в целом, боеспособности вновь создаваемой регулярной армии. Без его участия не проходило ни одно учение, где он проявлял настойчивость и требовательность к рядовым и командирам. Во время тренировок показывал боевую выучку, предельную выносливость и необыкновенную храбрость. Во главе отряда всадников ему пришлось преодолевать водную стремнину, вздыбившуюся после проливных дождей. Первые ряды замешкались, кони отказывались входить в воду, а он решительно направил коня в поток и умелыми действиями преодолел преграду. За ним, отбросив сомнения, остальные всадники повторили манёвр, уверились в своих силах.

Однажды в расположении лагеря схватили переодетого персидского лазутчика и едва не убили. Вовремя одумались и доставили к царю. Заглянув в бегающие глаза перса, Александр спросил:

— Хочешь умереть от пыток или в загоне с лагерными псами?

— О нет, царь!

— Тогда скажи, каких сведений ждёт твой хозяин? Насколько я силён?

Лазутчик вжал голову в плечи и кивнул. Александр обратился к командиру, который привёл перса:

— Проведи по лагерю, покажи всё, что у нас есть, и отпусти. Пусть рассказывает персам обо всём, что увидел.

Когда лазутчика увели, те, кто находился рядом, советники и командиры, в один голос воскликнули:

— Зачем проявляешь милосердие к врагу, да ещё раскрываешь наши тайны?

— Разве вы недостаточно сделали для возвеличивания мощи нашей армии? Я сделал это ради устрашения персов. Пусть убоятся нас прежде, чем мы столкнёмся с персами в сражениях.

В другой раз из расположения лагеря исчезли двое греческих наёмников, оказались предателями. Ситуацию обсудили на военном совете, на котором командиры услышали решение своего главнокомандующего:

— В лагере могут быть ещё предатели и лазутчики. Всех выследить и устранить не представляется возможным. Но мы их в покое не оставим. Возвращайтесь в отряды и повсюду говорите, что два сбежавших грека — наши герои. Они подосланы к персам, чтобы навредить ложным доносительством.

Вскоре стало известно, что греческим беглецам в Персии не повезло. Им не поверили. Их пытали, отрезали языки, отрубили правые руки и отпустили. Предателей гнали отовсюду, как прокаженных, и вскоре они умерли от голода…

К концу лагерных сборов принято решение проверить армию на деле, ближе к реальности. Разделили на два войска, причём на неравные части; меньшему составу поручили наступление, остальным воинам доверили оборону. Потом устроили подобие сражения, предложив воинам биться, но поверженного не убивать. И хотя в лагере появились первые раненые, до убийства не дошло, царь остался довольным. Главное, чего он добился — каждый воин представлял себя частью единого тела, армии, где он боевая единица, без усилия которой победа невозможна. Теперь армия готова следовать за своим полководцем, куда бы он ни повёл…

ЦАРСКИЕ ХЛОПОТЫ

В свой первый день царствования Александр неожиданно испытал первое же разочарование, когда казначей привёл его к хранилищу и открыл дубовую дверь. На полу сиротливо стояли четыре неполных мешка с монетами, в углу кучка парадных царских доспехов и одежды. В казне оказалось всего лишь шестьдесят талантов! При Филиппе войны, происходящие почти непрерывно, не давали больших доходов, чтобы покрывать содержание армии. К этому неизбежно прибавлялись огромные расходы на строительство дорог в горах и крепостей в приграничных областях, городов на новых завоёванных землях. К тому же Филипп не гнушался празднеств и увеселений, многодневных пиршеств, что привело к опустошению царской казны. Его сын изумился при виде такого финансового наследства. Удивляло — как отец умудрялся вести разгульный образ жизни при огромных долгах! Одним торговцам Филипп задолжал пятьсот талантов, которые придётся отдавать его сыну!

Александру не приходилось заниматься казначейскими делами, налогами, собирать долги с покорённых городов, улаживать отношения с кредиторами, следить за состоянием казны. Решение таких проблем доверено товарищу по детству и юности Гарпалу, не годному к военной службе из-за ухудшившегося здоровья. Толстый и добродушный казначей с первого дня своего назначения добросовестно вникал в новые для него обязанности, выискивал любую возможность для пополнения царской казны.

Новый правитель Македонии не ошибся в выборе. Гарпалу удавалось находить новые заёмные средства у богачей в Афинах, Эгине и Коринфе — прежних злостных недоброжелателей царя Филиппа. По совету друга Александр приглашал погостить македонских аристократов и состоятельных торговцев, проводил с ними время в застольях и приятных беседах, оказывая почёт и уважение. Гости слышали его слова о любви к Македонии, призывы о помощи, чтобы сделать страну сильной, а её жителей богатыми. Мало кто мог устоять перед напористым обаянием Александра, ему верили и под весомые гарантии отдавали взаймы значительные суммы. Риск, конечно, но он обещал большие доходы при дележе будущей военной добычи. Ради получения новых средств изворотливым людям предлагалось управление золотоносными копями на горе Пангей, отдавались на откуп таможни, порты, солеварни, царские земли, леса и прочее имущество — всё, ради сегодняшних поступлений в казну!

В результате активной деятельности царя и друга Гарпала в казне сложилась немалая сумма — восемьсот талантов, которых хватало на содержание войска, закупку оружия и технических средств осады, запасы продовольствия и фуража. Дополнительно на эти цели Александр почти полностью израсходовал личные сбережения. А ещё он помогал каждому, кто просил взаймы, или раздаривал, когда замечал у людей нужду. Увидев опечаленным одного из командиров Перилла, спросил о причине. Тот нехотя признался:

— У меня две дочери. Скоро им выходить замуж, а я уйду с тобой на персов. Не успеваю собрать необходимую сумму обеим в приданое.

Александр вызвал Гарпала. Зная наперёд, что услышит возражения, произнёс безразличным тоном, показывая в сторону Перилла:

— Выдай пятьдесят талантов.

На удивление, Гарпал промолчал, а возразил Перилл:

— Царь, зачем давать мне столько денег? Мне довольно и десяти талантов!

Александр резко оборвал:

— А мне не довольно дать, сколько ты хочешь. Мне довольно дать, сколько я хочу!

Как правило, никто из командиров и воинов, нуждавшихся в материальной поддержке, не оставался без внимания царя: из его личных средств оплачивались чужие долги, дарились рабы, строения и земельные наделы. Денег не хватало, так распродавалось его личное имущество, усадьбы, земли с виноградниками. За считанные дни истрачены все денежные средства, чем он раньше обладал. А кто уходил с ним в поход, оставлял семьи с детьми, больными и стариками, продолжали идти со своими просьбами. Александр уже занимал деньги у матери, которая поначалу удивлялась его поступкам, а теперь не удержалась, спросила с подозрением:

— Сын мой, смотря на тебя, как ты неразумно поступаешь с наследством отца, я догадываюсь, что мой сын не собирается возвращаться в Македонию. Неужели?

Ответа не прозвучало, отчего в сердце матери зародились сомнения. Те же вопросы обуревали и его друзей. Пердикка в присутствии других товарищей по юности спросил:

— Ты оставил себе хоть что-нибудь?

Александр загадочно ответил:

— Надежду!

Пока друг думал над его ответом, пояснил:

— Взамен тех благ, что я оставляю в Македонии, мне будет довольно сокровищ, которые скоро отберу у Дария.

Пердикка оживился:

— Александр! Я и все твои друзья доверились тебе и выступаем против Дария с тобой. И мы хотим иметь в твоей надежде свои доли!

В глазах близких друзей царя, гетайров, высветилась вера в него, обещавшего им и Македонии реальную надежду на великое будущее. Оставалось только покинуть Дион, Пеллу, Македонию…

НАКАНУНЕ

Едва под весенним солнцем прогрелись стылые горные склоны Македонии и начали покрываться зеленью, командиры заговорили о походе. Вот-вот начнётся. Выучка и боевой дух у войска достаточно высокие, а длительное нахождение вооружённой массы людей без дела, на которые они нацелены, вело к истощению казны, запасов продовольствия и терпения у местного населения. Недавно царский казначей с грустью доложил, что в распоряжении царя осталось всего семьдесят талантов, и на месяц* — провианта. Пора уводить армию из Диона, дальше действовать по законам войны, захватывая чужую территорию и кормиться с неё, получая доступ к продовольственным ресурсам противника.

На время похода Македония оставалась без царя, но Александра это не тревожило. На такой случай отец доверял управление страной верному советнику Антипатру, и новый царь сделает то же самое. Временному правителю Македонии вменялись ещё обязанности наместника Греции следить за настроениями в тех городах. В его распоряжении оставался надёжный четырнадцатитысячный отряд, способный задавить любой намёк на недовольство греков или мятеж. Оставалась проблема — родная мать, непредсказуемая Олимпиада. Недовольная назначением Антипатра на первую роль, царица обиделась на сына; со своим неукротимым характером она постарается устроить против советника козни. Но если мать попытается нарушить хрупкое равновесие у престола, на радость врагам, сын стреножит её, как брыкливую кобылу, — если не ласковым словом и подарками, тогда строгими мерами.

На последнем заседании Военного совета заслушивался отчёт командиров среднего звена и военачальников о готовности армии. Явились Антипатр, Гефестион, Антигон, Неарх и Птолемей, командиры отрядов кавалерии и пехоты — Алеет, Мелеагр, Каллас, Кен и другие. Антипатр, заранее сговорившись с военачальниками, опередил царя неожиданным началом:

— Александр, позволь как старшему по возрасту начать Совет с вопроса.

Царь насторожился, но не возразил, что означало согласие.

— Александр, — продолжал Антипатр, — под твоим командованием греки и македоняне вступают в жестокую схватку с Персией. Но во все времена македонские цари уходили на войну, когда у них рождался наследник. Война непредсказуема последствиями.

Советник оглядел военачальников, ища поддержки. Заметив одобрение, решительно произнёс:

— Царь! Совет военачальников настаивает, чтобы ты вначале женился, а когда жена родит сына, ты покинешь Македонию, когда посчитаешь нужным. Подобным образом поступают все цари.

Нависла тишина. Военачальники, пожилые и молодые, боевые командиры, опустив глаза, напряжённо ожидали реакции Александра. Она не замедлила быть бурной и возмущённой:

— Недостойное занятие для мудрого Антипатра — советовать жениться в то время, когда Персия изготовилась к войне. Разве сейчас можно думать царю македонян о выборе невесты, свадьбе и брачном ложе, когда в мой дом через горы Тавра* вот-вот придут жестокие варвары, а в наших гаванях появятся корабли Дария и его союзников, проклятых финикийцев и киприотов?

Не ожидавший такого отпора Антипатр не стал настаивать. Военачальники тоже отмолчались.

Совет продолжился в нужном для Александра режиме. Его интересовало состояние пехоты и конницы и какими средствами перевезти армию на азиатский берег. Для доставки почти сорока тысяч людей и сопровождающего обоза понадобится большое число кораблей. Хорошо, что, по союзному договору, греки обязались прислать в устье Стримона* сто шестьдесят трёхпалубных триер*. Но этого мало, требуется ещё столько судов! Он распорядился немедленно отозвать македонский флот из Эгейского моря и Понта Эвксинского (Чёрного моря). Но чем больше привлекаемый флот, тем больше с ним хлопот и расходов. Ещё требуется набрать готовых матросов и гребцов! А где всё это взять, когда времени — в обрез!

Обсуждалось состояние вспомогательных подразделений, без них любая армия не сможет существовать. На Совете царь выслушал фессалийца Диада, начальника отряда технической поддержки, своего любимчика. Детище Диада — самбуки — стенобитные машины. Хорошие технические средства, но слишком тяжёлые и громоздкие, когда их нужно передвигать от города к городу. У воинов не хватает сил, и у тяглового скота, поэтому после каждой осады придётся бросать одни машины и делать новые. Цена дорогая!

— Дорогой Диад, пожалей моих воинов! — обратился к нему царь. — Мне нужно, чтобы твои машины разбирались на части, а при осаде быстро собирались воедино. Ещё попрошу, подбери в помощь умелых ремесленников да научи управляться с твоими машинами. И подумай, как соорудить приспособления, чтобы с их помощью воины могли бы преодолевать болото и реки и взбираться по скалам до самых вершин. Ты постарайся, любезный Диад!

Много полезного обсуждалось на Совете: сколько кузнецов и корабельных плотников наняли, чтобы армия в походе в них не нуждалась; кто будет заниматься вооружением боевых кораблей. Заслушивался отчёт Гефестиона о наборе мастеров по пошиву обуви и шорников для изготовления и ремонта конской амуниции и защитных кожаных воинских доспехов. По свободному найму на армию работали специалисты по наведению переправ и мостов, землекопы и особые кузнецы, мастера по изготовлению лебёдок и талей, крюков и гарпагонов, «железных рук», приспособленных для захвата или подъёма тяжелых грузов. Всё нужно предусмотреть, обо всём позаботиться Александру.

Помимо всего армии нужны повара, лекари, массажисты и составители благовонных масел. Актёры, комики и фокусники развлекают воинство на отдыхе. Музыканты, певцы и поэты показывают своё искусство, без них не обходится ни один праздник в честь победы, ни одна пирушка; на кораблях наёмные музыканты играют на флейтах такты, чтобы команда разом двигала тяжёлыми вёслами. Эти люди не служили в армии, не носили оружия и доспехов, но без них воины не продержались бы и месяца. Поэтому в Дион отовсюду прибывали люди разных профессий, кто хотел хорошего заработка, а то и большого дохода за счёт случайного грабежа на территории врага. Таким образом, численный состав греко-македонской армии со всеми этим людьми составил сто тысяч.

И это ещё не всё. Некоторые женатые воины не хотели расставаться с семьями, прибывали в Дион с жёнами и малыми детьми, устраивая их в палатках за пределами лагеря. Нередко наёмники приводили за собой сожительниц или покупали наложниц, словно сомневались, что найдут женщин на территории врага. К армейскому обозу прибивались дорогостоящие куртизанки и обычные «жрицы любви»; без их сладких услуг безрадостно воину в походе… Часть женщин принадлежала бойким сутенерам, торговавшим пороками за монеты и в кредит. Армию сопровождали торговцы, их целью являлась скупка военной добычи, рабов из пленников; не гнушались перепродажей предметов жизненной необходимости для воинов — продовольствием и вином, одеждой, оружием. Поход не начался, а простые греки и македоняне успели поиздержаться, набрали долгов под будущее жалованье и добычу. Кредиторы часто ругались с должниками, требовали возврата денег, и Александру приходилось за счёт личных средств выкупать синграфы — долговые расписки воинов, возмещать непогашенные ими расходы.

Перед походом сформировалась полевая канцелярия. В военных условиях без придворных советников и секретарей царю не обойтись. Важно и на войне сохранить нормальный процесс государственного управления. Над всем начальствовал царский секретарь Эвмен, которому поручалось принимать сведения с мест событий и письма, вести записи и учёт поручений царя, формировать ежедневные отчёты по расходованию средств на содержание придворных и армии. Подготовленные Эвменом документы ежедневно подавались царю перед сном; тогда же Александр диктовал ответы, письма и поручения, а потом ещё читал исторические записи Каллисфена, царского летописца и племянника Аристотеля, о Персии. Бывший наставник отказался сопровождать Александра в походе, сослался на недомогания. А вместо себя прислал Каллисфена, владеющего обширными знаниями. Пока Александр в нём не разочаровался, прочитав его первые записи: «Я пишу об Александре не для истории, а для Греции, видя в нём не македонянина, но эллина».

* * *

В Дионе придворный художник Апеллес, обучавший юного наследника царя Филиппа рисованию, с большим трудом получил У Александра разрешение написать портрет. Царь не желал зря тратить время, сидя без движения; в мастерской нервничал и постоянно отвлекался; часто уходил, прерывая процесс творчества художника. Возможно, по этой причине, увидев законченную работу, он недовольно скривился, будто съел кислый плод. Потом крикнул слуге, чтобы привели Букефала, своего друга-коня. Когда конь появился в створе распахнутых дверей мастерской, он громко заржал. Апеллес отреагировал шуткой:

— Царь, я вижу, твой конь лучше тебя разбирается в живописи! Мне показалось, что Букефал узнал хозяина на портрете.

Александр в тот день не хотел портить себе настроение. Он поцеловал Букефала во влажные ноздри и ответил художнику, хитро прищуривая глаз:

— Вот и славно, Апеллес! А не сделать ли мне подарок подлинному ценителю твоего искусства? Решено, куплю для него портрет. Пусть висит в стойле.

* * *

Поход начался в весеннее равноденствие 334 года до н. э. Проходя мимо первых рядов войска, Александр заметил воина, который спешно крепил ремень на дротике. Царь разгневался:

— Ты негодный воин, если готовишь оружие, когда его пора пускать в ход! Македонии не нужен такой воин! Пошёл прочь!

Походные колонны медленно вышли из Диона, будто огромная змея из норы, где пребывала в зимней спячке. Пересекли долину реки Стримон, через три дня оказались на побережье Геллеспонта с европейской стороны. В городе Сест* армию ожидали четыреста судов. Помимо войск грузились лошади и мулы, провиант, снаряжение. Корабли союзных городов Византия*, Халкедона*, Кизика* и Абидоса* всё это время стерегли воды пролива от нападения вражеского флота. Но персы не появились. Хотя и много имелось доносителей у персидского царя, не угадал он время выхода греко-македонской армии. Персы не могли представить себе, что Александр решится на морской переход в неблагоприятное для навигации время. Проглядели, на свою голову!

Перед посадкой на триеру царь посетил местный храм, где совершил жертвоприношение покровителям Македонии: Зевсу, Гераклу, Афине и Дионису. Жрецы показали древнее святилище, где, по преданию, находилась могила Протесилая, о котором говорил Гомер, будто он первый из греческих воинов ступил на берег у легендарной Трои и первый был убит. Александр задумчиво осмотрел холм с погребением Протесилая, совершил ещё одно жертвоприношение. Дрова на алтаре долго не зажигались, потом вдруг ссунулись на бок, в сторону холма и… вспыхнули ярким пламенем. Прорицатель Аристандр успокоил:

— Для тебя доброе предзнаменование: боги и герои обещают покровительство.

Глава пятая

БРОСОК КОПЬЯ

ИСПЫТАНИЕ ГРАНИКОМ

Ростр триеры с лёгким шипением стремительно вонзал-/ся в невысокие изумрудно-зелёные волны Геллеспонта.

.. Александр пристально вглядывался в смазанную линию горизонта и не замечал ни солёных брызг, ни времени, проведённого на открытой палубе. Нескончаемой вереницей текли мысли ясные, осознанные…

Отец однажды сказал ему: «Македония тебе мала, сын! Ищи себе другое царство!» — и с этого дня жизнь наполнилась неутолимым стремлением покинуть Пеллу, своё Отечество, отправиться неведомо куда в поисках новой для себя цели. Вот она, Азия — начало его божественной судьбы и славы! Обратного пути нет…

Александру повезло с самого начала: персидских кораблей нигде не замечено, македонский флот пересекал пролив при полном благоприятствовании. Попутный ветер облегчал кораблям ход, гребцам не пришлось непосильно налегать на вёсла, за что моряки благодарили повелителя морей Посейдона.

Царский корабль попал в окружение нескольких стай дельфинов; плавники и хвосты мелькали повсюду. Впереди плыли мелкие особи; молодёжь, словно в сложном танце, выписывала на водной глади замысловатые узоры. За ними плыли родители, величественные и прекрасные — настоящая стража. Как весной пастухи пестуют на пастбище нежных ягнят, так семейные пары следят за детьми, чтобы ничто дурное не коснулось их…

Глядя на чудесных дельфинов, удивительный восторг охватил Александра. Зрелище привлекло внимание воинов, особенно ободрила моряков. Аристандр не преминул отметить необычное состояние Александра:

— Повелитель морей и океанов Посейдон всегда появляется в сопровождении дельфинов. Они царят над рыбами; как стрелы, выпущенные из лука, носятся они по морю, и их проницательный взгляд замечает каждую рыбу, укрывшуюся в расщелине или зарывшуюся в песок. А сейчас эти царственные существа сопровождают тебя, царя людей, словно бога. Хороший знак! Предвещает твои победы!

Александр промолчал, приятно задетый за живое… Но смущал известный ему факт, что фракийцы совсем по-иному обращались с дельфинами. Они имели обыкновение употреблять их мясо в пищу, а жир для светильников. Охотились, как на морских животных, которые, не ожидая от людей никакого зла, близко подплывали. Жестокие варвары! Они не только сами не могут приблизиться к богам или коснуться их алтаря своими нечистыми руками, но и жертвы их не будут желанны. Ибо боги не приемлют убийство властителей пучин…

На середине пролива кормчий остановил царскую триеру для совершения жертвоприношения Посейдону. В мире, где властвуют боги, людям приходится исполнять обряды, чтобы не навлечь их гнев. А в непредсказуемом морском царстве всё неожиданно и предельно откровенно: где недавно присутствовали безветрие и гладь, внезапно вздымаются волны, с чудовищной мощью обрушиваются на корабли, топят или выбрасывают их на берег, где несчастные жертвы кромсают прибрежные скалы, злобно гложут камни, как голодные звери свою добычу…

На кораблях подняли вёсла и собрали паруса. Закололи белого быка, в золотую чашу пролили жертвенную кровь. Тушу разделали, куски отдали корабельной команде и воинам для совместной с богами трапезы; потроха и чашу бросили в море — в дар морским божествам — нереидам. Затем корабли продолжили путь в сторону бухты Сигей*, куда тысячу лет назад греки-ахейцы привели корабли для войны с Троей. Одного из них звали Ахиллом — бесстрашный воин, легендарный предок рода матери Александра…

Гефестион несколько раз призывал друга оставить палубу, спуститься вниз, отдохнуть до завершения пути, а он отказался, с удовольствием подставляя обветренное лицо свежему дыханию моря. Образ Посейдона не отпускал царя, он уже сам представлял себя богом, мчащимся по волнам на колеснице с белыми златогривыми конями… Ощущал могучей стихией, вырывающейся из мятущейся молодой души с силой, до сих пор дремлющей под поверхностью сознания. Как Посейдон в непогоду выплескивает ярость, а затем возвращается в спокойные глубины, так и Александр способен в гневе натворить немало необъяснимых поступков, чтобы потом успокоиться, утихомирив рассудок, и стать добросердечным…

* * *

Приземистый берег медленно надвигался на триеру белопенным прибоем. Азия рядом, рукой подать… Александра охватило чувство неистового восторга; выхватив у стоящего рядом воина копьё, он широко замахнулся и сильным рывком послал копьё вперёд. Повинуясь молодой мощи, оно долетело до волнующейся кромки и вонзилось в берег. Друзья-гетайры, воины и командиры, укротив намерения сделать то же самое, молчаливо наблюдали за его действиями. Никто не посмел опередить царский бросок, представляющий собой древнейший священный ритуал. Символ «первого копья» обозначал силу и значимость человека, кто его послал, и также «право на землю».

Корабль уткнулся носом в мелководье. Александр, за ним остальные попрыгали в воду. К берегу в спокойной воде небольшого залива один за другим приставали остальные корабли с воинами греко-македонской армии…

Александр понимал, что одного броска копья не достаточно, чтобы обрести законные права на Персидское царство. Право на землю требует завоевание через победу над царём Дарием. Но это необходимо сделать, как советовал когда-то царю Филиппу афинский оратор Исократ*: «Прошу тебя, завоюй в Азии земли от Киликии* до Синопы*. Выгороди земли, отдели себе их и займись основанием новых городов, куда поселишь тех бездельников, кто ныне шатается в греческих городах по недостатку денег для нормального существования и обижает кого ни попадя».

Войсковые жрецы принесли жертвенные дары Зевсу, Афине Воительнице, отдельно Гераклу, предку царя со стороны отца. Решено обустроить лагерь для отдыха, на попечение командиров оставить ненадолго войско, и с несколькими гетайрами направиться к Илиону*. В тех местах когда-то находилась Троя, от которой уже не осталось даже стен. Аборигены, не вдаваясь в печальные воспоминания, растащили легендарные камни для жилищ и храмов.

От некогда цветущей столицы могучего Троянского царства осталось рыбацкое поселение Илион с ветхим храмом богини справедливой войны Афины. Александр совершил жертвенный обряд. Священнослужитель, привлечённый шумом, намекнул, что храм положено одаривать, на что царь, помедлив, оставил меч с рукояткой, украшенной золотыми накладками. Жрец оживился в предвкушении других даров и похвастался, что в храме с древних времён хранится щит богини, её эгида. Никому не дозволено брать в руки священную реликвию, кроме избранного богами героя. Но посмотреть не возбраняется. Услышав такое, царь с нетерпением произнёс:

— Веди к эгиде!

— Не уверен, что богиня сейчас позволит, — запинаясь, выдавил из себя оробевший служитель; он уже пожалел, что проболтался.

Александр, нетерпеливо подталкивая жреца в спину, прошёл в опистодом — заднюю часть храма, где обычно покоятся культовые ценности и дары прихожан. В крохотном закутке отгороженного помещения с устойчивыми запахами древности, на стене висел щит из потемневшей меди с изображением ужасной Меду-сы*. У Александра перехватило дыхание.

— Я возьму, — напористо произнёс глухим голосом. Жрец раскрыл руки, обозначая всем своим видом запретную тему, и воскликнул тонким от волнения голосом:

— Эгида принадлежит богине!

— Теперь она моя! Ты сказал, что герой может взять эгиду. Я тот герой!

Резко отстранив жреца, снял святыню. Прижимая к груди, заявил, обращаясь то ли к сопровождающим гетайрам, то ли к жрецу или самой Афине:

— Эгида послужит мне, пока я не покончу с Дарием! Потом верну, слово царя!

На выходе повернулся к жрецу.

— Храм и тебя не оставлю без своего участия.

Священнослужитель, осознав, что имеет дело с царём, показал на тёмный угол.

— Там лира Париса*. Не хочешь ли тронуть священные струны?

— Нет! А если бы ты указал, где спрятана лира Ахилла, тогда другое дело! Сейчас недосуг! Меня ждёт Азия!

Уже за спиной услышал:

— Возможно, лира лежит в могиле Ахилла. Мне известно его захоронение. Его слова прозвучали, словно гром с ясного неба!

— Веди!

Шли недолго, преодолевая косогоры и овражки пересохших ручьёв. По дороге священнослужитель успел рассказать о смерти Ахилла так подробно, словно присутствовал на погребении:

— Семнадцать дней воины-греки оплакивали великую потерю, одевшись в пышные доспехи, вместе с ними Фетида и бессмертные боги. С Олимпа спустились Музы; пели погребальный гимн. Когда догорел костер, собрали кости Ахилла, положили в золотую урну, подаренную Дионисом. В урну положили и кости друга Патрокла, захоронили в одной могиле. Насыпали гору земли, далеко стало видно с моря.

С трудом пробираясь через заросли низкорослого кустарника, добрались до невысокого земляного холма, по признакам, очень давно насыпанного. Александр оставил спутников внизу — захотел побыть наедине со временем, Гомером, Элладой и предком — поднялся к вершине. Небольшой провал, сплошь заросший асфоделью*, говорил о давнем захоронении. Совершив обряд в честь своего предка-героя, принёс искупительную жертву троянскому царю Приаму, убитому греками. Удовлетворённый, спустился к подножию, там обнажился. Умастив маслом тело, вместе с другом Гефестионом обежал три раза вокруг холма. Завершив, воскликнул с юношеским восторгом:

— Я не царь Македонии!

— А кто ты? — удивился Гефестион.

— Я общался с богами и героями. В меня вселилась бессмертная душа неистового Ахилла! Я, как он, разъярённым львом готов сражаться с персами!

Друзья не поняли, всерьёз он говорит или ещё не вышел из мифологического образа. Но то, что Александр вдохновился историей Гомера, заметили по приподнятому настроению.

Гефестион не разделил упоение друга-царя, промолчал. Поостерёгся напомнить, что Ахилл не сам распорядился своей судьбой — так решили боги. Мать Фетида, пожелав сделать сына бессмертным, погружала младенца в подземную реку царства Аида, Стикс, но держала за пятку. Тело стало твердым, меч отскакивал, но пятки чудодейственная вода не коснулась. Лишь Аполлон знал уязвимость Ахилла, обещал Фетиде хранить его и тайну. Во время войны греков с троянцами бог покровительствовал Трое предупредил Ахилла, чтобы не проявлял жестокости, а он не повиновался и готовился сразиться с богом. Разгневался Аполлон и, незримый, направил стрелу Париса в пяту Ахилла… Неужели о таком исходе грезит Александр?

На следующий день войско направилось к Абидосу, где давно поджидала вторая часть македонской армии; она прошла до Коровьего Брода (пролив Боспор), где на торговых судах и рыбачьих карабасах переправилась на азиатский берег*.

* * *

Армия воссоединилась, и теперь уместно подвести первые итоги. Во время перехода потерь избежали, удача сопутствовала и в храме Афины у Илиона. Царю досталась священная эгида, с которой царь не расставался, на ночь держал у постели в палатке. Подарок богов? К счастливым обстоятельствам отнеслось и непредвиденное место захоронения Ахилла. Последовавшие за этим первые столкновения с авангардными отрядами персов приносили успехи, хотя всерьёз воспринимать их не приходилось. Персы не ввязывались в бои, имея в виду численный перевес македонян. Только сражение главных сил могло определить победителя в войне, обозначенной эллинами священной. В начале лета армии встретились у реки Граник* недалеко от Илиона.

Как только Дарий получил сообщение о появлении враждебной армии в прибрежных землях царства, он понял, что Александр желает воевать с ним на равных. В Персии знали об успехах сына Филиппа на Балканах, о разгроме Фив, но большого значения не придавали. Персидская армия настолько могучая, что одним сражением могла завершить войну. Но Дарий поразился удивительной бесцеремонности заносчивого Македонца и надумал немного потянуть время. Поиграть, как кошка с мышкой, чтобы наказание показалось болезненней, а сам Александр, ввергнувшись в ужас собственного поражения, показался бы смешнее смешного.

Из донесений шпионов стало известно, что у македонян всего шесть тысяч всадников и двадцать тысяч пехотинцев. Дарий направил к Гранику, где собирался проучить Александра, восемнадцать тысяч конных гвардейцев под командованием лучшего полководца — Мемнона. В поддержку придал тридцать тысяч пехотинцев, которые заблаговременно заняли высокий берег реки — противодействовать переправе.

На совете перед сражением самый пожилой из военачальников Парменион, осмотрительный в действиях, высказал Александру опасения:

— Нельзя переправляться сходу, да ещё на виду у персов. Они стоят очень выгодно для себя. Перебьют, как воробьёв в зерновом амбаре. Лучше дать войску отдых, в другом месте искать безопасную переправу. Я уверен, перед нами не основные силы персов. Если ничего против них предпринимать не будем, им надоест ждать и уйдут. Напасть не решатся. А следом мы переправимся без всякой опасности и потерь.

Александр резко оборвал:

— Вы слышите, чем озабочен наш прославленный полководец? То, что он предлагает, не соответствует ни славе македонян, ни моему обыкновению встречать опасность лицом к лицу. Мы не побоялись преодолеть опасный в любую погоду пролив Геллеспонта, а сейчас перед нами даже не река, а мелкий ручей! Мне будет стыдно за себя и войско, если поступить, как предлагает Парменион. Тогда персы узнают, что перед ними не их победители, а трусы; они возрадуются, когда узнают, что смогут и дальше удержать македонского воина, как неразумного ребёнка.

Военачальники не возразили, промолчали и после того, как Пармениона с небольшим конным отрядом царь отправил вверх от переправы. Чтобы наблюдал со стороны и вмешался бы только в случае необходимости. Гефестион во главе элитных всадников, с нетерпением рвавшихся в бой, начал переправу.

Как только первые ряды македонян вступили в реку, с противоположного берега на них обрушился ливень из стрел и копий. Мелководная переправа заполнялась трупами людей и животных, но смельчаки не замечали смертельной опасности. Упорно продвигались дальше, и продолжали нести потери. Стало понятно, что дерзкий замысел Александра провалился; прозвучал сигнал к отходу. Когда пересчитали, сколько воинов осталось у Гефестиона, царь понял, что зря оскорбил Пармениона. Но признаваться в ошибке не пожелал.

Под ликование персов македоняне в печали собрали из воды и захоронили мёртвых, лечили раненых. До темноты слышали оскорбления, а потом всё стихло.

В совершенной тишине отряд всадников под предводительством Александра вышел из лагеря и отправился вдоль реки. Обнаружив брод, в отсветах утренней зари внезапно обрушились

на вражеский лагерь. Одновременно с противоположного фланга напали конники Пармениона. Ничего такого персы не ожидали, и началось их избиение. Мемнон, остерегаясь полного уничтожения, призвал командиров к организованному отступлению, но оно больше походило на бегство. Персы уже почти не сражались, лишь двадцать тысяч греческих наёмников Дария, понимая, что пощады не будет, продолжали яростно сопротивляться. Они сдались, когда в живых остались две тысячи, и многие ранены. Из них отобрали афинян, надели колодки и отослали в македонские каменоломни. Царь сказал:

— Вы не служили Элладе, а предпочли стать наёмниками у персов. А фиванцев отпустите; у них больше нет своего города. Куда пойдут, меня не заботит. И фессалийцев сделайте рабами, потому что они отказались возделывать свою замечательную землю, за деньги служили Дарию.

В коротком сражении на берегу Граника персы потеряли две с половиной тысячи убитыми, а македоняне — сто пятьдесят всадников. Все молодые люди из знатных семей. Александр переживал их гибель, распорядился устроить погребение на берегу реки. А чтобы в Македонии родители и дети героев не ощущали болезненных потерь, освободил их семьи от налогов и податей. Перед тем как оставить место сражения, с почестями похоронили персидских военачальников и греческих наёмников Дария.

В сражении у Граника македонский царь едва не лишился жизни. Персидское копьё на излёте попало в щель между пластинами нагрудного панциря; застряло, но не поранило. Двое вражеских всадников заметили, как он замешкался, вытаскивая копьё, кинулись на него с мечами. Успел увернуться от одного, направив на второго своё копьё, которое сломалось о металлический нагрудник. Александр выхватил кинжал и ударил, целясь в шею; сошлись в рукопашную. Ещё один всадник ударил мечом по шлему и срубил гребень из белых перьев. Александр устоял, но перс вновь замахнулся для смертельного удара. Подоспевший Клит, друг юности, пронзил его копьём насквозь. Первого всадника царь убил.

После сражения он обошёл лагерь, посещал раненых, осматривал раны и советовал, как лучше лечить. Медицинские познания Александр получил подростком на занятиях у Аристотеля, владеющего лекарским искусством. Воины благодарили за участие, заводили разговоры о своих семьях, а он выслушивал каждого, хвалил и благодарил за храбрость, позволял выговориться.

Придворный ваятель Лисипп получил заказ отлить из бронзы двадцать пять статуй с изображениями воинов, отличившихся в первом сражении с персами. Статуи отправил в Македонию, обязав выставить на обозрение в Дионе. Среди героев находилась статуя Александра. А ещё отослали афинянам триста щитов, отобранных у персов, — в дар богине Афине Палладе (Воительнице); на них надпись: «Александр, сын Филиппа, и эллины, за исключением лакедемонян, отняли это у варваров в Азии».

ВСТРЕЧА С АРТЕМИДОЙ

Союзному греко-македонскому войску после Граника открывался доступ в центральную часть Персидского царства; дальше расстилалась обширная долина Тигра и Евфрата. Первым на пути оказалась Сарды, столица порушенного персами Мидийского царства; теперь, сатрапия персидского царя с резиденцией наместника. Взятие города-крепости, надёжно защищённого толстыми стенами, представлялось проблематичным. На осаду уйдёт много времени, но если оставить Сарды позади, а позже вернуться, — чем не решение?

На подходе к городу македонян встречали. Празднично одетые люди в белых одеждах шли без оружия, с оливковыми ветками в руках. Царя встречали самые уважаемые горожане и начальник персидского гарнизона Мифрен, он же, комендант города. При виде Александра, верхом на Букефале, люди повалились в ноги коню, жалобно возопили и со слезами просили не разорять их жилища. Мифрен на коленях приполз ближе всех и сообщил, что готов преподнести Сарды ему в дар вместе с сокровищницей, хранимой в крепости.

Просьбы услышаны, Сарды приняты в дар, ценности из сокровищницы перешли в походную казну македонского царя. В благодарность за отступничество Мифрен остался правителем Сард.

На прощание жители услышали обещание, что у них появится новый храм, посвящённый Зевсу Олимпийскому. Предложил выбрать место для него. Люди спорили между собой о том, где стоять храму, но не договорились. Тогда Александр обратился к Небу, просил указать, как вдруг на безоблачном небе появилось облако. Оно продвинулось к городу и остановилось. Прогремел гром, и потоки воды пролились на руины древнего дворца мидийских царей. Воспринимая явление божественным знаком, Александр распорядился возводить храм на этом месте…

* * *

Дальнейший путь проходил мимо процветающего города Эфес, где с далёких переселенческих времён жили ионические греки. Когда-то эфесцы воевали с царём Лидии Крезом, восставали против власти персидского царя. Объединив усилия с Афинами, вытеснили персов с побережья Малой Азии, и против Афин воевали на стороне Спарты. Оставшись без поддержки Спарты, Эфес вновь перешёл под контроль Персии.

Александру донесли, что в городе находятся значительные силы персов, ожидаются корабли с пехотинцами. Поэтому поручил командирам готовиться к захвату Эфеса.

— Я хочу увидеть родину человека, сказавшего истину: нельзя дважды войти в одну реку. Его имя Гераклит, — объяснил царь.

Но до боевых действий не дошло. В гарнизоне служили не персы, а афинские наёмники; узнав о судьбе земляков в сражении у Граника, они исчезли из города, погрузившись на торговые корабли.

Из Эфеса македоняне сразу не ушли. Представители прежней власти, преданные персидскому царю, исчезли, а городом нужно управлять. Царь назначил выборы. Одновременно поручил выявлять сторонников Дария. Казнили главного — Сирфака, а его приверженцев изгнали. Эфессцы восприняли расправу как призыв к мародёрству, начались избиения богачей и разграбление их домов. Александр немедленно отреагировал: казнил виновников анархии, и нежелательные страсти улеглись.

За эти дни он узнал немало занятных историй. Каллисфен сообщил, что в эллинском мире Эфес известен храмом богини Артемиды, от которого остались, увы, руины.

— Эфессцы заверяют, что храм сгорел в ночь, когда ты родился, — со значением сказал Каллисфен.

— И что из этого? — Его заинтересовали слова летописца.

— Так гласит легенда. Святотатство совершил безумец, пожелавший прославиться. За неимением каких-либо особенных талантов он придумал такой безобразный способ заслужить известность. Опять же, говорят, что богиня не смогла помешать, потому что находилась у постели твоей матери в Пелле.

— Я знал, что моё рождение связано с волей богов. Как звали безумца?

— Судьи вынесли приговор, запретив произносить имя преступника. Лишили его надежды на посмертную славу.

— Но всё-таки мы сегодня вспоминаем этого человека, даже не зная имени. Я думаю, он добился, чего хотел!

— Да, добился. Но кто будет завидовать такой славе?

Дальше Каллисфен рассказал, как иеродулы, храмовые служители, мрачно переговаривались на пепелище: «Артемида покинула Эфес — дурное предзнаменование для Азии. Персию ожидают великие потрясения. Беда придёт с запада». Маги, поклонявшиеся Ахурамазде, бегали по улицам Эфеса, били себя плётками по голым спинам до крови и кричали: «На западе Ночь породила великое горе и бедствие; оно истребит Азию и переделает Ойкумену!» Такие детали заинтересовали Александра. Он пожелал увидеть пепелище. Но расстроился от зрелища: закопчённые остатки мраморных колонн, уныние и запустение вокруг, рядом образовалось болото…

Заметив жрецов в чёрных накидках, подозвал к себе:

— Я распоряжусь, чтобы храм восстановили. Пусть станет новым Чудом! Денег не обещаю, но разрешу использовать средства, какие Эфес передавал Дарию. Я обойдусь без ваших денег.

Отметив радостное оживление на лицах священнослужителей, добавил:

— Храм восстановлю при условии: в посвятительной надписи на стенах храма должно значиться моё имя.

Вперёд выступил главный жрец.

— Эфессцы благодарят тебя, царь, за обещание. Но мы не принимаем твой дар, потому что на стенах храма должны быть посвящения богам, а смертному подобное непозволительно.

Заметив на лице царя недовольство, поспешил договорить:

— Если Александр думает, что он бог, тогда ему необязательно воздвигать для самого себя храм, как и посвящать другим богам.

Жрец смиренно добавил:

— Благодарим тебя, царь! Эфесцы ни в чём не нуждаются, особенно в такой помощи. Они обойдутся собственными средствами. Лишь бы им никто не мешал.

ПРОЩЕНИЕ МИЛЕТА

Александр придерживался ненасильственной политики по отношению к городам с греческим населением, если признавали его власть. Отряды Пармениона и Лисимаха действовали сразу в нескольких направлениях, ликвидировали неугодную македонянам олигархию, устанавливали демократические институты управления. Лояльные города освобождались от обременительных податей, однако «добровольные» пожертвования на войну с персами продолжали иметь место…

Но такая политика македонского царя не всех устраивала, приходилось применять насилие. За два столетия персидского владычества азиатские греки привыкли жить без резких перемен, как бы трудно ни приходилось. Пример тому — богатейший Милет, «жемчужина» среди всех греческих полисов, крупный экономический и культурный центр Ионии с самой удобной гаванью на Эгейском побережье. Милет — родина мудрейших греков Фалеса, Анаксимандра и Анаксимена. После поражения у Граника здесь укрылись остатки персидского войска во главе с Мемноном; он рассчитывал пересидеть здесь до подхода основных сил Дария.

Расчёт не удался. Начальник гарнизона Гегесистрат, просчитав свои возможности в обороне города, согласился сдать Александру Милет. Послал гонца с предложением. В этой ситуации Мемнон бежал в Галикарнас, столицу Карии*.

Уже на подходе к Милету македонский царь узнаёт, что Гегесистрат передумал, поскольку узнал, что к нему на помощь спешат триста кораблей киприотов и финикиян, союзников Дария. Спешно вооружает горожан, всех подряд, для защиты города.

Пришлось македонянам осаждать Милет и готовиться к морскому сражению. Македонский флот преградил доступ кораблям в милетскую гавань.

В ожидании сражения Александр находился на триере вместе с Парменионом. Увидел, как на скалу, возвышавшуюся на берегу, плавно взмахивая крыльями, опустился орёл.

Парменион показал на птицу.

— Посланец Зевса спешит с вестью, чтобы ты встречал врага в море.

Военачальники закивали головами, а царь не согласился:

— Ты хороший полководец, Парменион, но ты не Аристандр. Не так толкуешь знамение. Орёл может летать повсюду, и над морем тоже, а он выбрал камень на берегу. О чём это говорит? Милет одолеем с суши. У врага кораблей гораздо больше, чем у нас. На море нам не устоять.

Предвидение главнокомандующего оправдалось. Как ни стремились персы спровоцировать флот противника выйти в море и ввязаться в сражение, корабли оставались у входа в гавань. С тем ушли назад. Оставшись без поддержки, милетяне направили к царю представителя знати Главкиппа для переговоров о достойной сдаче города. Царь встретил его безжалостными словами:

— Милет — обиталище предателей! Вы клялись открыть ворота и передумали. Странное гостеприимство!

Лицо Александра оставалось непроницаемым.

— Вы сами накликали на себя беду. Возвращайся и передай: Милет повторит судьбу Фив!

Ранним утром жители, ужаснувшись, обнаружили у оборонительных стен мощные ударные механизмы. Камень сопротивлялся недолго; через первый же пролом в город просочились пехотинцы и открыли ворота.

После коротких уличных боев Александр неожиданно помиловал Милет. Прекратил насилие, а оставшимся в живых гражданам дал свободу. Совершил этот шаг не зря, тем самым показал малоазийским грекам, что он добр, но не терпит отказа. На внеочередном народном Собрании его избрали стефанофором, иначе — правителем Милета, а молодёжь отправилась служить в наёмном войске.

На другой день флот Дария подошёл к городу, и уже македонянам пришлось отражать осаду. Успешно отбились, потопив несколько вражеских кораблей у самой гавани.

За время пребывания в Милете Александр принял трудное для себя решение. Неожиданно для всех, единомышленников и противников, решено отказаться от собственного морского флота на азиатском направлении. На этом настаивали Антипатр и казначей Гарпал. По словам царского наместника, существовала угроза нападения персидских кораблей на прибрежные города в Македонии и Греции. Исходя из реальности, приходилось возвращать флот в распоряжение Алтипатра. Уже одно их появление охладит пыл Дария. И, главное, на содержание кораблей уходила значительная часть царской казны. Если армия существует за счёт добычи, поборами и военными трофеями, флоту в этом смысле ожидать нечего. Флот сражается на море; как правило, повреждаются корабли, тонут — а это огромные убытки! Гибнут команды, наём обученных навигации людей требует огромных затрат. А от действий морских кораблей поступлений в казну нет. К тому же численность македонских кораблей сравнительно небольшая, чтобы совладать с сильнейшим флотом персов.

На совещании, посвящённом судьбе флота, военачальники услышали такое объяснение царя:

— Я посылаю корабли для защиты наших городов, где они сейчас нужнее. Но мы победим персов на море не кораблями, а пехотой на суше.

Разглядев удивление на лицах командиров, поспешил с пояснениями:

— Мы сосредоточим усилия армии на прибрежных городах, где персы обеспечивают корабли продовольствием, водой и сменами корабельных команд. Мы отберём у Дария его гавани, и его флот не продержится на море и полгода.

Как показали дальнейшие действия, Александр избрал разумную тактику противодействия морским силам персов.

Но в шаге, малопонятном пока для военачальников, когда Александр передал флот Антипатру, имел скрытый расчет: если при армии не будет кораблей, греки-македоняне не запросятся домой, когда им надоест воевать. Обратный путь домой будет по суше и только через победы в Азии. Он заставит армию побеждать…

ЦАРИЦА АДА

Армия Александра стремительно продвигалась вдоль юго-западного побережья Малой Азии, не встречая в городах с коренным греческим населением сопротивления. Но взятие Галикарнаса оказалось сложным предприятием. Причиной стала сильно укреплённая крепость.

Обороной руководил сбежавший из Милета грек Мемнон, назначенный Дарием управлять Нижней Азией и одновременно командующим флотом. Прежде чем заняться осадой города, Александр поручил завалить землёй глубокий ров, чтобы подкатить стенобитные машины и устроить башни из брёвен для штурмовых отрядов. Защитники пытались их поджигать или разрушить, но технику надёжно оберегали мокрыми шкурами и огромными щитами.

Пять дней долбили стены, а когда удалось сокрушить часть кладки, защитники успели за ночь заделать брешь камнями. Так продолжалось не раз. Но Александр не торопил события, словно выжидал чего-то, известного только ему. Галикарнассцы же воспринимали как проявление слабости и совершали конные вылазки, часто безнаказанные. Городские ворота приоткрывались и выпускали немногочисленные группы всадников, и они с устрашающим гиканьем неслись на сближение с противником. Вызывающе выкрикивая оскорбления македонскому роду и царю, щедро осыпали стрелами и тут же мчались назад. Их не преследовали, но нервы у македонян иногда не выдерживали, и тогда несколько всадников, размахивая мечами, устремлялись в погоню. Нередко догоняли отставших храбрецов, после чего на виду у обеих сторон происходили смертоносные поединки.

Однажды во время затишья двое пьяных македонян вышли из расположения отряда и, несмотря на запрет командира, без опаски направились к городским воротам. Размахивая мечами и обзывая галикарнассцев трусами и прочими оскорбительными кличками, они призывали храбрецов из лагеря противника сразиться, «у кого осталась хоть капля доблести». Загремели засовы, воротные створки приоткрылись, выпустив двух рослых персов в нательных металлических пластинах поверх плащей, в руках короткие мечи-акинаки и круглые плетёные щиты. Защитники стен взвыли от радости, подбадривая храбрецов, призывали наказать варваров.

Противники схлестнулись в ближнем бою, пара на пару, пылая взаимной ненавистью. Скоро персы почувствовали, что македоняне успешней владеют мечами, начали понемногу отступать. Им в помощь из ворот вывалилась разъяренная толпа и едва не растерзала обоих сражавшихся македонян. Им пришлось отступать, ловко отбиваясь от наседавших врагов и стараясь не подставлять спины коварным ударам. Их товарищи не могли спокойно смотреть на избиение, гурьбой ринулись в свалку. Теперь отступали персы и, чтобы не быть убитыми, побежали к спасительным воротам. Македоняне не отставали, и когда, казалось, персидские воины спасутся, укрывшись за стенами, ворота перед ними закрылись… Осаждённые опасались, что македоняне ворвутся в город. На глазах защитников города персов перебили.

Город продержался сорок дней. Периодически македонские командиры настаивали на штурме, а царь отмахивался, проводил дни в терпеливом ожидании добровольной сдачи Галикарнаса Осознав бессмысленность дальнейшего сопротивления, Мемнон поджёг хранилища оружия и продовольствия, увёл ночью своих воинов, в основном греческих наёмников, в крепость, возвышающуюся над городом. Оттуда, найдя рыбачьи лодки, сам бежал на остров Кос, оставив гарнизон на волю случая, сражаться и умирать.

На рассвете беззащитный город открыл ворота. Александр опять удивил, не позволил грабить дома, убивать и проявлять насилие над галикарнассцами. Мародёры безжалостно наказывались, каждого пойманного грабителя или поджигателя прилюдно казнили. Для восстановления порядка и осады крепости оставили три тысячи пехотинцев, а основное войско продолжило путь на восток.

* * *

Незадолго до появления македонян в Галикарнасе карийский престол занимала овдовевшая царица Ада. Двести лет находилась Кария под властью Персии, но управлялась собственными царями. По обычаю, правящим царём мог быть только мужчина; вдовам предписывалось передать власть старшему сыну или выйти замуж, чтобы новый супруг стал царём Карии. Детей у Ады нет, поэтому с этой стороны престол оставался без наследования. Зная это, Александр догадывался, о чём может пойти речь, когда получил приглашение царицы навестить её во дворце.

Он нашёл её приятной в обхождении, мудрой на слово и, несмотря на пожилой возраст, привлекательной. Вечер прошёл в обсуждении философских тем — в своё время она вела переписку с Платоном. За десертом с фруктами и сладким вином царица Ада завела разговор, ради которого пригласила молодого царя:

— Александр, у тебя замечательная мать, царица Олимпиада. Я слышала о ней много хорошего. Она воспитала хорошего сына. Я хотела бы иметь такого сына. Ты хочешь иметь вторую мать?

Александр долго не размышлял. Перед тем как посетить роскошный дворец Ады, Каллисфен предусмотрительно прояснил историю галикарнасских царей. В отличие от македонских установлений, царская власть в Карии передаётся по наследству. Если Александр займёт карийский престол, его наследники, сыновья и внуки, на законном основании всегда будут царями. Кария не Македония, в этом смысле.

— Ты права, царица! У меня есть мать, и я дорожу её любовью. Но буду рад почитать тебя второй матерью.

На следующий день жрецы совершили священные обряды, после объявили, на радость народу, что у них появился свой царь Александр. А уже на другой день, когда македонское войско покидало Галикарнас, приёмный сын Ады передал ей власть со всеми царскими полномочиями на время своего отсутствия в Карии, пообещав всяческую поддержку. Для поддержания порядка оставил небольшой гарнизон.

* * *

В Карии у македонского царя выпадали не только заботы. В городе Насос ему рассказали занимательную историю о необыкновенном дельфине. Он жил в море, но приплывал к берегу по зову какого-то мальчика, играл с ним, катал на себе, уплывал назад в морскую пучину и снова по собственной воле возвращался. Александр этому сообщению несильно удивился, поскольку читал у Гомера, что сын Одиссея, Телемах, малышом упал в море. Дельфины, кормящиеся неподалёку, подхватили ребёнка и отнесли на берег. Вот почему его отец велел вырезать на своём перстне изображение дельфина и такое же изображение поместил как эмблему на своём щите, выразив таким способом благодарность чудесным спасителям. Существовала известная легенда о поэте и музыканте Арионе; когда пираты бросили его за борт, дельфин помог добраться до берега, где он потом наказал обидчиков.

Каллисфен, с которым царь поделился сообщением о необыкновенной дружбе дельфина с мальчиком, сказал:

— У меня тоже есть правдивая история, достойная твоего возвышенного слуха, хотя очень похожая на выдумку. Я услышал о человеке по имени Койранос, который увидел, как рыбаки собираются убить дельфина, попавшего в сеть. Остановил их, купил дельфина и отпустил в море. Некоторое время спустя Койранос потерпел кораблекрушение, один из всей команды и пассажиров остался в живых. В волнах его подхватил на спину дельфин, донёс к берегу. А когда Койранос, дожив до глубокой старости, умер, его хоронили на берегу моря. Как только тело положили на погребальный костер, в бухте появилась стая дельфинов; среди них тот самый — он носом ткнулся в камни на урезе воды, будто присоединился к печальной церемонии и оплакивал близкого ему человека.

Александр пожелал увидеть необыкновенного дельфина из Иосаса. Нашли поселение на берегу моря; мальчика, уже подростка, звали Дионисий. Родители рассказали, что всё — правда, люди подтверждают…

Однажды летом, когда маленький Дионисий купался с товарищами в море у берега, близко к нему подплыл дельфин, показывая всем видом, что намерен играть. Мальчик протянул руку, осторожно погладил. Дельфину понравилось. Внезапно он поднырнул, поднял мальчика к себе на спину, но от испуга тот скатился в воду. Дельфин опять подкинул его на спину и, к ужасу мальчика, поплыл вместе с ним в открытое море. Однако двигался осторожно, не давая маленькому ездоку повода паниковать, и вскоре повернул обратно. Доставил мальчика к его товарищам.

После этого дня дельфин часто приплывал в бухту, чтобы поиграть с мальчиком. А новость прошлась в округе, её передавали повсюду. Масса людей собиралась на берегу и видела всё своими глазами. Дети резвились на берегу и на воде, плавали, среди них находился Дионисий. Появлялся дельфин и из всех детей находил своего друга. Мальчик делал вид, что не хочет играть с ним, отходил от уреза воды. Тогда дельфин выпрыгивал из воды, нырял, кружился и совершал в воздухе всякие выверты; нырял головой вперёд, хвостом обрушивался в воду. Затем мальчик, словно передумав, с разбегу бросался в воду, подплывал к дельфину и забирался ему на спину. Люди наблюдали, как далеко и долго дельфин катал его по морю. По возвращении разглядывали мальчика, пытаясь обнаружить в нём нечто сверхъестественное.

— Я тоже хочу увидеть это чудо, — заявил Александр. Родители развели руками…

С тех пор прошло десять лет. Мальчик вырос, стал юношей, но не существовало ничего, чтобы повредило их дивной дружбе. Часто юноша садился в лодку и, отъехав подальше от берега бухты, звал дельфина по имени, которое дал ему ещё в раннем детстве Симо. Дельфин мчался на зов, подплывал к лодке вплотную, шлепал хвостом по воде и вдруг поднимался из воды, «стоял» на воде, пытаясь дотянуться до лица Дионисия. В ответ юноша гладил его, а когда прыгал в море, дельфин плыл рядом, иногда касаясь головой головы друга. С готовностью принимал юношу на спину и нёс — в открытое ли море, через бухту или к берегу, подчиняясь ему. Ни одна собака, обученная повиноваться, не так послушна, как замечательный друг-дельфин.

Иногда с тем дельфином появлялся другой, по виду, самочка. Она не боялась Дионисия, но в руки не давалась, осторожничала; сопровождала их и наблюдала, как бы оценивая их мужскую дружбу…

Однажды Симо приплыл к берегу в ожидании прихода друга. Не заметил отлива, оказался на отмели… В этот день юноша не пришёл, и никого на берегу, кто смог бы помочь выбраться на глубокое место. Дельфин бился упругим телом о камни, бился… Всё зря! Так и умер, истекая кровью…

* * *

Родители Дионисия, рыбаки, неожиданно предложили показать царю рыбную ловлю с участием дельфинов. Для этого пришлось перебраться на соседний остров, где рыбаки и дельфины совместными усилиями издавна ловят рыбу.

Высадились рядом с небольшой бухтой; два скалистых мыса с обеих сторон сужали выход в море. Старшина рыбаков пояснил Александру, что внутри на мелководье кормились бесчисленные косяки жирной кефали. В определённое время, дождавшись отлива, они тысячами устремляются на глубокое место в море, проходя через сужение. Потом возвращаются.

— Никакие сети в мире не выдержат такого улова, если поставить их поперёк потока!

Старшина загадочно посмотрел на Александра.

— Мы обходимся без сетей.

Отвернулся, давая распоряжения толпе рыбаков, распределившихся вдоль всей прибрежной полосы бухты. Несколько лодок с людьми выстроились по сторонам, в руках держали длинные палки.

— Чтобы бить по воде, сгоняя рыбу, — пояснил рыбак. Повернулся в сторону моря и громко крикнул: —Дельфос! Дельфос! — Посмотрел на Александра. — Так мы называем своих братьев. Дельфины не рыбы, нам братья. Они кормят младенцев молоком, в теле течёт теплая кровь, как у людей, у детёнышей есть волосы, которые со временем исчезают. Чем не люди?

Рыбаки на берегу подхватили его призыв; насколько хватало сил, кричали в сторону моря:

— Дельфос! Дельфос!

Прошло некоторое время; вдали на глади моря вначале показались пенные буруны. Послышался шум, как приближающийся шквальный ливень — большое стадо дельфинов стремительно плыло к бухте.

Александр рассмотрел их чёткое построение — впереди крупные, сильные особи, шли клином, за ними остальные. Похоже, они нацелились атаковать.

И вот они уже на месте будущего сражения; телами загородили проход со своей стороны и принялись за главное дело, зачем явились — стали гнать перепуганную кефаль на мелководье, где её ждали рыбаки с вместительными сачками. Скоро вода у берега будто закипела, как в огромном котле. Люди быстро опускали в это сплошное «кипение» сачки, с усилием поднимали их, полные рыбы, затем вытряхивали её в стоявшие рядом вместительные корзины. В воздухе стоял обычный гвалт работающих мужчин.

Время от времени дельфины прыгали на скопище кефали, похоже, убивали кого-то, но не ели. Продолжали охоту, как гончие собаки преследуют зверя. Когда отдельным рыбинам удавалось избежать многочисленных сачков, они пытались прорываться сквозь строй морских загонщиков. Бесполезно! Их тут же настигали. Рыба в ужасе металась в стороны, искала спасение, однако дельфины находили её повсюду. Набрасывались, пугали и продолжали удерживать у берега в досягаемости рыбаков. На время охоты дельфины удовлетворялись тем, что только убивали рыбу, откладывая трапезу, пока не будет одержана полная победа.

Увлечённые охотой дельфины, проявляя поразительную ловкость, лавировали между лодками, сачками и мятущимися рыбами так, что ни одна рыбина не имела надежд на спасение. Иногда какой-нибудь зазевавшийся дельфин, из молодых, попадал в сачок, он не пытался выбраться, ждал, пока его отпустят. Освободившись, продолжал честное сражение. Так продолжалось довольно долго, пока рыбаки не вычерпали почти всю живую кефаль. И только после них дельфины приступили к насыщению: рвали на куски и глотали убитую ими ранее рыбу.

Увиденное сражение, иначе не назовёшь, людей и дельфинов с рыбами напомнило македонскому царю боевые действия с перестроениями войск, манёврами подразделений, натиском и отступлением и бегством врага. Последнее зрелище понравилось ему больше всего — апофеоз любой войны — избиение и пленение устрашённого врага. Заполнив душу удовольствием от пребывания среди простых рыбаков — к тому же не погнушавшись посидеть у костра за духовитым рыбьим варевом, — царь одарил старшину и других рыбаков сотней золотых монет. А родителям Дионисия сказал на прощание:

— Не зря назвали вы сына в честь моего любимого бога Диониса. Его чудесная дружба с дельфином, не иначе, знак особого расположения к нему бога моря. Назначаю Дионисия верховным жрецом храма Посейдона в вашем городе. А завтра поручу отлить из бронзы изображение мальчика верхом на дельфине, в полный рост, которое передам в дар храму. Правителю Иасоса велю чеканить особую бронзовую монету с изображением мальчика на дельфине. На этом македонский царь расстался с Галикарнасом, Иасосом и Карией, и больше здесь не появлялся.

МИЛОСТЬ ПОБЕДИТЕЛЯ

Царь Дарий в дурных снах и знамениях не предполагал поражение у Граника. От кого?! От юнца, дикаря из Македонии, у которого царство настолько крохотное, что постыдно страной назвать! К тому же Дарий всё ещё надеялся на военный союз с Македонией против Спарты, Афин и Греции в целом, как его предшественники на персидском престоле.

Персы не забыли сокрушительное поражение от Афин на Марафонском* поле, произошедшее сто пятьдесят лет назад. Позор смывается только победоносной войной! В этом смысле они рассчитывали на содействие Македонии, постоянного недруга афинян. И македонские цари в прошлом использовали Персию в противостоянии Афинам, и за счёт её ослабления приобрели влияние во Фракии. Царь Филипп разрушил хрупкое сосуществование македонян с персами. Призвал греков вместе с ним проверить могущество Персидской державы. Смерть не позволила исполнить задуманное, вручив судьбу похода его сыну.

Первая неудача у Граника проявила слабые стороны персидской армии. Изначально она состояла из пехоты, конницы и колесничных войск, укреплена греческими наёмниками, с охотой служившими царям Персии. При Дарии состоял привилегированный отряд «бессмертных» из двух тысяч всадников, в качестве второго охранения — копьеносцы и десять тысяч пехотинцев из мидийцев* и эламитов*. В царской охране числилась тысяча представителей персидской знати. Остальная часть армии формировалась из отрядов, мобилизованных в сатрапиях*, куда по принуждению сгонялись местные жители, слабо вооружённые, не желавшие умирать за царя. Профессиональные воины ежемесячно получали продукты питания, оружие из царского арсенала, ополченцы добывали средства для жизни сами, нередко воровством, грабежами и долей от военной добычи. Поэтому ничего удивительного, когда они нередко при первой же опасности покидали поле боя. В лучшие времена армия доходила до миллиона человек, из которых в боевых действиях участвовала половина.

С началом войны советники предлагали Великому Царю бросить на македонян всю армию, раздавить числом и мощью. Александру будет нелегко восстановить боевые потери. Настойчивей всех советовал грек Мемнон; по его замыслу, на пути македонского войска нужно оставлять «безжизненную землю», выселив население, дома сжечь, забирать или уничтожить продовольствие и фураж вместе со скотом. Колодцы засыпать землёй, водоёмы сделать не пригодными для питья. Дарий слушал военачальников и… ничего не делал, удивляя приближённых бездействием. Обвинить царя в отсутствии личной храбрости нельзя, ведь прежде он проявлял себя мужественным воином. Это знали все! Но Дарий вёл себя так странно, что оставалось предполагать, что он задумал далеко идущую тактику: «заманивать» врага в глубь чужой для него территории, а самому беречь силы, чтобы однажды совершить уничтожающий удар…

Александр, не вникая в размышления Дария, действовал по обстоятельствам, используя благоприятные условия. Принимая город за городом под своё покровительство, покоряя крепость за крепостью, он приобщал своих воинов к вкусу побед. Чем многочисленнее и сильнее оказывался противник, чем выше и круче возвышались стены чужих крепостей и городов, тем дерзновеннее действовал Александр. Как результат — непременные успехи.

* * *

За короткое время Александр отобрал у Дария значительную часть владений — Фригию, Сарды, Ликию*, Ионию*, Пафлагонию*. Персы сопротивлялись удивительно слабо, чаще сдавались или попросту бежали их городов при первых появлениях слухов о подходах македонян. Чтобы избежать погромов и излишних смертей, население выбирало меньшее зло — открывали ворота и признавали власть Александра. Боги не оставались безучастными к его деяниям. Повсеместно происходили чудесные явления, означавшие покровительство Неба: в Ликии, в священном роднике обнаружилась медная доска с древними письменами; жрецы прочитали и поведали — Азия покорится новому царю. При упоминании имени Александра статуи богов в разных храмах улыбались или кивали головами.

На пути к Памфилии после труднейшего перехода через горы македонское войско во главе с Александром спустилось к морю и… упёрлось в залив. Проводник обещал показать тропу вдоль берега, доступную пешему и конному, а вместо неё плескалось море с пенным прибоем… Сразу от моря вздымались скалы, упирающиеся в облака; они не давали никаких надежд пройти поверху. Возвращаться назад или искать обходной путь нет сил и времени. Для продвижения вперёд по морю нужны корабли, лодки или хотя бы плоты. Где взять?

Войско приуныло. Александр не знал как быть. Пока думал, поручил жрецам совершить жертвоприношение Посейдону и морским божествам.

Вскоре со стороны гор резко подул ветер, он усиливался, и вдруг македоняне с изумлением наблюдали, как вода начала медленно отступать от берега. Дно постепенно обнажалось, оголяя мокрые камни с безжизненно обвисшими плетями бурых водорослей. О чудо! Постепенно открывалась тропа вдоль моря, о которой говорил проводник!

Непривычно ступать на скользкие камни, море пугало тем, что в любой момент могло вернуться и поглотить войско вместе с обозом. Воины колебались, а царь воскликнул:

— Друзья! Посейдон разрешает идти по его владениям! Неужели мы откажемся от такого приглашения? За мной, герои!

Море играючи бросало в лица воинов пенные брызги, они скользили, падали, поднимались и шли дальше. По соседству в ямах и впадинах устрашающе копошились какие-то жуткие твари…

Когда опасный переход завершился и прошли без потерь, последние воины заметили, что ветер вдруг изменил направление, повернулся в обратную сторону. И море заняло прежнее место. Александр говорил правду — боги с Македонией!

* * *

В Киликии Александр приблизился к Аспенду*, известному в эллинском мире городу и области, где на сочных лугах резвились табуны стремительных коней. Уважаемые граждане города вышли навстречу македонскому царю, признавали его власть; взамен просили не заниматься поборами и не оставлять гарнизон*. Понимали, что при чужих воинах свобода их окажется ограниченной, и не хотели кормить лишние рты. Просьбы выслушаны, согласились с доводами, но предложили выплатить единовременный взнос в пятьдесят талантов. Ещё потребовали поставить в македонскую армию знаменитых коней, столько, сколько они каждый год отдавали персидскому царю. Жители Аспенда выслушали Александра и тоже согласились, после чего македоняне покинули город.

Через три дня стало известно, что Аспенд отказался выплачивать взнос и отдавать обещанных коней. Передумали принимать покровительство македонского царя. Прощать такое презрение клятвам никто не желал, тем более Александр! Войско развернулось и вновь оказалось в Аспенде. Собрали жителей.

— Вы клятвопреступники передо мной и богами Олимпа, — говорил македонский царь. — Вы отказались заплатить мне столько, сколько я просил у вас, а вы обещали. Но я не буду разорять город, ведь с этого дня он принадлежит мне и вы принадлежите мне. Теперь я получу то же самое, но в два раза больше. И коней вы мне дадите, но вдвойне. А ещё заберу с собой пятьдесят заложников из знатных семей; пусть служат у меня воинами. И оставляю гарнизон, для вашего же блага. Назначаю над вами своего наместника, которому будете подчиняться, как мне.

История с Аспендом стала известной всей Азии, отчего желающих гневить македонского царя почти уже не осталось.

* * *

В Миссии* на пути македонской армии встретился Лампсак*, населённый греками, предки которых когда-то переселились из Фокиды*. Для Александра город не представлял стратегического интереса, но ему поведали легенду, будто здесь Афродита родила Приапа от Зевса. Супруга Зевса, Гера*, в отместку наградила малыша уродством, за что его оставили в горах. Приапа подобрали пастухи, а когда он повзрослел, греки признали в нём бога плодородия полей и стад.

Войско подошло вплотную к городу, но жители ворота не открыли. К ним послали гонца, но лампсакцы не проявили гостеприимства и твёрдо отказали в приёме македонян. К ним направили ещё гонца с посланием, в котором Александр грозил наказать гордецов. В ответ горожане сообщили, что ни в чём не имеют нужды и готовы отсидеться в долгой осаде.

В тот же день македоняне подвели к стенам мощные стенобитные устройства, отряды приготовились к штурму. Ожидали команды царя. Он сказал, кто встретится с оружием, в плен не брать, остальных — в рабы…

В это время в гостях у лампсакцев находился Анаксимен*, известный в Греции мудрец. Узнав о намерениях македонян брать город, он сильно огорчился, предрекая большую трагедию для жителей. Образумившиеся граждане уговорили мудреца отбыть к Александру во главе посольства, просить о снисхождении. В недавнем прошлом Анаксимен находился в дружеской переписке с царём Филиппом и с его сыном встречался в Пелле. По этой причине Александр добросердечно принял мудреца, они говорили об особенностях государственного устройства в азиатских странах. Но когда гость перешёл к вопросу о судьбе Лампсака, царь пришёл в негодование:

— Я огорчён, уважаемый Анаксимен, что ты отвлекаешь меня подобной просьбой. Я говорю, лампсакцы будут наказаны не по моей вине! Не проси снисхождения к ним, не трать своё и моё время! Я скажу так — о чём бы ты меня ни попросил, я всё исполню наоборот!

— Поклянись Зевсом, что исполнишь, как сам сказал, — попросил посланец Лампсака.

— Клянусь!

Анаксимен удовлетворённо кивнул седой головой.

— Великодушный царь, — загадочно произнес он, — окажи милость: продай в рабы жен и детей дорогих моему сердцу лампсакийцев и разрушь до основания весь их город, храмы богов у них сожги все.

Александр вначале не понял, что просит Анаксимен, а когда вдумался, захохотал.

— Ловко провёл ты меня, Анаксимен! Не придумаю, что сказать в ответ.

Он склонил голову и с улыбкой добавил:

— Признаю поражение, Анаксимен, но не скорблю, когда в противниках у меня такой мудрец.

Жители Лампсака в благодарность за спасение собрали деньги и заказали известному ваятелю статую Анаксимена в бронзе; позже статую отвезли в Олимпию, где установили на Аллее Славы рядом с изваяниями атлетов-олимпиоников и других выдающихся людей Греции.

* * *

Сражение при Гранике, принесшее боевые потери, осада городов, необходимость создания в них гарнизонов заметно отразились на боеспособности македонского войска. Потребовалось срочное пополнение в численности и снаряжении. В лагерь к Александру приходили толпы наёмников, прежде служившие Дарию, их принимали, но без доверия. Словно чувствуя на расстоянии трудности, Антипатр прислал из Пеллы послание:

«Антипатр — Александру: Хайре! В Македонии ждут отцов, сыновей, братьев, кто ушёл с тобой. Впереди зима. Отправь домой раненых и ветеранов, не годных к службе, и тех, кто женился молодым. Они проведут зиму в семьях, весной молодые к тебе вернутся, а жёны их родят. Я же пришлю десять тысяч обученных новобранцев».

Александр так и сделал: отправил часть воинов в Македонию на отдых и лечение, уменьшив затраты на их содержание. Весной пришло обещанное пополнение, и обновленное войско направилось в Каппадокию*, далее в Армянскую Киликию. Узнав о приближении македонян, чтобы затруднить их продвижение, правитель Киликии Аршам изгонял собственных жителей с собственного жилья, уничтожал продовольствие и отравлял источники. Его действия вызывали возмущение населения, которое невольно превращалось в союзников Александра. Приходили сведения, что Аршам намеревается выгнать население из Тарса*, чтобы разрушить. В надежде воспрепятствовать злому замыслу, жители обратились за помощью к македонскому царю.

Александр немедленно отправился к Тарсу. Путь преграждали высокие горы, проход имелся один — через «Киликийские Ворота», узкое ущелье, где едва протискивалась конная повозка. Выход из «Ворот» надёжно перекрывал отряд персов. Александр принял непростое решение: отобрал сотню горцев, приученных с детства преодолевать вершины. Под покровом ночи смельчаки прошли обходными тропами на другую сторону ущелья и перед рассветом внезапно напали на охрану ущелья.

Дорога на Таре открылась. Оставив Пармениона командовать войском и следовать за ним, Александр во главе легковооружённой конницы поспешил к городу.

Две тысячи двести стадий до Тарса всадники проходили по безводной долине в условиях знойного лета. Под ногами людей и копытами лошадей хрустели не камни, а кристаллы белейшей соли… На лицах и на одежде — соляная пыль, безжалостно разъедающая неприкрытые части тела… Обгоревшие на жгучем солнце лица тут же покрывались кровоточащими язвами… Искрящаяся на солнце соляная пустыня ослепляла людей и животных, из глаз проливались горько солёные слезы… И всё время обжигающий солёный вкус во рту…

Тарс брать не пришлось. Узнав о приближении страшного врага, персидский гарнизон в спешке покинул город. Вместе с ним Аршам ушёл в Вавилон, где сейчас находился царь Дарий.

В Тарсе нашлась мастерская персидских царей по изготовлению монет с литьём и чеканкой по золоту, серебру и бронзе. Александр обрадовался столь ценному приобретению. Его отец в своё время организовал в Македонии производство монет со своим изображением из фракийского золота. Сын отчеканит собственные монеты из персидского золота. Эта задумка придала Александру ещё большую решимость на продолжение войны.

РАЗРЕШЕНИЕ ПРОБЛЕМ

Не задерживаясь в Тарсе, Александр направился в Солы — для Киликии значительный город, где процветала коло-ния аргивян* и лидийцев* с острова Родос. За два столетия персидского влияния жители Сол привыкли подчиняться местным правителям, исправно выплачивали не слишком обременительные подати. Уяснив для себя, что власть вот-вот поменяется, население обещало исполнять теперь волю нового царя. Поэтому Александр поступил с ними по справедливости: поручил демократам провести народные выборы главы управления городом, а на граждан, кто прежде поддерживал Дария, наложил контрибуцию в двести талантов.

Из Сол войско направилось в Сирию, где, по сведениям из лагеря персов, Дарий намеревался дать македонянам повторное сражение. Маршрут пролегал через Фригию и её древнюю столицу — Гордион.

В трапезной царь в одиночестве коротал время за вином и несложной закуской — сыр, зелень, жареные голуби. Заглянул Парменион. Александра насторожил его смятенный вид.

— Неужели рядом объявился Дарий? Тогда мы должны радоваться!

— Измена, царь!

И хотя это прозвучало неожиданно, сразу вспомнился совсем недавний случай…

В тот день после длительного перехода войска устроили долгожданный привал. Александр прилёг в тени одинокого дерева. Неожиданно над головой появилась ласточка. Птица то подлетала, совершая резкие развороты, то беспокойно щебетала и улетала… Ласточка мешала заснуть, но прогнать не решался, слабо отмахивался руками. А птицу это не пугало, она щебетала и щебетала, словно хотела что-то сказать ему и попыталась сесть ему на голову.

Пришлось прогнать её, но дремота куда-то сразу прошла. Он обратился к Аристандру, спросил, что бы это означало. Гадатель недолго думал.

— Обыкновенно ласточки летают возле жилья. Лепят гнёзда, растят птенцов. А в таком отдалении ей делать нечего. По этой причине думаю, её появление неслучайное. Она вестник. Покровительствующие тебе боги предупреждают, что в близком твоём окружении замышляется зло. На всякий случай поберегись!

А сегодня Парменион сказал о том же. Измена! Кровь бросилась в лицо. Чувствуя, как гнев застилает глаза, царь выдавил из себя сразу осипшим голосом:

— Кто?

— Линкестиец!

— Не верю! — взревел Александр.

Линкестиец — младший сын Аэропа из Линкестиды, Александр, которого царь пощадил. Во время общевойскового собрания убили его братьев, обвинённых в заговоре против царя Филиппа. Линкестиец женат на дочери Антипатра, вошёл в доверенный круг друзей царя, стал гетайром. В должности гиппарха — командира отряда всадников, в боевых действиях отличался мужеством.

Парменион, волнуясь, доложил суть подозрений:

— Мои люди схватили переодетого перса. Назвался евнухом придворного гарема. У нас появился, чтобы передать письмо Дария.

— Где письмо?

— При нём не нашли. Признался, что отдал Александру Линкестийцу.

— Возьми Линкестийца под стражу, но без лишних свидетелей. Ничего ему не говори, не объясняй, за что. Я сам поговорю. А пока пришли ко мне того евнуха.

Александр вяло махнул рукой, давая понять, что не намерен продолжать неприятный разговор. Поверить Пармениону нелегко — обвинение чудовищное, если учесть, насколько младший Линкестиец вошёл в доверие с того печального события. Но если речь идёт об измене, лучше разобраться самостоятельно и сдержанно, без посторонних глаз и ушей. Неизвестно, как отнесётся Антипатр к наказанию предателя, если обвинение — правда. Всё-таки младший сын Аэропа является его зятем… Делать выводы предстоит предельно осторожно…

И Пармениону не следует доверять, всецело полагаться на его слова. Известно, что он и весь его род с древними македонскими корнями не чтил семью князя Аэропа. Его сына Александра терпеть не мог по причине того, что тот излишне предан своему спасителю. А чтобы оказаться рядом с царём, многие придворные готовы очернить любого, тем более Линкестийца… История с предательским письмом Дария выгодна и Пармениону, и Антипатру, который втайне желал найти дочери другого супруга. Если измена имела место, доказательства должны быть неголословными.

К евнуху не пришлось применять пыток. Он сразу подтвердил, что десять дней назад доставил к Линкестийцу послание Дария; о содержании не имеет представления.

— Как повёл себя Александр? Что сказал тебе?

— Удивился, но взял.

— Что в письме, ты действительно не знаешь или всё-таки скажешь? — угрожающе потребовал царь.

— Я слышал при дворе, что Дарий обещал тысячу талантов золотом за твою смерть. А что в письме, пощади, не знаю.

В тот же вечер привели Линкестийца. Руки связаны за спиной. Александр впился взглядом в его бледное лицо.

— Евнуха видел? Письмо получал?

— Клянусь Зевсом, прочитал и устрашился, обмер со страху. Не за себя, а за тебя, царь! Поверь, против тебя я ничего не замышлял!

— Но тогда почему не предупредил меня об опасности?

— Хотел сразу бежать к тебе, показать письмо. Но ты отсутствовал, а потом мне передали твоё распоряжение отбыть с отрядом в разведку. Когда же прошло столько дней, подумал, что всем будет лучше, если никто не будет знать о письме. Только сейчас понял, большую глупость совершил. Прости, царь!

Александр задумался. Линкестиец говорил правду, нет сомнений. Обвинять его в измене нет смысла. Но он повинен хотя бы в том, что скрыл опасное письмо. Плохой пример для подобных случаев, оставлять даже глупый поступок без последствий нельзя…

Весть об аресте известного в армии храброго командира конницы, царского гетайра, бурно обсуждалась воинами и полководцами. Кто-то верил, кто — удивлялся, но большинство не скрывали злобного недружелюбия к роду Аэропа. К тому же наказание человека, приближённого ко двору, в простонародье расценивалось как справедливое возмездие. Зная это, Александр отказался от разбирательства сомнительного и громкого, передал на суд военных. Им определять, виновен Линкестиец — тогда пусть понесёт наказание или будет оправдан. В том и в другом случае царь не возьмёт на себя ответственность за судьбу обвиняемого в преступлении, если оно готовилось.

На судебном заседании рядовые воины и командиры едва не перессорились, рассуждая и доказывая противоположные мнения. Те, кто ненавидел Линкестийца, требовали казни, а кто хорошо знал его с лучшей стороны, считали недопустимым лишать жизни невиновного. Прямых улик в измене так и не нашли, строили лишь домыслы. Но в одном участники оказались согласны жизнь обвиняемому сохранить нужно, хотя неразумно возвращать ему командование конницей. Пусть пока содержится под надзором; возможно, скоро объявятся новые улики или доказательства невиновности. Тогда и подоспеет справедливое решение.

Царь использовал постановление Военного суда по-своему; на единственного оставшегося в живых сына Аэропа, Линкестийца, навесили ножные и ручные оковы, посадили в деревянную клетку и возили в обозе, до тех пор пока несчастный глупец не умер от вшивости и недвижимости.

* * *

В Гордионе Александр заинтересовался, откуда появилось название города. Судя по облику, место древнее, легендарное.

Так и оказалось! Прежде Гордион назывался Сангария, по имени реки, мирно протекавшей в зелёной долине. Однажды случилось, что умер правитель, а преемника не оставил. Вместо созидательной крепкой власти народу грезилась разрушительная анархия. За дело взялись жрецы храма Зевса, покровителя города. Обратились к оракулу в Дельфах, хотели узнать, кого из знатных людей назначить царём. «Не ищите, а смотрите на дорогу, ведущую в храм. Увидите царя на повозке с двумя быками».

В тот день, когда жрецы вышли на дорогу, крестьянин Гордий пахал с двумя быками свой надел. Увидел орла, вещую птицу Зевса, спустившегося на ярмо. Догадался, что бог призывает прекратить пахоту. Распряг быков, сел на повозку и отправился к храму за разъяснением. Там Гордия встретили с почётом, призвали народ, которому объявили волю Зевса…

Землепашец стал царём фригийского народа. Быков отпустили на пастбище и больше не впрягали в ярмо, повозку поместили в храм, как дар богу. Гордий закрепил на ярме узел из коры крепчайшего кизилового дерева. На стене выбил слова: «Кто сумеет справиться с моим узлом, тому покорится Азия»…

Царствовал Гордий до глубокой старости, соблюдал законы предков и следил за тем, чтобы все их исполняли. Фригия превратилась в крепкое государство, границы которого враги боялись нарушить. А Сангария превратилась в роскошную столицу с широкими проезжими улицами, богатыми рыночными площадями, удобными жилищами с водоснабжением и великолепными общественными зданиями и храмами.

Александру обещали показать повозку Гордия, удивив, что до сих пор она находится в храме.

Вместе с Гефестионом Птолемеем и Каллисфеном царь появился в храме Зевса. Сложенное из тёсаных камней здание действительно выглядело древним: невысокие толстые колонны, потемневшие стены, сложенные из местного пороса*, на полу каменные плиты с выбоинами, по краям выщербленные. Жрецы с благоговением показали повозку, задвинутую в дальний угол, почерневшую от времени.

Александр обратил внимание на яремный узел — сплошь заплетённый, запутанный, без начала и конца. Приложился рукой и ощутил холод времени… Узел сложный, за столетия окаменел..

Гефестион, наблюдая за ним, призвал к действию шуткой:

— Я вижу, ты хочешь исполнить просьбу Гордия? Александр, дорогой, чего искать ответ! Чтобы найти решение, выбей штырь из ярма — узел и развалится!

Жрецы насторожились; они не могли допустить кощунства. А царь, не замечая их опасений, ответил другу:

— Ещё подростком, на уроке математики я спросил Аристотеля, есть ли способ облегчить для меня учёбу?

— Каков ответ наставника?

— В науке нет царских путей! Но я постараюсь опровергнуть великого учителя. Я же не обычный смертный, я царь!

Он опять ненадолго задумался и вдруг выхватил из ножен свой меч, и… резким движением рассёк узел.

Под сводом храма загремел ликующий голос македонского царя:

— Как я справился с узлом Гордия, так справлюсь и с Дарием!

Едва он произнёс слова, в небе над храмом послышались громовые раскаты, хотя туч вблизи не было замечено. Все, кто наблюдал это явление, посчитали его хорошим знамением.

По пути из храма Каллисфен сказал царю:

— Гордий ошибся в пророчестве. Ты уже владеешь Азией. А потом тебе подчинится Ойкумена.

* * *

После посещения храма Зевса Александр повёл себя решительней, чем прежде. Следя за его успехами в Азии, Греция начинала верить, что война с персами окажется победоносной. Он овладеет землями от Синопы на Чёрном море и всей территорией в излучине Галиса* в Мидии. В покорённые области царь назначал сатрапами своих полководцев: Неарх управлял Ликией и Памфилией*, Антигон Одноглазый — Великой Фригией, а Каллант — Фригией Геллеспонтской. Вся Каппадокия ещё не завоевана, но уже отдал Сабикте. Пафлагония заявлена территорией македонской ответственности, народ обязали выставлять в македонскую армию две тысячи конников. Скоро в Азии не останется городов и областей, неподвластных Александру.

АСКЛЕПИИ В ПОМОЩЬ

Для македонского царя война с персами могла закончиться у реки Граник, где он получил ранения от ударов мечом и копьём. Риск становился смыслом жизни, а это являлось поводом для обоснованных тревог лекарей, наблюдавших за ним. Но они замечали необычность в физическом состоянии Александра после получения очередной раны; он возвращался к активной деятельности не столько посредством лекарственного зелья, как силой духа, неприятием состояния собственной беспомощности перед необходимостью быстро подняться на ноги, встать в строй. После выздоровления следовали обильные жертвоприношения богам в благодарность, богатые дары в храмы Зевсу Покровителю и Афине Воительнице. А в Киликии он ощутил на себе покровительство Асклепия Врачевателя…

Разгорячённому только что завершившейся схваткой у Тарса, ему потребовалось освежиться в водах Кидна*. Горный поток сразу показался слишком студёным, а пока размышлял, нужно ли продолжать купание, нестерпимый холод намертво сковал ноги и руки; мелкая дрожь сотрясала тело теряющего сознание царя. Охрана едва успела выхватить его из потока, отнесла в походный шатер.

Срочно разбили лагерь, давая воинам возможность отдохнуть, привести себя в порядок. Мгновенно разнеслась весть о смертельном недуге предводителя. Потрясённые воины скорбели более всего тем, что любимый царь поражён не в схватке с врагом, а неведомым недугом. Если они лишатся главнокомандующего на пол пути к победе, придётся возвращаться в Македонию опозоренными персами… Никто не мог назвать имя его преемника.

По мнению старого врача Филиппа, самого доверенного царского лекаря, лечившего ещё отца Александра, причиной необычного болезненного состояния послужил «водный удар», или несоблюдение режима температуры тела. Резкий переход от разгорячённого состояния организма к предельному его охлаждению. Особых опасений врач Филипп не высказывал, давал горячее вино, настоянное на чудодейственных травах, что дало необходимый результат. После тревожного забытья больной почувствовал себя лучше. Главное, вернулась речь.

Но к вечеру ему вновь стало плохо, добавился сильный жар. Натужный кашель разрывал грудь, временами от боли и тяжести в горле затруднялось дыхание. Вновь отпаивали горячим вином давали слабительные составы; на грудь и спину ладили припарки, тело растирали благовонными массажными смесями. Всё зря! Больной то приходил в себя, то впадал в забытье, бредил. У постели безотлучно находился Гефестион, прислушивался к трудному дыханию, а когда друг просветлялся в сознании, пытался распознать слова, едва произносимые шёпотом. Видимо, Александр понимал своё состояние:

— Я болен смертельной болезнью… Моя война только началась и вот уже бесславно заканчивается… Из моих рук вырвана победа… Лучше мне сразу попрощаться с жизнью, чем выздороветь слишком поздно…

В следующий раз, почувствовав себя немного лучше, отдышавшись, едва ли не с мольбой обратился к старику Филиппу:

— Друг мой, не позволяй своему Асклепию отлучаться от меня. Не допускай, чтобы я умер… Лечи любыми средствами, но такими, чтобы сразу подействовали… Я очень тебя прошу… Зови всех целителей, хоть на что годных… Скажи им, пусть лечат меня, что их лекарства не для спасения моей жизни, а ради последнего сражения с Дарием… Ради всех богов я обязан победить персов….

К царю и без того призвали целителей, какие находились в армии; приглашали из местных жителей. Каждый предлагал собственные способы лечения и снадобья, но не всех допускали. Одни целители произносили заклинания, призывали злого духа покинуть тело больного. Другие предлагали пускать кровь и прикладывать пиявки. Жрец из храма Асклепия у постели больного оглашал священные гимны, а музыканты играли на флейтах тихую благостную мелодию, способную, по мнению грека-врача, прогнать болезнь. Царский врач эту процедуру одобрил, согласился, что посредством мелодичных звуков в теле достигается благоприятная вибрация.

Прошло три дня, а при всех усилиях улучшения не наступало… Царь таял на глазах, гетайры и военачальники это замечали, собирались группами, тихо и с грустью переговаривались. Беспокоил вопрос: в случае чего кто возглавит поход? Куда направить армию?

Лекари пребывали в отчаянии, не знали, что предложить. Один врач Филипп не терял надежды; копался в мешочках с травами и корешками, принюхивался, производил смеси и снова нюхал, подбирая правильные, на его просвещённый взгляд, компоненты; измельчал в каменной ступке готовое сухое зелье, настаивал и отваривал, процеживал. За ним бдительно следил Парменион, теперь не доверявший никому, кроме себя; помнил о письме Дария, обещавшего золото за смерть Александра. В какой-то день не вытерпел и передал больному записку: «Не верю Филиппу, и тебя прошу о том. Откажись от его зелья».

Слуга Пармениона, заметив, что царь не спит, погружённый в свою болезнь, подал записку. Царь прочитал, не выразил ни удивления, ни тревоги. Но когда Филипп принёс в чаше только что приготовленное тёплое снадобье и предложил выпить, недоверчиво спросил:

— Прежде чем давать, объясни, что это и как действует.

— У Эсхила* Прометей сказал: «Я научил людей смешивать лекарства, чтоб ими все болезни отражать». Я смешал травы знака, среди них адонис, арника, валериана и вереск, есть другие лечебные корни, названия которых тебе ничего не скажут, — отвечал врач, глядя в глаза царю. — В полезном смешении они отразят твою болезнь. Пей и думай о своём выздоровлении. Мрачные мысли тебе ни к чему.

Александр поднёс чашу к губам; другой рукой протянул записку Пармениона.

— Верю в твоё искусство. Но ты почитай.

Медленно отпивая горькое снадобье, глоток за глотком, внимательно наблюдал за врачом. Филипп читал, старчески всматриваясь в буквы. Лицо ничего не выражало. В молчании вернул записку, забрал пустую чашу и вышел.

* * *

Последнее снадобье врача Филиппа показало силу странным образом. Спустя время, будто подтверждая подозрения Пармениона, дыхание царя стало прерывистым и затруднённым. Врач не отходил от постели, прикладывал к груди больного припарки, а когда больной впадал в беспамятство, подносил к носу флакончик с резким запахом. Александр приходил в себя, возвращался к жизни, но после ему становилось хуже. В этот момент он хватал Гефестиона за руку, говорил сбивчиво о том, что не всё исполнено.

На следующий день его состояние всем показалось намного лучшим. Таинственная сила настоянных трав и масел теплом рас-

текалась по жилам, возвращая нужные ощущения, чувства, звуки Поначалу дух, а затем тело обрели прежнюю мощь. Он пошёл на поправку, и вскоре воины увидели любимого царя на Букефале. Ликовали от счастья беспредельно, славили врача Филиппа божественным кудесником, а он скромно отмахивался, говорил, что Асклепий помог.

Парменион в эти дни не показывался Александру.

…Вспоминая пережитые дни, Александр удивлялся уверенному спокойствию своего врача. А всё потому, что Филипп воспринимал его не царём и не хозяином, а беспомощным больным, нуждающимся в помощи. Не позволял вставать с постели, определил время сна и бодрствования, назначил щадящее питание, заставлял делать какие-то оздоровительные движения тела. Хитровато пользуясь своей властью над больным царём, настрого запретил появление военачальников со своими проблемами. А когда Александр почувствовал себя лучше, втянул в разговоры о здоровье; они подолгу беседовали о медицине. Особенно удивительным Александру показалось утверждение Филиппа, что неизлечимых болезней не существует; следует лишь знать способы им противодействовать.

— К сожалению, многие лекари или обычные люди, которые берутся врачевать других, мало знают о болезнях. От этого случаются неудачи, — рассуждал врач. — Большинство болезней можно избежать, определив в зародыше, когда человек чувствует себя ещё здоровым. А здоровым будет тот человек, кто заботится о собственном теле и душе постоянно, у кого степень телесного совершенства обуславливается степенью совершенства жизненной силы или души.

— Ты знаешь, как добиться совершенства?

— Нужно усвоить знания о том, как правильно дышать и распределять физические нагрузки. В результате наступает равновесие энергий человека и окружающего мира, природы.

— Согласен. Но как распознать опасный недуг, если человек ещё на ногах, а внутри, оказывается, болен?

— Для этого лекарь обязан усвоить диагностику, иначе — способность распознавать изменения внутри тела человека, приводящие в конечном итоге к проявлению болезни или смерти.

— Странное название.

— Ничего подобного! Корни этого слова следует искать в греческом «гностика» — «познание», а «диа» — от Демиурга, бога-творца, сотворившего тело. Демиург вступал в борьбу против сил зла и побеждал. Спасение человека гностики видели в том, чтобы он, осознавая себя частью божественной световой субстанции, стремился бы вернуться в мир, откуда появилось всё. Только диагностика расскажет настоящему врачу правду о человеке, если он болен, по лицу, коже, глазам, языку и прочим органам. Мне, например, известны все признаки наступающих болезней. Знаю, что физически крепкие люди хорошо сопротивляются болезням.

— Верю тебе, Филипп. Об этом слышал от Аристотеля. А сейчас хочу спросить, что ты можешь предложить нашим воинам? Какой совет будет им полезен?

— Сочту за честь высказать о полезном для сбережения их жизней, чем и занимаюсь после каждого сражения. Например, перед схваткой пусть смачивают одежду крутым раствором соли; и удар смягчит, и от заражения ран защитит. Для этого же случая полезно есть траву «бораго», греки называют её «огуречная трава». Хорошо поднимает боевой дух.

Александр улыбнулся.

— Не послушают тебя. Где взять расчудесную траву? Пусть пьют своё вино, оно лучше всего поднимает дух! А насчёт ран скажу, что у победителей раны заживают быстрее, чем у поверженного противника. Поэтому доспехи просаливать не будем, а вот победы нам пригодятся. Для лучшего заживления ран!

* * *

В Сирии, в Анхиале*, царь посетил гробницу Сарданапала, правителя Ассирии*. Заметив клинописные насечки, выбитые в каменной стеле, призвал местного толмача, чтобы пояснил. Тот уверенно сообщил:

— Ты видишь послание Сарданапала: «Я основал Анхиал и Тарс в один и тот же день; ты же, чужестранец, ешь, пей и люби; все другие блага человека не стоят внимания».

— Странное пожелание.

Имя ассирийского царя напомнило давний разговор с Аристотелем в Миэзе*, где проводились занятия. Сарданапал — созвучное с Ашшур-бани-апалом, тоже древним царём Ассирии. Но тот, одержимый собирательством знаний, запечатлённых на глиняных табличках, написал: «Я изучил знания, что принёс мне мудрый Адапа*: овладел искусством письма, читаю таблички на шумерском языке и толкования на аккадском, понимаю древнейшие записи на камне, стал разбираться в предсказаниях, участвую в спорах учёных мужей. Я умею решать задачи по сложению, делению и вычитанию. Теперь я как Бог». Неужели это один и тот же человек?

Всезнающий летописец Каллисфен поведал царю, что Сарданапал отличался склонностью к разврату, проводил досуг в бесконечных разгульных пирах и развратных усладах. Уклоняясь от государственных дел, поручал их решение многочисленным советникам. Своим поведением возбудил придворных к заговору, а народ — к возмущению. А когда понял, что жить осталось ему немного, заперся во дворце, где два года продолжал вести разгульный образ жизни. Когда заговорщики готовились ворваться во дворец, велел поджечь дворец; сгорел вместе с жёнами, наложницами, слугами, любимыми конями и слонами, с собранными ценностями и предметами роскоши, казной и богатством… От некогда прекрасного дворца осталась огромная груда пепла и золы, где потом долго находили расплавленное золото и серебро… После смерти Сарданапала Ассирия пришла в упадок. В страну пришли мидяне, после них вавилоняне, и Ассирийское царство исчезло. Навсегда!

Пока царь обдумывал поучительную историю, Каллисфен загадочно произнёс:

— Вот что случилось с правителем, забывшим о своих божественных обязанностях управлять государством. Потомки будут помнить не имя царя, а деяния его на пользу своего народа.

Глава шестая

СРАЖЕНИЕ У ИССА

ПРОДОЛЖЕНИЕ УСПЕХА

Наступил момент, когда Дарий осознал губительность собственных действий, вернее, бездействия. Пришла пора решительного сражения с Македонянином. Хватит отсиживаться в дворцовых покоях, двинуть армию навстречу победе, используя преимущество в численности. Противник примет бой там, где выгодно Дарию! Необходимо подобрать просторную долину, удобную для манёвров персидской конницы, и чтобы пе-

хота могла охватить вражеское войско и, засыпав стрелами и копьями, сокрушить. Как получилось у Ксеркса* в Фермопилах*, когда триста воинов спартанского царя Леонида стояли против армии персов.

Желание Дария померяться силами устраивало Александра. Но он понимал, что попадёт в ловушку, если не предусмотрит заранее свой план. Дал команду продвигаться вдоль узкой береговой полосы между морем и скалами, показывая персам, что македоняне не намерены сражаться. Лишь огрызались…

Военачальники роптали, конфузясь непонятного для них отступления, всерьёз не воспринимая задумку царя. Им казалось опасным отступать на виду врага, когда ни спереди, ни сзади, ни с обоих боков нет места для маневренного сражения. Никто не догадывался, что в этом заключалась главная цель их полководца — не иметь возможности плохо сражаться. Побеждать или умереть!

Персы тем более не разгадали замысел противника. Не замкнули западню, уверившись в своей победе над ничтожным македонским войском. Воспользовавшись их недомыслием, Александр удачно вывел войско из-под удара и остановился у поселения Исс*, в Киликии.

Устроив временный лагерь, Александр оставил больных и раненых, с остальными ушёл на юг, в поисках обходного пути, чтобы зайти в тыл противника. А в этот момент царь Дарий вёл армию с юга, не зная точного местонахождения македонян. В лабиринте горных ущелий и перевалов противники разминулись; персы подошли к Иссу, где застали беззащитный лагерь. Убили всех!

На Совете, срочно созванным Дарием, военачальники и советники спорили, как поступить дальше. Одни настаивали, чтобы идти вслед Александру, другие предлагали оставаться на месте и ждать, потому что он обязательно сюда вернётся за ранеными. К тому же лучшего места для сражения не найти — просторная долина, где можно показать ударную мощь царской коннице.

Дарий, не вникая в стратегию своих полководцев, погнался, как ему показалось, за лёгким успехом — направился вслед македонскому войску, имея намерение догнать и ударить в тыл. В то же время Александр, узнав о трагедии у Исса, развернулся и ускоренным маршем пошёл назад. Встреча противников произошла настолько неожиданно, что назвать её сражением нельзя. Передовые части армий столкнулись внезапно, без разведки и подготовки, сходу и в месте, совершенно не приспособленном для большого сражения. Остальные ряды боевых подразделений пехота и конники, вынужденно ожидали, когда взамен павших им представится возможность вступить в смертоубийственные поединки. В совершенно стеснённых условиях, не так, как предполагал персидский царь…

Узкая полоса между морским заливом и горными склонами стала ареной сражения. Дарий попытался ложным отступлением выманить противника на широкий участок, где можно применить конницу, но Александр не поддался. Остался, намереваясь по ходу выяснить свои возможности и чужие недостатки.

* * *

Накануне сражения Дарию приснился странный сон, разгадать который призвал толкователей, какие имелись при дворе.

— Я видел македонский лагерь, охваченный огнём. Видел Александра в персидской одежде. Что скажете, мудрецы?

Халдеи и маги сразу поняли, что сон не к добру, а как сказать, не знали. Нашёлся один храбрец. Теребя тощую крашеную хной бороду, произнёс многозначительно:

— Царь царей, Небо обещает удачу!

— Кого ты имеешь в виду?

— Твоя удача, Великий царь! Ты видел лагерь Александра в пламени. Я вижу его смерть от огня небесного.

— Хорошо. Но ответь, почему я видел Македонянина, одетого в персидское одеяния?

— Носить чужую одежду для царя дурно. Небо говорит тебе, что твоему врагу оно посылает смерть на чужой земле. В Македонию он не вернётся. Ведь он исчез потом из твоего сна?

— Да.

— Великий царь, незачем беспокоиться.

Остальные прорицатели закивали головами. Они лукавили, потому что в представлении магов огонь в лагере врага означает блеск оружия, а это, по их представлению, предсказывало успех Александру. К тому же македонский царь привиделся Дарию в одежде персидского царя. Неужели боги отдавали Персию Александру?

Дарий успокоился и повелел глашатаям известить армию о толковании сновидения.

Александр знал, что персидская армия имеет значительный численный перевес, но не тревожился. В той ситуации персы не в состоянии использовать преимущество. Только мужество воинов, отвага и профессионализм давали возможность победы. Поэтому свою уверенность он передавал воинам перед сражением:

— Друзья мои! Перед вами персы со своим трусливым полководцем. Мы гонялись за ним по лесам и горам, он убегал, и мы не могли его достать. Теперь он ваш! Убейте его воинов как можно больше! Посмотрите на персов, на них богатые одежды и оружие. Убейте персов и заберите их имущество! Кого не убьёте, сделайте рабами! Помните, ваш враг состоит из костей, мяса и крови, а вы состоите из силы духа, мощи, мужества и воли! Пустите персидскую кровь македонскими мечами!

Александр замечал, как лица воинов суровели.

— Персы говорят между собой, что их много, а нас мало, — продолжал он. — Не многочисленность и не сила дают на войне удачу, а уверенность в ней.

Послышался одобрительный гул, а он говорил понятные им слова:

— Враги не выдерживают натиска тех, кто, уповая на помощь богов, устремляется на них с мужеством в сердце. Не выпустим оружие из рук, как и воинскую доблесть из сердец своих. Кто презирает смерть, тот выживает и дальше живёт в счастливых обстоятельствах! Боги с нами!

* * *

Дарий сосредоточил в центре армии наилучшие войска, в основном отряд греков-наёмников и тяжеловооружённых пехотинцев. Кавалерию в стеснённых условиях применить не пришлось. Прижатой к морю, ей досталась неблаговидная второстепенная роль. У предгорья находились лёгкие пехотинцы и лучники, которые приняли на себя главный удар.

Александр поставил конников Пармениона на левом фланге у моря, усилив фракийской пехотой и всадниками; в помощь дал отряд отборных лучников-акроболистов с Крита. По центру стояли пехотинцы-педзетайры с пиками-сариссами. Ощетинившись в сторону врага, они стали похожи на большого дикобраза. Правое крыло конных гвардейцев возглавил Александр.

Дарий не учёл, что македоняне храбростью и боевой выучкой намного превосходили его воинов. К тому же у персов нет предводителя, такого, как Александр. Сражение при Иссе началось…

Действия македонской пехоты сочетались с сокрушительными атаками тяжёлой конницы и усилиями копьеносцев и лучников. С обеих сторон сражались мужественно, осмысленно и храбро.

Неожиданно результат сражения решился одним упреждающим ударом конников Александра. При соприкосновении с персами их левое крыло оказалось опрокинутым, следом в окружение попал центр с греческими наёмниками. Боевые порядки расстроились.

Александр не упускал его из виду всё это время. Действуя мечом и копьём, напористо продвигался к нему ближе и ближе с намерением сразиться в поединке и захватить ценный трофей. Под неукротимым напором македонян персы попятились. Для Дария положение становилось критическим. Воспользовавшись тем, что позади него образовался проход среди его воинов, он развернул колесницу и в окружении гвардейцев спешно покинул свою армию.

Александр, не мешкая, с конными гетайрами ринулся в погоню. К вечеру обнаружили брошенную царскую колесницу с его плащом, луком и щитом. Дарий вновь ускользнул, исчез в путанице горных троп. Преследование показалось бесполезным. Дальше начинались крутые горы с непролазными кустарниками и лесом.

Александр вернулся к Иссу. Повсюду лежали тяжелораненые и убитые, в основном персы и греческие наёмники Дария, и трупы лошадей. В македонском войске погибли триста пехотинцев и полторы сотни всадников. У персов — в десять раз больше!

В бою телохранитель Дария, оберегая хозяина, ранил македонского царя мечом в бедро. Не обратив внимания, Александр продолжал сражаться, потом пустился в погоню, продержавшись на коне полдня. Поостыв от боевого пыла и погони, он позволил врачу Филиппу осмотреть себя. С начала военной кампании третье ранение. Приложили мази, сделали повязку, после чего рана затянулась и не тревожила.

* * *

На том месте, где Дарий бросил колесницу, Александр заложил город Никополь — Город Победы, посвящённый богине Нике.

ЗОЛОТОЙ ОБОЗ

В Иссе Александр застал привычную для войны обстановку; вспомогательный отряд бродил на месте сражения, выискивал раненых, своих и чужих, отправлял в обоз для лечения; персы становились рабами или выкупались родственниками. По ходу высматривали ценную добычу, снимали с убитых персов дорогое оружие, доспехи и одежду, кожаную обувь. Многие воины грабили захваченный обоз; женщин насиловали, кто сопротивлялся — убивали. Царь не препятствовал бесчинствам, поскольку подобные действия — обычное дело, они не воспринимались как преступление.

Но на другой день призвал командиров, чтобы они поскорее вернули в армию порядок и дисциплину. Прежде всего, предлагалось подсчитать свои и чужие потери и, главное, заняться погребением павших воинов и организацией передачи тел родственникам. Персов — за выкуп. Обычно тела погибших врагов после переговоров передавали другой стороне или эти обязанности поручались местным жителям. Иначе нельзя! Души павших воинов должны найти успокоение; оставшись без погребения, они преследуют живых. Даже в морском сражении, когда участники оказывались за бортом судна, предписывалось выловить из воды тела убитых и привезти их домой для предания земле. В истории войн Афин со Спартой известен факт, когда афиняне своих шесть стратегов, разгромивших спартанский флот при Аргинусах, приговорили к смертной казни за то, что жестокий шторм помешал им собрать и похоронить павших.

По окончании дня Александр принял участие в установке победного трофея на месте сражения. Срубили дерево, вкопали в центре, куда потом навесили доспехи поверженных врагов. Но радостного настроения царю это не прибавило по причине неудачи в погоне за Дарием.

Утром в шатре появился Эвмен.

— Письмо Пармениона.

Царь ожидал вестей от старого полководца с конным отрядом, отправленного в Дамаск, где после Исса укрылись остатки персидского воинства. Парменион сообщал:

«С моим приближением персы бежали из Дамаска. Но бросили обоз Дария. Великолепная добыча. При нём триста двадцать девять музыкантш и танцовщиц, сорок шесть мастериц плетения цветочных гирлянд и пиршественных венков. Для приготовления главных блюд есть двести семьдесят пять поваров и двадцать девять помощников, умеющих готовить пищу на открытом огне. К ним добавляются тринадцать молочников и семнадцать слуг для подачи прохладительных напитков, семьдесят — для подогревания вин и сорок слуг для составления благовонных мазей. Все надобны одному Дарию. Что делать с ними?»

Парменион написал, что в Дамаске оказалась ещё более ценная добыча. Мать персидского царя и беременная жена, его сестра, две дочери и шестилетний сын. Весь гарем с наложницами, рабынями и евнухами. Ещё гаремы и семьи ближайших придворных Дария, рабы для любых услуг. Потому что ходить в походы и воевать персидскому царю и советникам по-другому нет никакой возможности. Со всеми близкими и родными, со всем двором, не меняя обычаев, установленного этикета и личных привычек.

Во дворце наместника царя в Дамаске Парменион обнаружил одну из богатейших сокровищниц Дария: туго набитые кожаные мешки с серебряными монетами и золотыми «дариками», на три тысячи талантов. Деньги пересчитали, сложили в мешки. В кладовых горы парадной царской одежды — за десять жизней не сносить, дорогая посуда: чаши, подносы и кубки — разумом не определить цену. Много оружия, украшенного золотом и драгоценными камнями. «Что из имущества Дария тебе доставить?» — запрашивал Парменион.

Александру как царю и главнокомандующему принадлежала любая часть из военной добычи. Эвмен поинтересовался:

— Что отвечать Пармениону?

— Напиши: «Царю достаточно того, что и любому его воину: скудный завтрак, а обед — немного обильней, чем завтрак».

С начала похода, уходя из Пеллы, Александр не ставил перед собой цель разбогатеть за счёт предстоящей войны. Равнодушный к роскоши, он неистово завидовал славе отца и лишь мечтал о выдающихся подвигах, какие происходили с легендарными героями Эллады. За время боевых действий стал отправлять в Пеллу гонцов с подарками для матери и щедро одаривал воинов, кто нуждался в деньгах, за что снискал их любовь. Но однажды после штурма города, увидев пехотинца с тяжёлым мешком, который тот волочил за собой, изнемогая от усталости, окликнул:

— Друг мой, остановись. Не по званию берёшь! Тащи мешок к его настоящему хозяину!

Но десятую часть из всего, что доставалось армии как военная добыча, отправлял в македонские и греческие храмы, как собственный дар.

Письмо Пармениона изменило дурное настроение македонского царя. Он помчался в Дамаск, чтобы собственными глазами увидеть «подарки» Дария. Помимо драгоценного имущества в обозе находились два десятка шатров из ярких цветных тканей, все огромных размеров — по числу захваченных членов царской семьи и ближайших родственников персидского царя. Большой купольный шатёр служил Дарию передвижным дворцом. Покрытый драгоценными тканями с золотыми нитями и серебряными кистями, устланный толстыми коврами, он состоял из соединённых между собой нескольких шатров меньших размеров, каждый имел своё назначение. В одном размещалась резиденция для приёма гостей, в другом проводились совещания, в третьем — пиры. Дарий имел роскошную спальню с грудами шёлковых подушек. Место для общения с богами и омовений с бассейном пропиталось стойкими запахами и благовониями. Особняком стоял шатёр, где хранилось царское оружие и амуниция любимых коней Дария.

Во время осмотра столь оригинального дворцового комплекса слуги, увидев македонского царя, со страху уткнулись подбородками в землю, комично приподняв зады. Парменион презрительно фыркнул:

— Возрадуйся, Александр! Ты видишь проскинезу. Так они проявляют восхищение тобой. Если позволишь им, они с удовольствием поцелуют твои сапоги.

Он с досадой сплюнул.

— Мы преклоняемся перед статуями богов в святилищах, а они готовы ползать по грязи, словно черви, перед своими правителями. Если ты человек, будь хоть рабом, но не кощунствуй, воздавая человеку божественные почести!

Александр смотрел на Пармениона, и было непонятно, осуждает он персов или тоже возмущается. Затем высказался, принимая безразличный вид:

— Ничего нет удивительного, когда люди обожествляют царей при жизни. Не все, но есть такие среди царей, кто ведёт род от богов. Особенно, когда царь совершает деяния, достойные божественных героев.

Сказал со значением, улыбаясь:

— Не осуди меня, дорогой Парменион, но если люди воздадут мне почести, как герою, я буду счастлив.

Старый полководец, не поняв скрытый смысл слов царя, продолжал упорствовать:

— Ты ни при чём, Александр! Македоняне знают тебя как храброго и прозорливого царя. По этим причинам ты заслуживаешь любых проявлений признательности и восторгов людей. Ты же не станешь требовать от нас почестей, воздаваемых богам? Ты не нуждаешься в варварских традициях! А если говоришь о Геракле, своём предке, ты знаешь, что люди воздают ему почести не за подвиги, а как богу, когда Зевс забрал его на Олимп.

По лицу Александра пробежала лёгкая тень.

— Не забывай, Парменион, он стал богом за героические подвиги.

Больше он не произнёс ни слова. Проследовал за Парменионом в шатёр, где тот предложил испробовать блюда, приготовленные поварами Дария из царских припасов. Согласился из любопытства, поскольку для него, привычного к суровости македонского быта и скудной пище, показались неестественными проявления безумной роскоши и расточительности персов, излишней в условиях войны.

Слуги привычно засуетились, бесчисленной чередой понесли золотые подносы с незнакомыми яствами, фруктами и напитками…

В конце неожиданной трапезы, сдержанно оценив ценности пряных приправ, Александр потянулся на ложе и высказался то ли с удивлением, то ли с одобрением:

— Только сейчас я понял, каково быть царём персов!

Прощаясь с Парменионом, которого пока оставлял в Дамаске, поручил раздать воинам его отряда блюда, чаши и кувшины вместе с сосудами для благовонных масел и флаконами для косметики. Засчитать в счёт жалованья и как дар особо отличившимся при Иссе храбрецам, раненным в грудь, а не в спину. Распорядился также раздать войску гаремных рабов, евнухов, мальчиков, женщин и юношей и всю придворную прислугу царя Дария.

— Александр, остановись! Лучше всё забери себе или продай! — почти возмутился Парменион.

— Зачем?

— Рабы и золото приносят счастье их обладателю.

— Для меня жить счастливо означает воздержание. А ты предлагаешь принимать роскошь, забывая, что она приводит к неумеренности. В роскоши и неге нет ничего царственного, они приводят лишь к слабости.

Он показал на драгоценное убранство дворцового шатра.

— Парменион, дорогой, разве ты не видишь, как персы, отягощённые богатствами, уступают нам имущество, народы и земли? Ответь, насколько они счастливы?

* * *

Победа при Иссе не принесла Александру большого удовлетворения. Ведь Дарий избежал пленения! По сведениям криптов*, он вместе с частью войска отсиживается за Евфратом. К нему присоединились восемь тысяч греческих гоплитов, сумевших избежать бойни у Исса.

Добыча македонян после сражения у Исса — малая часть из несметных богатств, накопленных царями Персии за двести лет владычества в Азии. Основная казна находилась в Персеполе, столице царства, имелись хранилища в крепостях других городов под надёжной охраной. Средства сохранились достаточные, чтобы Дарий мог начать пополнение разгромленной армии. Он всё ещё имел шансы вернуть отобранные Александром территории к западу от Гадиса.

Александр не чувствовал себя победителем. Антипатр из Греции присылал сведения, что царь Спарты Агис сколачивает военный союз греческих городов, призывает к восстаниям за свободу от власти Македонии. Дарий продолжает обещать мятежникам золото и поддержку войском. Македонские корабли с трудом противостоят флотам Кипра и Финикии, уступая по численности союзникам Персии. В любой день ход войны готов повернуться против Александра, на военных советах полководцы то и дело предлагают вернуться в Грецию, добить Спарту; другие поддерживают царя в стремлении преследовать Дария до полного разгрома.

ЦАРСТВЕННАЯ ПЛЕННИЦА

Мать Дария, царица Сисигамбис, поразила Александра с первой встречи. Он ожидал встретить несчастную, убитую горем старуху, а увидел женщину с гордой осанкой, не смиренной пленом. В широко раскрытых глазах с тёмным отливом бесстрашно горела непоколебимая вера в моральное превосходство над любым, кто положением или кровным родством ей неровня. Александр имел представление о поведении своей матери в кругу придворных Пеллы, но здесь увидел иное. Олимпиадой двигали не гордость и самоуважение, а надменная гордыня, спесь. От Сисигамбис незримо веяло ощущение естественного величия, что приводит каждого, кто обойдён её вниманием, в состояние ничтожности…

Удивительное самообладание женщины вызвало у Александра чувство уважения и, совершенно неожиданно, сочувствия. Жалкая роль пленницы досталась ей по вине сына, сбежавшего с поля боя персидского царя.

Александр повернулся к переводчику.

— Пусть не беспокоится, сын её жив, и мне не нужна его жизнь. Я нахожусь в споре с ним за власть над Персией и поэтому я воюю с ним, пока он не признается в своём поражении. Я сражаюсь с ним честно и открыто. Скажи, не нужно меня бояться.

Понизив голос, придал ему доверительность:

— Скажи, я не желаю зла её сыну, наоборот, уважаю за отвагу и мужество. Но Дарий враг эллинов, тогда он и мой враг. Персидские цари с войной приходили в Элладу, грабили, совершали насилие, жителей делали рабами. Вот почему я пришёл в Персию, но не за тем, чтобы принести войну, а чтобы отвергнуть её навсегда. Богам угодны справедливые дела, они благословили моё оружие, чтобы я одолел врага эллинов. А если твой сын захочет мира со мной, пусть скажет мне. Я жду его. Тогда он узнает, как я умею не только побеждать и ещё снисходить милостью к врагу.

Сисигамбис слушала, немного наклонив голову и повернув ухо к переводчику. Кивала головой, хотя было не ясно, соглашалась она или принимала к сведению…

— Царица, обстоятельства войны отдали тебя в мои руки, продолжал Александр, — но я не хочу предавать смерти ни тебя, ни кого-либо из твоей семьи. Я понимаю, что есть преданность семье, ценю её в тебе. Скажу только, что вижу в тебе любящую мать и обещаю, что обращаться буду с тобой, как с родной матерью.

Глаза Сисигамбис засияли, она обернулась туда, где стоял мальчик лет шести. Показав на него рукой, произнесла гортанным голосом:

— Поверю тебе, когда скажешь о его судьбе. Он сын моего сына. Малыш тоже твой враг?

— Что ты! Он слишком мал для воина.

— Тебе придётся его усыновить, если убьёшь Дария. Ты готов стать его отцом?

Александр подошёл к мальчику, наклонился, а тот вскинул руки, и царь неожиданно для себя и тех, кто присутствовал при этом, подхватил его. Обняв за шею, мальчик доверчиво прижался к его груди. Тепло детского тельца отозвалось в Александре; он улыбнулся.

— Ты свидетель моим словам, царица. Я не желаю твоему внуку ничего предосудительного, тем более смерти, и хочу, чтобы у нас с его отцом установились другие отношения. Я готов, но теперь слово за Дарием!

Сисигамбис, едва сдерживая слёзы, произнесла:

— Ты достоин того, чтобы моя семья возносила за тебя те же обращения к богам, кому направляем мольбы, уберечь нашего Дария. Я убедилась, что ты превзошел справедливостью моего сына Дария, Великого царя. Ты назвал меня своей матерью и царицей Персии, и я готова переносить тяготы своего нынешнего состояния, какими бы суровыми они ни казались. В благодарность я признаю себя твоей служанкой.

В тот же день царь посетил шатёр Статиры, жены Дария. Лицо, прикрытое плотной тканью, не разглядел. Через щель в ткани виднелись настороженные чёрные глаза. К ней боязливо жались две девочки, десяти и тринадцати лет, дочери Дария. Парменион кивнул в сторону Статиры:

— Я слышал, по всей Персии не найдёшь равную ей по красоте молодую женщину. Хочешь убедиться? Прикажи скинуть покрывало!

Александр вяло возразил:

— Я слышал, персиянки обладают дивной красотой, а женская красота губительна для воина. К тому же царям не следует нарушать чужие обычаи.

— Зря так говоришь. Когда владеешь женой твоего врага, ты его унижаешь, а себя превышаешь!

Вдруг послышался чей-то голос, с акцентом, по-гречески. Говорил евнух с одутловатым лицом и толстыми губами, возникший из-за ковровой перегородки:

— Господин, у Статиры есть сестра, она моложе и выглядит прелестно. Забирай обоих. Дети у тебя будут красивые.

Не удостоивши его ответом, Александр вышел. Отойдя довольно далеко от женских шатров, видимо, решив для себя что-то важное, обернулся к Пармениону:

— Я дарую этим женщинам своё покровительство. Верните драгоценности, какие у них отобрали. Поручи самому лучшему своему командиру беречь их, дай стражу. Оставь им рабов, какие при них. И чтобы ни в чём не испытывали недостатка, кроме чувства свободы. С тебя спрошу!

ПИСЬМО ДАРИЯ

Осмысливая встречу с Сисигамбис, Александр потом долго мучился оправданиями за неожиданное милосердие к близким и родным Дария, что не предусматривал вовсе. Ведь когда ему пришлось бороться за власть, он без сожаления убрал с пути всех претендентов. А здесь проявил жалость? Не побоялся вызвать недоумение у окружения. Может, и правда, полезнее затребовать у Дария огромный выкуп, как предлагали военачальники? Но, с другой стороны, выгоднее держать рядом ценных заложников. Они сыграют ещё роль в решающем акте спектакля «Война». Дарию не остаётся иного выхода, как просить у Александра пощады, обращаясь как слуга к господину, и будет рад такой участи…

Завоевание новых земель предполагало и создание нового государства, не похожего ни на Македонию, ни, тем более, на Грецию с ее разрозненными и плохо управляемыми полисами. Александр остро нуждается в новых помощниках, советниках и практических деятелях, сведущих в военном деле, в разрешении хозяйственных проблем и политике. В таком большом деле, как строительство нового государства, одними греками да македонянами не обойтись. Нужна свежая кровь, образованные представители местных народов. Это могут быть бывшие придворные Дария, вельможи, знакомые с обычаями населения. Для всех найдутся должности у нового правителя Азии, он примет любого, кто даст ему клятву верности. А если Дарий сменит гордыню, придёт и попросит снисхождения, милости, получит свою долю власти от царя Александра? В этом скрывался смысл достойного содержания в плену родственников персидского царя.

* * *

Македонский царь не ошибся, проявив уважение к членам семьи Дария. Появился гонец с письмом, где он просил вернуть мать, жену и детей. «А сделаешь так, я пожелаю дружбы с тобой и стану союзником», — заверял персидский царь. Эвмен зачитал письмо на военном Совете. Повисло напряжённое молчание. Александр хмурил брови. В подобных ситуациях начинал Парменион; его преклонный возраст и военный опыт позволяли ему смелость в речах.

— Удобный случай! Дарий предлагает прекратить войну и заключить с тобой мир. Обрати внимание, на выгодных для нас условиях. В таком случае заканчиваем войну и возвращаемся домой, к семьям, живыми и богатыми.

Гефестион поддержал:

— Поздравляю, Александр, ты выиграл! Дарий признал поражение, унизился просьбой о пощаде. Теперь придумай для него меру наказания.

Царь, словно не слышал друга, развернувшись к Пармениону, произнёс вкрадчивым голосом:

— Говорят, ты один из лучших полководцев, в сражениях всё замечаешь и предупреждаешь плохие события. А когда слушал, что пишет мне Дарий, не обратил внимания, что он забыл назвать меня царём! Ты допускаешь, чтобы меня оскорблял варвар?

Александр, едва сдерживался, чтобы не перейти в крик:

— Дарий думает, что я оставлю без внимания его забывчивость?

Оглядел присутствующих, давая понять, что убеждать его ни чём не следует.

— Мне не нужен мир от Дария как его подачка! Я без него устрою мир в Азии, какой сам придумаю!

Потом бросил притихшим командирам, словно кость собакам с пиршественного стола:

— А вы мне поможете!

Позвали персидского посланника, выглядевшего ярко, как самец павлина: разноцветный кафтан, расшитый жемчугом, остроконечная шапка, башмаки на толстой подошве; на груди бляха с драгоценными камнями на золотой цепи, руки и пальцы в браслетах и кольцах. Он поклонился и, тряся красной бородой, произнёс по-гречески:

— Каков ответ Царю царей Дарию?

Александр скривил в гримасе лицо, но вовремя вспомнил слова Аристотеля, что в гневе теряется рассудительность и допускается опрометчивость. Произнёс спокойно:

— Передай своему царю, что боги Неба дали ему и мне случай померяться силами. Пока он не показал отвагу, отчего боги отдали мне власть над землей, какой раньше владел Дарий. Теперь я хозяин земли, которую трусливо уступил Дарий. Я отвожу ему роль своего слуги, если хочет остаться в живых. И пусть поспешит ко мне, пока я не передумал. Пусть приходит ко мне с повинной, и я позабочусь о нём и его людях, кто по доброй воле начнёт служить мне. В том случае я верну ему мать и жену, и детей, и дам всё, что ещё пожелает. И скажи ему, что когда захочет ещё раз написать письмо, пусть обращается ко мне как к царю Азии и своему господину. В противном случае буду считать его своим обидчиком. Если же он собирается оспаривать у меня царство, пусть борется за него. Но не бегает от меня. Я всё равно доберусь до него, и мы сойдёмся в поединке, и тогда уже убью его.

Посланника охватил ужас. Запомнить все слова он не сможет, а как передать Дарию даже часть того, что услышал, не осмелится. Наблюдая его мучения, Александр махнул рукой.

— Ладно, Дарию напишу. Завтра заберёшь письмо.

После обсуждения на Совете оставил Эвмена, чтобы продиктовать ответ Дарию. В письме упомянул, какой урон Элладе нанесли персы во время походов Ксеркса и Дария Первого. Персия поддерживала мятежи во Фракии, дружественной Македонии. Помогали жителям Перинфу*, когда они отказались принять покровительство царя Филиппа. Персы виновны в его убийстве, и вообще цари Персии во все времена затевали нечестные войны. Слова злого ответа складывались сами собой:

«Дарий, ты называешь себя Великим и Царём царей, а сам захватил власть и правишь несправедливо и наперекор божественным законам. Пытаясь разрушить мир между греками и македонянами, ты посылаешь убийц их царей. Вот почему я вынужден не воевать с тобой, а обороняться войной».

Секретарь едва успевал записывать:

«…Знай, что я пришёл к тебе не за тем, чтобы брать, сколько ты мне дашь. А ты будешь иметь, сколько я тебе оставлю!»

* * *

Возможно, давая персидскому царю время подумать, Александр отказался от намерения пока идти к Евфрату. Без объяснений военным повернул армию на Египет.

БАРСИНА

Срочные донесения полководцев и письма матери и Антипатра, доставленные в Персию гонцами, Александр читал незамедлительно. Остальные придерживал и затем передавал Эвмен, когда видел, что у него освободилось время для досуга и размышлений. В тот вечер секретарь принёс груду папирусов, в основном с предложениями торговцев на поставку продовольствия и оружия для армии. Своё письмо прислал хилиарх Филоксен, командующий войсками на западном берегу Эгейского моря; в нём сообщалось, что во время захвата обоза персидского вельможи ему достались два мальчика замечательной красоты. Хочет передать Александру для утех.

Царь вознегодовал:

— Как мог Филоксен такое предлагать? Ответь, пусть больше занимается дисциплиной своих воинов, а меньше — грабежами обозов, чтобы у него не хватало времени предлагать мерзости!

Загорелое лицо царя покрылось бледными пятнами — признак наступающего гнева. Эвмен поспешил успокоить:

— Напишу, что он ошибся. Филоксен, наверное, уверен, что подобным даром доставит приятное.

Придворное окружение осведомлено о тесной дружеской связи Александра с Гефестионом. Царь не раз сам говорил друзьям, что вместе они, Ахилл и Патрокл, ценил лестное для себя сравнение с Патроклом. Не проявлял увлечения противоположным полом с юности, он ценил мужскую дружбу сильнее, чем близкие отношения с женщинами. В Дамаске не использовал положение пленницы красавицы-жены Дария, чем удивил друзей, не говоря уже о персах. Не пожелал смотреть на остальных женщин из гарема Дария и его вельмож, хотя выбор красавиц имелся огромный. Один Парменион отважился напомнить его права в отношении привлекательных пленниц, а он ответил:

— Я не осуждаю поведение воинов за их поступки по отношению к женщинам своего врага как неизбежность в войне. Что же касается меня, поясню, что толпы женщин, захваченных нами как добыча, обесценили в моих глазах женскую красоту. Вот почему для меня многое становится непозволительным или нежелательным.

Гефестион ревниво вмешался, выразительно посмотрев на Александра:

— Парменион, пора тебе знать, что для царей существуют иные радости в жизни.

Царь ему улыбнулся. И хотя это выглядело попыткой оправдаться, снисходительно добавил:

— Я могу взглянуть на обнажённую Статиру. Но по причине того, что все вокруг говорят о её невообразимой красоте из всех женщин, как о самой восхитительной. Не из-за похоти, а непритязательного любопытства и ради сравнения собственного ощущения красоты с мнением других. Но боюсь, что возникшее при этом желание обладания женским телом разбудит во мне мужскую плоть, а это для царей есть досадный признак смертной природы. Если бы боги отобрали у меня необходимость общаться с женщинами, да ещё потребность в ежедневном сне, я ценил бы себя гораздо больше, чем сейчас.

Но в его строго налаженную боевую жизнь вмешался Эрос, бог плотской любви и любовных наслаждений, могущество которого не оценил вовремя…

* * *

Среди знатных женщин, сопровождавших царицу-мать Сисигамбис, находилась Барсина, жена Мемнона из Родоса, командовавшего греческими наёмниками царя Дария. Александр увидел её при первой встрече с царицей-матерью. Барсина не укрывала от нескромных взглядов своё сияющее красотой лицо. Через полупрозрачную ткань угадывались правильные черты лица, пытливый и озорной взгляд чёрных глаз.

Ее приветствие на македонском диалекте его удивило. Он спросил, откуда она родом. Женщина не смутилась:

— Великий царь, если ты слышал о сатрапе Фригии Артабазе, он мой отец. По матери, я гречанка. После смерти царя персов Артаксеркса отец отказался служить его сыну, незаконно захватившему престол. Пришлось бежать. Твой отец принял нашу семью в Пелле, где мой отец служил у него советником. Мне исполнилось семь лет, когда ты родился. Я видела тебя на руках царицы Олимпиады и кормилицы Ланики. В Македонии я усвоила ваши обычаи, а от греческих учителей, предоставленных мне твоим отцом, познала и полюбила Элладу.

Удивительное совпадение, Барсина вышла замуж за Мемнона, с кем Александру пришлось сталкиваться в сражениях. Что ещё удивительнее, Дарий не доверял своему лучшему начальнику как наёмнику, отчего обязал оставить Барсину с детьми в почётных заложниках, среди придворных царицы-матери. На день их знакомства в Дамаске Мемнон внезапно умер о простуды.

— Так я осталась вдовой с двумя малышами и пленницей Дария. Теперь я тобой пленённая, — с покорным вздохом завершила свою историю Барсина.

Александр не вспомнил, видел Барсину в Пелле или нет, из-за малого возраста, но естественность молодой женщины, безмятежность, выдержка и очевидная образованность вызвали у него живейший интерес. Его привлекало общение с новыми людьми, особенно с необычными жизненными историями или способностями. Несмотря на занятость, он пообещал, что разделит с ней вечернюю трапезу, чем сильно удивил Гефестиона.

Барсина оказалась восхитительной собеседницей. Осведомлённая о жизни при дворе Дария, она раскрыла немало занятных историй и дворцовых секретов. Как супруга военачальника она становилась невольной свидетельницей разговоров персов с оценками поступков Александра.

— Муж мой всегда восхищался тобой, как ты воюешь. Говорил Дарию, чтобы персидские полководцы перенимали твои действия, чем вызывал недовольство, — откровенничала Барсина. — Однажды муж ударил грека-наёмника, когда услышал его ругань на тебя. Мемнон сказал ему, что Дарий платит не за оскорбления языком, а за победу с оружием в руках.

Барсина обладала приятным грудным голосом. Темы разговоров неинтимные, хотя нежные интонации манили, завлекали в приятный омут. Непринужденно изливавшиеся, казалось, из глубины души, нежные интонации, они пробуждали у Александра глубоко запрятанные неизведанные чувства.

На следующий день его вновь потянуло к ней,

— Барсина, я благодарен тебе за вчерашнюю откровенность, позволившую мне уважать память Мемнона, доблестного воина, — начал он при появлении. — А сегодня хочу узнать больше о тебе.

Кроме того, его интересовали события, происходившие в Персии в разные годы, Александр хотел знать народные обряды и придворные правила. Царь удивлялся самому себе, осознавая, с каким вниманием слушает молодую умную женщину Его поражала разносторонняя её осведомлённость, что не вписывалось в мужское представление о женщине, вынужденной быть лишь тенью мужа и матерью его детей. Заметно, что в Барси не преобладала кровь матери-гречанки, а не перса, отца.

С этого вечера Александр желал видеть её едва ли не каждый день. Гефестиону, Пармениону и остальным приближённым оставалось удивляться и ждать перемены в настроениях, когда он удовлетворит своё любопытство. А чем завершатся странные свидания царя с пленной полукровкой, к чему приведёт его внезапная увлечённость, и насколько опасной окажется вся история для похода, войны, армии, никто не мог предположить…

Встречи участились, вели к логической завязке… Первое время Барсина не видела ничего необычного в поведении Александра, его непраздного любопытства. Как пленнице ей трудно самой вершить свою судьбу, она готовилась к любому повороту событий. Хотя интуитивно понимала, что ей выпадает счастливый случай, и этот случай упускать не хотела. Она умело поддерживала беседу, тонко и ненавязчиво льстила, чем тешила самолюбие Александра. А он, тоже интуитивно, поначалу опасался попасть под унизительное для него женское обаяние, а позже, запутавшись в душевных смятениях, уже не сопротивлялся. Негромкий слегка гортанный голос Барсины обволакивал сознание, приглушал слух, он расслаблялся, мысли путались, и в этот момент он избавлялся от напряжённого состояния, скопившегося за долгий нелёгкий день.

Барсина слышала о равнодушии Александра к женщинам. Но стала замечать, как от случайного прикосновения он менялся в лице и его кожа вибрировала в ответ. Она непроизвольно замирала, в огромных глазах зарождались искорки плотского костра, не замечать которые ему становилось невозможно. С каждым свиданием, иначе их встречи не назвать, мужчина и женщина неизменно сближались, духовно и телесно, чувствуя в себе могучее притяжение Эроса.

Естественная природа в таких случаях обычно берёт своё. Божественное тело Барсины, содержательные беседы, терпкое вино, сладкий запах благовоний и нежная музыка флейтисток-авлетрид, игравших за пологом — все вместе оказали своё содействие. Александр откликнулся на зов любви…

* * *

Парменион, узнав о повороте в отношениях с Барсиной, неожиданно высказался одобрительно:

— Македония ждёт наследника. Барсина будет подходящей царицей!

Скоро слухи о намерении сына жениться добрались до Пеллы. Олимпиада отписала сыну: «Одумайся! Не смеши род Ахилла и Геракла — кто ты, и кто она!»

Александр хотел обидеться на мать, собрался резко ответить, но передумал и послал к Олимпиаде гонца с подарками и коротеньким письмом: «Советую не лезть в мои дела». С Барсиной не расставался, возил за собой, куда бы ни отправлялся по царским делам; она обязательно присутствовала на приёмах иноземных делегаций и на пирушках с друзьями царя, украшая компанию содержательными разговорами, смягчающими грубые шутки мужчин. Отвлекаясь от государственных забот, а они с каждым днём множились, Александр приходил вечерами к ней, желанной, нередко оставаясь до утра.

— Я твой Орфей, а ты моя Эвридика, — слышала Барсина в его тесных объятиях. — Ради тебя я отказываюсь смотреть на других женщин. На всех, кроме моей матери!

— Не верю! — с нежностью отвечала она и, продолжая игру, тихо возражала:

— А ты мой Адмет*, я твоя Алкестида… Как она, я готова принять твою смерть на себя…

— Я ценю твоё пожелание, — с улыбкой отвечал Александр. — Но не любовь толкала их на такие шаги. Для каждой женщины нужно обладание мужем, что кажется им дороже собственной жизни, сильнее смерти. Только это чувство толкает женщин вступать в погребальный костер мужа, как сделала Эвадна* или Филлида*, правда, она повесилась после смерти Демофонта.

— Милый, ты хочешь, чтобы я согласилась с утверждением, что женской любви и верности к мужчине не существует?

— О непритворной любви я читал у Гомера. Но разве не из-за любви Париса и Елены началась война греков с троянцами?

Виновна и Афродита, убедившая Париса украсть Елену от мужа спартанского царя Менелая. Менелай и его брат Агамемнон объезжают греческих царей и склоняют их к участию в походе на троянцев. Намного веков позже греческие поэты сочиняли стихи о любви. Например, трагедии Эсхила, Софокла, Еврипида; у них любовь приносит лишь измену, нечеловеческие страдания и ужас. Любовь, если хочешь, похожа на кровавый источник неблаговидных поступков людей и чаще всего войн.

— О, как ты неправ, милый!

— Я не прав? Ясон* разлюбил жену Медею, и она из мести убила детей от него! Федра*, полюбив пасынка, кончает с жизнью, а муж убивает Ипполита. В припадке ревности Геракл убивает жену и детей и сам гибнет по вине любящей его Деяниры. Продолжать перечисление имён влюблённых, дорогая?

Барсина надула губки:

— Милый, ты хочешь, чтобы я поверила, что женщины — всегда зло для мужчины?

Заметив слёзы, Александр приласкал Барсину, стал целовать со словами:

— Еврипид говорил: «От укуса змеиного лекарства имеются, и пламени яда загладятся следы, — лишь женщина неисцелимо жалит». Но его слова не про тебя, дорогая!

* * *

И всё-таки пришло время, когда новые обстоятельства в военной кампании подтолкнули царя к пересмотру отношений с любимой женщиной. Важные неотложные дела заставляли отвлекаться от посещений шатра Барсины, хотя чувства их не ослабевали. Она чаще засыпала в одиночестве. Гефестион, недовольный отчуждением царя, при каждом удобном случае остерегал его от чрезмерного увлечения женщиной. Он выбрал момент в настроении царя и попытался охладить его чувства:

— Друг мой, я могу сказать тебе откровенно о том, что сегодня говорят в армии. Рады, конечно, что проводишь досуг с восхитительной пленницей. Но многим не нравится твоё намерение жениться на персиянке, даже если мать у неё гречанка. Барсина старше тебя на семь лет, дважды побывала замужем за персидскими военачальниками, а родные братья продолжают служить Дарию. Неужели ты поверишь, что Барсина оставит тебя в покое, когда её родня полезет в твоё окружение? Понадеются, что ты не посмеешь отказать любимой женщине в просьбах наших врагов. Такое обстоятельство опасно для тебя, для армии и Македонии.

Вскоре случилось, как предупреждал Гефестион. Брат Барсины, Фарнабаз, служивший у Дария флотоводцем, оказался в плену у македонян; его доставили к Александру. Он не пытал его как врага, не казнил, а сразу назначил командиром отряда греческих всадников. Прошло время, когда возлюбленная намекнула о своём отце: Артабаз просил гарантий македонского царя, если он переметнётся от Дария. Александр не пообещал, но на этом её попытки прекратились. Он дал понять, что не потерпит вмешательства в его дела. Возможно, последняя история дала повод для охлаждения его влечения.

Хотя окончательно отношения их не прекратились. По просьбе близких друзей вмешался царский прорицатель Аристандр. Выведав, что Александр вечером намеревается посетить Барсину, он, как бы случайно, перехватил его.

— Прости меня, старика, но я хочу рассказать одну притчу.

Александр не возражал, он любил слушать Аристандра. Узнал, как один юноша влюбился в прелестную рабыню с изящным телом и миловидным лицом; собрался жениться, и никто не мог переубедить его. Уговоры родителей и друзей не действовали. Отец попросил мага помочь. Маг потребовал, чтобы рабыню прислали к нему. Много дней давал он приготовленное им питьё, которое удаляло из тела рабыни некую субстанцию, собранную в сосуд. Тело девушки усохло, кожа сморщилась, прелесть и красота исчезли… Всё время маг прятал девушку, никому не показывал, хотя юноша искал её повсюду. Спустя время позвал его и показал на неё, сказал: «Нашлась твоя любовь, забери её и люби дальше». Тот вскричал от негодования: «Не нужна мне безобразная женщина!» Маг показал сосуд с субстанцией. «Вот то, что ты любил в ней!»

Прорицатель посмотрел на царя.

— Подумай, Александр, к чему такая мудрость?

Царь не ответил и пошёл дальше. Дойдя до шатра Барсины, остановился. Постоял в размышлениях и… повернул в обратную сторону. С тех пор при людях он не выделял Барсину и не проявлял к ней особых чувств.

Как умная женщина она восприняла своё состояние без возражений, с достоинством переносила разлуку. Поэтому её поведение не позволило Александру допустить окончательный разрыв; он продолжал приходить к ней, хотя ночевать не оставался Барсина принимала возлюбленного с прежней страстью и признательностью и каждый раз говорила, что хочет родить сына Назовёт Гераклом, как знаменитого предка любимого. Позже это случилось…

Глава седьмая

ПРЕДДВЕРИЕ ЕГИПТА

СИДОНСКИЙ ЛЕВ

Поднакопив силы за счёт новобранцев, регулярно прибывающих из Греции и Македонии, и наёмников, перебежавших из армии Дария, Александр выдвинулся из Дамаска. Путь лежал к Финикийскому побережью, где в городах с преобладанием греческого населения проявлялись антиперсидские настроения. Обладание ими позволяло контролировать морские и сухопутные торговые пути, господствовать в этой части Средиземноморья. Но Финикия с могучим флотом являлась старинным союзником царя Дария, преобладала на море, затрудняя реализацию задуманного плана.

Началось с успехов. Добровольно сдался Арвад*, город искусных моряков, торговцев и воинов, затем Амрит* и Библ*. Открытыми воротами встретил Сидон*.

Здесь пришлось задержаться из-за непредвиденных обстоятельств. Правитель Сидона, ставленник Дария, бежал, город остался без управления. Совет старейшин заседал несколько дней, искали лучшего из родовитых семей, но достойного и уважаемого на роль правителя Сидона найти не удалось. Любое имя вызывало споры и возражения. Жители попросили Александра назначить им царского наместника, но чтобы им и ему был угодный. Гефестион взялся за это дело, услышал имя Абдалонима из древнего царского рода. Лучше его нет.

— Пусть царствует!

— Отказывается, — услышал ответ. — Живёт за городом. Сам себе пахарь, садовник и водонос. Бедный, но гордый. Не согласится.

Узнав от Гефестиона о странном человеке, который сторонится царского венца, Александр удивился:

— Неужели есть люди, не желающие власти над другими людьми? Диоген искал своего Человека. Может, Абдалоним и есть тот человек?

На следующий день в сопровождении Гефестиона и старейшин он отправился в пригород. Отшельника нашли за пахотой; одной рукой он удерживал соху, другой управлялся с единственным в хозяйстве быком. Невдалеке проглядывал приземистый домишко, покрытый потемневшим лубом. Увидев незнакомцев, Абдалоним остановил быка. По одеянию признал царя, обратился с достоинством:

— Вижу столько важных гостей. Чем я обязан?

Александр поздоровался, на вопрос не ответил. Заметил тенистый вяз на обочине; сошёл с коня и сел на траву; пригласил Абдалонима сделать то же самое. Сопровождающие с любопытством ожидали, что будет дальше… Глянув на хозяина, царь спросил:

— Твои земляки сказали мне, что ты отказываешься от престола. Это правда?

— Правда. Я свободный человек и хочу оставаться им.

— Но твоя свобода может быть ограничена человеком, который вместо тебя станет управлять Сидоном, его жителями; значит, кто-то другой будет управлять тобой. Быть под властью человека худшего, чем ты, самое великое наказание! Ты такой свободы ищешь?

— Я не выжил из ума, чтоб домогаться власти. Прежние правители Сидона только пустословили — «благополучие граждан», «равноправие и ответственность всех перед законом». На самом деле, смертельно дрались между собой за господство, то одних богачей и аристократов, то других, таких же богачей и аристократов. Рассудительным не место во власти, вместо них избирались люди с самыми испорченными нравами: трезвым предпочитали пьяных, мудрецам — невежд.

— Тогда в чём дело? Иди! Все говорят, что из тебя получится хороший правитель.

— Правителю трудно быть хорошим для всех! Вместо благодарности одни поношения.

— Но того, кто вовсе не участвует в жизни города, люди считают человеком бесполезным. Ты хочешь показаться бесполезным для сидонцев?

— Я не хочу видеть людскую неблагодарность. Для чего солнце, полное сил и света, прячется за облака? Чтобы людям оставалось гадать, зашло оно или нет. Не следует ждать, пока станешь заходящим солнцем.

Александр с пониманием выслушал отшельника; с каждым словом он всё больше ему нравился.

— Абдалоним, ты убедил меня в своей правоте. Только объясни, чего хочешь от избранного тобой образа жизни?

— Согласия с природой. Хочу упорядоченности и определённости, ибо сама природа есть порядок или упорядоченность. Я стремлюсь избегать неопределённости, жить в намерении, в замысле и в согласии с природой.

— В этом видишь своё счастье?

— Наверное. Благополучие и счастье заключены не в стадах и не в золоте, не в высоте положения и не в должностях или могуществе власти, но в свободе от печали, умеренности чувств и расположении души, полагающей всему пределы, назначенные природой. Душа — местопребывание гения счастья.

— Не все сидонцы одобряют твоё нынешнее занятие. Говорят, что зря выбрал тяжкий путь землепашца. Тебе удобнее быть философом, учить людей мудрости.

— Нет, не зря моё обращение к земле. Мы любим благовонные мази, красивую мебель и пурпуровые одежды, но почему-то продавцов благовоний, столяров и красильщиков почитаем неблагородными и низкими ремесленниками. Мы признаём художника или скульптора великим, восхищаемся их изделиями божественной красоты, но не желаем уподобиться им в трудах, и детям своим такой участи не желаем. Мы любим свежеиспечённый хлеб, забывая о сеятеле и пекаре. Мы жаждем лишь обладания и наслаждения благами судьбы, забывая о тех, кто нам эти блага предоставляет. Вот что вызывает у меня удивление!

Слова Абдалонима досадно разили слух царя, не отказом, а правдой, заставляющей задуматься об обыденных, казалось, вещах. Он с огорчением воскликнул:

— В таком случае тебе обеспечена судьба Гераклита Мрачного*. Он возненавидел людей, удалился и жил в горах, кормясь быльём и травами. Заболел, умер и сделался добычей собак будучи свободным в одиночестве. Ты хочешь такого конца?

Абдалоним покачал головой.

— Одиночество не означает состояние беспомощности. Если кто-то находится в толпе, это ещё не значит, что он неодинок. В нынешнем положении со мной может случиться всё так, как я хочу. Но значит ли это, что со мной непременно случится всё то, что мне вздумается? Нисколько!

Александру ничего не оставалось, как промолчать. Но сдаваться в неожиданно возникшем философском диспуте не хотел. Абдалоним ему понравился, такому правителю Сидона он мог доверять. Осознав это, перешёл в наступление, зайдя военным маневром, с флангов и с тыла:

— Послушай, Абдалоним, ни один здравомыслящий муж, а я таковым считаю тебя, не должен отказываться от власти. Только нравственно испорченный человек способен отказаться от обязанности помочь нуждающимся согражданам. Так же как низко уступать своё место дурным людям: глупо желать себе дурно быть управляемым, нежели управлять хорошо самому.

Абдалоним насторожился, встал, обратившись во внимание. Александр, уже решительно, продолжил:

— Сидон нуждается в хорошем правителе. Обычно граждане украшают родной город добровольными приношениями, а ты принеси ему самого себя — свою кротость, любовь к справедливости и доброе сердце. Если ты выстроишь родному городу не высокие здания, а сделаешь выше его граждан — ты будешь величайшим благодетелем. Ты знаешь, что маяки в гаванях дают яркий огонь, даже когда в них подбросят немного хворосту, и приносят громадную пользу скитающимся по морю кораблям; так и ты в трудное для сидонцев время, довольствуясь лично малым, принесёшь согражданам большую пользу.

Абдалоним слушал, понимая, к чему клонит царь.

— Похвально, что для тебя справедливость — главное. А справедливых не только уважают, как уважают храбрых, не только дивятся и восхищаются ими, как восхищаются мудрыми, но любят их, твердо на них полагаются. Ты будешь царём Сидона, потому что такова воля твоего народа, и я этого хочу.

Александр посмотрел на Абдалонима снизу вверх. Тот подумал немного, затем шагнул к ручью, журчавшему рядом с вязом, и, сняв рубище, совершил омовение. Вернулся и, глядя на царя, произнёс:

— Если хочет народ, я покорюсь его воле вопреки своим интересам. Надеюсь, что с твердостью духа, как жил прежде своим трудом, я смогу перенести тяготы новых обязанностей правителя Сидона и твою, Александр, власть над собой. Буду служить народу как можно лучше и справедливее, не буду замышлять ничего несправедливого против граждан, верных закону, и другим того не дозволю. Если я буду соблюдать это, да будет благо мне и дому, и роду моему, если же я буду поступать напротив, да будет зло мне и дому, и роду моему, и пусть ни земля, ни море не приносят мне плода, и пусть жена моя не родит мне детей.

Александр поразился его словам и понял, что не зря провёл с ним столько времени. Абдалониму подали принесённую сидонцами пурпурную одежду, украшенную золотом и каменьями, и с соответствующими почестями сопроводили в город, где он принёс народу клятву честного ему служения и верности македонскому царю.

* * *

Уладив назначение правителя Сидона, Александр наметил уходить с войском, но планы пришлось менять. Гефестион появился неожиданно; он загадочно улыбался.

— Что случилось? Ты узнал такое, чему я могу тоже порадоваться? Александр вопросительно глянул на друга.

— Завтра мы не можем оставить Сидон!

Царь удивлённо поднял брови:

— Ты хочешь убедить, что нашлась сила, способная остановить меня?

— Нет, но ты не будешь возражать! Сегодня я узнал, что в окрестности Сидона находятся царские угодья для охоты.

— Не вижу причин отменять поход.

— Александр, дорогой, ты не услышал меня. Там, в горах, бродит снежный барс, внизу львы. Цари персов не забывали Сидон ради великолепной охоты. Недавно Дарий добыл льва. Вот теперь возражай мне, дорогой друг!

Новость действительно изменила все планы. Войско осталось отдыхать, а друзья засобирались на охоту. Александр подростком убил крупного вепря, хотя сам едва не погиб. Между походами в разных частях земли забавлялся стрельбой из лука по зайцам, верхом гонял антилоп, но с особенным удовольствием добывал зверей, обладающих исключительной свирепостью. На Балканах копьём сразил шесть рысей, а медведя — в одиночку, рогатиной. В Дамаске, на стене дворца рассмотрел каменный рельеф с изображением Ксеркса; царь персов мчался на колеснице в охотничьем облачении. Под копытами коней смертельно раненый лев, опрокинутый на спину; зверь пытается когтями вытащить стрелу, вонзившуюся в грудь. Ещё один лев поражён двумя стрелами и дротиком. Оскалившись, пытается спрятаться в камышах. Третий зверь выскакивает из зарослей позади колесницы, но царь обернулся и занёс копье для смертоносного удара…

Сцена царской охоты всплыла сейчас перед глазами Александра. Он захотел быть на месте Ксеркса, смелого охотника, вступившего в схватку одновременно с тремя ужасными в ярости животными. Сойтись с мечом в опасной схватке с могучим львом, обладающим убийственными когтями и зубами, — желанная мечта в бывших владениях Дария! Одержать верх над диким зверем, способным испытать человека на пределе физических возможностей в равноценной схватке, прибавит уважения азиатского населения к Александру…

— Ты прав, Гефестион! Перед тем как управиться с царём трусливых персов, я постараюсь убить самого большого и самого свирепого царя зверей!

Гефестион знал, как готовить царскую охоту. Отослал два десятка егерей, местных знатоков, и пятьсот загонщиков с копьями и дубинами. Рубили колья, ставили в загонные ограждения, чтобы животные оказывались в месте, где ждали охотники. Ночью жгли костры и шумели, тревожа крупного и мелкого зверя, не позволяя кормиться. Следопыты отыскали лёжки многочисленной львиной семьи, определили их тропы и места для засады.

Александр отправился за город в сопровождении Гефестиона, Лисимаха, Птолемея и нескольких юных пажей; они сопровождали его всюду, кроме боевых сражений. Царь управлял своей колесницей. Ярко-красный плащ развевался на ветру, в разгорячённое азартом лицо упруго бились потоки воздуха.

На подступах к заказнику их встречал старший егерь с помощниками. Пристроившись рядом с колесницей, он радостно сообщил, что недавно видел великолепного самца, огромного и свирепого, с большой тёмной гривой. У львицы гривы нет.

— Почему? — полюбопытствовал царь.

— Грива мешает охотиться.

— А как же самцу, разве не мешает?

— У львов свои законы. Львица добывает пищу и делится с самцом. Но если самец захочет, съест всё и не оставит львице и детям. He зря он толстый и сильный, и у него отменная грива А львы-одиночки вынуждены добывать пищу сами, и не всегда удачно. Оттого они менее упитаны, и по этой причине имеют светлую и менее пышную гриву.

— Удивил меня! Получается, самец не нужен львице? — хохотнул Александр.

— У самцов другие обязанности. Львица рожает от него львят, самцы охраняют семью от бродячих львов-холостяков, вступают с ними в схватки. Отгоняют вечно голодных и злобных гиен, когда те пытаются отнять добычу или сожрать маленьких львят Я скажу, беспокойная у самцов жизнь!

— Тогда зачем льву грива?

— Если скажу, что для красоты, поверишь? Он имеет её, чтобы привлечь самок. Самки выбирают в отцы будущим детям самых могучих самцов, а пышная грива даёт представление об их силе. Чем великолепнее грива, тем больше самок у льва, а значит, потомства. Я много лет наблюдаю за львами и могу с уверенностью сказать, что цвет гривы у львов служит показателем его плодовитости и физической силы. По этому признаку львицы выбирают львов с тёмными и пышными гривами. Молодые самцы видят его гриву, и до драк их встречи не доходят; стараются избежать. Боятся. Таков закон сохранения львиного прайда.

— Совсем как у людей!

За разговорами время прошло незаметно. Впереди показалась тёмная полоса, вскоре превратившаяся в ограду из колючего тёрна. За воротами открылась равнина, заросшая высокой травой, виднелись редкие группы деревьев, кустарники. Дальше — озеро или болото с зарослями сухого тростника. Ветер мотал жёлтые верхушки, донеслось шуршание, словно волны катились по морю. Егерь пояснил, что сюда на водопой приходят обитатели заказника; видели львиные следы. Водоём питается от ручья, а ручей скатывается с ближайшего пригорка; за ним начинается горный массив. Там земля барсов.

В подтверждение охотничьего изобилия рядом с колесницей взлетела жирная куропатка. Александр схватил одной рукой лук, лежащий у ног, другой выхватил из колчана стрелу, быстро натянул тетиву и… уже поодаль сбил низко летящую птицу. Не зря молва говорит, что Александр — отличный стрелок!

— Царь, если позволишь, нагоним сегодня оленей или вепря; их здесь много, — услужливо предложил егерь.

— Не торопись! Веди туда, где живут львы, — отмахнулся Александр.

* * *

Засаду разместили в конце звериной тропы у озера. Загонные сети поставили таким образом, что львы непременно окажутся перед охотниками. Вооружённые палками и щитами люди, выстроенные в огромную линию, ждали команды, после чего с шумом и криками начнут направлять потревоженных животных в нужном направлении. В подспорье им охотничьи собаки ростом почти с осла, мастифы, обученные одолевать на охоте львов и даже слонов. Персы привозят таких собак из Индии, где они очень дорого ценятся. Мастиф силён тем, что безошибочно выслеживает зверя и удерживает его на месте до прихода охотников. Ловко увёртываясь от убийственных зубов и когтей, оповещает присутствие громким лаем. Они умеют изматывать и гнать добычу на охотника, с нетерпением ожидавшего на удалении.

* * *

После того как царь и его друзья разместились в засаде, пришло время ожидания. Наступила тишина, нарушаемая назойливыми криками взбалмошной птицы, выражавшей недовольство присутствием людей.

Издали послышался легкий гул. Он нарастал, и вскоре охотники услышали крики загонщиков и гулкие удары палок о щиты. Собачий лай временами переходил в истеричные вопли — видимо, звери совсем рядом. Александр вскочил в возбуждении, напряжённо поглядывая по сторонам, определяя, откуда появится зверь. Перед охотой скинул с себя плащ, и крепкая полуобнажённая фигура напомнила легендарного Геракла; только вместо дубины Александр сжимал меч. В голове стучала мысль: «Сегодня я встречу своего “Немейского* льва!”, шкуру буду носить вместо плаща…»

Воздух заполнился шумом от тысяч людских ног и копыт животных. В тростниковых просветах показались мятущиеся онагры*, козы и олени. Яркими пятнами мелькали рыжие лисы, суматошно метались крупные серые зайцы и другое зверьё из животного царства. Заметив людей, они бросались обратно: кто шёл напролом, а кто — петляя, мимо загонщиков. Надеясь избежать гибели, попадали в сети, развешанные на высоких кольях. Никому не удавалось перепрыгнуть, звери запутывались в верёвках и петлях и в бессилии падали на землю. Загонщики с ликующими воплями, со свистом и улюлюканьем убивали их дубинами, копьями и стрелами. Александр распорядился перед охотой — добыть мяса, чтобы накормить войско перед походом…

Когда страсти поутихли и с основной массой животных покончили, загонщики повернули назад. Егеря рыскали по заказнику в поисках скрытой лёжки львов. Их следовало выгнать на главного охотника, ожидавшего встречи с достойным соперником. Позади царя таились друзья, готовые разделить с ним праздник большой охоты.

Загонщики отошли довольно далеко, перекличка едва слышалась, а львов всё не видно. Егерь успокоил охотников:

— Лев — очень умный и осторожный зверь, он чувствует людей и зря к ним не выйдет. Нужно ждать.

— Будем ждать, — согласился Александр. — Без своего льва я не уйду отсюда.

Не успел он это произнести, как послышался топот копыт; шум усиливался и стал похож на грохот обрушаемой скалы. Скоро в облаках пыли появились быки с массивными рогами; тела лоснились от пота, бока раздувались от яростного дыхания. Животные метнулись по сторонам и устремились к засаде. Навстречу посыпались стрелы, и быки начали, спотыкаясь, падать друг за другом. Один опрокинулся на спину, в агонии бил копытами в воздухе. Другой понёсся на Александра и почти достиг цели; вдруг ноги у быка подломились, он свалился на колени, словно просил пощады, метнув столб пыли в лицо царю. Третий бык в поисках спасения отчаянным прыжком попытался добраться до воды, но смерть и его настигла. Он повалился на бок, из пасти вывалился серый язык; извергая кровавую пену, бык испустил дух.

Пока егеря с усилиями растаскивали туши быков, из ближнего кустарника донёсся громкий треск ломающихся сухих веток. Выскочил вепрь, за ним ещё двое. Первый показался Александру огромным; сжал в руках меч, готовясь нанести удар. Зверь заверещал и рванулся в его сторону…

Паж Гермолай, наблюдавший немного позади царя за происходящим, опередил его. Сделал выпад вперёд и ловко воткнул в бок пробегающего зверя свой меч. Вепрь всхрапнул и, присев на задние лапы, завалился вбок. Счастливая улыбка озарила лицо юноши, но когда взглянул на Александра, догадался, что совершил непоправимую глупость.

— Поганец! — услышал он. — Ты посмел отобрать у меня добычу?

Дальше произошло вообще непредвиденное. Царь подозвал других пажей:

— Накажите розгами!

Гермолай от неожиданности не нашёл слов в оправдание. Он хотел только уберечь царя. Вепрь мог его убить, а он спас! Пока юношу наказывали, присутствующие отводили глаза. Неловко наблюдать унижение отпрыска знатной македонской семьи. А он молчал и кусал до крови губы, понимая, что не позволит себе забыть смертельную обиду…

Успокоившийся Александр понял, что, наверное, зря погорячился. Но царское слово не отменишь.

* * *

Пережив «нашествие» быков и кабанов, охотники с нетерпением ожидали львов. Они появились, не меньше десятка — взрослые львицы и молодняк. Шли тесной гурьбой, оглядываясь и злобно огрызаясь, организованно и без паники. По шуму и шевелению в кустах, негромкому рыку, похожему на стон, нетрудно догадаться, где скрываются другие львы. Одна львица хромала, ложилась на землю, зализывая рану, и снова поднималась, шла дальше… Львы чувствовали людей, но опасность их не останавливала. Сородичи оглядывались на львицу, дожидались, пока встанет. Самец отсутствовал.

Царь подал знак, и стрелы и копья дождём пролились из засады на обезумевших зверей. Они огрызались на каждое попадание в их плоть, пытались вырвать стрелы зубами, как нестерпимую колючку, грызли копья. Падали замертво, раненые боролись за жизнь, поднимались и ползли. Молодая львица, издыхая, в последнем прыжке хотела достать кого-нибудь из ненавистных врагов. Её сестра укрылась в кустарнике. Туда спустили возбуждённых до безумия собак… Послышались вопли, визг и злобное рычание. Потом стихло…

Гефестион с Птолемеем и егерями с осторожностью полезли в заросли, обнаружили пятна крови. Две собаки лежали с разорванными боками… Издыхали. Пока люди пытались обнаружить львицу, она себя выдала. В стремительном броске кинулась на Гефестиона. Он успел выставить меч, встретил её; в тот же миг сбоку выскочила другая львица. Если бы Птолемей не воткнул меч ей в живот, не избежать Гефестиону смерти!

Пока друзья справлялись со своими зверьми, Александр оставался на позиции. В кустарнике послышалась громкая возня. Ещё львица вышла к людям, волоча собаку, впившуюся ей в заднюю лапу, не позволяя убежать. Через мгновение она напоролась на меч царя, прямо в разинутую пасть. Львица кусала лезвие, обливаясь кровью, пока не захлебнулась и не кончилась.

Гефестион и Птолемей вернулись к засаде, и по лицу Александра поняли, что пока он не слишком рад охоте. Главная добыча не показывалась…

Издалека послышался остервенелый лай, и вскоре напротив засады появился огромный лев с тёмной гривой; размер внушал уважение, на морде и груди виднелись пятна крови. Очевидно, он только что расправился с кем-то из загонщиков или собаками… Вид его будто выражал презрение ко всему происходящему. Заметил окровавленные трупы сородичей, втянул в ноздри воздух, крутанул головой и направился на Александра. Из приоткрытой пасти показались огромные белые клыки, розовый язык; он тихо зарычал, словно спрашивал, кто осмелится помешать ему? — зловонное дыхание достало царя. Пушистая кисточка на конце хвоста нервно дёрнулась. Лев издал низкий утробный звук, похожий на призыв боевой трубы…

Сердце Александра бешено забилось. Выкрикнул, признав достойного соперника:

— Он мой!

Стиснув меч в руке, едва заметно продвинулся вперёд, выбирая удобную позицию для удара или отражения нападения. Лев принял вызов, напрягся телом и снова рыкнул, сообщая, что не боится человека. Участники охоты — гетайры, егеря, загонщики, — замерли, осознавая, что жизнь царя в опасности, а сделать ничего не могут…

Будто завороженный, зверь продолжал надвигаться на позицию Александра, не отрывал взгляда, видимо, рассчитывая на отступление человека, злейшего врага. Человек не дрогнул, не отступился.

Лев замер перед прыжком. Лисимах не выдержал, направил в его сторону рогатину. Царь закричал в ярости:

— Я сам!

И в этот момент зверь прыгнул, широко расставив лапы с огромными загнутыми когтями. Уже на излёте зацепил плечо Лисимаха, и обрушился на Александра. Но тот выставил навстречу меч… Следующего удара не понадобилось.

К Лисимаху подступился лекарь. Рана рваная; приложил бальзамическую мазь, укрыл сухим мхом. Перевязал.

— Ты получил, что хотел, — с укором сказал ему Александр. — Благодари Зевса, что ты не успел мне помешать!

Гефестион вступился за Лисимаха:

— Александр, ты нам не только друг, ещё царь македонян. Мы не допустим, чтобы ты подвергал свою жизнь излишней опасности. В ответе мы, твои товарищи. На Совете обсудим, позволять ли тебе охотился с таким риском. Не возражай, мой друг!

Сказано не всерьёз и не в шутку, но с тех пор Александр на охоте вёл себя осторожнее.

За день царской забавы охотники вместе с загонщиками и егерями забили для армии четыре тысячи разных животных. Довольный царь остался с друзьями в заказнике отпраздновать успех.

Егеря разделались с убитыми львами. Под ритуальное пение сняли шкуры, уделив особое внимание самцу с тёмной гривой. Со всех львиных туш собрали внутренний жир, после чего загонщики и егеря с криками делили его, едва не рассорились. Сидонцы не ценят львиные шкуры, а жир у них воспринимается как огромная ценность. Существует поверье, что при помощи львиного жира регулируется пол ребёнка: будущей матери нужно съесть всего обол, чтобы родился мальчик, а если этого не сделать, родится девочка.

На другой день егеря обнаружили маленьких детенышей убитых самок. Трое львят, похожие на маленьких пушистых собачек, прятались в высокой сухой траве. Малыши рычали и плевались на людей. Царь со смехом тыкал их мордочками в чашу с козьим молоком. Покормил, велел забрать с собой, поручив слуге следить за едой и воспитанием.

Со временем львята приучились пить молоко, привыкали к другой пище, стали ручными, принимая Александра за главного. Они содержались в его шатре привязанные к столбу; по ночам имели привычку играть, боролись, издавали вопли. Однажды львята оборвали верёвку и устроили битву с подушками. Разорвали, повсюду летели клочки. Царь смеялся, когда увидел такое безобразие; наказал слугу, не уследившего за порядком, и отправил львят в Пеллу, в дар матери вместе с другой ценной добычей.

* * *

По случаю удачной охоты, записанной в подробностях биографами царя, Александр поручил царским ваятелям Лисиппу и Леохару отлить скульптурное изображение охоты в окрестностях Сидона. Изваяние установили в Дельфах, где паломники со всей Эллады видели мужественного Александра, потомка Геракла, побеждающего могучего льва из Сидона.

РАСПЯТИЕ ТИРА*

От Сидона Александр продвигался с армией в хорошем расположении духа; долго ещё обсуждал с друзьями впечатляющие сцены охоты, чудесные мгновения схватки с властителем прайда. Огромную шкуру, тщательно выделанную егерями, Александр забрал с собой. Не стал повторять Геракла, на плече не носил, а накидывал на круп Букефала во время выездки. Учуяв ненавистный звериный дух, конь взбрыкивался, скалил зубы, но затем привык и успокоился.

Золото и другие сокровища из захваченного под Дамаском персидского обоза, как и деньги от продажи рабов, а к ним контрибуции из захваченных городов пошли на жалованье воинам. Всего до трёх тысяч талантов. Результатом успешных действий стало еще одно событие: команды восьмидесяти финикийских кораблей дали клятву верности Македонии и теперь выступали против флота Дария.

Из крупных непокорённых городов остался стратегически важный Тир, столица Финикийского царства, поскольку в нём географически удачно пересекались торговые пути из Азии, Африки и Европы. Основная часть его жителей занималась торговлей, приноровились при всех жизненных ситуациях подходить с коммерческой меркой. Привыкли ловчить, обманывать, обещать, лишь бы найти выгоду. Наблюдая за внешним миром с высоты крепких городских стен и крепостных укреплений, финикияне не определились, какого царя им воспринимать — нового, македонского, или прежнего, персидского… Надеялись выждать, кому достанется победа, или торговать — с тем и другим…

Александра такой расклад не устраивал, он принимал посла Тира, требуя ясности. Жители Тира соглашались выплатить ему «военный налог» на содержание македонской армии, но внешний диктат с его стороны принять отказывались. Царь в тот день пребывал в хорошем настроении, он ещё не отошёл от чудесных впечатлений сидонской охоты. Поэтому с добродушным вниманием слушал и так ответил:

— Вам повезло, что до вашего появления никто не докучал мне несуразными предложениями. Я могу не согласиться с тем, что вы мне выставляете, но делать этого не стану.

Ответ согрел душу послу, он уходил с хорошими вестями для сограждан, но услышал:

— В Тире находится храм Милькарта. Для греков он Геракл, для моего рода — божественный предок. Я намерен посетить храм, совершить жертвенный обряд. Без этого не могу оставить Финикию.

Посол учтиво отозвался:

— Обсуждение твоего желания не входит в мои полномочия. Милькарт — главный бог финикиян, покровитель наших мореплавателей. Я сообщу жрецам, а они пусть спросят у бога.

Через день финикияне прислали письмо с коротким содержанием: «Хочешь посетить храм предка — посещай. Но в Тир не пустим». Дерзкий ответ привёл царя в бешенство. Если оскорбление «не заметить», чего ожидать в других городах? К тому же оставлять Тир у себя в тылу нельзя…

* * *

Тир справедливо получил название от финикийского «Цор» — «Скалистый остров», поскольку предки тирян из ханаанеян* справедливо решили, что возводить город безопаснее в отрыве от материка. Хоть четыре стадия — всё равно преграда! И всё-таки отцы-основатели прогадали, поскольку на острове не оказалось ни воды, ни деревьев. Воду собирали во время дождей в каменные цистерны, обмазанные природным асфальтом, остальное завозили кораблями. Но два главных преимущества — изобилие рыбы вокруг такое, что временами с берега её просто черпали сетями, а ещё остров имел надёжно защищённые природой гавани Си-донскую на севере и Египетскую на юго-востоке.

Пользуясь выгодным положением, Тир скоро стал играть главную роль в торговле на Средиземноморье. Почти все колонии финикиян признавали его гегемонию, считали Мелькарта своим и посылали ежегодную дань в храм бога. Тир откупался дарами от царя Израиля Соломона, ассирийских и вавилонских царей; выдерживал осаду вражеских армий, с предводителями которых договориться не удавалось. Выживал после внутренних междоусобиц и бунтов рабов. Наконец, в Тир пришло персидское владычество, неожиданно готовое смениться македонским.

Постоянные осады и войны ослабили город, но дух его жителей оставался крепким. Сдаваться тиряне не предполагали…

После дерзкого отказа тирян Александр настроился на войну решительно, хотя понимал, что из-за островного расположения взять город немыслимо. Надёжно защищённый крепостными стенами, подойти к которым возможно только с моря, он мог удержаться при любой жестокой осаде. В его гаванях стояли на страже боевые корабли. Из союзного тирянам Карфагена* безнаказанно подвезут продовольствие и войска. Поэтому, прежде чем приступить к действию, Александр попытался ещё раз договориться. Отправил новое послание с намерением мирных переговоров; пожелал городу процветания, жителям богатство и своё покровительство.

Но жители Тира совершили непоправимое зло — на глазах у македонян, наблюдавших с судна, убили царских посланников, издевались над трупами и сбросили в море, оставив без погребения. Война начата, и в этом нет вины македонского царя…

Александр, вопреки традициям в осаде городов, объявил военачальникам, что намерен обойтись без кораблей, действовать сухопутной армией. Начал с возведения насыпи — от материковой части берега до острова. По насыпи станет возможным штурм Тира при поддержке осадной техники, подтянутой к стенам. По примеру царя, высыпавшего первую корзину камней в воду, армия с воодушевлением приступила к работе.

Убеждённые в бесцельности затеи врага тиряне наблюдали с удивлением, смеялись и оскорбляли царя и его воинов, ибо глубина в этом месте достигала четверти плефра*! Но с каждой корзиной дело у македонян спорилось; насыпь невозмутимо росла…

Продвижение её к Тиру проходило без происшествий: илистое дно позволяло забивать и удерживать заострённые брёвна. Из них составляли клетки, куда сбрасывали камень, щебень, землю — что попадало под руку строителям. Разбирали брошенные жителями дома и руины древних храмов, дробили скалы. Лес приходилось привозить издалека, с гор Ливана.

Не все в армии, простые воины и командиры, понимали своего царя. К чему такой тяжкий труд, неимоверные усилия и затраты, когда легче подвести к городу корабли; разгромить флот тирян в гаванях и атаковать с моря. На самом деле насыпь двигалась медленно, с трудом, через огромные усилия людей. В палатках роптали. Царь вышел к войску…

— Друзья мои! — говорил он. — Я видел во сне Геракла. Он сказал, что тиряне удерживают его силой, в цепях, словно раба. Просил освободить. Неужели среди вас найдётся человек, кто откажется?

Каждый день работы по возведению насыпи приближал начало штурма. Осознав опасность, население прекратило безучастно наблюдать за происходящим, начали принимать меры. На лодках и плотах подплывали к строителям с обеих сторон, осыпали стрелами и копьями, закидывали камнями из малых катапульт, установленных там же. Македоняне несли первые потери, работы не прекращались.

Через пять месяцев насыпь почти приблизилась к Тиру. Оставалось пройти пару плефров, как выяснилось, что лес для забивки свай закончился. Заготовительный отряд в Ливанских горах подвергся нападению местных арабов. Много убитых, судьба живых неизвестна. Александр, не раздумывая, возглавил всадников и отправился к месту событий.

Нашли тех разбойников. Безжалостно сожгли их селение с жителями. В плен не брали. Убивали в округе всех подряд, пока племена не признали Александра господином. Он принял клятвы в верности, обязав арабов впредь сам заготавливать лес. Обещал хорошо платить…

В этом походе воины узнали Александра с неожиданной стороны. Так случилось, что в чужих горах они заблудились. Холодно и сыро, а походную жаровню с углями потеряли. Остановились на ночлег, без костра; грелись, прижавшись друг к другу. Он отошёл в сторону и вдруг заметил вдали мерцающий огонёк; показалось, что там селение. Не сказав никому ни слова, царь направился туда, а когда приблизился, заметил врагов, спящих вокруг костра. Не меньше десятка! Подобрался, всех убил, забрал с собой горящую головню и с ней вернулся к отряду…

* * *

В это время устройством насыпи руководили Пердикка и Кратер. Подведя её почти к стенам города, к краю подтянули две деревянные осадные башни, собранные на берегу. С башен начали закидывать в город большие камни, при удачном попадании способные разрушать стены, нести смерть людям и прочий ущерб. Тиряне долго терпеть это не хотели: ночью подогнали к башням судно, загруженное амфорами с горючей смесью, и подожгли. Деревянные сооружения мгновенно занялись пламенем. Одновременно подошли тирские корабли с воинами, которые поражали стрелами всех, кто, спасаясь из огненной ловушки, бросался в воду. Наутро от башен остались дымящиеся головешки.

Другая беда! Будто по воле Милькарта, разразился сильнейший шторм; высокие волны, словно бешеные, за день разрушили многомесячный труд тысяч воинов. Там, где возвышалась почти готовая насыпь, гуляли волны… В палатках опять зароптали: «Боги против Александра! Нужно уходить отсюда!»

Царь не стал выяснять, кто виноват. Взялся за возведение новой насыпи. Чтобы не допустить больше корабли тирян, из Сидона призвали двести боевых кораблей союзников. Из катапульт, установленных на палубах, в город забрасывали камни; подплывали близко к стенам, долбили корабельными таранами. Меткие стрелки из лука открыли с кораблей охоту, вроде забавы — убивали любого, кого замечали на стенах; метали горящие стрелы, поджигая деревянные строения. Урон наносили не столько значительный, сколько моральный — в душах тирян поселялось уныние, неопределённость. И хотя они не допускали даже в мыслях, что враг захватит город, с каждым днём становилось хуже, труднее и тревожнее…

* * *

Однажды те и другие заметили неизвестное морское животное огромного размера, не похожее на рыбу. Напугало оно всех. Наверное, чудище попало в шторм, обессилело, вот его и прибило к Тиру, и теперь оно пыталось выбраться на глубину. Время от времени животное испускало из большой головы фонтан, с шумом било хвостом о воду. Македонские прорицатели и гадатели Тира пытались объяснить знамение, угадать, что и кому хочет сказать Посейдон. Через день, когда море успокоилось, морской зверь исчез, оставив людей в замешательстве. Тирские маги истолковали непредвиденное событие как благоприятное для себя знамение: чудище появилось, когда македоняне применили против них корабли. Повелитель морей проявлял недовольство…

Следом случилось не менее важное событие. Одному влиятельному гражданину Тира приснился сон, будто бог Решеф — у греков, Аполлон — намерен покинуть города. Невероятная новость разнеслась вмиг, узнали жрецы и посоветовали приковать статую Решефа золотыми цепями к алтарю. Кто-то из тирян вспомнил, что при закладке Тира под городские стены закопали урну с костями младенца, отданного в жертву Решефу. Не из-за жестокости, а по обычаю — предки желали отдать божеству самое ценное, что есть у человека — жизнь невинного младенца. Сейчас враг хочет взять Тир. Решеф снова требует жертв…

Совместно со жрецами тиряне долго спорили и объявили, что в повторении обряда нет необходимости. Предки приносили в жертву малолетних детей из знатных семей в исключительных случаях. Всё обойдётся! Чем уповать на богов, лучше готовиться к отражению врага.

* * *

Александр тоже видел сон; на щите резвится козлоногое существо — сатир. Хотел поймать, сатир увёртывался и убегал; и всё-таки поймал его. Прорицатель Аристандр истолковал:

— Ты видел вещий сон. С финикийского, «сатир» означает «са тир», что означает «твой Тир».

До конца труднейшей семимесячной осады остался один день, когда Александр призвал союзный флот атаковать тирские корабли и заставить их вернуться в гавань. Вслед ворвались суда с македонскими пехотинцами, которые сумели высадиться с переносными штурмовыми лестницами и закрепиться на узкой прибрежной полосе. К берегу подходили новые суда, высаживали новые группы воинов с луками; они осыпали защитников стрелами, не давая опомниться. По звуку трубы начался общий штурм Тира.

Сверху на эллинов безнаказанно обрушивались груды камней и потоки нечистот, кипящего масла, нефти и жидкого горячего битума. Раскалённый на щитах песок западал в щели нагрудных панцирей, за одежду, сжигал тела. Человек впадал в неистовство от ужасной боли. Металлическими крюками тиряне зацепляли части осадных машин, повреждали их и переворачивали, повреждали близко подошедшие корабли, убивали, ранили или захватывали нападавших воинов. Огромные серпы на подъёмных кранах подрезали канаты таранов, делая их беспомощными, бесполезными…

Неустрашимые жители Тира умело защищались от стрел и летящих камней щитами и кожаными мешками, набитыми водорослями, чем смягчались удары. Швыряли во врагов на осадных башнях особые трезубцы с привязанными верёвками. Попав в щит, тянули обратно, оставляя нападающих врагов беззащитными, или набрасывали крепкие верёвочные сети, опутывали и притягивали, затем убивая или сбрасывая на землю. Чем неистовей наступали македоняне, тем храбрее защищались жители города. Их оправданное упорство приводило Александра в ярость; ещё не взята ни одна стена, а его армия несла большие потери.

Приходилось уповать на богов, одаривая щедрыми приношениями. А они не отзывались… Если так дальше пойдёт, придётся отступиться и уйти, приняв позор…

При следующем наступлении македонян небо неожиданно потемнело. Над городом нависла тяжёлая туча… Удивительно, что на остальном пространстве солнце продолжало высвечивать. Раздались громовые раскаты, и вдруг люди с изумлением увидели, как туча разверзлась, а в образовавшуюся прореху высыпали пять серебристых шаров величиной с голову; от каждого исходило громкое шипение. Шары медленно перемещались, как парусные лодки по воле ветров, замерли над городской стеной… Не соображая, что происходит, люди замерли, охваченные страхом. Внезапно один шар со страшным треском, шипя искрами, обрушился на участок стены. Рядом ударил второй шар, следом остальные шары ударяли в одно и то же место. Стена не устояла, несколько камней вывалились из кладки; обломки с шипением, видимо, от жара, падали в море… Оглушающее громыхание и яркие вспышки молний дополняли жуткую картину…

Александр первый пришёл в себя. Он догадался — вот она, воля богов! Радостно воскликнул:

— С нами Зевс Громовержец!

Его услышали эллины и тиряне. Но если первые воодушевились, осознав знамение, другие упали духом… Воины Александра, стряхнув оцепенение, бесстрашно бросились в образовавшуюся чудесным образом дыру. С удвоенной яростью ринулись на приступ, неся смерть ошеломлённым защитникам Тира.

* * *

Под сокрушительными ударами тарана рухнула другая стена. Пехотинцы проникли в пролом, захватили крепостную башню, а оттуда растеклись по городским кварталам. Царь, не изменяя привычке, бежал впереди наступающих; рубился мечом, колол копьём, прокладывая дорогу сквозь обороняющихся защитников, обозначая их трупами. Штурм постепенно перешёл в затухающие схватки местного значения.

В гавань вошли македонские корабли, высадили остальных пехотинцев. Ни одно судно, союзное Тиру, не смогло прорваться на помощь, как не мог вырваться из гавани ни один тирский корабль. Сопротивление в городе постепенно затихало и к вечеру совсем замерло. Затем началась настоящая бойня.

Шесть тысяч защитников, оставшихся в живых, попали в плен, а потом их всё равно закололи мечами. Убивали всех, кроме тех, кто успел укрыться в храмах. Царь Тира Азимильк и вельможи тоже нашли спасение в храме, потом были пощажены. Тридцать тысяч человек стали рабами, проданы на невольничьих рынках Средиземноморья. Александр повелел снять золотые цепи со статуи Решефа-Аполлона, порубить на куски и раздать войску в виде жалованья. Более всего оказал щедрость каждому воину штурмового отряда, кто остался в живых; их оказалось немного. Потом совершил жертвоприношение на алтаре Милькара-Геракла, исполнил то, чего не смог семь месяцев назад. В это время мимо города строем проплыли союзные корабли, с которых доносились победные возгласы. После исполнения обряда в храм притащили осадную машину, оставили в дар, как напоминание тем, кто вдруг осмелится препятствовать намерениям македонского царя.

Уходя из Тира, армия Александра проходила по дороге, по обеим сторонам которой установили две тысячи деревянных крестов с распятыми жителями Тира. Сзади уходящей колонны пылал город, подожжённый по велению царя.

Но уже через три года по его распоряжению Тир возродился и стал одним из крупнейших торговых центров в Восточном Средиземноморье.

ПИР ПОБЕДИТЕЛЕЙ

Прежде чем оставить униженный и разграбленный Тир, царь устроил в нём угощение армии с состязаниями атлетов, греческих поэтов, музыкантов и певцов. Ставились спектакли, греческие трагедии, а среди прочих блистали Афинодор и Фессал, известные актёры в Греции и Македонии. Победителям вручались призы; зрители отметили Афинодора предрекали первое место, а царь решил иначе — предпочёл Фессала, друга юности, наградив почётной лавровой веткой, «дерева Аполлона». Афинодора царь не обидел, вручил мешочек с золотом. Праздник завершился лампадодромией — красочным зрелищем бега воинов по ночному городу с горящими факелами.

Для Александра и военачальников под огромным навесом установили отдельные столы с ложами. Царь вспомнил традицию отца, пировать на поле сражения после победы. Хотя повод невесёлый — много крови стоил Тир.

По традиции, выбрали симпосиарха, начальника над участниками застолья. Им стал Птолемей, требовательный к нарушителям пиршественных традиций. Он умел безобидно шутить и рассказывать занимательные истории. Не разрешал за вином затрагивать в речах что-нибудь неподобающее. Знал, как подшучивание иной раз сильнее задевает, чем брань. Если за столом начинали говорить о делах, Птолемей прекращал разговоры, и никто не обижался — должность симпосиарха временная, но равноценная полководцу в сражении.

Услышав, что Парменион громко ругает военную выучку новобранцев, прервал, чтобы навести порядок:

— Парменион, персы за вином не говорят о делах, а если говорят, то решения выполняют в другой день, обсуждая на трезвую голову.

— Мне персы не указ! — отозвался старик. Птолемей умело отвлёк его:

— Дорогой Парменион, мы находимся в Персии, поэтому нам полезно придерживаться местных традиций и привычек.

Кивнул виночерпию, чтобы налил ему вина.

— Выпей. Его пили персидские цари, а теперь будем пить мы. Но будь осторожен: оно крепче, чем македонские и греческие вина; в нём подмешаны мастики и благовония.

Военачальник потом пытался вновь говорить о своём. Птолемей попросил Каллисфена пояснить, почему персы на пирах не принимают серьёзных решений.

— Разумный обычай, — начал летописец, — хотя сочту нелепым, в некотором роде. Поясню, когда участники пира в достатке употребляют закуски и хмельные напитки, их рассудок подавляется страстями. А страсти приобретают силу и подвижность, как ящерицы, согретые солнцем, и тогда суждение становится шаг-ким и ненадежным. Каждый участник застолья склонен считать себя разумным и рассудительным, забывая о том, что пьяный сотрапезник болтлив сверх меры. Он полон чванства, не слушает других, но требует, чтобы только его слушали.

Александр поддержал Каллисфена:

— Я, пожалуй, соглашусь, но пить вино и пьянствовать — не одно и то же. Я свидетель, как мой отец после победы у Херонеи на пирушке празднословил и смешил несуразным танцем. А едва узнал, что афиняне просят заключения соглашения о мире, отбросил вздор в речах и дал продуманный ответ. Это говорит о том, что обладание опытом пиршественных застолий поддерживает и тело, и разум.

Философ Анаксарх не упустил случая отличиться в разговоре:

— Вино делает людей не глупцами, а бесхитростными, когда они ведут себя просто, непринуждённо. Те, кто хитрость принимает за ум, считают признаком глупости высказать за вином своё мнение открыто и беспристрастно.

Возражений не поступало, и участникам ничего не оставалось, как промочить горло хорошими глотками вина. Говорили заздравные речи, вместе с богами славили Александра; царь не возражал проявлению их чувств к нему, показывая, что похвала приятна. Этим воспользовался Анаксарх; подняв чашу, призвал участников пира к тишине и, показывая рукой на него, произнёс:

— Наш царь только что совершил подвиг, не отступив от обещания возложить жертвенные дары Гераклу. Он совершит другие подвиги, пойдёт дальше великого предка, и дальше, чем божественный Дионис.

Лицо Александра просветлело. Проследив, чтобы все участники застолья выпили чаши после речи Анаксарха, подозвал казначея Гарпала. Указал на него.

— Выдай денег, сколько попросит!

Казначей вопросительно глянул на философа.

— Хочу сто талантов, — не задумываясь, ответил он.

Гефестион расхохотался.

— Не знал, что философы жадные!

Спросил у Александра с недоумением:

— Зачем ему столько? За такие деньги Анаксарх купит тысячу рабов! Разве у меня не будет повода возмутиться?

— Анаксарх знает, что своим друзьям царь не дарит меньше!

Между сменой блюд Птолемей призвал гостей к развлечению разговорами:

— Пир без речей всё равно как если бы хозяин, обещая угостить изысками и старым вином, поставил перед гостями сырую пищу. Поэтому, друзья, поделитесь забавными историями!

Гости оживились, каждый хоть раз имел неординарную ситуацию.

— У меня в домашней винарне припасено много амфор с хорошим вином, — начал Парменион. — Все запечатаны восковой печатью, а печатку ношу с собой. Однажды открыл амфору, где много лет зрело дорогое вино, а его оказалось гораздо меньше, чем ожидал. Удивился, расспросил слуг с пристрастием. Никто ничего не знает, а когда случайно заглянул под низ амфоры, обнаружил.

Парменион оглядел участников застолья.

— Как вы думаете, что я увидел? Дырку! Раб-фракиец, которому я доверял ключ от винарни, просверлил снизу отверстие у амфоры и отпивал вино, когда ему вздумается. Потом замазывал воском. Как я мог догадаться, если всегда осматривал сверху печати. А они убеждали в сохранности вина. Сын говорил: «Посмотри, не отпивают ли вино снизу?» — «Ну, ты осёл! — отвечал я. — Вино, когда пьют или отливают, убавляется не снизу, а сверху!»

Громкий хохот покрыл слова старика. Эту историю Парменион повторял на пирушках каждый раз; многие слышали и всё равно смеялись.

— Как ты поступил с тем рабом? — поинтересовался царь.

— Вставил плуту в рот воронку и вылил остаток вина из той амфоры, — за Пармениона ответил сын Никанор. — А когда вор напился вволю, я проткнул живот мечом.

Застольники от восторга зацокали языками.

— Поделом вору! — согласился Александр. — Рабы — существа неблагодарные. — Я слышал, один купец плыл по морю с товарами; разразилась сильная буря, и его рабы стали плакать. «Не плачьте, — сказал он, — в моём завещании я вас всех отпускаю на волю!»

Смеялись так громко, что, показалось, едва не обрушился навес. Следом прозвучали другие истории, не менее поучительные. Неожиданно переключились на чудеса, происходившие в восточных храмах. Птолемей, человек образованный и пытливый в науках, не отказал себе в удовольствии показать знания:

— В Египте есть храм со статуей Сивиллы Прорицательницы. Как только паломники возлагают на алтарь дары, из груди изливалось молоко. Чем не чудо? А недавно я наблюдал в одном храме, как во время обряда на стене появилось горящее изображение бога и всяческие символы, хотя никто при мне не рисовал их и не поджигал.

— Чуда нет! — вмешался Каллисфен. — Предполагаю, что внутри статуи вложена ёмкость с молоком, соединённая трубкой с жертвенником. Когда разжигается огонь, воздух устремляется по трубке в ёмкость, откуда молоко вытесняется через отверстия в груди статуи.

Птолемей закивал головой.

— Такая механика возможна, соглашусь с тобой! Подобных чудес в Египте много, если пожелать их увидеть. Я слышал о знаменитых мистериях, совершаемых в святилище Амона.

Александр при имени Амона насторожился. Сразу вспомнил давний забытый сон, старца Нектанаба, который напророчил встречу с Амоном.

Переспросил с осторожностью:

— Что ты знаешь об Амоне?

Птолемей с готовностью рассказал о том, что греки, посещавшие Египет, видели храмы главного бога Египта. Древнейший из храмов расположен в самом сердце ливийской пустыни, в оазисе Сива. Нужно проделать опасный путь к святилищу, чтобы увидеть бога, изображённого белым бараном с крутыми рогами. Все египетские правители, фараоны, посещали Сиву, чтобы получить покровительство Амона. Только после этого можно надеть венец со священными рогами «Барана Амона».

— Александр, ты интересуешься Амоном? Хочешь примерить его рога?

Это спросил Гефестион. Вопрос застал врасплох. Он не ответил, заставив друга сомневаться в уместности сказанного. Не вникая в ситуацию, Птолемей подхватил интересную тему:

— В пустыне лежат большие камни, похожие на статуи. Они как живые: с восходом солнца слышится странная музыка. Египтяне говорят, что так с людьми разговаривают боги.

Участники, не сговариваясь, повернулись к Каллисфену. Летописец не отказался от пояснений:

— Я могу предположить, что причина скрывается в разнице между ночным холодом и дневной жарой. Солнце в пустыне восходит быстро, скалы нагреваются, из трещин исходит воздух, слышатся звуки.

Александр, потрясённый знаниями Каллисфена, пожелал услышать ещё о Египте. Летописец на этот раз поделился тем, что сам недавно узнал от жрецов:

— Египет для Македонии может быть интересен закупками хлеба, пшеницы, большей частью. Кто владеет Египтом, тот владеет торговлей хлебом для Средиземноморья, Азии, Африки и Ближнего Востока. Не зря персидские цари двести лет не уходят из Египта. Кто им владеет, тот владеет миром.

— Помимо хлеба, чем богат Египет?

— Египтяне не зря зовут свою страну Хеми, или «Чёрная земля». Здесь находят железо, медь, свинец. Но главное богатство египтян — Великий Нил, река, ежегодно дающая плодородие полям.

Вмешался Птолемей:

— Я слышал, что Нилу приносят в жертву девушек. Их разрезают заживо, а они ничего не чувствуют. Разве не удивительно?

— Как можно терпеть? — поразился царь.

— Я тоже удивлялся, пока не уговорил одного жреца раскрыть секрет.

Посыпались шуточки:

— Ты уговорил несчастного египтянина или приговорил его?

— Друзья мои, не думайте обо мне дурно! — отбивался Птолемей. — Хотя не скрою, я проявил настойчивость. Жрец выдал секрет за хорошее вознаграждение. Слуги Амона нуждаются в наших заботах.

Пояснил, что девушкам дают вкусить сладкий сок тростника вместе с особым ядом, вызывающим невосприимчивость к боли. И тогда они с блаженными улыбками принимают смерть как награду.

Сотрапезники притихли, и вдруг царь решительно произнёс:

— Я посещу храм в Сиве.

— Зачем? — удивился Гефестион. — Если хочешь встретиться с Амоном, незачем идти далеко. Я найду тебе храм поближе, куда дорога не так опасна.

С Александром что-то случилось; он вскочил, опрокинув чашу с вином, закричал сдавленным голосом:

— Я сам знаю, что мне нужно!

Возникла напряжённая тишина. Для товарищей царя резкая смена настроения не в диковину. Чтобы превратиться из отзывчивого друга и веселого сотрапезника в одержимого гневом человека, ему требуется немного времени. Обычно он неистовствовал, пока в нём не срабатывала некая внутренняя заслонка, после чего успокаивался. Осматривался и удивлялся, если отмечал что-либо ужасное, что успел натворить. Но сегодня даже близкий его сердцу Гефестион не мог понять, что произошло с другом-царём.

* * *

Пять лет назад царь Филипп неожиданно завёл разговор с сыном о предках — Персее* и Геракле. При этом сообщил, что эти герои посещали храм в Сиве, где вопрошали у Амона предсказания о своих судьбах. Получив его покровительство, герои совершали подвиги, а после смерти стали божествами.

Александр, став царём, тоже услышал от матери имя Амона. В день, когда он уходил на войну с Персией.

— Сын мой, — сказала он, необычно опустив глаза, словно от стыда, — я обязана раскрыть таинство твоего рождения.

Он замер в напряжении.

— Филипп тебе не отец.

Олимпиада схватила его за руку, прижала к губам, заглядывая в широко раскрытые от удивления глаза.

— Не спеши осуждать мать в том, в чём она не виновна! — От волнения на шее у неё пошли красные пятна. — Не могу тебе всего объяснить, я сама до конца не уверена, но в ночь свадьбы я заснула, и ко мне явился Зевс. Он сказал: «Ты понесёшь в чреве моего сына!»

Мать рассказала, что в ту ночь над Пеллой промчался ураган, пролился сильнейший дождь, гремел гром и сверкали молнии. Она спала, и ей показалось, что одна из молний ударила в низ живота; в теле разгорелся жар. Утром халдей Нектанаб, царский прорицатель, подтвердил знамение, сказал, что бог египтян Амон, для эллинов — Зевс, поручил ему сообщить его волю. Бог избрал жену царя Филиппа своей возлюбленной.

— Моя мать поверила в бредовое пророчество чужеземного халдея?

— Сын мой, не кощунствуй! Сам спросишь у Амона!

На другой день Александр прощался с Антипатром, которого оставлял в Македонии. Без обиняков задал советнику вопрос:

— Филипп мне отец?

— Я бы никогда не решился сказать тебе правду, но царю обязан отвечать как есть, — отозвался Антипатр. — У Филиппа появились сомнения. Сразу после твоего рождения он вдруг спросил, похож ли ты на него. Через несколько лет Филипп опять спросил меня о том же. Но тогда он не жил с твоей матерью, и его вопрос я воспринял естественно. Он колебался, признавать ли тебя наследником вместо старшего сына, Арридея.

Антипатр замолчал, припоминая события двадцатилетней давности, затем воодушевился:

— Признаться, в твоём появлении на свет действительно немало странных совпадений и таинственных знаков. В день свадьбы Филиппа с Олимпиадой произошли странности, обсуждаемые во всей Македонии. Среди хорошей погоды над дворцом разразилась гроза; молния ударила в крышу дворца, как раз над супружеской спальней. Разве не чудо?

— А что говорил отец?

— Больше о тебе не спрашивал. Тебя любил, хотя сердился за твою выходку на его свадьбе с Клеопатрой.

Советник вдруг обнял его, по-отцовски прижал к груди.

— Александр, от какого семени ты зачат, тебе и никому, кроме бога, неведомо. Но если ты не сын Филиппа, только тебе решать, как с этим дальше поступить.

ВТОРОЕ ПИСЬМО ДАРИЯ

Во время осады Тира Дарий направил к Александру посланника со вторым письмом. На этот раз осторожничал в выражениях: называл царём. Предлагал выкуп в тридцать тысяч талантов, просил вернуть мать, жену и одну из двух дочерей. Писал: «На другой дочери женись, в приданое отдам земли от Евфрата до Эгейского моря. Сына моего оставь в заложниках мира и верности. Если между нами не будет ненависти, к чему нам воевать друг против друга? А если ты не согласен, подумай, прежде чем желать чего-то ещё. Легче что-нибудь завоевать, чем удержать… Огромная власть таит в себе опасности: корабли, превышающие умеренный ход, не поддаются управлению»…

В чём-то прав оказался Дарий, когда говорил, что трудно управлять огромными владениями; вот он и потерял значительную часть.

— Какое решение мне принять, друзья мои? — обратился Александр к военачальникам, когда зачитал послание. В шатре повисло молчание. Никто не решался сказать первое слово. Опытный Парменион принял удар на себя:

— Отпусти родных Дария и всех знатных персов за выкуп; только чтобы сумма устроила. Одна их охрана дорого обходится. А содержание? Им ни в чём не отказывают! Зачем тебе они? Дарий предлагает не только выкуп, ещё желает поделиться с тобой властью над Персией. Чего лучшего нам ожидать? Пора подумать о возвращении в Македонию. Нас заждались там. На мой взгляд, продолжать войну с Дарием бесполезно. Земли, что к тебе отошли, хватает, чтобы быть довольным. А если продолжать войну, завоёвывать ещё и ещё остальные земли, не будем знать, когда этому наступит конец и как в дальнейшем эти земли удержать. Если бы я был Александром, принял бы предложение Дария.

Парменион не заметил, как помрачнел царь, поэтому неожиданно для себя услышал резкие слова:

— Будь я на месте Пармениона, тоже бы так поступил!

Сделав паузу, Александр негодующе воскликнул:

— Неужели ты не понял, что Дарий не просит, а требует отдать ему мать, жену и детей! За всех готов выложить тридцать тысяч талантов! Он бесцеремонно даёт совет, чтобы я довольствовался тем, что уже имею, отступился от того, что ещё могу обрести! Он смеет говорить мне, что только тогда он примет за союзника и друга!

Александр перевёл дух и обратился к участникам Совета:

— До вас хоть дошло, в чём вероломство Дария? Его дочь находится у меня в плену, а он пытается порадовать меня браком с ней! Дарий даёт понять, что не желает расставаться с властью, хотя на самом деле ею не обладает!

Парменион поздно осознал, что лучше бы ему промолчать. Позвали послов персидского царя. Зашли трое, в длинных разноцветных кафтанах с широкими рукавами; у старшего, с лицом цвета бронзы и длинной рыжей бородой, на груди золотые цепи, пальцы в кольцах с крупными камнями. Персы поприветствовали царя и замерли в ожидании. По хмурому виду Александра они догадались, что услышат нелицеприятное:

— Запомните и скажите своему царю, что я проявил снисходительность и щедрость к его родным и военачальникам по той причине, что не веду войну с пленными и женщинами. Мой враг тот, кто держит оружие в руках. Мне не нужна его дружба, а что касается предложения мира, я бы подумал, если бы поверил в чистосердечность. Но я не верю тому, кто письмами побуждает моих воинов к измене и на погибель мне деньгами подкупает моих друзей. Ещё скажите Дарию, что я отвергаю его предложения. Он предлагает мне то, что уже безвозвратно потерял.

Посланники персидского царя слышали о суровости Александра, но сказанное им ввергло их в смятение. Старший посол смог произнести:

— Мой царь будет сильно расстроен, когда я передам твои слова.

— Я хочу этого! Ещё передашь, что я подумаю над его предложением, если он покорится мне, откажется от мысли, будто он первый. Как на небе не могут разом сиять два солнца, на земле не могут существовать два великих царства. Я буду преследовать Дария, пока он не будет убит, и не как честный враг, а как преступник, подстрекатель к убийству.

* * *

Дарий наконец осознал, что Александр не похож на привычного завоевателя, желающего при удачном стечении обстоятельств военной добычи, части земель или контрибуции. Противник требовал безоговорочной передачи всего царства!

Царь Персии в смятении повёл себя странным образом: имея преимущество в численности армии, продолжал ограничиваться вялотекущим отражением наступления противника. Отходил в глубь собственной страны, предоставляя македонянам возможность занимать новые территории. Возможно, Дарий ожидал благословения богов или благоприятного стечения обстоятельств. Но, судя по всему, остерегался рисковать репутацией «непобедимого» царя. При его дворе находились мудрые советники, но не нашлось ни одного, кто бы разумно объяснил, почему Македонянин отказывается согласиться на мир с Дарием.

Но это не проявление высокомерия. Четыре года в постоянных сражениях и схватках армия несла большие потери, остро нуждалась в пополнении. Если бы он согласился на переговоры с Дарием, в Греции не простили бы. Персы — злейшие враги Эллады. Поэтому даже краткое перемирие с Дарием не представлялось возможным. Александра устраивал только окончательный разгром врага и низложение Дария с царского престола.

ГАЗА

На пути к Египту находилась Газа, город филистимлян*.

Понадеявшись на неприступность города, они отказались покориться македонскому царю, а его переговорщиков прогнали прочь.

Газа горделиво возвышалась на холме, имела толстые стены, глубокие рвы и высокие земляные валы. Город охранял гарнизон из местных набатеев* под командованием опытного военачальника Батиса. Значительные запасы продовольствия и воды на случай продолжительной осады говорили за себя. Поскольку отважиться на штурм Газы мог лишь безумный, жители выкрикивали македонянам оскорбительные дерзости.

Уверенный в воинах собственного гарнизона и поддержке населения, Батис не сдал город. Македоняне начали отсыпать земляной пандус, вскоре добрались до стен, подтащили катапульты, с помощью которых забрасывали огромные камни. Целились, пробуя найти в стенах слабые места. Ещё одну насыпь возвели с южной стороны, куда подтащили мощные тараны. Одновременно землекопы рыли лазы под стенами. Над пустотой стена обваливается, и тогда через пролом можно будет ворваться в город.

Осада Газы активно велась два месяца. Осаждённые терпели лишения, но сопротивлялись как могли. Александр призвал жрецов совершить жертвоприношение, просить у богов, ускорить события. Во время обряда царь, водрузив лавровый венок на голову, обходил вокруг алтаря; вдруг под ноги откуда-то свалился камешек. Возможно, выронила пролетавшая птица, державшая камешек в клюве или в лапках… Обряд приостановился. Жрецы попытались найти объяснение, но ничего хорошего предположить не могли. Прорицатель Аристандр не растерялся:

— Небесная посланница бросила камень к твоим ногам. Стены Газы тоже каменные. Газа будет у твоих ног.

Царь повеселел. Но Аристандр добавил:

— Газа будет твоей. Но будь осторожен.

Осада продолжилась, и вскоре под одним подкопом рухнула часть стены. В пролом ворвались пехотинцы. Защитники отбили три приступа и продолжали сражаться, не думая о смерти; каждый погибал на том месте, куда поставил начальник гарнизона. Ярость Александра беспредельная. На штурм бросил все резервы и сам устремился в сражение, желая быть первым на стене. Вражеская стрела пробила щит, затем панцирь и уже на излёте застряла в плече. Терпя боль, он побежал дальше, сжимая в руке меч.

Птолемей, охранявший царя в сражении, услышал его слабеющий голос:

— Я ранен, но рад, что предсказание сбывается. Газа будет у моих ног!

В разгар штурма передовому отряду удалось закрепиться на стене и уже изнутри прорваться к воротам, открыть их. Газа пала!

Над Александром хлопотал лекарь, обрабатывая кровоточащее плечо. К нему подвели Батиса, раненного в нескольких местах. Комендант едва держался на ногах. Царь зло выдавил из себя:

— Проклятый пёс, почему не отдал мне город?

— Я давал клятву своему царю. Пока Дарий жив, я служу ему.

— Ты посмел отказать мне! Я не хотел воевать Газу, я предлагал мир, чтобы воины мои не умирали! Ты преступник, а значит, заслужил смерть.

Он скривился в злой усмешке.

— Ты умрёшь героической смертью. Как Гектор у стен Трои!

Принесли заострённый металлический стержень. Едва дышавшего от ран коменданта раздели догола, повалили на землю и стержнем пробили обе пятки. Батис истошно кричал, умолял прикончить, прекратить страдания. Но царь желал зрелища, а не заурядной казни. На крик истязуемого сбежались воины. Они потешались над его страданиями, с азартом делали ставки, определяя время, сколько он продержится, пока не умрёт. Чем громче кричал Батис, тем радостнее воспринимали его мучения…

Через дырки в пятках продели кольца с ремнями, привязали к колеснице. Александр, несмотря на собственное недомогание, взялся управлять. Тронул коней и протащил по земле вокруг стен Газы почти безжизненное тело Батиса. Удовлетворившись свирепой казнью, потребовал неразбавленного вина, выпил залпом, чувствуя, что успокаивается…

* * *

За время осады Газы, штурма и последующих трёх дней грабежа погибли шесть тысяч жителей и защитников стен. Македонянам с союзниками досталась богатейшая добыча, прежде всего мешки с благовониями. Из оставшихся в живых отобрали молодых женщин и малых детей для продажи в неволю, остальных убили. С этого дня филистимляне как исторический народ, живший на своей земле тысячу лет, перестали существовать. Обезлюдевший город превратили в крепость, оставив незначительный гарнизон из легкораненых и выздоравливающих македонян.

Глава восьмая

ДОЛГАЯ ДОРОГА К ХРАМУ

СВЯЩЕННЫЕ КРОКОДИЛЫ МЕМФИСА

Загадочная страна фараонов Египет начиналась к югу от Газы с хорошо укрепленного города-крепости Пелусий*, имеющего вместительную стоянку для морских и речных судов. Стало известно, что персидский гарнизон оттуда ушёл, но как встретит македонян население, предположить нельзя. Гефестион с отрядом боевых кораблей отправился в Пелусий, где собирался поджидать царя, отправившегося с войском пешим путём.

Весть о том, что Александр запрещает унижать, грабить и убивать жителей сдавшихся городов, предопределила мирный исход с Пелусием. Македонян ждали. Жрецы провели в храмах торжественные обряды, превознося божественное имя Александра. А на следующий день берегом Нила македоняне направились к Мемфису. Гефестион с кораблями сопровождал по реке.

На подходе к Мемфису пришла весть, что персидский наместник Дария предал своего царя и теперь ожидал Александра при открытых воротах. Это порадовало. А когда перс показал сокровищницу, где хранилось золото, серебро и другие ценности на восемьсот талантов, он заслужил не только прощение македонского царя, но и милости: его оставили в прежней должности.

Мемфис, один из древних религиозных центров Египта, поразил эллинов обилием культовых сооружений и монументальных статуй. Главный жрец храма бога плодородия Аписа взялся сопровождать царя. Рассказал, что на протяжении тысячелетий в городе размещалась резиденция последних династий египетских фараонов.

— Город назвали по имени дочери бога Великого Нила. А чтобы тебе сделать приятное, скажу, что она мать Агенора и Бела.

— Что из этого?

— Они предки царей, правящих в греческом Аргосе.

— Я знаю, что предки македонских царей родом из Аргоса.

— И я говорю: твоя родословная связана с фараонами Мемфиса.

Мысль о том, что в нём течёт кровь египетских богов, захватила воображение Александра настолько, что он с неутомимой энергией день за днём посещал мемфисские храмы. И всюду жрецы оказывали ему уважение и почести, приличествующие божествам. А когда пришло время прощаться с Мемфисом, царь поделился со жрецом, что намерен посетить оазис Сива.

— Иди, царь! — услышал в ответ. — Амон сообщит о прошлом, направит к будущему.

В одном из путаных закоулков Мемфиса перед Александром предстало сооружение, схожее с колодцем. Вода в нём отсутствовала, но иссохшие «лепёшки» на дне указывали на её недавнее присутствие.

— Ты видишь ниломер — самое нужное для египтян приспособление, — пояснил жрец. — По нему узнают высоту воды в Ниле, когда случится разлив реки на поля и когда ожидать исход воды, чтобы начать сельскохозяйственные работы.

— Но Нил отсюда далеко!

— Ниломер соединяется с Великой рекой подземным каналом. Во время разлива вода доходит сюда, а приставленный к нему жрец наблюдает уровень.

Александр увидел различимые чёрточки на стене, а рядом изображение человека с головой крокодила.

— Себек, бог воды и разлива Нила, — поймав взгляд царя, пояснил жрец. — Он даёт Египту изобилие и плодородие. Произнесение его имени наделяет человека силой Эроса, из-за чего египтяне часто называют его «Оплодотворяющий».

Жрец сообщил, что когда-то Себек был человеком, фараоном; дикие собаки загнали его в Нил, а крокодил спас, перенёс на спине на другой берег. С тех пор крокодил для египтян обладает священной неприкосновенностью, его нельзя убить или обидеть, ибо он является вместилищем воли богов, символ водной стихии.

Каждый храм Себека содержит в особых резервуарах пару священных крокодилов; в инкубаторах из яиц выводят их детишек.

Доверенные служители заботятся о них, кормят хлебом и вином, мясом и фруктами. Храмовые крокодилы участвуют в торжествах, а когда умирают, тела их подвергают мумификации, заворачивая в папирусы со священными надписями. Для этого существуют целые некрополи.

— Царь желает увидеть живого бога? — неожиданно спросил жрец. Александр кивнул.

— Ты увидишь такое, что дано не всякому смертному.

В сопровождении царских гвардейцев Александр прошёл извилистыми улицами до невысокой каменной стены. Остановились перед бронзовой дверью; жрец стукнул ручкой несколько раз, и дверь открылась. За порогом открылась площадка, залитый солнцем широкий двор, мощённый плотно пригнанными плитами. Напротив приземистый храм, обрамлённый толстыми колоннами; у входа изваяние стоящего на лапах крокодила, раза в два выше человеческого роста.

Из-за колоннады появился бритоголовый человек в белой одежде с полотняной сумкой в руках. Не обращая внимания на посторонних, прошёл к водоёму с пологим берегом. Бросил сумку, скинул одежду и с шумом кинулся в воду. Поплыл, громко отфыркиваясь и намеренно поднимая брызги. Александр не понимал, что за этим последует, и вдруг увидел на поверхности недалеко от пловца нечто коричневое, схожее с бревном внушительных размеров. Крокодил! Животное неумолимо приближалось в сторону возмутителя спокойствия…

Человек вместо того чтобы испугаться, наоборот, похлопывал по воде рукой. Крокодил медленно приблизился к нему, и тогда жрец повернул к берегу, словно приглашая крокодила на игру. Поверхность воды заколебалась, на поверхности показался ещё один крокодил. Оба последовали за жрецом к берегу. Тот вышел. Обернувшись, гортанно что-то крикнул, после чего животные вылезли на песок. Они показались царю огромными, до десяти локтей в длину! Первый крокодил, широко раскрыв пасть и комично ковыляя на коротких лапах, подошёл к человеку и… как домашняя собака, улегся у ног. Жрец нагнулся, приблизил лицо к чудовищной пасти и, нашептывая, стал гладить по бугристой голове. Александр услышал, как крокодил протяжно вздохнул.

Второй крокодил тоже вылез на берег и, переваливаясь, лёг рядом. Человек достал из сумки две лепешки и две живые курицы со связанными лапами, открыл одному и второму пасти, куда сунул всё это. Проглотив лакомство и закрыв пасти, животные неспешно возвратились в водоём.

— Их ещё поят вином с мёдом, — добавил жрец Аписа. — Но только по праздникам. Этот напиток они очень любят.

Александр наблюдал за происходящим со смешанным чувством благоговения и восторга. Он не мог понять, как такое может происходить без вреда для человека!

— Привилегия общения со священными крокодилами даётся только избранным, — пояснил жрец. — Особая коллегия посещает разные семьи, выбирают ребёнка с рождения. Как только он перестаёт питаться грудным молоком, забирают у матери, чтобы обучить тайному знанию «У». Кто обладает им, получит побратимство, родство со священными крокодилами; сможет разговаривать с живым воплощением бога.

Для заключения союза с крокодилами существует особый ритуал: человек делает порез у себя на теле; кровь проливается в воду, где находятся животные. Если человек почувствует в себе прилив необъяснимой силы, это означает, что священный союз действует! Человек без боязни может приближаться к крокодилам, а крокодилы будут приходить к нему на зов. Если животное нападает на такого человека, — он неправильно оценил свою силу «У»…

* * *

Перед тем как оставить Мемфис, Александр посетил Некрополь. «Город мёртвых фараонов», где они при жизни возводили для себя усыпальницы в виде огромных каменных пирамид, а их вельможи — роскошные гробницы. При виде монументальной роскоши молодому завоевателю есть о чём мечтать!

На другой день, как только лучи солнца тронули верхушки колонн Мемфиса, царский корабль направился в Навкратис*, греческую колонию в дельте Нила, откуда Александр намеревался отправиться в оазис Сива.

ДАНЬ СОКАРУ

Чтобы добраться до желанной цели, храма Амона, предстояло пройти две тысячи стадий по одуряюще жаркой пустыне. Местные племена называют её Либу (Ливия), «Струящийся бог», за пески, двигающиеся под напором непредсказуемых ветров. Известие, что Дарий отсиживается в Вавилоне, позволяло македонскому царю оставить на время армию и отправиться в оазис Сива. А пока воины отдохнут, раненые подлечатся, подождут пополнение из Македонии.

В отряд сопровождения отобрали бывалых пехотинцев. Договорились с проводником из мозабитов*, аборигенов пустыни, который просил называть его Имошаг, «Вольный человек». Он сносно говорил по-гречески, объяснил, что водил караваны торговцев. В ярко синем плаще с широким поясом из ткани Имошаг выглядел иначе, чем представители здешнего населения — светлокожий, высокий и голубоглазый, что вначале послужило причиной доверия македонян к нему. В русых волосах горделиво торчало страусовое перо, на виски спускались мелко плетённые косички; мужественный облик завершала небольшая борода. Сложная татуировка на теле говорила о высоком статусе, как выяснилось, сына вождя. Позже Имошаг разоткровенничался, сообщив, что соплеменники издавна устраивали набеги на караваны, проходящие по их земле, и взимали плату за охрану от других грабителей.

В рискованный поход ушли с Александром самые близкие друзья, Гефестион и Птолемей. Остальные не возражали, не понимая, зачем их царь и друг отбывает в неизвестном направлении. Птолемей обладал полезными для такого случая знаниями истории и географии этой местности, а без Гефестиона Александр вообще не представлял себе своего таинственного путешествия. Из тех же соображений брали с собой летописца Каллисфена. Любимец Букефал оставался в Мемфисе, чтобы не утруждать горячими песками ноги лошади.

Отряд начал поход по едва различимой караванной тропе сразу за городом; цепочка из людей, верблюдов и погонщиков растянулась на полстадия. Шли спокойно, ритмично преодолевая первые, казалось бы, безопасные стадии…

Александр шагал впереди, как обычно, когда сзади раздались испуганные возгласы. Обернулся и увидел пехотинца; он почему-то стоял не на тропе, а немного сбоку погружённый до колен в песок. Пытаясь освободиться от чего-то страшного и неизвестного, воин судорожно дергался и махал руками…

— Кто-то держит меня за ноги, — кричал он, — тянет вниз! Помогите!

Лицо покрылось мертвенной бледностью, глаза выпучились… Его товарищ, движимый состраданием, шагнул к нему.

— Не ходить! — испуганно крикнул проводник и замахал руками. Человек продолжал погружаться, что окончательно сковывало его действия. Последнее, что успели заметить люди, руку, дернувшуюся в воздухе, словно в прощании… Песок замер, оставив посредине неглубокую вмятину…

Люди растерянно оглядывались, не понимая, что произошло.

— Что это, Имошаг?

— Моя предупреждал, ходить всем друг за друг, за верблюд. — Имошаг волновался, путался в словах. — Я знать пустыня, знать песок. Всегда обман! Кто не слушать Имошаг, тогда смерть. Нельзя ходить сторона!

Спустя некоторое время его выражение лица изменилось.

— Смерть один — хорошо, — вдруг задумчиво произнёс он. — Один твой жертва. Сокар принял.

Заметив недоумение у царя, пояснил:

— Хозяин пустыня Сокар. Бог разрешать идти.

Толкование чудовищной смерти воина в первый же день неожиданно успокоило и Александра. Отряд продолжил движение, каждый размышлял о случившемся по-своему. Беспокоило, что смерть отобрала человека, не позволив его товарищам совершить погребальный акт. Но труп отсутствует! Человека невозможно захоронить или возложить на погребальный костёр. Птолемей предложил считать воина утонувшим, как моряка. Такое на море случается; тогда нет повода винить кого-либо в неуважении к покойнику. По возвращении в лагерь командир отошлёт сообщение родным в Македонию и за счёт казны соорудят кенотаф — пустую могилу, куда потом наведываются родные погибшего. Без могилы эллину нельзя!

На привале Каллисфен попытался объяснить случившееся.

— Я слышал о губительных для человека плывунах, встречающихся в мокрых грунтах. Но чтобы подобное происходило в сухих песках, не знал, — в раздумье произнёс он.

— Я увидел, что песок в том месте темнее, чем в другом месте. И трава росла, — заметил Гефестион.

— Так и есть! — подтвердил Каллисфен. — Под слоем песка источник воды пробиться наверх не может, слишком слабый. Вода насыщает песок, который становится подвижным и опасным для живого существа. Солнце высушивает корочку песка, и ловушка готова!

— Но почему человек не может спастись? Если его закопать в земляную яму со свободными руками, он выберется.

— Нашего воина не отпустила вязкость жидкого песка. Я слышал, на море существуют песчаные отмели, куда засасываются целые корабли вместе с командами.

Эпизод с несчастным пехотинцем с огорчением вспоминали несколько дней, затем забыли под впечатлением других, не менее тяжких, испытаний.

Отряд двигался по установленному Имошагом распорядку. Шли с раннего утра до времени палящего солнца. Проводник выискивал место для привала, замечал скалу или большой камень, образующие тень. Воины втыкали копья, натягивали поверх пологи и готовили себе скромный обед. Когда жара спадала, свёртывали импровизированный лагерь и шли до сумерек. Останавливались на ночлег. Погонщики заботились о верблюдах, разводили костры из собранных в высохших руслах веток отживших свой век деревьев. Готовили еду, устало обменивались впечатлениями прошедшего дня и засыпали, кутаясь в шерстяные одеяла — по ночам резко холодало. А утренняя заря поднимала караван, и люди вновь шли за уверенно шагавшим проводником, пока есть силы…

ГЛОТОК ВОДЫ

Двадцатый день царский отряд с упорством преодолевал крутые барханы, схожие с застывшими волнами унылого моря. Иногда пески переходили в каменистые долины, из недр которых вылезали уродливые скалы, обезображенные ветрами. В причудливых очертаниях людям виделись чудовища, монстры, от которых ничего хорошего ждать не приходилось…

Македоняне настороженно поглядывали вокруг в надежде встретить привычную природу. В пустыне и бесстрашным воинам впору растеряться: бесконечная череда песчаных гор не давала повода расслабиться; одни трудности заканчивались и тут же начинались другие. Приходилось их преодолевать и не отчаиваться, и не сетовать на козни чужих богов или злую судьбу. Понимали, что оказались во власти враждебных природных сил, где нет пощады, а противостоять можно лишь беспредельным мужеством и нечеловеческой стойкостью.

Александр шёл пешком, имея возможность использовать для езды одного из верблюдов. Трудно, но вида не подавал, когда горячий песок прожигал ноги в сандалиях, во рту пересыхало, и естество требовало: воды, воды, воды…

Походную колонну завершали верблюды с дорожной утварью, продовольствием и самой большой ценностью — припасами воды в кожаных бурдюках. Безразличные ко всему животные двигались за вожаком, ведомым погонщиком, доверившись людям и собственной интуиции, дававшей им возможность выживания в пустыне…

Проводник сулил добраться в Сиву за месяц или немного дольше. Но при условии, что по пути следования не случится непредвиденного. Из этого расчёта взяли продовольствие и воду. Имошаг говорил о зыбкой возможности пополнить запасы воды из проходных колодцев на тропах.

— Если повезёт, — осторожно пообещал он.

— Что имеешь в виду? — насторожился Александр.

Пришлось Имошагу пояснять, что колодцы, хотя они встречаются на пути, способны пересыхать. Или всю воду выпьет впереди идущий караван. Пока будешь дожидаться нового притока, можно умереть. В пустыне жизнь людей зависит от милостивых богов.

На пятый день действительно встретился первый колодец. Но он представлял собой глубокую яму с илом на дне. Попадались ещё «колодцы» со следами воды, высохшие русла исчезнувших рек, отчего воодушевление людей скоро поменялось на уныние. Во впадине между скалами неожиданно обнаружили воду; хватило бы утолить жажду. Оказалась непригодной, солёной, до горечи, наизнанку желудки вывернулись. С тех пор воины с тревогой поглядывали на верблюдов, нёсших на своих выносливых спинах худеющие бурдюки с живительной влагой.

Настал день, о котором в отряде вслух не говорили и старались не думать: со всех бурдюков бережно слили остатки воды в шлем. Отводя глаза, передали Александру. Облизав потрескавшиеся губы, царь спросил:

— Друзья мои, что это?

Вразнобой послышались голоса:

— Твоя вода, Александр.

Он взял шлем в руки и подошёл к воину, которого недавно укусила змея с трещоткой на хвосте: ему дали противоядие и теперь, ослабевшего, товарищи несли на палатке поверх двух копий. Царь поднёс шлем ко рту больного.

— Пей!

БЛАГОСЛОВЕНИЕ НЕБЕС

Бурдюки опустели, оставалось немного вина. Пили, едва ли не по каплям. В последний раз колодец встретился два дня назад; помёт и многочисленные следы ног животных, отпечатанных в жидкой грязи, указывали на то, что воды не осталось…

Великий песчаный океан давил на души воинов безысходностью. Отряд зашёл слишком далеко, чтобы возвращаться. К тому же проводник обнадежил, что оазис находится всего в двух-трёх днях. Но как без воды?!

По совету Имошага замечали места с поросшей травой или кустарником. В одном, между крутыми барханами, куда не задувал горячий ветер, покопались и добыли немного воды; но из-за большой засоленности пить не отважились. Но Имошаг предложил намочить одежду, пояснил, что, когда она высохнет и возьмётся ломкой корочкой, солнце не будет сильно досаждать. Несмотря на отсутствие воды, абориген не терял духа, просил запастись терпением. В высохшем русле проводник показал, где нужно копать. Не веря в успех, воины взялись за лопаты, копали, борясь с осыпающимся песком, и вдруг обнаружился влажный слой. Все радостно оживились и поспешили углубиться. Вскоре явилось чудо: взорам явилась струйка чистейшей воды… Смешавшись с песком, она превращалась в мутную взвесь, но не иссякала; наоборот, наполнила ямку. Наконец, вода отстоялась и посветлела, хотя её мало. Проводник предложил, чтобы каждый окунал свой кусок тряпки и, намочив, выжимал капли себе в рот. Пересохшие от жажды рты требовали большего, но увы…

Жажду не утолили, но колики в желудках ушли. Верблюдам не досталось. Они упорно рвались к яме, хрипло ревели и с обидой мотали головами.

В другой раз Имошаг посоветовал искать воду у подножия бархана с подветренной стороны. Тоже получилось, собрали немного.

Казалось, у людей совсем не оставалось сил; брели, едва переставляя ноги. Пылающее небо добивало в них последние крупицы надежды. Александр посматривал вверх, вымаливая помощь богов — дождя или хотя бы прохлады. Понимая его состояние, Имошаг покачал головой; сказал, что в пустыне не существует сезона дождей, а если ему случается выпасть, кайли не успевают достигнуть земли. Испаряются, не долетая земли, оставляя душный запах. Напоить пустыню не могут даже боги…

В очередной раз, подняв голову, Александр на горизонте различил пятнышко. Ещё глянул и убедился, что не обманулся. Стал наблюдать и вскоре заметил, что «пятнышко» приближается. Подумал: «Как грозовая туча»… Ни с кем не стал делиться наблюдением, как вдруг воздух над ними сотрясли сильные порывы ветра. Резко посвежело… Неужели мольба достигла ушей Зевса?

Александр воздел руки:

— О, Зевс Дождеватель! — радостно воскликнул он. — Дай воду с подвластных небес!

Имошаг обернулся. Отряд остановился, воины сбились в группы, с тревожным любопытством наблюдая за царём. Неужели злые духи пустыни повредили светлый ум?

— О, Зевс Всемогущий, повелитель грома и молний, собиратель туч и ниспослатель дождей! — продолжал он. — Иду к твоему храму! Не дай умереть мне и моим воинам, пролей благословенный дождь!

Люди обнаружили над собой неизвестно откуда взявшееся облако; оно темнело на глазах. Ветер усиливался, вокруг заметно повлажнело…

Через мгновение… опустились сумерки, по горячему песку зашлепали крупные капли. Воздух наполнился запахом мокрой пыли.

Люди словно обезумели: прыгали и кричали, ловили руками и губами небесную влагу и боялись проснуться…

Потом на них обрушился дождь! Он не утихал, усиливался, пока не превратился в ливень… Воины наконец поверили в явь, образумились и бросились подставлять свои шлемы и щиты. И пили, пили и не могли напиться…

Сразу вспомнив походные навыки в экстремальных условиях, македоняне быстро воткнули копья, поверх которых натянули плащи, чтобы собирать нежданный дар Неба. Воду сливали в бурдюки, и только когда все наполнили, успокоились и забыли о недавних страхах. Когда это произошло, ветер задул в обратную сторону; облако посветлело и унеслось прочь, растаяло на горизонте, откуда явилось. А на освободившемся от облака небосводе с прежней силой заблистал умытый дождём солнечный диск…

* * *

После благословенного происшествия отряд воспрянул, шагали бодрее. Проводник долго молчал, потом не выдержал, видимо, собственных мыслей и поделился соображениями с царём:

— Наш бог Ха дарил вода.

— Ха? — отвлёкся от мыслей Александр.

— Хозяин Неба.

Александр не стал спорить с Имошагом, какому богу они обязаны, но понимал, это произошло неслучайно. Поверить в природное проявление дождя немыслимо. Тогда чудо? Зевс не позволил им бесславно умереть. Теперь его воины по возвращении обязательно расскажут товарищам, что Небо благоволит царю, а значит, дарует победу над Дарием.

Рассматривая затейливые звёздные сопряжения на ночном небе, Александр всё же спросил у Каллисфена его мнение о случившемся. Тот пожал плечами:

— Как учёный я буду искать причины в природном начале, на чём настаивал Аристотель. Но дождь во спасение пролился без научного обоснования, что вызывает изумление. Поэтому я буду убеждать любого в том, что моему царю покровительствует сам Зевс, словно он ему сын родной.

Александру ответ понравился, он спросил ещё:

— Если продолжить твою мысль, что всем управляет природа, справедлив вопрос: зачем она создала такое унылое место, как пустыня? Уж не для испытания человека?

— Мне довелось услышать от Аристотеля, что пустыня в древности представлялась пригодной для жизни человека. И мудрый Платон так говорил; а ему рассказывали египетские жрецы.

Для Александра и его друзей, которые прислушивались к их беседе, слова Каллисфена показались совершенной неожиданностью. Они переглянулись и придвинулись ближе к ним, готовые слушать умные речи:

— Мне тоже показалось подобное сообщение удивительным, но недавно я узнал от Имошага, что его племя знает прошлое пустыни по рисункам на скалах. Он готов показать; на них есть леса с животными и реки с рыбами, поля и сады с работающими людьми.

Александр недоверчиво хмыкнул:

— Я должен поверить, что дикие варвары умели рисовать на камнях?

— Я тоже полон сомнений, царь, но моё знание естественной природы допускает догадку, что человеческие цивилизации имеют разные периоды, от расцвета жизни до заката. Моровые болезни и войны уносят жизни, города гибнут от землетрясений или по воле победителя, как случилось с Фивами.

Каллисфен поздно осознал, что зря упомянул мятежный город.

— Что Фивы? — недовольно спросил Александр.

Пришлось объясняться:

— Ты правильно поступил, что фиванцы стали твоими рабами, а город сравняли с землёй. Так Фивы и его народ пережили свой расцвет. Люди сюда не вернутся, время и непогода похоронят и развалины. Такова судьба городов, не пожелавших быть покорным тебе, царь. Это тоже закон природы!

— Мятежники получили по заслугам. Фивы разрушены в назидание Афинам и Греции. Но лучше будет, если ты не будешь отвлекаться от моего вопроса.

— Я предполагаю, что прежние обители сегодняшней пустыни не могли изображать того, чего не видели вокруг. А это означает одно — раньше пустыня выглядела совсем иначе: текли реки, и существовали озёра, вода источников орошала возделанные поля, стада домашних животных паслись на пастбищах.

Гефестион прервал его:

— Я готов поверить тому, о чём ты говоришь, Каллисфен, но нам будет интересно узнать, что произошло дальше? Отчего изменилась природа?

— Виноваты люди. В Египте Платону показывали пророчества: «Люди погибнут от неумения пользоваться силами природы и от незнания истинного мира». Вавилонское царство исчезло вследствие непродуманного строительства каналов для орошения полей из рек Тигр и Евфрат. Плодородные земли унесены потоками в море, уступив пескам».

Птолемей поддержал Каллисфена:

— Если люди, что живут сегодня на земле, продолжат поступать согласно своим неразумным желаниям, опять последует возмездие богов.

Александр откинулся на подстилку, вглядываясь в черноту неба, усыпанного мигающими огоньками во дворцах богов. Вокруг тишина, прерываемая негромкими голосами воинов и всхрапами верблюдов. Пустыня оказалась не столь ужасной, какой представлялась в начале перехода. В ней можно выжить, отбросив предубеждения, как к опасному противнику. Она по-своему красива и достойна восхищения, когда, забыв об унылости и однообразии, люди наслаждаются вечерней прохладой и содержательными разговорами…

После короткой ночи небо на востоке вновь засветилось розовыми сполохами. Македоняне встретили новый день в пути…

САМУМ

Наутро, как повелось в походе, отряд с ночёвки продолжил путь. Вчера Имошаг произнёс обнадёживающие слова:

— Скоро Сива.

Проходя через высохшее русло, Александр среди щебня под ногами заметил осколки странных камней, выделявшихся среди остальных тёмно-голубым цветом. Края камней показались ему оплавленными. Окликнул Имошага, показал. Привычное спокойствие на лице проводника сменилось испугом.

— Бросать! Бояться брать.

Понизив голос, видимо, действительно остерегаясь привлечь чьё-то нехорошее внимание, поведал легенду, известную его племени. Александр услышал, что в дни Мироздания бог Ра слепил из глины людей, поручив им жить с природой в согласии. Люди оказались неблагодарными, стали жить по своим правилам, и решили, что им будет лучше без бога. Перестали приносить дары к алтарям. Ра наказал неразумных людей, направил на них искрящийся убийственным светом посох-урей. От его лучей не спастись. И люди превратились в камни… Сейчас царь держит в руках кого-то из тех людей.

Богатая фантазия проводника, уверенно говорившего посреди безмолвной пустыни о прошлом своей земли и предках, удивляла заставляла осознавать, насколько окружающий мир своеобразен таинственен и непредсказуем.

На дневной стоянке Имошаг сообщил:

— Завтра будет Сива.

После его слов воины прибавили шаг, в колонне наблюдалось оживление, слышались шуточки; показалось, что даже у верблюдов сменилось настроение… Но после полудня с проводником что-то произошло: он озирался по сторонам, смотрел то на небо, то вдаль. Вдруг, почувствовав в воздухе нечто подозрительное, крикнул Александру:

— Спасать надо!

Махнул рукой в сторону скалистого выступа, торчащего из песка, призывая спешно направиться туда. Решительно объявил:

— Там ждать!

— Что случилось? — удивился Александр.

— Бог посылать смерть. Надо прятаться.

Показал на кромку горизонта впереди. Птолемей, следуя за его жестом, заметил неладное; затревожился:

— Похоже на самум. В пустыне так называют ураган, который, как на море, поднимает волны. Только из песка. Он способен засыпать целый город вместе с людьми.

— Где-то в этих песках погибли персы с царём Камбизом, — добавил Каллисфен.

Проводник понял, о ком идёт речь, согласно закивал.

— Я знай случай. Одна маленький песчинка не страшно. Одна и ещё одна, потом много песчинка хоронил царь перса.

Воины, кто услышал проводника, осматривались по сторонам. Если раньше им встречались иссушенные солнцем скелеты верблюдов, и на них не обращали внимания, то сейчас всё обрело иной смысл…

Александр раздражённо крикнул проводнику:

— Говори, что делать!

— Сказать людям, готовиться, прятаться. Спешить!

Если буря настигнет, он предлагал с головой укрыться одеялом или плащом, дышать через тряпку. Иначе песок задушит. Смерть!

Царя охватило состояние, схожее с тем, когда предстояла схватка с неизвестным сильным противником. Воины рассредоточились, устроились близко к скале, сделали, как говорил проводник. Погонщики уложили верблюдов, сами укрылись за ними. Людей не покидало чувство тягостного ожидания неизбежности…

* * *

Утомительно тянулось время, но ничего не происходило. Люди уже думали, что проводник ошибся или беда прошла мимо, как вдруг солнечный диск покрылся завесой пыли, внезапно поднятой с земли, и принял угрожающе кровавый цвет. Воцарилась давящая тишина, а следом послышались… стоны и вопли, исходящие из огромной надвигающейся на лагерь стены песка и пыли…

Задрожала земля. Стало трудно дышать. В лицо ударили упругие волны горячего воздуха; потоки исходили откуда-то снизу, резко вырывались высоко вверх, чтобы с невероятной силой, гулом и скрежетом обрушиваться на отряд. Через мгновение страшный удар потряс место, где люди и животные искали спасение. День превратился в ночь, в которой властвовали демоны зла… Под бешеным напором воздуха песок выдувался из-под ног, вытекал, будто вода из опрокинутого сосуда, чтобы, подхваченным озверевшим ветром, уноситься прочь. Люди пытались удержаться на ногах, падали, боясь поднять голову; их сразу засыпал песок, исподволь готовя непременную могилу… Горячий воздух врывался в легкие, обжигая внутренности; песчаная взвесь проникала в глаза и уши, лезла в нос и рот, не давая возможности дышать. Они раскрывали рты, пытаясь раздобыть хотя бы глоток спасительного воздуха, ещё разок вздохнуть. Взамен получали порции песка, оседавшего в груди, разрывая изнутри на куски…

Привычные ко всему верблюды отворачивались, глухо стонали. Сонмища злых колючих песчинок, сталкиваясь в бешеном вихре, продолжали наполнять воздух противными слуху звуками, вызывая панику у обезволенных страхами воинов…

* * *

Прошла вечность, пока самум утихомирился, внезапно, как и начался… Умолкли грохочущие звуки недружелюбной природы, осела пыль… Ржавые облака очистили от себя небо, незваные сумерки исчезли, уступив место дневному свету. После пережитого вновь увидеть солнце показалось благодатью, спасением.

Лагерь постепенно оживал; люди зашевелились, откапывая самих себя и соседей. Троих воинов спасти не удалось, задохнулись. Имошаг объяснил, что они недостаточно укрылись одеялами. Командиры посоветовались со жрецом, как поступить; решили оставить в своих могилах, совершив обряд богу подземного царства Аиду.

Самум безжалостно прокатился по пустыне, уничтожив привычные для проводника ориентиры. Имошаг растерянно кружился на месте, высматривая дорогу, а когда поднялся на вершину бархана, радостно закричал:

— Птица!

Все глянули в сторону, какую он указывал. Тёмная точка летела к ним на небольшой высоте.

— Ворон! — признал Птолемей. — Зевс послал своего проводника! Там жильё!

— Ты уверен, что они добрые посланцы? — недоверчиво спросил Гефестион. — Ворон посланец бога войны Ареса. Они предвещают смерть. Нельзя идти за ними!

Александр прекратил спор:

— Раскаркались! Зевс послал дождь нам во спасение, уберёг от смертельного самума. И всё ради того, чтобы привести нас к смерти?

Он рассмотрел ещё одну птицу.

— Два ворона направляются к нам. Если проводник дороги не знает, они приведут нас к людям. Следите за ними!

Птицы долетели к ним, совершили облёт и повернули в обратную сторону.

— Идём туда, — показал Имошаг. — Там Сива.

Слова проводника и вид живых существ в небе вселили надежду воинам отряда. Птицы улетали вперёд, затем возвращались; гортанно перекликаясь между собой, они поглядывали сверху на людей и, будто удостоверившись, что все следуют за ними, возвращались, летели в прежнем направлении. Угадывая в этом доброе предзнаменование, македоняне приободрились, к ним вернулись силы и уверенность в удачном завершении похода. Воспоминания о пережитых трудностях отходили в небытие, словно всё происходило не с ними или в дурном сне. Верблюды тоже почувствовали перемену, не нервничали, шли степенные, невозмутимые.

Прошёл день и ещё ночь, когда утром раздался голос проводника:

— Сива!

Люди разглядели гребень над линией раздела желтой пустыни и высокого голубого неба. Несмотря на усталость, воины прибавили шагу и вскоре увидели рощи финиковых пальм и стены, ограждающие оазис от смертоносного дыхания пустыни. Они действительно видели Сиву!

Перед воротами стояли какие-то люди…

СОН НАЯВУ

Проводник в нерешительности остановился, оглянулся на царя. Александр продолжал идти, пытаясь разглядеть лица. По белым накидкам и бритым головам со сверкающими от масел макушками признал жрецов. Их торжественный вид свидетельствовал о том, что они вышли его встречать… Вперед выступил старец с леопардовой шкурой на плече — признак высокого сана; на это указывали набедренная повязка, прошитая золотыми нитями, и кожаные перчатки. Смуглое лицо, изборождённое глубокими морщинами, выражало почтительное смирение и одновременно любопытство. Взгляды их встретились…

Неожиданно Александр понял, что знает это лицо. Нектанаб?! Но как тот вещий старец, привидевшийся в давнем сне, оказался здесь? Хотя Нектанаб говорил, что они могут ещё встретиться…

Жрец, тщательно подбирая слова по-гречески, произнёс с возвышенным пафосом: «О, пайдион!», что означало: «О, сынок!»

Уставший от дороги, поражённый неожиданной встречей, Александр услышал: «О, пай Диос!», или «О, сын бога!», обрадовался неожиданному приветствию.

— Амон сообщил мне о твоём посещении. Вот прочему мы встречаем тебя, как сына бога.

Старец догадался, что произошло недоразумение, пояснил двусмыслицу:

— Бог эллинов Зевс и египетский бог Амон братья близнецы. Как Зевс, наш Амон — отец всех людей. Лучших из них он называет своими сыновьями. Поэтому я приветствую тебя, как божественного сына. Ты доказал это, пройдя испытание пу стыней. Ты не пустыню преодолел, а утвердил себя в своей боже ственной избранности. Амон объявит народу Египта о появлении своего избранного сына.

Старец приблизился к царю и тихо спросил.

— Я слуга Амона. О чём хочешь спросить у него? Скажи мне.

— Узнать истину.

— Так и будет.

Старец показал на стоявшего за ним жреца.

— Он укажет твоё пристанище на сегодня. Найдешь в нём воду для омовения, еду. Я приду ночью, проведу в жилище бога. Твои люди тоже найдут отдых.

* * *

За воротами из ливанского кедра открылась картина удивительной местности. Пальмовые рощи, кустарники яркой разноцветии, изумрудная зелень травы у водоёмов; лазоревая вода. Воины отряда, проходя по Сиве, не удержались от восторгов при виде этого праздника жизни; здесь поверили, что мучения закончились. Неподалёку от дороги им встретился ручей, на дне суетились рыбёшки. Строй в отряде распался сам собой; воины сбрасывали пропылённые и просоленные от пота одежды и бежали к воде. Но жрец закричал что-то на своём языке. Имошаг объяснил, что купаться нельзя, вода слишком холодная. Странно слышать, поскольку в это время солнце припекало безжалостно.

Как позже узнали македоняне, ручей здесь особенный. Среди дня вода в нём действительно ощущалась ледяной, но к вечеру сильно теплела, к полуночи становилась горячей. За ночь остывала, а к полудню вновь оказывалась ледяной. По этой причине ручей назывался «Источник Солнца».

По пути в гостевой дом царь наблюдал за жизнью оазиса. Неторопливо шествовали паломники, погружённые в собственные мысли перед тем, как посетить храм бога. Шатры кочевников выглядывали из-под пальм, в белых одеяниях хлопотали женщины, в песке копошились оголённые малыши, подростки с обритыми головами играли в какую-то забаву. Мужчины в набедренных повязках сидели у откинутых пологов. У некоторых на ногах тростниковые сандалии, большинство обуви не имели.

Жрец показал на холм, опоясанный глинобитной стеной.

— Дом правителя и жилище охраны. За первой стеной, выше, расположена другая стена, окружающая дворец, в котором живут жёны и наложницы правителя. А жилище бога, его храм, внутри холма.

Навстречу двигался небольшой караван из ослов; по бокам корзины.

— Везут соль на продажу, — пояснил жрец.

— Откуда здесь соль? — удивился Александр. — Её добывают из моря, выпаривая воду на солнце.

— Наша соль лучше: зерна чистые, как горный хрусталь, и не горькая. Чтобы добыть соль, копают глубокие ямы. Этим занимаются жрецы Амона. Насыпают в корзины, слои перекладывают пальмовыми листьями. Покупают торговцы, потом развозят по всему Египту. Соль очень ценится в царском доме.

Словоохотливый жрец поведал Александру немало интересного о Сиве. Оазис, богатый подземными источниками воды, отвоевал у пустыни сорок стадий в длину и почти столько же в ширину. Повсюду росли неприхотливые финиковые пальмы. Они способны питаться даже солёной водой. Пальмовые деревья разводят саженцами, растут они до ста лет, причём по ночам, а днём листья «разговаривают» с солнцем. Достоинство пальмовых рощ ещё в том, что в их тени устраивают виноградники, поля и огороды, на которых дважды в год выращивают урожаи. Жизнь человека в оазисах без пальм невозможно представить, как и пальм без участия человека.

Вдоль дороги возвышались конусообразные жилища с круглыми окошками; по соседству загоны со скотом. Как пояснил жрец, стены сложены из блоков, приготовленных особым способом: добытая со дна соленого озера глина перемешивается с песком, лепятся кирпичи, которые до твёрдости высушиваются под навесом. Из таких кирпичей возведены стены вокруг оазиса, дворец правителя и все жилые сооружения. В Египте дерево — огромная ценность, при нужде завозилось издалека, а каменный известняк добывался в долине Нила, откуда его развозили по городам и поселениям страны.

Мимо проехала повозка с осликом; управлял ею мальчик с палочкой в руке. Царь успел рассмотреть хозяйку — молодая женщина с привлекательным лицом. Заметив взгляд чужака, отвернулась. Жрец улыбнулся.

— Сиванки нравятся мужчинам, очень преданны мужьям. Если муж погибает или умирает, жена сидит дома три месяца, ни с кем не общается. Кто нарушает традицию, в глазах соседей становится домадой, что означает «навлекающая зло». Её изгоняют, и она умирает в пустыне.

Наконец, царю показали его временное жилище. От глинобитного пола исходила прохлада. На тростниковой подстилке лежала бычья шкура белого цвета — постель; кожаный валик в изголовье. Кувшин с водой и медный таз для омовения. На оштукатуренных глиной стенах стилизованные изображения людей, животных и насекомых; преобладали рисунки пальмовых листьев, папируса, цветов лотоса и диковинных существ. Также преобладал скарабей — священный жук; он катит навозный шарик, как бог солнца Ра светлый диск по небу.

Жрец заторопился.

— Отдыхай. Принесут еду, спи. Ночью за тобой придут.

Появился слуга с подносом, прикрытым тканью. Запахло чесноком и ещё чем-то сладковато-пряным: лук и чеснок, горсть сухого инжира, финики, сырная лепёшка. Александр проголодался и устал; поел и, едва опустив голову на валик, провалился в сон…

Он услышал своё имя, открыл глаза и увидел… Его, с бородой, на голове корзина, полная плодов и фруктов.

— Зачем явился ко мне?

Александр ответил, не робея:

— Хочу узнать, что будет со мной.

— Будет так, как определено судьбой.

— Но я хочу большего!

— Ты сможешь перенести гору в другое место?

— Нет! Человек не может изменить того, что сотворил ты.

— Правильно сказал. Как нельзя сдвинуть гору с места, так твоя судьба останется с тобой. Зачем тогда знать о том, на что ты не влияешь?

— Скажи хоть, отчего умру?

— Будет лучше не знать.

— Скажи!

— Хорошо! В твоей смерти винить или подозревать никого не нужно. Но в твоей смерти заключена справедливость.

Александр огорчился, что не получил ответ, какой хотел, и проснулся…

СЫН АМОНА

Он лежал на подстилке не в состоянии расстаться с событиями прошедшего дня и удивительным сновидением. Если Амон подтвердит пророчество Нектанаба, жрецы воспримут Александра новым правителем Египта. Здесь они обладают огромной властью. Помимо сохранения религиозных культов и обрядов ведут летоисчисление, поясняют законы, содействуют царям в сохранении власти. Царь в Египте — тень Бога на земле, жизнь его ограничена лишь волей бога.

* * *

Далеко за полночь пришёл жрец, сопровождавший его днём.

— Ты не раздумал встретиться с богом? — вопросил он.

— Я с нетерпением жду встречи с ним.

Вышли в темноту. Царь следовал за ним, стараясь не упустить из виду смутно белеющее впереди одеяние.

Подошли к стене, окружавшей холм. Дверь медленно открылась.

— Следуй за мной, — сказал жрец. Привыкнув к темноте, Александр распознал ступени, ведущие вниз. Проделав почти наугад путь, он оказался в зале с низким сводом, освещённом слабым светом, льющимся откуда-то сверху. Между двумя колоннами виднелась дверь. Вполголоса жрец пояснил, что за ней жилище бога.

Неожиданно в напольных чашах у стен вспыхнули огни… Александр не заметил никого, кто бы мог зажечь их. Из глиняных сосудов по углам воскурились благовония с резким запахом. Раздались приглушённые звуки флейт и арф, хотя музыканты отсутствовали. Послышались гимны, песнопения, вслед явились жрецы в белых накидках, они держали в руках цветы лотоса и зеленые ветки. За ними вынесли жертвенные столы с блюдами: мясо, хлеб, кувшины с напитками. Главный жрец, тот самый старец, встречавший у ворот, напевно произносил заклинания. А сверху в зал изливался призрачный зеленоватый дым…

Показались танцовщицы, прикрытые лёгкими, почти воздушными тканями. Тела их мерцали таинственным сиянием; при их приближении к двери сакрального помещения свечение прекратилось. Музыка смолкла, песнопения прекратились, и танцовщицы исчезли, будто тьма их поглотила… А стена, скрывавшая святилище Амона, покрылась мерцающими цветными огоньками, и на ней задвигалась тень.

Послышался голос главного жреца:

— Явилась тень Великого бога!

Четверо жрецов в сопровождении поющих женщин вынесли на руках деревянное изображение корабля, украшенного золотом с серебряными чашами на бортах. На палубе возвышался яйцеобразный камень, покрытый смарагдами.

— Ты видишь священный омфал, обозначающий Центр Мироздания, — шепнул ему жрец. — Он возвещает волю Амона. Наблюдай за ним.

Омфал признавался жрецами как источник прорицаний, переходивший на священнослужителей, кому поручено нести корабль. Любое движение корабля обозначало «знак бога», требовавший разъяснений оракула. Когда жрецы проходили мимо царя, корабль наклонил нос. Шествие остановилось.

— Амон признал своего сына, одобряет восшествие на престол царей Египта! — возвестил главный жрец; послышались песнопения и славословие богу.

Старец взывал:

О, Амон, живущий и дарующий жизнь всем на земле!

Твои лучи охватывают всю землю, которую ты создал.

Ты солнце, ты приносишь людям то, что им нужно.

Когда ты над землей, день следует по твоим стопам;

Когда ты уходишь, земля погружается во тьму, как мертвая.

Светла земля, когда ты поднимаешься снова на небо,

и тьма отступает.

Твои лучи питают каждое поле, ты восходишь,

и они живут для тебя.

Ты взошёл — и все живёт; после твоего заката всё умирает…

Продолжал перечислять заслуги Амона; голос его возвысился:

— О, Амон! О, Солнце, явись нам, твоим детям!

То, что произошло дальше, походило на чудесный сон, продолжение сна, в котором царь пребывал с самого начала своего появления в оазисе. Погас свет, в полной темноте прорезался световой лучик, исходивший со стороны лестницы, ведущей с поверхности земли вовнутрь храма. Луч солнца упал в самый центр двери жилища Бога.

— Говори, Александр. Амон слушает тебя, — послышался голос старца.

— Я хочу увидеть его! — воскликнул царь.

— Слепой не видит солнца, но ощущает тепло, и ты не увидишь бога, но ощутишь присутствие.

Запретная дверь вдруг раскрылась; старец зашёл и поманил Александра. В центре комнаты стояла статуя человека с бараньими рогами.

— Спрашивай, — велел старец.

— Хочу знать, всех ли виновных в убийстве моего отца я покарал?

Старец воскликнул с возмущением:

— Не кощунствуй! Твой отец — бог, а он бессмертен! Нет никого, кто бы злоумышлял против него.

— Ещё я хочу выяснить, что предстоит мне испытать.

После недолго молчания старец произнёс:

— Амон радуется успехам своего сына. Он будет помогать тебе. В каждом сражении ты одержишь победу.

— За что он выбрал меня?

— Возвеличивая себя, ты прославляешь Амона. Вот почему в тебе заложено божественное семя, дающее властное и управляющее начало. Ты покоришь народы четырёх сторон света, которые обратятся к Амону. А сначала ты построишь на великой реке Нил великий город.

* * *

Александр вышел из храма, когда день уже вступил в свои права. На лице блуждала загадочная улыбка. Влекомый потосом — непреодолимым духовным стремлением эллина, в этом месяце царь перенёс огромные трудности, чтобы встретиться с богом и понять собственное предназначение. Теперь он всё знает, что завоюет Азию и пойдёт дальше, чем Геракл, Персей и Дионис… Он знает, кто его настоящий отец, осознал собственную божественную сущность…

Навстречу бросились Гефестион и Птолемей, они начали волноваться:

— Что вещал оракул?

Александр нехотя обронил:

— Моя душа созерцала тайну, и она мне открылась. Я узнал всё, что хотел, и то, чего не желал знать.

Каллисфен написал в дневнике:

«Царь Александр, ободрённый и обрадованный, отблагодарил египетского бога богатыми подношениями и выступил из оазиса, в Египте известного как Сива, успокоенный, окружённый сиянием божественности. Он молвил нам: «Я — царь и бог Египта, власть моя отсюда будет простираться над остальным миром! Я спешу навстречу Дарию, чтобы он скорее узнал о своём поражении от меня. Мой божественный отец поспособствует в моих делах».

* * *

Волею судеб царь посетил храм Амона 21 октября, в день, когда единственный раз в году солнечный луч проникал в подземное хранилище статуи Бога. Александр не знал, что странное свечение на стенах святилища есть проделки жрецов, как непременная часть мистерии. Возле Асуана в Египте сохранены залежи известняка, бьют сернистые ключи. Если пропитать вещь, предмет смесью извести и серы и выставить на солнце, предмет запомнит солнечный свет, чтобы проявиться в темноте, иначе — люминес-цировать.

Нет чуда и в том, что на стене появилась «тень бога». Поверхность стены покрывалась смесью сернистой сурьмы, азотнокислых солей; под действием особого состава сурьма вспыхивала красноватым цветом, азотнокислый барий давал зелёные вспышки. А зеленоватый огонь и дым появлялись по причине того, что у стены предварительно рассыпался самовоспламеняющийся порошок. При его свете стена, покрытая смесью, тоже светилась. Участок, не покрытый смесью, оставался тёмным — «тень Великого бога».

Во время священного танца тела жриц сверкали мерцающими огоньками. Жрецы Амона знали свойства бактерий, которыми кишел воздух подземного храма. Бактерии невидимы, но, попадая в среду, насыщенную кислородом, начинали светиться. Тела и одежда танцовщиц пропитывались раствором, насыщенным светящимися бактериями, и когда в танце они подходили к определённому месту, свечение прекращалось; танцовщиц поглощала тьма, они как бы исчезали. В том месте из особого сосуда, помещённого в стене, выделялся углекислый газ, способный покончить с бактериями. На этом и на других знаниях держались чудеса египетских жрецов…

Но Александр, всегда пытливый и любознательный, в храме Амона предпочёл воспринять всё божественным проявлением.

Глава девятая

АЛЕКСАНДРОПОЛЬ

ПО ВОЛЕ АМОНА

Следуя воле Амона, по возвращении в Мемфис Александр отправился в Дельту Великого Нила, чтобы определиться с местом, где будет заложен Новый Александрополь. Предположительно, столица нового Великого царства, откуда его власть в силу божественного права разойдётся по всем областям Египта, в Северную Африку, Аравию. К тому же будущий город должен стать удобным для проживания сотен тысяч людей.

Царя ещё заботило положение, что после падения финикийского Тира и палестинской Газы, городов, ранее известных торговыми связями со странами Средиземноморья, на стыке Африки и Азии не осталось ни одного крупного центра международной торговли. Вместо них в низовьях Нила теперь существовал На-вкратис, но он не годился для грандиозных замыслов будущей державы Александра хотя бы потому, что население в нём состояло в основном из греков. Александрополь заселится ветеранами и переселенцами из Македонии. А ещё город станет свободной зоной от египетских законов.

* * *

Строительство Нового города Александр мог доверить только Динократу, молодому зодчему из Афин. Его философское мышление позволяло применять в работе средства логики, раскрывать закономерности природы и причины явлений. Он любил поэзию и сочинял стихи, имел медицинские познания, особенно о влиянии природных условий на здоровье человека. Не говоря уже о том, что владел полезными навыками рисовальщика и геометра, умело применяя циркуль и линейку-канон, разные наугольники, уровень и отвес.

Динократ попал к царскому двору, после того как в Азии разгорелась война. У себя в Афинах свои дерзновенные замыслы молодой человек не мог реализовать, сограждане предпочитали иметь дело со знаменитостями. Он оказался среди тех, кто нанимался на службу к македонскому царю кем угодно, лишь бы заработать, и теперь, полагаясь на случай, пытался попасть на глаза Александру.

Динократ с детства занимался атлетикой, обрёл завидную стать тела, и лицом обладал привлекательным, имел обаяние. Однажды услышал, что на городской площади македонский царь вершит суд — выслушивает жалобщиков и карает преступников. Ради эффектного появления Динократ обнажился, умастил тело маслом, надел сливовый венок героя-олимпионика и, накинув на плечо львиную шкуру, прихватил с собой огромную дубину. Чем не Геракл?

Во время судебного заседания неожиданно возник шум. Толпа загомонили, и Александр обернулся. Определив в странном красавце зачинщика, велел подвести к нему, спросил, грозно сведя брови:

— Если ты шут, тогда выбрал неуместное время для своих проделок. А если намеренно мешаешь вершить мне суд, накажу как преступника. Назови своё имя!

Обвинения прозвучали грозные, но спросил из любопытства. Юноша это уловил и с достоинством ответил:

— Я Динократ из Афин. А оделся так, так как знал, что иначе не заметишь.

— Есть причина?

— Я зодчий.

— Молод ты для этой профессии. Назови города, которые ты построил, чтобы я мог восхититься твоей работой.

— У меня нет пока городов, но есть замысел, достойный твоего имени и славы.

— Говори.

— Я сделаю из горы Афон твою статую. В левой руке разместится город, а в правой руке из скалы будет вырезана огромная чаша-бассейн для воды от источников.

Начало разговора заинтересовало царя:

— Как ты исполнишь замысел?

— Чтобы создать статую, ваятель выбирает камень по размеру задуманной статуи и качеству. Потом в процессе работы убирает всё лишнее, оставив необходимое. Я выбрал Афон, она для меня такая же глыба камня, но большая. Если позволишь, под моим наблюдением я прикажу своим помощникам обтесать гору со всех сторон, чтобы убрали лишнее.

Кто слушал их разговор, удивились, замерли в ожидании решения царя.

— Ты всё продумал в своём замысле? — спросил он. — Какие размеры статуи?

— Высота Афона больше десяти стадий. Часть горы сверху я уберу, будет достаточно.

— Сколько жителей ты собираешься поселить в твоём городе?

Динократ широко улыбнулся и развёл руками:

— Тогда уже город будет твоим, царь! А что касается населения, я подсчитал: десять тысяч. Но рядом разместится ещё город, тоже на десять тысяч. Живущие на Афоне люди увидят восход раньше, чем на побережье. Это будет чудо-город!

Александр слушал Динократа, и уже видел свою статую, этот необычный город. В душе рождался восторг. Неожиданно услышал издевательский голос Гефестиона:

— Александр, можно спросить у этого чудака, чем люди будут питаться? Где на Афоне разместятся поля для возделывания зерна, овощей и другой пищи?

Динократ не растерялся:

— Корабли доставят продовольствие из соседних городов.

Александр понял свой промах и, похоже, обрадовался своевременному вопросу друга:

— Гефестион прав! Морская блокада или длительная непогода, отсутствие навигации поставят под угрозу жизнь придуманного тобой города. Младенец не развивается без материнского молока, и город без урожая с собственных полей не станет ни процветать, ни быть плотно населенным.

Афинянин приуныл. Царь снисходительно похлопал его по плечу.

— Прошу тебя, Динократ, оставь Афон в первозданном виде, как затеял его Зевс. Хватит того, что Ксеркс прорыл через Афон не нужный никому канал.

Динократ не сдавался:

— Царь, не отказывайся! Город на Афоне вознесёт тебя над безрассудством Ксеркса!

— Прекрати пустой разговор!

Александр уже думал, чем занять этого, сразу видно, непростого афинянина.

— Ладно, соглашусь с тобой, что замысел неплохой. Только несвоевременный. Но ты не потеряйся, будь рядом. Ты понадобишься.

Александр улыбнулся.

— А пока не за замысел твой, а за шутовство, чем развлёк нас всех, получишь немного монет. На первый случай, чтобы не бедствовал.

* * *

Перед тем как отправиться по Нилу в поисках места для Нового города, царь вспомнил о Динократе. Поручил найти. Встретил без обиняков вопросом то ли в шутку, то ли всерьёз:

— Хочешь построить город? Есть возможность!

Динократ едва сдержался от радости:

— Если доверишь, царь, для меня огромная честь — исполнить твою волю.

— Мне нужен большой город, мегаполис, чтобы оттуда управлять двумя царствами — Верхним и Нижним Египтами. Для этого вижу одно место — устье Нила.

Предложение не застало ваятеля врасплох. Он слышал о «привычках» македонского царя возводить города на новых землях. Ещё царевичем основал на земле медов первый город своего имени. У Илиона заложил ещё один Александрополь, другой — после победы у Исса. Но эти города по значимости и малочисленности жителей не отличались от обычных крепостей-поселений, где селились македонские увечные воины и ветераны. Сейчас предлагалось совершить грандиозный проект. Александр развивал идею замысла:

— Александрополь на Ниле вижу городом самым современным во всех отношениях, чтобы через столетия люди помнили о его создателе. В нём должны поселиться до миллиона человек, и нужно сделать его удобным для проживания. Своим положением он превзойдёт все города Египта, и пусть возвысится он над греческими полисами настолько, что в сравнении с ним они покажутся селениями. В новом городе я хочу создать всеэллинский центр культуры, мировой мудрости и торговли между народами мира.

— Царь, позволь мне завтра же начать строить твой город. Дай месяц, нарисую план и буду готов показать. Укажи только место, где быть ему.

— Позже скажу, — отмахнулся Александр. — Рисуй планы. Разрешаю нанимать самых лучших мастеров строительного ремесла — архитектонов и хейротехтонесов. Ты будешь главнокомандующим, как я. Но в большой армии строителей. Согласен?

Динократ попытался уяснить:

— Не зная места закладки города, я могу ошибиться. Прежде чем возводить поселение, тем более город, люди изучали местные особенности. Нужно знать и направление ветров в течение года, чтобы не навредить здоровью населения.

Динократ рассказал, как поступали предки афинян в таких случаях. Они выясняли, страдает ли скот в местности от болезни или от воды или дурного пастбища. Жрецы-гадатели рассматривали печень животных, и если болезней не замечали, говорили, что климат благоприятен, в достатке есть питьевая вода и плодородные угодья для полей. И разрешали строить поселение.

— Разумно говоришь, Динократ. Но я сам не могу сказать, где будет мой Александрополь. Когда найду, покажу, будь уверен.

Выпроводив Динократа, Александр не мог успокоиться. В голову лезли мысли, одна дерзновеннее другой… Он понимал, что любая идея, какой бы значимой ни была — лишь мечта, призрак, игра воображения. От него потребуются чудовищные усилия, от всех, кто поверит в его идею. Но он знает, кто придает форму из плоти и крови собственных стремлений, какими бы безумными они ни казались — тот достоин, чтобы властвовать над миром!

В ДЕЛЬТЕ НИЛА

Настал день, когда Динократу сообщили, что завтра он в составе строительной команды царя отправляется к месту будущих великих событий. До этого дня Александр несколько раз выезжал в дельту Нила, присматривал удобные для застройки места, и по каждому оказывались большие сомнения. Расспрашивал греческих и финикийских торговцев, кто бывал в низовьях, и всё время находил причины не доверять сведениям. И тогда Амон пришел к нему во сне и сказал: «Иди к Протеиде». Никто не знал, где Протеида. Но указали на небольшой остров Фарос, где когда-то существовала удобная якорная стоянка для кораблей. У Гомера в «Одиссее» есть слова: «Остров существует на море высокоприбойном. Перед Египтом лежит он, название Фарос». Размещался остров посередине полудикой страны с песками на востоке и на западе и болотами позади. Но у острова имелись свои достоинства: до него от Мемфиса семь дней плавания, и если город укрепить, поставить крепость, он закупорит вход в Египет и выход в Дельту Нила.

* * *

Отряд строителей и воинов во главе с царём вышел из рыбацкого поселения Ракотис в Нижнем Египте. По расчётам, до Фароса пути всего несколько стадий. При виде унылой окружающей местности — вода и тростниковые заросли — у Динократа испортилось настроение; лица остальных тоже не излучали радости. Царь сохранял бодрость, пробовал шутить, показывая уверенность, хотя втайне начал сомневаться в своей затее.

Бронзоволицый старейшина из Ракотиса, встретившийся македонянам, вначале удивил худобой; казалось, его тело состояло из скелета с натянутой кожей. На своём языке старик с достоинством пояснил, что его родина называется «Страна пастухов» из-за того, что вокруг имеются заливные луга для выпаса скота. Увы, полей для выращивания пшеницы или иных культур устроить невозможно. Местность представляет собой естественную впадину, заполняемую паводками, после чего она превращается в болото, кишащее птицами. Отчего называется Мареотида.

Как свидетельство рядом с отрядом взлетели стаи птиц; они метались из стороны в сторону, пока не утихомирились; возвратились по гнездовьям. Лишь дерзкие вороны, не пугаясь людей, набрасывались на жертвенное мясо, разложенное македонскими жрецами на походных алтарях. Мешая друг другу, не остерегаясь людей, способных лишь отмахиваться руками и палками, птицы жадно хватали куски и отлетали, перекликаясь скрипучими голосами, уступая остальным место для неожиданной трапезы. Царь при виде всего смеялся и кричал:

— Хватайте разбойников!

Он видел настороженность жрецов, для которых поведение птиц выглядело больше чем странным. Ворона — вестник Аполлона, а добрым или плохим, трудно понять… Но это не все предзнаменования. Пока шли к Фаросу, всюду натыкались на змей, повсюду тысячи ползучих, шипящих гадов, норовящих укусить зазевавшегося человека… Кто уже пострадал, лекарь давал противоядие. Обошлось, но эти случаи сочли не лучшим началом. Прорицатель всё равно обнадёживал:

— Множество птиц и прочих живых существ только означает, что в этой местности обилие воды и еды. Добрый знак, возвещающий удачу будущему городу, процветание и торговых друзей. Александрополь будет изобиловать всем, в том числе и земными плодами.

Слова прорицателя показались угодны царю, их слышали воины и строительные рабочие. Прибавилось бодрости, и вот показался Фарос.

* * *

От материка к острову вёл узкий скальный перешеек. Македоняне обнаружили на берегу покосившееся жилище, сложенное из бревен белесого цвета — верный признак того, что до этого они долго плавали в море, достаточно просолились, а затем шторм выбросил их на берег, где также долго выгорали на солнце. Древесина — редкий в этой части Египта материал!

Услышав голоса, в дверях появился старик в выцветшей набедренной повязке и бритой головой, похожей на бронзовый котелок. Он оказался местным жрецом. Держась с достоинством и опираясь на посох, старик неспешно подошёл к царю и неожиданно произнёс по-гречески:

— Я знаю, зачем ты здесь, царь Александр. Это место указал тебе Амон.

К удивлению царя, жрец сообщил, что это и есть Протеида. Тысячу лет назад здесь правил царь Протей. Страна процветала, но он излишне доверял людям, отзывался на просьбы и был бесконечно к ним добр. Злые люди знали слабое место Протея, использовали в недобрых целях. Надоело Протею быть удобным для всех, передал царство старшему сыну и ушёл от дел. И вскоре страна вверглась в череду разорительных войн и впала в запустение. Лишь после этого люди Протеиды поняли, что потеряли.

— Вот, что случается с царями, творящими добро, — сказал Александр, оглядывая стоящих рядом македонян. — Дурных людей не переделать к лучшему, а если бездумно жаловать каждого желающего, тогда у честных развратится нрав.

Старик вместе с македонскими жрецами совершил жертвенный обряд в память царя Протея, приспособив полуразвалившийся древний алтарь. По завершении Александр обещал восстановить святилище в прежнем виде. Старик, наблюдая за жертвенным дымом, устремлённым вверх, обнадёжил Александра:

— Протей доволен твоим даром. Он говорит, что город царя Александра продолжит великое прошлое Протеиды, будет жить ради людей тысячелетия.

Жертвоприношение и слова жреца вернули Александру уверенность, он принялся за изучение острова.

Отметил, что остров имеет ту же конфигурацию, что и финикийский Тир с его труднодоступной для противника крепостью и удобной гаванью. Обратился к греческим строителям Диаду и Харию, помощникам Динократа:

— Что скажете, удобно будет на Фаросе расположить город?

Диад ответил не сразу, так как согласиться не мог.

— Фарос заменит Тир, как ты желаешь, если устроить вместительную гавань. Для этого нужно отсыпать дамбу от материка, подобную той, какую ты соорудил при осаде Тира. Понадобятся две дамбы для якорных стоянок кораблей, приспособим ближайшие бухты.

Мастер показал на скалистый мыс:

— Но дополнительные работы потребуют много времени, что задержит строительство города.

Харий поддержал напарника. Для принятия решения пришлось снарядить небольшую лодку местных рыбаков. Вместительное и неожиданно устойчивое на воде судно вызвало у македонян удивление и восторг. Оно оказалось связанным из сухих стеблей папируса; большого размера циновка служила парусом, нос и корма приподняты, чтобы легче перетаскивать через отмели и чтобы не захлестывали волны.

Александр без приключений осмотрел остров, обратил внимание на невысокий утес, выдвинутый в море, образовавший два залива, в которых можно будет устраивать удобные гавани. По произведённым тут же замерам, глубина соответствовала, чтобы принимать торговые корабли. Царя охватило желание немедленно начать строительство города.

Довольный поездкой, он высадился на берег материка, где нашёл Динократа. Зодчий озирался по сторонам и хмурился.

Показывай свои планы! — потребовал Александр, с нетерпением поглядывая, как Динократ вытаскивал из круглых кожаных туб желтоватые папирусные свитки, склеенные друг с другом в листы увеличенного размера: общий план города, решётка жилых кварталов, рисунки наружного вида зданий. Края листов прижали камешками, чтобы не оборвались от резких порывов ветра.

Динократ с опаской спросил:

— Я могу возражать, если мне что-то не понравилось?

— Возражения допустимы, если они не расходятся с моим мнением, — пошутил Александр. Обратив внимание на хмурое лицо, добавил:

— Дорогой Динократ, спорь со мной до тех пор, пока я не забил колышки в землю. А тогда уже не возражай! Теперь говори!

— Я изучил Фарос и убедился, что город, какой ты задумал, разместить на нём невозможно.

Александр помрачнел.

— Слушаю доводы.

— Я осмеливаюсь заметить, что для твоих намерений остров слишком мал. Предлагаю устроить здесь только гавани, и пусть остров будет служить морскими воротами города. А для Александрополя найди другое место, например, напротив Фароса.

Царь присел на корточки и внимательно всмотрелся в разрисованные схемы. Время от времени бросал взгляды то на остров, то на рисунки.

— Пожалуй! — оживился он, глаза заблестели. — Я перенесу город на этот берег, а на Фаросе возведём гавань и маяк. Маяк, какой мир не видел! Представь, Динократ, высокую башню в виде статуи Посейдона. На верхней площадке ночью горит огонь костра, указывая дорогу в гавань, а днём — дым, также видимый издалека.

Александр показал рукой вверх от берега.

— Хорошо! Пусть отсюда пойдёт Александрополь.

Скинув с себя на землю походный плащ, гиматий, показал на него Динократу:

— Обрати внимание на то, как гиматий обнял землю? Отсюда я буду управлять Египтом, крепить связь с Элладой и остальным миром не силой, а выгодной для всех торговлей. Это будет священный центр знаний всех времён и народов. Аристотель говорил, что не нужно украшать стены домов мрамором, а лучше души людей плодами знаний. Вот что должно послужить основанием для повышения надёжности государства.

Поднявшись от берега на возвышенность, Александр увидел каналы, прорезавшие местность в разных направлениях. Подозвал ливийца Гипона, нанятого для наблюдения за строительством водных сооружений.

— Мне не нравятся каналы. Засыпь их землёй. Там будут улицы.

Ливиец запричитал тонким голоском, потешно хлопая себя руками по худым ляжкам:

— Ой, царь, худо! Нил каждый год приходит и уходит, болото остаётся. Канал — большой польза! Вода спускает в море. Канал нет — воздух портится, люди болеть.

— Мне нужно строить город! — не уступал Александр.

— Два-три канал убрать, если хочешь, другие оставь, накрыть плитами.

Гипон взмок от волнения, мучительно подбирая подходящие греческие слова. Динократ пришёл на помощь:

— Гипон прав. Когда уберём часть каналов под землю, позволим городу иметь свободную планировку. Подземные каналы приспособим для пользы — принимать и отводить дожди, воду с площадей и улиц. А если ещё один или два канала сохранить да углубить, можно будет принимать речные суда с Нила до самого моря.

— Что ж, соглашусь, — посветлел лицом царь и вновь обратился к Гипону:

— А как с водой? Пить откуда?

— Выкопаем канал из Канопского рукава Нила, где вода чище. Построим ёмкости-цисты из камня, чтобы накапливать воду и очищать от ила.

— Хорошо! Я хочу, чтобы вода подавалась в общественные бани, лаконикумы, и в каждый дом для употребления хозяевами и слугами.

Разногласия с зодчим появились из-за предложенной системы планировки города, изначально разработанной когда-то греком Гипподамом. Динократ настаивал на «решётчатой» разбивке кварталов, идущих с востока на запад, когда пересечение улиц получалось под прямым углом. Площади, отводимые под общественные здания и рынки, становились кратными стандартным размерам квартала. Александру решение не нравилось. Предотвращая возражения, он твёрдо заявил:

— Город разбить на пять кварталов. Улицы должны быть прямые и широкие, удобные для проезда колесниц и всадников. В середине города на двух пересечениях нужно возвести два крытых рынка и повсюду сады для досуга граждан. В городских стенах устроить трое ворот, одни с выходом к болоту, двое других — к морю. Одну улицу сделать центральной, широкой, просторной — от одних ворот до других; ширина у неё должна быть в один плетр*. По сторонам застроить зданиями для публичного посещения и храмами.

Отдавая приказания людям мирных профессий, Александр продолжал быть для них главнокомандующим, думающим только о победе. Сражение за Александрополь началось…

ГОРОДУ БЫТЬ

Зодчий Динократ много раз обсуждал с царём планы устройства города. О размерах спорил с ожесточением, убеждал не делать чрезмерно огромным и как следствие перенаселённым. По расчётам, длина не должна превышать тридцати стадий и восьми стадий в ширину, иначе город окажется неуправляемым, появятся трудности со снабжением продовольствием. Александр принимал доводы, но оставался непреклонным, когда указывал, какие и где расположить храмы и другие здания. Заложил на Фаросе два святилища египетских божеств, Исиды и Сераписа, а в городе — храмы эллинских богов.

Через десять дней подошёл отряд из десяти тысяч рабочих и ремесленников. Набирали по найму тех, кто сопровождал в походах: землекопы, плотники, каменщики и камнетёсы, резчики по камню. Художники и ваятели призывались своим искусством придавать храмам и общественным зданиям красоту и роскошь. Каждый нёс инструмент: лопаты и молотки, кирки, тёсла, пилы для камня и дерева, свёрла. За строителями следовал огромный обоз с необходимым грузоподъёмным оборудованием — блоками, ямобурами, разного рода специальными приспособлениями для перемещения тяжёлых и громоздких каменных конструкций, грудами пеньковых канатов. По пути к отряду присоединялись египтяне и греки, проживающие в Египте. Прошёл слух о необыкновенном городе Александра, куда люди шли с надеждами на вознаграждение и жильё в отстроенном ими городе.

Александр велел жрецам определить день, когда следовало начать закладку нового города. Зажглись алтари, совершались обряды, прорицатели следили за знаками, возвещавшими благосклонность небесных и подземных богов. Прослеживались образы змей, мышей или птиц, и по этой причине жрецы распорядились оставлять повсюду понемногу зерен, крупы или каши.

В назначенный день царь никого не допустил к разметкам границ города.

— Я определю для вас, каким быть городу, — заявил он и зашагал, уверенно топча египетскую землю. Слуги несли мешки с ячменной мукой, ссыпали на землю по указанным линиям. Увидев очертания будущего города, Александр радовался, словно мечта уже реализована.

И вдруг случилось непредвиденное! Слетелись шумные птицы, тучи птиц, они летали с беспокойством и надрывными криками. Видимо, возмущались, почему люди вторглись в их владения… Стая опустилась на землю, и птицы начали суматошно склёвывать муку, просыпанную в линиях. Многие люди испугались, подумали, боги предупреждают, чтобы люди ушли отсюда… Александру стало не по себе, но прорицатель Аристандр успокоил:

— Своевременный знак для удачи, царь! Голодные существа прилетели поклевать пищу, твою муку. Птицы свободны в своём выборе куда лететь. Так и в город твой люди устремятся со всего света, а он будет кормить весь мир и кормиться от мира.

Вслед за царём землемеры-агораномы забивали колышки по линиям, ограничивающим размеры города, и линиям кварталов домов, определяли размеры зданий. Отводили участки для каждого прибывшего строителя, чтобы он сам возводил жилище для себя и семьи. Разрешалось иметь дом с плоской крышей и с закрытым двориком, по-гречески, и обязательно с садом. Дома возводились из кирпичей, приготовленных из ила и рубленого тростника, как издавна принято в Египте. Но каждый владелец личного земельного участка с утра до вечера работал на объектах города под началом эпимелетов — ответственных за участок строительства города, — а потому у себя дома.

Другие эпимелиты, призванные строить корабли, набирали команды плотников, столяров, конопатчиков и изготовителей канатов. Имелась острая нужда в кузнецах, изготавливающих корабельные якоря и металлические снасти для военных и торговых судов. Люди, отвечающие перед царём за снабжение строящегося города, занимались закупкой корабельного леса, льна и пеньки, соды, лекарственных снадобий, домашнего скота и птицы, овощей и садовых плодов. Рыбаки, поднимаясь вверх по каналам и рукавам Нила, ловили рыбу в несчётных количествах, кормили строителей и первых поселенцев. Для каждого египтянина, грека и македонянина в Александрополе находилось посильное занятие.

* * *

Царю давно пришла пора возвращаться в Мемфис, где египетские жрецы готовили его восшествие на престол Египта. Назначив старшим эпимелетом Клеомена, грека из Навкратиса, Александр отбыл в Мемфис. На прощание поручил Динократу:

— Не оставляй город без своего внимания до конца строительства. Если есть ко мне просьбы, проси. Дам, что пожелаешь.

— Пришли ещё кузнецов, железо и свинца.

— Зачем? — удивился царь.

— В этих местах случаются землетрясения. Железо употреблю для сохранения устойчивости зданий. При кладке стен поручу скреплять блоки металлическими скобами и штырями, и пиронами, вставленными в специальные гнезда, — по вертикали, и заливать свинцом.

Царь пообещал зодчему всяческую поддержку.

* * *

Александрополь заложили 20 января 331 года до н. э. Прошло семь месяцев, и на огромной строительной площадке появились почти четыре тысячи глинобитных домов. В одно с ними время из известняка и мрамора возводились общественные здания и храмы. Для кровельных работ, устройства галерей и портиков распиливались стволы деревьев-великанов, в основном ливанского кедра. Строительный шум, визг и скрежет инструментов, и людской гомон продолжались до полного завершения грандиозного проекта.

Появление Александрополя заставило всех, кто ещё сомневался в избранности македонского царя, убедиться в его божественности. Через два года в городе появилась царская резиденция, откуда его воля расходилась по всем направлениям Египетского царства, как он этого желал.

Глава десятая

ЦАРЬ ДВУХ ЕГИПТОВ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В МЕМФИС

Близкие друзья царя, гетайры, заметили, что после возвращения из пустыни его словно подменили. Они не могли встретиться с ним, как прежде, без предварительной договорённости. Привилегии остались лишь за Гефестионом, Птолемеем и ещё несколькими товарищами по детству. Ограничился круг общения с придворными, с кем он прежде советовался по насущным проблемам. Всё реже созывал военачальников, а когда они настаивали на своём мнении, раздражался. Кроме того, придворное окружение удивилось, не обнаружив однажды на его лице бороды и усов. А ведь ухаживание за волосами — древняя традиция македонской знати, предмет гордости. Парменион, спросив царя о причине, услышал:

— Парменион, дорогой! В драке не за что будет меня схватить. А вот твой противник оттаскает тебя за бороду, и будет прав.

Парменион не унимался:

— Льва грива не портит.

Александр едва сдержал раздражение:

— Царь не должен тратить время на пустяки.

Скоро бритьё лица переняли сначала в царском окружении, затем военные.

Александр теперь не сдерживался, когда в разговорах с друзьями говорил о своём божественном происхождении. Привычно воспринимал такое обращение к нему. Никто из них не возражал, принимая его состояние как некую необходимость. Но постепенно не привычный для македонского слуха титул «божественного сына Амона» становился неотъемлемой частью его существования. По его заказу бронзокузнецы Коринфа изготовили шлем с круто завитыми рогами, как у священного барана Амона. И всё бы ничего, но армию беспокоил слух о том, что царь пожелал быть захороненным в оазисе Сива у храма Амона, своего «отца». Такое желание противоречило македонским законам и давало повод предполагать, что он отрекается от родного отца, царя Филиппа, и от всего, что связывало его с Македонией…

В Мемфисе царя встречали толпы восторженных жителей. Они радовались тому, что Александр видел Амона, говорил с Богом. По главной улице с песнопениями и гимнами прошли священнослужители, охранители древних египетских культов. Народу напомнили предание о том, что на трон Египта воссядет сын бога.

В Египте жреческое сословие имело огромное влияние на общественную жизнь, поскольку не только сохраняло традиции исполнения культовых обрядов, но ещё негласно опекало власть фараонов, не забывая о собственных привилегиях. Передавая тайные знания, полученные когда-то от небесных богов, они учили искусству разумного государственного управления. А в чрезвычайных ситуациях, способных нарушить выстроенную систему власти, очень ответственно отбирали кандидатов на престол.

Александру сообщили, что к нему придёт Яхмос. Верховный жрец храма Птаха — Творца Мира сообщит о дне и торжествах по случаю восшествия на престол.

Яхмос, пожилой человек худощавого телосложения, явился под вечер. Царь приготовился к встрече, знал, что гость имеет главный титул священнослужителя Ур, или «Возвышенный». Его отличие от высокопоставленных коллег заключалось в льняном парике и шкуре молодого леопарда, накинутой на плечо; крупная застёжка в виде золотого жука скарабея удерживала шкуру. На сморщенном лице длинная треугольная борода, присыпанная золотой пылью. Живые чёрные глаза, выдавая незаурядный ум, пытливо разглядывали царя.

Яхмос заговорил по-гречески, с небольшим искажением; голос звучал тихо, с хрипотцой, присущей старикам, отчего Александру приходилось напрягаться, чтобы понять.

— Великий царь, прежде чем занять престол Египта, ты обязан услышать его историю, а прежде — родословную правителей. Неблизкий по времени путь, но с моей помощью ты его преодолеешь.

Жрец поведал о первых фараонах-богах. Они подарили часть своих знаний избранным из людей — назначенным жрецам, и вернулись на Небо. На царствование поставили своих детей от земных женщин — полубогов. А когда полубоги умирали, царями становились их дети и внуки.

— Как давно существует власть царей в Египте?

— В Сидоне есть храм с вырезанными на стенах именами ста двадцати царей-властителей помимо пяти первых династий фараонов. Со времени первого царя Египта до твоего прихода в Египет прошло триста сорок одно поколение людей, и такое же число верховных жрецов и правителей. А всего история Египта насчитывает двадцать пять тысяч лет.

— Не верю.

— Не следует сомневаться, поскольку мы знаем имя каждого правителя по записям событий, случавшихся при их жизни. Особые жрецы записывали всё, что происходило внутри страны и вне её, чтобы их сведения передавались от поколения к поколению. Сейчас тоже записывают. История Египта в руках жрецов, и каждый царь добавлял к ней свои деяния. Теперь она ждёт твоих деяний, Великий царь.

Александр услышал от Яхмоса, что после определённого обряда новый правитель получает право занять трон первого фараона Птаха-Создателя Мира. Этот бог дал людям знания, как возводить для себя жилища и храмы для богов, обучил ремёслам, искусствам и письменности. Он превратился в молнию и породил божественную корову, которая произвела на свет земную суть бога — быка Аписа с душой Птаха. Фараоны, почитая Птаха, совершают жертвоприношения белому быку Апису. В древности жрецы отбирали семь девочек, обряжали их гирляндами из цветков лотоса и пучками пшеницы, оставляли на берегу Нила в ожидании божества. Из храма Аписа выводили священного быка, не кормленного сутки, он устремлялся к девочкам, и та из них, к кому он подходил и брал из её рук пшеницу, становилась его «избранницей». Жрецы украшали девочку лентами и золотыми обручами, проливали на голову благовония, и с песнопениями препровождали на позолоченную лодку, убранную пальмовыми ветками, цветками лотоса и яркими разноцветными лентами. Главный жрец отвозил на середину реки, где бросал девочку в воду, а если она выплывала, топил.

— Сегодня такой обряд излишен. — Жрец растянул в улыбке сухие губы. — Но для всех будет важно, чтобы Апис признал тебя.

Яхмос продолжал рассказывать, что фараон для египтян есть живое воплощение бога на земле. Но боги бессмертны, поэтому фараон для египтян тоже бессмертен. Но жизнь его делится на две части реальную и загробную. Иначе рушится миропорядок.

Жрец перевёл дух, искоса посмотрел на царя, пытаясь определить, осознаёт ли тот важность услышанного. Александр воспользовался паузой, чтобы уточнить главное для него:

— За первую часть своей жизни я спокоен, знаю, что делать. А как быть с бессмертием?

— Ты должен понять, что в теле каждого человека обитает его собственный бессмертный дух — Ка, который покидает тело покойного, чтобы устремиться в мир звёзд, как оперившийся птенец выпархивает из родного гнезда. Ночное небо в звёздах — это сонмище птиц Ка с горящими лампадами в лапках. Оттуда они хотят вернуться к человеку, хотя не каждой душе это удаётся. Жрецы Птаха помогают Ка фараона найти путь к телу покойного погребальными церемониями, обращением к Небу, жертвоприношениями и бальзамированием тела. Ка возвращается и переходит от прежнего фараона к сыну, унаследовавшему Ка отца как божественную царскую власть. Вот почему Ка остаётся извечно живым, неумирающим духом бога Птаха.

Голос Яхмоса зазвучал торжественно:

— Завтра ты обретёшь Ка своего предшественника на египетском престоле — царя Нектанабиса, двадцать пять лет назад предвещавшего появление сына Амона.

Жрец замялся, подыскивая нужные слова.

— Но тебе придётся исполнить волю Птаха.

— В чём она проявляется?

— Ты упадёшь перед статуей Нектанаба.

Жрец, предотвращая возражения Александра, поднял руки к небу и коротко произнёс:

— Этого хочет богиня Маат.

Александр поднял брови. Жрец пояснил:

— Маат представляет собой Неизменность Сущности. Она символ Всеобъемлемого Порядка, а Неизменность Мира главная ценность любого египтянина. Для Египта всегда есть и будет желание Вечности, Непрерывности всего порядка обозримого мира — солнца, звёзд, спадов и разливов Нила, смены годовых сезонов в природе. Народ спокоен за будущее, пока жив фараон, сохраняющий законы, порядок и постоянство в государстве.

РОЖДЕНИЕ ФАРАОНА

В назначенный день, едва взошло солнце, Александр оказался в распоряжении знатных египетских вельмож в праздничных схенти — тканевых накидках, обернутых вокруг бёдер. У каждого, в зависимости от занимаемой должности, имелись разные по длине искусственные бороды, подвязанные к ушам. Самую длинную бороду, заплетённую в косичку, имел право носить фараон. Два десятка жрецов Птаха в белых одеяниях и сандалиях из кожи, что отличало их от обычных египтян, готовились к ритуалу. Яхмос рассказывал царю, что священнослужители брили голову и все волосы на теле, совершали четыре омовения в сутки — утром, в полдень, вечером и в полночь. Шкуры молодых пантер и тигров на плечах выдавали принадлежность к высшей касте.

Гефестион и Птолемей помогли Александру в облачении: праздничный гиматий из тонкой шерсти, поверх кожаный панцирь с золотыми медальонами. На голове позолоченный шлем; на ногах крепиды с плетёными ремешками.

Под мелодичные звуки лир и лютней процессия с Александром неспешно направилась к Нилу, протекающему в двух стадиях от царской резиденции. Участники процессии потряхивали бронзовыми колокольчиками, разрывая тишину резкими звуками, пронзительными речитативами распевались гимны, воздавая хвалу Апису. Шествие замыкали уличные певцы и слепые арфисты, искусством призывающие радоваться жизни и наслаждаться её мгновениям.

По обочинам толпились жители Мемфиса, счастливые тем, что видят нового фараона. Оглашая приветствия радостными возгласами, они размахивали пальмовыми ветвями. Многие бежали вслед, пытаясь подобраться ближе к живому сыну Амона, желая если не прикоснуться, то хотя бы вдохнуть божественный воздух, который остаётся за ним.

Храм Птаха вблизи поражал могучими стенами из белого кирпича. Яхмос говорил, что Мемфис раньше носил название Инбу-Хедж, что означало «Белые стены». У монументальных ворот возвышались восемь колоссов с изображением фараона Рамсеса II, покорителя Нубии, Ливии, победителя воинственных хеттов и других народов, чьи земли присоединены к Великому Египетскому царству. Невдалеке виднелась фигура алебастрового сфинкса, рядом огромные статуи Рамсеса в разных положениях — сидящего на троне и стоящего.

Процессия остановилась напротив ворот. По указанию Яхмоса старшие жрецы — Тхаи Щебет («Носитель жезлов») и Ахаит («Носитель систров»*) оказались рядом с Александром. По сторонам выстроились рядами жрецы Сау — «смотрителей», выполнявших роль охраны. Следя за порядком, они произносили священные тексты, отчего храм охранялся ещё и духовной силой.

Воцарилась тишина. Распорядитель вручил Александру пучок свежей выколосившейся пшеницы, остальные священнослужители разобрали маленькие снопики и тоже держали их в руках. Раздалась громкая музыка. Жрецы читали Кекх — обращение к богу, — призывая божественного Аписа явиться к ним.

Бог услышал: ворота храма медленно раскрылись, из толпы послышались возгласы:

— Апис! Апис идёт! Наш бог Апис!

Александр рассмотрел жрецов, одетых в белые до земли покрывала, окруживших огромного упитанного быка. Животное шествовало спокойно, кожа выглядела ослепительно-белой. Жрецы держали над живым воплощением бога пальмовые опахала; впереди быка торопился человек, окуривая благовонием голову быка. Не доходя до Александра, Апис остановился; приподняв массивную рогатую голову, шумно втянул в себя воздух. Царь замер, холодок пробежал по спине…

Бык повёл головой по сторонам, словно выбирал, у кого взять пищу, и двинулся к Александру. Остановился и коротко замычал, потянулся к стеблям пшеницы. Мягко касаясь мокрыми губами ладоней Александра, начал жевать, шумно продыхая через розоватые ноздри.

Александр ощутил в себе удивительное состояние доверия к священному животному. Услышал голос Верховного жреца.

— Бог признал тебя, Александр! Бог увидел в тебе свою тень на земле.

Его слова подхватили жрецы, дальше — народ, издали наблюдавший за обрядом.

— Александр — наш царь!

— Александра избрал Апис, посланец Птаха! Александр наш бог!

— Апис взял пищу! Птах принял жертву! Слава Апису! Слава Всемогущему Птаху! — возглашал Яхмос небу и народу.

— Слава Птаху! Слава Апису! Слава Александру! — повторяли священнослужители и остальные участники процессии.

Всеобщее ликование возрастало. Люди с восторгом наблюдали, как из рук нового фараона Апис с аппетитом поедал зеленые стебли пшеницы. Звуки флейт, кларнетов и гобоев, а с ними хор жрецов становились громче, неистовее, вознося радость за избранника. Александр продолжал ощущать необыкновенное чувство лёгкости, присущее богам. Он сам уж верил в то, что Яхмос, жрецы и народ Египта восприняли его как необходимость, исключительное явление.

— Слава! Слава! — неистовствовали мемфисцы.

Закончив трапезу, бык Аписа повернулся в сторону храма и замычал. Служители повели его в священное стойло, а Яхмос пригласил Александра пройти за ним. Обряд продолжился внутри святилища Птаха перед адитоном — место, куда никто не имеет права войти, где находилось священное изображение Всевышнего бога. Птах — бог Начала Всего, он руководит всякой деятельностью людей. Из храма в Мемфисе Великий Птах, фараон и бог, начал своё царствование, распространив власть над Верхним и Нижним Египтами.

— Вот почему ты в Мемфисе. Отсюда начинается твоя власть над всем Египтом. Но прежде ты совершишь обряд очищения. Слушай меня, — говорил Яхмос.

Александр позволил храмовым служителям полностью раздеть себя. Яхмос возложил ему на голову руки и помазал бальзамом тело в нескольких местах, где, по его словам, проходят токи жизни, разума, силы и воли.

После очищения к нему подступились два жреца, облачили в парадные одежды египетских царей. На голое тело надели два передника-схенти, один — трапециевидной формы, драпированный складками, второй из позолоченной кожи, подвязанный широким поясом. Схенти украшали уреи — особый знак в виде змеи из золота и эмали, главный символ верховной власти над жизнью и смертью. Поверх легла длинная прозрачная накидка с золотым треугольником на цепи с изображением восходящего солнца. На шее широкое ожерелье из нескольких рядов золотых пластинок и бусин, что делало его похожим на воротник — ускх, символизи-ровавший солнце, «дающее жизнь», с застежкой в виде двух соколиных голов из золота. Последним в ритуале стало возложение головного убора бога-фараона Птаха, изображённого солнечным диском, покоящимся на бараньих рогах. За ним шло дополнение: белая корона Юга и красная корона Севера, царская тиара из двух корон с изображением напряжённо свернувшейся кобры.

Яхмос подал Александру сандалии с золотыми украшениями, показал на подошвы:

— На них есть изображения врагов Египта. Будешь топтать ногами.

Александру вручили скипетр с головой овна и крест жизни, воскурили фимиам*. Яхмос взял священную табличку с вырезанным текстом и зачитал: «Александр — царь-ястреб, властелин победы, царь-тростник и царь-оса, любимец Амона, избранник бога-солнца, господин двух стран и господин вознесений, одарённый вечной жизнью, как бог-солнце, на веки веков».

Пояснил:

— Такие же таблички вырежут на стенах всех храмов и зданий, какие ты построишь или восстановишь в Египте за время счастливого царствования.

Как только он произнёс эти слова, огромное помещение наполнилось торжественными песнопениями. Яхмос напомнил, что нужно поблагодарить своего предшественника на троне. Александр простёрся перед статуей Нектанаба, поднялся и приложился к холодным губам статуи. Тотчас послышался голос жреца:

— Ты принял дыхание предшественника, как сын продолжает дыхание отца.

Александра подвели к трону Птаха из драгоценных пород дерева с резьбой и золотыми вставками с изображениями фараона и богов. Подлокотники трона изгибались коронованными крылатыми змеями, подпорки, скреплявшие спинку с сидением, перевиты змейками из дерева, инкрустированного перламутром. Трон опирался на львиные лапы, вырезанные из дерева; в верхней части над сидением выглядывали их свирепые головы.

Жрецы бережно взяли Александра под руки, подвели к трону, усадили и передали посох и серп — древние регалии египетских фараонов. Посохом изначально пользовались пастухи, а серпом земледельцы снимали урожай пшеницы. Оба предмета символизировали покровительство фараонов подданным.

С этого момента Александр становился братом и одновременно сыном богов, и верховным владетелем всей пригодной для возделывания земли и ее богатств, суверенным подателем всех благ в Египте, и прочее…

Трон, тяжёлый и громоздкий, подхватили и понесли двенадцать сильных носильщиков. Фараон, живое воплощение бога на земле, божественный заступник египтян, покинул храм, чтобы явиться народу. В толпе послышался громкий возглас:

— Люди! Я вижу вокруг головы Александра золотые лучи!

— И я вижу! И я! Я тоже вижу! — послышалось со всех сторон.

Процессия с новым фараоном, получивший много имён — «Высокие Врата», «Царь Верхнего и Нижнего Египта», «Возлюбленный Амона» и «Предпочтенный Ра», «Сын Ра», — проследовала вдоль берега Нила. Первыми шествовали жрецы всех сословий и божественных культов; они нараспев произносили истории из жизнеописаний предшествующих фараонов. За ними гадатели и прорицатели с астрологическими знаками. Шли писцы с папирусными свитками в руках и другими принадлежностями для письма: скребок, тушь и тростниковое перо. Дальше следовали жрецы-строители с измерительными инструментами. Двенадцать придворных из высшей знати несли впереди фараона на вытянутых руках шитые золотом подушки с судейским скипетром, мечом, луком, булавой, кнутом и другими знаками государственной власти. Двенадцать рослых держателей огромных опахал из страусовых перьев шагали рядом с фараоном. Вслед поспешали представители жреческой верхушки, отличаемые среди остальных белыми тиарами на головах.

Когда ночь вступила в свои права, позади храма на водной глади священного озера появились ярко освещенные лодки с музыкантами и храмовыми танцовщицами. Ярко пылали факелы, разбрасывая искорки в темноту. С окрестных полей к озеру пришли сотни жителей, чтобы восхититься красочным зрелищем. Все громко и неустанно славили фараона, желая вечной жизни, а Египту — процветание.

В завершение торжества в Мемфисе Александр устроил мусические состязания, театральные постановки и атлетические игры — всё, как в Элладе! Шёл декабрь 332 года до н. э.

* * *

В апреле 331 года до н. э. Александр с армией оставил Египет и отправился через Сирию к Вавилону, считавшемуся одной из столиц обширного Персидского царства. Но прежде новый правитель Египта организовал управление страной. Утвердил в прежних должностях главных и высших жрецов храмов в Мемфисе и Фивах, о чем царские гонцы немедленно отправились извещать жителей египетских городов. Издал указ, «запрещающий кому бы то ни было забирать силой принадлежащее богам, подвергать пыткам хранителей священных доходов и взимать налоги с земель, посвященных богам». Сохранил за египтянами управление областями, но командование войсками и управление пограничными областями и финансами оставил в руках верных ему греков и македонян. Тем самым поставил египтян под жесткий контроль, гарантировав себя от попыток свергнуть в Египте его власть.

Поручил родосцу Эсхилу общее управление Египтом, а египтян Долоаспа и Петисия назначил номархами — наместниками Верхнего и Нижнего Египта. Охрану шлюзов на Ниле и флот доверил греку Полемону, а управление Ливией и землями, примыкающими к Египту, — Аполлонию. Клеомена, грека из египетского города Навкратис, назначил казначеем при царском наместнике в Египте, обязав основную часть собираемых налогов и пошлин направлять на строительство Александрополя. В ключевых египетских городах разместил македонские гарнизоны, возложив командование на Певкеста и Балакра.

Прощаясь с Египтом, царь поручил местным зодчим и правителям начать восстановление храмов, разрушенных во время персидского нашествия. Пожелал, чтобы древние священные жилища египетских богов Птаха, Амона-Ра и других божеств возрождалось в прежнем и в лучшем великолепии. Обещал много денег на божественные цели, давал храмам значительные льготы.

Довольный исходом дел на египетской земле, Александр отписал матери:

«Царь Македонии и двух Египтов Александр Олимпиаде матери, шлёт привет! Рад известить, что египтяне почитают меня богом, а я совершаю жертвоприношения их богам. Удивительно, они становятся для меня близкими и понятными»…

Глава одиннадцатая

ИЕРУСАЛИМ

ЙАДДУЙ

Из Мемфиса Александр направился в сторону Вавилона, где, накапливая силы для решающего сражения, отсиживался Дарий. Неожиданно для военачальников направление изменилось в сторону Иудейских гор, откуда один путь — на Иерусалим. Решение пойти к столице Иудеи возникло не случайно. Ещё во время осады финикийского Тира македонский царь разослал письма правителям городов, подвластных персидскому царю, с предложением добровольно подчиниться. Обещал не разорять и не совершать насилия, взамен требовал воинов, продовольствие и платить налоги — то есть что прежде предназначалось поставлять Дарию. Но если следовал отказ, грозил разорением, как врагу. Сильный ход с его стороны, поскольку воевать сразу со всеми сатрапиями он не в состоянии из-за недостатка сил, времени и средств. Каждый город выбирал либо покровительство македонского царя, и тогда опасался возмездия Дария, либо предложение отвергалось. Но тогда ожидались гнев и кара непредсказуемого молодого завоевателя.

Иерусалим один из первых, кто отказался от покровительства македонского царя. Его правитель и духовный наставник Первосвященник Иаддуй ответил, что не может исполнить волю Александра, пока жив Дарий, с которым связан присягой верности и клятвой перед богами. Посредник между Богом и иудеями заявил, что Иудея двести лет находится под Персией, и за это время между иудеями и персами больших разногласий не происходило. Оттого, наверное, священнослужители в Иерусалиме, совершая ежедневные жертвоприношения, произносят слова благодарности Богу и Дарию. Но если угодно македонскому царю, народ Иерусалима ради жизни на небе готов выдержать любые испытания на земле. В письме Перво священник проявил предельную учтивость и одновременно покорность, но Александр разгневался. И вовсе не отказом, а взвешенными доводами.

— Я приведу иудеев к покорности! Не в моих правилах терпеть оскорбления.

Собрался немедленно идти на Иерусалим, но не позволила обстановка у Тира.

* * *

Поход в горах оказался не из лёгких — шли быстрым маршем, с короткими привалами. Воины перевели дух, когда им открылась просторная долина с возвышением и большим городом на нём. Иерусалим!

В войске ожидали, что придётся сходу идти на штурм, но команды не поступало. Царь не сходил с коня, в чём-то сомневаясь и оттого не принимая никакого решения.

Дозорные рассмотрели, как городские ворота выпустили группу людей, которые направились в сторону македонян. Парменион воскликнул:

— Царь, иудеи с покорностью к тебе!

Александр промолчал. Процессия приблизилась. Среди участников выделялся человек, одетый в подобие белого халата с двойным нагрудником; драгоценные камни на нём изображали священные знаки. Крохотные золотые колокольчики на подоле одежды отзывались на каждый шаг. На головном уборе выделялись золотые пластины с именем Бога. Первосвященник?

Александр всмотрелся в его лицо, сказал Пармениону:

— Это он!

— Кто — он?

Царь не ответил, но признал, что Первосвященник удивительным образом походил на старца из вещего сна! Или на жреца храма Амона…

В замешательстве царь ответил Пармениону:

— Он призвал меня именем Зевса воевать с Персией.

Первосвященник приблизился, опираясь на тирс, и сказал смиренным голосом:

— Я знаю, ты пришёл разрушить Иерусалим. Но прежде выслушай меня.

Потрясенные македоняне не верили глазам, когда увидели, как царь, словно заговорённый, сошел с коня и, сделав шаг к старцу, с почтением склонил голову.

— Будь моим гостем, — сказал и провёл в только что развёрнутый походный шатёр.

Александр предложил иудею кресло, сам занял стул.

— Я сильно удивил воинов, когда первый приветствовал тебя. Это не в обычаях македонян, тем более царей.

— Всё в порядке, Александр. Ты не мне поклонился, а имени Бога, многократно начертанному на этих ониксах. — Старец прикоснулся к камням на одежде и на золотой пластине головного убора.

— Нет, я так поступил, потому что ты удивительным образом похож на одного знакомого пророка. Не удивлюсь, если имя твоё Нектанаб.

— Нет, имя моё Йаддуй, и я не пророк, а всего лишь Первосвященник иудеев. Но ничему не удивляйся, — на всё воля Бога. Его слуги появляются среди людей в том виде, какой он для них изберёт. Но и я знаю тайну твоего рождения. Знаю о тебе с тех пор, как ты родился, рос, стал царём и ступил на землю Азии. По велению Бога, я всё это время молился за тебя.

— Тогда почему ты отказался подчиниться мне?

Голос Первосвященника зажурчал, как прохладные струи лесного родника в жаркую пору. Слушая его, Александр словно погрузился в чудесный сон…

— Соглашусь, что своим ответом разгневал тебя. Но так велел мне мой Бог. Значит, он пожелал, чтобы по этой причине ты пришёл в Иерусалим, но не покорить его, а помочь ему укрепиться. Сделать это можно, узнав всё о нашей вере, насколько она истинней других. Бог велел сообщить моему народу о твоём приходе, чтобы иудеи не страшились тебя, а, наоборот, укрепились духом. Вот почему мой народ украсил Иерусалим белыми покрывалами, развесили цветочные гирлянды. В городе все радуются твоему приходу, а мне поручили выйти к тебе и сказать то, что услышишь.

— Я ничего не знаю о твоём Боге. Какой он в добре и карах?

— Наш Бог сотворил небо и землю и всё видимое и невидимое, что око не видит, и ухо не слышит. Он создал человека, а Енох, первенец седьмого колена Адама, узнавший от него письмо, науку и мудрость, видел край Вселенной, толковал небесные знаки и записывал их, согласно очередности месяцев, в книгу, передавая знания роду человеческому. У моего Бога есть много имён, из-за чего мы верим в Яхве и в Шаддай, в Саваофа и Эл Эльона, и ещё в Элохима, или «Всемогущего», «Господа сил» и «Всевышнего».

— Я понял, что иудеи — подданные не царей, а Бога?

— Ты сказал истину, и в этом сам убедишься, посетив Иерусалим.

Старец поведал, что предки евреев две тысячи лет назад жили в Месопотамии, откуда вавилонские цари изгнали их на Ханаан*, родину арамеев и ханаанеян. На эти же земли имели виды другие переселенцы — филистимляне, прибывшие с Северо-запада и захватившие прибрежную полосу Восточного Средиземноморья. Со временем израильтяне и иудеи закрепились на новом месте.

— Я услышал, что иудеи изгнали прежних хозяев с их земли. Тогда почему ты взываешь к моему милосердию?

— О, царь! Бог избрал иудейский народ, чтобы они наказали ханаан за то, что они впали в языческий разврат.

— Понимаю! Замечательный предлог для захватчика чужого добра! — с усмешкой отозвался Александр.

— Воля твоя, царь, осуждать иудеев или понимать. Но я прошу не воевать с моим народом, а быть у него гостем. Заодно убедишь нас, почему твоё покровительство лучше персидского.

Йаддуй с царём проговорили почти дотемна, чем сильно озаботили приближённых. Когда полог шатра распахнулся и оба оказались снаружи, лицо Александра выражало умиротворённость. Он поручил Пармениону оставаться с войском и ждать его возвращения из Иерусалима.

ГОРОД ДАВИДА

Иерусалим появился стараниями царя израильтян Давида* за семь веков до рождения Александра. Прежде на этой земле проживали племена иевусеев из рода Ханаана; на горе Сион они отстроили город Иевус, который покорил Давид. Сюда он перенёс резиденцию и величайшую святыню, переданную пророком Моисеем — ковчег Завета с каменными скрижалями* и десятью заповедями. Давид царствовал тридцать три года, превратив Иевус в Иерусалим — центр религиозной жизни двенадцати колен Израиля.

Соломон, сын Давида, построил Святой Храм на том месте, где находился алтарь отца. А когда от Иерусалима отошли десять северных колен Израилевых, оставшиеся племена признали Иерусалим священным городом и столицей Иудейского царства.

Затем Иудею захватили вавилоняне. Они разграбили священный город и сожгли Дом Святости, Храм Соломона, до основания, разрушили городские стены. Оставшихся в живых мирных жителей пленили вместе с царём и угнали в Вавилонию, сделав рабами.

Через пятьдесят лет Вавилония оказалась под властью Персии. Царь персов Кир Великий вернул изгнанников в Иудею, разрешив выстроить новый Храм, чтобы жить по законам праотцев. И теперь многострадальный Иерусалим оказался опять перед выбором — кому покориться!

* * *

Несмотря на сомнения Пармениона, нужно ли царю Александру отправляться в город без усиленной охраны, он остался при своём мнении. Его сопровождали три гвардейца и Каллисфен, нужный для памятных записей. Он так и записал:

«Царь пожелал посетить Храм Бога-Отца иудеев, чтобы совершить жертвоприношение»…

Каллисфен запечатлел в летописи, как Александр, по эллинскому обычаю, собрался войти в храм босиком. Иудеи его намерение восприняли осквернением святыни — ноги не должны касаться священных плит. Для этих случаев надевались сандалии. Жрецы не знали, как поступить: нужно не обидеть царя и соблюсти древний культовый порядок. Но Александр, не воспринимая установленные правила, пожелал разуться, чтобы заодно дать ногам отдых. Йаддуй нашёл выход: позвали старого мудрого человека по имени Гевиг бен Песис, и он с предельной учтивостью обратился к царю:

— Великий царь, прежде чем ты пройдёшь по священным плитам Храма и ощутишь, насколько они тщательно отшлифованы руками древних мастеров, я обязан предупредить тебя, что плиты могут оказаться скользкими. И тебе это может не понравиться.

С этими словами подал Александру изящные сандалии, расшитые золотом, украшенные драгоценными камнями.

— Это подарок. Обувь удобная, и если ты будешь любезен и наденешь, ничего непредвиденного не случиться.

Царь заколебался, пытаясь понять, насколько чистосердечен Гевиг бен Песис, а тот продолжал любезно настаивать:

— От подарка, преподнесённого с душевной добротой, нельзя отказываться.

Александр принял дар, после чего лица жрецов посветлели. В святилище ему предложили совершить жертвоприношение с соблюдением обрядовых правил. В хранилище древних рукописей показали ветхие свитки. Храмовый жрец с осторожностью показал один, накрученный на две деревянные палочки, с благоговением произнёс:

— Великий царь видит Танах, одну из главных для иудеев книгу о существовании одного Бога, об избранности иудейского народа и обязанности каждого верующего нести послание Бога всему миру В ней предсказание из видений пророка Даниила во время вавилонского пленения. Одно относится непосредственно к тебе, царь.

— О чём оно? Хочу услышать.

— В ней слова: «Придёт к царю южному царь северный и сразится с ним, и устремится, как буря, на него с колесницами, всадниками и кораблями, и нападёт на области, наводнит их и пройдёт через них. И войдёт он в прекраснейшую из земель, и многие области пострадают, и спасутся от руки его Едом, Моав и сыновья Амона. И наложит он руку свою на разные страны; не спасётся и земля Египетская. И завладеет он сокровищами золота и серебра и разными драгоценностями Египта; ливийцы и ефиопляне последуют за ним. Но слухи с востока и севера встревожат его, и выйдет он в царственной ярости, чтоб истреблять и губить многих. И раскинет он царские шатры свои между морем и горою преславного святилища; но придёт к своему концу, и никто не поможет ему».

Первосвященник не заметил на лице Александра радости. Но мрачное предсказание не помешало остаться довольным посещением Храма Бога. Слух о Великом царе, сыне Амона, разнёсся по городу, и когда люди видели его, они улыбались. А он расспрашивал их о семье и детях, заботах и здоровье, предлагал помощь и поддержку советами и деньгами. На следующий день жители собрались на площади, чтобы выразить ему уважение. Просили не препятствовать в соблюдении веры отцов, и в каждый седьмой год получить освобождение от налогов, так как по вере земля должна пребывать в субботнем покое, и обрабатывать её запрещается… Александр обещал милости и поблажки в налогах, а в качестве подарка обещал прислать в Иерусалим свою бронзовую статую. Но чтобы поставили в Храм. Жрецы объясняли, что в иудейских святилищах не должно быть ничьих изображений людей, пусть даже Великих царей. Он не настаивал…

В Иерусалиме Александр провел шесть дней. Первосвященник сопровождал его повсюду. Прощаясь, царь не удержался от вопроса, беспокоившего последние дни:

— Ты говорил о Ковчеге иудеев, но я так и не видел его. Покажи, чтобы я мог понять до конца, почему ваша вера так дорога вам.

Йаддуя изменился в лице.

— Ковчег исчез после разграбления Первого Храма.

— Как можно почитать то, чего нет?

— Ковчег есть, но не всем дано знать, где он. Я тоже не знаю, кроме того, что место его хранения останется неизвестным, пока Бог, умилосердившись, не соберёт сонма народа, чтобы полностью восстановить Храм Божий в прежнем состоянии. Если Господь покажет Ковчег, явится слава Господня и облако, как явилось при Моисее, как просил и Соломон, чтобы святилось место.

— И всё-таки как выглядел Ковчег?

— Я знаю, каким видели нашу святыню Первосвященники перед разрушением Иерусалимского храма вавилонским царем Навуходоносором*. Приближаться к ковчегу разрешалось лишь Перво священнику, один раз в год.

Иаддуй обстоятельно описал внешний вид Ковчега, хранилища скрижалей Завета. Это ларец из прочнейшего ситтима — долговечной породы акации, произрастающей только в пустынной местности Красного моря. Его размер составляет два с половиною локтя в длину, полтора — в ширину и полтора в высоту. Облицован Ковчег, изнутри и снаружи, пластинами из золота. На крышке изображены два литых из золота херувима; они смотрят друг на друга, их крылья прикрывают Ковчег. Внутри помещён ларец меньшего размера, из золота, внутри которого находились священные иудейские реликвии. При необходимости священный Ковчег переносили на плечах особые священнослужители — левиты: для этого внизу имелись четыре опоры. Смотреть на Ковчег опасно, пострадает зрение от исходящего сияния. Поэтому его укрывали тканями.

— С Ковчегом мы связываем особую силу, Шехину, истекающую от Бога. Бог в облаке являлся Моисею над крышкой Ковчега и говорил между двумя херувимами, сообщая заповеди для израильтян. Ковчега нет с нами, но, укрытый от посторонних глаз, он представляет собой напоминание о союзе между Богом и народом Израиля. Вот и думай, царь, что означает для нас эта святыня.

Александр задумался над его словами, потом, словно прозрев, спросил Йаддуя:

— Что ты хочешь получить от меня в качестве дара твоему городу?

Первосвященник не промедлил с ответом:

— Разреши иудеям называть мальчиков твоим именем. Разреши жрецам вести новое летоисчисление со дня твоего посещения Иерусалима. Разреши устанавливать на земле иудейской каменные и бронзовые обелиски с текстами о твоих благодеяниях.

* * *

Парменион, который давно тревожился долгим отсутствием царя, бросился к нему.

— Как ты вытерпел этот спектакль? В нём все актёры — одни иудеи, а ты — один зритель.

— О чём ты, Парменион?

— Но тебе пришлось посещать храмы чужих богов, совершать жертвоприношения по варварским обрядам. Это трудно переносить без смеха!

— Для меня не бывает лишних богов! Вот почему я оказал уважение Первосвященнику, но так поступали все персидские цари. Я буду учиться даже у врага, прежде чем его победить! И я буду приносить жертвы чужим богам в храмах покорённых городов. За это получаю доверие чужого народа, который мне потом доверяет власть над собой.

Из Иерусалима с Александром ушли триста юношей из знатных семей, без принуждения, по доброй воле, поверив его праведным намерениям в войне против персов. Горожане праздновали его отбытие, радуясь, что живы и обошлись без грабежей. Но в городе остался македонский гарнизон.

Покинув Иерусалим, Александр направился с войском в приграничные иудейские области, переходил от одного поселения к другому, и всюду его принимали, как желанного царя. Но в Самарии* случилось по-иному…

Соплеменники иудеев, самаритяне, пригласили царя посетить храм, а потом просили у него «облегчение седьмого года». Царь засомневался, нужна ли им привилегия, велел показать обряды по самаритянской вере. Заметил отличия от того, что увидел в Иерусалиме, и засомневался:

— Иудеям я даровал льготы за то, что они имеют самую древнюю веру в Бога-отца. У вас она другая!

И ушёл в Финикию, оставив в Самарии гарнизон во главе со своим другом Андромахом. Недовольные его отказом самаритяне восстали, перебили воинов гарнизона, а начальника сожгли на костре живьем. Поднялись волнения в других городах самаритянской области; жители отказывались признавать новую власть. Александр развернул войско и через три дня вновь пришёл в Самарию.

Вся самаритянская община — мужчины, женщины, старики и дети, — более тысячи человек оставили жилище и укрылись в пещерах рядом с рекой Иордан. Место показалось надёжным, надеялись переждать беду. Но македонские воины безжалостно перебили всех, кого обнаруживали в схронах; кто прятался в путаных подземных ходах, умерли от голода и жажды. Усмирив Самарию, Александр присоединил её к Иудее, после чего поручил хилиарху Пердикке основать на краю пустыни ряд городов: Дион, Герасу и другие, как преграду для кочевых племён. Поселил в них ветеранов и колонистов из Македонии. Один из новых городов назвал Пеллой, как столицу Македонского царства, имея в виду, что она станет резиденцией царя Новой Македонии, центром прибыльной торговли со «Страной ароматов» (Южная Аравия), куда путь шёл вдоль восточного берега Иордана.

Глава двенадцатая

ВРЕМЯ ПОБЕД

ДАРИЙ III КОДОМАН

Войско с Александром направлялось теперь к Вавилону; у царя выдалось время для размышлений. Впереди ожидалось решающее сражение между армиями. Дарий, дважды избежавший возможности лично сразиться с ним, отсиживался за Тигром, накопил значительные силы. И хотя они стали царями в один и тот же год, их судьбами управляют разные боги. На чьей стороне окажется победа в решающей встрече? Чьи боги победят?

Немало секретов персидского двора поведал евнух Сисен из гаремного обоза, что застрял в Дамаске. Дарий носил семейное имя Кодоман, имел дальние родственные связи с царём Артаксерксом и не помышлял о престолонаследии по многим признакам. Во время войны с мидянами командовал всего лишь отрядом пехотинцев. Но выдался случай отличиться перед Артаксерксом. По обычаю предков, армии противников не вступали в сражение, пока герои с обеих сторон не померятся силами в поединке. Мидяне выставили могучего воина устрашающего вида. А со стороны персов произошла заминка. Возможно, их озадачил большой рост соперника, его свирепое выражение лица, буквально заросшее длинными волосами. Мидянин зычным рыком осыпал персов проклятиями, стучал огромными кулачищами себе в грудь, топал толстыми ногами о землю. Его товарищи поддерживали воплями, а он продолжал изрыгать ругательства, затронул честь царя Артаксеркса, наблюдавшего с возвышения позади войска. И тогда в круг вышел Кодоман.

Он не отличался великим ростом и могучей силой, не имел опыта в подобных поединках, но воинская отвага и самолюбие, усиленные родовой честью и достоинством, вытолкнули его впереди войска. В одной руке он держал тяжёлую дубину, в другой — охотничий нож. Решительно двинулся к мидянину и с яростью крикнул:

— Презренное животное! Я убью тебя!

Восторженные крики персидских воинов заглушили истошные вопли мидян.

Гигант, удивленный, на его взгляд, недостойным соперником, расхохотался и сразу бросился на него с мечом. Ловко увернувшись, Кодоман избежал смертельного удара и оказался за спиной противника. Мгновение, выпад — и дубина с размаху обрушилась на голову мидянина. Тот дёрнулся телом, замер и, коротко хрюкнув, начал медленно оседать и клониться в сторону. Могучие ноги подкосились, он рухнул на землю вниз лицом. Кодоман отбросил дубину и схватил мидянина за длинные волосы: мгновение, и огромный нож Кодомана уже скользил по шее мидянина.

Увидев отрезанную голову своего кумира с выпученными от последнего в жизни ужаса глазами, мидяне испустили единый крик разочарования. В их душах поселился страх, вытеснив смелость и отвагу. А персы, наоборот, с именем Кодомана набросились на них.

Враги схлестнулись в схватке. Но мидяне сопротивлялись недолго; ряды их таяли, рассыпаясь под натиском персов. Они пытались спастись бегством, их догоняли, убивали и брали в плен. И с этого дня Артаксеркс приблизил своего дальнего родственника ко двору, а позже назначил сатрапом в Армению. В Персии нет человека, кто бы не почитал Кодомана особым уважением.

В окружении Артаксеркса самым приближённым лицом являлся евнух Багой. Он настолько пользовался доверием царя, что тот позволял ему решать за него ответственные государственные вопросы. Сам же занимал своё время бесконечными пиршествами, охотой и прочими мужскими развлечениями. Ходили слухи, что евнух обладал магической силой, искусно пользовался даром, влияя на царя. Вот почему при дворе персидского царя боялись одного взгляда Багоя. Сисен рассказал Александру, как евнух, которому надоело быть «тенью царя», отравил Артаксеркса; велел подручным палачам изрубить тело в куски и бросить на корм кошкам.

— Зачем он поступил столь жестоким образом с покровителем и господином? — изумился Александр.

— Я думаю, из мести, для чего имелись причины.

Сисен рассказал историю царского любимца, евнуха Багоя. Он родился в Египте. У египтян есть бог Сет, его изображают с головой осла; кто-то сообщил царю Артаксерксу, что египтяне называют его «Сет». Он разгневался и сказал: «Персидский осёл сожрёт египетского быка»; велел заколоть священного быка Аписа и зажарить целиком на вертеле. Созвал военачальников на пирушку, где их угощали мясом священного быка. Египет замер в ожидании кары богов, но с персами ничего не случилось. А потом вместо Аписа-быка по приказу Артаксеркса в храм поставили осла, измождённого непосильным крестьянским трудом, и обязали жрецов служить ему, как прежде служили священному быку. И после этого царь не удовлетворился кощунством; велел убить священного барана Амона и разбить каменные доски с посланиями египетских богов.

— Багой — бывший жрец Аписа. Разве этого мало, чтобы в его голове зародилась месть на Артаксеркса?

— Я соглашусь с тобой, сам не одобряю кощунственных действий в чужой вере. Для царя недопустимо так относиться к чужим богам. Необязательно её понимать, а уважать нужно. Что произошло дальше?

После злодейского убийства царя Артаксеркса, представленного как смерть от внезапной неизвестной болезни, Багой остался безнаказанным. Следом расправился с сыновьями царя, оставив в живых младшего, Арсеса, который показался ему слабодушным и безвольным. Возвёл на престол и два года фактически царствовал от его имени. Вошедший в возраст Арсес, догадываясь о страшном преступлении Багоя, однажды намерился взять его под стражу, но евнуха предупредили. В тот же день Арсес, съев за обедом любимое жареное седло ягненка, умер в мучениях. Затем Багой отравил маленьких сыновей Арсеса, после чего старшая линия царского рода Ахеменидов оборвалась…

Александр, поражённый тем, что услышал, возмутился:

— Ты сказал, презренный евнух совершил чудовищные действия в отношении Артаксеркса за его дурные поступки. Только боги имеют право распоряжаться жизнями царей! А Багой даже не человек, а раб Артаксеркса!

Сисен нерешительно оправдывался:

— Я позволю себе назвать ещё одну причину, вынудившую Багоя на преступление.

Александр согласно кивнул.

— Багой стал евнухом не по своей воле. Вначале над ним совершили преступление. Он знал, что уже не заведёт семью, не продолжит род по мужской линии. Мне это знакомо, поверь, Великий царь. Я сам помню жуткую боль и ужасное состояние, когда после членовредительства меня зарыли по шею в горячий песок и держали, пока кровотечение не остановилось и рана не затянулась. Могу предположить, что Багой сохранил ненависть к Артаксерксу, скрывая её, и мстил за мучения, испытанные им в детстве.

Сисен замолчал. Но Александр проявил любопытство:

— Продолжай. Теперь рассказывай, что знаешь, о Дарии.

Багой не мог быть царём персов, поэтому он пересмотрел всю генеалогию по царской линии и обнаружил Кодомана, наместника Армении. Кандидатура показалась всесильному евнуху подходящей — самый младший в царском роду, далёкий от политики молодой человек, которому, вероятно, будут ближе радости жизни, чем власть. Евнух предложил Кодоману содействие, помог занять престол, и персы восприняли это как хороший знак. Молодой царь верил в магическую силу букв и звуков, заключённых в имени, поэтому выбрал для себя имя Дарий, какое носили знаменитые предки персидских царей. С тех пор Дарий, прослывший свободным от пороков, одарённый многими прекрасными свойствами характера, собрался править царством милостиво и справедливо. Но это не входило в планы коварного евнуха.

Багой догадался, что его ставленник не отдаст ему власть, не проявит покорности. Поэтому, узнав о готовящемся вечернем застолье с участием Дария, подсыпал яд в кувшин с царским вином. Сам отсиживался у себя, когда узнал, что царь пригласил его за свой стол, оказал при всех большую честь. А когда виночерпий налил в царский бокал вино, с доброй улыбкой передал Багою со словами:

— Багой, я высоко ценю твоё усердие в служении царям Персии. Я дорожу дружбой с тобой. За это прими мою милость, выпей из моего бокала.

Евнух побледнел, не зная, как отвести от себя беду, но, увидев в глазах царя приговор, принял бокал и выпил до дна. Затем произнёс:

— Царь, я благодарен тебе за проявленную милость. А сейчас позволь удалиться.

Получив разрешение, раскланялся и ушёл. Так завершились дни власти сына египтянки, рабыни. Сам раб, всесильный евнух царского гарема, сумел в течение шести лет удерживать в своих руках политическое влияние и неограниченную власть рядом с престолом Персии.

* * *

Александр понимал, что власть над Египтом, богатейшей сатрапией Персии, необходимо закрепить окончательным сокрушением армии Дария. Осведомители, имевшие доступ в окружение персидского царя, говорили, что он накапливает основные силы на равнине за Тигром, где коннице персов подавляющей численностью удобнее развернуть действия. Сведения не пугали македонского царя; он верил в собственные силы, умение стратегически мыслить и боевую выучку воинов. К тому же за последние месяцы греко-македонское войско неплохо отдохнуло и перевооружилось.

Предстоял трудный переход через пески Сирии; вначале до Месопотамии, где когда-то зародились древнейшие цивилизации Вавилонии и Ассирии. Их ожидала переправа через полноводный Евфрат, за которым следовало пройти по заболоченной местности до реки Тигр. Его бурные воды силой и яростью схожи с тигром, хищным зверем. Историограф Каллисфен записал в дневнике с осторожными намёками на трудности:

«Лето. До Евфрата три тысячи стадий. Идём пустыней. Воды на всех не хватает…

Земля от жары рассохлась и стала похожей на высохшую старую верблюжью шкуру…

Небо раскалилось добела. Продвигаемся медленно, на рассвете и в сумерках. Днём идти невозможно…

Через пятьдесят и ещё один день увидели Евфрат»…

МЕЖДУ ТИГРОМ И ЕВФРАТОМ

Македонский царь имел неплохое представление о местности, где проходила армия. Его воины испытывали те же трудности, что и греки афинского военачальника Ксенофонта семьдесят лет назад, описанные в «Анабасисе». По пути Каллисфен записал в дневники:

«Нам предстоит пересечь реки Ферат (Евфрат), что с языка персов означает «Плавный поток», и Хиддекель (Тигр) — «Быстрый, как стрела». Обе реки начинаются в горах Армении, в долине соединяются каналами, вырытыми крестьянами, чтобы осушать болота и орошать поля. Если этого не делать, поля превратятся в бесплодную пустыню, поскольку солнце иссушает землю до твёрдости камня, их присыпают пески из близлежащих пустынь во время сильных ветров. Периодически в реки во время приливов из Персидского залива заходит морская вода. Они делают пригодную к питью и для полива воду горько-соленой, застойной, отчего в воздухе появляются нездоровые запахи…»

Без смертей не обошлось. Опытным воинам удавалось сохранять жизнестойкость, а несколько новичков, обессиленных испытаниями, останавливались, чтобы набраться сил и догнать товарищей. Сразу засыпали, чтобы не проснуться. Многие получили ожоги от прямых солнечных лучей, падали от тепловых ударов. Некоторые впадали в безрассудство и уходили, в надежде найти в стороне успокоение. Их больше не видели…

Первой из знатных пленников заболела жена Дария тридцатилетняя Статира. Царица-мать Сисигамбис кричала, взывала о помощи, но лекари из персов и греков не смогли помочь. В по-следнии момент она велела евнуху Тириоту позвать македонского царя, но он отсутствовал и застал жену Дария мёртвой. Сочувствуя Сисигамбис, Александр приобнял её, как родную мать и произнёс с искренностью:

— Царица, я разделяю твоё горе. Я испытываю боль от утраты Статиры.

Сисигамбис неожиданно отпрянула от него и вскрикнула:

— Не верю!

Прикрыв своё лицо руками, произнесла вперемешку с рыданиями:

— Ты хочешь убить моего сына, а мне говоришь, что оплакиваешь смерть его жены!

Раздосадованный, Александр ничего не сказал; вышел из шатра и по пути отдал приказ Пармениону:

— Устрой похороны, достойные царицы.

— Это как?

— По персидским обычаям!

Птолемей поспешил на выручку Пармениону:

— У персов не принято хоронить покойников. По их верованию, этим оскверняется земля, родительница-мать. И сжигать трупы нельзя, как делают эллины. Персы поклоняются огню, а пепел оскверняет воздух.

— Тогда как поступить с покойной?

— Персы помещают умерших в каменных башнях; чем выше башня, тем ближе к богам. Почётнее всего, когда хоронят на вершинах гор. Вот почему для царей персы возводят усыпальницы в горах. Внутри башни сооружается колодец. Покойника полностью обнажают и так оставляют на верхней площадке, чтобы птицы клевали тело. Проходит время, появляются родственники, собирают кости и сбрасывают их в колодец. На этом всё заканчивается.

Александр зло сплюнул.

— Всё, как у варваров!

Армия македонского царя подошла к Халпе (Алеппо); в его окрестностях издавна добывали медь — «халп», что дало имя городу. На одном из восьми холмов, окружающих Халпе, соорудили Башню молчания, где упокоилась жена царя персов Дария. Отдавая дань традиции, Александр отказался принимать пищу; не пил вино и воду, как делали персы, чем снова озаботил свое

окружение.

На следующий день Сисигамбис поручила евнуху Тириоту скрытно покинуть лагерь и пробраться к Дарию, чтобы известить о смерти любимой жены.

— О, горе мне! — возопил царь персов, стонал и бил себя кулаками по голове. — Мало того, что дорогая жена оказалась в плену у врага! Она ещё упокоилась в жалком положении и не получила последних почестей, на что могла рассчитывать!

Тириот бросился к ногам повелителя, поспешно целуя его драгоценные туфли.

— Клянусь, о светоч глаз моих, македонский царь достоин добрых слов хотя бы за то, что его уважение к персидским женщинам оказалось равно его храбрости перед лицом персидских мужчин.

— Не верю! — вскричал Дарий.

— Мой повелитель! Великий царь! Клянусь всеми богами, что Александр не лишал царицу ни одного из преимуществ её положения, кроме света присутствия своего супруга.

Увидев изумление на лице Дария, поспешил добавить:

— Наша любимая царица Статира похоронена по персидским обычаям с уважением, какого достойна! Когда она завершила жизненный путь, предопределённый богами, македонский царь пролил реки слёз, соболезновал тебе и твоей матери и присутствовал во время исполнения погребального обряда. Верь мне, царица Сисигамбис свидетельница слов моих.

Дарий с подозрением спросил:

— Ты заверяешь меня, что Македонянин обращался со Статирой по-доброму. Но она жена его врага! Не могу поверить, что делал он это бескорыстно, а не для моего бесчестия!

Дарий схватил евнуха за халат и угрожающе крикнул:

— Сознайся, раб, что Александр принудил Статиру к сожительству с ним! Она жила с ним наложницей?

Тириот снова припал к ногам повелителя, торопливо целуя землю.

— Великий царь, клянусь богами, если бы так случилось, твоя жена не пережила бы срама, убила бы себя!

Дарий сразу остыл.

— Вот сейчас я поверил.

Он обвёл взглядом приближённых — сатрапов, военачальников и советников, и, возвысив голос, поднял руки к небу.

— Призываю в свидетели всех, кто видит и кто слышит меня!

Накрыл свою голову плащом, как делают все персы, когда обращаются к богам, и воскликнул:

— О, Ахурамазда, Ахурамазда, и вы, Семь Князей Света, заклинаю вас, верните мне моё царство, чтобы я достойно заплатил врагу своему за добрый поступок по отношению к моей любимой супруге! А если приговор мне уже произнесён вами, сделайте, чтобы в Азии не было другого царя, кроме столь справедливого врага и столь великодушного властителя, который носит имя Александр!

* * *

Александр шёл впереди войска в боевом снаряжении наравне с пехотинцами. С юности он подвергал себя силовым упражнениям и физическим испытаниям, закалившим не только тело, но и характер. Оттого неутомим, подавая пример тем, кто готов упасть духом, уступить трудностям перехода.

Евфрат встретил их невозмутимым видом, величаво пронося воды с дальних гор к дальнему морю. Дозорные исследовали оба берега, нашли их безлюдными. Персов не увидели. Пастухи рассказали, что здесь стоял большой отряд царского сатрапа Мазея. Наверное, персы устрашились огромных клубов пыли, сопровождавших армию Александра; ушли за Тигр.

Воины, изнемогающие от усталости и жары, восприняли передышку, как дар богов. Побросали оружие, сбросили одежды и с радостными вскриками окунались в прохладные струи; ныряли и без устали пили, пока не обрели в телах своих возрождённую к жизни силу и желание идти дальше. Кони, верблюды, ослы и волы, прильнув к воде, спешили получить свою долю божественной благодати. Глядя на это зрелище, Птолемей заметил, что у персов отношение к воде иное, чем у эллинов.

— Персы в реке не моются и другому человеку не позволяют при них этого делать. Считается большим преступлением, если кто помочится в реке или плюнет в воду. А когда приходится преодолевать реку, просят прощение, что нарушают покой.

Александр усмехнулся:

— А я слышал, что царь Кир наказал реку. Во время переправы утонул любимый конь. Тогда царь персов повелел отрыть канал от реки и отвести воду в пустыню, где вода исчезла в песках. Как тебе нравится такое проявление почтения?

На Совете предложили устроить переправу по наплавным мостам, «чтобы не оскорблять Евфрат своим присутствием в его священных водах». В то же день армия и обоз успешно переправились на другой берег. Дальше путь лежал по территории Двуречья к Тигру.

Шли осторожно, остерегаясь нападения персов из отряда Мазея. Чтобы дезориентировать противника, к хвостам лошадей и мулов привязали пучки хвороста, отчего к небесам взвились клубы пыли.

В эти дни царю Александру исполнилось двадцать пять лет. Нашёлся повод устроить пирушку и дать отдых войску. Остановились, разбили лагерь. Для застолья выбрали место в тени рощицы пальм. Каллисфен записал в «дневнике»:

«Царь сидел на высоко поднятом походном троне на виду армии. Рядом военачальники. Виночерпий подливал в кубки вина с пряностями персидских царей. Александр слушал здравицы и следил, чтобы все вокруг были пьяны. Блюда для царя и сотрапезников готовились в царском обозе на передвижных походных кухнях и подвозились по команде распорядителя. Воины в лагере угощались вином, подаренным царём. Армейские музыканты играли на трубах и флейтах. По лагерю ходили комедианты и веселили шутками и плясками. Походные женщины продавали любовь воинам в походных шатрах, пили вино, славя доброту царя»…

Воины отдыхали десять дней, и когда уже надоело пировать, двинулись дальше. Встречались обезлюдевшие поселения. Дарий принудил жителей уйти: персы намеренно разоряли местность. В итоге от Мемфиса до Тигра за полтора месяца прошли путь в две тысячи стадий.

Воды Тигра показались покорными. Переправлялись вброд. Передавали друг другу слова царя:

— Если этот Тигр — злобный зверь, усмирим зверя.

Обнаружив поодаль подходящее для переправы место. Течение сбило с ног, кто вошёл первым. Отягощенные доспехами, они не выплыли. Воины в нерешительности остановились…

Александр видел страх людей, его охватила неуверенность, но менять решение не желал. Нужно решаться…

Из облаков, нависших рядом с переправой, вдруг вынырнули один за другим три выпуклых серебристых «диска» по размерам с рыбацкую лодку. Двигались они совершенно беззвучно. Люди с изумлением наблюдали, как «диски» выстроились треугольником и зависли над ними, затем, как по команде, стали выписывать в небе сложные линии, невообразимые повороты и зигзаги. При этом мигали разноцветными огоньками, словно приветствовали смотревших на них людей. Закончив «ритуал», небесные гости снова выстроились в ряд и, резко ускорив движение, мгновенно исчезли…

Оцепенение у людей не проходило. То, что они увидели, походило на знамение. В этом никто не сомневался. Но какие события потом можно ожидать?

Первым слово сказал Аристандр, царский прорицатель.

— Зевс даёт знак, чтобы ты продолжал идти своим путём.

— Почему ты так говоришь?

— А с какой стороны они появились и куда полетели?

— От Евфрата к Тигру.

— Совершенно верно, в сторону Вавилона. Боги говорят тебе: иди на Вавилон!

— Так чего мы медлим? — возмутился царь.

Строительные отряды немедленно приступили к работе. Из обоза вытащили части деревянных понтонов, соединили на берегу и начали выдвигать в воду. Потоки воды яростно обрушились на понтоны, расшатали бревна и рассыпали сооружение, покрыв поверхность реки обломками. Всё унеслось по течению…

Александра это не остановило.

— Разделитесь на две части! — сказал он всадникам. — Осторожно входите с конями в воду и станьте в два ряда — верхний и нижний, оставив между ними проход. Ваши кони ослабят силу воды, чтобы все остальные смогли пройти вброд, держась за руки.

Уверенный тон царя успокоил воинов. Всадники выстроились поперёк реки, а он, освободившись от доспехов и туники, обнажённый, первым вошёл в воду, держа в руках меч. Остальные наблюдали, как царь, прощупывая ногами дно, остерегаясь скользких и острых камней, с усилием преодолевал напор речных струи, медленно продвигался к противоположному берегу. В одном месте вода достигла подбородка — Александр имел невысокий рост. Оттолкнувшись от дна, он поплыл, удерживая меч над головой. Ощутив дно, встал на ноги и уже уверенно, по мелководью, вышел на берег. Оттуда весело крикнул:

— Друзья мои. Идите по моим следам! Кто утопит свою одежду, отнимет у врага лучшую одежду! Только не теряйте оружие, скоро пригодится!

Следуя его призыву, царские гвардейцы и командиры, каждый со своими воинами, ринулись преодолевать стремнину. Армия и на этот раз поверила, что их царю содействуют боги! Кто умел плавать и кто не умел, и кто ничего не страшился в своей жизни, и кто остерегался утонуть — входили в бурные потоки и находили в себе силы преодолевать, казалось, непреодолимую преграду. Кто вскрикивал со страху, оступившись на камне, кого-то пугала уходящая из-под ног пучина, а он всё равно шёл. Кто-то тонул, не успевая крикнуть о помощи. Коварные водовороты на середине реки принимали жертвенную дань за переправу, но войско за исключением небольших потерь вступило на противоположный берег Тигра.

Самой сложной оказалась переправа обоза. Животные пугались течения и глубины, отказывались вступать в воду, несмотря на старания погонщиков. Часть повозок с ценным грузом перевернулась, животные утонули. Полумертвых от страха женщин переносили на плечах слуги и рабы.

После переправы устроили лагерь и решили отдыхать до тех пор, пока разведка не определит, где находится враг. А ночью пришло новое испытание…

* * *

Воины отходили ко сну, когда дозорные увидели, что луна, верное ночное светило, начала тускнеть. Подняли тревогу. Люди, не понимая, в чём тревога, выбегали из палаток, а заметив, как чёрная тень медленно ползла по земле, кричали о страха. Назревала паника…

Александр выскочил из шатра и увидел бегущего к нему встревоженного Пармениона.

— Беда! Воины бунтуют!

В этот момент небо и земля погрузились во тьму. Александр уловил опасность, не для себя — для войска. После тяжелейшего перехода, едва не утонув в Евфрате и Тигре, воины обессилены и могут сорваться в панику, утратить послушание командирам. Он действовал решительно: призвал военачальников и в свете факелов заявил:

— Слушайте меня, а не свои рассудки! Божья кара отменяется! Объясните воинам, что это всего лишь небесное проявление, не опасное для человека. Мы видим тень Земли, прикрывшую лик Луны. Не страшитесь лунной тени; придёт время, и тень уйдёт, и Луна обретёт прежний свет.

Аристандр счёл нужным добавить к сказанному царём:

— Персы поклоняются Луне, а эллины — Солнцу. Что мы наблюдаем? Затемнение Луны! Македония — тень для Персии. Это боги подают знак — Александр победит Дария!

Усилиями командиров порядок в войске быстро восстановился. А Луна и впрямь очистилась и вновь озарила потревоженный лагерь…

Прошло ещё восемь дней, когда передовой отряд заметил вражескую конницу. Молодой командир всадников Аристон поскакал вдогонку вместе с товарищами. А когда вернулся, предстал перед Александром с насаженной на острие копья окровавленной головой.

— Что за украшение ты себе нацепил? — с улыбкой спросил царь.

— Я вызвал их предводителя на поединок. Это его голова! Мы пленили несколько всадников — все знатные персы, судя по коням, одежде и оружию. Нужно их допросить.

Пленные оказались словоохотливыми. Рассказали, что они любимцы Дария, просили не убивать, поскольку родственники дадут большой выкуп. Царь обещал, но спросил, где находится армия персов. Оказалось, в пятистах стадиях отсюда, в долине у селения Габ Гамел, или «Верблюжья спина».

СТРАХ

В то время, когда армия Александра подходила к Евфрату, в Вавилоне персидский царь впервые после поражения у Исса созвал военачальников. Обычно Дарий принимал решения единолично, ссылаясь на волю и милость Ахурамазды. Но следуя традиции, в военных вопросах ему приходилось советоваться с представителями знатных родов.

Дарий появился в церемониальной одежде: красные шаровары-анаксариды, халат из индийской ткани пурпурного цвета. В руке державный посох, на голове конусообразная митра с золотыми пластинами и драгоценными камнями. На халате золотом вышиты изображения сокола — священной птицы Ахурамазды; поверх широкая белая мантия. На серебряной перевязи дамасский меч с рукояткой, усеянной крупными камнями; золотые ножны. Башмаки с толстой подошвой, делавшие царя выше, блистали драгоценностями. На руках золотые браслеты, пальцы в кольцах и перстнях. Лицо, обрамлённое чёрной бородой с завитыми волосами, умащенными благовонным маслом, выглядело озабоченным. Вельможи по статусу имели бороды короче, а если волосы не росли, пользовались накладными бородами и париками.

Дарий занял золотой трон под пурпурным балдахином, отороченным серебряной бахромой. Придворные стояли на ступени ниже царя, дальше и ниже расположились сатрапы. На следующей ступени толпились военачальники. Каждый, кого царь призвал на Совет, перед тем румянился, чернил брови, блистал богатством, наградами и ценным оружием, сверкал обилием драгоценных украшений. Кто по необходимости приближался к трону для доклада, на голову накидывал особо кроеный капюшон, прикрывавший рот, чтобы его дыхание не осквернило воздух вокруг священной особы царя.

Дария осаждали мрачные мысли. Пять лет назад Ахурамазда поспособствовал занять престол царей Персии; в тот день он, по древнему обычаю мидян, переоделся в одежду простого пастуха, съел горсть сушеных фиг, выпил чашу кислого молока. С этого момента ему оказались подвластны сто народов, тысяча племён, живущих в горах и на равнинах, по ту и по эту сторону моря, по ту и по эту сторону пустыни. Почему Ахурамазда отвернулся от его забот, когда в Персию пришёл с войной Македонянин? Ответ искал у магов и астрологов, просил снисхождения у всех богов, искал поддержки у Верховного Бога: «Да защитит Ахурамазда, величайший из богов, меня и мой дом!»

Ранним утром он отправился в пустынное место недалеко от Вавилона, где находилось Святилище Ахурамазды. Персы не возводили божествам храмов, не воздвигали статуй, а обращались с просьбами и молитвами в открытое небо. Святилище представляло собой огороженный глыбами участок — периферию — у расщелины в скале, откуда с легким шипением вырывалось почти прозрачное пламя с голубоватым оттенком Божественный Огонь Ахурамазды, рождающийся глубоко в земных недрах… Рядом каменный прямоугольник жертвенного алтаря.

Пожилой священнослужитель в войлочной тиаре, увидев подъезжавшего на коне царя, низко поклонился. Выжидал, когда Дарий спешится и подойдёт к жертвеннику.

— Благоприятный для царских поручений день, — сообщил жрец. — Неугасимое сияние Священного Огня соединит Царя царей с божественным Солнцем. Благотворный и всепобеждающий Огонь придаст Великому царю жизнетворную, магическую силу и способность взять верх над врагом.

Дарий не произнёс ни слова. Молчал, когда служители произносили магические заклинания. Главный жрец подержал над пламенем алтаря связку сухих прутьев, подождал, пока они вспыхнули, а после начал проводить огнём «очищение» всего, что касалось жертвенного обряда. Пролил на землю оливковое масло, смешанное с молоком и мёдом, «привлекая Бога к общению с царём».

К алтарю подвели овцу с венком на голове; она не тревожилась, вела себя спокойно, что означало благоприятствование для приношения её в жертву. Жрец ударил животное поленом по голове, а другой жрец с помощью жертвенного ножа ловко освободил тушу от шкуры, разделал на куски. Подержал мясо на алтарном огне, проследив, чтобы пригарный дым уходил вверх — к Богу возносилась душа жертвы… Затем мясо поедалось всеми участниками обряда, разделяя трапезу с богами.

Дарий просил Создателя Мира об одном — поддержать его в войне с Македонянином: «Я не был вероломным, лжецом или злодеем, не совершал зла ни слабому, ни сильному. Дай силы одолеть Зло! Пусть останется одни Свет и Добро!»

Обряд подходил к завершению, когда пламя алтаря ярко вспыхнуло и заметалось, словно птица, потревоженная охотником, а потом погасло…

Жрец нашёл, как объяснить непредвиденное поведение священного огня:

— Ахурамазда услышал тебя!

Странное поведение Священного Огня оставило неприятный осадок в душе Дария. С этим настроением вернулся во дворец, чтобы провести встречу с военачальниками…

* * *

Совет начался с разбора сведений шпионов о местонахождении македонской армии. Александр вёл за собой семь тысяч всадников и сорок тысяч пехотинцев. У Дария сорок тысяч всадников и сто тысяч пехотинцев — персы, вавилоняне, мидийцы, армяне, каппадокийцы, скифы, ещё малые и большие народы Великого царства. К ним добавился отряд греческих наёмников, уцелевших в последних сражениях с македонянами. Они не вернулись в Грецию, остались у Дария, чтобы мстить за смерть боевых товарищей и покорённую македонянами родину.

Приготовили двести «серпоносных» колесниц с ножами на ободьях колёс, чтобы на ходу рубить врагов, как серпы — спелую пшеницу… И на дышлах укреплялись копья, у ярма — по три меча: колесницы во весь опор несутся на врагов, сокрушая всё живое!

Дарий остался доволен командиром отряда колесниц Буларом, которому доверено их переоборудование. Но тот выразил озабоченность:

— Царь царей, для колесниц потребуется простор для разворотов, а повсюду ямы и кочки, растут деревья.

— Ты подготовь местность, сруби деревья, что тебе помешают, сравняй кочки и засыпь ямы. Убери всё, что помешает тебе одолеть Македонянина!

Затем говорил грузный перс в нагрудном панцире поверх кожаной рубашки и таких же штанах. Склонился в низком поклоне.

— Великий царь! Я ожидаю прибытия из Индии пятнадцати слонов. Они обучены убивать врагов.

Дарий удовлетворённо хмыкнул. Воины царя Александра до сих пор не встречались в бою с агрессивно настроенными слонами. По команде своих хозяев слоны бегут на врагов быстрее лошади. Раскидывают их бивнями, сбивают с ног, топчут, хватают хоботами и швыряют на землю, ломая кости. Как стенобитное орудие, с яростью пробивают брешь в обороне врага. А если к хоботу привязывают огромный меч, размахивают им, сокрушая вражеских воинов. Перед схваткой слонов поят крепким вином или иным пьянящим напитком, например, из перебродившего сока сахарного тростника в смеси с рисом и миррой. Натасканного на убийство разъярённого слона никто и ничто не остановит.

Совет проходил неторопливо и без споров, но чем дольше царь слушал военачальников, тем сильнее становилась его тревога. Если и на этот раз он не разгромит Македонянина, не удержать престол, власть и Персию! При неудаче от него избавятся, прежде всего свои, персы, ближайшее окружение Дария… Затем разбегутся союзники… Кому выгодно иметь дело с проигравшим царём? Его непременно предадут и убьют! На роль предателя и палача более всего подходит Бессу, правителю Бактрии*… Энергичный молодой человек, спешащий к власти и не терпящий ограничений!

Уныние у царя возрастало. Он едва слушал, о чём говорили советники и военачальники. Кто поведёт армию? После неожиданной смерти родосца Мемнона, лучшего царского полководца, доверить некому. Он со своими греками храбро сражался при Гранике, не бежал после Исса, как персы. Кто заменит Мемнона? Разве что Харидем?

Афинянин Харидем после поражения греков у Херонеи бежал в Персию и добросовестно служил Дарию. Воевал рядом с храбрым полководцем Мемноном, заимел боевой опыт. Но если ему передать командование армией Харидему, советники воспротивятся. Нельзя же персов упрекать в излишней осторожности… Хотя храбрости и опыта Харидему не занимать, они правы, доверять ему нельзя…

Дарий прислушался, о чём говорит Харидем. Одетый в короткую тунику, защищённую бронзовым панцирем, коренастый воин с рубцами на лице говорил слова, внушающие уважение:

— Великий царь! Если ты хочешь выслушать правду, я скажу правду. Если не захочешь, ты её не услышишь, но в другой раз я не смогу уже её высказать.

Царь милостиво кивнул.

— Численность твоей армии такая, что разгромить Александра не представит особых усилий. На одного македонянина приходится три персидских воина, храбрых и сильных, как львы, верных тебе, как отцу родному. Но прошу тебя, позволь одному из твоих храбрых полководцев повести твою армию на врага. Ты ожидай в Вавилоне, а мы приведём в кандалах Македонянина на страшную мучительную казнь. А после ты пойдёшь на Македонию, заберёшь её земли и земли других народов, проявивших к тебе неуважение. Не останется ни одной страны, ни одного народа, которые дерзнули бы воевать с тобой.

Харидем говорил слова, желанные для слуха Дария:

— Царь царей! Я хочу, чтобы ты понял мои слова правильно. Боги дали тебе царство, чтобы ты управлял Персией и подвластными тебе чужестранными народами. Ты нужен Персии, поэтому поручи командование армией любому из нас, выбери военачальника испытанной доблести.

Дарий понял, к чему клонит Харидем. После небольшого раздумья произнёс:

— Ты прав, лучше будет, если армию поведёт в сражение первый из моих храбрых полководцев. Я подумаю, кто это будет.

Царь вздохнул с облегчением, намереваясь сейчас же выразить свою волю. Персы, заметив перемену в его настроении, заволновались. Они всё поняли, им показалось недопустимым, если грек возглавит персидскую армию. Послышался ропот. Дарий, заметив на лице Бесса недовольство, спросил, придавая голосу доброжелательность:

— Ты желаешь возразить своему царю?

Бесс склонился в низком поклоне.

— Великий царь! Мы, твои верные подданные, не вправе возражать тебе. С восторгом и почтением примем любое твоё решение. Но персы не верят наёмным чужеземцам. Есть причины. Пусть Харидем расскажет, сколько царей он предал, которым давал клятву служить преданно. Мы не верим, что греки служат тебе ради Персии. Им нужны деньги! А где деньги, там вероломство и предательство!

Харидем, услышав несправедливые обвинения, не сдержал эллинского порыва, сокрытого в ненависти ко всему персидскому. Без разрешения царя посмел возразить высокопоставленному вельможе, чем нарушил придворную традицию:

— Бесс! Разве ты даром служишь своему царю? Разве я не воюю за своё Отечество против проклятого Македонянина, тирана любимой мной Греции?

Среди царедворцев поднялся шум. Послышались недовольные голоса:

— Грек нас оскорбил!

— Великий царь, он сомневается в нашей преданности тебе!

— Харидем предаст тебя и всех персов, как предавал других покровителей.

Бесс, чувствуя поддержку военачальников, упал в ноги Дарию.

— Царь царей, если ты поставишь Харидема командующим над нами, невольно допустишь предательство нас с тобой эллинам, поскольку с ними он одной крови. Неужели среди персов ты не находишь достойнейшего? Нам не с руки подчиняться греку и наёмнику, даже если он показывает себя героем.

Лицо Дария стало непроницаемым; на шее вздулись мышцы, кровь внезапно окрасила бледные щёки. Бесс прав, лишь отстаи вая своё достоинство. Но среди персидских полководцев действительно нет ни одного, кому можно доверить решающую битву персов с эллинами.

Он сдвинул густые чёрные брови к переносице, не решаясь сказать Бессу правду. Но Харидема не остановить! Он с гневом обрушился на Бесса:

— Это ты хочешь повести армию на Македонянина?

Афинянин в бешенстве повернулся к остальным военачальникам:

— Это вы способны воевать с Александром, который не понаслышке знает, что такое война?

Он вновь обратился к Бессу:

— Ты говоришь, будто у твоего царя есть персидские полководцы. Назови имя! Кто из вас, ожиревших в бесконечных празднествах, безделье и обжорстве, кто забыл, как полагается держать оружие в руках, воюет лучше, чем я? Вы хвастаетесь огромными завоеваниями, не желая вспоминать, что они завоёваны не вами, а в далёком прошлом другими персами, подлинными героями! А вы, как трусливые псы, дважды бежали от македонских фаланг! Это ты, Бесс, первый покинул поле боя у Исса, после чего мы потеряли всякую надежду. А теперь ты собираешься повести армию? Не к поражению ли, хочу тебя спросить?

Столь неслыханного оскорбления в присутствии царя до сих пор не слышали стены тронного зала. Советники и военачальники, взывая к царю о мщении, закрывали уши руками, топали ногами и выкрикивали угрозы нарушителю порядка. Дарий поначалу не воспринимал всерьёз оскорбления Харидема, ему даже показалось полезным всё, о чём говорил грек. Ему приятно, что оценку полководцам давал кто-то другой. Но слова о бегстве Бесса с поля сражения напомнили ему собственное унижение, если не позор. Осознав, что он сам перс и царь персов, а обвинения грека больно бьют по престижу Персии, Дарий вскочил с трона. А дальше… никто не ожидал ничего подобного: он подбежал к Харидему и схватил его за тканный золотом пояс, подаренный недавно за храбрость. Это могло означать только то, что его принимали за преступника… Харидем от неожиданности опешил, лицо побледнело.

По залу пронёсся гул удивления и одобрения. К Харидему подскочили два телохранителя, схватили за руки и поволокли к выходу. Он продолжал кричать:

— Дарий, кому ты доверился? Ты ещё пожалеешь, что не услышал меня! Тебя накажет тот, против кого я предостерегаю тебя! Македонянин уже рядом, а я могу защитить тебя от него!

Палач, дежуривший за тяжёлой занавесью, привычно прислушивался к тому, что происходило в зале. Получив Харидема в своё распоряжение, немедленно задушил его шёлковым шнурком.

Дарий пришёл в себя, когда понял, что Харидема больше нет. Неожиданно осознал, что совершил непоправимую ошибку, гораздо значимей, чем потеря верного полководца на поле битвы. Очевидно же, что Харидем погорячился, но в его преданности сомневаться не следовало… Отважный грек имел неистовый характер, страстный и неуправляемый склад натуры, но о персах говорил правду… Хотя Дарий сам знал её. Но если грек поступил опрометчиво, царю-то следовало соблюдать сдержанность, хладнокровие… А так получилось, что он собственными руками расправился с одним из лучших полководцев, уступив чувствам, поддавшись подстрекательству Бесса и его сторонников. Теперь Дарий остался один на один с нерешённой проблемой.

В зале водворилась мучительная тишина. Царь тоскливо оглядел древние стены, сложенные ещё при месопотамских правителях. Повсюду изображения львов. Здесь, в Вавилоне, они представляют собой всепобеждающую силу, а в Персеполе крылатые львы, как тёмные силы, отступают перед персидскими царями. Странно, что он сейчас подумал об этом… Чтобы это означало?

Неожиданно Дарий произнёс невольно дрогнувшим голосом:

— Вы забыли, что у персов есть предводитель. Я поведу вас в сражение.

Помолчал и продолжил с воодушевлением:

— Предстоящее сражение принесёт нам победу. Мы заслужили её своим долготерпением, выдержкой. Мы сделаем македонян рабами. Я верну потерянные города своего царства и затем раздвину его пределы, чтобы земли вокруг превратить в одну Великую Персию. И будет солнце светить персам, а ночь достанется варварам!

Неожиданно Дарий ощутил стеснённость в груди, закашлялся и, с усилием глотая комок в горле, почувствовал тяжесть одежды, увешанной золотом и каменьями, давила массивная золотая цепь, а голову — драгоценная митра… Ему не хватало воздуха в зале, наполненном большим числом людей, умащённых резко пахнувшими благовониями и цветочными маслами. Дарий поймал себя на мысли, что ему страшно…

Глава тринадцатая

НАВСТРЕЧУ СУДЬБЕ

ПЕРЕД СХВАТКОЙ

Прошло три года с памятного для Александра дня, когда его копьё символически поразило азиатский берег. Два поражения персов давали ему преимущество, но победителем он себя не чувствовал. Конечного результата нет. Поэтому он рвался к Габ Гамелу, даже если это место выбрал Дарий. Последний перед схваткой переход его армия совершила ночью; предполагалось напасть сходу, пока персы не пришли в себя после сна. Но сказалась усталость, к тому же на рассвете с холма открылась картина гигантского человеческого муравейника. Передумал и объявил: «Ждать!»

Персы с опозданием узнали о появлении македонян; войска ощетинились копьями, луки наготове. Не увидев с той стороны решительных действий, успокоились и тут же заподозрили некую стратагему Александра, военную хитрость. Дарий не догадался, что имела место нерешительность. Причина скрывалась в том, что впервые за военную кампанию его противник осознал всю авантюрность похода против Персии. Численное превосходство персов в реальности оказалось колоссальным! Чтобы одолеть в сражении такую массу враждебно настроенных вооружённых людей, потребуется единственное исключительно правильное решение. А для этого нужно время подумать.

Получив донесение о подходе эллинской армии, Дарий вновь совершил ошибку. Убедившись, что македоняне пока не опасны, не нападают и даже отдыхают, он не прислушался к советам полководцев, атаковать македонян сразу после их ночного перехода. Дарии, не отважился, передав в очередной раз инициативу Александру.

Македонский царь в это время думал о том, как найти неожиданное для врага начало, чтобы одним-двумя ударами расстроить его ряды и затем повернуть ход боя в свою пользу по разрабо-тайному плану. Длительное сражение для македонян смерти подобно!

В молчаливом противостоянии прошёл день, ночь и снова день. К вечеру командиры греко-македонских отрядов собрались у Александра, чтобы ознакомиться с его замыслом. Он начал с неожиданного вопроса:

— Есть среди вас и ваших воинов, кто сомневается в нашей победе?

Александр внимательно вгляделся в лица военачальников. Раздался голос Фалека, командира союзнических отрядов:

— В палатках говорили, что всю добычу оставят себе и ничего не отдадут в казну.

Царь громко рассмеялся:

— Замечательная новость! Пусть только побеждают, а я позволю им забрать у персов столько добра, сколько они способны будут унести. Мне надобно лишь получить живого Дария вместе с престолом персидских царей!

Довольный шуткой, он приступил к изложению действий на завтра:

— Невероятно трудно нам придётся: у персов превосходство в силе. Но нам не впервой одерживать верх в подобных ситуациях. Разведка говорит, что персы подготовили против нас смертоносные колесницы, всякие ловушки на поле. Их кавалерия обладает большим преимуществом перед нами в численности. Для нас это означает одно — мы не позволим им совершать манёвры против нас. Создадим помехи. Я жду ваших предложений.

Он оглядел военачальников. Выступил Парменион:

— Дарий уверен, что мы ночью не осмелимся нападать. Так мы сделаем так, как он не ожидает.

Царь нахмурился. Но Парменион продолжал делиться планом:

— Нападём ночью — и мы выиграем! С рассветом всё будет кончено. Македонский воин способен воевать даже в темноте.

О ночной атаке Александр тоже думал, но уверенность, с какой говорил Парменион, его возмутила:

— Дарий всё время убегал от меня, а теперь, когда он оказался рядом, ты предлагаешь отказаться от честного поединка? Избавь меня от позора!

Царский прорицатель привычно поддержал царя.

— Персы поклоняются Луне, богине Ночи, а греки и македоняне — лучезарному Гелиосу, озаряющему землю солнечным светом. Завтра утром появится Гелиос. Произойдёт священная битва между светилами Ночи и Дня, поэтому Александр-Гелиос сломит хребет Дарию-Луне.

Услыхав поддержку, Александр воодушевился:

— Спасибо, Аристандр! Сегодня во сне я видел, как орёл бился с соколом и победил. Орёл — птица Зевса, а персидские цари очень любят соколов. Мы встретимся с врагами при свете лучей Гелиоса, чтобы хорошо рассмотреть их испуганные лица. Я сокрушу Дария и получу божественное право владеть его царством.

Парменион опустил голову, кляня себя за то, что высказался раньше других военачальников. Тем более, он услышал от царя, что персы, опасаясь ночного нападения, выставили дозоры на всех подступах. К тому же ночным сражением нелегко управлять даже опытным командирам. Всё может изменить непредвиденный случай…

Александр ещё больше распалился, обращаясь к Пармениону:

— Чем давать скверные советы, лучше сообрази, как уберечь свою конницу от ям и ловушек персов по всей долине. И это ещё не все неприятности. Нас ожидают шары с шипами, триболами и повозки с мечами на колёсах, готовые косить нашу пехоту, как траву на корм скотине. У персов много скифских конников, все отличные наездники. Пришли ещё стрелки из Индии и слоны, умеющие воевать. Мы обязаны противопоставить этому монстру нечто, способное его одолеть. Ну а если не придумаем… — Александр усмехнулся. — Придётся принять предложение Дария вступить в переговоры, как недавно советовали мне некоторые из вас.

Он осуждающе глянул на безмолвствующих военачальников. Те неловко переминались, остерегаясь встретиться с ним взглядами. Александр сменил тон:

— Ладно! Завтра трудный день. Не будем искать виновных. Вы не хуже меня понимаете, что нам предстоит преодолеть страх перед превосходством врага, а затем разгромить, как это происходило прежде. Добавим к недостаткам для нас то, что персы успели приготовиться к сражению и теперь уверены в своей победе. Но у нас есть свои преимущества в вооружении, тактике и, главное, боевом духе и опыте воинов. У Дария армия собрана по принуждению, она не способна сражаться с нами на равных. Вот почему я убеждён в том, что завтра мы разобьём персов, сколько бы их ни находилось в этой долине.

Александр посмотрел на войскового жреца. Тот поспешил подтвердить слова царя:

— Во время жертвоприношения я рассматривал печень ягненка. Все знаки нам благоприятные.

Военачальники оживились, предлагали собственные варианты построения войск, но Александр настоял на своём:

…Растянуть фронт как можно на большее расстояние; фаланги в центре встретят врага, пусть держат удар. Фалангисты вооружены длинными копьями, дающими возможность обороняться, а следующим за ними рядам готовиться к наступлению в нужный момент. Этот резерв предоставлял возможность нападать с флангов и тыла. Остальные отряды, в том числе союзнические, в чьих рядах малоопытные воины, расположатся по обеим сторонам фаланги. Тяжёлой кавалерии отводится роль наступательной и разрушительной силы, она выставляется по косой линии против персидской пехоты. В нужный момент кавалерия ударит в такое место, где враг не ожидает. Александр напомнил командирам, как при Иссе греческая конница осталась в резерве и потом совершила решающий удар. Поскольку силы неравные, держать в запасе большие резервы не предоставлялось возможным. Да и не имело смысла, если задача ставилась — завершить сражение одним ударом.

— Завтра победит тот, кто сумеет удержать инициативу от начала до конца. Мы выступаем первыми, — напутствовал царь, — и нужно сразу добиться успеха, хотя бы незначительного. Первый успех поднимет дух наших воинов и умерит пыл персов. Исход сражения зависит от одного момента, одного решения, после чего наступает перелом. С этой целью предпримем наступление на правом фланге, выманим врага, чтобы дать нашей коннице возможность вступить в сражение с пехотой и смешать их ряды. Я уверен, что персы не ожидают подобных действий. Мы раздавим их не числом, а умением воевать, мощью фаланг и натиском конницы. Я верю в помощь богов, верю в себя и в вас, мои друзья!

Выступил Гефестион:

— Мы хорошо помним, как при Гранике наш царь с гетайрами ворвался в гущу персидских всадников. Их ряды не устояли, открылся проход, куда проникла пехота. И сразу наступил перелом, начался разгром персов по всему фронту Наша задача на завтра — обнаружить у персов слабое звено; туда направим конницу Они пробьют брешь в обороне. Но при этом нельзя позволить персам окружить себя. Не увлекаться!

Александр обратился к Мелеагру:

— Дарий бросит на твоих пехотинцев меченосные колесницы. Ты знаешь, как противостоять?

Командир пожал плечами.

— Колесниц нужно не бояться, а уничтожать их. Пусть пехота представит себе, что перед ними крестьянские повозки с взбесившимися конями. А против бешенства есть немало приёмов. Скажешь всем, перед колесницами организованно расступиться. По твоей команде. А когда проскочат первые ряды, пусть убивают возниц и не жалеют коней. Кто не успеет от них увернуться — погибнет! И ещё. При приближении колесниц пусть сильно бьют мечами об щиты, грохочут, как можно сильнее и громко кричат. Главное, напугать коней. Тогда они могут развернуться в обратную сторону и покалечить своих воинов.

Царь говорил о необходимости веры в успех и помощь богов, что построение боевых порядков, отличное от прежних сражений, создаст преимущество, сосредоточит ударную силу македонян в избранной точке. Продуманы действия на случай окружения: по команде командиров задние ряды разворачивались и боевыми порядками встречали врага.

Обоз вместе с ценными пленниками разместили на значительном отдалении под охраной фракийских наёмников. Воинов хорошо накормили из царских запасов, с мясом и выпивкой, отправили отдыхать. Ушёл в шатёр и Александр, но Морфей долго не раскрывал над ним сладостные крылья…

* * *

Едва солнечные лучи позолотили верхушки холмов, лагерь ожил. Послышались команды к построению. А царь не появлялся. Это странно выглядело, поскольку обычно он пробуждался в числе первых. Парменион с удивлением спросил у Гефестиона. Близкий друг царя пожал плечами и отшутился:

— Сыну Зевса позволительно спать перед сражением.

Парменион решительно отодвинул гвардейца, охранявшего вход в шатёр, и заглянул вовнутрь. Александр спал! Безмятежно, о чём свидетельствовало его ровное покойное дыхание…

Парменион негромко позвал его. Безрезультатно! Прошёл к кровати, осторожно коснулся рукой плеча, а когда и это не возымело действия, решительно встряхнул.

Александр открыл глаза.

— Уже день! — вскричал в сердцах военачальник. — Армия ждёт предводителя, а он спит, словно победа его уже позади! Командующий, проснись, тебе только предстоит совершить подвиг!

Александр окончательно пришёл в себя от сна, вскочил с постели. Телохранитель и оруженосец Певкест пришли на выручку, помогли надеть нагрудный панцирь поверх короткой туники из белого льна. Многослойная льняная ткань, пропитанная клеем из вываренных кроличьих шкурок, по факту, надёжно защищала от стрел и сильных ударов копья и меча…

Александр, заметив на лице Пармениона озабоченность, загадочно улыбнулся:

— Парменион, дорогой, сегодня ты увидишь, на что способен сын бога!

У старого полководца отлегло от сердца: причина безмятежного сна царя в его уверенности!

Парменион не мог знать, что после Совета царь потребовал к себе Аристандра. Прорицатель, как обычно в таких случаях, явился в белой одежде и с оливковой ветвью в руках.

Задумчиво хмуря светлые брови, Александр спросил:

— Ты видел мою статую, что изваял из меди Лисипп?

— Кто не знает замечательное творение! Статуя будто живая!

— Вот именно. Прошлой ночью во сне я видел её и слышал, как она говорила с Зевсом. Что бы это значило?

Аристандр ответил не сразу, осторожно подбирая подходящие к случаю слова.

— Видеть во сне эфирных богов — Зевса, Геру, Афродиту, Артемиду, Аполлона и Афину — всегда к добру, особенно для царя. А говорить с Зевсом — большая удача. Ты запомнил, что в каком состоянии находился Зевс?

— Сидел на троне. Потом встал и ушёл.

— Ты обратил внимание, в какую сторону он ушёл? Это важно.

— На восток.

— Хороший знак для тебя. Если бы ушёл на запад, плохо. А так — хорошо. Ещё спрошу, ты запомнил, что говорила статуя?

— Я услышал: «Землю беру я себе, ты же Олимпом владей».

— Это и есть толкование сновидения, царь! — обрадовался Аристандр. — Зевс владеет Олимпом, а его сын — землёй. Ты победишь в сражении и пойдёшь на восток. В ту сторону направляет тебя Зевс.

Остаток ночи Александр ворочался, раздумывая, столкнуться с врагом прямым фронтом, потеснить по левому флангу или спустить с холма левый фланг на правый персов… А под утро погрузился в глубокий сон…

* * *

Он вышел в алом плаще и в шлеме с белыми перьями, на перевязи укороченный кипрский меч. Оруженосец нёс щит с личным гербом: в алом поле золотой лев с секирой на серебряном престоле. Александр вскочил на коня и в сопровождении гетайров начал обход войска, выстроенного для решающего сражения. Пытливо охватывая взглядом лица воинов, говорил, неторопливо двигаясь вдоль фронта:

— Товарищи мои боевые! Чтобы стать хозяевами Азии, нам осталось преодолеть последнее препятствие. Да, их много, но перед вами те самые персы, которые дважды бегали от вас! Посмотрите внимательно — и вы увидите не воинов, а своих рабов. Побеждайте их, и тогда они станут вашими. Вы снимете с них одежды из дорогих тканей, заберёте дорогое оружие и украшения. Всё будет вашим, если своим мужеством вы поселите панику в душах врагов!

Последние слова утонули в радостных криках. Воины громко желали удачи себе и любимому царю. Он поднял руку, призывая к вниманию. Близость схватки вдохновляла его, голос окреп настолько, что его услышали в дальних рядах:

— С нами Зевс!

Рядом шёл прорицатель Аристандр в сверкающих белизной одеяниях и с лавровым головным венком. Всматривался в небо. Вдруг закричал и показал рукой вверх:

— Я вижу орла! Смотрите, орёл парит над царём! Вещая птица Зевса предвещает успех!

Зоркие глаза воинов рассмотрели в бездонной голубизне неба крохотную точку. Послышались возгласы:

— Видим! Видим орла!

Всеобщий радостный вздох прокатился по рядам армии, и следом ликование и благодарственные возгласы вознеслись к небесам, к Олимпу, где восседали эллинские боги. Могучий боевой клич македонян: «Эллеле-е-е-ууу!» в честь бога войны Эниалиоса прорезал напряжённый воздух долины Габ Гамел; настолько дружный и громкий, что его раскаты неприятно изумили персов…

* * *

Персидский царь тоже провёл ночь в походном шатре. Верная охрана из четырёх тысяч копьеносцев оберегала покой, за ними стояло окружение из знатных всадников. Колесничие, копьеметатели, лучники и пехотинцы с огромными плетёными щитами прикрывали центр лагеря наподобие оградительной стены. Высшие военачальники и знать устроились в шатрах и палатках на отдалении от царя сообразно со степенью родства с ним или придворной должности.

Великий царь в тиаре и пурпурном одеянии с белой полосой появился на огромной колеснице, украшенной статуями богов и золотыми орлами. Его сопровождали триста конных скиптро-держцев с дротиками в руках. Конюхи вели под уздцы четыреста лучших коней из царских конюшен, покрытых полосатыми попонами и украшенных золотой сбруей. Приблизившись к возвышенному над долиной месту, Дарий пересел в боевую колесницу с возничим и в сопровождении копьеносцев проследовал к армии, выстроенной по сто человек в ширину и в глубину по десять тысяч.

Военачальники и придворная знать, сойдя с коней, толпились поодаль, причём персы держались справа, а прочие командиры из сатрапов и союзников — слева. Послышалось пение гимнов — готовилось жертвоприношение. Привели десять упитанных быков и десять коней. Их убили по соответствующему ритуальному обряду. Затем проследовало шествие магов: за младшими служителями Бога, по числу дней в году, шли жрецы, которые несли на жаровнях горящие поленья, представляющий собой священный «Неугасимый Огонь»; пламя сильно трепетало в порывах ветра, рискуя погаснуть.

Первыми приветствовали царя «бессмертные» элита персидской конницы из родовитой знати, всегда готовые положить за него свои жизни. Все роскошно одетые, при дорогом вооружении: золотые украшения, разноцветные на белой подкладке кафтаны, вышитые золотом штаны, цветные плащи. Поверх доспехов из чешуйчатых металлических панцирей всадники имели наручни и поножи; шлемы, украшенные пучками белых конских волос или перьями, поблескивали от позолоты и золотых бляшек. На поясных ремнях в золотых ножнах изогнутые мидийские сабли. Крупы, груди и лбы лошадей тоже защищались позолоченными металлическими пластинами.

Дарий проследовал вдоль отряда мидийских всадников, молчаливо оглядел воинов из Армении, Гиркании, Кадусии. Полудикие племена саков выделялись остроконечными шапками; за ними выстроились колесницы по четыре в ряд. Дальше — пехотинцы, конники, пращники, лучники — как волны в необозримом океане. Вспомогательные войска сатрапов и союзников стояли каждое по десять тысяч воинов, тесным строем толпились пехотинцы с огромными щитами, вооружённые разным оружием: мечами, копьями, топорами, секирами и боевыми дубинами. Часть всадников имели деревянные щиты, обтянутые кожей, из вооружения — луки, мечи и копья. Простая пехота и легковооружённая конница носили холщовые панцири и броню из бронзовых «чешуек»; у тяжеловооружённых конников металлические латы защищали всё тело, как и лошадей под ними оберегала похожая броня. У всех персидских воинов щиты в основном ассирийские — металлические, кожаные или плетёные из ивовых прутьев, по форме — большие и круглые. Тяжеловооружённые всадники и пехотинцы носили железные или медные шлемы, а рядовые воины защищали голову кожаными шапками, а кто-то носил фригийскую шапку, завязываемую под подбородком, прикрывавшую затылок и уши.

При персидской армии находился огромный материальный обоз из трёхсот верблюдов и шестисот мулов, перевозившие казну для содержания и довольствия армии. Охрану ценного имущества царь поручил тысяче мидийских лучников. При обозе содержались младшие царские родственники, вельможи, гаремы высоких сановников, евнухи и бесчисленная прислуга, рабы, стерегущие ценную поклажу хозяев.

Рядом с колесницей царя на ветру колыхалось полотнище с изображением золотого орла, обозначающий военный знак царского рода Ахеменидов. Дарий бросил взгляд на расположение македонского войска. Он поразился малочисленности врага, отчего лицо растянулось в довольной улыбке. Смятение, нахлынувшее с утра, сменились успокоенностью. Ему показалось, что вдали рассмотрел Александра. Македонский царь выглядел букашкой, и это сравнение вовсе обнадёжило Дария. У Александра нет достаточно воинов, чтобы окружить персидскую армию, а персы воспользуются этим обстоятельством, возьмут македонян в кольцо…

Приободрившись, Дарий повернулся к воинам, чтобы сказать напутственные слова. Говорил негромко, но каждое слово подхватывалось глашатаями и разносилось по всей армии:

— Воины! До сих пор вы уступали варварам свою землю. И вовсе не оттого, что вы трусы и Великая Персия растеряла мощь. Так сложились обстоятельства! И вот варвары перед вами, и вы видите, насколько они малочисленны. А я ещё вижу их редкие ряды, пустота по центру, растянутые фланги. Наши кони затопчут их, а серпоносные колесницы покосят, как спелую пшеницу. Сегодня мы покажем варварам свою силу! Идите на врага и побеждайте, и я буду сражаться вместе с вами!

* * *

На левом фланге Дарий расположил скифских всадников, тысячу бактрийских всадников и сто боевых колесниц «со смертельными мечами». На правом фланге расположились арамеи из Келесирии* и Месопотамии*, мидяне, албаны, парфяне, саки и ещё подразделения, сформированные из народностей Восточного Ирана. На переднем фронте выставил армянскую и каппадокийскую конницу, к ним придал пятьдесят колесниц. Сам царь в окружении телохранителей-мелоформов и сородичей укрепился в центре армии. Поблизости находился отряд греческих наёмников. По обе стороны от центра стояли индийцы и карийцы, на заднем плане — вавилоняне и другие представители подвластных Дарию народов.

У Александра всё выглядело гораздо проще. На правом фланге разместились элитные отряды под командованием Филота, сына Пармениона. По центру — фаланга пехотинцев, в непосредственной близости — гипасписты под командованием Никанора, второго сына Пармениона. Левый фланг возглавил Парменион с частью пехоты и фессалийской конницы; другие отряды принадлежали союзникам Македонии. Во втором круге войска сосредоточились второстепенные силы, ожидавшие своей очереди отражать удары врага с тыла или нападать. Фронт легковооружённых пехотинцев заняла конница из греческих и других наёмников. Сам Александр выбрал для себя место на правом фланге.

ГАБ ГАМЕЛ

Две армии сходились медленно, со стороны глядеть, нехотя. Противники взбадривали себя громогласными воплями из тысяч разинутых в ярости глоток. Первыми пошли македоняне. Команды военачальников и трубные сигналы заглохли в общем диком шуме смертельной схватки воинов. Слышались боевые кличи людей, звон и скрежет оружия, ржанье и топот коней, стоны первых раненых. В диком порыве достать и поразить того, кто оказался ближе всех, враг убивал врага, не задумываясь о ценности жизни, своей или чужой, не жалея себя. Огромное облако пыли накрыло долину; и сразу стало трудно командовать, управлять армиями и сражаться в поединках, и дышать.

Персидская пехота оказалась напротив фессалийской конницы, состоявшей из знатных всадников, присягнувших Александру ещё на Балканах. Три илы* по шестьсот человек. Фессалийцы отличались от македонской конницы по плащам в виде крыльев тёмно-пурпурного цвета с белыми краями. Левое крыло персов, как задумывалось Дарием, начало окружать фессалийцев, а в ответ Александр выдвинул правое македонское крыло. Дарий заметил, как противник попадал в проход между армиями, где персы заранее рассыпали триболы с острыми шипами. Это давало надежду на успех! Но Александр увёл всадников вправо, на что Дарий, пытаясь двигаться параллельно неприятелю, двинул персов влево, чем неожиданно разорвал плотное построение скифской конницы. В образовавшуюся брешь немедленно устремилась македонская конница. Завязалась жестокая сеча.

Поначалу скифы подавляли численностью и ловкостью маневров. Преимущество чувствовалось в защите людей и лошадей — полотняными латами. Македоняне действовали в окружении, но умело отражали натиск за натиском. Скифов побили немало, но несли потери. Дарий увидел в этой ситуации слабое место македонян, направлял туда отряд за отрядом, вытесняя в пространство, где серпоносные колесницы ожидали кровавой жатвы. Александр увидел опасность, не поддавался на уловку, уводил всадников, вгрызаясь в гущу персов, перемалывая вражеских воинов, как пшеницу в зернотёрке.

Дарий заметил, что численное преимущество персов не даёт ожидаемых результатов. Противник, не имея достаточных резервов, рационально тратит силы, разумно использует легковооруженную конницу, которая молниеносными нападениями постепенно изматывает силы персов. Ослабление, казалось, стойкого левого фланга, на который делалась ставка, стало реальностью. К тому же, как предполагал македонский царь, огромная персидская армия оказалась неуправляемой, и неспособной проявлять маневренность. При первом же ударе конницы Александра левое крыло персов пришло в расстройство; головные ряды сломались, цепь разорвалась. В эту брешь и ворвался Александр с гетайрами, сокрушая, казалось бы, самую мощь персидской армии…

Дарий вдруг заметил царя Александра, который во главе всадников неумолимо прорывался к его колеснице. Страх овладел предводителем персов… Неужели поражение? Дарий крикнул Бессу осевшим голосом:

— Где твои слоны?

По команде персидская пехота расступилась по центру, освободив проход для слонов. На македонян выскочили пятнадцать огромных животных. В больших корзинах на спинах сидели по двое — поводырь и воин-лучник; сверху посыпались стрелы и дротики. Пьянящие напитки, данные животным перед сражением, били им в головы; угрожающе подняв хоботы и громко трубя, они неумолимо надвигались на пехотинцев. Вот-вот растопчут, разбросают врагов, ввергнут в панику, ужас и бегство…

Замешательство недолго длилось. Помня наставления командиров, пехотинцы выбегали вперёд и, ловко увёртываясь от слонов, метали им в толстые ноги копья и стрелы. Утыканные ими, как иголками дикобраз, исполины спотыкались и падали на землю, с жалобными стонами катались и корчились от боли. Раненые слоны не слушались погонщиков, кружились и возвращались назад, уже сокрушая всякого, кто стоял на пути. Много персидских воинов убили в эти моменты…

Дарий обрушил на врага «серпоносные» колесницы. Сверкая на солнце серпами, мечами и копьями, укреплёнными на колёсах и дышлах упряжек, колесницы неслись на правое македонское крыло. Но их ожидали; не боялись, встречали с бесстрашием, осыпая возниц и лошадей дротиками и копьями, убивали. Единицы из сотни колесниц достигли противника: повинуясь командам воины расступались, и колесницы оказывались в окружении, не причиняя большого вреда. Их останавливали, лошадям прокалывали животы, хватали за вожжи и выдергивали возниц из повозок, убивали и пленяли. Не обошлось без раненых и искалеченных колесницами людей — остались без рук или ног…

В яростном азарте сражения не удавалось определить, чья сторона берёт верх. Временами казалось, что удача достаётся воинам Александра, а через мгновения их одолевали персы. Храбро сражались обе стороны. Македоняне падали духом, сражались через силу, когда видели, что вместо убитых врагов, словно из земли, вставали другие, ещё и ещё. Александр с «летучим» отрядом всадников появлялся там, где его воинам приходилось слишком трудно. Спасал положение личной отвагой, ободряя боевых товарищей собственной отвагой, устрашая врагов. В отличие от Дария он не руководил сражением со стороны, хотя так было бы безопасней и удобно. Бился на острие опасности, впереди, презирая смерть, увёртываясь от вражеских мечей и копий, будто заговорённый. Гефестион и Парменион, другие военачальники говорили ему о неуместности подобного отношения к опасности. Предлагали наблюдать за сражением с ближайшего холма, руководить схваткой, а не рисковать собственной бесценной для Македонии жизнью. Александр отмахивался от их советов, поступал так, как ему виделось.

Под ним пали от ран несколько коней. Он менял их и не оставлял поле боя, выискивая слабые места в обороне персов, куда потом кидался во главе отряда. Старался отвлечь внимание персов в одном месте, чтобы выйти на неожиданный удар в другом. Но всё время молил богов, чтобы ему представился случай сразиться с персидским царём. Дарий это чувствовал на расстоянии, противный холодок пробегал у него по спине, хотя солнце стояло в зените, а небо пылало жаром пустыни.

* * *

Неожиданно в сражении произошёл переломный момент. Бак-трийские конники не выдержали напора гетайров Александра, вначале попятились, а потом повернули коней. Отступая, обнаружили македонский обоз, охраняемый малочисленной охраной. Соблазн поживиться беззащитной добычей оказался выше долга. Забыв о сражении, бактрийцы грабили обоз; убивали охранников и слуг, пытавшихся мешать, набивали перемётные сумки добром. Парменион, заметив неладное, призвал свой отряд защищать обоз, но Александр остановил:

— Не оставляй фалангу без поддержки! Сражаться до конца, до победы! Потерпим поражение, свой обоз нам не понадобится. А одолеем персов, отберём у них всё!

Дарию сообщили, что резервы исчерпаны, а в его переднем фронте образовалась прореха, куда вонзился клин македонской конницы. Прореха превращалась в огромную дыру, куда неумолимо вливались потоки вражеских всадников, пехотинцев, копейщиков и колесниц. Вся эта масса продвигалось к центру, где находился Дарий.

Неужели конец?.. Опять бегство?.. Ни за что! Приближённые и прежде всего Бесс ему не простят очередного позора!

Дарий увидел Александра. Личный враг пробивался на огромном чёрном коне, орудуя окровавленным мечом и копьём, сея смерть каждому, кто пытался остановить его. Он уже близко!..

Дарий опять испугался за свою жизнь. Но бежать на глазах собственной армии, пусть терпящей поражение, — постыдно! Он крикнул вознице, чтобы тот повёл колесницу на сближение с царём македонян.

«Замечательно!.. Или я его убью, или приму смерть…»

Дарий встретился с глазами Александра, и внутри что-то вздрогнуло, душа сжалась…

Сейчас меня убьют… Но я не могу этого допустить! Я Великий царь! Меня не может убить варвар! Это невозможно!

Дарий что есть силы метнул копьё в сторону Александра, но былого азарта не почувствовал. В ответ македонский царь метнул своё копьё: возничий громко охнул и вывалился из колесницы…

Дарий перехватил вожжи, чтобы управлять конями, но руки не слушались… Его охватил ужас… «Как избежать смерти? Спасаться и спасти царство ил принять вызов?.. Я убегу, но это ещё не потеря Персии, престола… Боги дадут время, и я отвечу Македонянину…»

Прошла, казалось, вечность, пока Дарий принимал решение. Кто-то из персидских воинов, увидев убитого возничего, одетого броско, как и царь, закричал:

— Дарий убит!

Крики вторились:

— Царя убили!

— Дарий мертв!

Слух о смерти персидского царя разнесся в долине. В обеих армиях его услышали, и это сразу повлияло на ход сражения не в пользу персов. Весть воодушевила эллинов, а персы дрогнули. Теперь каждый воин персидской армии думал о собственном спасении. Армия перестала подчиняться командирам. Персы уступали позицию за позицией и вот показали спины…

Отряд воинов, приставленных охранять Дария в сражении, заметно поредел. Царские телохранители едва сдерживали яростный натиск. Предчувствие унизительного пленения или бесславной гибели придало решимости хотя бы в том, что нужно бежать! Бежать! Бежать немедленно!..

Александр упорно продвигался к Дарию. Он хотел поединка, как подобает герою. Пробивался сквозь частокол мечей и копий вражеских гвардейцев и телохранителей, словно дровосек в железном лесу. Разрубая черепа, пронзая панцири и грудные клетки, пробивал себе путь к достойному сопернику, чтобы на глазах воинов двух армий в смертельной схватке доказать своё право на Персию.

Развязка приближалась. В колеснице Дария обе лошади оказались покалеченными. Охрана почти вся полегла под ударами македонских храбрецов. Наконец, Великий царь решился: вскочил на резервного коня и с горсткой телохранителей покинул армию. Бежал от беды, пробираясь через толпы своих воинов, топча их конём, живых, раненых и мёртвых… Александр, видя его бегство, закричал от отчаяния, погнался вслед и в этот момент узнал, что отряду Пармениона угрожает опасность. Пришлось повернуть коня и с гетайрами ринуться на помощь.

Так случилось, что элитные персидские всадники, ещё не узнавшие о бегстве своего царя, устроили македонянам настоящее побоище. В ожесточённой схватке ранили друзей Александра — Пердикку, Птолемея, Гефестиона, Кена и Менида. Но они в таком состоянии продолжали сражаться. Никто не вышел из боя. Их окончательный разгром предотвратил конный отряд Александра, зашедший в тыл нападавшим персам. Внезапно обрушился, как ураган, заставив врага вначале отступить, потом бежать, преследуемый фессалийской конницей.

Охватив взглядом долину, выявив очаги сопротивления персов, Александр понял, что победа близка. Теперь справятся без него! И он кинулся в погоню за беглецом. Его жгло нетерпение, настигнуть и сойтись в поединке, пока Дарий не достиг гор, где полно ущелий и троп, чтобы исчезнуть из виду.

Но Дарию это удалось. Преследователи не смогли обнаружить, куда он скрылся.

* * *

Окончательное столкновение двух армий при Габ Гамелах (Гавгамелы) произошла 1 октября 331 года в месяце дие по македонскому календарю, или в пианепсионе — по афинскому. Могущество Персии навсегда поколеблено. Надежд на сохранение престола у Дария осталось мало. Богатейший обоз с бесценными сокровищами, священной колесницей персидских царей и ценным оружием перешли к победителю. Всё имущество придворных Дария, его вельмож и военачальников, гаремы, рабы и слуги, слоны и верблюды с грузами тоже достались Александру.

Потери сражающихся сторон, засвидетельствованные античными авторами, крайне разнятся. Говорится об огромном количестве убитых со стороны персидской армии и ничтожных потерях у Александра. Утверждается, что персы потеряли тридцать тысяч всадников, пеших воинов — сто тысяч, не считая раненых и взятых в плен. Македонские историки писали, что тысяча всадников из ближайшего окружения Александра пали. Ещё добавляют пять тысяч пехотинцев, убитых в сражении, потери союзных войск насчитываются десятками тысяч. А сколько воинов изувечено персидскими колесницами и затоптанных конями и слонами! Погибших лошадей после битвы насчитали до тысячи. Но в любом случае потери македонской армии оказались гораздо меньше, чем у персов.

После Габ Гамел Александр всё ещё не мог провозгласить себя правителем Персии. Дарий жив! И сокровищ в распоряжении персидского царя оставалось немало; при желании можно будет набрать новое войско. Дарию как законному царю продолжали подчиняться Вавилон, Сузы, Персеполь, Экбатаны и целые области в Прикаспии, Средней Азии, Афганистане, Индии… Чтобы ускорить конец Дария Александр направился к Вавилону. Дарий оттуда уже ушёл, но его сатрап Мазей поджидал с остатками персидской армии, чтобы дать новое сражение…

Глава четырнадцатая

НА ВАВИЛОН

ВОРОТА НАСТЕЖЬ

Александр очень хотел оставить армию на Пармениона и продолжить преследование Дария, по слухам, укрывшегося в горах Мидии. Но военачальники убедили, что лучше направиться к Вавилону, очистить его от персидского гарнизона и уже оттуда пуститься на поиски беглеца. Уходить из-под Габ Гамела предлагалось немедленно: из-за скопления людей, живых и мёртвых, на месте сражения появились признаки холеры.

Всю дорогу рядом с Александром находился новый советник из ассирийских магов, халдей Шимун («Услышанный богом»). Македоняне обнаружили его в обозе персидского царя у Габ Гамела, пленили, а Парменион предложил Александру побеседовать с ним.

Шимун оказался ценным приобретением, поскольку служил при персидском дворе предсказателем. По его словам, он единственный, кто перед сражением рискнул шепнуть Дарию о возможном поражении. Сейчас халдей, преданно заглядывая в глаза новому хозяину, рассказывал о небесных покровителях города, куда направлялась армия Александра.

— Над Вавилоном распространяется божественная власть Бела-Мар Дука («Сын бога Дука), творца мира и людей. Он отец богов небесных, земных и подземных, внушающий великое уважение, чьё слово неизменно. У египтян таким богом является Амон.

— Амон признал меня своим сыном. Ты знаешь об этом, халдей?

— Вавилоняне приняли эту весть с радостью, — осторожно начал Шимун. — Я знаю, что Амон и Мар Дук — близнецы.

Шимун доверительно понизил голос:

— Мар Дук тоже признаёт тебя своим сыном. Нужно только проявить настойчивость и терпение.

Дальше царь ехал, задумавшись, потом снова поманил к себе халдея.

— Ты можешь сказать, как давно появился Вавилон?

— Есть записи на глиняных табличках, что ещё до Великого потопа в Вавилоне поочерёдно правили десять царей. Если каждый царствовал по двадцать лет, представь, сколько лет Вавилону.

— Ты сказал, Потоп. Что знаешь о нём?

— Великое наказание Мар Дука произошло две тысячи лет назад.

— У эллинов Потоп устроил Зевс. Как странно и в то же время воедино складываются легенды у народов. У нас спасся Девкали-он с женой Пиррой; от них пошёл род человеческий. Но прежде он построил вместительный корабль, куда взял многих зверей, птиц, животных. А что говорят по этому поводу жрецы в Вавилоне?

— Глиняные таблички сообщают о мудром правителе Зиусудра. Мар Дук избрал его как достойнейшего из людей, остальных задумал уничтожить за преступления и грехи перед богами. Велел Зиусудру построить корабль больших размеров и разрешил взять семью, перечислил, каких животных надо разместить на корабле и куда плыть. Указал Араратские горы. Сначала обязал Зиусудру написать историю своего царства, закопать её в городе Сиппаре*, сохранив знания для будущих поколений. Потоп уничтожил всё живое на земле. Зиусудра несколько раз выпускал птиц, чтобы узнать, не появилась ли суша, а после избавления возблагодарил Мар Дука жертвенными дарами.

Александр узнал от Шимуна, что помимо коренных жителей в Вавилоне издавна поселились греки, финикийцы, египтяне. У каждого из народов есть своя часть города, но все ненавидят персов из-за того, что они когда-то разрушили их святыни и надругались над золотой статуей Бела-Мар Дука.

* * *

Александр согласился с военачальниками, пошёл к Вавилону. Об этом городе Шимун говорил с некоторым придыханием, словно делился некой божественной тайной. По его словам, двести лет назад Вавилон был столицей могучей империи одного из последних его царей, Навуходоносора. После него город уже походил на медленно умирающего больного.

— Ты знаешь причину болезни? — заинтересовался Александр.

— Государство будет сильным, пока силён их правитель. В случае с Вавилоном это подтверждается.

Отец Навуходоносора, царь Набопаласар, в союзе с мидийцами сокрушил ненавистное вавилонянам Ассирийское царство и заодно прихватил часть земли поверженного врага. Сам Навуходоносор разгромил египтян, затем иудеев в битве за Иерусалим и финикийцев, после чего превратил Вавилонию в сильнейшую державу, а город, ставший самым крупным, богатым и сильным в регионе — в столицу. После смерти Навуходоносора престол занимали наследники, неспособные повторить деяния великих предшественников. Во время персидского нашествия Кир Великий не разрушил Вавилон, устроил в нём царскую резиденцию.

Кир оставил вавилонянам прежние порядки и разрешил совершать привычные ритуалы, приносить богам жертвы. Он оказывал почитание богу Мар Дуку и уважительно относился к местным жрецам, зная об их влиянии на народ. С населения взимались посильные налоги, что предупреждало недовольство новой властью. Так продолжалось до тех пор, пока преемник Кира на троне, Дарий, а за ним Ксеркс не изменили отношение к Вавилону. Начались поборы и неуважение к религии. Поднялись мятежи, подавляемые с особой жестокостью. Город постепенно терял положение экономического центра Среднего Востока. После очередного восстания царь Ксеркс превратил в развалины не только часть стен и укреплений, но и храм Мар Дука, а золотую статую увёз в Персеполь, где разрубил на куски и переплавил на монеты.

Халдей удручённо покачал головой:

— Разрушение храма и похищение статуи главного бога есть надругательство над верой любого народа. А для вавилонян это неизбежно означало конец установленного государственного порядка, поскольку царей, согласно древним обычаям, венчали на царство в храме Мар Дука. Без главного кумира, статуи Мар Дука, ни один вавилонянин не сможет соединить свою руку с рукой Бога и объявить себя земным царем. Не сможет обладать божественной властью над страной и вавилонским народом.

Шимун с грустью заметил:

— С тех пор своих царей вавилоняне не имели. Одни ставленники да сатрапы. Поэтому дворец Навуходоносора не пустует, его занимали наместники персидских царей.

Почти месяц армия продвигалась вдоль Евфрата, а когда воины увидели очертания Вавилона, удивились его гигантским размерам. Шимун показал на возвышение, похожее на огромный холм.

— Это всё, что осталось от храма Мар Дука. Его возвели не вавилоняне и даже не их предки, а предки предков людей мира. В то время Вавилон ещё не отстроили. Со временем храм развалился, его восстанавливал Навуходоносор. Для защиты от врагов воздвигали ограждающие стены высотой с гору, вырыли глубокий ров, куда провели воду из Евфрата.

Вблизи городских стен обнаружился широкий ров, заполненный водой, на стенах угадывались выдвинутые вперёд крепостные башни. По всему было заметно, защитные сооружения приспособлены для долговременной осады. За стенами виднелась вторая линия оборонительных сооружений, с более высокими и толстыми стенами. За ними, как пояснил халдей, Старый город, окружённый дополнительными укреплениями. Александр невольно подумал, если придётся брать Вавилон силой, понадобится преодолевать полноводный ров и высокий вал, затем четыре ряда высоченных стен. Но даже в случае успеха придётся брать новые преграды, устроенные в городе: нападавшие обязательно попадут на дорогу, зажатую между двумя высокими стенами, откуда из отверстий на головы прольётся лавина стрел, копий и раскаленных асфальтовых ядер. В этом случае не останется путей даже к отступлению. Всех перебьют!

Передовое войско с царём остановилось напротив закрытых наглухо главных ворот. Александр не знал, как поступить — идти на штурм без подготовки не имело смысла, но как заставить гарнизон сдаться, мысли пока не появлялись.

На стенах появились люди, не агрессивные, любопытствующие. Они молчали, их число увеличивалось. Загремели засовы, массивные ворота неспешно раскрылись. Показалась группа жрецов в белых одеяниях, на многих цветочные гирлянды и венки. За ними следовали музыканты с бубнами и свирелями. Воздух наполнился громкими резкими звуками. Жрецы запели высокими голосами гимны и размахивали зелеными ветвями. Их мирные намерения говорили сами по себе. Шествие замыкали всадники в богатых одеждах, обвешанные гирляндами ярких цветов. Породистые кони также украшены цветами. Впереди надменной поступью вышагивал рослый перс. Шимун с удивлением воскликнул:

— Это же Мазей! Я его однажды видел!

Халдей не ошибся. Бывший сатрап персидского царя, отважный командир всадников, отличившийся храбростью при Габ Гамелах, убивший немало македонских воинов, встречал царя своих врагов. Рядом с ним четверо юношей. Не доходя до Александра, возвышавшегося на Букефале, Мазей упал на колени — юноши сделали то же самое — и возопил:

— Великий царь! Царь-победитель! — переводчик донёс его слова до Александра. — Я, смиренный, лежу у твоих ног, и ты вправе предать меня смерти. Я передаю тебе город без сопротивления, а самого себя вместе с сыновьями — в твои руки, чтобы ты по справедливости решил, чего мы достойны — жизни или смерти.

Он униженно прополз на коленях к Александру; поцеловал землю у ног коня. Букефалу явно не понравилось; он тревожно повёл ушами и отпрянул.

Александр недолго раздумывал. Знатного военачальника Дария знали в Персии, его поступок мог побудить к сдаче городов другими сатрапами. Царь благосклонно улыбнулся и жестом позволил Мазею и сыновьям подняться и следовать за ним.

Прежде чем войти в город, македонский царь запретил армии следовать за ним во избежание притеснений и грабежей горожан. Взял только отряд конников. Прошёл с ними через главные ворота. Там спешился и пересел на колесницу персидского царя, хранившуюся в городе. Отстранив возницу, взялся за вожжи и, посмотрев на Мазея, поманил пальцем. Перс понял, что македонский царь приглашает в колесницу.

— Показывай город! Ты хозяин, а я у тебя гость.

Желание неожиданное как для Мазея, так и для македонских друзей царя, и военачальников.

Колесницу встречали ликующие горожане, они увидели молодого царя, о котором все вокруг говорили. То, что с ним находился верный слуга Дария, означало одно — дни персидского царя сочтены. Александру показалось, что он плывёт в волнах народной признательности как освободитель, а не завоеватель, и это состояние уносило его высоко в небеса, словно бога…

Колесница проследовала по Дороге процессий, устланной цветами и венками, туда, где над огромным городом возвышался царский дворец.

Перед главными воротами Александра встречали два каменных изваяния крылатых львов. Стражи с копьями в руках и в длинных кожаных доспехах распахнули высокие резные ворота. Навстречу выбежали, кланяясь на ходу, два человека; как оказалось, управляющий дворцом и хранитель казны. Оба наперебой кричали:

— О, Великий! Владыка мира! Пусть не оставит тебя любовь Мар Дука!

Глазам Александра предстал дворцовый комплекс, внушительный по размерам, красивый и богатый. За стенами дворца протекала река, совсем близко, что угадывалось по прохладному состоянию воздуха. Повсюду пальмовые деревья, дающие благостную тень. Внутри царствовала тишина, безлюдье.

Александр сошёл с колесницы и в сопровождении Мазея и управляющего направился в покои. Проходя через просторные залы с высокими потолками и изразцовыми стенами, он не переставал удивляться роскоши, словно выставленной напоказ: драгоценные ковры, вазы, мраморные и золочёные статуи, посуда и светильники из золота. Тронный зал, кабинет и спальня особенно поразили размерами и богатейшей отделкой.

Александру показали сокровищницу царя Дария. В дальней стороне дворца за внушительными стенами с бронзовой дверью его ожидали ряды глиняных сосудов в рост человека, наполненные золотым песком, жемчугом, монетами. В больших ящиках и плетёных корзинах хранились драгоценные камни — сапфиры, изумруды, рубины, алмазы — необыкновенной чистоты и величины. На полу горы золотых и серебряных ожерелий, парадное оружие и одежды из бесценных тканей. При виде столь неожиданного богатства Александр больше не сожалел, что попал в Вавилон. Он стал богаче в десять-двадцать раз, чем до этого!

Помимо укрытых в сокровищнице ценностей македонский царь стал обладателем сотен дворцовых слуг и рабов, принадлежавших Дарию. В его имущество прибавились сельские поместья и амбары с урожаем зерна и плодов, стада скота и конюшни, обширный зверинец со страусами, пантерами, львами, слонами и тиграми. Но, удивительно, от созерцания доставшихся без боя сокровищ особенного трепета Александр не испытывал. В вой не с Персией получение богатства не являлось главной целью а лишь средством для достижения мечты…

БАШНЯ ДО НЕБЕС

Надолго задерживаться в Вавилоне царь не планировал. Уже на следующий день Мазей услышал пожелание посетить святилище Мар Дука; послал предупредить священнослужителей о предстоящем визите.

К храму вела удобная для проезда колесниц Дорога Процессий, Айбур-Шаба, за ней шумел огромный рынок. Оттуда доносились узнаваемые запахи благовоний и пряностей, жареного мяса и вообще восточной еды, что готовилась на жаровнях для прокорма многотысячной толпы. Среди многоголосья, присущего подобным местам, слышались призывы лавочников, назойливо предлагавших, как они утверждали, самые дешёвые в мире товары.

Царская колесница катила по каменным плитам, разделённым чёрными линиями асфальтовых швов. По краям дороги двумя рядами замерли вавилонские копьеносцы, за ними толпились в синих одеяниях жрецы с рыжими бородами. На стенах, облагороженных синей плиткой, отблескивали солнцем изразцовые рельефы с изображениями священных животных богини Иштар — сказочных драконов и львов с оскаленной пастью. Вдоль стен надежными стражами возвышались огромные финиковые деревья. Рядом каменные постаменты с факелами; Мазей услужливо пояснил царю, что факелы зажигаются один раз в году ночью во время наступления Нового года. У подножия каждого постамента лежали камни со священными письменами на скошенной поверхности. На серебряных алтарях курились благовония.

Вход в святилище вёл через огромную каменную арку, покрытую изразцами небесного цвета — Ворота богини Иштар, супруги Мар Дука. Они символически разделяли мир людей от мира богов. Македонскому царю разрешалось переступить невидимую черту…

Минуя ворота и ещё одну арку, Александр оказался на открытой территории, священной для каждого жителя Вавилона. К нему поспешил высокий худощавый жрец с крестообразной перевязью из синей ткани с бахромой. Мазей назвал его — Таб-цилли-Мардук («Благо под сенью Мардука»), главный священнослужитель Храма. Он приветствовал низким хрипловатым голосом, не спеша, с достоинством; толмач, торопясь и сбиваясь, говорил:

Таб-цилли олагодарит тебя, Великий царь, за то, что ты нашёл время посетить жилище Мар Дука. Он знает, что ты мудрый властелин, берущий под защиту чужие святыни, кто не отбирает у храмов богатства, а умножает их священные сокровища собственными дарами, приносит жертвы на алтари чужих богов.

Александр, довольный приёмом, сошёл с колесницы и сразу направился в сторону храма, похожего на огромный холм, и даже гору. Храм представлял собой квадратное основание со сторонами в полстадия каждый, оттого вблизи ещё больше поразил размерами. Гигантское сооружение выглядело ступенчатым; семь ступеней — семь зданий, поставленных друг на друга. Каждая «ступень» имела отдельный цвет частично сохранившейся облицовочной плитки, от чёрного цвета до голубого. Наружная лестница в сто локтей, выложенная из камня, вела на верхнюю платформу, где стояло здание, облицованное голубым эмалированным кирпичом.

Таб-цилли, заметив, что царь с интересом рассматривает храм, поспешил пояснить:

— Это всё, что сохранилось от святилища. Мы с печалью созерцаем его разрушение, бессильные помочь восстановить жилище Великого Бога.

Царь обошёл вокруг, это стоило времени и усилий — «гора» сложена из тысячи тысяч обожжённых глиняных кирпичей. Часть вывалилась из кладки, обломки хрустели под ногами. Таб-цилли не отставал, осторожно обходя кучи кирпичей, успевая рассказывать историю Башни-храма…

Её возвели две тысячи лет назад, когда на земле существовал один-единственный род людей, говоривших на одном языке. Спустившиеся с небес боги научили людей изготавливать кирпичи из глины, обжигать их для прочности; показали, как возводить жилища и здания из дерева, кирпича и камня, дали письменность, поделились знаниями. Обучили возделывать землю и выращивать плоды для пропитания, приручать диких зверей ради пользы для людей. И люди безмерно возгордились тем умением, им показалось, что они уже сравнялись с богами, и поэтому захотели жить рядом с ними, на Небе. Люди договорились меж собой, что начнут строить башню, чтобы по ней, как по ступеням, добраться до жилища богов.

Для своего замысла выбрали гору, самую высокую в округе, начали возводить вокруг неё стены из кирпича, скрепляя между собой природным асфальтом. Предостерегаясь от землетрясений, через каждые семь рядов кирпичной кладки устилали тростниковые циновки. И так возвели семь сооружений — чем выше, тем меньшего объёма. Наверху оставили золотого кумира с мечом в руке — будто грозили Небу: «Бог, ты несправедлив, если оставляешь одному себе Верхний Мир, а Нижний отдаёшь людям. Мы намерены требовать для себя лучшего положения!»

Богу-Отцу надоело слушать, о чём говорят неблагодарные люди. Не захотел безучастно наблюдать за строительством безумной «лестницы в Небо». Наслал на них сильный ветер, который… унёс от людей все слова, на которых они до этого говорили. Теперь никто никого не понимал, каждый говорил на своём языке! Люди перестали общаться, отчего не смогли продолжить возведение Башни. Осознав, что им больше нечего делать, стали расходиться в разные стороны Света. Пришлось им вновь учиться говорить между собой. Так на земле появились отдельные племена человеческие. А без людских забот Башня-храм начала разрушаться…

— Часть людей осталась; их усилиями появился Вавилон, — говорил жрец, — его цари восстанавливали храм, ставший святилищем Мар Дука. При Навуходоносоре Башня достигла высоты в двести локтей.

Жрец указал на самый верх сооружения, где виднелось небольшое здание.

— Там зиккурат — жилище Мар Дука. Никому не разрешено находиться в нём, кроме Бога и супруги Иштар.

Голос Таб-цилли журчал тихо, словно родничок, приносящий живительную свежесть в солнечный полдень:

— На место богини в течение двенадцати месяцев готовили избранницу из посвящённых девственных жриц. В ночь на Новый Год она встречалась с божественным супругом.

То, что он говорил, потрясало воображение. Вавилон является Центром Мира, а храм возведён на том месте, где проходит космическая ось Вселенной. По этому признаку местные правители обладают правом называться «Царём сторон Света, Мира и Всего».

Неожиданно Александр услышал в словах жреца свою мечту, цель, о чём вещал оракул Амона. В Вавилоне он станет «Повелителем мира», «Владыкой Вселенной». Неужели это сбудется?

— Ты говоришь, что Мар Дук приходит к супруге под Новый год. Когда это произойдёт?

— О, для этого жрецы производят расчёты по звёздам. Обычно празднование Нового года выпадает на весну, когда обновляется природа, после чего начинается новый жизненный цикл.

Жрец терпеливо разъяснял, что в Вавилоне применяется солнечно-лунный календарь в триста пятьдесят четыре дня. Чтобы не отставать от ежегодного цикла, связанного с солнечной деятельностью, жрецам приходится вводить добавочные дни. Новогодние празднества, когда откладываются все дела, продолжаются столько дней, сколько добавилось в календарь. В первый день жрецы приносят в жертву Мар Дуку белого быка; остальным богам — мясо, овощи, фрукты, молочные продукты, пиво и пальмовое вино. Повсеместно проводятся обряды искупления, возносятся гимны, читаются эпосы о Сотворении мира. Народ оплакивает Мар Дука, поскольку до этого дня он мёртв и погребён внутри горы, на вершине которой сооружён зиккурат.

На пятый день Мар Дук воскрешается и принимается за божественные дела: решает, кого из людей занести в книгу жизни, а кого вычеркнуть, оросить ли в новом году землю благодатными дождями или наслать засуху, сотворить войну или мир. Мар Дук решает, кто в очередном году будет возведён на престол в Вавилоне.

Согласно древней традиции обычно искать нового царя не требуется. Боги позволяли оставить прежнего, «обновив» его, для чего он проходил «обряд унижения». Нужно преклонить колени перед статуей бога; затем несколько раз его били по лицу и дёргали за уши. При этом кандидат в цари взывал к милости Мар Дука, во всеуслышание признавался в совершенных за год грехах и дурных поступках. Если кандидат в цари плакал, это принималось за хороший знак. Ублаженный обрядом бог, сменяя гнев на милость, разрешал царствовать ещё год. И теперь прежний царь воспринимался народом как «новый» правитель, вавилоняне восторженно его почитали, как посланника бога. Затем царь устраивал для народа праздничные развлечения с угощением и обильной выпивкой.

На восьмой день празднования Нового года в храме Мар Дука расставляются статуи всех вавилонских богов соразмерно со значимостью для людей, и жрецы совершают театрализованный ритуал, во время которого новый царь изображает Мар Дука и в этой роли становится защитником людей. В этом же обличии в последнюю ночь торжества он соединяется священным браком с «невестой», наречённой богиней Иштар. Наутро городская жизнь в Вавилоне возобновляется, в сельской местности начинается пахота и сев, во время которых соблюдается ещё один обряд, завещанный предками: на первой борозде молодые мужчины и женщины совершают магический акт совокупления, возрождающий плодоносные силы природы, воспроизводство населения и домашнего скота.

Александр с понятием отнёсся к рассказу жреца храма Мар Дука, хотя он не понял, почему кандидат в цари должен испытывать унижения от священнослужителя. Жрец замялся, подбирая слова:

— Всё ради Вавилона и блага народа. А то, что ты называешь унижением, служило напоминанием, что цари своим положением обязаны не только богу, но ещё жрецам.

Откровение Таб-цилли развеселило Александра:

— Я так и понял! Но смею заметить, что без царя жрецы так же ни дня не проживут, как они хотели бы.

Уже вечерело, когда Александр засобирался из святилища. Прошёл к колеснице, и вдруг территория осветилась ярким дымным светом. Вспыхнули развешанные повсюду факелы. Без участия человека! Огни разгорались, слегка шипели, роняя на землю пылающие капли. Царь с удивлением посмотрел на Таб-цилли и сразу понял, что на него хотели произвести впечатление. Понял, какие слова хочет услышать главный жрец.

— Я прикажу восстановить храм Мар Дука и другие храмы в Вавилоне. Пусть вавилонские боги заново обретут жилища, но при условии, что рядом с ними я велю поставить свои статуи из чистого золота.

* * *

По дороге во дворец Александр спросил у Мазея, знает ли он о необычных факелах в святилище Мар Дука. Оказалось, горит нафта, как называют вавилоняне чёрную жидкость, истекающую из-под земли в Персии и Месопотамии. В Египте и Вавилонии ею издавна обмазывают сосуды для воды и днища озёрных кораблей, сплетённых из тростника. Нафта сродни природному асфальту, только она жидкая; её применяют при строительстве домов и накопительных бассейнов для воды. А чтобы факел загорелся сам по себе, секрет знают жрецы Мар Дука; наверное, предварительно смазывают сернистой смесью.

— Если царь желает, я покажу нафту, — услужливо предложил Мазей.

Александр кивнул. Уже в темноте, когда он вышел во двор, двое слуг выливали в канаву из кувшинов густую жидкость; в воздухе витал терпкий запах. Один из слуг поднёс к канаве горевший факел; жидкость вначале закипела, после чего появилось слабо дымящееся пламя, которое, разгораясь, вскоре перекинулось по канаве дальше, приближаясь к тому месту, где находился Александр. Он, как завороженный, наблюдал за необычным зрелищем, а когда почувствовал на себе сильный жар, нехотя отступил.

Мазей, заметив, что представление получилось эффектное, что-то крикнул слуге и попросил царя подождать. Привели обнажённого мальчика, раба. Его густо обмазали нафтой с головы до ног и поднесли огонь. Тело занялось дымным пламенем. Мальчик от неожиданности заверещал высоким голосом и побежал по двору, суматошно размахивая руками и подпрыгивая. Со стороны его судорожные движения выглядели комично; Мазей засмеялся, вместе с ним не удержались от смеха слуги. Александр хмурился, не зная, как отнестись; непривычно видеть человека-факела, Мазей опять крикнул, слуги погнались за мальчиком с тканью в руках, опрокинули на землю и накинули ткань, унимая пламя. Мальчик ещё дышал…

Царь отвернулся и обратился у Мазею:

— Пусть наполнят несколько бурдюков. Попробую в морском сражении и при осаде города.

САДЫ СЕМИРАМИДЫ

Посещение святилища Мар Дука на время отвлекло македонского царя от военных и государственных дел. Великолепие древнего Вавилона показалось ему притягательней исторического образа Мемфиса, которым он успел увлечься в Египте. Летописец Каллисфен, сопровождавший в ознакомительных передвижениях по городу, не удивился, когда Александр неожиданно спросил:

— Халдей Шимун говорил, что в Вавилонии когда-то царствовала Семирамида. Что знаешь о ней?

Застать врасплох Каллисфена не просто, он знал историю Вавилона по трудам Геродота — историка, который приписывал Семирамиде великие дела в Вавилонском царстве. В этот вечер Александр услышал захватывающий воображение рассказ…

Царь Ассирии Нин увидел Семирамиду в гостях у своего любимца, полководца Оаниса; она была его женой. Очарованный её умом и обаянием, он пожелал, чтобы Оанис отныне появлялся на военных советах вместе с ней. Однажды при обсуждении военных действий царь не услышал от полководцев подходящего предложения, как вдруг супруга Оаниса, сидевшая позади всех, попросила разрешения сказать слово. Женщина обещала захватить вражеский город, если царь выделит ей отряд воинов! К удивлению придворных вельмож и военачальников, Нин согласился.

Во время боя Семирамида в мужской одежде бесстрашно участвовала в захвате города, после чего Нин потребовал от Оаниса оставить жену, а в утешение предложил свою дочь. Оанис отказался и с горя покончил с собой.

Семирамида стала царицей Ассирии, родила сына Нинина. Но царь Нин, находясь в преклонном возрасте, ревновал, заставлял прикрывать прекрасное лицо накидкой. Если кто из мужчин нечаянно видел её, их заживо замуровывали в стенах дворца.

Семирамиде надоели выходки старого ревнивца. Однажды она спросила, нежно заглядывая ему в глаза, любит ли он её.

— Да, милая! — ответил не подозревающий ничего плохого супруг.

— Пообещай исполнить мою просьбу.

— Обещаю, милая!

— Позволь мне три дня побыть единовластной царицей. Хочу понять, насколько тяжкий груз ты несёшь на себе.

Нин призвал вельмож и военачальников, сообщил, что с этого дня они обязаны подчиняться его супруге, как прежде ему. На другой день Семирамида, договорившись с влиятельными людьми Ассирии, велела заключить царя в тюрьму, где он вскоре умер от огорчения и отчаяния. Народу сообщили, что Нин скончался от старости и боевых ран. Малолетнего сына Нинина провозгласили новым царём, а до его совершеннолетия мать назначили опекуном.

Сорок лет Семирамида не расставалась с властью, а когда взрослый сын потребовал вернуть престол, мать поручила доверенным евнухам тихо удушить его.

* * *

История Семирамиды Александру понравилась, он внимал Каллисфену с большим интересом. И всё-таки закрались сомнения:

— Боги дают царскую власть избранным, а она простолюдинка. Трудно поверить, что женщина удерживала власть сорок лет.

— Существует легенда, что она дочь богини-рыбы Деркето и смертного человека. Деркето подкинула новорожденную в семью пастуха, где она воспитывалась до встречи с Оанисом. Он увидел её случайно, влюбился в красоту, хотел сделать наложницей, но мудростью своего ума она убедила его жениться.

— Семирамида — царица Ассирии. Тогда почему её почитают в Вавилоне?

Александр услышал, что богатейший Вавилон в результате завоевания существовал как часть Ассирийского царства. Семирамида любила Вавилон, часто бывала в нём, внесла в его облик свой вклад строительством замечательных зданий. По её царской воле в городе появился изумительной красоты храм Бэла, верховного бога Месопотамии, возведён каменный мост через Евфрат. А чтобы в короткий срок преодолевать труднодоступные горы, при ней пробили туннель, позволивший войску в короткое время достигать окраин царства.

Александр удивился, когда узнал, что Семирамида водила армию на войну, принимала участие в сражениях, увлекая за собой воинов, всегда побеждая. Во время своего царствования к Ассирии присоединила земли Мидии, Армении, Египта и большую часть Эфиопии. Однажды она повела армию на Индию.

— В Индии ей не повезло, — пояснил Каллисфен. — Ассирийские кони оказались бессильны против индийских слонов. Семирамиду ранили, после чего она повернула армию назад и отказалась от завоевания Индии.

Об Индии Александр любил слушать, она манила непохожестью по сравнению с другими странами.

Тем временем Каллисфен переключился снова на Вавилон:

— До сих пор вавилоняне гордятся зданиями, построенными при жизни царицы. Одно из них самое знаменитое Висячие Сады.

— Да, я слышал о них. Говорят, греки принимали за настоящее чудо света!

Каллисфена вдруг осенило:

— Если так оценили греки, почему нам не увидеть самим?

— Завтра же посмотрим!

* * *

Помимо немногочисленной охраны царя сопровождали Каллисфен и неугомонный перс Мазей, не оставлявший Александра надолго без своего внимания. Зная историю Садов, по дороге поведал, что из походов царица привозила не ценные безделушки, какими радуют себя женщины, а диковинные растения, цветы и деревья. Иноземные торговцы, прибывающие в Вавилон с любым товаром, обязывались доставлять сюда подобные растения; это засчитывалось вместо торговой пошлины.

Их встречал предупреждённый смотритель, по внешнему виду и голому черепу, жреческого сословия; немного сгорбленный — от возраста или болезней, но двигался ходко, хорошо ориентировался в лабиринте строений. Уверенно провёл царя вдоль обводной стены до огромного каменного квадрата со сторонами в четыре плефра*. От него ступенями уходили вверх террасы. Их подпирали стены со сводами основательной толщины, выложенные тесаным камнем и обожжённым кирпичом. Судя по чёрным швам, стеновые материалы укладывались по асфальтовой смеси. Они уже несли огромные нагрузки от земли, насыпанной внутрь полых террас вместе с засаженными деревьями. Всё сооружение создавало картину естественного сада, зелёного и цветущего, словно парящего в ослепительном небе.

С верхней террасы, куда царь пробрался по остаткам кирпичной лестницы, открылся великолепный обзор на все Сады. На вопрос Александра, как столько земли попало наверх, и как осуществлялся полив деревьев, цветов и кустарников, смотритель показал на обрушившуюся квадратную шахту.

— Перед тобой водосборный резервуар — источник жизни сада. Содержание огромного количества деревьев, цветов и кустарников требовало огромных забот и особенно массы воды. Сюда подводились подземные каналы, по которым текла вода из Евфрата. С помощью винтовых насосов и черпаковых подъемников её поднимали на высокие уровни. Сейчас их не видно, насосы разрушились. Это большая беда для сада, вот причина запустения.

Жрец замялся, не зная, как поведёт себя высокий гость:

— Если царь восстановит сады Семирамиды, весь мир заговорит о его благородном деянии.

Александр возмутился:

— Запомни, халдей, и передай другим, что царь Александр славен победами над врагами, а уже потом — украшением чужих храмов и дворцов.

Заметив, как побледнело и вытянулось лицо смотрителя, успокоил:

— Сад я восстановлю, как и храм Мар Дука. Будут они в первозданном виде. Но не из любви к Семирамиде, а ради украшения Вавилона, города, достойного моих забот. Я хочу сделать его центром своего царства, где соединятся в мирном проживании народы Европы и Азии, Африки и Востока.

Каллисфен и командир охраны переглянулись; подобное откровение они слышали впервые. До сих пор македонянам представлялось, что после войны с Персией армия вернётся в Отечество, в Македонию, каждый воин — к семейному очагу.

БОГИНЯ НОЧИ

Спустя три дня Мазей получил задание пригласить к царю жреца из святилища Мар Дука. То, что услышал Таб-цилли, его не удивило.

— Я знаю, в Вавилоне давно не было царей, — начал Александр.

Священнослужитель почтительно склонил голову, приложил руки к груди.

— Твоё появление уже означает, что вавилоняне обрели его вновь.

— Я говорю о другом. Я хочу получить поддержку Мар Дука.

Жрец отвечал без энтузиазма:

— У тебя есть право безраздельно владеть Вавилоном, земля-ми Междуречья и всеми народами, кто их населяет. Но древний престол вавилонских царей передавался по родовому принципу, а первый — наш бог Мар Дук. С тех пор как персы пришли в Ва-вилон, престол занимали недостойные правители.

Александр испытующе посмотрел на жреца и продолжил натиск:

— Разве не ты говорил, что в Вавилоне сошлись престолы — земной и небесный? Объясни тогда, почему отказываешь мне в том, чего я достоин?

— Но тебе предстоит пройти сложный магический обряд, установленный Мар Дуком.

— Ты во мне сомневаешься? — Александр в усмешке скривил губы. — Я властитель Македонии, Греции, Финикии и Карии, фараон Верхнего и Нижнего Египтов! Почему не быть царём Вавилонии, объясни?

Жрец несмело упорствовал:

— Боги признавали царей Вавилонии властителями Вселенной! Смертному это не под силу!

— Но ты забываешь, что Амон признал меня своим сыном, а он брат Мар Дука. Я хочу восстановить справедливость, халдей! — с раздражением перебил Александр. — Победитель Дария будет царём Вавилонии, запомни, халдей!

Жрец задумался. Александр не мешал и услышал желаемое:

— Хорошо! Но выслушай древнее знание, которое я принял от прежнего жреца, служившего Мар Дуку, а он узнал от предшественника, а тот — от своего, и дальше.

Таб-цилли поведал о времени, когда в Месопотамии обитали шумеры. Однажды к ним спустились с неба боги на огненной колеснице. Боги умели говорить на языке людей. Они сказали, что их родная планета называется Нибиру, она находится в созвездии Плеяд. Поэтому люди назвали богов ануннаками, или «спустившимися с Небес», благодарили за то, что они научили их всяким ремёслам. Ведь до встречи с ануннаками шумеры занимались собирательством дикорастущих плодов и охотой. Живя рядом с шумерами много лет, ануннаки брали земных женщин в наложницы. От них рождались дети, уже не боги, но обладавшие тайными знаниями. Полубоги несли знания людям. Вождь небесных пришельцев Мар Дук первым взял в жены земную девушку, дочь жреца Сарпанит. Она родила сына Набу, которого в Месопотамии почитали божеством мудрости и письменности.

Однажды ануннаки передали людям, что они возвращаются на Нибиру. Нажитых детей они оставляли на земле. Мар Дук сильно любил жену с детьми, он остался с людьми. Заложил город и назвал его Вавилон, «Врата богов», и стал в нём первым царём.

— Восшествие Мар Дука на престол вавилоняне приняли за начало Нового года. Это большой праздник. Ты готов повторить путь бога?

— Да.

— Тебе придётся сочетаться священным браком с богиней Иштар.

Александр скривил гримасу.

— Мне предстоит провести ночь со жрицей?

Таб-цилли невозмутимо продолжал:

— Чтобы вавилоняне приняли тебя своим царём, ты станешь богом и проведёшь ночь с той, кто называется богиней. В этом божественном союзе заключена тайна вавилонского престола.

Судя по тому, как оживился халдей, его заинтересовало предложение Александра.

— Твоё бракосочетание с Иштар будет подобно соединению Неба и Земли, чей союз существует вечно.

Александр недовольно поморщился.

— Халдей, я воин, и моё божество — Арес, побеждающий врагов в сражениях. А Эрот — герой постельных подвигов!

Жрец не отступал:

— Влечение Эроса — единственное, что позволяет мужчине прикоснуться к миру женщины, к таинствам рождения человека. Разве существует другой столь блаженный храм, чем тело женщины? А что касается священного акта совокупления, древние понимали, что от него зависит плодородие семьи, племени и страны. По этой причине выбирали вождём самого бесстрашного на охоте и кто славился мужской силой.

Многословие Таб-цилли начинало раздражать Александра, но остановить жреца не получалось. Он вдохновенно рассказал, что жрицы богини Иштар принимали участие в обряде посвящения юношей в воины. Ритуал носил магическую функцию, когда с помощью эротических позиций жрицы придавали юношам уверенность в себе. Накануне военных действий правитель Вавилона, полководец армии, приходил в храм Иштар для общения с четырьмя жрицами, и каждая представляла собой одну из стихий, огонь, воду, землю и воздух. Покорив, он наполнялся уверенностью, что справится с любым врагом.

— Халдей! — прервал Александр. — Я склонен стремиться к бессмертной славе воина, подобно Ахиллесу, а ты упрямо пред лагаешь испытание женщиной. Но я уступаю тебе. Готовь царский престол Вавилона!

* * *

В назначенный для торжества вечер в опочивальню Александра явились храмовые рабы — от остальных невольников их отличали выбритые ото лба до темени головы. В большой ванне из обожжённой глины они совершили омовение царя; вода благоухала настоем тысячи лепестков белых роз. Тело и голову умастили благовонными маслами, после чего он настолько расслабился, что поддавался любым действиям священнослужителей. Но когда ему предложили надеть каунакес — длинную, доходящую почти до лодыжек, матерчатую юбку с изображением Мар Дука, отказался. Велел принести канди — тунику из тончайшего льна с короткими рукавами и бахромой понизу. Не последовал и совету жрецов, чтобы шествовать босиком, как предписывалось царям, жрецам и богам. Пошёл в македонских сандалиях с высокими задниками. А когда взошёл на золочёные тронные носилки, сожалел, что ни Гефестион, ни Птолемей и другие друзья не видят его. Из-за тяжёлых ран, полученных у Габ Гамел, они не смогли принять участия в столь значимом для него событии.

Восемь темнокожих высокорослых рабов с атлетическими телами подхватили носилки за длинные ручки и понесли, равномерно ступая зашнурованными до середины икр сапогами. С обеих сторон шли знатные вельможи с атрибутами высокопоставленных придворных — огромными опахалами из позолоченных пальмовых листьев. Одежды с нагрудными перевязями сверкали драгоценностями — чем знатнее человек, тем длиннее перевязь. У всех ухоженные бороды, различные по форме и окраске, в руках посохи с навершием из слоновой кости с изображениями яблока, розы, орла. Впереди важно шествовала сотня воинов в набедренных повязках и с короткими копьями — почётная охрана, и двести лучников с огромными луками.

Небосвод быстро тускнел, теряя признаки прошедшего дня. Процессия остановилась у арки Иштар.

— Дальше вступают избранные, — объявил Таб-цилли и, выждав, когда Александр выйдет из носилок, сопроводил во внутренний двор святилища Мар Дука.

Александр огляделся. Днями раньше он приходил сюда из любопытства, а сейчас ему предстояло пройти испытание, условия которого до конца не знал. Главное, ему предлагали подчиняться, а это вызывало внутреннее недовольство, близкое к тревоге.

На фоне массивного тела Храма-Башни виднелась цепочка горящих факелов, обозначавших круто поднимающуюся наверх лестницу. Таб-цилли показал рукой.

— Иди туда. Там жилище Мар Дука. Тебя ждёт Иштар.

То ли торопя, то ли благословляя, он слегка подтолкнул Александра в спину, и уже, ступив на первую ступень, сказал:

— Ты поднимешься к Небу, проведёшь ночь с Иштар и спустишься вниз царём Вавилона. Помни это и подчиняйся. Я буду ждать тебя здесь.

Восхождение началось, послышались звуки арфы, песнопение; судя по тонким голосам, пели жрицы:

— О, Иштар, к тебе идёт возлюбленный жених, в его чреслах львиная сила! Твоя красота восхитительна, одари его сладостью твоей любви.

— О, Мар Дук, порадуй сердце Иштар, подари ей свои ласки! Твоя невеста ждёт тебя с нетерпением, преисполненная силы и очарования, плодовитости, соблазнительной прелести и пышной красоты. Сладки, как мёд, её губы, уста её — жизнь, облик её рождает радость.

Александр вспомнил давний сон: он взбирается по лестнице, высеченной в скале; каждая преодолённая ступень означает для него год жизни. Прошёл тридцать три ступени, когда силы оставили его…

И сейчас перед ним лестница в сто ступеней; он попробует изменить судьбу…

Сколько времени продолжалось восхождение, царь не заметил. Устал. Небо порадовало близостью — показалось, до звёзд можно дотянуться рукой… Заметил небольшое строение, похожее на храм. На его стенах синева изразцов сливалась с темнеющей лазурью неба, из-за чего храм представлялся частицей огромного всеобъемлющего неба.

Царь вспомнил слова Таб-цилли, что в древности жрецы наблюдали отсюда за светилами, соединяя земное пространство с небесным сводом, открывая гармонию во взаимодействии человеческих судеб с божественными проявлениями. Вот почему боги являются к людям ночью, и восхождение претендентов на пре стол Вавилонского царства тоже назначалось на ночь…

Александр подошёл к храму, приоткрыл дверь, отозвавшуюся мелодичным перезвоном бронзовых палочек, развешенных на входе. Внутри разглядел помещение с невысоким потолком. Вступил на глинобитный пол. С выбеленной гипсом стены свисали два слабо горевших светильника. Сладковато пахло сгорающим оливковым маслом с примесью благовоний. Воздух внутри помещения показался тяжёлым, отчего у Александра непривычно перехватило дыхание. Придя в себя, осмотрелся…

В трепетном мерцании светильников обнаружил женщину в хитоне без рукавов. Она сидела на возвышении, похожем одновременно на широкое кресло и ложе; лицо укрыто под накидкой пурпурного цвета.

— Кто ты? — спросил Александр. Женщина поднялась и лёгкими шагами пошла навстречу. Вблизи он ощутил нечто, похожее на дуновение ветерка из цветущего персикового сада.

— Я Сивилла, что означает «Познавшая бога».

Голос низкий, приглушённый.

— Как среди мужчин есть пророки, среди женщин пророчествующая называется сивиллой, а имя дается не по служению, но по свойству.

Она откинула с лица накидку. На царя глянули чёрные глаза, пронзившие его насквозь. В руках и ногах почувствовались лёгкие покалывания, в груди — медленно растекавшееся тепло… Женщина взяла его за руку, подвела к ложу, усадила на край. Он с лёгкостью повиновался…

В слабом свете хорошо рассмотреть не представлялось возможным. Лицо не выдавало возраста, хотя молодой она не выглядела, и особой красотой не отмечена. Зато жгуче-чёрные волосы, разметавшиеся по плечам, показались Александру разбуженными змеями Горгоны*.

Впервые о сивиллах он услышал от матери, утверждавшей, что их устами вещают боги, а пророческий голос простирается на тысячу лет вперёд. В Дельфах ему показывали камень, на котором сидела первая Сивилла, возлюбленная Аполлона, который и подарил ей пророческий дар. С тех пор её дух даёт некоторым людям способность к прорицанию; тело её, превратившись в землю, прорастает травой в священных местах; вот почему по внутренностям животных, щипавших там траву, жрецы сообщают будущее желающим его услышать.

Словно услышав его, Сивилла произнесла:

Люди в Дельфах видели, как меня хоронили в священной роще Аполлона, которому я верно служила. За это мне подарено бессмертие, но не телом, а в способности возрождаться в душах новых сивилл. Я пророчица в девятом поколении, успевшая прожить три раза по триста лет.

Женщина побледнела, волосы, будто вихрь разметал по плечам, грудь задышала часто и неровно, и голос зазвучал по-иному — резко, неистово. Она затряслась мелкой дрожью и в исступлении вскрикнула:

— Бог дохнул на меня, приближаясь! Время Судьбу вопрошать! Вот бог! Вот бог!

Закатила вверх глаза, показывая белки.

— Зачем ты пришёл?

— Чтобы стать царём Вавилона.

— Слушай волю Мар Дука.

— Что мне делать?

— Повинуйся.

В её руке появился крохотный кувшинчик, откуда она выпила в чашу тёмную маслянистую жидкость. Подала Александру.

— Сома — священный напиток забвения и восторга, или амрита — нектар богов. Секрет сомы передала мне богиня Луны. Выпей, и ни о чём не думай.

Александр поднёс к губам чашу, сделал глоток… И сразу почувствовал, как в нём неистово забурлила кровь, от толчков изнутри грудь сотрясалась… Сознание туманилось… Лицо Сивиллы начало удаляться и постепенно растворилось в полусумраке… Вещи и предметы меняли формы и цвет, в голове слышались трубные звуки… Глаза сами собой закрылись, и он безвольно склонился на ложе… Вновь услышал Сивиллу, издалека:

— Я вижу, бог приближается к тебе! Бог уже в тебе!

Послышалось бормотанье:

— Ты бог, я богиня. Ты Солнце, я Луна. Ты Мар Дук, я Иштар. Ты приносишь рассвет, лаская золотыми лучами, дарующими жизнь, каждый листок, каждую травинку с каплей росы. Солнце каждую ночь уступает место Луне, а Луна каждое утро уступает место Солнцу. Ты — Небо, я — Земля, мы два космических существа, готовых слиться в блаженстве божественных энергии. Вместе мы Вселенная.

В космической тишине жилища Мар Дука прозвучали слова:

— О чём хочешь просить бога? Говори!

Александр вспомнил свою давнюю мечту:

— Я слышал, в битве с титанами Зевс бросал Огненные Стрелы. Стонала земля, ревело море, небо содрогалось. Хочу иметь Стрелы.

Сивилла подняла глаза к небу, вслушалась и обернулась к Александру.

— Бог спрашивает, для чего тебе нужны Стрелы?

— Мне ни с кем тогда не придётся воевать. Мир устрашится, когда узнает, что у меня есть орудие богов.

Сивилла опять вслушалась, обратив взор к небу, и покачала головой.

— Бог говорит, Стрелы могут попасть в руки безумцам, и тогда мир погибнет, испепелённый всепожирающим огнём. Всё живое исчезнет на тысячелетия. Боги осиротеют, потому что некому будет обращаться к ним с просьбами, приносить дары, устраивать жертвоприношения. Однажды подобное уже случалось на Земле.

Сивилла перевела дух, затем продолжила:

— Бог говорит, что твоей храбрости и умения побеждать хватит без этого оружия, чтобы покорить столько народов, сколько тебе нужно для почестей и власти. Проси другое.

— Хочу получить бессмертие!

— Для чего тебе бессмертие?

— Недостойно жить сыну бога, как остальным людям. Боги подарили долгую жизнь воронам, а человеку — короткую. Я не хочу жить вороном, в старости нет ничего того, чтобы завидовать.

— Бог спрашивает, чем ты заполнишь свою жизнь, если станешь бессмертным?

— О, тысячью подвигов, во славу Бога! Хочу найти путь для торговли в Индию, и дальше на восход Солнца до края Ойкумены. Я намерен покорить Африку и Аравию, острова и страны в Средиземноморье и вокруг. Хочу переплыть Океан на Западе, чтобы встретить антиподов, живущих в той земле вниз головами. О них рассказывал мне Аристотель. Ещё хочу пройти по морю до Геракловых столбов*, и дальше, где плавают ледяные острова с живущими на них бессмертными гипербореями*. И везде хочу построить новые города и установить свою царскую власть.

Сивилла ответила не сразу. Видимо, просьба Александра показалась Богу неожиданной:

— Не обольщайся, Александр, бессмертия бренного тела не существует! Человек, едва родившись, идёт к старости, начинает умирать с первого дня жизни. Но бессмертны великие дела человека и его дух! Бог говорит тебе: в великих делах возвышайся, и обретёшь бессмертие духа своего.

Заметив огорчение на лице Александра, Сивилла смягчилась:

— Средство для бессмертия ты не получишь, но секрет долголетия существует. Я поделюсь, если захочешь.

Женщина сообщила, что в Индии есть высокая гора, на вершине которой растёт одинокое дерево с единственным плодом. Он дарует долголетие тому, кто найдёт гору, на нём дерево, а на дереве плод. До вершины горы трудно добраться: у подножия течёт быстрая и глубокая река. Вода в ней не простая: упавшее перышко сразу утонет, а лодка с людьми — подавно.

— Ни один человек, узнавший тайну богов, не достигал цели. А ты попробуй, — сказала Сивилла, затем велела:

— Сделай ещё глоток сомы, вкуси благоухание и погрузись в забвение. Обо мне ты больше не вспомнишь, но всё услышанное здесь останется в памяти. А что начертано в твоей судьбе — исполнится!

Александр откинулся на изголовье и провалился в бездну…

* * *

С рассветом царь открыл глаза. В голове теснение мыслей — состояние, хуже, чем после пирушки. Он огляделся и увидел рядом… девушку; сквозь полупрозрачную ткань хитона призывно розовела кожа. Грудь мерно вздымалась, волосы цвета вороньего крыла разметались по изголовью. Всмотрелся в лицо, пытаясь понять, где он, и кто лежит рядом… Вспомнил жреца Таб-цилли, его наставления… Что произошло ночью между ними?…

Девушка продолжала безмятежно спать, о чём свидетельствовали прикрытые веки глаз, очерченных тёмно-зелёной сурьмой. На белой шее пульсировала тонкая голубая жилка. Александр склонился, чтобы лучше рассмотреть ту, которая могла быть богиней Иштар; рассмотрел пурпурные ногти на длинных пальцах и окрашенные хной ладони. Длинные ресницы дрогнули… Вероятно, она уловила близкое дыхание, но не проснулась и дальше, когда он прикоснулся ладонью к ярко крашенным кармином губам. Девушка только вздохнула, оставаясь в своём сне богиней Иштар, к которой явился божественный супруг…

ЦАРЬ ВСЕГО

Главный жрец ожидал Александра у основания Божественной лестницы, как обещал. Бронзовое лицо светилось загадочной улыбкой, словно он знал обо всём, что происходило наверху. Сопроводил к выходу из святилища и произнёс со значением:

— О, сын Мар Дука, Вавилон твой!

За воротами святилища царя встречали толпы горожан, узнавших от глашатаев, что в храме Бога состоялось бракосочетание двух божеств — земного и небесного. Многие падали на колени и бились лбами о землю. Знатные вельможи приветствовали стоя, выставив, по этикету, правую ногу и приложив руку к груди. Прямо перед собой Александр увидел… корабль с высокими бортами. Удивительное зрелище, поскольку водный канал находился в двух стадиях отсюда. Вместо моряков на палубе жрецы приветственно махали пальмовыми ветвями.

— Это священный корабль Мар Дука, — пояснил Таб-цилли. — На нём ты отправишься к престолу Вавилона.

Александр услышал, что корабль приплыл из Евфрата, на нём установлен парус в форме знака Луны, богини Иштар. Корабль попал сюда на деревянных катках, и дальше он «поплывёт» посуху с царём на палубе.

Жрец жестом указал на трап с красной ковровой дорожкой.

— Взойди на корабль, сын Мар Дука, и повтори путь небесного отца до земного престола Вавилона.

Лучи утреннего солнца ослепительно отражались в золотой облицовке кормы, бортов, палубы. Изображения львов, драконов и других фантастических существ, украшенные драгоценными камнями, горели холодным огнём, вызывая у народа благоговейные восторги. Как только Александр ступил на корабль, послышались звуки свирелей, удары барабанов и медных тарелок. Сто смуглых рабов с обнажёнными телами и в набедренных повязках взялись за канаты с заплетёнными золотыми нитями. Царский корабль тронулся с места и начал медленное продвижение по Дороге Процессий.

Путь лежал по улицам к окраине, где предстояло состояться главному обряду. По обочинам толпились мужчины и женщины, многие держали в руках глиняные статуэтки богов, женские обнажённые фигурки с младенцами, сосущими грудь, и фаллические изображения — всё ритуальные предметы, посвящённые «бракосочетанию» Мар Дука с богиней Иштар.

Александр разглядел празднично одетых горожан; лица отражали большую радость и усердие. Поражало разнообразие женских причёсок, как и обилие драгоценных украшений: связки ярких бус и браслетов, серебряные диадемы поверх причёсок. Молодые женщины без смущения разглядывали его и улыбались, в их взглядах улавливался призыв к плоти. Александр знал, что Вавилон славился гостеприимством для моряков и торговцев со всего света. В городе существовало немало храмов, где с участием жриц любви процветало безумное распутство. А ещё, согласно древнему обычаю, девушки и молодые женщины приходили в храм богини, чтобы один раз в жизни отдаться любому чужестранцу. Деньги, полученные при этом, передавались в храм в виде дара богине. Наверное, такие женщины находились в ликующей толпе.

Шествие направлялось к дворцу Навуходоносора. За день до торжества его помещения предварительно «очистили от скверны», как следовало из надписи на древней глиняной табличке:

«После восхода солнца позвать жреца-заклинателя. Пусть очистит храм водой из Тигра, принесённой в ритуальном сосуде, затем очистит водой из Евфрата, принесённой в другом сосуде. Принесёт чаши для благовоний и освященный огонь в факеле из кедрового дерева и ударит в медную тарелку. И пусть всё, что плохо, уйдёт во двор и там остаётся, а новый царь пусть войдёт».

Одновременно в святилище Мар Дука створки храмовых дверей мазали кедровым маслом и приносили в дар жертвенную белую овцу. Ей отрубали голову и носили кровоточащую тушу по храму, заглядывая по углам. Затем тушу и голову животного несли к Евфрату и бросали в воду. Возвратиться в город участники обряда могли, лишь «очистившись» от злых духов, вселившихся в них при жертвоприношении. Так очищалось святилище от скверны.

* * *

Прорицатель Аристандр в белом хитоне и с посохом сопровождал царский корабль в толпе вавилонских жрецов. Неприметно и настойчиво они мешали ему, теснили в сторону, но позволить им это он не мог. В истории Македонии и Вавилона произошло великое событие, а в его обязанности входило при этом определять и толковать знамения и знаки, влияющие на судьбу македонского царя.

Корабль остановился у дворцовых ворот рядом с огромным базальтовым львом, который положил когтистую лапу на поверженного человека.

Таб-цилли поспешил пояснить:

— Лев — это Вавилон, он побеждает Ассирию. Это случилось три тысячи лет назад.

Под ликующие возгласы участников шествия Александр сошёл на землю и в сопровождении священнослужителей вошёл вовнутрь дворца.

Зал торжественных приёмов соответствовал предстоящему ритуалу. Парадные двери ослепляли золотой обшивкой, мебель инкрустирована слоновой костью; вдоль стен и в нишах многоцветные статуи богов, алебастровые сосуды для жертвенных возлияний; на подставках глиняные кувшины с отверстиями для возжигания благовоний. Разноцветный мозаичный ковёр пола. Высокий потолок на позолоченных деревянных балках. Столы из драгоценного эбенового дерева с ритуальной посудой. Посреди зала возвышение, укрытое коврами — ложе Мар Дука и богини Иштар.

На стенах с лазуритовой облицовкой изображены выразительные рельефы с картинами охоты: кони мчат колесницу с царём, который, обернувшись, мечет стрелы из лука в огромного льва, который в смертельном поединке с человеком встал на дыбы и вцепился когтями в колесо, грызёт, хочет остановить колесницу… Другой лев, с выгнутой от ярости и боли спиной, сидит на задних лапах; в загривке торчит обломок копья, из разинутой пасти хлещет предсмертная кровь…

На стене надпись, сделанная, по преданию, царём Навуходоносором:

«В избранном мной Вавилоне, который люблю, я построил дворец, изумляющий людей, узы объединения народов, сияющую постройку, обиталище моей царственности… По моей воле срубили и привезли могучие кедры для кровли, из кедра сделали двери, обитые медью, а пороги и дверные петли из бронзы приделали к воротам. Серебро, золото, драгоценные камни и всё имущество, что великолепно и прекрасно, как украшение моего величия, я собрал в этом дворце, сделав его гигантским вместилищем царских сокровищ».

Напротив главного входа в стенной нише возвышался «трон Навуходоносора», куда вели три широкие ступени, покрытые резным орнаментом и клинописью. Из невидимых глазу отверстий в потолке сверху на трон изливался свет, создавая ощущение близости к Небу Два фонтана, размещённые по сторонам, изливали тихие серебристые струи, давая благостную прохладу. У первой ступени стояли четыре темнокожих воина с обнажёнными мечами.

Жрецы приступили к обряду, неизмененному со времени царствования в Вавилоне бога Мар Дука. Храмовые помощники пронесли по залу глиняные чаши с воскуренной кипарисовой смолой. Воздух наполнился тончайшим благоуханием. В дар богу совершили жертвенный ритуал с белошкурным ягненком. Из соседнего помещения донеслась тихая музыка: играли арфисты. К небесам вознеслись песнопения жрецов, призывающих бога к общению с участниками обряда.

Александр наблюдал, как одни жрецы становились на колени и касались лбом пола, другие подползали к статуе Мар Дука и целовали ноги или край одеяния. Третьи стояли и молчали, воздев руки к небу. Бог слышал призывы каждого, кто произносил его имя…

Ожидали гадания на печени ягнёнка, в которой сокрыто средоточие жизни. Измождённого вида священнослужитель взял в руки печень, ещё дымящуюся от живого тепла, и кедровой палочкой изобразил на ней существующее расположение светил на небе. Таб-цилли вполголоса пояснял царю:

— Стихия Неба и твоя стихия взаимосвязаны, ведь Небо и боги оказывают на тебя сильное влияние.

Гадатель, рассмотрев знаки, с удовлетворением произнёс:

— Благоприятное.

Вздох облегчения прокатился в толпе присутствующих, а гадатель вёл ритуал дальше. Пролил из сосуда кедровое масло на плиты пола и стал пристально всматриваться в медленно растекавшуюся лужу, пересчитал капли от брызг и неожиданно насторожился; поджал губы и с удручённым видом негромко произнёс: «Неясны знаки». Участники обряда и все, кто услышал, замерли.

Служка подал деревянный ларец с вырезанными символами на стенках. Гадатель открыл крышку и подал ларец Александру.

— Здесь священные таблички, написанные Богом. Возьми любую.

Царь без раздумья потянулся к ларцу.

— Пусть моя участь окажется в моих руках!

Вытянул глиняную табличку с письменами, но отдал Аристан-дру, нарушив установленный порядок. Легкий шум прокатился по залу. Не обращая внимания, он негромко добавил:

— Ты всегда предсказывал мне удачу в прошлых сражениях. Помоги выиграть еще одно, за Вавилон.

Прорицатель не отдал табличку жрецу, сам всмотрелся в древнюю клинопись, будто понимал значение таинственных значков, и уверенно заявил во всеуслышание:

— Благоприятно!

Лица присутствующих просветлели. Гадатель промолчал, хотя было очевидно, что табличка извещала иное. Не хотел омрачать праздник сообщением, что для Александра Вавилон окажется последним пристанищем.

Александру теперь предстояло держать ответ перед Мар Дуком. Таб-цилли жестом велел приблизиться к себе и преклонить колена. Затем обратился к нему от имени Мар Дука:

— Ты небрежен к богам и своим подданным?

— Не припомню за собой что-либо подобное по отношению к богам — эллинским, египетским и вавилонским. И подданных не обижал, как нет у меня причин обижать жителей Вавилона.

Таб-цилли одобрительно кивнул головой и слегка ударил Александра ладонью по щеке, подёргал за уши.

— Я не верю, что ты всё в своей жизни делал правильно, поэтому наказываю за то, о чём не хочешь говорить или вспоминать.

Одновременно с этим действием во дворце Навуходоносора в храме Мар Дука принесли в жертву белого быка; часть туши передали к пиршественному столу — для совместной с богами трапезой.

Таб-цилли торжественно водрузил на голову нового царя Вавилона высокую коническую тиару из белого войлока с золотым навершием и лентами, отделанными золотыми розетками — кидарис. Два жреца подвели за руки к статуе Мар Дука, затем к Иштар. Таб-цилли провозгласил:

— Бог повелел, богиня одобрила, Вавилон — свидетель.

Вручил скипетр вавилонских царей с символическим изображением Древа жизни, означавшее «соединение неба, воды и земли», и сопроводил до первой ступени царского трона со словами:

— Народ без царя, что баран без пастуха; народ без царя, что вода в канале без поливальщика! Радуйся, народ вавилонский, у тебя есть пастух, есть поливальщик! В Вавилоне есть царь, имя его имя Александр! Он царь Мира!

Придворные сановники с повязками на лбах, означавшими их должности, и золотыми обручами на руках повторяли за ним: «В Вавилоне есть царь Александр!»; подходили по очереди к царю, чтобы отдать жезлы — атрибуты административной власти. Обряд говорил, что они добровольно слагают с себя прежние обязанности, но надеются остаться при должностях. Подтверждая свою верность престолу, падали ниц и целовали ему обувь.

Народ, собравшийся у дворца, повторял за приставленными по случаю крикунами:

— Александр — царь Вавилона! Наш царь — Александр!

По городу эхом отзывалось:

— Да здравствует Александр, Царь Всего!

Принимая участие в древнем ритуале, Александр заметил, что существующее у вавилонян самоунижение подданных перед владыкой не вызывает у него отвращения. Хотя в Македонии не принято, чтобы царей слишком отличали от обычных смертных. Если у него на родине так не принято, в Азии земные поклоны, целование рук и обуви властителя — проскинеза — не вызывают раздражения ни у той, ни у другой стороны. Явление, чуждое эллинам, не означает раболепие, унижающее достоинство мужчины, оно показывает степень почитания и уважения к владыке. Понятно, что, если в Азии и на Востоке ему запретить проскинезу, это будет равносильно добровольному отказу от всех завоеваний! Нет, в своём новом царстве, которое построит после победы над Дарием, подданные будут следовать проскинезе добровольно и без душевных потрясений и усилий.

Таб-цилли продолжал следовать процессу передачи власти новому царю:

— Трон древних вавилонских царей, последний из них Навуходоносор Великий, передан Александру, его преемнику. Он Царь Вавилона и Царь Всего!

Жрец перечислил регалии, переходящие от первых вавилонских царей: шестьдесят титулов, среди которых самые значимые. «Царь разумный, заботливый, сильный, неутомимый, пекущийся о благе народа», «Царь, пекущийся о нуждах земледельцев, за ботливо копящий огромные закрома зерна». И только после оглашения всех царских титулов Вавилония признавала полномочия властителя.

* * *

В совершенном изнеможении от времени, проведённого в обряде, Александр удалился для отдыха, куда провёл его Таб-цилли. Жрец почему-то не уходил.

— Великий царь, — наконец сказал он у самых дверей, — ты унаследовал престол Навуходоносора, самого могущественного правителя из смертных. Но история его царствования не пошла на пользу, ему и его народу. Я обязан сказать тебе об этом.

— Что случилось с ним?

— Если настаиваешь, я скажу, — замялся жрец.

— Говори как есть!

Таб-цилли поведал легенду о том, что этот царь трижды захватывал Иерусалим, уничтожив город вместе с Храмом Соломона, и угнав в рабство основную часть выживших жителей. Он отстроил Вавилон в такое состояние, что город стал центром Мира, отчего сам возгордился и мысленно сравнил свои деяния и свою власть над людьми с божественной властью. Жрецы увещевали его, пытались образумить, чтобы не гневить богов. А он изгнал жрецов и магов, перестал почитать богов и совершать жертвоприношения. За это бог наказал его ужасной болезнью: он ел траву, как вол, тело его покрылось струпьями, волосы выросли до земли, нечесаные и нестриженые, вместо ногтей на руках и ногах выросли звериные когти. Ужасная болезнь продолжалась семь лет, до той поры, пока страдалец не образумился и не вернул жрецов, а они помогли ему договориться с богом. И бог простил.

Александр понял намёк:

— Ох, ловок ты на слова, халдей! Спасибо, что предупредил! Обещаю не ссориться с вашим сословием. Мне нужны помощники.

ВРЕМЯ ВЕСЕЛЬЯ И РАДОСТИ

В завершение торжества новый царь устроил в Вавилоне пиршество, достойное своему имени и божественному предназначению. Десять дней двести тысяч вавилонян провели в праздничных шествиях и гуляниях, угощаясь на площадях напитками и закусками. Бродячие актеры и фокусники развлекали народ, повсюду звучали музыка и песнопения, славящие нового «земного Мар Дука». Казалось, что время насилия, злобы и ненависти ушло безвозвратно, наступит мир, и народ получит свою долю радости жизни, счастья. На улицах носили в руках муляжи скелетов людей и радостными голосами пели: «Насыщай желудок, днём и ночью, пока живой, да будешь ты весел! Праздник справляй ежедневно, днём и ночью играй и пляши ты! Своими объятьями радуй подругу».

Ближайшее окружение Александра — военачальники, советники и сатрапы новых областей, пировали в царской резиденции. В трёх залах расставили столы для знатных вавилонян; гостей набралось до тысячи. Пригласили родовитых персов, рискнувших перейти на службу к царю Александру.

На пиру преобладала беспечность, не обременённая придворными условностями. Шумно и весело. Рабы без устали черпали из изукрашенных цветами амфор дорогие вина с Лесбоса, Хиоса, Самоса и Крита, наливали в чаши участникам застолья. Вавилоняне, не привыкшие к крепким греческим винам, поглощали из высоких кружек местный пенный напиток; многие не пили, а тянули через соломинку или тростниковую трубочку. Александр спросил у Мазея:

— Что они пьют?

— Сикеру. Шумерский «хлебный сок», его придумал древний народ Междуречья.

Царь пожелал попробовать; на вкус сладковатый.

— В Египте меня угощали пивом. Очень похож. — Александр оценивающе почмокал липкими губами.

— Это и есть пиво, вавилонское. Готовится из ячменя в больших глиняных сосудах; их закапывают под полом дома, накрывают каменной плитой с отверстием посредине. Через него пиво вычерпывают или пьют с помощью трубки, пока не доберутся до осадка на дне.

Мазей недовольно сморщил лицо.

— Каждый год почти половина урожая ячменя уходит на приготовление сикеры. Из-за этого во время неурожая в Вавилоне голодают, но не перестают пить пиво.

Таб-цилли, прислушиваясь к разговору, услужливо закивал головой.

— Вавилоняне говорят: «Не знать пива — не знать радости» А когда мужчины собираются обсудить важные вопросы, пиво — первый напиток, позволяющий утолять жажду и сохранять чистоту мыслей.

Пир продолжался. От вина и еды гости отяжелели. Никто не собирался соблюдать тишину или слушать соседа по столу. Сюда пришли веселиться и радоваться тому, что после двухсотлетнего присутствия персов в Вавилоне появился царь Александр Великий, сын Мар Дука. Между столами танцевали мужчины, прихлопывая бубнами по телу, женщины, сидя на скамьях вдоль стен, трогали пальцами лиры, извлекая мелодичные звуки.

Время от времени звучали призывы чествовать царя. Звучали гимны, песнопения; чаши опустошались и наполнялись, высвобождая души участников пиршества для счастья и веселья.

Пища ставилась на середину столов в глиняных блюдах, откуда каждый брал, сколько в состоянии употребить. Ели руками, используя куски ткани для утирания пальцев и губ. В изобилии подавалось варёное и жареное мясо овец, коз и коровы, газелей, зайцев и диких ослов. Должное внимание уделялось блюдам из кур, голубей, уток и гусей, рыбным деликатесам — в водах Тигра и Евфрата рыба водилась в изобилии. Поедалось большое количество сладких пирогов с начинкой из измельчённых фиников, орехов и инжира, горы пресных и медовых лепёшек, хлеба с добавками финикового сиропа, кунжутного масла и разных специй. На золотых блюдах красовались финики, гранаты, яблоки и груши. Грозди янтарно-медового винограда шли на десерт. Пробовали трюфели — таинственные подземные грибы, жареные в оливковом масле, изысканный деликатес!

На царский стол подали поросёнка. Александр глянул на блюдо и удивился, повернулся к Аристандру.

— Посмотри, половина поросёнка зажарена, а другая, по-моему, варёная. Ну, не кудесник ли повар?

Прорицатель потрогал поросёнка ножом и тоже зацокал языком.

— Пусть откроет секрет тот, кто приготовил блюдо.

Два рослых телохранителя подвели к царю тучного краснолицего человека в набедренной повязке. Он трясся телом, обильно потел, прощаясь с жизнью. Александр приветливо улыбнулся.

— Сильно удивил ты нас поросёнком. Расскажи, как приготовил?

Повар понял, что ему ничего не угрожает, оживился, стряхнул с себя хваткие руки телохранителей и, явно гордясь вниманием, заявил:

— Я поделюсь с тобой секретом, добрый царь. Но никто не приготовит поросёнка лучше меня.

Повара уже не остановить. Он сообщил, что вначале необходимо лишить поросёнка жизни длинным и узким ножом, не нарушив в мясе выгодного для блюда сокодвижения.

— Никто не укажет на место, где я сделал разрез, — успел он похвастаться и показал место под лопаткой поросёнка. Толстые губы расплылись в торжествующей улыбке.

— А после даю стечь крови, потом промываю вином внутренности вместе с потрохами и подвешиваю за ноги, чтобы всё лишнее из него вытекло.

Он обстоятельно поделился с царём, как снова вымочил поросёнка вином и, предварительно отварив его, через рот набил брюхо особой начинкой. Половину поросёнка обвалял в ячменной муке с вином и маслом, положил на медную подставку с ножками и поставил в печь; выдержал на огне, чтобы получилось ни сырым, ни подгоревшим. А когда кожа подрумянилась, удалил муку и подал к столу. Глаза повара укрылись в хитром прищуре.

— Но суть блюда не в этом! — воскликнул он, всплеснув руками, чем обратил внимание на себя других участников застолья. — А в том, что внутри поросёнка!

Повар выхватил из-за верёвочного пояса бронзовый нож, заставив насторожиться телохранителей, и быстро распотрошил поросёнка. Внутри оказались жареные дрозды и воробьи, варёные голуби, куски свиного подбрюшья, яичные желтки и птичьи желудки, набитые приправами, и мелко нарубленное мясо вепря. Мясное изобилье, пропитанное острейшим перцем и сладкими подливами, ударило пряными запахами, дразня и призывая немедленно попробовать…

Пока слушатели удивлялись, повар нарезал поросёнка на куски, царю подал лучший — шею с тонкими прослойками жирка между мясом. Остальные участники пира тоже остались довольны. Облизывая жирные пальцы, Александр спросил его имя.

— Агафон.

— По-гречески означает «Хороший». Ты грек?

— Грек, Великий царь. Внешне я похож на вавилонянина, зато внутри я эллин. Предок мой служил наёмным поваром у царя

Кира. С персами пришёл в Вавилонию, да так и остался. Мужчины в моей семье получили известность приготовлением блюд, их нанимали для обслуживания торжеств, каких немало случалось в Вавилонии. Мне ведомы все секреты греческой кухни.

Александр указал слуге на большой золотой кратер для смешивания вина; велел налить доверху. Подал греку.

— Выпей, Агафон, если желаешь мне здоровья и сил, чтобы справиться с Дарием.

Грека не пришлось уговаривать. Он это сделал с удовольствием и звучно отрыгнул, как делают персы. Царь рассмеялся:

— Молодец! Дарю кратер за поварское искусство и мастерство рассказчика!

* * *

Между сменами блюд царь с гостями выходил в парк, поражающий огромными размерами, где состязался в стрельбе из луков по зайцам, беспечно бродившим в траве, и прочим непуганым зверушкам, коих за последние годы развелось множество при дворце. А жители Вавилона продолжали праздновать, желая этим заниматься всю оставшуюся жизнь. Человеку следовало жить приятно, пока он жив. А что приятней насыщения желудка?

В последний день торжества в пиршественном зале дворца появились девушки в роскошных одеждах, владеющие искусством танца, мимики и жестов. Как пояснил Мазей, они дочери из знатных вавилонских семей, давшие обет служить Иштар. Под музыку девушки изображали поведение потревоженных охотниками куропаток и время от времени освобождались от одеяний. Гости бурно реагировали вначале на их появление, потом на танец, подбадривая на дальнейшее раздевание, а жрицы, озорно поглядывая на царя, не спешили… Темп музыки убыстрялся, танец принимал всё более откровенный эротический смысл, а исполнительницы резвее сбрасывали с себя очередные покровы. К подаче десерта — сладостей и фруктов, на радость возбуждённым необычным театрализованным зрелищем мужчинам, предстали полностью обнажёнными…

Александр добродушно проворчал:

— Хороши куропатки! А эти птички, скорее, не добыча, а ловушки для охотника! Женщина — глубокая яма, куда попадает мужчина, откуда ему потом трудно выбраться.

Он оглядел друзей и со смехом произнёс:

— Как говорил Гесиод*: «Женщин губительный род происходит от Пандоры: нам на великое горе, они меж мужчин обитают. В бедности горькой они не спутницы нам, — спутницы в богатстве… Лучше бы вовсе отказаться от женщин!»

Поглядывая на обнажённых танцовщиц, царь неожиданно предложил сотрапезникам:

— А что, друзья, сыграйте со мной в игру.

Сотрапезники согласились, но просили уточнить условия.

— Всё просто! На чью монету первой сядет муха, тому разрешается выбрать подругу на ночь. Смелее! — и показал свой дирхам*.

Друзья с готовностью выложили на столы монеты…

Прошло немного времени, благо назойливых насекомых вокруг стола летало множество, как на дирхам царя с сердитым гулом присела зелёная муха. Гости загалдели, удивляясь его удаче, и порадовались за него. Довольный собой, Александр поманил пальцем черноволосую девушку с крутыми бёдрами и тонкой талией. Вблизи девушка показалась ещё привлекательней: миловидное лицо с кожей персикового оттенка, миндалевидные глаза с золотистым оттенком, взгляд мягкий, чарующий; алые губы дышали, жаждали страстных поцелуев. Узнав причину, она одарила Александра обворожительной улыбкой. Он протянул руку, посадил на колени и, заглядываясь на высокую грудь, произнёс, улыбаясь:

— Боги выбрали меня царём Вавилона, а я тебя — царицей ночи. На сегодня ты моя Иштар. Не возражаешь исполнить супружеские обязанности?

Музыка возобновилась, девушки продолжили танец, даря и без того возбуждённым мужчинам радость своего созерцания.

Александр вместе с избранницей покинул пиршество за полночь, а пиршественные неистовства продолжались с вакхическими песнями и танцами до утренней зари, сделавшей ненужными ночные факелы. Гости расходились по домам, но многие падали в изнеможении на пол и тут же засыпали…

На другой день царь со смехом открылся Гефестиону, что одурачил всех. Он выиграл девушку несложной хитростью: незаметно окунул монету в сочную грушу. Муха и позарилась на сладость!

СТОЛИЦА МИРА И БЛАЖЕНСТВА

Заполучив священный престол древнего Вавилона, неожиданно для себя Александр ощутил вкус государственного управления. Никто из ближайшего окружения не ожидал от него, что царь без устали займётся гражданскими делами, словно впереди не ждало продолжение войны. Будто прозрев, когда, оглянувшись на пройденный от Пеллы пятилетний путь, понял, сколько стран и народов отторгнул он силой оружия и своей волей от власти персидского царя. Не зря придворный философ Анаксарх убеждал, что подданные ждут действий по установлению мира, спокойствия и законной справедливости:

— Ты побеждаешь врагов, чтобы править и повелевать, быть для мира людей и законом и мерою справедливости.

Отодвинув в сторону пирушки, молодецкую охоту и прочие царские забавы, Александр увлёкся управлением своей нарождающейся Державы. Не обнаружив в македонской среде грамотных управленцев, советников и вельмож, рискнул поставить на высокие должности представителей элит из местных родовитых кланов. Смелый шаг с далеко идущими планами — пусть персы из окружения Дария увидят, что им найдётся место при новом царе. Новые наместники покорённых областей и провинций его именем вели надзор за исполнением военнополитических и хозяйственных договоров. Они головой отвечают за всё, что на них возложено. Им же поручалось возводить новые крепости и города, дороги и переправы через реки. Под их ответственность производились сельскохозяйственные работы, сбор урожая и его хранение; восполнение природного богатства охотничьих угодий и царских заказников, реализация ирригационных мероприятий, судоходство по рекам и каналам, состояние дорог.

Македонские военачальники пытались выражать недовольство по поводу того, что их «законные» места занимали персы и представители прочих «варварских» народов. Пример тому — Мазей, назначенный наместником Вавилонии, или бывший полководец Дария Мифрен; Александр прочил поставить его сатрапом Apмении. Багофана, хранителя казны Дария в Вавилоне, назначил первым советником по Персии. Но когда друзья царя проявляли излишнюю настойчивость, требуя к себе прежнего внимания, он отшучивался и продолжал подбирать кадры по своему усмотрению. Царь показывал персидской знати, что, перейдя к нему на службу и предав Дария, они останутся на прежних должностях и при достатке. Но каждый, перс или македонянин, тем более грек, кто согласился стать помощником в управлении, за прегрешения отвечал своей жизнью!

Александра нельзя обвинить в излишней доверчивости. Управление войсками, как и сбор налогов, он оставил за военачальниками из македонского окружения, чуть меньше за греками. Командование войсками в Вавилонии доверил греку Аполлодору, управление гарнизоном — Агафону из Пидны, тоже греку, а сбор податей — македонянину Асклепиодору, сыну Филона.

Взимание налогов в покорённых землях представлялось трудным, ответственным занятием. От эффективности работы системы зависела жизнеспособность нарождающейся Державы. Каждый владелец земли платил деньгами или плодами своего труда — хлебом, рыбой, скотом. Налоги начислялись на всё население, и почти за всё: за пользование каналами и реками при перевозке грузов или передвижению по торговым путям; за ввоз или вывоз товаров, за полив земельных участков. В казну поступала часть дохода каждого жителя города или поселения. Существовал налог на плотины, мосты, подушный налог на мужчин. Доходы царской казны складывались из огромных сумм военных сборов и дани, выплачиваемых покоренными народами. Не платили только храмы и жрецы, несмотря на огромные доходы с приписанных им земель, имущества святилищ и щедрых даров верующих.

Налоги не платили вавилонские жрецы, понимая, что без их поддержки царская власть не обретёт столь необходимую централизованную силу и всенародную обожествлённую признательность. Небо хранит великие тайны, они записаны в особые таблички, но чтение их доступно лишь служителям богов. Жрецы обнаружат изменения на небосводе, определят знаки и знамения, раскроют смысл, что определит урожайный или неурожайный год или ожидание врага. Чтобы выяснить настоящее и будущее Вавилонии, предвосхитить беды и несчастия народа, жрецы взбираются на верхушки храмов, наблюдают за Небом и прорицают… Как обойтись без жрецов?

Несмотря на увеличивающийся поток денежных поступлений в царскую казну, случались моменты почти полного безденежья, прежде всего при выплате денежного содержания армии. Приходилось обращаться за деньгами к богатым гражданам, торговцам и денежным менялам, трапезитам. Александр не гнушался просить в долг, обещая возврат с большой прибылью. Ему давали, зная его щедрость при расчётах за долги и честность.

Так случилось и в этот раз. Почти месячное бездеятельное состояние армии привело к тому, что в казне не хватило средств на жалованье. Первым возмутились греческие наёмники. Им бы грабить местное население или вражеский обоз, а так они получали по четыре драхмы в день; во время боевых действий в три раза больше!

Александр вызвал Мазея.

— Ты знаешь всех богачей и торговцев в городе. Проси денег. Скажи, Александр отблагодарит.

Заметив на лице перса лёгкую гримасу, нахмурился.

— Проси, чтобы дали добровольно. И только в долг. Напомни всем, что армия пока находится за стенами города, а не на постое в их домах.

Тучное лицо Мазея взмокло. Он раскланялся и, пятясь, вышел.

Через три дня казначей доложил, что сокровищница наполнилась золотыми монетами, серебром и драгоценностями. Составлены списки тех, кто поверил царю. Но после выдачи жалованья казна опять опустела.

Александр призвал полководцев, придворных советников и вельмож.

— Вавилон дал денег. Но крайне мало. Можно потребовать, дать ещё, обо мне будут плохо думать. Я не хочу показаться неразумным, жадным и недобрым! Но тогда хочу обратиться к вам, друзья мои. Теперь вы дайте мне в долг. Не откажите своему другу, как вы все меня называете.

Лицо его осветилось доверительной улыбкой.

— Мне нужно от каждого по триста талантов.

С начала похода у многих командиров при армейском обозе в кожаных мешках скопилось столько денег и ценностей, что во много раз превышало запрошенную сумму. Александр знал это. Послышались возгласы:

— Царь, полагайся на нас!

— Мы дадим!

— Мы с тобой, Александр!

К вечеру следующего дня к царю явился казначей; лицо сияло.

— Деньги собраны! Хотя…

Он замялся.

— Что случилось?

— Один твой друг дал мало.

— Кто?

— Эвмен. Сказал, что у него нет столько денег. Дал сто талантов.

Эвмен, личный секретарь царя, самое доверенное лицо из придворного окружения. Служил с первых дней восшествия на македонский престол. Ходили слухи, что секретарь чрезвычайно жаден до денег; царь знал это, но пока терпел, относил на счёт скверного характера. А ещё Эвмен чрезвычайно ревновал Гефестиона за его близость к Александру. За то, что друг детства беспрепятственно посещал его в любое время. Осведомлённый об их неприязни, царь нередко подшучивал по этому поводу, но однажды ему надоело. В разгар какой-то пирушки, когда пришло время развлечений, царь предложил Эвмену отправиться в сокровищницу и принести наиболее ценный, на его взгляд, подарок.

— Осмелюсь спросить, кому предназначен подарок?

— Одному моему другу, за верную службу! — коротко ответил Александр.

Не скрывая недовольства, Эвмен ушёл и вскоре появился с серебряным ритоном для жертвенных возлияний. Тщетно скрывая безразличие, спросил:

— Кому отдать твой подарок?

— Он предназначался тебе.

Увидев, как изменилось лицо секретаря, царь рассмеялся. За ним смеялись сотрапезники. А Эвмен потом казнил себя за опрометчивый шаг.

Сейчас Александру не до шуток. Его любимый секретарь позволил себе отказать. Дерзнул сомневаться в царском слове!

Вызвал командира охраны Гордиона.

— Проследи, когда Эвмен отправится спать в палатку. Ночью подожги.

Гордион появился у царя через два дня. Едва сдерживая смех, сказал:

— Когда Эвмен заснул, я поджёг палатку. Он выскочил наружу и стал кричать о помощи. Но против нафты вода бесполезна, пламя разгорелось ещё жарче.

— Что дальше?

— Утром он со слезами вытаскивал из пепла куски расплавленного серебра и золота. Всё, что осталось от монет и ценностей. Вот здесь ему хорошо помогли. Когда собрали и взвесили, получилось на тысячу талантов! Двести из них он передал в казну.

Александр послал за Эвменом, который уже распрощался с жизнью. Но его ожидало совершенно иное.

— Где ты бродишь, друг мой? — обратился к нему царь, словно ничего не произошло. — Берись за стило*. Пиши к Антипатру.

Но с этого дня на дружеских пирушках Эвмена больше не видели.

* * *

Пребывание в Вавилоне затянулось ещё из-за того, что неожиданно Александр отправился в плавание по Евфрату; на небольшом тростниковом судне добрался до верховьев. При этом часто брался за рулевое кормило, управлял ловко, маневренно, словно с детства обучался искусству корабельного рулевого — кубернея. По пути тщательно обследовал протоки и каналы, способные нести на себе гружёные суда, а когда находил водные дороги излишне заросшими тростником, указывал сопровождавшему его Мазею, обязывал расчистить в короткий срок, сделать проходными для судов и возродить заброшенные оросительные каналы для использования на поливе и рыбной ловле. Везде расспрашивал местных жителей о малоизвестных протоках и рукавах Евфрата. Позже выяснилось, что в этой поездке выведывался короткий и надёжный путь до Аравии.

Вернувшись в Вавилон, без всяких объяснений даже друзьям, он проявил интерес к устройству улиц и кварталов. Помимо развалин храмов, святилищ и садов Семирамиды внимание привлекли крепостные стены, дозорные башни и наружные подходы к ним, с точки зрения осады. Он брал с собой военачальников и требовал от них пояснений, в каком месте успешно оборониться и нападать. Но в целом остался довольным защитной мощью Вавилона, созданной ещё при Навуходоносоре.

Его увлекли ночные прогулки по спящему городу; днём не хотел привлекать внимание жителей. В сопровождении Гефестиона и десятка воинов с факелами бродил по кварталам полумиллионного города, восхищался планировкой и грандиозностью общественных сооружений. Ловил себя на мысли, что в Вавилоне ему нравится всё больше и больше климат, люди, природа, здания и особенно «близость» к Небу, к богам… По возвращении во дворец ощущал в душе покой и безмятежность. После таких прогулок появилась навязчивая идея — превратить Вавилон в столицу сооственного государства, созданного на руинах Персидского царства. Его Вавилон обязательно станет торговым, культурным и административным центром, притягательным для всех народов Ойкумены, средоточием Мира. А в нём будет находиться прочный державный престол Царя Всего.

С каждым днём им овладевало нетерпеливое желание поделиться грандиозным замыслом. Но пока решил узнать мнение Аристандра как близкого к богам человека, чьим мнением дорожил. Прорицатель выслушал и покачал головой.

— Зачем тебе нужен Вавилон? Есть Пелла, оттуда управляй своей державой. В Египте ты возводишь Александрополь — делай в нём Центр Мира! А по мне, Вавилон — чужой город, богатый только прошлым и развратом. Посмотри, какой народ живёт в Вавилоне — бездельники, погрязшие в разврате; только и ждут твоих подачек. Я не вижу в нём будущего. Больше скажу, я в нём не вижу тебя, царь.

Такого откровения от прорицателя он не ожидал. Но спорить не стал, замкнулся в себе и отправил Аристандра прочь. А тот просто пожалел его, не мог открыться, какую тайну узнал в день восшествия на престол. Ведь гадание на печени ягнёнка показало неблагоприятный знак. Главный жрец ясно дал понять, что царь найдёт в Вавилоне смерть свою…

Подобное предостережение проявилось на днях, когда царь в очередной раз осматривал окрестности города. Для установки шатра слуги вбивали колышки, как вдруг из земли брызнула водная струя с радужными маслянистыми разводами. Жрецы совершили обряд, чтобы выяснить причину, принесли в жертву барашка, и опять проявились плохие знаки. Жрец-гадатель не отважился сказать как есть, но сообщил:

— Здесь нехорошо.

Александр согласился, и для отдыха нашли другое место. После обеда, приготовленного в походной кухне, он вернулся к разговору с царским прорицателем о Вавилоне:

— Аристандр, я хочу, чтобы ты понял, почему мне нравится этот город. Старый город мне не нужен. Его оставлю вавилонянам. Я построю новый город, на эллинский лад. Улицы в нём будут полные простора и света, его жители познают искусство и культуру Эллады, чтобы отошли бы от варварства, диких обычаев и обрядов. Все города и народы будут поклоняться эллинским богам, а среди этих богов найдётся место для меня.

Аристандр уловил уверенность в его словах, силу и жесткость, что это не преходящая прихоть, но попробовал усомниться:

— Собрать в своём царстве множество племён по силам хорошему полководцу, каким являешься ты. Но управление ими потребует большого искусства иного рода. Ведь у каждого рода-племени свой язык, свои обычаи, свои боги. Боюсь, сложнейшая это задача!

— Ты же не будешь возражать, что я ниспослан Небом для примирения всех живущих на земле. В своём царстве я перемешаю подвластные народы, как крепкое вино с водой в кратере, чтобы каждый забыл прежнюю вражду между собой и собственное могущество или бессилие. Я заставлю всех и каждого пить из одной чаши дружбы. На всех будет одинаковая одежда и одна со всеми пища, они будут иметь общие брачные установления и обычаи, и рождённых от совместных браков детей. Я перемешаю нравы, обычаи, уклады народов и призову каждого считать своей родиной всю землю. Честные люди в моём Новом Царстве будут чувствовать себя родственниками, а злых мы изгоним из своего круга. Мой народ будет жить по общим правилам и законам, слушать правителя, как стадо овец на лугу пастуха. Как опытный пастух оберегает доверенное ему стадо от волков, природных напастей и всяких болезней, у своего народа я буду общим покровителем. А если я этого не сделаю, народы в непрестанных войнах между собой приведут себя к взаимному разорению, а мир — к катастрофе. И тогда там, где сейчас процветают города, появится пустыня, схожая с тем, что я видел по пути к храму Амона.

Аристандр с осторожностью, чтобы не вызвать гнев, продолжал вести свою линию:

— Твои намерения вызывают восхищение. Но готов ли ты потратить годы жизни на их решение, положить здоровье?

Александр почти кричал в лицо прорицателю:

— В Македонии все говорят, что царь Филипп велик делами военными и государственными. Но в сравнении с моими успеха-ми они становятся ничтожными!

— Кто возразит против твоих слов? Отца своего ты превосходишь намного!

А чтобы ни у кого не оставалось сомнений, я украшу Вавилон своим присутствием! Боги дали мне право управлять народами, и я им воспользуюсь. Ты же не станешь возражать богам, Аристандр?

* * *

На другой день во дворец явился Таб-цилли, хотя его не приглашали. Лицо выражало озабоченность.

— Великий царь, — исполнив приветствие, начал жрец, — позволь напомнить, что у тебя есть одна из священных обязанностей царей Вавилона, которую необходимо исполнить, пока ты здесь.

— Ты о чём?

Таб-цилли сообщил, что назавтра назначено судебные разбирательства жалоб жителей Вавилона. По закону предков, властитель обязан на это время стать главным судьёй. Выслушивать жалобщиков и выносить решения.

— Но как, не зная ваших законов, я могу судить по справедливости?!

— Для этого существует Священный Свод законов, переданный царю Хаммурапи богом Солнца Шамашем, иначе — «Всезнающий, Видящий правду и ложь». За соблюдением Правил следит судья из старейшин. Все будут счастливы, если Великий царь проведёт хотя бы одно заседание.

Свод Хаммурапи состоял из двухсот восьмидесяти двух законов, каждый защищал слабого от сильного. Но за преступления полагалась смертная казнь — за кражу имущества, ложное обвинение в тяжком преступлении, нарушение женщиной супружеской верности, преднамеренное убийство, кровосмешение. Преступника полагалось утопить, сжечь, посадить на кол, волочить по земле до смерти. За иные преступления виновному выкалывали глаз, отрубали руку или отрезали ухо. По менее тяжким обвинениям предусматривалось наказание плетьми. Старшина пересказывал суду содержание жалобы, царь-судья выслушивал стороны, после чего принимал решение или отдавал процесс рабиануму пред

седателю судебных коллегий с членами общинного совета — все уважаемые граждане.

Проявив любопытство к предстоящему событию, Александр согласился. В назначенное время появился в зале суда, занял «Кресло Хаммурапи», украшенное золотом и слоновой костью. Справа и слева на скамьях расселись старейшины суда и жрецы; они приводили стороны к клятве и свидетельствовали её.

Заслушивались несколько бытовых дел. Один за другим подходили жалобщики, ответчики и свидетели. Один старик жаловался, что его сын помер в доме ростовщика, где три года отрабатывал долг отца: «Кто вернёт мне моего сына?» — спрашивал старик. А ростовщик спрашивал: «Кто вернет мне деньги, какие задолжал старик?»

Царь не стал вникать, поручил разрешить спор рабиануму. Затем судили строительного подрядчика, возводившего кирпичный дом по заказу хозяина. Когда семья вселилась, стена обвалилась и задавила сына хозяина. Царь недолго вникал в суть спора, гневно обрушился на строителя:

— По преступной небрежности ты лишил благородного человека любимого ребёнка, сына, будущего воина, защитника семьи и государства. Ты заплатишь за его горе тем, что отдашь любого из своих сыновей хозяину дома. А он пусть сам решит, предать его смерти или сделать рабом.

Строитель оправдывался:

— Но мои дети не виноваты! Это моя вина!

— Тогда иди сам!

Ответчик подумал и согласился отдать хозяину дома младшего сына.

Следующим ответчиком привели измождённого старика с бледным от испуга лицом. Сосед обвинял его в злом умысле, в колдовстве, поскольку видел, как он лепил из воска человеческую фигурку. Обвинитель возмущался, показывая пальцем на старика:

— Он колдун! Он делает фигурку и поступает с ней, как хочет! Бросит в огонь с заклинанием, и безвинный человек умрёт!

Услышав обвинение, старик зарыдал. А когда заговорил, стало понятно, что сосед оболгал его по причине давней ссоры из-за межи на поле.

— Я не колдун! По просьбе людей леплю из воска или глины фигурки зверей и птичек, и фигурки людей у меня получаются.

Они всем нравятся, кроме моего соседа. Я не возвожу ни на кого злого умысла!

Александр засомневался, что решит по справедливости. Стоявший при нём судебный старшина нашептал:

— Того, кто обвинён в колдовстве, связывают и бросают в воду. Если он сразу всплывёт, его признают невиновным. А утонет поделом! Божественная река изобличает преступника.

— Принесите воск, — велел Александр.

По залу прокатился лёгкий шум; люди удивились поручению главного судьи. Воск принесли, жёлтый, приятно пахнувший. Царь обратился к старику:

— Сделай из воска мою голову, пока я буду слушать другого жалобщика.

Старик подумал, что ослышался, а когда понял, что от него требуется, поспешно схватил восковый ком, сел на пол и начал ловко мять пальцами, изредка бросая взгляд на Александра.

Тем временем на царский суд явились двое селян. Оба пожилые, руки огрубелые от труда. Первый начал:

— Великий царь, рассуди нас! Я купил у этого человека заброшенную пустошь для посева. Начал копать и нашел немалый клад. Захотел отдать клад ему, а он не берёт, отказывается, говорит, что клад не его.

Александр не поверил своим ушам:

— Почему ты захотел отдать найденный тобой клад другому человеку, если он об этом даже не знал и не просил этого делать?

— Мудрейший царь, я покупал у него участок земли для посева. Значит, клад не мой! — упрямился крестьянин. — Не хочу быть перед ним в долгу!

— Ни за что, — убеждал продавец земли, — не могу принять клад по той причине, что я продал только землю. С тех пор мне ничего не принадлежит с этой земли, и что на ней и внутри неё находится — отныне его! Мы не можем прийти к соглашению, спорим и не соглашаемся друг с другом, в то же время понимаем, что это великий грех перед богом.

— Такого благородства я не видел среди богачей! — невольно вырвалось у царя.

В этот момент послышался голос старика-ваятеля:

— Готово, великий царь!

Он подал изделие, сотворённое на глазах присутствующих. Все увидели уменьшенную копию головы царя, очень похожую — тот же прямой нос, волевой подбородок, сжатые в упрямстве губы лёгкие завитки волос…

— Похож, — сдержанно выразился Таб-цилли.

— Согласны, — заявили члены судейской коллегии, потряхивая крашеными бородами.

— Тогда зачем осуждать безвинного человека, который чудесным искусством дарит людям радость? — возмутился Александр. — Старика отпустить, а его соседа наказать ударами палок по пяткам. Бить до тех пор, пока не поймёт, что клеветать на добрых людей нельзя!

Старик на радостях побежал к выходу. Царь крикнул вдогонку:

— Постой! Я куплю твою работу, прими плату, — и велел дать десять золотых монет.

Пока два охранника подталкивали к выходу вопившего от страха кляузника, старшина огласил продолжение судебного процесса. Помешал гонец в македонских доспехах; он прорвался в зал сквозь гвардейский заслон. Крикнул, запыхавшись:

— У меня вести для царя!

Подал кожаную тубу с донесением. Сорвав печати из мальты — смеси глины с воском, Александр порывисто открыл крышку, вытащил скрученный папирус. Увидел одно слово: «ХАГМА-ТАН*».

Это было донесение командира отряда, посланного на поиски беглого царя Дария. Александр вскочил с кресла.

— Продолжайте без меня! — распорядился он и скорым шагом направился к выходу. Вслед услышал голоса двух крестьян, спорщиков по кладу:

— А как же мы, Великий царь?

Александр на миг задержался и спросил первого крестьянина:

— У тебя есть неженатый взрослый сын?

— У меня шестеро сыновей. Есть взрослый, неженатый.

— А у тебя есть дочь на выданье? — спросил он другого селянина.

— Есть.

— Чего же вы судитесь друг с другом? Пожените детей, и пусть клад будет им приданым!

Спорщики переглянулись, обрадованно всплеснули руками, и ушли с миром…

Глава пятнадцатая

ДВА СОЛНЦА

В СУЗАХ

Дарий бросил армию на растерзание македонянам, сам же с отрядом бактрийских всадников и ближних родственников бежал в Хагматан. По пути к нему присоединился двухтысячный отряд греческих наёмников, пожелавших служить и дальше не столько ради денег, как из ненависти к Македонии и царю Александру.

Решение Дария о выборе убежища в Хагматане удивил его военачальников. Разумнее защищать Вавилон, Сузы, Персеполь, где находились крупные гарнизоны, способные дать отпор врагу А Дарий воспринимал свои поражения как временные неудачи и, несмотря на колоссальные потери в людях и финансах, надеялся возродить армию за счёт новой мобилизации в оставшихся под его властью сатрапиях. Решительно взять инициативу в свои руки. А пока отсидеться в Хагматане.

— Война не окончена! — бодрился персидский царь. — Дерзкий Македонянин возомнил себя богом, забыв, что это боги дали мне власть над Азией! Он испытает горечь поражения от меня!

Его слова и действия по формированию армии свежими отрядами колесниц, всадников и пехотинцев вселили уверенность его военачальникам, что не всё потеряно. Но Дарий опять не спешил начать боевые действия против македонской армии. Оказывается, персидский царь надеялся на заговор в греческом окружении македонского царя; по тайным сведениям оттуда, среди ближайших советников и полководцев Александра зрели настроения, противные его намерению продолжать войну. Многие задумывались о возвращении в Македонию. Подобная ситуация складывалась два года назад, когда наместнику царя Антипатру пришлось усмирять волнения сразу в нескольких городах Греции. И Спарта постоянно подговаривает греков на раскол с Македонией. В Персии знали, что греческая элита подвержена подкупу, она не устоит против блеска персидского золота. Утро за большого восстания в Греции заставит Александра спешно покинуть Азию. Нужно лишь подождать… А пока Дарий без действовал, продолжая разорять собственные города и селения, чтобы хоть как-то помешать успешному продвижению армии противника.

В свою очередь, Александр не спешил активно действовать. В начале зимы направился к Сузам* — надёжно укреплённому городу с крепостью, и через двадцать дней, перейдя горный перевал, оказался у цели. Штурмовать Сузы не пришлось, потому что начальник гарнизона Абулит встречал царя Александра открытыми воротами. За то, что сдал город, перса оставили в должности градоначальника.

В Сузах македоняне и греки не переставали удивляться богатому убранству домов персидских правителей и их приближённых. Дома вельмож поражали изрядной расточительностью и невообразимой роскошью. Но царский дворец превзошёл их во много раз. Кирпичные стены украшены алебастровыми рельефами с изображениями воинов и крылатых львов. Потолочные балки сложены из ценного ливанского кедра, колонны из разноцветного мрамора. На окнах и дверных проёмах белые и яхонтового цвета шерстяные ткани с пурпуровыми шнурами. На мраморных возвышениях золотые и серебряные ложа из ценного эбенового дерева, облицованные драгоценными плитками зелёного цвета и перламутром. Золотые блюда и сосуды на столах из серебра, облицовка лазуритами и сердоликом. Десятки залов для пиршеств и увеселений, огромный сад с плодовыми деревьями, цветниками, приручёнными животными и птицами.

Абулит показал стелу с выбитой надписью в саду и уважительно произнёс:

— Её оставил Артаксеркс.

— Что на ней?

— «Я устранил тех, кто был враждебен ко мне. Из своих друзей я выбрал тех, кто был верен и дал сатрапии им. Я наладил дела царства, как это выгодно мне и моему народу. По этому случаю я устроил пир для князей, слуг и народа, который длился сто восемьдесят дней. Во дворцовом саду я семь дней угощал всех, кто приходил, и слуги подавали на стол всё, что желал каждый».

Абулит показал сокровищницу Дария. В деревянных сундуках, ивовых корзинах и кожаных мешках хранилось серебро, золотые самородки и песок, монеты; труды жемчужных ожерелий, драгоценных и полудрагоценных камней, ювелирные изделия. Кучи парадной царской одежды, ценное оружие. В тиши подземелья хранились богатства, накопленные персидскими царями за двести лет непрерывных грабежей соседних народов. Когда ценности пересчитали и взвесили, казначей сообщил, что царю Александру досталось пятьдесят тысяч талантов. Достаточно, чтобы успешно продолжать военные действия.

Во дворце обнаружились вещи, которые персидский царь Ксеркс увёз из Афин во время своего грабительского похода. Особо ценные для греков оказались медные статуи тираноубийц* Гармодия и Аристогитона. Александр распорядился вернуть афинянам статуи. Его поступок греки оценили по достоинству.

При обходе дворца Абулит показал на деревянный трон с высокой спинкой и подлокотниками в виде звериных лап. Укрытый запылённой тканью, он походил на кресло.

— Трон первых персидских царей. Им давно не пользовались. Существует предание, что на нём позволено сидеть только потомкам Ахеменидов*, — уважительно пояснил перс.

— Он что, заколдованный? Я не смогу на нём сидеть?

Александр засмеялся и подошёл к возвышению. Вблизи сидение трона оказалось слишком высоким — македонский царь не обладал высоким ростом. Александр поздно осознал ситуацию, но отступать не стал — неловко поёрзав, всё-таки устроился. Сопровождающие царя военачальники и слуги, притихшие у стен, отвели глаза: его ноги едва дотягивались до пола!

Филота, сын Пармениона, схватил попавшийся на глаза низкий столик и подставил под ноги Александру. И в этот момент из-за ближайшей колонны раздались… всхлипывания, затем рыдания.

Виновником оказался пожилой евнух из дворцового гарема.

— По какой нужде плачешь? — допытывался Александр, с удовлетворением ощущая опору под ногами.

— Не могу без слез наблюдать поругание бесценного для меня стола для царского десерта. Мой повелитель любил вкушать за ним пищу.

Слова раба неожиданно привели царя в смущение, непривычное для него душевное состояние. Верный слуга Дария прав, усмотрев оскорбление по отношению к азиатскому гостеприимству. Но вмешался Филота:

— Нет ничего предосудительного в том, что победитель попирает ногами достоинство врага.

Александр оживился:

— Согласен, друг мой! Пусть стол Дария всегда служит мне таким. Для этого он достаточно красив.

Евнух, вжав голову в плечи, ожидал приговора. И он услышал:

— А тебе за преданность своему хозяину дарю свободу и тысячу дирхам. Захочешь служить мне или станешь торговцем — тебе выбирать.

У евнуха вмиг высохли слёзы. Всхлипывая от радости и бормоча слова благодарности, он бросился целовать пол у ног македонского царя.

* * *

В Сузах Александр оставил царских пленников — семью Дария и его свиту в ожидании своей участи. Иначе поступить не мог, поскольку вместе с громоздким обозом сопровождения они создавали большую помеху.

ГОРОД ПЕРСОВ

Богатый и многолюдный Персеполь, или «Город персов», укрывался в глубине Персидского царства, представляя собой летнюю резиденцию царей из рода Ахеменидов. Неподалеку от него в скалах покоились их усыпальницы. Чтобы попасть в Персеполь, необходимо пройти из Суз по стране, населённой уксиями*. Одни племена, устрашившись македонян, пропустили чужаков, другие требовали плату за проход через горный перевал. В Персеполь вела только одна дорога.

— Неужели мы заплатим дань уксиям? — возмутился Александр на военном совете. — Разве тогда не покажемся слабыми? Если я признаю требования уксиев справедливыми, кто назовёт мою власть сильной?

Полководцы согласились с ним. Царь незамедлительно возглавил десятитысячный отряд, с ним прошёл по горам, а среди ночи напал на поселение уксиев. Кто не погиб от мечей и копии, бежали в горы. Они думали, что спаслись на отвесных скалах, но их достали и там. Жалости не испытывали. Перебили всех и пошли дальше.

На пути ожидало другое препятствие — ущелье Персидские Ворота, узкая щель между отвесными скалами. Персы заранее завалили проход грудами камней, а сами засели с обратной стороны. Брать штурмом непреодолимую преграду не имело смысла. Воины устроили лагерь, отдыхали, пока командиры искали надёжного проводника. Нашёлся пастух, за большие деньги обещал показать в горах козью тропу в обход ущелья. Всадники не пройдут, а пехотинцы пусть попробуют…

Александр лично повёл скалолазов, а Кратета обязал оставаться с основным составом на месте. Ждать шума с той стороны и спешить на помощь…

Пока персы, защитники ущелья, дремали, македоняне зашли в тыл, обрушив на них шквал стрел, камней и дротиков. Немедленно Кратет повёл войско с другой стороны, разваливая преграду в ущелье. Персы сражались храбро, но им пришлось покинуть ущелье.

Путь на Персеполь никто не преграждал. Александр ехал на коне, как обычно, впереди колонны, когда увидел странную процессию, что шла навстречу; около тысячи человек. Македоняне увидели, что каждый имел свежие увечья: кто без руки, без носа, без ноги, без ушей, выколоты глаза. Привычные к боевым ранам воины поразились.

— Я Александр. А кто вы? — участливо спросил царь, обращаясь к седовласому вожаку, у которого не было одной руки и обоих ушей; уцелевшей рукой он опирался на кизиловый посох.

Вожак зарыдал, упал на колени; совладав с волнением, с горечью произнёс:

— Великий царь, мы потомки греков, которых Ксеркс нанимал на военную службу. Мы родились на этой земле, а когда Дарий предложил воевать против тебя, мы отказались. Ради устрашения остальных греков нас изувечили и прогнали с нашего поселения. Мы стали немощными, мы не сможем жить, как прежде.

От негодования у Александра и у многих его воинов закипела кровь.

— Чем я могу вам помочь?

Калеки заговорили вразнобой:

— Хотим вернуться на родину предков, где находятся наши святыни!

А зачем? — вопрошали другие. — В нашем положении лучше оставаться здесь, держаться вместе!

— Вернёмся, откуда изгнал Дарий!

— Оставаться здесь нельзя! Персы будут мстить нам.

Вожак взмахом посоха прекратил гомон.

— В Грецию идти далеко, калекам не дойти! Там никто нас не ждёт. Для них мы чужие, — горько произнёс он. — А кто если пойдёт, пусть подумает — кому нужны увечные? Но будет поздно. И возвращаться некуда. Дарий сжёг наши дома, сгубил жён и детей. Сироты мы.

Его слова возымели действие, греки умолкли, а он обратился к Александру:

— Великий царь! Из-за увечий мы не хотим выслушивать насмешки ни в Греции, ни в Персии. Выдели нам землю в другом месте, чтобы иметь возможность трудом добывать пропитание. Беда свела нас вместе, хотим и дальше жить вместе, трудиться сообща. Терпя одинаково несчастия, переживая бедствия, мы утешимся и будем возносить к Зевсу слова благодарности и просьбы о твоих успехах. И ещё просим, Великий царь, покарай вероломного Дария!

Александр расчувствовался, услышав вожака. Повернулся к Гефестиону.

— Они безвинно пострадали от Дария. Предложи местность, пригодную для поселения, где угодно им. Пусть каждому выделят по наделу земли, какой даём своим ветеранам. Пусть пользуются пожизненно и без налогов.

Александр призвал казначея, поручил выдать по три тысячи медных драхм, ещё по пять одежд, по две упряжки волов, по пятьдесят овец и притом по пятьдесят медимнов* пшеницы. На первый случай!

Дальнейший путь царский отряд продолжил в молчании. Всадники подстёгивали коней, чтобы бежали быстрее. Пехотинцы ускорили шаг, разогревая в своих душах ненависть к Дарию.

* * *

На виду Персеполя Александр остановил войско, чтобы сообщить свою волю. Привстав коленями на круп коня, провозгласил:

— Друзья, мои храбрые воины! В тяжелейших сражениях с персами вы дошли до сердца царства Персидского, гнезда с ядовитыми змеями. Отсюда персидские цари направлялись с армиями в Элладу, грабили наши города, убивали эллинов, делали их рабами. Вот он — Персеполь! Теперь он ваш! Войдите в него, владейте им!

Восторженные крики воинов подтвердили их желание. Лучшего подарка нельзя ожидать от своего полководца. Обычно он ограничивал в грабежах и насилии в городах, переходящих под его власть, пресекал неоправданные проявления жестокости к мирному населению. А с Персеполем поступал иначе…

* * *

Штурмовать город не пришлось, защитники спешно оставили его. Судя по всему, Дарий ещё надеялся на лучшие для него времена; передал из Хагматана начальнику гарнизона, чтобы уходил и не жёг дома, тем более царский дворец.

При входе в город Александр увидел каменную статую Ксеркса, сброшенную с постамента воинами передового отряда. Он с насмешкой «обратился» к поверженной статуе:

— Ксеркс, что я вижу? Ты валяешься в пыли, как мёртвая бешеная собака! Мои боги наказывают тебя за святотатство в Элладе! Как же поступить с тобой — оставить лежать у моих ног или, оценив твою доблесть и душевное благородство, поднять на пьедестал?

Гетайры поддержали шутку, смеялись. Он поспешил дальше, размышляя о превратности царской судьбы и эфемерности власти…

Дворец Ахеменидов, приподнятый на каменной террасе, поразил гигантскими размерами и величественностью сооружений. Он словно плыл над городом, утверждая власть царей-небожителей…

К главному входу вела каменная лестница, украшенная рельефами с изображениями схватки льва с быком. Лестница выглядели необычно, её конструкции не составлялись из балок и ступеней, а вытесаны вместе с парапетом из цельных каменных глыб. По стенам дворцового комплекса, облицованным глазурованными плитками белого и бирюзового цвета, возвышались сторожевые башни.

Гефестион посоветовал Александру занять помещения дворца. Тот со смехом отказался:

— Я подожду, пока из него не выветрится дух беглеца Дария. Но посмотреть, как он жил, не откажусь.

Сопровождал его пожилой дворецкий Дария, показал тронный зал, вместительный, с сотней колонн, поддерживающих высокий потолок из цельных стволов кедрового дерева. В дни торжеств в нём собирались до десяти тысяч человек. Колонны деревянные, оштукатуренные и ярко расписаны косым спиральным узором; каменные, опиравшиеся на постамент с лиственным орнаментом. Капители несли на себе балки в виде львиных и бычьих полуфигур. На стенах каменные рельефы с изображением персонажей придворной жизни. Двери и многие детали зала с бронзовыми пластинами и розеттами*, изображениями грифонов. Всё вызывающе ослепляло роскошью, отчего Александр воскликнул:

— Я только сейчас понял, что значит быть царём персов!

* * *

Александру необходимо решать, как поступить с Персеполем, центром власти персидских царей. Оставить его для себя, не трогать, чтобы устроить свою столицу, или отдать на растерзание македонскому воинству? Если оставить город нетронутым, он может возродиться, как символ могущества Персии над Элладой. Или станет центром восстаний и смут сторонников беглого правителя. Нет, нужно наказать «Город персов», разрушить до основания, хотя такое решение затруднит признание Александра персами как законного наследника престола Ахеменидов…

Богатейший из городов Персии постигла участь разорения и гибели. Македоняне и греки, привыкшие к суровой простоте эллинских храмов и бытовых строений, не готовы восхищаться азиатской красотой, тем более, безумной роскошью зданий и жилищ, переполненных богатствами и ценными вещами, награбленных персами в предыдущих войнах. Македоняне врывались в дома персепольцев, убивали всех, кто пытался защищаться от насилия — походя, по суровому праву завоевателей. Растаскивали дорогую утварь, одежды, разукрашенные пурпуром и золотыми узорами, украшения и прочие ценности. Уводили силой молодых женщин и, невзирая на знатность и родовитость, превращали в наложниц и рабынь. Не желая такой участи, многие жители поджигали свои дома и в них оставались, в огне, принимая мученическую смерть.

Через три дня подобных безумств улицы города походили на заброшенный сад, плоды которого валялись на земле трупами, облепленными сонмищами мух и крыс… По канавам текли кровавые потоки…

Походные палатки македонских и греческих воинов вздулись от громоздких мешков с добычей. В обозе тысячами толпились новые рабы. Царь, как обещал, не остановил насилия, позволил воинам насытиться убийствами, забирать всё, что попадалось под руку. Происходили случаи, когда боевые товарищи в споре за ценную вещь или пленницу дрались с остервенением или бились оружием насмерть. Или, поддавшись злобе к сопернику, отрубали руки, кто хватался за спорные вещи, или, ища мира, разрубали мечом драгоценные вещи, чтобы каждому досталось по доле…

В тот момент, когда обезумевшее от свободы действий войско расправлялось с городом и его жителями, седовласый Парменион не сдержался, высказал царю с опасливой осторожностью:

— Хорошо, что ты не отказываешь воинам в возмездии, отнимая у врага богатство как почётную награду. Но я, старший твой товарищ, друг отца, обязан спросить, зачем позволяешь разорять своё же имущество? Оно принадлежит тебе, как весь город вместе с домами и дворцами. Подумай, нужно ли убивать зазря мирных людей, твоих подданных, даже если они персы? Ведь они могли стать твоими рабами, трудиться на Македонию? Прекрати разрушения и все ужасы, и тогда тебя правильно поймут — и свои и чужие, враги!

Парменион посмотрел на царя и увидел злые глаза.

— Не лезь не в свои дела, Парменион! — закричал он. Я наказываю персов за порушенные святыни Эллады!

Парменион, зная себя и царя, не уступал:

— Если разорение Персеполя продолжится, он исчезнет, и тогда народы, кто ещё думает, быть ли ему под твоей властью, не поверят тебе. Неужели этому замечательному дворцу уготована такая судьба?

Александр немного успокоился. До него дошли слова старого военачальника.

— Дворец действительно прекрасен, достойный принимать великих царей! Я подумаю, как с ним поступить. А что касается грабежей и пожаров в городе, в этом, конечно, не вижу для себя славы, но проявление силы. Дарий всё время ускользает от меня, и я вымещаю ярость на всём, что составляло прежде его богатство и могущество. Но ты прав. Завтра я прикажу вывести войско за город.

ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ ПЕРСЕПОЛЯ

Прорвавшиеся наружу огромные языки пламени окрасили ночное небо кровавым заревом; яркие всполохи замечались в ту ночь далеко от Персеполя, вызывая ужас у населения.

Четыре месяца македоняне не покидали Персеполь. Пережидали плохую погоду, отдыхали. За день до того, как им оставить город, в шатре Александра появился военачальник Птолемей, с ним известная в Афинах гетера Таис. Недавно она прибыла сюда из Греции и сразу обрела популярность в окружении македонского царя. Несмотря на то, что Афродита щедро одарила её красотой, держалась она с достоинством девственной жрицы Гестии. Многие поклонники поражались гибкости её ума и уверенности в отношениях с мужчинами.

Если раньше Александр знал о ней понаслышке, сейчас рассмотрел вблизи: горделивая осанка, светлая кожа и широко открытые глаза небесных оттенков; пышные волосы цвета спелого пшеничного поля, перевязанные шёлковой лентой. Она улыбнулась краешками припухлых губ, окрашенных в золотистый цвет; секрет вызнала от рабыни-египтянки: толчёные жуки с муравьиными яйцами в смеси с рыбьей чешуёй. Птолемей, заметив внимание Александра к подруге, молчал. Таис, игриво приподняв бровь, нарушила неловкую паузу:

— Царь, я слышала, что во дворце устраивается пир, приглашены полководцы.

— У мужчин есть о чём поговорить.

— Не секрет, что мужчины только и могут говорить о войне. А ведь есть еще Эрот, посредник в любви между мужчиной и женщиной.

На её лице промелькнула лукавая улыбка, от которой в душе Александра вдруг потеплело.

— То, что ты называешь любовью, часто именуют разнузданным наслаждением. Если верить Диогену, она существует для тех, кто страдает бездельем. Таис называет моих друзей бездельниками?

— Любовь — самое важное из всех дел в жизни каждого мужчины! Разве не ради возлюбленных герои совершают подвиги?

Чарующий голос молодой женщины пробудил у Александра интерес к ней.

— Милая Таис, буду рад видеть тебя на нашем пиру.

Обратился к Птолемею.

— Подскажи остальным, пусть приведут своих женщин. Будет весело!

* * *

К вечеру Александр распорядился устроить необычный маскарад. Ему подали головной убор персидских царей — кидарис из белого войлока, отделанный пластинами золота. Также Александр надел длинную рубаху канди из тонкой белой шерсти, с короткими рукавами, с вышивкой и пурпурной бахромой. Подпоясался белым шарфом с кистями. Поверх накинул пурпурный плащ с разрезами на боках, через плечо перевязь с бахромой из золотых нитей. Но когда дошла очередь мидийских штанов, наотрез отказался; пошёл с обнажёнными ногами, по македонскому обычаю. А сотрапезникам предложил выбрать праздничные одежды персидских вельмож. Не всем понравилась его выдумка, но в надежде на веселье пришлось подчиниться.

В тронный зал снесли мягкие ложа и инкрустированные перламутром столы, выставили драгоценную посуду. Лучшие повара Дария готовили изысканные блюда, слуги неприметно заменяли опустевшие кувшины новыми с дорогими винами. В беззаботный гул пиршественного застолья органически вплетался шум прозрачных струй, падающих в бассейн с благоухающими розами…

Удобно устроившись на ложе, Александр обратил внимание на текст, высеченный на ближайшей к нему стене. Переводчик пояснил: «Я, Кир Великий, говорю тебе, что не подобает царям богато обедать; за излишней роскошью и изнеженностью непременно следует малодушие; да и сами вы увидите, как насыщенные обильными обедами воины проигрывают в сражениях».

Александр усмехнулся:

— Не послушались персы своего царя и проиграли!

К вечеру появились греческие арфистки и флейтистки. Под мелодичную музыку танцовщицы с Кипра развлекали гостей. Александр с удовольствием пил вино и бросал взоры на Таис, сидящую рядом с Птолемеем. Гетера с начала застолья подсунула другу молоденькую куртизанку, и теперь свои неотразимые чары обратила на царя. А он, на удивление, не противился и всё чаще опустошал свой объёмистый кубок…

До похода в Азию молодой царь не находил удовольствия в чревоугодии и распитии вина и пренебрегал застольями. Но тяготы и лишения в сражениях, потери и победы постепенно приучили следовать устоям военного времени. Помимо того, вино показывает каждого, каков он есть, без притворства, поэтому за столом легче узнать сокрытые мысли других, себе на пользу. А в ближайшем окружении царь должен быть уверенным! В Вавилоне, где Александр задержался непозволительно дольше, чем предполагал, его историограф записывал: «В этот день царь спал после попойки»; «Пил ещё, спал и на следующий день снова пил»; «За пиршественным столом царь хвастался не в меру, потому что много выпил вина; любил слушать безудержную лесть»…

Сегодня Александр, встречаясь с многообещающими взглядами гетеры, пребывал в хорошем настроении. За полночь выпил изрядно, как и остальные участники, как мужчины, так и женщины. Таис встала и, по-кошачьи грациозно двигаясь, приблизилась к Александру. Обжигая щеку дыханием, сладко прошептала:

— Афины и Греция наслышаны о твоих подвигах, Александр. Все гречанки влюблены в тебя. Я их понимаю, женщины любят героев. Я тоже женщина.

Он обнял её за талию, прижал к себе и так же шёпотом спросил:

— Чего хочет Таис?

— О, я хочу любить героя.

— Какой подвиг должен совершить твой герой, милая Таис?

— Выполнить маленькую просьбу.

— Разве Таис не знает, что я всё могу? Слово царя!

В глазах гетеры вспыхнули загадочные искорки. Она схватила его за руку и легонько потянула с ложа, увлекая к выходу из зала. Гости заметили и с интересом наблюдали за ними. Таис остановилась и умоляюще заглянула ему в глаза.

— Персы сожгли Афины, разрушили Акрополь, святилище богов. Я хочу справедливой мести, зажечь священный огонь в логове Дария!

Просьба гетеры отрезвила Александра; огонь может навредить прекрасному дворцу! Но Таис такая прелестная и настойчивая…

Неожиданно дикая идея понравилась царю. Он вспомнил греков у Персеполя, изувеченных Дарием. Разве такое прощается?

Александр сорвал с себя персидское одеяние и головной убор, бросил на пол; выхватил из стойки на стене горящий факел и подал Таис. Обернулся к сотрапезникам и крикнул:

— Друзья! Устроим Дарию погребальный костёр!

Перегруженные вином участники пира с ликующими возгласами повскакивали с мест, похватали горящие факелы и гомонящей толпой устремились к Александру, который едва поспевал за Таис. Она бежала по коридору с факелом и в исступлении возглашала:

— Месть! Месть! Месть!

Толпа, не осознавая до конца, какое действие их ожидает, бежала и орала на разные голоса:

— Месть! Месть! Месть!

Гетера задержалась перед ковровым занавесом, прикрывающим проход между залами. Взглянула на Александра; он кивнул.

Таис завизжала от радости и поднесла огонь к драгоценной ткани. Пламя неуверенно обняло край, обременённый золотой бахромой. Люди, словно заворожённые, наблюдали за пламенем, которое побежало вверх и перекинулось на стены, выложенные панелями из вековых кедров. Сухое дерево вспыхнуло и затрещало от жара.

Таис запрыгала, как восторженная девчонка, выкрикивая:

— Ещё! Ещё! Ещё хочу!

Подбежала к другой занавеси, прикрывающей окно. Огонь быстро занялся, и скоро деревянные переплёты погрузились в дым и затем ярко вспыхнули…

Вовлечённые в необычный огненный спектакль пьяные военачальники и полуголые куртизанки с радостными воплями разбежались по дворцу, волоча за собой огненные хвосты горящих тканей. Задыхались от дыма и жары, и всё равно, возбуждаясь от вседозволенности, крушили и поджигали, что попадалось на пути — предметы роскоши и бесценные произведения искусства.

Огонь бушевал сразу в нескольких помещениях дворца. Накрыв деревянные стены и колонны, он угрожающе проливался на пол огнедышащими струями. Оставаться внутри дворца уже было невозможно. Люди выбегали наружу.

Огнедышащий вихрь заметался в проёмах окон и дверей, завыл ненасытным диким зверем. На площади перед дворцом появились царь и Таис; они присоединились к зрителям, наблюдавшим упоительное зрелище, словно совершали великий подвиг…

Прорвавшиеся наружу огромные языки пламени окрасили ночное небо кровавым заревом; яркие всполохи замечались в ту ночь далеко от Персеполя, вызывая ужас у населения. Воины охраны, прибежавшие с намерением тушить пожар, узнав о причинах, принялись тащить всё, что удавалось выхватить ценного из огня.

К утру пожар стих, и можно было оценить произошедшее. Некстати откуда-то прорвался низовой ветер, и раздул успокоившиеся уголья. Огонь вспыхнул с новой силой и тут же перекинулся на чудом сохранившиеся дворцовые постройки и соседние дома царских вельмож…

Наутро македоняне покидали Персеполь. Александр шёл с сумрачным видом, не оглядывался; всё случившееся представлялось ему тяжким сном, от которого не мог пробудиться. Он боялся признаться себе, что совершил поступок, недостойный сына Зевса; оказался во власти женщины, по прихоти которой погиб дворец, равного которому не было в Ойкумене…

Обгоревший остов дворца долго ещё смотрел вслед печальным укором…

* * *

Узнав о сожжении дворца персидских царей, македоняне возрадовались и успокоились. Теперь все понимали, что Александр не остаётся в Персеполе, не займёт персидский престол, а когда они добьют Дария, вернутся с Александром в благословенную богами Македонию, к семьям, где каждый будет распоряжаться собственной судьбой. Будет тратить деньги, заработанные нелёгким воинским трудом, как хочет, и рассказывать друзьям о своих подвигах в Азии.

Количество добычи, доставшейся македонскому царю в Персеполе, превосходило всякое воображение! В сокровищнице обнаружились ценности на сто двадцать тысяч талантов, накопленные от царствования Кира Великого. Для перевозки сокровищ Персеполя и Суз понадобились десять тысяч пар мулов и три тысячи верблюдов!

Во дворце Дария Александра особенно поразило Древо Жизни, висевшее на стене спальни; изящной работы из чистого золота, изображающее родословную династии Ахеменидов в виде виноградного куста. Мысленно он представил на нём и свою виноградную гроздь…

УСЫПАЛЬНИЦА КИРА

После сложнейшего перехода в горах к Хагматану Александр велел войску устроиться на отдых. Сам же надумал перечитать донесения от командующих войсками из подчинённых областей. В шатёр заглянул Каллисфен.

— Местные жители утверждают, что в горах у Пасаргад* есть усыпальница знаменитого царя персов Кира, которого называют Великим.

— Я уже видел гробницу одного такого «великого», Дария Первого. Что ж, можно ещё посмотреть.

Он вспомнил, как в Персеполе ему показали вырубленную в скалах усыпальницу Дария; того самого, чью армию афиняне разгромили на Марафонском поле. Вызвала насмешку выбитая надпись: «Я — Дарий, царь Великий, царь царей, царь персов и царь народов; никто не сделал добра друзьям и зла врагам своим; я мог всё».

К усыпальнице Кира он отправился вместе с Гефестионом, взял с собой Каллисфена; впереди двигались всадники охраны и проводник. Выехали с утра, в полдень показался Пасаргад, откуда Кир отправился в последний поход, во Мрак Вечности.

Место захоронения определить удалось не сразу. Проводник растерянно озирался по сторонам, карабкался на острые гребни скал, плутал между выветрившихся обломков. И уже когда Александр засомневался в его познаниях, послышался радостный возглас: «Нашёл!»

Отряд сопровождения остался внизу, взяли только двух гвардейцев, на всякий случай. Поднимались по щебенистой осыпи, остерегаясь оступиться и вызвать опасный сброс камней. Нещадно палило солнце, глаза слезились от света и пыли.

После прохода через расщелину между двумя близко расположенными скалами им открылось небольшое равнинное место с группами деревьев и кустарниковыми зарослями; невероятно, но на высоте пульсировал родник, обеспечивавший жизнь редкому растительному миру. Вода показалась божественным напитком…

Каллисфен догадался, что деревья посадили давно, за ними раньше ухаживали. На это указывали остатки дорожек из каменных плиток…

Поодаль на выровненной от камней площадке возвышалось сооружение пирамидальной формы, сложенное уступами. Насчитали девять каменных платформ; на верхней площадке находилось искомое погребальное сооружение. Проводник сообщил, что до недавнего времени его охраняли воины из гарнизона Пасаргад. После событий в Персеполе персы разбежались, а грабители побывать не успели.

Александр пожелал увидеть склеп. Поднимались по ступеням, выдолбленным в массиве каменного сооружения. Он шёл первый, а когда оказался у цели, ощутил волнение оттого, что прикоснётся к действительно великому прошлому Персии. Окажется один на один с прахом всесильного повелителя народов…

Вход в склеп прикрывался дверью из толстой листовой бронзы, изрядно потемневшей от времени. Александр вчитался в надпись, выбитую над входом — помимо персидской вязи хорошо сохранилась ещё на греческом языке:

«Человек, кто бы ты ни был и откуда бы ни шёл, знай, что здесь покоится Кир, царь Азии, Великий царь народов и царей, создатель персидского могущества. Я царь, но не завидуй мне — ты видишь перед собой всего лишь горсть земли, покрывающей мой прах».

Поймал себя на мысли: «Неужели закон природы для человека столь безжалостен, что, какую бы силу ни имел он при жизни, какой бы властью ни обладал — один конец, неизбежный… Персы, греки и другие народы называли Кира «Сотрясателем Мира». Его прах лежит здесь… Прав был Аристотель, когда говорил, что жизнь не стоит тратить на грубые нравы и убийства. Лучше обойти всю землю и поделиться с людьми накопленной мудростью, научить справедливости и добропорядочности…

Каллисфен вернул его к действительности:

— Я знаю, чем закончил Кир.

— Есть два пути для царей — в сражении с врагом или на постели немощным стариком.

— Он не вернулся из похода. Воевал с кочевыми массагетами за Каспийскими Воротами*.

— Что с ним случилось, мне будет интересно узнать.

Каллисфен поведал о том, что вычитал у Геродота. Зная пристрастие кочевников к вину и грабежам, Кир отправил впереди войска караван, нагруженный бурдюками с вином, умышленно, без надлежащей охраны. Массагеты разграбили обоз и перепились так что персы взяли их обездвиженными. Все оказались в плену вместе с сыном царицы Томирис. Сын не выдержал бесчестия и заколол себя собственным ножом. Томирис сильно горевала, потом разгневалась оттого, что Кир не храбростью, а вероломством одолел сына. Призвала на совет дружественные племена, уговорила дать ей объединённое войско, которое повела против Кира. В сражении персидского царя поразила отравленная массагетская стрела. Почти всё войско погибло. После долгих переговоров с Томирис сыну Кира Камбизу удалось забрать тело отца; оно оказалось обезглавленным. Царица велела засунуть голову персидского царя в бурдюк с вином, приговаривая: «Напейся сполна своего вина».

Выслушав до конца историю смерти Кира, Александр помрачнел.

— Удручающий исход для великого царя, — задумчиво произнёс он. — Но я привык врагов побеждать, а не осуждать. Я понимаю Томирис. Я тоже предпочитаю встречаться с врагом в открытом поединке. Но как мог Кир, достигнувший могущества царь, не разглядеть в ней соперника, достойного себя? Хитрость нужна стратегу, а для царей предполагаются другие пределы мужества.

Приложив много усилий, гвардейцы открыли дверь. В полусумраке помещения Александр рассмотрел ложе из чистого золота; рядом такой же стол, сверху много золотых кубков с драгоценными камнями, в углу парадные царские одеяния, украшения с драгоценными камнями. Отдельно возвышался мраморный саркофаг. Царь обошёл помещение, внимательно вглядываясь в обстановку, и произнес:

— Пусть Кир спокойно остаётся здесь. Никто, чтобы не тревожил.

Гефестион с удивлением воскликнул:

— Александр, забери золото! Это твоя добыча!

— Цари не грабят могилы царей!

Александр произнёс слова жестко, не позволяя сомневаться в его волеизъявлении. Каллисфен, чтобы смягчить разговор, снова припомнил Геродота:

— Когда Дарий Первый покорил Вавилон, ему показали гробницу царицы Нитокрис с надписью: «Если кто-нибудь из царей будет иметь нужду в деньгах, пусть откроет мою гробницу и возьмет денег. Но пусть без нужды не открывает. А лучше вовсе не откроет». Царю персов показалось мало захваченной добычи, ему захотелось заглянуть в гробницу. Сокровищ не обнаружил, но прочитал другую надпись, что находилась внутри: «Ты на самом деле жадный из царей, если разорил гробницу покойника».

Александр одобрительно хмыкнул и обратился к Гефестиону:

— Найми охрану из местных жителей, чтобы оберегали от воров и кощунства не допускали. Поручи жрецам, пусть живут при гробнице. Обещай по овце ежедневно и после каждого новолуния — по лошади.

Александр возвращался в странных ощущениях. Думал о превратности людских судеб, о жизни и смерти. По дороге их нагнал гонец из Пасаргад; комендант персидского гарнизона сдавал город македонскому царю. В подтверждение лояльности отправляет караван ослов и верблюдов с шестью тысячами талантов из казны Дария.

ПОГОНЯ

У Александра оставалась одна главная нереализованная цель — ему нужен только Дарий, живой или мертвый. Лучше живой! От пленённого царя персов лишь потребуется отречение, после чего на престол Великой Персии на законных основаниях воссядет он сам.

На пути в Хагматан, где, по сведениям, укрывался беглец, Александр получил донесение, что тот собирается оттуда бежать. Погоня приняла другой смысл, сократили время на отдых, переходы увеличились — лишь бы успеть перехватить Дария. Но пройти нужно в труднейших условиях три с половиной тысячи стадий!

Преследование длилось сорок дней, и всё равно опоздали! Дарий вместе с остатками казны покинул Хагматан и ушёл на восток; его сопровождали небольшое войско в девять тысяч всадников и пехоты. Александр раздосадовался, с ним случился приступ ярости! Ломались планы на конец военной кампании в Персии. Придётся снова ловить сведения о новом местонахождении трусливого беглеца. От гнева царя Александра пострадал Хагматан и его жители, укрывавшие Дария.

Город возлежал посреди зелёных гор, у подножия голубилось озеро с цепочкой нежилых островов. Городские стены отсутствовали, но внутри возвышалась цитадель из семи крепостей, одна в другой, укрывавшая дворец. Зубцы стен, выкрашенные в белый, чёрный, пурпурный, голубой, красный, серебряный и золотой цвета, соответствовали пяти планетам Неба, Луне и Солнцу. Вход в город охранял огромный каменный лев, изваянный из цельной скалы, с пышной гривой, грозно оскаленной пастью и широкими когтистыми лапами. Согласно поверию девушки, собирающиеся выйти замуж, или женщины, у которых есть проблемы в семье, тайком приходят к статуе. Если сесть на льва и погладить по голове, все желания сбудутся…

По распоряжению Александра каменного кумира безжалостно разбили, куски разбросали. Население не убивали, но изгнали в один день — так что никто не успел собрать необходимых вещей, еды, питья… С колонн изумительной красоты и стен дворца нещадно содрали золотую и серебряную облицовку, блистательное убранство залов расхитили. Обезобразили и разграбили Хагматан до неузнаваемости, но расправа над беззащитным городом не исправила у царя дурного настроения.

* * *

В Хагматане Александру всё же удалось узнать примерное направление бегства Дария. Нужно спешить, иначе он успеет пройти Каспийские Ворота, а там — равнины, просторы. Не догнать! На совете объявил, что с ним уходят пятьсот всадников. Остальную часть войска отправил назад, как обоз и свиту.

Положение Дария с каждым днём становилось безнадёжнее. Выходя утром из шатра, который спешно разбивали на очередную ночь, он замечал, что сопровождавший отряд заметно редеет. По ночам и при каждом удобном случае воины оставляли лагерь, пробирались к македонянам и сдавались в плен. Персы знали, что македонский царь обещал пощаду всем, кто переходил к нему на службу. Платил больше, чем Дарий.

Предатели всегда находились рядом с царями у всех народов, а сейчас, в трудное для Дария время, его каждодневно предавали бывшие единомышленники и союзники, рядовые воины, командиры и полководцы. Круг верных людей таял, и однажды он выяснил, что у него остался десяток телохранителей и тысяча всадников. Да ещё отряд греческих наёмников, не ожидавших ничего хорошего от македонского царя. Но греки могли бросить его в любой момент, вернуться на родину.

Обо всём, что происходило в лагере Дария, Александр узнавал от перебежчиков. Он спешил встретиться с врагом не из желания пленить. Появилась опасность для жизни персидского царя от своих же персов. Близкие к нему военачальники могут от него избавиться. А это не устраивало Александра.

В тот день Дарию показалось, что им удалось оторваться от преследователей. Немного успокоился, обрёл уверенность, что не всё потеряно…

Утро не предвещало ничего дурного; к тому же он впервые выспался. Но, ещё не выходя из шатра, ощутил тревожную тишину. Выглянул и с удивлением увидел, что лагерь необычно пуст; видны пепелища костров и брошенные палатки. Десяток копьеносцев из охраны нерешительно топтались невдалеке, поглядывая в его сторону…

К нему спешили три военачальника, но по их сосредоточенным лицам Дарий понял — это конец… Впереди Бесс, дальний родственник царя, за ним сатрапы Сатибарзан и Барсаэнт. С криками: «Предатель! Предатель!» они грубо схватили его за плечи, повалили на землю и скрутили за спиной руки заготовленной верёвкой. Копьеносцы не двинулись с места…

Заговорщики протащили ошеломлённого изменой царя к ближайшему дереву; привязали к корявому стволу. Бесс крикнул копьеносцам:

— Охраняйте! Теперь я ваш царь!

Совершив задуманное ночью зло, военачальники стали совещаться, как поступить с Дарием. Соблазн передать Македонянину и тем самым купить себе свободу. Бесс отказался:

— Я устрою над ним суд! Он ответит перед персидским народом, почему не воевал с врагами. Он отречётся, после чего я приму престол и верну Персию персам!

Остальные двое заговорщиков не спорили. Бесс призвал оставшихся воинов выслушать его:

— Дарий больше не царь! Вместо того чтобы воевать с Македонянином или погибнуть со славой, он всё время пускался в бегство. Он срам для персов! Я буду вашим царём, я соберу армию и выгоню врага с нашей земли.

Дария со связанными руками положили в сельскую повозку. Теперь у Бесса с единомышленниками оставался единственный путь — в Бактрию*, куда ещё не добрались и, возможно, никогда не доберутся македоняне.

По дороге большая часть всадников, служившая персидскому царю, незаметно покинула Бесса. Веры к самозванцу ни у кого не было! Греческие наёмники тоже ушли, в надежде тайными тропа-ми уйти от македонян.

* * *

Персидский перебежчик, свидетель постыдного бегства Дария, в подробностях поведал Александру о драматических событиях. Через два дня почти непрерывной погони за Бессом преследователи натолкнулись на покинутую стоянку. Прошло ещё два дня, пока в одном поселении не удалось настигнуть персов. Но небольшая группа заговорщиков с пленённым Дарием оторвалась от погони. Понимая, что ценный трофей ускользает, Александр поручил преследовать Бесса сразу по двум направлениям, а сам помчался в обход, на опережение.

Пройдя почти без отдыха четыреста стадий, персы обнаружились. Короткая схватка. Александр увидел нескольких всадников и Бесса, которые отбивались от нападавших. Они явно не давали прорваться к Дарию. Македоняне брали верх, и тогда Сатибарзан и Барсаэнт бросились к повозке, откинули полог и нанесли Дарию удары кинжалами. Решив, что он мёртв, воспользовавшись замешательством македонян, они бросились догонять Бесса, который покинул схватку раньше них.

Дарий ещё дышал, когда к нему приблизился Александр. Лютый враг, убить которого он стремился все годы войны, умирал от потери крови. Глубоко потрясённый македонский царь вгляделся в лицо уходящего из жизни человека. Неожиданно обнаружил черты его благообразными и мужественными, хотя обезображенными страданиями…

Вот он, царь персов, лежит, беспомощный… Повелитель народов мира, который совсем недавно распоряжался жизнями тысяч людей, умирает не от меча врага, а из-за предательства. Александр поймал себя на мысли, что у него пропала ненависть к нему, больше жалость. Вдруг ему показалось, что в затухающих глазах Дария мелькнула жизнь; он попытался что-то сказать. Александр напрягся слухом и уловил слово: «Статира…». Сил хватило на слабое шевеление губ, и по лицу Дария пробежала серая тень смерти. Он снял с себя красный плащ и прикрыл бездыханное тело.

Александр отошёл от повозки. Спутники увидели, что его лицо преобразилось, стало отрешённым и недоступным. Династия Ахеменидов оборвалась, и теперь он — Великий царь, с него начнётся династия царей Новой Персии.

Он вскочил на коня и на ходу поручил одному из командиров:

— Отправляйся с ним в Персеполь. Похороните с царскими почестями в родовой усыпальнице как царя Персии. Бесса притащите ко мне.

* * *

По дороге Александр продолжал думать о том, как бесславно завершилась жизнь Дария. Почему не шёл на поклон? Остался бы жить, получил бы из его рук блага… Упрямец!

Заговорщики оказали огромную услугу македонскому царю. Теперь все знают, что сами персы предали и убили собственного царя. В этой ситуации Александр предстаёт перед персами и их союзными народами лишь мстителем. За убийство законного правителя Персии он расправится с виновными, после чего на законном основании станет преемником Дария на персидском престоле. Он женится на дочери Дария, Статире, — надо полагать, об этом хотел сказать умирающий царь. Есть свидетели, какие почести оказал Дарию Александр. Всё подтверждает его права на древний престол персидских царей.

Конец войне? Ничего подобного! Пока Бесс, нынешний враг Александра, жив, война за Азию продолжается…

Глава шестнадцатая

ПУТЬ ДИОНИСА

НА РАСПУТЬЕ

Бесс с единомышленниками бежал на север Афганистана, в пределы Бактрии, где надеялся создать суверенное царство. Он не учёл, что в этой стране, если и находились союзники персидских царей, они издавна тяготились их властью и мечтали о переделе Персидского царства. По этой причине Бесса поддержали немногие князья. Несмотря на это, он увенчал себя царской диадемой, приняв имя Артаксеркса, словно законный наследник Дария.

Азии не быть двум властителям, как не бывает двух солнц на небе!» — не так давно отписывал Александр царю Дарию. Теперь эти слова предназначались Бессу. На поимку новоявленного «Артаксеркса» отправился Птолемей с отрядом воинов из Горной Македонии, но в Бактрию он пробирался в условиях зимы «напрямик», через перевалы Гиндукуша*.

Воины Птолемея мужественно прорубались через снега и льды, испытывали неимоверные трудности. Ситуация усложнялась тем, что Бесс распорядился опустошить населённые предгорья, чтобы лишить македонян продовольствия и фуража. А чтобы помешать переправе через широкую и полноводную реку Окс*, велел уничтожить в округе все лодки и паромы. Македонянам пришлось строить плоты, сооружать настилы поверх бурдюков с воздухом. На преодоление водной преграды ушло шесть дней, после чего в одном из поселений их ожидал… Бесс! Обнажённый, привязанный к дереву. Сельский староста сказал Птолемею:

— Наш подарок твоему царю. Возьми и уходи, а когда увидишь Александра, скажи: «Под небом Бактрии жить нелегко, но есть ещё люди, готовые отдать жизни за свою честь и свободу жить под этим небом». Так и передай!

Пленника привезли к Александру. С брезгливым люоопытством заглядывая в жёлтые бегающие глаза, спросил перса:

— Зачем ты так безжалостно поступил с Дарием, своим повелителем, благодетелем и родственником? Он тебе доверял, а ты предал его, связал верёвкой, как бродягу, трусливо убил и бросил.

На шее Бесса болтался металлический обруч.

— С ошейником ты похож на пса. Только злобного. Ведь хорошие псы не предают хозяев.

Бесс попробовал оправдываться:

— Великий царь, я предал смерти Дария из намерения снискать твою милость.

Александр нахмурился и, морщась, словно от зубной боли, зло выдавил:

Не тебе карать и миловать царей! Это право боги дали самим царям!

Повернулся к Птолемею:

— Подвесьте огрызка рода Ахеменидов к крестовине у дороги, чтобы он хорошо рассмотрел сверху, что натворил.

На другой день Бесса сняли с крестовины, бичевали и едва живого отправили в Хагматан, где ближайшие родственники Д рия оплакивали свою потерю и ожидали расправы над убийцей Вначале кидали в него камни, плевали в лицо, а затем с удовлетворением отрезали по кусочку от полумёртвого тела Бесса, начиная с носа и ушей; шумно возликовали, когда палачи, пригнув к земле два гибких дерева, привязали его ноги к верхушкам, после чего отпустили…

* * *

Уже никто в Греции не сомневался в окончательной победе македонского царя и что Азия полностью находится в его власти. «Поход отмщения» завершён, ради благородной цели сожжён Персеполь. Но в свои двадцать шесть лет, находясь в зените полководческой славы, Александр не в состоянии удовлетвориться достигнутым результатом. Не мог подавить сильное желание завоёвывать чужие территории до неизвестных пока ему пределов. Возвращаться в Македонию и распоряжаться неограниченной властью из Пеллы до тихой старости не имело смысла. К тому же он отказался превратить Азию в провинцию македонско-греческой Империи. Не для этого приближал он к своему двору персидскую и прочую местную знать, обеспечивая места в армии и органах власти.

Гордые граждане полисов готовились признать царя Александра богом, и в первую очередь жители Афин. А если он бог, у него должна быть особая цель, ради которой осуществит великую миссию, божественный замысел. По его разумению, соединит два мира — Элладу и Восток, продолжавший манить к себе, беспокоивший воображение и будораживший сознание. Выход один — идти к границам Персии, идти дальше на Восток по пути божественного героя Геракла и Диониса. Но пока Александр не уверен, что армия поддержит его намерения.

Армия чувствовала его колебания, в палатках обсуждались противоречивые слухи. На сходах бурлили страсти, высказывались мнения, а в основном звучали требования возвращаться домой. Вопросов царю не задавали, но ожидали решения.

На переходе к Тегерану, воинство расположилось на отдых у подножия Эльбурса*, чтобы подождать отставшие подразделения. Так совпало, что в этот день царь отпускал в Грецию отряды из своих союзников по Конгрессу греческих городов. Неожиданно распространился слух, будто царь распускает всю армию! Воины, как безумные, забегали в палатки, второпях собирали вещи, грузились на повозки и колесницы. Пришлось срочно созывать командиров, чтобы они воспрепятствовали массовому дезертирству, объяснили, что воина не закончена; кругом враги, готовые нарушить мирные договорённости.

Кое-как воины пришли в себя, притушив недовольство. Едва забылся этот случай, в царском шатре появился Парменион.

— Плохие новости, — выпалил он с тревогой, — воины всё бросают и возвращаются домой. Что делать?

— Сколько их?

Полководец растерянно развёл руками.

— Сначала выясни, кто они, сколько их. Пусть командиры скажут, что царь отправляет гонца в Македонию. Он заберёт их письма, кто пожелает.

Мало кто отказался от удобного случая написать письмо домой, напомнить о себе в далёкой Македонии. Кто не мог сам написать, просил товарища или писаря. Письма прилюдно собрали и отдали царскому гонцу. А когда гонец отбыл из распоряжения лагеря, за ним отправился доверенный человек царя и забрал письма.

Секретарь Эвмен в чтении чужой переписки потратил ночь; подозрительные письма принёс царю. От воинского братства ему пришлось узнать много нелестного о себе. Но передумал наказывать, хотя имена запомнил. Понял, что армия действительно устала, хочет домой, и война с персами для македонян перестала быть непреложным событием. Вот почему царь настойчиво и показательно окружал себя персидскими вельможами и военачальниками, оттесняя прежнее македонское окружение из друзей и ветеранов.

СТАРЕЦ СФИН

Македонская армия поняла, что после казни Бесса война не заканчивается. Александр разделил её на три равные по численности части, придал им полководцев и направил к берегам Гирканского (Каспийского) моря, разными путями. Дальновидный шаг с его стороны, если учесть брожение в рядах воинов. Он объяснил это необходимостью определения границ Персидского царства и покорением племён, оставшихся вне зоны македонского внимания. На самом же деле новый властитель Азии понимал, что его бездействующее воинство опаснее

придворного заговора. Вот и отправил заниматься привычным делом — покорять, требовать дань, грабить и убивать. Одну колонну возглавил сам и повёл по короткому, но сложному пути — на запад через заоблачные горные перевалы. В середине августа все части армии встретились на берегу Каспийского моря в Задракарте*, столице Гиркании, где для воинов устроили атлетические игры и жертвоприношения эллинским богам.

В Задракарте произошло событие, перевернувшее жизнь Александра. Придворный философ Анаксарх сообщил, что в городе поселился индиец, мудрый старец, зовут Сфин. Кто обращается к нему за советом, тому не отказывает.

При упоминании Индии Александр оживился.

— Пусть придёт завтра.

— Не придёт, царь.

— Почему?

— Я был у него и услышал: «Если у Александра нужда во мне, сам пусть приходит».

— Это правда?

Александр посмотрел на Анаксарха и вспомнил встречу с Диогеном; он тоже отказался приходить в резиденцию к царю. Пожав плечами, улыбнулся:

— А что! Пойду! Индия меня интересует.

Настал черед удивляться Анаксарху:

— Ты хочешь идти в Индию?

— Если Дионис покорил Индию, почему я не могу повторить подвиг? Он сын бога, и мне Зевс в этом не отказывал. Лучше расскажи, что сам слышал об Индии?

— Совсем немного, что рассказывали персы из торговцев.

Анаксарх поделился сведениями, что за Персией есть страна Кариана с рекой Индом, за которой начинается обширная земля с удельными областями, где правят князья-раджи. За Индом течёт другая река, такая же большая и полноводная, обе впадают в океан; их ежегодные разливы приносят на поля плодородие, отчего здесь выращивают по четыре урожая в год. Проживающие в Индии люди цветом кожи и волосами похожи на эфиопов, и мёд получают не от пчёл, а из тростника. В той земле растёт необыкновенное дерево величиной с гору, под ветвями которого укрываются до полусотни всадников с конями. Леса растут густые, малопроходимые, в них много обезьян, которых принимают за маленьких людей. А если иноземец попытается общаться с индусами, хотя бы поговорить, это рассматривается как осквернение, требует от них обряда очищения…

* * *

Для общения с индусом философ пригласил местного толмача. Царь скрыл от друзей, что намерен сделать. Не взял даже охрану; понадеявшись на собственную отвагу, если понадобится. Проплутав в лабиринте узких улочек, втроём подошли к окраине, где в ряде небольших глинобитных домов рассмотрели покосившееся строение, по виду напоминавшее гнездо ласточки. У двери прямо на земле сидел худой старик, неестественно поджав под себя тощие ноги. На первый взгляд, в человеке можно признать скелет. Полуденное солнце, отражаясь от голого черепа, жгло нещадно, а он, не замечая неудобства, невидяще смотрел вдаль. На появление посторонних не отреагировал, позу не поменял, хотя по пурпурному плащу царя мог догадаться, кто его посетил.

Александр поздоровался; старик кивнул в ответ, из-под низких бровей блеснули глаза, осторожно и внимательно. Произнёс чётким, удивительно молодым голосом; толмач передал его слова:

— Ты всё имеешь. Какой тебе прок от меня?

— Хочу знать, всю ли землю я отвоевал у врагов?

Старик думал недолго.

— Ты хочешь знать, сколько тебе необходимо иметь земли? После твоей смерти тебе достанется столько земли, сколько нужно для погребения. Вот и думай, когда решишь воевать дальше, не давая покоя ни себе, ни другим.

Ответ не понравился царю: он недоумённо пожал плечами, но приготовился слушать неприятные слова и дальше.

— Каждому человеку боги дали иметь земли гораздо меньше, чем он желает, — продолжал мудрец. — А ты человек, тебе принадлежит земли столько, сколько ты способен прикрыть стопами своих ног.

Он показал под ноги Александру.

— Вот то, что принадлежит тебе по праву.

Начало знакомства складывалось не в пользу Александра. Он попытался перевести разговор:

— Не зная моего имени, ты уже говоришь дерзкие речи. Вот я знаю, что тебя зовут мудрый Сфин.

— Как не узнать македонского царя, одолевшего Дария? В городе только и говорят о тебе. Я знаю, зачем ты пришёл ко мне.

Тебе нужна Индия, и я сказал себе: если он появился в нашем городе, то найдёт меня. Я не ошибся?

— Если ты узнал меня, почему до сих пор сидишь перед царём?

— Ты не спрашивал, хочу я видеть тебя или нет. Если тебе неприятно моё присутствие, уходи.

Теряя контроль, Александр закричал:

— Старый блудослов, я прикажу казнить тебя! Сожгу на костре из досок твоего дома, а прах твой склюют птицы!

— Славный уход из жизни для мудреца! О такой смерти можно мечтать! — спокойно отвечал Сфинкс; ни одна морщинка на лице не дрогнула. — Как тело Геракла сгорело на священном костре, и дух его вознёсся к бессмертию, так смертное тело моё в огне потянется к небесному свету.

Имя Геракла подействовало на Александра успокаивающе. Дальше он постарался вести себя сдержанно:

— Хорошо! Я не желаю зла. Пришёл за советом, как стать царём Индии.

Сразу ответа не последовало. Мудрец углубился в размышления и, казалось, умер… А когда очнулся, произнёс тихим голосом:

— Природа твоя не царствовать, а воинствовать, отчего жизнь для тебя состоит в походах и войнах. Но придёт время, когда наступит вынужденный мир и тебе придётся заниматься обустройством царства. Чем шире будут его границы, тем сложнее покажется им управлять. Подумай об этом, прежде чем решишься воевать в Индии, где правители тысячи лет живут по Законам Ману.

— О чём они?

— О войне и мире, об обязанностях человека, царя и простого смертного, перед богами и людьми. Тебе следует их познать.

— Тогда расскажи о них, Сфин!

Слова мудреца ложились в сознание Александра, как зерна пшеницы в весеннюю почву. Он понял, что до сих пор действовал по наитию, нередко без всякого смысла, поступая несправедливо, себе и другим во вред. А угодно жить по Законам Ману: управлять государством и казной обязан сам царь, а войско и вести войну поручить лучшему полководцу. Царь действует без вероломства, не убивает того, кто поднимает руки, взывая к милости. Царь защищает свой народ, скрывает от врагов свои секреты и подмечает слабые стороны врага. Тот царь, намерений которого не узнают другие люди, завладеет всей землёй, хотя бы вначале у него будет скудная казна. Подобно цапле, царь обдумывает свои дела; подобно льву, проявляет силу; подобно волку, не выпускает свою добычу; подобно зайцу, уходит в безопасное место.

Говоря это, старец продолжал сидеть на земле, а царь стоял и слушал. На прощание Александр спросил Сфина:

— Подскажи, где устроить столицу, откуда будет надёжней управлять своим царством?

Старец, кряхтя и вздыхая, встал, зашёл в дом, откуда вынес сухую шкуру барана. Разложил на земле.

— Наступи на край.

Александр исполнил и увидел, что противоположный край шкуры приподнялся вверх.

— Наступи на другой край, — велел Сфин.

Приподнялся другой край шкуры, а старец велел встать обеими ногами в центре, после чего ни один край не загнулся.

— Вот тебе ответ! Чтобы управлять большим государством, нужно следить за всеми краями из середины.

— Лучшего места, чем Вавилон, я не вижу, — обрадовался Александр.

Старец закивал головой.

— Из Вавилона уйдёшь, в Вавилон вернёшься, там и останешься.

ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Вернувшись в лагерь, царь долго оставался под впечатлением встречи со Сфином. Вечером, усталый, лёг в постель, но сразу не заснул — голова гудела от замыслов. А когда сомкнул глаза, увидел сновидение…

Он пробирается по незнакомому лесу. Выходит к горе, замечает пещеру. Внутри горит костер, рядом на камне старец, худой и сгорбленный; длинные седые волосы скатывались по плечам и спине до земли. Старец поднял голову, глянул на гостя, встал и прошёл в глубь пещеры, явно, приглашая следовать за ним. В слабом свете, льющемся откуда-то сверху, заметил родник, с серебристым звоном исторгающий из скалы струи. Вода скатывалась по полу пещеры и скрывалась в щели противоположной стены. Царь услышал скрипучий голос загадочного хозяина пещеры:

— Ты находишься внутри горы Нис, в Индии. В этой пещере когда-то укрывался малыш Дионис. Вот почему он получил имя Дио-Нис, «Бог с горы Нис».

Старец показал пальцем на родник.

— Вот Источник Вечной Жизни; Дионис выпил его воду и стал бессмертным. Зевс дал тебе всё, что ты имеешь, но не наделил бессмертием. Испей эту влагу, прогоняющую смерть.

Александр опустил ладони в прозрачные струи, приготовился испить, но слова старца его остановили:

— Но прежде я обязан предупредить тебя. Тысячу лет назад я случайно узнал об этом Источнике. Захотел жить бесконечно, как боги. Разыскал гору, пещеру, испил из Источника и с тех пор живу.

Старец огорчённо вздохнул и протянул руки к Александру.

— Да, я живу тысячу лет и оттого несчастный. Живу, ни на что не способный, почти ослепший, с выпавшими зубами и негнущимися руками и ногами… Я уже ничего не хочу, кроме смерти, мечтаю заснуть навечно, но не могу, каждый раз просыпаюсь. Я вынужден жить вечно до тех пор, пока боги не захотят избавить меня от своего дара.

Он со стоном глубоко вздохнул.

— Подумай, Александр, зачем тебе бессмертие? Напомню, как поступил царь Соломон, когда ему предложили эликсир бессмертия. Он отказался со словами: «Не хочу пережить тех, кто близок мне, и кого люблю».

— Не волнуйся за меня, старик, — ответил Александр, — я никого не люблю, кроме самого себя. Решу, как поступить. Но позволь спросить, ты всю тысячу лет сидишь в этой пещере?

— Да, Александр.

— Вот почему ты выглядишь слабым. Ты используешь своё бессмертие для себя! А я нужен всем, от моего слова зависят судьбы народов мира. Вот в чём разница между нами!

С этими словами он отстранил старца и окунул ладони в Источник. Набрав пригоршню, выпил и прислушался, как звонкие капли упали на камни пещеры…

Через мгновение ощутил покалывание по всему телу… Увидел, как родник стал быстро наполняться водой; он увеличивался в размерах и превратился в бурный поток. Пол пещеры постепенно заполнялся водой… Родниковые струи мягко подхватили и понесли к стене, которая в последний миг раздвинулась, и поток выплеснулся вместе с Александром наружу… В подробностях запомнил, как уверенно держался в сильном течении, куда-то плыл и понял, что оказался посреди Океана…

Царь проснулся с необычным ощущением. Послал слугу за Аристандром, чтобы растолковал сновидение. Как обычно, прорицатель начал издалека:

— Если видишь во сне родник, это обещает для тебя лучшие перемены в жизни, дальнюю дорогу в новый мир людей и ощущений. Бьющая из-под земли прозрачная вода снится человеку, когда его переполняют божественные устремления.

Аристандр пояснил, что, поскольку родник находился в пещере, царю предстоит пережить необыкновенные испытания в новых походах. А то, что он выбрался из пещеры, это предвещает успех в деяниях. Царь плавал в Океане, не тонул, тогда он справится с трудностями, какие встретятся в задуманном им походе. И всё-таки спросил у Александра с озабоченностью:

— Когда плавал в Океане, увидел берега?

— Это имеет значение?

— Если не увидел, я предполагаю, что ты не сможешь исполнить всё, что хотел.

Отпустив прорицателя, царь подумал, что он знает, куда направиться дальше. Но окончательное решение, по древнему праву, оставалось за военной элитой.

* * *

На Совет прибыли полководцы, военачальники и командиры разных родов войск, наделённых полномочиями воинов решать судьбу войны и мира. С непроницаемо суровыми мужественными лицами они озабоченно ожидали от царя заявлений. А он неожиданно начал с того, что поблагодарил за службу, удивив всех. Почётными золотыми венками отличил телохранителя Певкеста и военачальников: Леонната, Неарха, Гефестиона, Лисимаха, Пердикку, Птолемея. Командирам отрядов за бесстрашие в сражениях вручил ценное оружие, дары. Вспомнил о погибших героях, обещал пожизненные льготы семьям. Не забыл больных воинов, раненых и ветеранов, поручив казначею выделить каждому монет из царской сокровищницы. И только потом перешёл к вопросу, волновавшему всех.

— Вы заблуждаетесь, если думаете, что война в Азии завершилась, — уверенно заявил он. — Согласен, вы разгромили сильнейшую армию персов, лишили их флота, овладели побережьями морей. На земле, которую за эти годы обрела Македония, поставили гарнизоны, строим города, заселяем их нашими колонистами. Мы добились больше, чего в начале войны собирались получить! Но это вовсе не означает, что мы должны воткнуть мечи в землю, ждать, пока они проржавеют. Справившись с одним врагом, мы получаем нового, потому что покорённый враг никогда не согласится с нашей волей. Мы всегда должны быть настороже!

Перекрывая гул голосов военачальников, кто догадался, о чём пойдёт речь, он повысил голос, заговорил встревоженно, торопливо, будто боялся, что его не дослушают:

— На границах Персии — в Бактрии, Согдиане* и Хорезме* — зреют мятежи и заговоры, рассчитанные на поддержку скифов, давних союзников Персии. Разве нам не нужно заставить скифов уважать нас? Но когда не останется ни одного неприятельского народа или племени, я сам скажу вам: «Всё! Конец войне!»

Удивлённые его горячностью, хилиархи и командиры — старые, пожилые и молодые, израненные в бесконечных схватках, притихли. Некоторые опустили глаза, молчали, стараясь не выдать настроения. Они ждали от Александра правды — её услышали, а теперь не знали, как с ней поступить. Оставалось ожидать мнения военачальников.

Молчание затянулось; никто не осмеливался говорить первым. Им оказался Парменион.

— Александр, под твоим началом мы справились с поручением Коринфского союза, и теперь Македония и Греция могут заняться собственными делами. Персия наказана и нам уже не страшна. Если есть хороший результат, к чему испытывать терпение армии? Пора возвращаться домой.

Члены Совета оживились, стали высказываться один за другим. Все говорили или намекали, что у людей, занятых войной семь лет, есть предел физических возможностей. Отправляясь в поход, никто не предполагал настолько задержаться на чужбине. Дома ждут жёны и подросшие дети, у кого-то родители умерли, семейные дела требуют личного участия…

Масла в огонь подлил командир вспомогательного войска Кен.

— Ты знаешь лучше нас, сколько воинов пошли за тобой вначале, и посчитай, сколько сейчас осталось, — почти кричал он. — Кто погиб, а кого поселили навсегда в гарнизонах чужих городов и новых городах; они не имеют возможности попасть в Македонию. А сколько моих товарищей умерло от ран, болезней и безвестно пропали на пути к нашей победе? И ты ещё призываешь нас к продолжению испытаний? Услышь нас, Александр! Не все из нас разделяют твоё желание воевать дальше с врагами, которых мы пока не знаем и которые нам ничего плохого не сделали. Мои друзья мечтают вернуться домой. Хотят отдыха, насладиться славой и богатством, достойной наградой за мужество. Разве это плохо — желать себе прожить закат жизни с родными, женами и детьми? Откажись, Александр!

Товарищи пытались остановить Кена, а он будто не замечал серьёзности ситуации, продолжал говорить, смотря царю в глаза:

— Ты хочешь убедить нас, что война ещё не завершилась? А ты не думаешь, что каждому походу наступает конец, а победам — предел? И что тем воинам, кто снова пойдёт за тобой, к тому времени будет много лет? Они постареют, как и ты, и все эти чужие земли им будут ни к чему. Александр, я люблю тебя, как все македоняне, но не настаивай на том, чтобы мы шли дальше за тобой против нашей воли!

Выступление Кена дало повод командирам высказываться как кто желал. Их возмущённые речи были похожи на прорыв дамбы весенним паводком. Царь молчал и слушал; побледневшее лицо свидетельствовало о душевном потрясении. Он не предполагал такое выслушивать.

Последним выступил Птолемей с намеренно примирительной речью:

— Александр, ты услышал тех, кто представляет большинство в армии. Если развернёшь армию к Македонии, воины одобрят твоё решение. Но мы уверены, что ты поступишь по-своему. Как потомок Геракла ты чувствуешь в себе его силу, жаждешь подвигов. В таком случае споры с тобой, как и наши советы, неуместны. Я прошу тебя об одном: поступай так, чтобы ты ни на кого не обижался и чтобы не было тобой оскорблённых воинов.

После предложения Птолемея пришли к соглашению с царём. Для продолжения похода на Восток снаряжается новое войско, в основном из свежих сил, и только из тех, кто пожелает сам оставаться с царём. Прежний состав армии распускается, поскольку в её рядах давно уже ощущались проявления усталости и отсюда раздражение и озлобленность. С такой армией подвигов не совершишь!

Философ Анаксарх, присутствовавший на Совете, напутствовал царя:

— Александр, иди с теми воинами, кто пойдёт с тобой, в горы и за горы, к морю на востоке или в степи к скифам; иди к неизведанным границам Ойкумены. Я уверен, что милосердные боги даруют тебе новые победоносные сражения. Но помни, что лучший дар богов есть умеренность в счастье; бойся не врагов, а богов и их предопределений.

В эту ночь Александр засыпал уставший, но довольный собой; далёкая Индия уже не казалась недосягаемой. Он пойдёт туда и повторит путь Диониса, найдёт гору его Нис. Сын Зевса-Амона не будет знать покоя, пока не совершит подвигов больше, чем Дионис. Пойдет ещё дальше, чтобы стать Завоевателем Мира…

ПРОЩАНИЕ С МАКЕДОНИЕЙ

К удивлению и радости Александра, согласились пойти с ним в Индию достаточное число македонян первого призыва. Немало ветеранов тоже отказалось расставаться с ним, поклялись идти до конца. В новое войско записывались азиатские наёмники, охотники до военных приключений и грабежей. Все услышали звон золотых монет из отобранных Александром сокровищниц персидских царей.

Решение Совета оглашалось перед воинством у резиденции в Хагматане. Ликовали все — кто уходил домой и кто оставался с царём. Верхом на Букефале Александр объезжал ряды воинов. Голос его слышали далеко:

— Друзья мои! Вы только подумайте, что совершили бы мы великого и прекрасного, если бы не уходили из Македонии и верили, что с нас хватит того состояния жить спокойно! Мы тем и занимались бы, что отгоняли от своей земли врагов наших. А мы нашли в себе смелость уйти далеко от родины ради великой цели — добыть себе славу и мощь для Македонии. Спасибо вам!

Он говорил просто и откровенно, что не держит обиды на тех воинов, с кем приходится прощаться перед новым походом. Обещал расплатиться со всеми, как обговорено жалованьем, и ещё сделал щедрый подарок — добавил от себя денег на расходы, связанные с возвращением домой.

— А кто поверил мне, остался и пойдёт завтра со мной в поход, каждому я выплачиваю по три таланта единовременно!

Его слова утонули в буре восторга. Утихомирившись, воины слушали дальше, что говорил царь:

— Зевс обозначил мне границы македонского влияния на мир, и я увидел, что не все границы мы с вами установили. Я верю богам, а боги говорят, что нас ждут победы, если мы не устрашимся трудностей и опасностей. Вы слышите меня, я разделю их вместе с вами!

По рядам воинов прокатились бурные волны одобрения. Переждав, Александр добавил:

— Я желаю, чтобы вы больше следовали, не как я скажу, а согласно собственному убеждению. И пусть каждый решит для себя, что дальнейший путь будет для него самым верным. Верьте, мои предки, мои раны, дают мне право говорить: чем большее число погибнет врагов, тем лучше для вас, друзья мои, для Македонии и всей Эллады.

В завершение речи неожиданно уведомил, что прощает греческих наёмников, служивших Дарию, кто сражался против македонян.

— Я так решил, потому что следую правде: они давали клятву верности персидскому царю. Кто из них хочет служить мне, пусть служит. Я сумею оценить их храбрость!

В завершение встречи с войском Александр просил воинов, прежде чем пойти в новый поход, рассчитаться с кредиторами, чтобы не имелось от них жалоб.

— Сделайте это сегодня! Завтра мы уходим!

Нашлись воины, у которых имелись долговые обязательства перед торговцами или товарищами.

— За ваши долги я рассчитаюсь сам, друзья мои, — в очередной раз удивил царь щедростью. — Покажите мне расписку на любую сумму, взятую у кого-то в долг, и я за вас отдам, а долг прощу за будущее ваше геройство. Всё пусть будет честно с вашей стороны!

Александр, как обещал, ко всеобщему восторгу, рассчитался за всех должников, добавив себе ещё одну славу добродетельного царя. Но случился из ряда вон случай…

Командир отряда наёмных копейщиков не удержался от соблазна, хотя долгов не имел и жалованье получал высокое. Солгал, будто заработанные деньги отослал семье и теперь вынужден жить в долг. В подтверждение показал расписку на клочке папируса. Александр поверил и поручил казначею дать деньги. В тот же день во время обеда в таверне командир спьяну проболтался и смеялся, как ловко провёл царя. И расписку он написал сам себе.

Ловкача схватили, били палками, лишили должности и прогнали. На другой день Александру передали, что командир сильно переживает, пытался лишить себя жизни. Говорил, что для него страшнее всего, если он не пойдёт в Индию. Услышав, Александр пожалел его: вернул прежнюю должность и не стал требовать возвращения нечестных денег.

* * *

Перед выходом в поход Александру потребовалось решить, как поступить с громоздким армейским обозом, набитым доверху ценными вещами, накопленными за последнее время. Часть ценностей передали воинам, кто отбывал на родину, но всё равно оставалось ещё много добра. Тащить всё за собой в новый поход?

Александр размышлял недолго. Для начала распорядился забрать с собой самое необходимое: оружие, палатки, осадную и прочую технику, продовольствие и вино. Затем потребовал от командиров ограничить личные вещи воинов, хранящихся в обозе, и количество обслуги из рабов. Остальное — громоздкое имущество, корзины с утварью, драгоценным оружием и праздничными одеждами — бросили. Но как заставить людей расстаться с добром, нажитым в сражениях собственной кровью? Уговоры не действовали…

В день выхода войска из Хагматана царь появился на рассвете в расположении обоза с горящим факелом. Подошёл к первой принадлежащей ему повозке с ценностями и поджёг. Когда пламя разгорелось, передал факел слуге. Следом загорелись остальные царские повозки. Свита из военачальников, наблюдая его действия, пребывала в недоумении, сомневалась в здравом рассудке. А он говорил с весёлостью в голосе:

— Друзья! На Востоке я дам вам больше! Если хотите идти со мной, следуйте моему примеру!

Воодушевлённые его примером, приближённые с подбадривающими криками — храбрые полководцы и достопочтимые вельможи — принялись рушить ценности. Рядовые воины, вначале растерянно наблюдавшие за редкостным действом, в порыве дикого восторга присоединились к вакханалии разгрома; крушили, ломали и поджигали собственное добро. Покончив с делом, оглядывая обгорелые каркасы повозок и гигантские горы пепла, царь воскликнул:

— Друзья мои! Я увидел не разгром обоза, а священный обряд освобождения от тяжёлых кандалов на ваших ногах! Вот теперь я уверен, что вы готовы исполнить воинский долг! Вперёд, друзья мои! Нас ждут героические дела и новая военная добыча!

В полдень войско тремя колоннами отправилось в сторону Индии…

* * *

На этом автор готов завершить историю об Александре Македонском, но есть ещё кое-что…

Глава семнадцатая

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

За тринадцать лет непрерывных походов и сражений молодой царь крохотной по размерам Македонии завладел Балканами, островами Эгейского моря, Месопотамией и Египтом, северной частью Аравийского полуострова, Передней Азией и южными районами Центральной Азии, включая территории современных государств Узбекистан, Таджикистан, Афганистан, Индия. Добравшись до нижнего течения Инда, завершил полководческую миссию, уготованную Зевсом, после чего Избранник Вечности вознёсся на божественный пьедестал, стал Александром Великим.

В основе последующих примечательных историй его биографии лежат извлечения из трудов античных авторов: Аристобула, Арриана, Демосфена, Диодора, Каллисфена, Клитарха, Курция Руфа, Онесикрита, Плутарха, Птолемея, Страбона, Хареса и других, исполненных на основе воспоминаний очевидцев или пересказов историй, выдуманных или достоверных.

АЛЕКСАНДР И СКИФЫ

Путь в Бактрию лежал через приграничную со скифами реку. Перед выходом из Хагматана к македонскому царю явились трое кочевников, сказали, что они посланцы царя скифов. Передали его слова, что македоняне, если хотят перейти реку, должны заплатить дань — по золотой монете за каждого воина, коня всадника и животное в обозе. Александр ответил, что непременно исполнит всё, что требовал их царь. Пусть ожидают.

На другой день с войском отправился в Скифию. Дошел до реки, где велел строить крепость.

На противоположном берегу появились кочевники; метали в македонян стрелы из дальнобойных луков и камни из пращей. Громко и вызывающе оскорбляли воинов Александра, называли трусами, вызывали на поединки.

Прорицатель Аристандр, рассмотрев при гадании на печени барашка плохие знаки, удерживал царя, призывал не поддаваться. А тот ответил:

— Я не хочу показаться посмешищем перед варварами, каким когда-то стал Дарий Первый, отец царя Ксеркса. Лучше принять смерть, чем слушать оскорбления, мне, покорившему всю Азию!

Велел готовить плоты для переправы. Посадил на них всадников и небольшие осадные машины, которые с середины реки обстреливали скифов камнями и копьями. Скифы смутились от натиска, отступили. А когда македоняне высадились на другой берег, Александр отправился в погоню. Кочевников догнали, окружили и, кто не сдался в плен, убили.

Вернувшись в лагерь, царь с насмешкой обратился к прорицателю:

— Ты запрещал мне переходить реку, говорил, приметы плохие. А я жив и здоров.

Аристандр с укоризной покачал головой.

— Я не могу толковать божественные знамения по-другому, даже если этого хочет царь.

К вечеру Александр неожиданно почувствовал недомогание; заболел, пылал внутренним огнём. Лекарю признался, что во время скачки по степи его одолела жажда. Сильно вспотел, с головы до ног, и с наслаждением испил студёной родниковой воды.

Жизнь царя, уже в который раз, оказалась в опасности. Болезнь протекала тяжело и долго, но врач Филипп выходил его.

* * *

История со скифами на этом не закончилась. В расположение македонского лагеря прибыла группа кочевников, назвавшихся тоже скифами. Привезли богатые дары от своего царя. Объяснили, что в прошлый раз приходили не скифы, а разбойники, обычные грабители торговцев и путешественников. Царь Скифии сожалеет и просит мира для своего народа. В залог предлагает в супруги дочь Минитию. Если Александр желает, свадьбу можно устроить сейчас; она прибыла вместе с посольством. И пусть ещё позволит своим полководцам соединиться браками с дочерьми придворных царя Скифии.

Александр вежливо отказывался от женитьбы, говорил, что у него есть супруга, объяснял ещё большой занятостью. Но скифский царь настаивал, ради мира и дружбы между Великой Македонией и Великой Скифией.

Скифские послы гостили в македонском лагере тринадцать дней, и всё это время дочь скифского царя оставалась в шатре Александра. А когда он войском отправился дальше, на Восток, Минития вернулась в отчий дом. По истечению срока, определённого природой, она родила сына, крепенького и светловолосого. Скифы со всей степи радовались такой удаче вместе со своим царём.

ЗАГОВОР ФИЛОТЫ

В армии давно бродили слухи о том, что Александр забыл, что он царь македонян, а не персов. Ему по душе оказалась азиатская тирания, делающая свободнорожденных людей безропотными подданными, рабами. Среди придворного окружения появились недовольные…

Молодой человек из древнего македонского рода по имени Лимн оказался одним из тех, кто не одобрял ни подобного поведения Александра, ни его намерения продолжать войну «до последнего врага». Иногда на дружеских пирушках неосторожно высказывался по этому поводу и даже говорил, что македоняне могут иметь лучшего царя. У Лимна созрел замысел избавить Македонию от деспота, чем поделился с самым близким другом — Никомахом. Друг не возразил, и тогда Лимн стал с ним советоваться, что лучше употребить в качестве орудия убийства — яд или кинжал…

На трезвую голову, Никомах вспомнил разговор и ужаснулся, что оказался причастным к возможному заговору против царя. Со страху открылся старшему брату, Кебалину, который сразу понял опасность для него и для себя и отправился в резиденцию, чтобы предупредить нежелательные события.

Кебалин встретил своего товарища Филоту, одного из приближённых Александра, который не обрадовал его — царь в эти дни отсутствует. Спросил, зачем понадобился. Кебалин передал Филоте суть дела, попросил рассказать об опасности со стороны Лимна, а роль брата Никомаха охарактеризовал как недоразумение.

Неизвестно, почему Филота так и не нашёл возможности сообщить царю о визите Кебалина. Лишь через семь дней Александр узнал о «заговорщиках» от пажа Метрона, которому сообщил всё тот же Кебалин, обеспокоенный долгим молчанием Филота.

Немедленно послали стражу за Лимном. Но кто-то опередил — юноша лежал на земле с перерезанным горлом… Александр рассвирепел: получалось, не один Лимн участвовал в подготовке убийства царя! Есть сообщники! Кто-то же хотел, чтобы Лимн замолчал? Помимо Филоты подозревать некого. Одно смущало — ближайший друг царя и сын известного полководца Пармениона, каким являлся Филота, мало подходил на роль участника заговора. Вроде бы нет повода!

В такой ситуации, когда в преступлении обвинялись военные, их судьбу решал не царь и не обычный суд, а Совет военачальников или Общевойсковое собрание. Бездоказательно брать под стражу кого-либо из командиров не представлялось возможным. Филота был одним из таковых, мужественный воин, неустрашимый командир фессалийских всадников. Александр тоже не верил в предательство Филоты, хотя допускал участие в неблаговидных для царя разговорах. Но, поскольку случай обрастал всевозможными слухами в армии, надумал использовать его в собственных интересах. Предал широкой огласке с намерением исключить Филоту из круга друзей, поскольку давно не нуждался ни в чьей поддержке и советах. И на Совете напомнил военачальникам, что после убийства царя Филиппа Филота примкнул к Аминте, врагу и сопернику Александра в претензиях на македонский престол. К тому же сестра Филоты являлась супругой Аттала, а сам Филота имел неосторожность, будучи нетрезвым, хвастаться перед небезызвестной гетерой Антигоной своими подвигами в сражениях, при этом умаляя достоинства царя. А в последнее время Филота допускал дерзкие высказывания по поводу военных решений и действий царя Александра. Чем не повод, чтобы наказать его как важного заговорщика?

Дело Филоты передали в Общевойсковой суд. Александр одним ударом рубил два узла — расправлялся со ставшим неугодным ему человеком и бросал подозрение на его отца, упрямого, независимого в суждениях Пармениона.

Собрание слушало Александра, изложившего пока только подозрения: Филота в сговоре с Лимном мог участвовать в подготовке заговора против царя, а когда всё вдруг раскрылось, убил сообщника. Большинству участников его доводы показалось неубедительными, кричали, чтобы Филоту признали невиновным. Но это не устраивало царя. Он прочитал письмо Пармениона к сыновьям, Филоте и Никанору, обратил внимание на слова: «Заботьтесь сперва о себе, затем о своих близких, и мы достигнем задуманного».

— Теперь вы понимаете, кем и когда задумывалось преступление? Вам мало намёков? Разве не гнусная измена интересам Македонии предполагалась в этой семье?

После такой речи царя возражать никто не осмелился, Филоте уже сочувствовали немногие. С разных сторон посыпались новые обвинения, вспоминались случаи, когда сын Пармениона неодобрительно высказывался против намерений царя. В результате приговорили побить преступника камнями, как принято в Азии. Оправдаться Филоте не позволили. Но когда командир Кен, зять Филоты, первый подобрал с земли камень и замахнулся, Александр остановил его:

— Нельзя казнить человека, который не сказал слова в оправдание. А если он не виновен? Филота — свободнорожденный эллин, не раб, он имеет право на защиту. Если вас убедит в своей невиновности, вы отпустите его как невиновного.

Высказавшись, встал с места и, оглядывая участников, сказал:

— Позвольте мне покинуть Собрание. Я не хочу влиять на ваше решение. Доверяю вам установить истину и вынести приговор по справедливости.

Филота всё отрицал, говорил, что честно служил Отечеству, что любит Александра, как друга, верен ему и ничего не знал о заговоре. Но обвинения царя показались присутствующим на суде настолько убедительными, что смертный приговор всё-таки вынесли.

Царь не удивился решению суда, но теперь уверен, что лично его никто не обвинит в давлении на судей. Но попросил передать ему Филоту, отложить казнь до утра, чтобы поговорить с ним. Сделал в надежде в откровенном разговоре услышать имена соучастников. Не услышал. Филоту пытали, и несчастный признался в том, что он с юности ненавидел Александра, из зависти.

Утром осуждённого вновь доставили в Собрание, где палач принародно пронзил его грудь копьём — законная мера наказания боевому командиру…

Расправившись с Филотой, царь некоторое время колебался, как поступить с его отцом. Парменион, несмотря на семидесятилетний возраст, считался самым уважаемым полководцем. На тот момент он получил почётную должность коменданта Хагматана, и ничего не знал о страшной судьбе младшего сына. Помимо того, возглавляя хорошо вооружённый многочисленный гарнизон, обладая сокровищницей персидских царей, хранившейся в Хагматане, он способен свести с царём счёты; поднять мятеж, перетянув на свою сторону других военачальников. От Пармениона желательно освободиться как можно скорее, не привлекая внимания к причине смерти…

Это означало, что открыто арестовать и перевезти его в расположение армии, как и казнить без суда, невозможно. Если судить, для вынесения смертного приговора мало доказательств. Но пока отец ещё не узнал о казни сына, нужно спешить.

Устранение Пармениона Александр поручил самому доверенному командиру гвардии Полидаманту. Отправил в Хагматан якобы с письмом Филота к отцу и с секретным заданием для Клеандра, одного из приближённых Пармениона. Царь предложил Кле-андру оказать содействие Полидаманту в любых его действиях. Обещал освободившуюся должность начальника гарнизона.

Старик радушно встретил Полидаманта. Пока читал, вглядываясь старческими глазами в подложное письмо, Клеандр вонзил меч в бок. Полидамант перерезал горло. Находившиеся рядом несколько воинов гарнизона, предупреждённые заранее, вонзали мечи уже в мёртвое тело своего командира.

Обезглавленное тело знатного македонского полководца, героя нескольких войн, друга и советника Филиппа и Александра, оставили без погребения. Словно разбойника с большой дороги; противно законам эллинских предков.

Седую окровавленную голову Пармениона в сосуде с мёдом Полидамант показал царю Александру…

ДРУГ КЛИТ

В сражении у реки Граник жизнь македонского царя оказалась в смертельной опасности. У него сломалось копьё, он стал беззащитным, и в это мгновение меч персидского воина обрушился ему на голову. Шлем разрублен, в голове потрясение, туман в глазах… Перс замахнулся для второго удара, уже окончательного, но храбрец Клит, не упускавший из вида Александра, через силу прорвался сквозь ряды врагов и дотянулся до нападавшего; отрубил руку с мечом. Царь не расставался с Клитом с самого детства; кормилица Александра, Ланика, приходилась старшей сестрой Клиту, что у македонян приравнивалось к кровному родству. А с того случая у Граника их доверие друг к другу стало беспредельным…

* * *

Усмирив Бактрию, Александр вернулся в Мараканд (Самарканд), где позволил войску отдохнуть, прежде чем направиться через горы в Индию. Маракандом управлял престарелый перс Артабаз, бывший военачальник Дария, перешедший на службу к македонскому царю; он попросился на покой, и на его место был назначен Клит Чёрный — прозвище он получил за густые чёрные брови и пышную шапку волос цвета тёмной ночи.

Назначение на высокую должность дало повод Клиту устраивать едва ли не каждый день пирушки, военные игры и охотничьи забавы, в которых царь принимал непременное участие. Приближался праздник Диониса. Обычно эллины, где бы они ни находились, широко отмечали его с мистериями и вакхическими шествиями. В предвкушении шумного веселья и пьяного застолья войско готовилось к торжествам, соответственно предназначению бога виноградарства и виноделия. Но Александр вдруг отменил намеченный праздник. Взамен предложил провести Игры в честь братьев Кастора и Полидевка Диоскуров — участников легендарного плавания на корабле «Арго». Окружение царя мучилось в догадках, и только придворному прорицателю Аристандру стала известна причина. Александр объяснил, что Кастор обучал Геракла, его героического предка, владеть оружием; когда Геракл устроил в Олимпии первые в истории Греции Игры, Кастор в полном боевом вооружении опередил бегунов. Его брат Полидевк тоже оказался первым из атлетов, олимпиоником в последующих Играх; ещё он убил в кулачном бою разбойника Амика, сгубившего много путников. Зевс, отметив их подвиги, забрал Диоскуров на Олимп, сделал бессмертными героями. Их можно наблюдать на небе попеременно в виде утренней и вечерней звезды в созвездии Близнецов.

Но Дионис разгневался на Александра за отказ от праздника. Клит совершал обряд жертвоприношения перед алтарём бога виноделия, когда царский слуга передал приглашение на дружескую пирушку, «слегка выпить и перекусить». В нарушение обряда он прервал его, хотя три барашка, освященные жертвенной водой, смиренно ожидали почётной участи. Позже жрецы шептались, будто барашки бежали следом за Клитом и жалобно блеяли… И царь признался Аристандру, что накануне видел странный сон, но не придал значения: Клит в чёрном одеянии сидел между окровавленными сыновьями Пармениона — Филотой и Никанором…

В жарком климате Мараканда хотелось всё время пить, но в здешних краях вода имела отвратительный вкус, цвет и запах. Приходилось утолять жажду вином. Пили много и часто, отсюда между воинами случались ссоры, драки и убийства… В последнее время царь пил часто и безудержно; зная это, на застолья с его участием приходили с опаской. А когда он затевал спор, остерегались возражать. Но у Клита не имелось поводов остерегаться пьяных выходок Александра, так как за годы тесной дружбы он познал многие его привычки и поступки, хотя не все одобрял. Но истины ради, после казни Филоты, своего близкого друга, обиды на царя упрятал глубоко и не мог расстаться с чувством напряжённости в отношениях с ним.

Гостей собралось немного. Самые близкие из друзей, и без женщин; пили и закусывали, длинных речей не произносили. Когда устали пить и есть, затеяли спокойные разговоры. Нашёлся льстец, уверенный в том, что у царя отличный слух; рассказывая сотрапезникам истории из недавних событий, громко восхищался Александром, говорил о его храбрости и отваге, сравнивая с подвигами Геракла и Диоскуров. Льстец знал, что царю нравились подобные сравнения, Александр действительно прислушивался к нему. Неожиданно Клит грубо оборвал:

— Умолкни! Если хочешь поговорить с нами, расскажи что-нибудь более интересное!

Александр потемнел лицом, но больше ничем не выдал недовольства. Настала пора песенников. Перед гостями вышли греческие певцы, ряженые, исполняли шутливые куплеты. В числе прочих упоминалось неудачное сражение македонян с согдийцами*. Сотрапезники, как греки, так и македоняне, добродушно смеялись, в ритме хлопали в ладоши.

Неожиданно Клит вознегодовал:

— Недостойно грекам смеяться над македонянами, которые и в беде выше греческих шутов!

Даже нетрезвым царь не терпел замечаний «посторонних» в своём присутствии. А сейчас он жутко пьян и к тому же давно не чувствовал себя македонянином. Разочаровался и в верности друзей, повсюду видел заговоры. По этой причине среагировал на слова Клита с язвительной усмешкой, произнеся строки из поэмы Симонида: «Сам себя изобличает тот, кто называет трусость бедой!»

Клит воспринял намёк как несправедливый, болезненно сорвался в крик:

— Кто бы говорил, но не ты, отпрыск богов! Не моей ли трусости ты обязан спасением своим, когда сам уже повернулся спиной к персидским мечам?

Нетрезвый Клит впал в неконтролируемое состояние.

— Кровь знакомых тебе и не знакомых македонян, павших в сражениях с варварами, и эти вот мои рубцы сделали тебя тем, чем ты являешься сейчас, царь! Помни об этом, когда напрашиваешься в сыновья Амону и Зевсу, отрекаясь от великого отца — царя Филиппа, ставя собственные заслуги выше его деяний!

Он не мог остановиться, перешёл в крик, не замечая налитые ненавистью глаза Александра.

— Из-за какой трусости ты велел умертвить Пармениона, друга твоего отца, лучшего защитника и любимца Македонии? Что ты, любимец богов, представляешь собой без нас? Благодаря нам Персия у тебя под ногами, а ты нас ещё зовёшь дальше, сам не зная куда!

Злые слова Клита, откровенные и правдивые, по сути, прозвучали для всех совершенно неожиданно. Александр едва не задохнулся в ярости:

— Ты безумец, Клит! Мне не нравятся твои призывы к неповиновению царю! Мне надоела твоя безнаказанность! Ты негодяй, Клит!

Но слова Александра возбудили ещё больше, никто не мог его остановить:

— Ты смеешь говорить о моей безнаказанности? Македоняне и без того наказаны за то, что избрали тебя царем! Счастливы мёртвые македоняне, им позавидуешь, что они погибли раньше, чем их стал наказывать свой царь персидскими розгами! А знаешь ли ты, Великий царь, что, прежде чем обратиться к тебе, за разрешением мы обращаемся к персам, твоим новым придворным? Разве Собрание за это голосовало?

Клит сделал порывистое движение в сторону царя, неизвестно, ради чего, но кто сидел рядом с ним, соскочили с мест, заслонили его от царя. Пытались помешать говорить, потому что дальше могли быть только смертельно опасные слова. Так и случилось: обострённое чувство обиды, кипевшее внутри, смешанное с обильной выпивкой, выплёскивалось наружу ненавистью к Александру:

— Если тебе неприятны свободные речи свободных людей, не приглашай их к столу. Живи среди варваров и рабов, и они будут счастливы, падая ниц перед твоим персидским поясом и персидской одеждой!

Александр, не дослушав до конца, не сдерживаясь, в неистовстве запустил в Клита тем, что было в руке — яблоком. Затем лихорадочно стал искать у себя на поясе кинжал. Телохранители окружили его, оттесняя от беснующегося Клита, и в этот момент Александра охватило звериное чувство самосохранения. Ему представилось, что Клит с друзьями подстроил ссору, планируя заговор и убийство! Он с силой оттолкнул воина, державшего его за руки, крикнул стражников, дежуривших на входе, а когда они вбежали, потребовал подать сигнал тревоги… Трубач, юноша в ярких гвардейских доспехах, не осознав обстановки, растерялся и замедлил с исполнением. Царь впал в неведомый ему страх; резким движением вырвал трубу и начал ею избивать юношу. Потом поднёс трубу к губам и попытался выдуть звук…

Перепуганные до смерти гости, наблюдавшие жуткую перепалку двух друзей, поняли, что история грозит перейти в непоправимое побоище. Они растерялись, не знали, как себя вести в столь непредвиденной ситуации. Кто-то бросился успокаивать Александра, другие выводили из зала упирающегося и захлёбывающегося от праведного гнева Клита… Но физически крепкий военачальник упирался, отказывался уходить, кричал, что поединок не закончен, пока он не возьмёт верх над соперником. При этом выкрикивал нечто сумасбродное, нечленораздельное, возможное лишь людям, потерявшим из-за вина рассудок. Не менее сильный, чем Клит, Птолемей схватил его за плечи и потащил к выходу, во двор.

Ночное небо, усыпанное яркими звёздами, оглушительный треск цикад, освежающее дуновение ветерка немного охладили вредоносный пыл Клита. Птолемей уже почти успокоил друга, но Клит вдруг вспомнил стихи Еврипида *, а он знал их немало, подходящие к случаю. Внезапно с силой упёрся в грудь, вывернулся из тесных объятий Птолемея и побежал обратно, чтобы бросить в лицо царя ту самую нужную строчку…

Гости в зале начали успокаиваться, в полголоса обсуждая произошедшее событие. На стук двери обернулись и увидели Клита; он шёл прямо на Александра, ухмыляясь в побледневшее от испуга или удивления лицо, во весь голос декламируя: «Как ложен суд толпы! Когда трофей у эллинов победный ставит войско между врагов лежащих, то не те прославлены, которые трудились, а вождь один себе хвалу берёт…»

Царь узнал драму «Андромаха», воспринял на свой счёт, как злой намёк. В голове у него что-то перевернулось, разум помутился… Не владея собой, он выхватил у стражника копьё и с силой метнул в приближающегося друга, почти единокровника…

Глухой удар… Поражённый в грудь, Клит запнулся и со стоном повалился набок. Капли горячей крови плеснули в лицо царю. Ужаснувшись, он вмиг опомнился, подбежал к Клиту и машинально выдернул копьё. Кровь хлынула на пол пульсирующей струёй… Осознав содеянное, царь в отчаянии схватил копьё и направил остриё себе в грудь. Телохранители бросились к нему, отняли копьё силой, после чего он вовсе обезумел: рыдал и кричал несуразное, проклиная себя и богов, пока его под руки не увели в шатёр.

Для царя потянулись тягостные дни отчаяния и позднего раскаяния. Он не принимал пищи, призывал смерть и неоднократно пытался покончить с собой, но каждый раз вмешивались бдительные слуги. Друзья попрятали от него колющее и режущее оружие, день и ночь следили за его душевным состоянием.

На третий день к нему пришёл придворный философ Анаксарх. Ближайшие друзья царя надеялись, что своими разговорами он поможет царю выйти из трагичного состояния.

Анаксарх начал с разговора о том, что царь зря поддался пьяной ссоре и вступил в перебранку. Мог поступить «по-царски» — не заметить, промолчать, а уже потом сделать выводы. Говорил, что пьянство, как и гнев, не подобает проявлять разумному правителю, как не подобает быть никому во власти одного из этих великих пороков. И причина не в количестве выпитого вина, а в том, что прежняя бесхитростность в общении друзей и открытость с некоторых пор не нужны Александру. Нашёл Анаксарх и успокоительные слова:

— Разве ты не знаешь, что царское правосудие вершится волею Зевса? Он царь на Олимпе, как ты на земле. Всё, что делает царь богов, правильно и справедливо; тогда всё, что делают цари на земле, признаются людьми справедливым.

Философ заметил, как в глазах Александра печаль сменяется заинтересованностью.

— Но тогда, если ты — царь, не чувствуй себя в чем-либо виноватым. Всё, что ты делаешь — делается по божественным законам; значит, ты во всём прав. Каждое твоё действие — закон для людей, а значит, ни одно твоё действие нельзя считать беззаконным.

Речь Анаксарха всё больше вселяла в Александра спокойствие:

— Я убеждён, как и твои друзья, что твоя ссора с Клитом случилась не по твоей или его вине, а под воздействием божественного напитка Диониса. Это значит, что ты действовал не сам по себе, а по воле бога. Клит, наоборот, пошёл против их желания. Следовательно, поскольку руку и твои помыслы направлял бог, тебе не следует переживать смерть вывшего друга!

Александр оживился, его устраивало, к чему клонит верный советник, особенно последняя фраза:

— Царь побеждает конкурентов за престол и недругов, чтобы править и повелевать, а не быть прислужником пустой молвы, страшась закона и порицания людей.

После ухода философа Александр почувствовал себя уверенней, постепенно успокоился и вскоре поверил, что в инциденте с Клитом он прав. Покончил с хандрой и одиночеством, на следующее утро вышел из шатра, порадовав придворных и друзей. А вечером устроил жертвоприношение Дионису.

* * *

Историю с убийством Клита впору причислить к неосторожной случайности, но трагедия заключалась в том, что злополучный пир в Мараканде царь устроил ещё и по поводу своего выздоровления… А прежнее недомогание являлось следствием предыдущей длительной попойки! Близкие к Александру люди замечали, что он в этом смысле стал походить на своего отца; как записал царский лекарь: «в его теле постоянно присутствовал горячий огненный элемент, и теплотой тела порождалась у него и склонность к пьянству, и вспыльчивость»…

КЛЕТКА ДЛЯ НАСТАВНИКА

В Бактрии, исторической области на территории северного Афганистана, Александру донесли о новом придворном заговоре; но в нём участвовали подростки из знатных македонских семей, царские пажи! Организатором был Гермолай, старший по возрасту. Он не забыл несправедливого наказания, когда несколько лет назад во время охоты Александр велел сечь его розгами. А «вина» состояла в том, что Гермолай, думая спасти царя, поспешил убить кабана. С тех пор мечтал о мести, придумывая самые страшные казни…

Героическими историями об афинских «тираноборцах», Гармодии и Аристогитоне, сумел увлечь пять честолюбивых товарищей своим замыслом убить Александра. Дали клятву друг другу положить на алтарь свободы собственные жизни. Гермолай определил наилучшее время для возмездия — ночь, когда они вместе заступят на дежурство у спальни царя. Друзья поклялись Зевсом в сохранении тайны и затаились в ожидании случая…

Бактрийский князь принимал Александра во дворце, давал представление местных танцоров и артистов совместно с застольем. В тот день пятеро пажей оказались в одной смене и теперь с нетерпением ожидали возвращения царя у дверей спальни. Роли давно распределили, предугадывали разные ситуации, но сообща решили, что заколют царя своими мальчишескими мечами. Прошла полночь, а царь не торопился оставить гостеприимного хозяина с его красочным зрелищем…

Юные заговорщики терялись в догадках, мучились сомнениями и всё-таки надеялись на благоприятный для себя исход задуманного предприятия. Жертвоприношение во имя свободы Македонии состоится, справедливость восторжествует! Единственно, что не могли они предположить, что Александр может не прийти ночевать. Оказывается, когда он засобирался отдыхать, хозяин из приличия стал уговаривать остаться. Александр шутливо обратился к придворному гадателю за советом, продолжать пирушку или нет. Тот сказал: «Пей с друзьями дальше».

Пажи промучились в неведении до утра, а когда разошлись, каждый подумал, что царь отсутствовал не зря. Кто-то из них проговорился, предал благородный замысел. Запаниковали и стали лихорадочно думать, как избежать наказания, перевести вину на другого. Первым сдали нервы у Эпимена: он открылся близкому другу Хариклу, просил совета, как отвести от себя беду. Харикл, узнав опасную тайну, страшно испугался и, чтобы его не заподозрили в связях с заговорщиками, сообщил, что знал, уже своему другу Эврилоху, имевшему доступ к Птолемею.

Когда Александру донесли о готовящемся заговоре, да ещё его любимых пажей, он не поверил. Не хотел слышать ни о каком предательстве, поскольку тяжело переносил историю с убийством Филоты и Пармениона. Признание ещё одного готовящегося дворцового переворота означало бы крушение его убеждённости в прочности собственной власти, надежд на всенародную любовь или хотя бы верность ближнего окружения. Услышав «новость», посмеялся, сказал безразличным голосом: «Это всё мальчишеские игры!», а Гефестиону признался, что воспринял их душевные порывы стихийным проявлением свободолюбивых юношеских чувств.

В пажеском отряде, учреждённом царём Филиппом, юные представители семей македонских аристократов, когда взрослели, становились избранным обществом. Александр надеялся иметь при себе не прислужников, а верных охранителей престола. В обязанности пажей входило присутствие на пирах и советах, при умывании царя и одевании, они принимали участие в его досуге и охоте. Учитывая молодость и неопытность, их не брали в сражения, но царь заботился об их содержании и образовании. Наставничество пажей, их идейное воспитание доверялось придворному историографу Каллисфену, племяннику Аристотеля.

При ближайшем расследовании заговора Александр, к своему ужасу, убедился, что убийство действительно замышлялось, участники подтвердили намерения. Не передать гнев, его обуявший. Кто предал?! Мальчишки, которых любил и доверял, как младшим братьям! Первым порывом было сразу казнить всех пятерых. Потом раздумал, решил, что нужно извлечь выгоду даже из этой кажущейся нелепой ситуации… Во-первых, юнцы сами не могли додуматься до столь опасной затеи. Обязательно был главный заговорщик, зачинщик, и это, конечно, не истеричный Гермолай. Заговором руководил опытный враг, затаившийся в обличье верного друга царя. Но кто?

Перебирая имена из собственного круга друзей и помощников, Александр остановился на Каллисфене. По своему афинскому воспитанию и как наставник пажей он способен внушить им опасные мысли…

Каллисфен вызвал подозрение Александра ещё тем, что в отличие от других не принимал участия в обсуждениях с придворными случившегося, ничем не выражал осведомлённость или заинтересованность делом, словно ничего не произошло. Не пытался объясниться с царём, подсказать соображения для ускорения расследования. А ведь он как наставник пажей обязан знать их настроения и вовремя докладывать царю о своих подозрениях.

Ещё случай, крайне подозрительный. На одном из праздничных застолий Александр предложил устроить состязание «выпивох» — кто больше выпьет вина за его здоровье. Ему нравилось не столько самому напиваться, как вызвать потеху, смотреть, как ведут себя сильно выпившие. Знал, что за столом даже у молчунов развязываются языки. Участники пира поддержали царя, один Каллисфен сдержано заявил:

— Если я сегодня выпью слишком много за здоровье Александра, завтра мне придётся обращаться к Асклепию* ради собственного здоровья.

В следующий раз друзья царя предложили Каллисфену поучаствовать в пирушке, где все в шутку сделают вид, что преклонят колено и поцелуют руку Александру; доставят ему удовольствие. Каллисфен не отказался, а когда принял от царя кубок с вином и стал на колено, стараясь не терять достоинства, замешкался и едва прикоснулся губами к руке царя. Кто-то из льстецов крикнул:

— Александр, не дари поцелуя тому, кто не чтит тебя!

Царь отдёрнул руку. Каллисфен выпрямился, вздохнул с облегчением и сказал, как бы про себя:

— Что ж, одним поцелуем у тебя будет меньше!

Александр сделал вид, что не услышал, но между близкими по духу людьми в тот день обозначился разрыв…

Открытое недоверие к летописцу проявилось, когда у Каллисфена выкрали тетрадь с личными записями. Вместо ожидаемых хвалебных слов о великих деяниях Александра, его обожествлении, Каллисфен записывал крамольные мысли о том, что «победы над Дарием не принадлежат одному царю», или «полководческой славой он обязан делиться со всеми, кто его сопровождает, а также и с Каллисфеном».

Последней мерой их отношений стало участие Каллисфена в заседании Военного Совета, перешедшего затем в застолье. После обильного возлияния участников Александр предложил состязаться в ораторском искусстве. Каллисфена назначили выступать первым.

— Друг наш, — сказал царь с подозрительной улыбкой, — мы просим, потрудись в прославлении македонян.

Каллисфен родом из Афин, а граждане этого города издавна не любили македонян. Задание складывалось не из лёгких. Но он блестяще справился; позволил себе по-доброму высказаться о сидящих перед ним македонянах, за что его наградили одобрительными возгласами.

Александр не отстал от Каллисфена, заставил продолжить испытание:

— Прежнее задание для тебя оказалось несложным. Признайся, нетрудно хвалить тех, кто очевидно хорош. А если ты хочешь показать подлинное красноречие грека, выступи теперь как судебный обвинитель македонян. Ругай нас безжалостно, укажи на ошибки, чтобы мы прочувствовали твои слова и стали лучше.

Каллисфен, по душевному складу человек добропорядочный, не уловил в словах скрытую угрозу, не разглядел хитро расставленного капкана. В голове у него не сложилось, что находится среди противных его духу людей, безжалостных по натуре убийц. В настоящий момент его как философа увлекла идея показать ораторский талант, эрудицию, свой интеллект. Забыв, о чём когда-то говорил Анахарсис: «Язык мой — друг мне и враг», он произнёс речь человека, уверенного в силе слова, зная, что слово превыше любого смертоносного оружия и царской воли. Горячо критикуя македонян за унижения, нанесённые гражданам свободолюбивых городов Греции, вложил в высокую речь вечную неприязнь Эллады к поработителям, душителям свобод и прав.

На этот раз греческие военачальники, присутствующие на Совете, разразились восторженными возгласами и рукоплесканиями, а возмущённые македоняне хватались за оружие и кричали: «Позор!» Александр не стал предоставлять слово другим участникам; как судья состязания, оценил оратора:

— Мы просили Каллисфена показать нам знаменитое греческое красноречие, а вместо этого он излил на нас затаённую недоброжелательность и ненависть к Македонии. Ты выдал себя, Каллисфен, что для нас удивительно и неприятно!

Летописец покинул застолье, а позже, когда услышал, что знакомых ему мальчишек обвиняют в покушении на жизнь Александра, предугадал обвинение в свой адрес.

Пытки юных заговорщиков не дали искомых результатов, не вырвали признаний о причастности Каллисфена к их опасной и безрассудной затее. Но сначала его устранили от дел, на время расследования, а потом всё равно наложили кандалы. Царь лично вёл допрос, а когда ничего не добился, из любопытства спросил:

— Ты же философ, Каллисфен. Вот и объясни мне, почему близкие по духу люди предают меня, всё время пытаются убить?

— Мог бы догадаться, Александр. Они всё время слышат от тебя, что ты бог. Следовательно, ты смерти неподвластен. Вот они всё время и пытаются это проверить.

На суде в общевойсковом Собрании обвиняемые пажи вели себя достойно: не просили снисхождения, говорили дерзкие речи, что Македонии не нужен тиран; Гермолай признался, что хотел смыть кровью преступление царя против патриотов Филоты, Пармениона и Клита. Всех приговорили к смертной казни. Царь в голосовании не участвовал, ушёл до вынесения приговора. Племянника великого Аристотеля, Каллисфена, тоже приговорили к смерти, хотя доказательства отсутствовали. Царь Александр, зная, что его бывший наставник следит за событиями из Афин, не осмелился привести приговор в исполнение. Но освободить Каллисфена тоже не мог; держал в тесной деревянной клетке, словно зверя; кормил досыта, мыться не разрешал. Через семь месяцев философ скончался «от ожирения и вшей»…

ЦАРИЦА РОКСАНА

Согдиана* — историческая область в Средней Азии в междуречье Окса (Амударья) и Яксарта (Сырдарья). И хотя она входила в состав Персидского царства, особого присутствия персов не чувствовала. Население платило дань персидским царям, остальные вопросы согдийцев не волновали. Поэтому не интересовались вестями о разгроме армии Дария. Но когда македонский царь потребовал новобранцев, согдийцы возмутились. Попробовали применить к ним силу, три тысячи человек вооружились и укрылись в горной крепости Ариамаз вместе с предводителем Оксиартом, недавно присягнувшим македонскому царю. В крепости находились ещё его жена и дочь Роксана.

Александр немедленно откликнулся на мятеж, с войском прибыл к Ариамазу. Македоняне совершили переходы в горах, когда на обледенелых камнях скользили ноги, а солнце, отражавшееся от снега, слепило и терзало глаза. Часто тропа проходила в опасной близости от пропасти… От недостатка воздуха в высокогорье становилось трудно дышать… Воины голодали, содержание коней требовало фуража в бесплодных местах… Казалось, все злые силы Природы настроились против Александра… Но когда у его воинов иссякали физические силы и терпение, рядом появлялся он. Подбадривал отстающих, вселяя в слабеющие души уверенность, усталых уговаривал идти дальше, обещая успех впереди… Откуда черпал нечеловеческие силы и уверенность в божественности провидения, никто не знал…

* * *

Крепость выстроена давно и являлась продолжением высокой, почти отвесной скалы в пятнадцать стадий. Наверх вела крутая тропа, на этот момент заваленная камнями и находившаяся под наблюдением согдийцев. Пропасть за крепостью служила непреодолимым препятствием для любого смельчака.

Мятежники готовились держаться длительное время; запаслись продовольствием и водой. Сверху летели стрелы с издевательскими посланиями: «Александр, поднимись к нам на крыльях, и мы тебя встретим!»

Ситуация представлялась неразрешимой для македонян. Лезть напролом — погибнут люди, и гарантий на успех нет. Но как наказать мятежников?

Александр предложил командирам отобрать триста уроженцев горной Македонии, бывших охотников и пастухов. Сказал им:

— Друзья мои! Перед вами скала, на вершине которой сидит враг; он думает, что его не достать. Сегодня ночью вы докажете, что это не так. Вы уже герои, за то, что согласились без принуждения подняться на скалу. Есть время отказаться, и никто вас не осудит. Кто не передумает, как стемнеет, поднимайтесь на вершину. Того героя, кто доберётся первым, ждёт награда в двенадцать талантов, второй получит на талант меньше, и так до двенадцатого, который получит один талант.

Никто не отказался. С сумерками македоняне начали восхождение, топорами вырубали из скалы опоры для ног, забивали металлические колышки от палаток, закрепляли верёвочные лестницы для товарищей, которые поднимались вслед. В темноте и с великой осторожностью взбирались по скользкой от ночной изморози скале. Двадцать восемь из них оступились, сорвались в пропасть, без криков, чтобы не переполошить врагов. Остальные добрались до основания крепости ещё затемно, затаились, чтобы, накопив силы, обрушиться на охрану у ворот крепости…

Взятие Ариамаза царь отметил шумной пирушкой в крепости. Военачальники сами до сих пор не верили, что у них получилось. Многократно прославляли своего полководца, и Гефестион не удержался от высоких слов:

— Александр, после того как твой божественный гений взобрался по отвесным скалам, в свете этого подвига померкли все двенадцать подвигов Геракла!

А то, что участники услышали в ответ, сильно удивило:

— С тех пор как я стал вашим царём, мои победы не следует сравнивать с подвигами Геракла. Мои деяния грандиознее, чем у моего предка. — царь сделал выразительную паузу, оглядывая сотрапезников. — Никто не будет возражать?

Александр имел право так говорить, потому что, согласно легенде, при осаде у Ариамаза Геракл потерпел неудачу. Стремясь ему подражать, как и Ахиллу, македонский царь хотел доказать, что он один из этих героев, но в реальности. Он взял поистине неприступную крепость!

Под одобрительный гул участников пир продолжился. В зал привели Оксиарта, связанного по рукам и ногам. Александр соскочил с сидения и подбежал к нему.

— Клятвопреступник! Ты перед богами давал клятву служить мне! — закричал он, багровея лицом и надувая жилы на шее.

Он махнул рукой гвардейцам.

— Сбросьте со скалы в том месте, куда добрались мои герои!

И в этот момент раздался отчаянный женский крик:

— Нет, не надо!

Царь резко повернулся в ту сторону. В толпе персидских дев, собранных по крепости для увеселения македонян, заметил девушку. Будто молния ударила в сердце! Когда её подвели к Александру, он глянул в огромные чёрные глаза, таившие грусть и мольбу о милосердии, и с восхищением отметил её откровенную восточную красоту.

Роксана, юная дочь Оксиарта, спасла жизнь отцу, а свою судьбу развернула в неожиданное для всех русло. Все знали, что царь чуждался любовных связей с женщинами, тогда как в остальном отличался живостью и бодростью. На этот раз приглушённое чувство влечения неожиданно проснулось и сполна захлестнуло его горячечную натуру. В Ариамазе он мог воспользоваться правом завоевателя, прибегнуть к принуждению, но настоящая страсть удержала от варварских привычек. Мало того, что Оксиарта не казнили, его простили, сообщив, что царь женится на его дочери. Александру нужна царица с красотой и нравом, как у Роксаны; на греческий лад, её имя означало «Сияющая», а он признавал её самой красивой женщиной в Азии после жены персидского царя Дария.

У македонского царя появился ещё повод помиловать Оксиарта. Александр спросил его:

— Разве ты не знал, что на всей земле нет преград для меня, как и на морях? Все покоряются Александру!

— Я знал, что земля и воды подвластны царю царей, но я не знал, что и небеса должны подчиниться тебе.

Ответ Александру понравился. Подобного развития согдианских событий придворное окружение не ожидало. Более всех удивлялся милый друг Гефестион, но даже он поверил в серьёзность намерений Александра. Так или иначе сказалась и унаследованная от царя Филиппа склонность отдаваться без малейшего промедления едва зародившемуся любовному чувству. Сожительнице Барсине, недавно родившей сына Геракла, запретили попадаться на глаза царю, напоминать о себе. А как будет дальше, время покажет!

Сразу после свадьбы с Роксаной македонское войско направилось в другой район Согдианы, где в труднодоступной горной местности, окружённой бездонными ущельями, находилась крепость Хорион. В ней укрылись другие мятежники. Чувствуя безнаказанность, они с любопытством наблюдали, как у подножия горы враги валят огромные деревья и укладывают их на дне ущелья в виде гигантской клетки. На одном срубе возводят следующий помост, меньший размером, а сверху ещё один, другой… Наконец, защитники крепости поняли, что громоздкое сооружение возводится уверенно и предназначено оно для того, чтобы сравняться с высотой защитных стен. А уже оттуда попытаться захватить крепость. И хотя на воинов Александра проливался дождь из копий, стрел и камней, прикрываясь огромными щитами, они с каждым днём оказывались на новых высотах.

И вдруг мятежники сдались. Без принуждения! Они увидели, что их ожидает печальная участь. Александр оценил их решение — даровал всем жизнь, объяснив, что уважает волю к свободе и мужество. В крепости Хорион оставил царицу Роксану, при ней надёжную охрану, а сам пошёл на Индию.

БОГ ИЛИ ЧЕЛОВЕК?

До прихода македонян трудолюбивый народ Согдианы имел тысячелетнюю историю, за время которой возделал плодородные земли и оросительные системы. Обладая мирным, уживчивым характером, согдийцы хотели видеть в Александре правителя, с которым можно ладить. А он действовал сообразно тому, чему учил наставник Аристотель: «Обращайся с греками как царь, а с варварами как тиран. Мы имеем право владычествовать над остальным миром, потому что мы умнее, лучше и, значит, научим, навязав свой образ жизни, свою культуру, свою власть. Мы несем всем необразованным народам, дикарям свет знаний!»…

В приграничных со скифами областях на согдийской земле спешно возводились города-крепости, куда принудительно поселяли македонских ветеранов. Армия требовала каждодневного прокорма и фуража, отсюда на местах процветали грабежи населения и мародерство, гибли люди, не желавшие делиться с чужаками плодами нелегкого труда. Молодых согдийцев против их воли забирали в дополнительные «союзные» войска.

В традициях предков согдийцев существовало стремление противостоять насилию, они умели воевать, искать славу в доблести. Воспользовавшись уходом основных сил вместе с царём Александром, Страна Согд возмутилась мятежами, противостоять которым гарнизоны оказались не в состоянии. Самое крупное восстание возглавил мужественный Спитамен, один из согдийских военачальников; первое время он служил у македонян.

Поначалу Александр недооценил размах и значение народных волнений; чтобы погасить пламя, посылал отряды под командованием боевых хилиархов. Но македоняне, умевшие сражаться против реального противника, в не привычных для себя условиях терпели поражение за поражением.

Спитамен напал на Мараканд (Самарканд) и вырезал македонский отряд, после чего объявил город своей резиденцией. Жители восторженно приняли его своим правителем. Понадобился год, чтобы царь, понеся значительные потери в войсках, принял решительные меры. Спитамен оставил Мараканд и вместе с конницей «растаял» в степях Скифии. Многие повстанцы укрылись в горных районах, оставаясь недосягаемыми для возмездия. Но Согдиана оставалась верна все ещё непобеждённому герою Спитамену, надеялась на его возвращение.

Александр лично руководил боевыми действиями против восставших, отчего неоднократно подвергался опасности. Во время взятия стен Кирополя (совр. Худжанд) от брошенного сверху камня пострадала ключица. В другом месте, где жители убили македонских фуражиров и ему пришлось поспешить туда с отрядом, стрелой ранили в голень. Превозмогая страдания, он продолжил участие в схватке; сообщил о ранении, когда всё завершилось победой македонян. Обессиленного от боли, его сняли с коня, уложили на плащ. Лекарь Критодем осторожно извлек из раны наконечник стрелы; из открытой раны хлынула кровь…

Лекарь приложил сухой мох, перевязал куском ткани и с удовлетворением обратился к побледневшему царю:

— Я сделал, что требуется в подобных случаях. Ты вне опасности.

Во время действий лекаря Александр увидел собственную кровь и в раздумье тихо произнёс:

— Если я сын Зевса, почему из моей раны течёт кровь, а не бесцветная влага, какая должна быть у небожителей?

Критодем успокоил:

— А что ты хотел? Боги амбросию вкушают; хлеба не едят и не вкушают красного вина. Вот у них в жилах нетленная жидкость и течёт без всякого цвета. А ты вспомни, сколько на днях вина употребил?

Несмотря на старания Критодема и живительные примочки рана не заживала; голень опухла, боль в бедре не утихала, становилась сильнее. Не в состоянии продолжить участие в карательных операциях, царь передал командование Птолемею со словами:

— Заметишь где в поселении хотя бы одного мятежника, сожги всех и всё!

Птолемей хорошо постарался: при ликвидации мятежных поселений его воины убили сто двадцать тысяч жителей. Остальные согдийцы, устрашённые репрессиями, осознавая бесполезность сопротивления злой силе, приняли за неизбежность власть Александра.

Бывал ли он когда великодушен к врагам — наверное; однако по отношению к тем, кто оказывал сопротивление, жалости не проявлял. Это поняла жена Спитамена. Уставшая от неудач мужа, сломленная его постоянным бегством от преследования, она убила его, спящего на супружеской постели. Голову прислала царю Александру с просьбой «отнестись к ней с пониманием и прощением». Узнав страшную весть, согдийцы, за ними население Бактрии, проявлявшие упорное сопротивление, утратили своё веками выпестованное мужество.

В честь важного события, и руководствуясь стратегическими соображениями, в долине Мургаба* заложили сразу шесть городов-крепостей. Места для них выбрал сам царь: два города расположились на юге, четыре — на востоке, но все — на небольшом расстоянии друг о друга, чтобы в случае необходимости поддержать друг друга. Покидая Согдиану, Александр поручил наместнику побеспокоиться, чтобы новые города скоро превратились не только опорными пунктами для снабжения армии, ещё и центрами эллинской культуры, своеобразным связующим звеном на торговом пути Европы с Азией, Востоком и Западом.

Лишь со временем жители Страны Согд осознали, что присутствие эллинов на их землях дало возможность защититься от разбойных кочевников и новую культуру взаимоотношений с внешним миром. Вскоре и кочевники усмирились, им никто не запрещал жить рядом с согдийцами. К тому же простому народу льстила женитьба македонского царя на согдианке Роксане, всех устраивало признание царем местных обычаев и князей. И только македонские ветераны проявляли недовольство своим положением: их любимый царь Александр насильно оставил их доживать свой век здесь, на краю Ойкумены…

ПОЕДИНОК С МУДРОСТЬЮ

Усмирением Согдианы Александр завершил завоевание Персидского царства Ахеменидов. В сатрапии Паропамис* основал город Александрополь Кавказский*, откуда с армией в сто тысяч человек — пехота, конники и вспомогательный отряд азиатских наёмников — отправился в индийский поход. Состав армии заметно отличался от предыдущего: костяк из македонян и греков составлял всего треть. К досаде македонских друзей царя, часть телохранителей состояла из молодых знатных персов.

Армия двигалась тремя колоннами: одну вёл царь, другую Гефестион, третью — Пердикка. С огромным физическим напряжением проходили горный массив Гиндукуш. Всё лето и начало осени (327 г. до н. э.) потратили на то, чтобы овладеть крепостями, господствовавшими над проходами в высокогорной долине Инда. Остерегаясь оставлять позади себя недружественные поселения, жителей убивали, а их жилища разрушались. В течение короткого времени погибли сорок тысяч аспасиев, гурейцев и ассакенов.

Покорение этой части страны завершалось, когда царский отряд попал в засаду. Теснимые врагом, воины спешно отходили вдоль горной реки. Шли долго без отдыха, людям и коням не хватало времени испить глоток воды; к тому же царь велел передать воинам через глашатая, что вода в реке смертоносная; кто выпьет — умрёт. А когда опасность миновала и враг остался позади, разрешил остановиться на берегу. Первый сделал глоток и, смеясь, попросил прощения у воинов.

— Иначе враг догнал бы нас. А трупам вода не нужна!

Отдохнувшее войско спустилось с заснеженных вершин и сразу оказалось в пустынной местности. С большим трудом и людскими потерями прошли пустыню, вступил под покров бескрайних густых лесов, что сразу показалось благодатью. А спустя время воины познали на себе невыносимую духоту, смертельные укусы змей и зловредных насекомых. Появлялись странные болезни, лихорадка и незаживающие язвы. Тропические ливни, похожие на водопады, месяцами низвергались с небес, сводили с ума людей, привыкших к нормальной смене климатов в течение года. Столкнувшись с подобными проявлениями природы, Александр зло упрекал придворных учёных и гадальщиков за то, что они заранее не предупредили о неблагоприятных обстоятельствах. Он сам не смог предположить, насколько затруднится продвижение в лесах Индии из-за, казалось, безобидных летних дождей, окружающей природы с её обитателями и населением. Так что первое знакомство с Индией произвело на эллинов странное впечатление…

Вступая на незнакомую территорию, македонский царь поначалу предлагал местным правителям — раджам и князьям — подумать: добровольно они переходят под его власть или намерены сопротивляться. В первом случае они оставались при своих подданных и дворцах, в остальном их ожидали покорение и смерть, населению — разорение и рабство. Как правило, мелкопоместные князьки воевать с могучей армией не решались, поэтому долго не раздумывали и становились «союзниками» Македонии. Взамен формировали отряд из своих воинов, передавая его в распоряжение Александра. До крупных областей Индии у царя Александра пока руки, вернее, ноги не доходили.

Военные действия приносили немало интересных наблюдений и встреч с необычными людьми. Греков и македонян поразили кудесники и факиры, йоги, аскеты и отшельники, способные дни напролёт проводить, стоя на одной ноге или вообще не вкушать воды и пищи. Посещая великолепные дворцы новых союзников, Александр обратил внимание на то, что правители ведут себя с подданными уверенно, спокойно и благородно, при этом никто не сомневается в их безграничной власти. Царь пожелал узнать, откуда у них высокие знания.

— Нас научили брахманы, — отвечали раджи и князья. Царский философ Онесикрит пояснил, что в Индии так называют гимнософистов, иначе — «голые мудрецы». Царь пожелал встречи с каким-нибудь известным брахманом. Привели двоих — старого с голым черепом, обтянутым бронзовой кожей, и молодого. У второго брахмана длинные волосы, скрученные на голове наподобие шишки, спутанные и немытые. Их сопровождала толпа полуголых учеников и последователей; они с восторженным почитанием смотрели на кумиров, ловили каждое слово…

Через толмача Александр уважительно задал вопрос:

— Я могу от вас научиться всему, чем богаты ваши мудрые головы?

— Разумеется, но твой путь будет долгий и трудный.

— Трудности меня не пугают. Но я не могу долго искать вашу мудрость. Я привык получать всё немедленно.

— Что ж, поступай, как я, — ответил старик и лёг обнажённым телом на раскалённую зноем землю.

— Не могу и не хочу!

Молодой брахман поджал ногу, остался стоять в таком неудобном положении и сказал:

— Тогда делай, как я.

Александр снова отказался, но наблюдал, что будет дальше. Брахманы замерли в принятых позах; будто мёртвые, отрешились от всего земного, направив помыслы вовнутрь собственного духовного мира.

Подобным образом, без движения, провели остаток дня, отчего вид их перестал интересовать царя…

В следующий раз ему доложили, что известный гимнософист Мандания знает, «что есть благо», готов объяснить, кому угодно… Мудреца доставили в царскую резиденцию.

— В чём мудрость твоего учения? — полюбопытствовал Александр.

— Учение моё избавляет душу от печали и страданий, хотя страдания любезны ему, — отвечал Манданий.

— Скажи, что для меня будет благом?

— Если царь примет человека лучшего, чем он сам, то получит благо, а если худшего, то сам сделает его лучше.

По недоумённому лицу Александра мудрец понял, что ответ не удовлетворил его, многозначительно добавил:

— Это истина!

— Что такое истина?

— Есть Солнце Истины, находящееся высоко в небе. Человек, думая, что он обладает Истиной, видит лишь отражение на земле в луже. А подлинная Истина бесконечно выше отражений, которые встречаются в человеческих рассуждениях и верованиях. Истина есть то, что есть, она существует реально, действительно и достоверно. Она не материальна, хотя мы встречаемся с ней повсюду; она есть бесконечное могущество, бесконечный разум; она — Вселенная. А всё иное — не Истина. Не Истина есть то, чего нет — пустота, самообман, заблуждения. Тем не менее не Истина представляется реальностью и обманывает тех, которые находятся в заблуждении, не угадывая Истины. Не Истина есть лишь тень Истины: когда на неё падает свет Солнца Истины, тень исчезает. Стремись к свету Истины, Александр!

Общение с Манданием царю показалось полезным, расстался с ним с сожалением. Предложил сначала сопровождать в дальнейшем походе, а когда мудрец отказался, одарил золотыми монетами. Но и от золота отказался Манданий.

В Индии брахманы не только делились с людьми мудростью. Они призывали народ к отпору чужеземной армии, к мятежам и восстаниям. При подавлении одного мятежа приговорили к казни тысячу человек; среди пленных оказались десять гимносо-фистов. Несмотря на запрет убивать представителей этой касты, Александр пожелал испытать их мудрость.

— Я предам смерти того, чей ответ окажется самым худшим! — заявил он. — А судьёй назначаю одного из вас.

Задавал вопросы и слушал ответы:

— Кого на земле большее число — живых или мёртвых?

— Живых, потому что мёртвые уже в земле.

— Что лучше прокормит животных — Земля или море?

— Земля. Море тоже часть Земли.

— Какое животное самое хитрое?

— Животное, которое не попадалось человеку.

— Что появилось в природе раньше: день или ночь?

— День был раньше, но на один день.

Царь нахмурился:

— Скверный ответ!

— Какой вопрос, такой ответ.

— Как заполучить любовь подданных?

— Будь самым сильным, но не самым страшным.

— Как стать богом?

— Сделай то, что не под силу смертному человеку.

— Что сильнее — жизнь или смерть?

— Жизнь: в ней значительнее страдания, а в смерти ничего не чувствуешь.

— Когда человек поймёт, что ему пора умирать?

— Когда смерть покажется для него лучше жизни.

Александр посмотрел на мудреца, назначенного судьёй.

— Говори, какой ответ был из всех самый плохой.

— Все ответы были один хуже другого.

— Вот и получается, что твой ответ как последний наихудший. Тебе следует умереть, — торжествующе воскликнул царь.

— Но твой — ещё хуже! — спокойно ответил мудрец.

Александр понял, что в поединке с ним верх взяла мудрость, и решил отпустить гимнософистов без наказания. На прощание спросил:

— Зачем вы призывали сограждан к мятежу? Неужели в этом мудрость жизни?

— Чтобы со славой жить или со славой погибнуть.

ТАКСИЛ И ПОУРАВ

Если на первых порах Александру удавалось устанавливать свою власть в разрозненных индийских княжествах, при дальнейшем продвижении сопротивление оказывалось всё значительнее. В Индии оставались правители, способные дать отпор завоевателю.

Землями от Инда до Гидаспа владел раджа Таксил, а от Гидаспа до Ганга — раджа Паурав. Оба имели неисчислимые армии с храбрыми воинами, и если бы они договорились и объединились против эллинов, неизвестно, как повернулись бы дальнейшие события. Но Таксил ненавидел Паурава, а Паурав — Таксила, и это сыграло на руку Александру, решило судьбу Индии на века…

Таксил, узнав о вторжении греко-македонской армии, послал к нему сына с письмом: «Если Александр уступает Таксилу в силе, пусть смиренно примет его покровительство. Если Александр сильней Таксила, пусть окажет ему милосердное покровительство. К чему война, если один из нас готов дать другому то, чего нет у него?»

Александр ответил: «Я пришёл к тебе, чтобы ты узнал, кому из нас двоих быть покровителем и благодетелем. Но если ты признаёшь меня как сильного, я беру тебя в союзники».

Таксил обладал богатырским телосложением, прославился как храбрый воин, всадник, владел искусством сражения на слонах. Он мог постоять за независимость своего царства, но нашёл нужным для себя объединение с чужеземцем, чтобы выступить против Пауравы. Встретил царя Александра на берегу реки Кабул с почестями и дарами. Передал в дар серебра на двести талантов, три тысячи быков, десять тысяч овец и тридцать боевых слонов. Царь радовался новому союзнику; не сходя с места на берегу совершил жертвоприношение и устроил показательные Игры воинов. Таксил и военачальники изумлялись состязаниями конников, бегом колесниц и схватками пехотинцев.

Пришло время удивляться македонянам, когда они добрались в город раджи по его приглашению. Увидели дворцовый комплекс, похожий на огромный золотой ларец, с цветниками, садами и парками, полными прирученных диких зверей и птиц. Александра и его друзей удивили местные обычаи, прежде всего связанные с похоронами: покойников оставляли за городскими стенами, позволяя грифам и коршунам вместе с дикими зверями терзать бренное тело, растаскивать кости. А когда вдовы покойников добровольно входили в погребальные костры с останками мужей, эллинам это было знакомо…

Армия Александра вместе с войском Таксила прошла по его владениям без приключений, помимо потерь из-за губительных природных условий. Неожиданно для македонян с небес обрушился ливень. Он низвергался семьдесят дней и ночей подряд; тела кусали ядовитые мошки, змеи. Ужасные испытания! Ещё через месяц вышли к реке Гидасп, за которой начинались владения раджи Пауравы. Он ожидал врагов на своём берегу с огромной армией — пятьдесят тысяч пехотинцев, четыре тысячи конников и тысячу боевых колесниц. Участие в сражении двухсот боевых слонов придавали большую уверенность. Ширина реки доходила до четырёх стадий, что не позволяло армии Александра быстро преодолеть реку.

Сражение произошло в мае 326 года до н. э. Позже его назовут «Битвой гигантов». Понимая, какая сила противостоит ему, Александр отказался от привычной тактики наступать «сходу и в лоб». Поручил Кратеру оставаться с несколькими отрядами на месте и делать вид, что готовится переправляться непременно здесь. Сам же с частью войска начал маневрировать перед армией Пау-рава, показывая действиями, что тоже намерен форсировать реку. Паурав на противоположной стороне, в ответ повторял манёвр за манёвром до тех пор, пока не догадался, что Александр не собирается преодолевать реку. Видимо, боится!

Как только противник потерял бдительность, перестал отслеживать, что происходит на этом берегу, Александр с отрядом всадников ночью ушёл вверх по реке за полторы тысячи стадий, где без помех, погрузившись на плоты, перебрался на противоположный берег. К утру скрытно подобрался к фронту Пауравы, после чего дал знать Кратеру о начале сражения с обеих сторон. Как только македонская армия ринулась преодолевать Гидасп, внезапно объявившиеся всадники Александра вступили в сражение, сбоку и с тыла.

Воины Пауравы не страдали трусостью, к тому же численность конницы, пехотинцев и слонов намного превосходила македонян с союзником Таксилом. Обе армии бились с ожесточённой храбростью. Но в самом разгаре, когда македоняне поняли, что противник не сдаётся, а лишь усиливает наступательный порыв, Паураву ранили стрелой. Погибли все военачальники, в том числе два сына. Обезглавленное воинство побежало, позволив Александру пленить предводителя.

Обессиленного от раны и сражения Паураву на носилках принесли к походному шатру македонского царя. Александр, с интересом разглядывая поверженного противника, спросил:

— Как мне с тобой обращаться — как с пленным или как с царём?

— Если ты царь, обращайся со мной, как с царём, — с достоинством ответил Паурав, морщась от боли.

Александр удовлетворённо хмыкнул:

— Твоего ответа будет мне довольно, — и велел лекарям хорошо лечить раненого.

В течение тридцати дней, пока армия отдыхала, македонский царь много разговаривал с Пауравой, расспрашивал об Индии и людях в ней, оценив достоинства его, правителя и человека. Раджа знал родословную всех правителей Индии, разнообразный животный мир и богов. Благодаря Паураве царь познакомился с местными религиями и традициями, осознал, насколько необычно живёт многонациональный народ в Индии и как он отличается от других народов мира. Признавая в радже мудрого правителя, Александр вернул ему власть раджи и назначил наместником в завоёванной македонянами части Индии. Передал в управление прилегающие к границам княжества, не посадив рядом с ним или над ним ни македонского, ни другого соправителя.

* * *

После сражения при Гидаспе армия Александра пополнилась сотней тысяч воинов из местных племён и боевыми слонами. Но самым ценным приобретением для македонян оказалось «белое железо» общим весом в сто талантов, выплавленное по древней технологии из руды. Не знакомая эллинам сталь — прочнейший металл будущих войн. Только сейчас стало понятным, почему стрелы и копья индусов поражали насквозь медные и бронзовые шлемы и щиты македонян и греков!

В Прикаспийской Гиркании* из царской конюшни каким-то образом похитили любимого Букефала, боевого друга юности. Его стерегли лучшие конюхи и сотня охранников. Увели ночью, когда стража непозволительно впала в спячку. Старшего конюшего, из персов, утопили в ближайшей реке, македонских стражников высекли и принудили выплатить в казну огромный штраф. На поиски похитителей отправились лучшие разведчики, и через три дня коня нашли в горах, где проживали амарды — одно из полудиких племён Мидии. Александр отставил дела и, возглавив конный отряд гетайров, помчался выручать друга.

К ночи добрались до нужного селения, спешились и осторожно подобрались к жилью, окружённому высокой каменной стенкой. Нашли стойло с Букефалом, вывели без ущерба для его здоровья. Хозяина, его семью и слуг убили. Потом напали на остальных амардов; дома сожгли вместе с обитателями, никому не позволили выбраться из пламени. Днём искали по всей местности, кого нашли живыми после ночной резни, добили — мужчин и женщин, стариков и младенцев; домашний скот и ещё, что было ценного, забрали…

В дальнейшем царь берёг любимца, не брал в сражения. Преклонные года Букефала и боевые раны давали о себе знать. Закончил он жизнь в Индии после сражения с армией Пауравы на реке Гидасп. В честь двух событий, первого — печального для царя и второго — знаменательного для македонян, Александр заложил на одном берегу город для ветеранов — Букефалию, на другой стороне реки — Никей (Победный). В этом месте произошла переправа македонской кавалерии, что позволило в ходе сражения разгромить индийцев.

Как при основании предыдущих всех новых городов, царь сам предложил зодчим планы застройки Букефалии и Никея.

ГОРА ДИОНИСА

Закрепив покорение Северной Индии разгромом армии Паурава на Гидаспе, Александр принимал изъявления покорности от соседних индийских княжеств. В резиденцию потянулись представительства племён и народов, признававших его власть. Приносили грамоты и фантастически богатые дары.

Послов приглашали на званые обеды и пиры, украшенные атлетическими играми с гонками колесниц, удивляя гостей мужественностью участников. После такого показа тысячи индусов шли в наёмные войска, желая воевать за интересы македонского царя. Он брал всех, платил щедро и уже с их участием расширял пределы собственных индийских владений гораздо дальше, чем это делали персидские цари. Но его не оставляла давняя мечта — в полководческом искусстве превзойти Диониса, а для этого было необходимо выяснить, до какого территориального предела бог дошёл в Индии…

Однажды конный отряд с Александром оказался в живописной долине между реками Инд и Кефрен. Обнаружили присутствие человека — поля и покосы. Встретили жителей. Празднично одетые, с цветочными венками в руках они шествовали под звуки парных барабанов, струнных ситар и флейт, и танцевали. Царь изумился, когда выяснилось, что знатные граждане ближайшего отсюда города вышли его встречать. От правителя, назвавшегося Акуфисом, Александр услышал необыкновенную историю…

Город называется Нис. Основал его Дионис, когда проходил со своей шумной армией. Воевал с индусскими раджами, а после победы подарил свой культ вина как напоминание о его странствиях по Индии. Оставил здесь больных и раненых воинов выздоравливать, сам возвратился в Грецию.

После слов Акуфиса у Александра заколотилось сердце — вот предел пути, куда пришёл Дионис! А он пойдёт до Ганга и за Ганг, туда — откуда по утрам появляются золотогривые кони Гелиоса!

Чем дальше говорил Акуфис, тем больше изумлялся царь. Город поставлен у подножия священной горы Нис, от него получил название. Гора носит имя кормилицы малыша Диониса, будущего бога. Это об этой горе Нис Александр впервые услышал из своего сновидения, оказавшегося вещим. Теперь вот она, Ниса!

— Есть подтверждение всему, о чём я говорю, — поспешил правитель. — Покажу плющ, посаженный Дионисом; в Индии плющ больше нигде не растёт.

Сказал, что в окрестностях Ниса есть дикий виноград, дар Диониса местному народу; каждую осень нисские жрецы собирают терпкие ягоды, давят сок, превращая в хмельной напиток. После вызревания «крови Диониса» при его храме устраиваются празднества. Жители слушают истории жизни бога, шествуют в процессиях, украсив головы венками из лесного плюща. Весело проводят время… Как в Греции во время вакханалий!

Акуфис просяще сложил ладони у груди.

— Великий царь, нисейцы просят не ставить в городе гарнизон, позволить жить, как прежде, свободными и независимыми. Ведь так хотел Дионис.

Александр был счастлив, он встретился со своей мечтой. Он даровал жителям, что они просили. Но, уходя, потребовал триста всадников и ещё сто человек, умеющих управлять городом.

Акуфис растерянно развёл руками.

— Царь, разве город, лишившись ста наилучших из граждан, будет способен соблюдать в дальнейшем законы, традиции управления? Если хочешь, возьми вдвое больше всадников, но не оставляй город без власти. Иначе я не уверен, что по возвращении сюда через время ты застанешь в Нисе прежний мир и порядок.

Слова правителя убедили Александра: он взял с собой триста нисских всадников, обещав испытать их в скорых сражениях. Перед уходом царь пожелал, чтобы ему показали пещеру, где от мести Геры прятался малыш Дионис, незаконный сын Зевса. Проводник долго плутал в горах, пока не обнаружил тропу, вход зарос плющом. Внутри царь нашел всё то, что видел в том чудесном сновидении… Удивительно! Не оказалось только родника с бессмертной водой…

Вечером Акуфис с вельможами и знатными гражданами устроили пир в честь отбывающих из города македонян. Сотрапезники украшали головы венками из плюща, пили вино и славили Диониса. Веселье пошло, как в Греции или Македонии, вакхическое…

Царь объявил войску, что нашлась сказочная страна Диониса и теперь они пойдут ещё дальше…

СЛОВО ЦАРЯ

Александр с армией отправился покорять народы к югу от Кашмира, но успешному исполнению помешали муссонные дожди. Не привыкшие к влажному климату воины сильно уставали, их преследовали эпидемии, раны не заживали. Неудержимого царя ничего не останавливало. Воины с нечеловеческими усилиями совершали переходы через высокие горы с пропастями и опасными камнепадами, трудно проходимые леса с хищниками, дикими слонами и ядовитыми

змеями. Тяготы, которые они испытывали, их не так бы донимали, если бы они знали, куда ведёт царь, чего хочет в конце пути?

За Индом встретилась удивительная страна, где народ жил по особым законам: в гражданах воспитывалась жажда славы, величайшим почётом пользовалась красота тела. Миловидных детишек отбирали и воспитывали в общих школах, делая их сильными. Браки совершались без материальной заинтересованности, пары подбирались по красоте и физическим достоинствам. Об этом Александр услышал от правителя Сопифа, принимавшего царя как самого уважаемого гостя. Его дворец восхитил блеском драгоценных камней и золотом; они виднелись везде и на всём — повсюду. На вопрос царя, откуда у его подданных подобное отношение к красоте, Сопиф ответил:

— Наши мудрецы говорят, будто красота тела формирует душу человека. Привлекательно выглядит тот, у кого пригожее лицо и роскошное тело, а чтобы этого добиться, требуется быть здоровым. А здоровый человек тот, кто заботится о своём здоровье постоянно. Вот и получается, что степень телесного совершенства в каждом человеке обуславливается степенью совершенства жизненной силы или души.

Похоже на правду. Македоняне видели вокруг себя улыбающиеся лица жителей царства Сопифа; все выделялись правильной осанкой и красотой, сам правитель выглядел рослым и физически привлекательным мужчиной.

Александр запретил притеснять миролюбивое население царства, а Сопиф подарил ему сто пятьдесят ценных на охоте собак, огромных и злобных, способных одолеть в схватке льва. Желая продемонстрировать их выучку, Сопиф велел запустить двух собак в клетку с огромным голодным львом. Александр увидел достойную схватку заклятых врагов; как псы, действуя вместе, убили льва, хотя зверь храбро оборонялся и нападал. Когда егерь попытался ослабить хватку одной из собак на горле зверя, у него не получилось. Он кинжалом колол собаку, принуждая отпустить, а верное животное, не разомкнув могучие челюсти, истекало кровью, пока не свалилось бездыханным…

В соседнем княжестве македоняне вели себя не так миролюбиво. Его жители отказались повиноваться; началась осада города. Через месяц из-за нехватки продовольствия, желая сохранить жизни, осаждённые пошли на переговоры. Просили, чтобы царь позволил выйти воинам с оружием, а мирных жителей — женщин, детей и стариков — не лишать их жилищ.

— Клянусь Зевсом, — обещал Александр. — Пусть выходят.

А когда защитники крепости вышли наружу, предложил вступить в его армию; воевать против соплеменников. Воины отказались, и тогда их убили, а город разграбили и сожгли, не выпуская жителей из собственных домов.

Гефестион озабоченно обратился к Александру:

— Друг мой, ты не сдержал царского слова.

Александр усмехнулся:

— Я обещал выпустить из города воинов с оружием. Я выполнил клятву. Жители просили не лишать их жилищ, я не выгонял их оттуда. Не моя вина!

ОРУЖИЕ БОГОВ

Однажды случилось событие, необъяснимое ни умами жрецов, ни языком гадателей. Позже прорицатели между собой шептались, называли знамением, не благоприятным для царя…

В глубине густых лесов македонские всадники наткнулись на засаду вооружённых людей. Ожесточённая схватка длилась недолго, боевой опыт взял верх, всадники спешились, организовались и начали теснить неизвестного противника. А он словно растворился в густых переплетениях лиан. Македоняне с большой осторожностью прошли в том направлении, долго пробирались сквозь заросли и увидели обширную поляну. На противоположной стороне возвышался… полуразрушенный храм. Судя по заросшему деревьями состоянию, очень древнего вида. Среди воздушных корней и искривлённых стволов просматривались каменные руины с колоннадами, арками, башенками и фигурами каких-то богов.

Пока преследователи присматривались, у подножия храма появились человек и слон с громоздкой повозкой. На повозке лежала… труба, похожая на огромную улитку, широкое «ухо» направилось в сторону македонян. Человек засуетился и начал… дуть в трубу!

От повозки донеслись странные звуки… Из раструба исторгался тонкий вибрирующий звук; он усиливался и расширялся с каждым мгновением… Послышался пронзительный свист, достигшим слуха людей, настолько нестерпимый, что разрывал сознание, леденил душу… Вскоре невыносимый звук перешёл в высокий убийственный тон…

Воинов охватил ужас, появилось желание закрыть уши и ничего не слышать… Похоже, все сразу сходили с ума: кидались на землю, бросали оружие и пытались убежать от неизвестного невидимого убийцы… Кони, оставшиеся без седоков на привязи, чувствовали себя не лучше: шарахались и дико ржали, спотыкались и, неестественно подгибая ноги, брыкались и бросались на землю, катались, проламывая копытами черепа других коней, ломая ребра…

Македоняне неосознанно повернули назад, прятались за деревья, хотя никто не знал — как избавиться от этого кошмара… Бежали, куда ноги понесли, а когда остановились и собрались вместе, поняли, что некоторые из них потеряли рассудок.

Александр устроил расследование, но вразумительного ответа от командиров и воинов не получил. Советники тоже не объяснили. Он сердился оттого, что не понимает природу случившегося. Но верил, что с его людьми произошло на самом деле, и это дело богов…

К нему привели старого брахмана, одетого в дхоти — широкополую одежду белого цвета и с ритуальной меткой на лбу — тилак, что указывало на принадлежность к варне — высшему брахманскому сословию. Прорицатель Аристандр, устроивший встречу, сообщил царю, что брахман является потомком древнего рода, перекочевавшего с Севера в Индию тысячу лет назад.

Брахман не удивился, когда услышал о диковинной «трубе». Пояснил, что воинов царя встретили жрецы древнейшего храма, хранители космических тайн. Они применили саммах — тайное оружие богов. Саммах способен убить всех воинов. Жрецы только предупредили, чтобы они не приближались к храму.

Александр слушал со вниманием. Глаза его загорелись.

— Я сын бога, и мне понадобится оружие богов. Хочу иметь саммах. Помоги, и ты будешь самым богатым брахманом. И богов ваших не забуду дарами.

Брахман безразлично покачал головой.

— Боги предупредили тебя, царь. Боги дали знать, чтобы ты ушёл из Индии. Это их земля.

Александр изменился в лице.

— Ты лжёшь, брахман! Я казню тебя, и ты встретишься со своими богами! Расскажешь им, кто будет обладать Индией!

Прорицатель, вступился за брахмана:

— Брахман говорит то, что знает, а знает он много недоступного для остальных людей. Казнить его нельзя, в Индии брахманы — священные люди. Их убийство расценивается тяжким грехом, хуже убийства священной коровы.

Услышав Аристандра, царь остудил свою невоздержанность в гневе, отпустил брахмана и в знак примирения передал с ним дары для собратьев по духу. Обдумывая случившееся, он запретил историографам записывать в эфемериды эту невероятно странную историю. И впервые задумался, угодно ли богам его посещение Индии?

ДЕВУШКА С НАЧИНКОЙ

Насмотревшись на ошеломительную роскошь во дворцах индийских правителей, царь Александр не сдерживался в желаниях окружить себя вызывающими декорациями восточной деспотии. При нём теперь состояли тронные жезло

носцы, сопровождавшие при торжественных выходах и приёмах.

Вход в резиденции охраняли три ряда «пурпурной гвардии» и до тысячи копьеносцев. В царской охране теперь служили боевые слоны со сверкающими позолотой бивнями, накрытые ковровыми и шёлковыми накидками.

Для приёмов чужеземных послов и заседаний Совета существовал огромный шатёр, внутри которого вдоль стен замерли сто гипаспистов с серебряными щитами. Александр восседал на золотом троне персидских царей в окружении телохранителей — все по отбору, гиганты и силачи. Во время походов и в перерывах между сражениями регулярно давались театральные представления, проводились мусические и поэтические состязания, устраивались атлетические игры. Александр проводил досуг в играх с друзьями, принимал участие в охоте и находил время встречаться с философами. В поисках наилучшего обустройства новой державы он внимательно слушал мудрые советы, обменивался мнениями в надежде найти разумное решение.

В один из таких дней в резиденцию прибыло посольство правителя дальней индийской области. Посол передал царю письмо с заверениями в дружбе и союзничестве, передал дары: двух слонов для царского выезда, ручных леопардов на поводках, дорогие чаши, инкрустированные редкими камнями, оружие с золотыми вставками, шёлковые ткани. Передав всё, посол произнёс:

— Великий царь, мой повелитель, выражая преданность, передаёт драгоценный подарок, редкой красоты гурию, способную одарить тебя неземной любовью.

Девушка с длинными жгуче-чёрными волосами прекрасно выглядела: стройная, гибкая, взгляд миндалевидных глаз поражал наивной покорностью и готовностью исполнить всякий каприз господина… Царь любезно принял дары, девушку велел привести вечером в спальню…

Едва завершился приём, к Александру явился Гефестион; лицо выдавало тревогу.

— Друг мой! — выкрикнул он. — Не вздумай лечь с этой девицей!

— Это почему?

Царь улыбнулся, подозревая Гефестиона в обычной ревности.

— Неужели нам с тобой мало вечеров, проведённых вместе? В девушке есть нечто, что я хочу обнаружить. И ты не помешаешь мне, милый друг!

Александр рассмеялся, ему понравились собственные слова.

— Ты прав! В ней действительно есть «нечто», и я помешаю тебе! — горячился Гефестион. — Она со страшной начинкой!

Волнуясь, он сообщил Александру, что слуга посланника раджи рассказал, что знает тайну девушки. Согласился за деньги открыть. «Царь умрёт, если проведёт ночь с девушкой» — сказал слуга.

Раджа затеял убить Александра, поручив магу вложить капсулу с медленно действующим ядом в природное лоно красавицы. Девушка об этом знает, как знает, что в любом случае умрёт. Ей обещали счастливую жизнь в небесном саду… Александр в Египте слышал о женщинах, которых в древности жрецы использовали против нежелательных им фараонов. Но предположить, что подобное произойдёт с ним в Индии, не мог! Он подумал и с загадочной улыбкой сказал:

— Прошу, Гефестион! Не дай мне остаться в долгу перед щедротами коварного раджи.

На другой день посол отбыл домой с дарами Александра своему господину. Среди ценностей вёз в ларце древнеегипетскую рукопись о секретах изготовления ядов; её листы царь велел пропитать смертоносным составом длительного действия.

КОНЕЦ МЕЧТЕ

В упорных сражениях македонская армия продвигалась на Восток, но чем больше она переходила за Инд, тем враждебнее становилось население. Оставляемые гарнизоны не справлялись с волнениями жителей городов; усмирения и казни не давали нужного результата. Александр не придумал ничего лучшего, как уничтожать восставшие города вместе с жителями. При этом он ценил героизм людей из стана противника.

Однажды к нему привели пленного индуса, оказавшегося прославленным стрелком из лука; говорили, что его стрелы пролетали сквозь перстень на расстоянии в стадий!

— Покажи своё искусство, — пожелал царь.

— Я не смогу исполнить твою волю, — ответил индус.

— Тогда я вынужден тебя убить.

— Делай со мной, что хочешь, но все дни, пока я у тебя плену, я не упражнялся с луком. Боюсь промахнуться.

Александр поразился словам стрелка.

— Ты предпочёл принять смерть, чем оказаться ниже заработанной тобой славы!

Отпустил индуса с миром и с царским даром: драгоценным луком персидских царей.

* * *

Нарастающее напряжение от усталости не способствовало поддержанию воинской дисциплины; участились грабежи мирного населения, стихийные попойки в лагерях, неповиновение командирам. Александру регулярно докладывали о начале разложения среди военных, упадка морального духа воинства и, самое важное, что в походных палатках всё чаще обсуждаются вопросы, куда и зачем ведёт их царь? Он замечал, что с каждым днём рядом с ним оставалось всё меньше людей из тех, кто уходил с ним из Пеллы, не задававших ему вопрос: «Зачем мы здесь?» или «До каких пор будем воевать?» Остальные выжидательно молчали. Из одежды на воинах уже мало осталось македонского или греческого, всё персидские да индийские платья; по ним сразу не определишь, эллин перед тобой или варвар… Вот почему армия однажды открыто отказалась идти дальше; потребовала прекращения боевых действий и возвращения домой.

К этому дню Александр сам начал сомневаться, правильную ли избрал цель, не ошибся ли в намерениях покорить Ойкумену до окраинных земель. Знающие люди говорили, что за Индом простирается большая страна, где течёт ещё одна река — Великий Ганг. На её берегах живут народы, их число не сосчитать, но во много раз больше, чем покорённых Александром в Азии! Но и это ещё не всё — за Гангом есть земля, населённая людьми с жёлтой кожей и узкими глазами. Границей их страны служит Океан, а за Океаном ещё живут люди, но другие… Ойкумена бескрайна, бесконечна, её нельзя завоевать за одну человеческую жизнь, если ты не бессмертный!

Новые познания мира вносили в душу сомнения, а поскольку ими делиться не с кем, сомнений с каждым днём становилось ещё больше… Узнав о роптании в армии, Александр созвал Совет военачальников, чтобы определить для себя, кто готов идти с ним до конца. Правда, до какого конца, он и сам не знал…

На Совете он убеждал военачальников, а более себя, что имеет надёжные сведения, что за Гангом народы ждут их прихода.

— Неужели мы откажем им в покровительстве вашего царя? — задал он вопрос. — А уже потом, слово царя, завершим военную кампанию.

Первый выступил хилиарх Кен; высказал пожелание войска— прекратить поход и вернуться в Македонию. Иначе, сказал, последствия окажутся губительными для воинов.

Александр попытался пристыдить участников Совета:

— Вы называетесь моими друзьями, а сами отказываетесь следовать за мной, верить, как прежде! Я не сомневаюсь в пользе продолжения похода и хочу убедить вас в вашей неправоте. Но если вы будете настаивать на своём, я подчинюсь воле большинства. Если моё предводительство над вами кажется вам заслуживающими упреков, мне нечего более говорить; для меня, вы знаете, нет другой цели, кроме самой борьбы. За Гангом, если пойдёте за мной, вас ожидает слава, богатая добыча, счастье. Тогда и поговорим, следовать ли нам дальше по дороге счастья или возвращаться. Неужели вы отказываете сами себе в славе?

Военачальники встретили речь царя выразительным молчанием. Понимая, что теряет контроль над ними, Александр продолжал горячо убеждать, чтобы ему верили в его замысел до конца. Напрасно!

В результате настойчивость военачальников пересилила упорство главнокомандующего. В абсолютной тишине он прекратил заседание и остался наедине с нерадостными мыслями…

На другой день в надежде на поддержку небожителей царь совершил жертвоприношения всем эллинским богам. Жрецы неизменно объявляли о дурных предсказаниях. Разочарованный, обиженный на всех — на богов, жрецов, полководцев и армию, он удалился в шатер и три дня не выходил, оставаясь в печали.

Армия, узнав о разговорах на Совете, напряглась в ожидании; соображали — на что решится царь? Через три дня глашатаи возвестили: «Возвращаться!»

Радость переполняла души воинов. Армия сразу превратилась в недисциплинированную массу возбуждённых пьянством воинов; командиры не владели ситуацией. Всеобщая попойка продолжалась четыре дня, и всё это время царь не владел ситуацией в армии и в подвластной ему Державе.

На фоне всеобщей радости неприметно прошло одно печальное событие, хотя в другое время на это обратили бы внимание. Утром после заседания Совета не проснулся полководец Кен, полный сил сорокалетний мужчина. Кто-то слышал на погребении, как Александр произнёс: «Боги ничего не прощают».

Перед тем как оставить индийскую землю, царь поручил строителям отметить каким-то значимым сооружением крайнюю точку, куда он дошёл с армией. К востоку от Амритсара* возвели двенадцать каменных алтарей — по числу богов Олимпа; ещё Александр поставил алтари с надписями: «Моему отцу Амону», «Брату Гераклу», «Брату Аполлону». Между алтарями соорудили колонну из меди с выбитыми словами: «До этой черты на земле прошёл из Македонии царь Александр».

СПЛАВ ПО ИНДУ

Понадобилось много времени, прежде чем македонская армия, оставив в индийских городах гарнизоны и царских наместников, отправилась в обратный путь. В условиях жесточайшей нехватки корабельных мастеров и строительных материалов соорудили несколько сотен грузовых судов, наняли торговые корабли.

В назначенный день Александр совершил богатое жертвоприношение; обратился за поддержкой к Посейдону, также к божествам водных стихий — спасительнице Амфитрите, Океану, нереидам и богу реки Гидаспу. Бросив в мутные воды три золотые чаши, велел трубачу подать сигнал. Поднялся невообразимый шум; долго грузили обозное имущество и лошадей, фураж и продовольствие, затем воины взошли на суда, каждый со своей командой. Раздались возгласы кормчих, матросы распустили паруса, гребцы опустили вёсла. Сплав по Инду начался…

По мере продвижения армии впереди бежало громогласное эхо; оно отзывалось по берегам, распугивая всё живое на многие стадии вокруг, и затихало вдали, путаясь в переплетениях лиан и густых ветвях. Александр затаил обиду и недовольство на полководцев, принудивших его расстаться с мечтой, не до конца разгаданной им сказочной Индией. Поэтому избрал обратный путь не из лёгких, по новым территориям с враждебными племенами. Заодно грабежи и мародёрство населения компенсировало моральные и материальные издержки отступления.

На первых порах встречались мирные поселения, откуда за ними с изумлением и опаской наблюдали тысячи глаз. Эти индусы ещё не видели чужеземного воинства и такого скопления речных судов. Македоняне добродушно приветствовали с палуб, размахивали руками. Их провожали песнями, танцами, бросали в воду цветочные гирлянды…

Иногда приходилось высаживать пехоту на берег и по ходу умиротворять враждебное население. Это случалось, когда племя не пропускало флотилию, перегородив реку скованными между собой брёвнами. Как правило, удавалось договариваться, откупившись дарами вождям. К середине сплава Александру донесли, что впереди — новая преграда, но мятежники ожидают в прибрежной крепости. Возглавив конный отряд, царь за четыре дня прошёл почти сорок тысяч стадий лесом, а когда неожиданно появился у крепости, начал штурм с помощью переносных лестниц. Первым взобрался на стену. Трое телохранителей едва поспевали за ним. За ними вслед больше никто из телохранителей не успел. Наверху вступили в схватку сразу с двумя десятками защитников. Царя враги определили по красному плащу и ценному оружию. Раздался громкий клич, и в предвкушении убить ненавистного завоевателя мятежники с яростью бросились на македонян, используя выгодную для них ситуацию.

Наверху им пришлось вступить в схватку сразу с двумя десятками защитников, определивших царя по красному плащу и оружию. Раздался их громкий клич в предвкушении убить ненавистного завоевателя!

Александр с телохранителями едва успевал отбиваться. Но нападавших оказалось слишком много, и они всё прибывали. Но пока умение македонян владеть оружием брало верх, им удавалось отражать дикий натиск, доставать мечами каждого, кто пытался их убить. Мятежники поняли, что им не справиться, отступили на безопасное расстояние и стали стрелять в них из луков. Это принесло успех: погиб один телохранитель, двух остальных ранило, затем стрела пробила кожаный панцирь Александра, вонзилась в грудь. Он обездвижен от боли, но, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, усилием воли удержался на ногах… Оставшиеся в живых телохранители, раненые, как могли, прикрывали царя щитами и отбивались от наседавших врагов.

Македоняне, безрезультатно осаждавшие стены крепости, услышали, что царь ранен, нуждается в помощи. Ужасная весть заставила штурмующих бесстрашно карабкаться по лестницам и верёвкам с крючьями, не жалея жизней, под градом вражеских стрел, камней и копий. В одно мгновение десяток воинов прорвались к месту схватки и спасли Александра… Потом пробились к воротам, перебили защитников и впустили отряд вовнутрь.

Покидая взятую ими крепость, македоняне не позволили никому выходить, ни воинам, ни жителям; заперли ворота и подожгли. Долго сквозь гул пожарища доносились душераздирающие крики…

Помимо стрелы, застрявшей в груди, Александр перенёс удар дубинкой в шею; сильно болела голова, тошнило. Извлечь стрелу сразу не удалось, она застряла в грудной кости, а отпиливать конец не решались, боясь повредить кость. Заметив нерешительность лекарей, он попытался сам отрезать кинжалом стрелу у панциря; ругал лекарей за трусость, говорил, что, если они не сделают свою работу, их примут за изменников и заговорщиков. В итоге лекарь осмелел, наконечник удалось извлечь.

Слух о том, что царь ранен и находится при смерти, разнёсся по македонской флотилии. Воины приуныли, в их отважные сердца вселилась неуверенность в своём будущем. Кто доведёт их в Македонию?

Семь дней бились царские лекари над раной. Александр вытерпел все муки, покорялся воле медиков, терпеливо пил лекарственные составы. На радость воинам, вышел на палубу корабля, заметно похудевший, бледный, но живой. Рана ещё не затянулась, но опасности не представляла. На палубе установили койку, чтобы все видели, что он жив и почти здоров.

Во время лечения лекарь осмелился укорить царя за неосторожность в бою.

— Ты подвергаешь себя опасности, за что потом страдаешь!

В ответ услышал:

— Молчи! Это для тебя царь — всего лишь больной. Кто называет себя мужчиной, тот действует. А действие предполагает для мужчины страдание!

ПЕСКИ ГЕДРОСИИ

Девять месяцев флотилия Александра сплавлялась к устью Инда. Македоняне впервые в жизни увидели огромный океан с неизвестным до сих пор пугающим явлением — приливами и отливами, делающими речные суда неуправляемыми. Александр не сдерживал себя от радости, когда корабль закачался в волнах, а индийский кормчий показал на садившееся солнце:

— Персидский залив. Плывёшь туда, будешь в устье Евфрата. Там Вавилон!

В дар Посейдону принесли упитанного белого быка; сбросили в волны, а он не соглашался тонуть, мычал и бил ногами по воде, пока не захлебнулся. Жрецу не понравилось его поведение, он намекнул царю, чтобы остерегался неожиданностей в плавании. Предложил бросить в волны золотую чашу для возлияний, что царь и совершил, жертвуя Диоскурам и матери Ахилла, Фетиде. Просил покровительствовать флоту в дальнейшем плавании. Затем скомандовал флотилии следовать за ним вдоль берега на запад.

Все корабли без происшествий достигли берегов Эритрейского (Аравийского) моря, где армия разделилась на три части. Восемь тысяч воинов на кораблях под командованием Неарха отправились к устью Евфрата, где ему велено ожидать подхода армии; флотоводец получил распоряжение исследовать по пути побережье, выбирая удобные гавани для стоянки кораблей и намечать места для закладки новых городов.

Александр предполагал продолжить плавание с Неархом, но оставить восемьдесят пять тысяч воинов на сухопутном марше кому-либо из полководцев не рискнул. Сам повёл через Гедросию*, не предполагая, сколько смертельных трудностей предстоит преодолеть на пути.

И всё же одну отрядную колонну доверил Кратеру, поручив идти на Ариану*, оставшуюся вне македонского влияния, по слухам, богатейшую страну; её жители ещё не познали власть царя Александра.

Пока шли по обжитым районам Гедросии, хватало пищи и воды. Но когда вступили в зону пустыни, много лишений выпало на долю воинов. Два месяца преодолевали неприглядную местность. Из-за нехватки воды часть воинов погибли, некоторые, отклонившись от маршрута, отстали от товарищей, заблудились, многие заболели и не смогли идти дальше… Физические силы на исходе, всё чаще приходило отчаяние. Царя спасало честолюбие: в этих местах когда-то погибло войско Семирамиды; а он обязан выжить и добраться до Вавилона!

В общей сложности, сорок пять тысяч воинов расстались с жизнью в безжалостных песках. Такова своеобразная месть Александра армии за бунт на берегах Гиспаса!

Остатки войска вместе с царём пришли в Карманию* — благодатную прибрежную страну с цветущими виноградниками, и были безмерно счастливы. Сюда же подошло войско Кратера, вернувшееся из Арианы с богатой добычей.

Корабли Неарха в поисках удобных гаваней задерживались по пути, но команды с заданием справились и без потерь вошли в Персидский залив. Самым впечатляющим явлением показалось появление странного морского чудовища: большая рыба-зверь плавала в опасной близости от кораблей, ныряло и грозила потопить корабль Неарха. Всё обошлось…

ПИР НА МАРШЕ

Отягчённый нерадостными думами Александр возвращался в Вавилон через Карманию. До предела измождённая переходами армия двигалась неспешным шагом, каждый воин погрузился в собственные переживания, безрадостно осмысливая пройденные годы войны… Военачальники, наблюдая их настроение, предложили царю остановиться на привал и устроить угощение. Александр поначалу возразил, не желая задерживаться, но передумал и предупредил, чтобы во время пирушки переход не прекращался…

Походное "застолье» началось с царской колесницы, разукрашенной персидскими коврами и пурпурными тканями, в упряжке восьмерки коней. Её сопровождали колесницы военачальников и вельмож. По армии прошёл слух: «Царь велел пить и радоваться жизни, но не останавливаться!», и вскоре ряды всадников и пехотинцев и вспомогательных отрядов оживились.

Раб-виночерпий подливал в кубки драгоценные вина персидских царей, благоухающие пряностями. Слышались здравицы:

«Великий Александр, сын Зевса, тебе слава!» Опустошались кувшины, из царского обоза приносились другие; вино разливалось по чашам и кубкам, а слуги едва успевали подвозить блюда, приготовленные в передвижной придворной кухне, где привычно суетились царские повара.

Вслед за передовым отрядом продвигалась остальная армия. Замыкали шествие обозы с торговцами, рабочими, музыкантами и гулящими женщинами. Все пили вино. Радовались неожиданному послаблению в дисциплине, шли в походе и пили вино из собственных запасов. А когда оно закончилось, им давали из царских запасов. Радость изливалась через край. Воины пьянели, и больше не от вина, а от усталости и щемящего чувства ожидания встреч с родными и друзьями и предстоящей мирной жизни, без сражений и крови. Шум всеобщего оживления перекрывался нестройными звуками медных и роговых труб и дудок, выдаваемых нетрезвыми музыкантами. С печальным надрывом вторили флейты и арфы; армейские актёры-комедианты веселили шуточками, плясали, нетвёрдо держась на ногах и падали. Жрицы любви и подруги воинов сбежались от обозов, где находились во время переходов и сражений, и теперь теснились рядом с возбуждёнными от вина мужчинами; угощались вином, подзадоривая воинов грубыми шутками и жестами… В таком состоянии походный строй македонской армии напоминал шествие безумцев…

Не все воины смогли выдержать необычное испытание. Переступив предел физических сил, они останавливались на короткий отдых, засыпали и больше не просыпались… Их товарищи проходили мимо, сами едва держась на ногах, не задерживались, понимая, что и они могут оказаться в их положении. Пьяные командиры не беспокоились за отставших воинов, оправдываясь перед собой тем, что те проспятся и догонят колонну… Увы, позади последнего отряда равнина усеялась поверженными, словно в битве, телами…

Семь дней и семь ночей продолжался «пир на марше». А если бы в тот момент нашелся достойный противник? Нет, у македонского царя противников больше не осталось…

* * *

По возвращении из Гедросии царь надолго обосновался в Сузах, хотя задерживаться поначалу не предполагал. Он получил сведения, что в его отсутствие у назначенных им наместников происходило брожение настроений. Из Индии нередко приходили слухи о его гибели, прежде всего, после ранения, и по этой причине назначенные им на ответственные должности вельможи — из персов, греков или македонян — предпочитали не служить царской казне, а лично безудержно обогащаться. Время зря не тратили!

Первым от царского гнева пострадал перс Абулит, назначенный наместником Суз. Предавший в своё время царя Дария, он перекинулся на службу к Александру, но до конца не осознал своего положения. Македонский царь, уходя в Индию, поручил ему заготовить продовольствия и фуража для армии. А сейчас потребовал показать исполнение. Абулит не знал, что ответить и что показывать, — царская казна пустая, а когда проверили кладовые в его имениях, обнаружили корзины с золотом и серебром, незаконно собранные с населения Суз.

Царь повёл Абулита на конюшню и велел ссыпать наворованные монеты в кормушки. Кони принюхались и безразлично отвернулись.

— Видишь, мои кони не едят твои деньги! — возмутился Александр, после чего отправил Абулита к палачу.

Следом наступила очередь сына Абулита, Оксиадора. Александр поставил его главным сборщиком в городе Паретакен*; оттуда к царю приходили жалобы на несправедливые поборы. Убедившись, что Оксиадор обворовывал его, царь велел задушить его. Следом повесил Бариакса, сатрапа Мидии, дерзнувшего провозгласить себя независимым правителем. Расстался с жизнью сатрап Орксин, обвинённый в неуважении царю; Александр обязал его привести в порядок гробницу царя Кира Великого в Па-саргадах, сохранять от грабителей. Когда Александр во второй раз посетил гробницу, он увидел её полностью разграбленной: золотые предметы и ценные вещи исчезли, саркофаг разбит на куски, мумифицированное тело валялось на полу, голова отдельно. Ошеломленный дерзостью воров и, главное, неповиновением Орксина, Александр велел повесить сатрапа, как заурядного разбойника. За невыполнение царского распоряжения и попустительство в связи с осквернением гробницы казнили македонского стратега Полимаха, назначенного управлять Пасаргадами, несмотря на боевые заслуги и заступничество военачальников.

После расправы с виновными вельможами Александр поручил строителю Аристобулу положить в гроб останки персидского царя и восстановить всё вокруг, не жалея золота. По окончании работ усыпальницу закрыть каменной плитой, повесить царские печати и дальше охранять.

* * *

В 324 году до н. э. из Суз в Грецию на Олимпийские игры царь отправил глашатая с указом «для торжественного прочтения перед греками». В нём Александр помимо титула «царя Македонии, протектора Фессалии, Фракии и прочее» провозглашал себя царём Азии. Ссылаясь на данную ему высшую должность предводителя Коринфского союза греческих городов, он потребовал «упразднения тираний, возвращения всех изгнанников, за исключением повинных в кощунстве и убийстве, в родные города, а если кто не подчинится, того принудит». Утверждая, что он своими делами превысил значимость двенадцати подвигов Геракла, Александр потребовал от греков, да и от македонян называть его «Сыном Амона», а не «сыном Филиппа» и оказывать божественные почести: устанавливать статуи и совершать культовые обряды. Народные собрания в городах Греции немедленно откликнулись на призыв и в посланиях к нему называли его «Царь Александр, непобедимый бог».

СВАДЬБА В СУЗАХ

В Сузах Александр распорядился перевести для него надписи и тексты, касающиеся ритуалов персидских традиций. Обязал поддерживать персидских огнепоклонников с их почитанием священного Огня как символа постоянства царской власти. Пригласил в своё окружение магов из персидской религиозной элиты. Маги передали ему волю верховного бога Ахурамазды занять древний престол персидских царей, освободившийся после гибели Дария. Но не по праву победителя, а по закону, женившись на одной из представительниц рода Ахеменидов. Указали подходящую к случаю невесту — дочь Дария, Статиру.

Друзья и военачальники, привыкшие за последние годы не противоречить Александру, восприняли его предложение без осуждения. Но им пришлось удивляться, когда он объявил о намерении одновременно жениться на Парисатиде, дочери царя Артаксеркса III Оха, отравленного царским евнухом пятнадцать лет назад. При этом Александра не смутило обстоятельство, что недавно он связал себя узами «законного» брака с бактрийкой Роксаной, обязал всех называть её царицей. Брак совершался по эллинским обрядам; сейчас она беременна, и македоняне с нетерпением ожидают наследника македонского престола. В статусе «законной» супруги до сих пор числилась возлюбленная Барсина, она растит малолетнего сына Геракла.

Александр понимал, что в Греции и Македонии не одобрят его «персидский выбор» из-за Роксаны. Он попытался объясниться с Аристотелем, питающим к нему симпатии. Послал в Афины гонца с письмом, где писал, что «…смешанные браки спартанцев с иноземными невестами в своё время сыграли значительную роль в укреплении их государства, и они стали сильными… Вот и я хочу укрепить своё многонациональное государство и попрошу не сердиться на меня»… Бывший наставник не выразил радости или одобрения; подобрал подходящие «сильные выражения», пытаясь образумить, «пока не поздно»…

На Аристотеля Александр не обиделся, но продолжал быть уверенным, что поступает правильно в интересах новой государственности на Востоке.

Непревзойдённые полководческие успехи Александра в Азии, поход в Индию, давший пополнение казны невиданными прежде богатствами, заметно повлияли на его и без того скверный характер, повернули сознание от изначального эллинского воспитания в сторону азиатской деспотии. Из Индии он вернулся свершившимся помазанником божьим, для него не существовало нравственных запретов. Всё дозволено! Оттого решения его в последнее время становились всё больше непредсказуемыми. Отсюда желание иметь нескольких официальных жён, гарем и прочие атрибуты азиатского властителя.

Отношения с «жёнами» у Александра складывались достаточно добрые, и всё равно он поручил бывшему главному евнуху Дария подыскивать в гарем юных красавиц. Евнух доверительно сообщил, что наложниц придётся содержать столько, сколько дней в году, чтобы Великий царь не скучал, чувствовал разнообразие. Но это произойдёт нескоро, через год или два, а до тех пор девушки пройдут специальное обучение у старых, умудрённых опытом рабынь гарема Дария. Будущие наложницы правителя должны освоить язык повелителя, чтобы вести разумные беседы, изучить придворные правила, разбираться в литературе, поэзии, танцем возбудить любовное настроение и желание правителя, играть на музыкальных инструментах. Ко всему надобно научиться подавать любимые повелителем блюда и сладости. А ещё в совершенстве познать искусство ухода за собой, со вкусом одеваться и подбирать украшения. Всё — не только искусство греческой богини Афродиты и её сына Эрота!

Александр рассмеялся:

— Ты наговорил мне столько мудрёного! А я тебе подскажу, что по пути в Индию и обратно при моём дворе собралось немало прелестных молодых рабынь и служанок, там же есть евнухи и милые мальчики. Обрати прежде туда свой взор.

Поручив придворным готовиться к свадьбе, царь ещё раз удивил окружение тем, что намерился в тот же день соединить брачными узами сто македонских командиров с невестами из знатных персидских семей. И несущественно, если кто из них в Македонии имеет жену и детей.

Другу Гефестиону предложил взять в жёны Дрипетиду, младшую сестру своей невесты Статиры. Александр хотел, чтобы дети Гефестиона приходились ему племянниками — в нужный момент брак признает законным положение Гефестиона в Персии и позволит ему — или, по крайней мере, его детям, — иметь право на азиатский престол. Кратеру отдавалась племянница царя Дария, Амастрида, дочь Оксиарта. Атропата, дочь наместника Мидии, досталась Пердикке. Дочь престарелого перса Артабаза, Артакама — Птолемею, а её сестра Артопида — Эвмену. Оказал царь доверие своему любимцу, флотоводцу Неарху, отдав дочь своей наложницы Барсины от прежнего брака с родосцем Ментором. Селевка обязал жениться на дочери согдийского мятежника Спитамена.

Помимо того царь устраивал бракосочетание десяти тысячам воинов-македонцев на женщинах из Персиды, Бактрии, Мидии, Парфии, Согдианы. Никто из друзей Александра, тем более рядовых воинов, не посмел возразить, а у него имелись на этот счёт свои дальновидные планы. Он мечтал о том времени, когда рождённые в подобных браках дети вырастут и станут новым поколением в новом государстве. В походе многих воинов сопровождали восточные женщины, пленницы, ставшие наложницами; в случае брака их связь узаконивалась, а потомство признавалось наследниками. Некоторых «женихов» беспокоило наличие у них в Македонии семьи. Но когда они узнавали, что царь оплачивает все расходы и щедро даёт на «приданое» невестам, примирялись с его замыслом.

С подачи Александра теперь никого из македонян не должно заботить смешение рас. А их дети в будущем создадут надёжную почву для доверительных отношений между местным населением и новой властью, что давало надежду на приобщение покорённых злой силой народов к эллинской культуре, через неё — терпимости к новой власти.

* * *

Шатёр, вместивший праздничное застолье, представлял собой огромный навес, сшитый из разноцветных материй с рисунками, расшитыми золотыми нитями. Его подпирали пятьдесят колонн с рельефной резьбой, золотыми и серебряными пластинами с драгоценными камнями. Со специальных перекладин свешивались драгоценные ковры с изображениями цветов и зверей, вышитые золотом. По центру возвышался невообразимо длинный стол — по его стороне разместились сто лож, покрытых свадебными коврами. Рядом столы для посланников из разных концов новой Державы царя Александра.

Необычный свадебный день в Сузах начался с бракосочетания Александра с его невестами Статирой и Парисатидой. После свершения по персидским канонам главного обряда в шатёр приводили других невест, одну за другой, покрытых полупрозрачной накидкой. Каждый жених, кому предназначалась невеста, поднимался и шёл навстречу, брал за руку. Подводил к царскому трону, где находился алтарь. Совершался жертвенный обряд, и главный маг извещал, что супружеская пара угодна богам… Жених целовал невесту, царь одаривал богатым подарком, невесту — ценным приданым. Гости вручали дары и желали парам счастья и детей. Жених отводил невесту к «семейному» ряду, где они ожидали очередную семейную пару. Каждый раз голосящие трубы возвещали о начале и конце священной церемонии; присутствующие радовались, хлопали в ладоши и поднимали чаши с вином.

Удивительная по замыслу свадебная церемония длилась пять дней. По окончании участники — «молодожёны» и гости — получили в дар от царя по золотому кубку со свадебного стола.

* * *

Посланник одного индийского князя преподнёс Александру две великолепные чаши из цветного стекла. Дар неслыханной ценности, поскольку никто из эллинов подобного материала ещё не знал. Изделия понравились мастерством исполнения и необычностью материала. Александр вместе со всеми восхищался, а потом… разбил, изумив окружающих. В гробовой тишине пояснил:

— Представьте себе, что из-за неловкости моих слуг со временем эти чудо-чаши будут разбиты одна за другой. И каждый раз после такой потери я бы огорчался и гневался. Так не лучше ли одним сильным огорчением сейчас устранить повод для многих огорчений в будущем?

В Греции и Македонии, когда узнали о коллективной свадьбе, удивлялись и потешались. Многие браки, совершённые в Сузах, со временем распались, и когда после смерти царя македоняне возвращались в Отечество, восемьдесят восемь гетайров отказались от жен из Суз. Никто не посмел забрать с собой детей от них. Пришлось местной власти брать на попечение сыновей от подобных браков. С возрастом из них получились стойкие к испытаниям воины, пополнившие гарнизоны в городах Азии, Египте и на Востоке. Девочек с македонскими корнями успешно выдавали замуж и отдавали в гаремы представителей придворных элит.

Недолго длилось супружеское счастье Александра со Стати-рой: отставленная от двора, мстительная по натуре, согдианка Роксана не без помощи ближайших друзей царя заманила доверчивую соперницу подложным письмом в дом к её родной сестре Стагире. Обеих настигла смерть от наёмных убийц; трупы бросили в старый колодец и засыпали землёй, чтобы сделать невозможным расследование…

В скором времени при невыясненных обстоятельствах скончалась Парисатида. Александр понимал, что оба случая связаны одной причиной — не обошлось без придворного заговора, и хотя подозрение определённо падало на царицу Роксану, дознаваться не стал. В чреве она носила его ребёнка. Затем государственные дела отвлекли Александра от расследования, а неожиданная смерть лучшего друга, милого Гефестиона, затмила все остальные печали…

КОСТЁР ДЛЯ ГЕФЕСТИОНА

Из Суз Александр направился в Хагматан, где совершил жертвоприношение в честь возвращения из Индии. В лучших эллинских традициях устроил для армии и представителей множества посольств атлетические Игры, мусические состязания и театрализованные представления. После удачного завершения грандиозного мероприятия принял участие в семидневной попойке, организованной Гефестионом.

К этому времени друг детства становится самым могущественным после него человеком. Он гиппарх, или главнокомандующий объединённой греко-македонской конницей, ещё хили-арх — командир почётной гвардейской тысячи царского двора. Он Великий визирь — вершитель важных государственных дел, полномочный заместитель царя на случай его отсутствия или болезни. После коллективной свадьбы в Сузах он ещё его зять.

Друг юности царя отличался вспыльчивым нравом, излишним упрямством и высокомерностью в общении с остальными друзьями царя. Хотя в смелости и уме, благородстве и прямодушии ему невозможно отказать. Царь знал все его недостатки и достоинства и без опаски доверял как самому себе. Ценил в нём умение повелевать и подчиняться, в общении с друзьями быть обходительным и очаровательным. Хотя однажды кому-то сказал: «Гефестион — ничто, если отнять у него царя»…

Гефестион много времени проводил с Александром, повторил в себе некоторые его черты, безотчётно подражал в привычках и в одежде. На пирах, зная любовь царя к мифологии, часто представлялся не обычным сотрапезником, а кем-то из обожествлённых героев — Кастором, Патроклом, Ахиллом, Гераклом.

На праздничном пиру в Хагматане Гефестион как хозяин застолья безудержно пил неразбавленное вино и много ел. На седьмой день он на спор с Птолемеем выпил полную «Чашу Геракла*» и сразу, как говорили очевидцы, «обомлел»…

На носилках его отнесли домой, царь лично сопровождал. Вызвали лекарей, советовались — определили лихорадку. Личный врач Гефестиона подал больному рвотное. Ему стало лучше. Лекарь приготовил оздоровительный настой, дал испить, и Гефестион почувствовал облегчение. Заснул. Успокоенный Александр оставил друга, отправился назад к сотрапезникам продолжать пирушку. Лекарю поручил не оставлять без надзора и внимания.

Состояние Гефестиона у лекаря не вызывало больших опасений; он на время отлучился готовить новое снадобье, а когда вернулся, увидел хозяина в бессознательном состоянии. Бросились звать Александра, а когда царь поспешно явился, не застал друга живым.

Потрясённый горем Александр отправил лекаря умирать на придорожной перекладине, как поступали только с разбойниками. С обидой и огорчением заявил жрецам Асклепия, пришедшим с соболезнованиями:

— Ваш бог дурно поступил со мной. Не спас друга, а разве я не любил его, как собственную голову?

Что произошло у постели больного в отсутствие лекаря? Если Гефестион пошёл на поправку, тогда отчего умер? Александр заподозрил отравление милого друга с участием кого-то из близкого окружения, кто мечтал занять место Гефестиона при царе. А может, его отравил подосланный от одной из ревнивых царских жён и наложниц, не желавших делить близость к Александру? Всё может быть!

Три дня царь, пребывая в жестокой печали, не выходил из помещения, где находился покойный. Распростёрся на полу, не принимал пищи, не спал и не переставал страдать. Его едва смогли оторвать от разлагавшегося уже тела, когда пришли за Гефестионом. Царь разрывал на себе одежду, громко и безрассудно кричал, всхлипывал; вёл себя, как безумный, да так, что вокруг начали думать о потере им рассудка.

В погребальной процессии Александр вёл в поводу лошадей колесницы с телом Гефестиона. Обратив внимание, что их гривы и хвосты обрезаны согласно обычаю, он вспомнил, что Ахилл у тела погибшего Патрокла обрезал прядь своих волос. Велел остричь гривы всем коням в гвардейской коннице, а ещё разрушить зубцы на городских стенах Хагматана, чтобы люди запомнили трагическое событие. Затем строго обязал погасить священный «вечный» огонь в главном персидском храме, объяснив, что «солнце погасло на земле»: персы так поступали в случаях, когда умирали великие цари… Когда маги и халдеи спросили, «не кощунство ли это и не боится ли он гнева богов?», царь презрительно скривил губы…

Александр хотел броситься в реку и утонуть, чтобы превратиться в божество, уйти от людей к милому Гефестиону. Но Роксана отговорила, и он был ею недоволен и вновь не прикасался к пище.

В оазис Сива отослали гонца к Амону с запросом — воздавать ли Гефестиону божественные почести? И ещё спрашивали, должна ли память о нём стать предметом нового культа? Оракул с опозданием ответил, что Гефестиону следует приносить жертвы, как обожествлённому герою.

Царь поручил наместнику в Египте Клеомену выстроить в Александрии храм с почитанием Гефестиона, а другой — на Фаросе, сделав их «огромнейшими по величине и изумительными по роскоши». Ещё написал Клеомену, зная за ним худую славу, что натворил он в Египте немало несправедливостей: «Если я найду, что храмы выстроены прекрасные и добротные и жертвы в них совершаются как следует, я прощу тебе прежние проступки, и в дальнейшем что бы ты ни натворил, тебе от меня худого не будет».

Секретарю Эвмену поручил изготовить новые царские печати, используемые для скрепления ответственных соглашений и договоров, с именем Гефестиона рядом с его, Александром.

Для упокоения тела друга поручил архитектору Динократу, автору Александрии Египетской, соорудить в Вавилоне усыпальницу. Потребовал, чтобы сооружение походило на гробницу фараонов. Понадобилась огромная сумма денег; их собрали с городов, где население не любило Гефестиона при жизни. Гетайры, военачальники, придворные царя и Александр отдали свои ценности.

Пердикке поручил позаботиться о торжественной доставке набальзамированного тела покойного в Вавилон, где готовился погребальный костёр.

* * *

Царь отправился в Вавилон для участия в погребальном обряде. После переправы он встретил толпу неизвестных халдеев, священнослужителей бога Бела.

— Я хочу говорить с тобой наедине, — неожиданно предложил старший халдей. Потом сказал, многозначительно подняв палец к небу:

— По всем приметам, тебе не следует входить в город.

Александр сердито отстранился от халдея, а тот произнёс:

— Если пойдёшь наперекор знакам, не гляди на запад и не с этой стороны вступай в Вавилон. Обойди город, пока не будешь смотреть на восток.

Прорицатель Аристандр, присутствующий при разговоре, посоветовал Александру прислушаться к словам халдея. Многие знаки при его гадании тоже подтверждали не благоприятные для царя события в Вавилоне.

Пришлось Александру уступить магам, повести процессию к восточному берегу Евфрата, затем спуститься по реке и, переправившись на другой берег, вступить в Вавилон с запада. У стен города увидел, как две стаи больших чёрных воронов яростно бились меж собой; птицы падали на землю замертво. Душа Александра замерла в тревожном ожидании. Но прорицатель Аристандр привычно успокоил:

— Не обращай внимания, царь! Голодные вороны не поделили кусок мяса!

* * *

Чтобы забыться после утомительного погребения Гефести-она, царь начал подготовку похода в Аравию. Той армии, кто прошёл с ним весь путь от Пеллы до Индии и обратно, уже не осталось; приходилось набирать пополнение. Возле Суз открылся тренировочный лагерь, где молодые наёмники обучались воинской дисциплине, осваивали искусство владения оружием, как нужно по команде наступать и как организованно без потерь отступать. В придворное окружение Александра потянулись юноши из персидской знати, формировались подразделения пехотинцев с командирами из персов. Появилась гиппархия из местных всадников, ещё тысяча персов влилась в отборную царскую пехоту.

Элитные македонские отряды, продолжавшие военную службу и считавшие себя привилегированными подразделениями, с тревожным недовольством наблюдали за действиями своего царя. Чувствовали, что неприметно отдаляются от него, теряют доверие и, главное, лишаются привилегий друзей царя. Брожение в войсковых палатках прорвалось наружу, македоняне взбунтовались и потребовали созыва Войскового Собрания в надежде на то, что сумеют обуздать Александра. Зачинщики проявляли недовольство сближением македонского царя с персами, призывали отказываться идти в Аравию, грозили неподчинением. Кричали: «Пусть надеется на персидских юнцов и на помощь своего отца Амона»…

Александр почувствовал смертельную опасность. Ему брошен вызов! Собрание состоялось, пришли командиры подразделений и отрядов, рядовые воины, ветераны и недавно прибывшие из Македонии. Бунтари надеялись увидеть растерянного обстоятельствами царя, а он не проявил эмоций; сдержанно выслушал обвинения и указал своей охране, азиатам, на самых речистых — их оказалось тринадцать:

— Взять!

Велел надеть кандалы. Их товарищи онемели от неожиданности; поведение царя не укладывалось в каноны войскового Собрания, доставшиеся от предков. Зачинщиков бунта потащили к реке, погрузили на плотик, отвезли на середину реки и… бросили в воду. Утопили! Проследив за наказанием, царь молча покинул Собрание.

Вернувшись в резиденцию, Александр отправил в Македонию послание наместнику Антипатру с требованием выслать ему одиннадцать тысяч воинов, прошедших боевую выучку. Подобным образом он намеревался покончить с прежней македонской элитой в армии. Узнав о его намерениях, македоняне притихли. Уговорили группу ветеранов подобраться к сердцу Александра, сменить гнев на милость. Пришли с прошением, умоляли разрешить конфликт. Соглашались на любые условия, лишь бы их оставили в армии…

Долго обижаться на боевых товарищей Александр не посмел. Выслушал, согласился оставить, но не всех. Отобрал по лояльности, остальных уволил, хотя проводил с почётом и богатыми дарами. На прощание устроил в лагере «примирительный пир», заняв место в центре, а остальных рассадил кругами: ближе к нему восседали македонские военачальники, следующим кругом — персы, дальше — наиболее уважаемые по знатности, положению или иным достоинствам люди подневольных народов и племён. Вместе с Александром участники пира черпали вино из одного объёмистого кратера, и большая чаша ходила по кругу. Греческие и македонские жрецы совместно с персидскими магами совершали жертвоприношения и возлияния богам. Царь наряду с прочими благами для себя спрашивал у Неба поддержки, желая, чтобы между македонским и персидским воинством появилась общность интересов.

На вопрос, согласно каким правилам он рассадил участников примирения, ответил:

— Концентрические круги являются символом единения всех народов, философского понимания мира, земного и космического пространства. А в Центре Всего я хочу находиться сам.

* * *

Наряду с укомплектованием войска в устьях рек устраивались корабельные гавани, в руслах расчищались завалы. Подобные действия выдавали намерения царя наладить водные пути для торговли с Индией. Он распорядился строить и готовить к походу морские суда, надёжно законопатив днища и борта битумом от разъедания солёной водой. Всё говорило о приближении дня выхода морского флота к берегам Аравии. Но боги распорядились по-своему…

Во время плавания по каналам и протокам в долине Евфрата Александр встречал древние захоронения ассирийских царей, запрятанные по берегам и островкам среди озёр и болот. С любопытством разглядывал погребальные сооружения, и часто сам правил лодкой. Однажды, протискиваясь в узкой протоке между тростниковыми зарослями, ветка кустарника, проросшего из могилы, хлестнула по голове и зацепила царский венок из золотых лавровых листочков. Венок слетел с головы и остался на ветке. Лодка проплыла дальше, но стоявший рядом с царём молодой воин не мешкая спрыгнул в воду. Подобрался к кустарнику и снял диадему, а чтобы легче плыть назад, надел себе на голову.

Царский прорицатель вполголоса, чтобы услышал только Александр, сказал:

— Дурной признак! Твоё величие сидит на чужой голове! Нельзя оставить жить такую голову.

Александр промолчал, а когда юноша, счастливо улыбаясь, взобрался на лодку и передал диадему, велел дать серебряный талант со словами:

— Ты не раздумывал, не боясь крокодилов, бросился спасать царское достоинство. Так поступает отменный воин.

Лицо воина изменилось, когда царь сказал дальше:

— А за то, что ты, не подумав, примерил царский венец, тебя будут сечь розгами, пока ты не умрёшь.

В следующий раз он настолько сильно расстроился, что после не мог прийти в себя несколько дней. В жаркий день он пожелал освежиться в дворцовом водоёме. Разделся, одежду оставил на кресле, сверху положил диадему. Наблюдали за царём гвардейцы из охраны.

Он с размаху бросился в воду и с удовольствием поплавал. Вышел на берег и вдруг обнаружил… сидящего на кресле человека, в царской одежде и с диадемой на голове! Поначалу Александру показалось, что ему мерещится; а незнакомец продолжал сидеть и невозмутимо смотрел на него…

Видение не исчезало! Судя по изумлённому виду гвардейцев, они понятия не имели, как самозванец оказался здесь… А человек продолжал неотрывно смотреть в глаза царю.

Кто осмелился пройти сквозь ряды охраны, незамеченный? У Александра мелькнула мысль, что самозванца допустили намеренно! Заговор?!

Ужас сковал все члены Александра. Придя в себя, опасливо приблизился к человеку, вгляделся и вдруг узнал, как в зеркале…. своё собственное лицо! В голове промелькнул рой мыслей… А что, если на троне сидит он, настоящий Александр, а в водоёме плескался совершенно другой человек, ненастоящий царь?.. Чушь?!

Усилием воли Александр прогнал наваждение, крикнул гвардейцам, чтобы схватили незнакомца. А тот не сопротивлялся, позволил связать себя по рукам и ногам. Лёжа на земле, на вопрос, кто он, ответил с удивительным безразличием:

— Я Дионисий из Мессины*, сидел в тюрьме, руки и ноги были в оковах. Ко мне явился сияющий лучами Серапис*, снял оковы и повелел явиться в Вавилон. Он помог мне пройти во дворец, надеть твоё платье.

Дионисий повёл глазами вверх, на небо:

— Серапис велел сказать тебе, что он ждёт тебя.

Вслушиваясь в невразумительную речь, Александр похолодел от дурных предчувствий. Затем, оправившись, крикнул, чтобы Дионисия пытали. Вынудить признаться, что он действует не в одиночку, а по злому умыслу врагов Александра.

Палачи добросовестно пытали несчастного, ничего не добились и прикончили странного человека. Но с этого дня тревожные предчувствия не покидали царя. И в этот же день Неарх доложил о готовности выхода флота в море…

Глава восемнадцатая

БЕССМЕРТИЕ

БОЛЕЗНЬ ЦАРЯ

Чтобы сообщить военачальникам замечательную новость о готовности флота для военной кампании на территории Аравии, Александр созвал Совет. Как обычно, закончился он пирушкой; к рассвету уставший от обильной еды и питья царь возвращался во дворец. По дороге встретился Мидий, друг юности, из фессалийских князей; они давно не виделись. Оба были рады видеть друг друга, а князь так и сиял от счастья. Обнялись, и Мидий уговорил завернуть к нему на завтрак, заодно порадовать хорошими новостями. Мидий знал, что после потери Гефестиона Александр нуждался в дружеском сочувствии.

Встреча показалась Александру действительно приятной, он провёл в новом застолье до позднего вечера, как вдруг почувствовал недомогание. Мелкий озноб сотрясал тело, обильно лился пот; спину пронзила внезапная боль. Теряя сознание, царь успел произнести:

— Будто копьё воткнули и не вытащили.

Перепуганные слуги осторожно уложили Александра на носилки, перенесли в царский дворец, где над ним уже хлопотал врач Филипп. Велел уложить больного в медную ванну с прохладной водой, после чего пришло облегчение. Придворные вздохнули, особенно, когда царь заснул и проспал ночь и весь следующий день. К вечеру вернулось обычное состояние, и он засобирался к Мидию, говорил, что многое не услышал и не сказал. Врач запретил вставать, проявил настойчивость.

У постели царя собрались обеспокоенные друзья. А он шутил, отмахивался от рекомендаций врача, бодрился и показывал, что ничего страшного не произошло. В доказательство велел секретарю Эвмену написать записку Мидию, передать, что к ночи опять будет у него гостем. Пусть готовится…

И действительно, наперекор настоятельным советам Филиппа явился к фессалийцу. Пренебрегая советом врача, плотно поел и выпил несколько кубков вина. Как потом признался Мидий, он имел неестественно возбуждённое состояние; пытался петь, читал стихи из Еврипида. К себе вернулся под утро и сразу вызвал врача. Пожаловался на непреходящее утомление. Врач определил жар, несильный, предложил приготовленное заранее зелье, но царь отказался, говорил, что после вина лекарства неуместны… По его просьбе налили в ванну студёную родниковую воду, куда он лёг и сказал, чтобы сюда же подали еду. Поел и выпил вина, а вышедши из воды, почувствовал головокружение. Если бы не слуги, едва не рухнул на пол. Его перенесли в спальню, уложили в постель. Во дворце поднялся жуткий переполох…

Александра сотряс новый приступ, сильнее первого, а когда он прошёл, царь настолько ослаб, что не мог самостоятельно встать на ноги. Велел позвать вавилонских жрецов, чтобы отнесли к алтарям местных богов. Главный священнослужитель предложил совершить самому жертвоприношение, просить о выздоровлении… Александр с большим усилием исполнил обряд, а после его отнесли в покои, где он спал до вечера…

К ночи проснулся и велел позвать военачальников.

— Поход на Аравию не отменяется, — выговорил он слабым голосом. — Выступаем через четыре дня. Я выздоравливаю. Сам поведу вас. Готовьте отряды. Следом отправится флот Неарха, будет поддерживать армию с моря.

Укрепив дыхание, заявил:

— Завтра проснусь здоровым. Ещё повоюем.

Последние слова неожиданно для всех произнёс без привычной уверенности.

Ночью недомогание не проходило, и он попросил слуг отнести его на берег Евфрата. Положили на ковёр. В отрешённой задумчивости он всматривался в сонмище звёзд; вслух разговаривал с богами, спрашивал, что происходит с ним…

К утру поблёкли звёзды. Царя отнесли во дворец, где он сразу заснул. Пролежал в постели до полудня. Открыл глаза, самостоятельно поднялся, обнадёжив тех, кто наблюдал за ним… Но выходить из спальни не захотел, как и принимать посетителей; узнав, что Мидий здесь, пожелал провести с ним время.

Потеряв дорогого сердцу Гефестиона, Александр порадовался общению с давним другом, независимым от должностей при дворе. Глядя на удручённое лицо Мидия, Александр осторожно признался намёком, что впервые испугался за свою жизнь. Но его беспокоило не собственное здоровье, потому что сказал:

— Мне трудно представить себя в самом плохом физическом состоянии, но не могу не думать, что случится с моим царством после меня? И с друзьями, которые заверяли меня в своей любви, с народами, которые давали клятвы на верность мне. На какие цели пойдут мои сокровища, что я собирал все годы?

Мидий непроизвольно вздохнул и начал издалека:

— Ты осведомлён лучше меня, что ни простые смертные, ни могущественные цари, как ни велико их желание, власть и богатство, ничего не забирали с собой. Всё остаётся тем, кто идёт вслед за ними. Но что облегчает людям земное существование, так это незнание времени, когда произойдёт их встреча с Аидом.

— Я знаю, — вдруг произнёс Александр. — Но, ты прав, лучше бы не знать.

Мидий понял, что от него требуется поддержка. Посмотрел Александру в глаза и сказал обнадёживающе:

— Тебе нечего беспокоиться. Ты мужественный воин, справедливый царь. Тебя любит армия. Ни один враг не устоял перед твоим напором; и болезнь тоже отступит.

После ухода Мидия настроение у царя не улучшилось. Неужели тринадцать лет непрерывных походов и сражений, преодоления невероятных трудностей и лишений напрасны? Страшно подумать, но ни одно мгновение он не мог насладиться результатами побед за это время. Обладая всеобъемлющей властью, добытой жестоким воинским трудом, он не испытал наслаждения, как не получал удовольствия от колоссальных богатств в сокровищницах… А вдруг безжалостный бог смерти Танатос действительно явится сегодня? Неужели Нектанаб из сновидения прав и жить осталось, всего ничего? Ведь ему исполняется тридцать три года, треть из которых он потратил на поиски славы…

Может быть, прав Диоген, когда говорил, что лучше наслаждаться жизнью здесь и сейчас, не заботясь о том, что случится завтра? Наверное, если бы он не оставил Македонию, не пришлось бы страдать от ран и болезней, жестоких военных лишений…

Александр попробовал заснуть, но перед глазами всплыла недавняя встреча с индийским мудрецом. Брахман преклонных лет оказался среди пленных мятежников. Всех казнили, остался он один. Царь разрешил ему говорить перед смертью и услышал:

— Если бы твоя жизнь закончилась сегодня у стен города, который ты сжёг, всем было бы хорошо.

— Поясни, раб.

— По твоей прихоти началась война, уже погибли сотни тысяч людей. Столько же пленённых тобой стали рабами. Убитые воины оставили жён вдовами, детей — сиротами. В сожжённых тобой городах мирные жители превратились в бездомных; они навсегда потеряли надежду на обладание счастьем. А сколько больных и раненых считают дни до своей кончины? Ответственность за всё, что произошло, лежит на тебе. Вот почему я говорю: чем раньше ты умрёшь, тем меньше будет страданий на земле.

В тот день отрезанную голову брахмана водрузили на кол, в назидание мятежникам. Но её окровавленный вид долго преследовал Александра во снах. После этой истории припомнился ещё случай…

Проходя мимо возделанных полей Мараканда, царь заметил странную цепочку небольших холмов, похожих на вырытые норы огромных сурков. Наверху одного из них, свеженасыпанного, виднелся деревянный ворот с верёвкой, опущенной в колодец. При нём суетился полуголый старик с двумя подростками. Царь заинтересовался незнакомой конструкцией, послал привести людей объясниться. Старик догадался, кто перед ним, но почему-то не поклонился, чем вызвал молчаливое недовольство Александра.

— Я единственный в Мараканде мастер по рытью подземного канала — кяриза; со мной внуки.

Царь, к своему удивлению, услышал, что поверхностной воды в этой местности не хватало, дожди редки. Как выжить людям? Приходилось рыть подземные каналы с особой системой вертикальных колодцев, куда стекаются грунтовые воды. Причём колодцы роют снизу вверх, что очень опасно, как и вообще работа под землёй; случались обвалы, гибли люди. При засушливом климате благополучно выращивать урожаи можно только благодаря тяжёлому и чрезвычайно опасному труду мастеров-кяризгенов.

— Как долго строится кяриз, например, длиной в стадий?

— Если в обычной земле, несколько лет. А если в скальном грунте, десятилетия. Я занимаюсь своим делом всю жизнь, перенял мастерство от своего отца, а отец — от своего. Я передавал свои секреты сыновьям, но ты их убил. Теперь передаю знания их сыновьям, моим внукам, чтобы не исчезло нужное людям ремесло.

— Я понял. — Александр посуровел лицом. — А теперь скажи, почему ты не поклонился мне? Я царь, а ты раб мой.

— То, что я скажу, тебе не понравится. Я рою кяризы, нахожу воду, которой орошается земля, превращая её в плодоносные поля и цветущие сады. Ты топчешь посевы на полях, сады превращаешь в пустыню. Уничтожаешь мой труд и труд моих предков. За что тебе кланяться? Нет, это ты должен поклониться мне.

Не найдя нужных слов в ответ, царь промолчал и отправился дальше. По пути, надумав, поручил одному из командиров вернуться и убить дерзкого старика. Потом надолго забыл эту встречу, пока не вспомнил почему-то сегодня…

* * *

В армии узнали о состоянии здоровья царя. Появились разговоры о невозможности похода в Аравию. Никто из полководцев не осмеливался его отменять, верили в чудесное исцеление царя. Только ветераны отважились навестить его, чтобы спросить, развеять тревогу, но увидели слабого человека и догадались — ему не подняться… Обратились к жрецам за предсказанием, а те говорили загадками: «Царь останется, где находится».

С ним случился очередной приступ: опять лихорадило; ночь метался в бреду. Утром, словно избавившись от недомогания, говорил окружившим его военачальникам о предстоящей войне с арабами и своём участии…

Александр на самом деле чувствовал себя лучше, чем до этого, и вокруг подумали, что болезнь отступила. Похожие случаи происходили с ним и раньше, но прежде они не так проявлялись. На сей раз, приободрившись, попросил приготовить прохладную ванну; слуги обтёрли шерстяной тканью, умастили, после чего он принёс жертву у домашнего алтаря, выпрашивая у Асклепия содействия в выздоровлении. Отослал слугу за Неархом, чтобы услышать отчёт, в каком состоянии находится флот. Но во всех разговорах, встречах и указаниях придворным стало заметно, что так он отвлекал себя от болезни и чтобы всерьёз не воспринимали недомогание…

На следующий день произошёл третий приступ, самый продолжительный и стойкий, который принёс страдания: опять лихорадило, жар и озноб попеременно мучили ослабленный организм. Но едва боли отступали и чувствовалось облегчение, Александр посылал за военачальниками, заставлял докладывать о подготовке к походу. Убеждал их, словно уговаривал себя, что поход не намерен отменять. Друзья делали вид, что верят, а сами уходили от него сильно огорчённые.

К очередному вечеру совсем ослабленного ознобом царя, по его просьбе, отнесли на одеяле в купальню; осторожно опустили в воду и вернули на постель. Боли, периодически возникающие по всему телу, не давали заснуть, мучили до такой степени, что он невольно вскрикивал. Врачи не знали, что предложить для послабления страданий…

Проведя ночь в тревожных сновидениях, утром царь снова ощутил жар сильнее прежнего; попросил отнести себя к дворцовому пруду, где надеялся найти прохладу… В тени деревьев стало легче; жар постепенно утих.

На другой день Александр ощутил себя совсем плохо. Врачи уложили его в тёплую ванну. Самочувствие улучшилось, появилась надежда, что лечение на правильном пути. Но сильно мучила жажда; он попросил вина. Врач запретил, а он всё равно требовал. Пришлось дать; отпил глоток и сразу потерял сознание. Озноб вновь потряс тело.

Через некоторое время сознание вернулось, он узнавал окружающих, но не мог произнести ни слова — не слушались язык и губы. Вдруг понял, что потерял голос.

Друзья поняли, что их царь оставляет их. Окружили постель, ожидали хоть слова, полслова… Он молчал; ещё узнавал их, реагировал на обращение к нему бровями и глазами, ослабевшей рукой пожимал протянутые к нему руки друзей… Снова впал в забытье; когда очнулся, неожиданно произнёс через силу, слабым голосом:

— Вижу великие жертвы над могилой.

Пердикка находился ближе всех; он наклонился, спросил:

— Скажи своим друзьям, кто жертвы?

Он прошептал:

— Вы…

Пердикка увидел, как Александр пытается снять с пальца кольцо-печатку — символ власти царя Македонии. Помог, зажал печатку во вспотевшей ладони и спросил в волнении:

— Кому отдаёшь власть, Александр?

В наступившей тишине присутствующие услышали на последнем выдохе:

— Достойнейшему…

Никто не понял, что имел в виду умирающий: просил найти «достойнейшего» преемника среди полководцев? Или отдал Пер-дикке как «достойнейшему» из полководцев, чтобы он стал его преемником на престоле Державы Александра? Встревоженные недоговорённостью царя его ближайшие друзья, полководцы и хилиархи, не покидали царскую спальню, ожидая очередного просветления в его сознании…

* * *

Царь ещё не умер; всё слышал, о чём говорили товарищи, понимал: ждут, когда назовёт имя преемника. Нет! Он поднимется, продолжит дело своей жизни — войну…

Силы уже покинули бренное тело, но дух теплился, не решаясь совершить последнее движение.

Александр вдруг увидел… себя; странно видеть сверху и одновременно понимать, что это ты сам. Он у реки с чёрной водой; унылый берег, заросшей асфоделью — цветком смерти. Вокруг сумрак. Так бывает только у Стикса — «реки мертвых, огибающей царство Аида девять раз, куда солнце никогда не заглядывает». Ага, вот и Харон, мрачный лодочник с длинной нечёсаной бородой. Неужели за ним?

Александр услышал, как его окликнули. Оглянулся, увидел Диогена, с кем разговаривал в Коринфе.

— Встретились снова, царь и киник, — беззаботно произнёс философ. — Я тоже надумал умирать.

— Помнится, ты искал Человека. Нашёл?

— Нет. Я плохо искал, как и ты счастье. Можешь не говорить — счастье доступно добродетельному человеку, а от тебя исходило зло.

Диоген говорил отрешённым голосом, словно убеждал себя:

— А я счастлив с того дня, как познал философию, потому что не видел необходимости приспосабливать мир под себя. А философом стал, когда в себе самом обнаружил недостатки, а ты, как стал царём, свои недостатки умножил. Я искал Человека, а ты убивал его в себе и страдал, и заставлял страдать людей. Ты хотел разговаривать с богами, забыв, что философия возвышает человека до бога. А я тебе говорил, что, когда цари философствуют, мир благоденствует. Теперь ты понял, что только сумасшедший желает завоевать весь мир?

Он показал на реку.

— Смотри, Харон приближается. В лодке одно место для перевоза. Если хочешь, возвращайся и продолжи свою войну с Ойкуменой. Ты же её ещё не покорил?

— Нет. Я с Хароном; у меня и обол* припасён, расплатиться. Сыну бога нет места среди людей.

* * *

В Вавилоне стоял ясный солнечный день. Неожиданно люди разглядели на горизонте тёмное пятнышко. Пятнышко, разрастаясь в размерах, стремительно приближалось. Вскоре над городом беззвучно проплыло серебристое облако, формой похожее на огромный щит. Люди завороженно наблюдали, как внутри небесного чуда проблескивали разноцветные огни. «Щит» завис над Вавилоном, переместился в сторону моря, а затем метнулся к царскому дворцу и остановился над покоем, где умирал Александр. От низа «щита» на дворец упал широкий столб света, нестерпимый для глаз. Несмотря на это люди со страхом наблюдали, что будет дальше.

Свет упёрся в купол дворца и скоро погас, и тотчас посреди дня наступила ночь. А когда мгла рассеялась, «щит» исчез, и кумиры* в ближайших храмах заколебались, словно в землетрясении…

ОТ АВТОРА

Александр Македонский умер, по утверждению античных авторов, в один день с Диогеном на двадцать восьмой день месяца Дайсий (11 июня) 323 года до н. э. Из тридцати трёх лет жизни царствовал двенадцать лет и восемь месяцев. Сын царя Филиппа не стал богом и всё равно обрёл бессмертие…

Тело Александра, забальзамированное по ассирийскому рецепту — в меду горных пчёл, пролежало во дворце Навуходоносора одиннадцать дней. Но с первого дня, когда труп ещё не остыл, в дальних комнатах происходили вооруженные схватки за раздел власти между македонскими военачальниками и «чужаками», азиатами-инородцами, успевшими добиться почётного места под «солнцем» Александра…

На двенадцатый день бывшие друзья, боевые товарищи царя, спохватились; каждый под благовидным предлогом стремился завладеть божественными останками, чтобы перенести в пределы своего влияния как бесценный залог непоколебимости власти.

Птолемей оказался проворней остальных: с секретностью и осторожностью забрал тело, чтобы перевезти в Александрию Египетскую. Пердикка, не из уважения к памяти друга-царя или по велению нравственного долга, а ради собственного возвеличивания, пошёл на противодействие. Бросился преследовать траурный обоз. Птолемей велел изготовить куклу, похожую на Александра; ее, убранную царскими одеждами и дорогими похоронными покровами, на украшенных серебром, золотом и слоновой костью носилках водрузили на одну из персидских повозок. А тело покойника провезли окольными путями без пышности. Пердикка понял подлог слишком поздно, когда дальнейшее преследование показалось бессмысленным.

Мать Александра, царица Олимпиада, узнав, что сын долгое время лежал без погребения, горестно произнесла: «Моё дитя стремилось разделить участь богов-небожителей, а ему отказали в том, что получают все люди на земле — в могиле».

Осиротевшей Империей Александра вначале управлял Пердикка. Остальные полководцы, прибрав под своё управление войска и области, где они на тот момент стояли, не возражали подчиняться ему как обладателю царского перстня. Позже между бывшими единомышленниками и друзьями начались неизбежные распри, каждый пожелал заполучить больше, чем имел. В итоге Македония и Греция достались Антипатру и Кратеру, Египет и Ливия — Птолемею, Памфилия, Ликия и Фригия — Антигону, Фракия и Вифиния — Лисимаху. В последующих за разделом Империи Александра Великого длительных междоусобицах их владения делились, присваивались, разорялись. Почти никто из них не завершил жизнь в старости…

Кассандр, старший сын Пармениона, захватив македонский престол, убил Олимпиаду, мать Александра, и его жену Роксану вместе с малышом Александром, наследником царя Александра Великого. Так он мстил за смерть отца. Младший брат Кассандра, Иолай, перед внезапной кончиной Александра в Вавилоне служил у него царским виночерпием…

Пояснительный словарь

АБИДОС — город на левом берегу Нила (совр. Эль-Араб-эль-Мадфун).

АВЛОС — род свирели с двойным язычком и трубками одинаковой или разной длины.

АВТОКРАТОР — самовластный правитель.

АГАЛЬМА — жертвенный дар богам

АГЕСИЛАЙ И ВЕЛИКИЙ — царь Спарты с 401 г. до н. э., полководец и дипломат.

АГОН — состязание на пределе физических и моральных возможностей у греков; игры во время религиозных или политических празднеств, например Агоналий. В греческой мифологии Агон — персонификация состязаний.

АДАПА — в шумеро-аккадской мифологии — первый человек (возможно, прототип библейского Адама), бывший наполовину богом, сыном одного из главных шумерских богов — бога мудрости Энки.

АДМЕТ — царь города Фер в Фессалии, сын Ферета. В юности участвовал в калидонской охоте и походе аргонавтов.

АИД — в греческой мифологии бог царства мертвых, а также само царство. Сын Кроноса и Реи, брат Зевса, Посейдона, Геры, Деметры и Гестии.

АКИНАК — короткий (40–60 см) железный меч, применявшийся скифами во второй половине I тыс. до н. э. Помимо скифов, акинаки использовали также племена персов, саков, аргипеев, массагетов и меланхленов.

АКМЭ — лучшая пора, по представлениям греков, возраст расцвета физических и духовных сил — 40 лет.

АМИНТА III — македонский царь, правивший в 392–369 гг. до н. э.

АМФОРА — «сосуд с двумя ручками» — керамический сосуд вытянутой или яйцеобразной формы с двумя вертикальными ручками на горле или на плечиках.

АНАКСИМЕН — 588–525 гг. до н. э., философ, ученик и друг Анаксимандра, «говорил, что природа, лежащая в основе всего, едина и бесконечна».

АНАНКЕ — в древнегреческой мифологии божество необходимости, неизбежности, персонификация рока, судьбы и предопределённости свыше.

АНАХАРСИС — греческий философ; скиф, сын царя Гнура. В Афинах встречался с правителем-философом Солоном.

АНХИАЛ — город во Фракии на Понте (совр. Анхиали).

АПОТЕКА — кладовая фармакологических средств; склад, хранилище.

АРВАД — островной город, «место скитающихся, беглых», по легенде, построенный беглыми рабами из Сидона (близ совр. Тартуса в Сирии).

АРГИВЯНЕ — жители города Аргоса в Арголиде (Греция).

АРГИРАСПИДЫ — «сереброщитные» — элитное подразделение гипаспистов в составе царской гвардии.

АРГОС — историческая область в Греции.

АРИАНА — прародина ариев — народов, говорящих на языках арийской (индоиранской) семьи (II–I тыс. до н. э.); совр. Герат, ИРАН — самоназвание от Ариан.

АРИСТОБУЛ АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ — II век до н. э.; греч. философ, представитель перипатетической школы. Аристобул предполагал, что все греческие мыслители, особенно Платон, многое почерпнули из старинных еврейских текстов и сказаний.

АРКАДИЯ — историческая область в Греции, Пелопоннес. Административный центр — Триполис.

АСКЛЕПИЙ — в древнегреческой мифологии — бог медицины и врачевания. Был рождён смертным, но за высочайшее врачебное искусство получил бессмертие. Друг и ученик Гермеса Трисмегиста.

АСПЕНД — Аспендос — древний город в южной части Турции. Руины города находятся в 35 км от Анталии, неподалёку от посёлка Серик.

АСФОДЕЛЬ — у древних греков трава, символ забвения, основная пища бедняков. Существовало мифическое представление о лугах асфоделей в Аиде (подземный мир), по которым блуждали тени умерших.

АРТЕМИДА — в древнегреческой мифологии девственная, всегда юная богиня охоты, богиня плодородия, богиня женского целомудрия, покровительница всего живого на Земле.

АРХИСТРАТИГ — титул главнокомандующего в Древней Греции.

АССИРИЯ — древнее государство на территории современного Ирака; Новоассирийская держава (750–620 гг. до н. э.) считается первой империей в истории человечества.

АХЕМЕНИДЫ — династия царей Древней Персии (705–330 гг. до н. э.). Ведёт начало от Ахемена, вождя союза персидских племён.

АЭДЫ — певец, до возобновления письменности древнегреческий сказитель народных песен, лёгших в основу древнейшего эпоса.

БАКТРИЯ — историческая область на сопредельных территориях Узбекистана, Таджикистана и Афганистана между горной цепью Гиндукуш на юге и Ферганской долиной на севере.

БЕОТИЯ — историческая область в Центральной Греции. Столица — город Левадия.

БИБЛ — библейский город Гебал (Губл), древний финикийский город, расположенный на берегу Средиземного моря, в 32 км от Бейрута — нынешней столицы Ливана.

БОСПОР — название пролива между Европой и Малой Азией, соединявшего Чёрное и Мраморное моря (Боспор Фракийский, ныне Босфор), а также Чёрное море с Азовским (Боспор Киммерийский, ныне Керченский пролив).

БУКЕФАЛ — Буцефал — кличка любимого коня Александра Македонского. История гласит, что Александру Македонскому в возрасте 10 лет покорился своенравный 11-летний конь.

ВИЗАНТИЙ — древнегреческий город в месте соединения Мраморного моря, Босфора и Золотого Рога, предшественник Константинополя (Стамбул).

ВИФИНИЯ — историческая область, древнее государство на северо-западе Анатолии (Малая Азия) между проливом Босфор и рекой Сангариус.

ГАЛИАКМОН — река в Македонии на границе Эпира и Иллирии; ныне Вистрица, турец. Ендже-Карасу.

ГАЛИС — самая большая река в Лидии (Малая Азия), ныне Кизиль Ирмак.

ГЕГЕМОН — исторически термин, применяемый для обозначения главенства самого сильного города-государства из союза греческих городов-полисов.

ГЕДРОСИЯ — древнее название сухого горного региона на юге современного Ирана и Пакистана. Этот регион был одной из сатрапий в империи Ахеменидов. На юге Гедросия была ограничена Оманским заливом, на востоке — Индом.

ГЕЛЛЕСПОНТ — пролив, разделявший фракийский Херсонес от Азии (Троады, Малой Фригии).

ГЕРА — сестра и супруга Зевса, царица неба, дочь Кроноса и Реи. Она считалась богиней — покровительницей женщин, покровительницей браков и родов.

ГЕРАКЛИТ ЭФЕССКИЙ — древнегреческий философ, прозвище «Мрачный», или «Тёмный». Основатель первой исторической или первоначальной формы диалектики.

ГЕРАКЛОВЫ СТОЛБЫ — название, использовавшееся в Античности для обозначения высот, обрамляющих вход в Гибралтарский пролив.

ГЕРОДОТ — древнегреческий историк, Жил в V веке до н. э. По крылатому выражению Цицерона, «отец истории»; автор первого сохранившегося значительного трактата «История».

ГЕСИОД — VIII–VII вв. до н. э. — первый исторически достоверный древнегреческий поэт, рапсод, представитель направления дидактического и генеалогического эпоса.

ГЕСТИЯ — в древнегреческой мифологии юная богиня семейного очага и жертвенного огня. Старшая дочь Кроноса и Реи, сестра Зевса, Геры, Деметры, Аида и Посейдона.

ГЕТАЙРЫ — «товарищи, свита», элита, гвардия Александра Македонского из тяжеловооруженных всадников.

ГЕТЕРА — подруга, спутница — женщина, ведущая свободный, независимый образ жизни, публичная женщина, куртизанка.

ГЕТЫ — воинственный фракийский народ, жил между Балканами и Дунаем.

ГИМАТИЙ — ткань; накидка — у греков верхняя одежда в виде прямоугольного куска ткани; надевался обычно поверх хитона.

ГИНЕКЕЙ — в Древней Греции женская половина в задней части дома.

ГИНДУКУШ — горная система в Средней Азии.

ГИПЕРБОРЕЯ — в древнегреческой мифологии легендарная северная страна, место обитания народа гипербореев.

ГИПНОС — «сон» — в древнегреческой мифологии персонификация сна, божество сна, сын Нюкты и Эреба. Брат Танатоса, Керы, мойр (по Гесиоду), Немезиды, Эриды, Харона и других детей Нюкты.

ГИРКАНИЯ — греч. название др. — иранской области, расположенной у юго-восточной части Каспийского моря, в бассейне рек Гурган и Атрек.

ГОПЛИТ — древнегреческий тяжеловооружённый пеший воин. Слово происходит от названия тяжёлого круглого щита — гоплон.

ГОРГОНА — наиболее известная из трех сестёр-горгон, чудовище с женским лицом и змеями вместо волос. Её взгляд обращал человека в камень.

ДАВИД — «Возлюбленный», — следующий после Саула царь народа Израиля, младший сын Ессея (Ишая) из Вифлеема (Бет-Лехема).

ДЕМАГОГ — оратор, предводитель народной партии.

ДЕМОСФЕН — знаменитый оратор Древнего мира (Афины). Предводитель антимакедонской группировки в Афинах и Греции.

ДИОНИС — в древнегреческой мифологии младший из олимпийцев, бог растительности, виноградарства, виноделия, производительных сил природы, вдохновения и религиозного экстаза. По легенде, предводитель войска, покоривший населённый людьми мир.

ДИРХАМ — название серебряной монеты, представляет собой арабизированное греческое слово «драхма».

ДОЛОПЫ — древнейшая ветвь прародителей греков — пеласгов — в долине р. Энипей в Фессалии, позднее у гор Пинд в Эпире (Греция); позднее, фессалийское племя, подчинившееся персидскому царю Ксерксу

ДРАХМА — многозначный термин: драхма — древнегреческая единица измерения массы, равная в различных полисах от 4 до 7 граммов, а также серебряная монета того же веса.

ЕВРИПИД — древнегреческий драматург, крупнейший (наряду с Эсхилом и Софоклом) представитель классической афинской трагедии.

ЕВФРАТ — река в Турции, Сирии и Ираке, самая крупная в Западной Азии. Берёт начало на Армянском нагорье, откуда течёт на юг и впадает в Персидский залив.

ЕЛИЗЕЙ — из мифологии, счастливая страна мёртвых, где пребывают герои и цари.

ЗАДРАКАРТА — сделанный Задрой, город Задра, главный город Гиркании, лежащий к югу от главного прохода через горы. Ныне, вероятно, Астарибад.

ИЛА — основная тактическая единица конницы в Древней Греции, в т. ч. в Македонии.

ИЛИОН — знаменитый по гомеровским поэмам город в Малой Азии близ Трои.

ИЛЛИРИЙЦЫ — общее название обширной группы родственных индоевропейских народов, населявших в древности северо-запад Балканского полуострова и частично юго-восток Апеннинского полуострова.

ИОНИЯ — область на западном побережье Малой Азии у Эгейского моря; в настоящее время территории, прилегающие к Измиру в Турции. Включает узкую полосу берега от Фокеи (у устья реки Хер-мус) до Милета.

ИСОКРАТ — знаменитый афинский ритор, сын Феодора, ученик Горгия и других софистов.

ИСС — древний город в древней Киликии (Малая Азия). Располагался на прибрежной равнине возле реки Пинар в провинции Турции Хатай, недалеко от границы с Сирией.

КАВКАЗ — для древних греков Кавказом была преграда между Европой и Азией. В греческой мифологии можно найти название «Ложе Борея», или «Ложе ветров». Имя «Кавказ» упоминается в мифе о сражении Сатурна и Зевса. За Кавказ греки принимали горные массивы Индии.

КАЛАМ — специальная палочка для письма на папирусе.

КАЛЛОГАТИЯ — в древнегреческой культуре — гармоничное сочетание физических (внешних) и нравственных (душевных, внутренних) достоинств, совершенство человеческой личности как идеал воспитания человека.

КАППАДОКИЯ — историческое название местности на востоке Малой Азии, на территории современной Турции.

КАРАБАС — рыбацкая лодка; плавучее сооружение, предназначенное для транспортных, промысловых, военных и других целей.

КАРИЯ — историческая область на юго-западном побережье Малой Азии, где обитал народ карийцев. В середине II тыс. до н. э. Карию избрали местом поселения племена хеттов, смешавшихся с местными жителями.

КАРМАНИЯ — в древности область в Южном Иране, между Персидой и Гедросией, на севере отделенная пустынями от Парфии; соответствует позднему Керману.

КАРФАГЕН — финикийское государство со столицей в одноимённом городе, существовавшее в древности на севере Африки, на территории современного Туниса.

КАСПИЙСКИЕ ВОРОТА — историко-географическое название, со времён древних цивилизаций обозначавшее два узких прибрежных прохода, доступ к которым открывал северным первобытнообщинным кочевым племенам дорогу на юг в богатые земледельческие цивилизации древних Персии, Мидии и Месопотамии. В Дагестане, в районе Дербента, имелись так называемые Албанские ворота. На другой стороне Каспийского моря, в р-не совр. города Горган в Иране расположились Горганские ворота. Для защиты и тех, и других персидские правители возвели целый ряд оборонительных укреплений. Южнее Дербента ворота пересекала высокая каменная Дербентская стена.

КИАФ — древнегреческий сосуд с одной ручкой, напоминающий по форме современную чашку. Ручка у киафа больше и возвышается над кромкой сосуда…

КИДНА — ныне Терсус-Чай — небольшая река в Киликии, берёт начало на Тавре и протекает через город Тарс; известна холодной водой.

КИЗИКИ — город в Малой Азии, в исторической области Ми-зия. Расположен на полуострове Капу-Даг (Арктонесус), в древности, предположительно, остров.

КИЛИК — древнегреческий сосуд для напитков и игры в коттаб, плоской формы на короткой ножке. С двух сторон килика находятся ручки, которые, в отличие от канфара, не превышают по высоте кромки самой чаши.

КИЛИКИЯ — историческая область в юго-восточной части Малой Азии.

КИНИКИ — кинизм — одна из наиболее значительных сократических философских школ. Её родоначальником считается ученик Сократа, Антисфен, ярким представителем — Диоген Синопский.

КЛИСМОС — стульчик с изогнутой спинкой. Клисмос известен с VI века до н. э. Он отличался совершенством пропорций и изяществом.

КЛИТАРХ — древнегреческий историк, живший в IV веке до н. э., сын Динона из Колофона, автора сочинений по истории Персии и о жизни Александра Великого.

КОРИНФ — Коринтос — древнегреческий полис и современный город на Коринфском перешейке, соединяющем Среднюю Грецию и Пелопоннес, с запада перешеек омывается водами Коринфского залива.

КОССЕИ — воинственный народ в древности, живший в горной стране между Сузианой и Мидией; искусные стрелки из лука. Они были неприятными соседями для ассирийцев, мидян и персов.

КРАББАТОС — простая кровать, представляющая собой раму с переплетённой тесьмой, укреплённую на низких прямых ножках. Постель клали на верёвки или на четыре свинченные доски или перекладины. Спинка была у изголовья или в ногах и изголовье. Простыней не существовало. В качестве набивки матрасов использовали сено, листья, заячью шерсть, позже — хлопок.

КРАТЕР — др. гр. «смешиваю» — сосуд для смешивания вина с водой.

КРЕПИДЫ — кожаные сандалии или полуботинки с креплениями из ремешков.

КРИПТЫ — разведчики, скрытные отряды воинов.

КСЕНОФОНТ — IV век до н. э. — древнегреческий писатель и историк афинского происхождения, полководец и политический деятель.

КСЕРКС — «Царь героев» или «Герой среди царей» — персидский царь, правил в 486–465 гг. до н. э., из династии Ахеменидов.

ксистон — лёгкое короткое копьё, удобное для метания пехотинцем; оружие конника.

КУЛЬКИТА — тонкий матрас, набитый шерстью, травой.

КУМИР — идол, языческий божок

ЛАМПАДАРИЙ — род светильника, заправленный оливковым маслом.

ЛАМПАДАДРОМИЙ — состязание в беге с горящими факелами.

ЛАМПСАК — древний город, основанный фокейцами в Мизии, на берегу Геллеспонта.

ЛЕТО — река забвения, протекающая в подземном царстве.

ЛИДИЙЦЫ — жители Лидии, в древности страна в Малой Азии, называвшаяся раньше Мэонией, доходившая до Эгейского моря и внутри полуострова занимавшая верхние течения Герма и Каистра.

ЛИКИЯ — в древности страна на юге Малой Азии, находилась на территории современных турецких провинций Анталья и Мугла.

ЛИНКЕСТИЙЦЫ — жители Линкестии (область в Древней Македонии, соответствующая современной области Флорина и южной части Пелагонийского региона).

ЛОКОТЬ — мера длины в две пяди; пядь — 12 пальцев, или примерно 45 см.

МАЛИН — племя в Фессалии, Греция.

МАНТИКА — искусство прорицания, распространенное в древней Греции, искусство гадания с целью познания воли богов.

МАРАФОНСКАЯ РАВНИНА — место, где состоялась знаменитая Марафонская битва — одно из крупнейших сухопутных сражений греко-персидских войн, состоявшееся 12 сентября 490 г. до н. э. неподалёку от греческого города Марафон приблизительно в 42 км от Афин. Легенда о гонце Евкле, принёсшем весть в Афины о победе эллинов, дала название современной спортивной дисциплине — марафонскому бегу на 42 км 195 м.

МАССАГЕТЫ — имя, используемое античными авторами для обозначения ираноязычного кочевого народа, обитавшего на территории Скифии.

МЕДЫ — представители древних фракийских племён.

МЕССИНА — город на Сицилии, основанный греками в 756 г. до н. э.

МЕСЯЦ — имеется в виду лунный месяц, 28 дней.

МЕДИМН — основная единица меры сыпучих тел в древней Греции. Вес 1/2 медимна воды составлял вес таланта, высшей единицы веса.

МЕМФИС — большой город в среднем Египте, некогда столица Египетского царства, резиденция фараонов.

МЕРСА-МАТРУХ — «Брошенный якорь» — город в Египте, на побережье Средиземного моря, в 240 км к западу от Александрии. Столица провинции Матрух.

МЕСОПОТАМИЯ — страна, где возникла древнейшая в мире цивилизация, просуществовавшая ок. 25 веков, начиная со времени создания письменности и кончая завоеванием Вавилона персами в 539 году до н. э.

МИДИЯ — древнее восточное государство, а также древняя этногеографическая область на западе Ирана, от р. Аракс и гор Эльбурс на севере до границ Персиды (Фарса) на юге и от гор Загроса на западе до пустыни Деште-Кевир на востоке, населенные ираноязычными племенами.

МИРРА — благовонная смола растущего в Южной Аравии и, по-видимому, произраставшего в библ. времена и в Палестине бальзамического растения, колючего кустарника с ароматной древесиной.

МИЭЗА — небольшой античный городок, располагавшийся недалеко от столицы древней Македонии, Пеллы. Расположен у города Науса (Иматия) Греции. В Миезе располагалось одно из царских имений.

МОЗАБИТЫ — кочевое племя (берберы-амазиги), придерживаются особенных традиций: в языке, ритуалах, верованиях, в одежде, архитектуре, образе жизни.

МОЛОССКАЯ ПОРОДА СОБАКИ — несколько пород собак из Молоссии, исторической области Эпирского царства, происходящих от древних ассирийских и египетских травильных собак, проникших в Грецию, потом на Апеннинский полуостров и затем распространившихся по всей Европе.

МУРГАБ — город и река в Восточном Таджикистане (Памир).

НАБАТЕИ — этим именем называется у греческих и римских писателей семитическое племя, владевшее в начале Римской империи обширной страной к востоку от Иордана, к северу доходившей до верховьев Евфрата.

НАВКРАТИС — также Навкратида, Навкратия — древнегреческая колония на западе дельты Нила, на его Канопском рукаве рядом с современными поселениями Ком-Гиейф, Эль-Нибейра и Эль-Никраш.

НАВУХОДОНОСОР II — царь Нововавилонского царства, правил с 7 сентября 605 г. по 7 октября 562 г. до н. э., из Нововавилонской (халдейской) династии. Сын Набопаласара.

НЕМЕЙСКИЙ ЛЕВ — один из легендарных подвигов Геракла, убийство льва из Немея, который свирепствовал в округе.

НЕОКОРЫ — младшие слуги храма; стража храма, наблюдатели храма. Это были лица обоего пола, под присмотром и охраной которых находился храм со всем имуществом.

ОБОЛ — название монеты и единицы веса. Единица веса (массы), равная 0,65 грамма, а также серебряная, затем медная монета в Древней Греции, равная 1/6 драхмы. Покойнику вкладывали в рот медный обол — рассчитаться с лодочником Хароном за перевоз через реку мёртвых Стикс в царство Аида.

ОЙКУМЕНА — населённая человеком часть Земли. Впервые описание Ойкумены встречается у греческого географа VI — начала V в. до н. э. Гекатея Милетского, который включал в это понятие Европу (кроме Северной).

ОКС — Амударья, протекает по территории Афганистана.

ОЛИГАРХИ — господство небольшого круга лиц, родов, семей и групп, захвативших власть. Согласно Аристотелю олигархия является результатом искажения аристократической формы правления.

ОЛИМПИОНИК — в Древней Греции так называли победителей регулярных Игр в Олимпии.

ОНАГРЫ — дикие ослы. Обычно живут семейными табунами из нескольких самок с ослятами и взрослого самца-вожака.

ОРАКУЛ — наиболее распространённая в Античности форма прорицания, состоявшая в том, что предсказание от имени божества по запросу верующих оглашал специальный жрец храме бога.

ОРФЕЙ — в древнегреческой мифологии — легендарный певец и музыкант — исполнитель на лире, чьё имя олицетворяло могущество искусства.

ОСИРИС — бог возрождения, царь загробного мира в древнеегипетской мифологии и судья душ усопших.

ПАМФИЛИЯ — в древности прибрежная область в южной части Малой Азии, между Киликией и Ликией. Заселена выходцами из Греции, которые смешались с местным населением.

ПАРЕТАКЕН — по-персидски «гористая страна»; область Азии, соседняя с Персидой.

ПАРИС — в древнегреческом эпосе сын троянской царской четы Приама и Гекубы, виновник развязывания Троянской войны.

ПАРМЕНИОН — македонский полководец, соратник Филиппа II и его сына, Александра III (Александра Великого).

ПАРОПАМИС — горная система, Афганистан, ныне Памир. Через Паропамис проходила большая торговая дорога из Персии и Бактрии в Индию

ПАРФИЯ — Парфянское царство; в древности территория, расположенная к юго-востоку от Каспийского моря. Парфия числилась одной из сатрапий державы Ахеменидов.

ПАСАРГАДЫ — в переводе с персидского «сады Фарса». Первая столица персидских царей. Остатки города находятся на территории совр. Ирана.

ПАФЛАГОНИЯ — исторический район на севере Малой Азии, которая в этом месте сильнее всего выступает в Чёрное море, оканчиваясь мысами Карамбисом (совр. Керембех) и Сириасом.

ПЕЛОПОННЕС — полуостров; самая южная область материковой Греции.

ПЕЛУСИЙ — древнеегипетский город-крепость, находился в Нижнем Египте, на крайнем востоке дельты Нила. С греч. означает «изобилующий болотами, трясинами».

ПЕОНЫ — согласно античной географии земля фракийского племени Пеония. Точные границы Пеонии, так же как и ранняя история её жителей, остаются неопределёнными.

ПЕРИНФ — античный город на северном побережье Пропонтиды. Основан самосцами ок. 603 г. до н. э.

ПЕРСЕЙ — герой древнегреческой мифологии, сын Зевса и Данаи, дочери аргосского царя Акрисия. Победитель чудовища горгоны Медузы, спаситель царевны Андромеды. Упомянут в «Илиаде».

ПИДНА — укреплённый город с гаванью на западном берегу Фермейского залива в области Пиерия.

ПИЕРИЯ — область на юге области Македонии, у подножия горы Олимп.

ПИРФОР — жрец, в обязанности которого входило сохранение «священного огня», обращение с ним во время обряда жертвоприношения.

ПИФОС — большой сосуд для хранения хозяйственных припасов у греков: имел форму яйца, обращенного острым концом вниз.

ПЛАТЕИ — город в Беотии (Греция), рядом с которым произошло одно из крупнейших сухопутных сражений Греко-персидских войн, состоявшееся в 479 г. до н. э. на склонах горы Китерон.

ПЛЕФР — мера длины, ок. 30 метров.

ПОЛИС — античная городская гражданская рабовладельческая община, объединяющая город с окружающими территориями с поселениями.

ПОРОС — пористый строительный камень.

ПОСТЕЛЬНИЧИЙ — должность придворного, в обязанности которого входило следить за чистотой, убранством и сохранностью царской постели. Постельничими обычно назначались близкие к царю князья или их отпрыски.

ПРОЛОГ— с древнегреческого «предисловие», позволяющее автору подготовить читателя к восприятию основного содержания произведения, также исторической канвы, на которой развивается сюжет.

РАЗМЕР — египетский малый локоть равен 44,4 см, то есть размер ковчега составлял 66,6 х 66,6 х 111 см.

РОЗЕТТЫ — декоративные элементы украшения строительных конструкций из камня, гипса, обожжённой глины.

САМАРИЯ — историческая область Израиля. Название области происходит от названия города Самария (Шомрон), бывшего столицей Израильского царства в 875–722 гг. до н. э.

САРДАНАПАЛ — ассирийский царь, скорее, мифическое личность, при котором Ассирийское царство было покорено вавилонянами в VIII веке до Р. X. Он славился изнеженностью и распутством и, когда враги осадили Ниневию, приказал соорудить огромный костёр и предал сам себя сожжению вместе со своими сокровищами, женами и наложницами.

САРДЫ — один из великих городов Древнего мира, наиболее известный как столица Лидии. Был расположен в Малой Азии на золотоносной реке Пактол.

САРИССА — длинная пика (6–8 м), основное оружии македонский пехотинцев-фалангистов.

САТРАПИЯ — царство, военно-административная область, на которую распространяется власть персидского царя в государстве Ахеменидов, возглавлявшаяся сатрапом.

СЕРАПИС — эллинистический бог изобилия, плодородия, подземного царства и загробной жизни. Сераписа изображали как греческого бога, но с египетской атрибутикой.

СЕСТ — гавань и город в Херсонесе Фракийском напротив г. Абидос в самом узком месте Геллеспонта. Населён колонистами с о. Лесбос.

СИЗИФ — сын Эола, царь Коринфа, известный своей скупостью и коварством. В подземном мире он был наказан тем, что должен был вечно вкатывать на вершину горы мраморную глыбу, а она в последний момент скатывалась.

СИГЕЙ — мыс в Троаде при входе в Геллеспонт, против города Элеунта, лежащего на южном конце Фракийского Херсонеса; ныне здесь форт Кумкале (Турция).

СИДОН — «рыбная ловля» — древний финикийский город к Югу от устья Нар-эльавали (Ливан).

СИКОФАНТЫ — прислужники во время жертвоприношений. Им доставалась часть жертвенных даров, мяса.

СИМОНИД КЕОССКИЙ — один из самых значительных лирических поэтов Древней Греции. Был включён в канонический список Девяти лириков учеными эллинистической Александрии.

СИНОП — район и город в северной Турции. Синоп (Синопа) — в древности одна из главных греческих колоний на южном берегу Чёрного моря, на полуострове Пафлагонского побережья, к востоку от мыса Карамбиса.

СИППАР — город и государство в Древней Месопотамии (совр. Ирак). Находился в северной части Нижней Месопотамии, на восточном берегу реки Евфрат.

СИСТРА — трещотка — музыкальный инструмент египтян.

СКАРАБЕЙ — священный жук египтян, древний символ Мира и Солнца.

СКРИПТЫ — отряд лазутчиков.

СОГДИАНА — древняя историческая область в Центральной Азии, в восточном междуречье Окса (Амударья) и Яксарта (Сырдарья), в центре Зарафшанской долины; столица Согдия, Самарканд. Ныне территориально разделена между Узбекистаном и Таджикистаном. Согдийцы — жители области.

СОФИСТ — последователь софистики — духовно-воспитательного и философского учения в Греции V и IV вв. до н. э. Базировалась на субъективизме и отрицании объективной истины.

СТАДИЙ — мера длины в Древней Греции, прим. 196 м.

СТИЛО — медная или костяная палочка с острым концом для писания на навощённых досках (Греция).

СТРАТЕГ — в древнегреческих городах-государствах главнокомандующий войском с полномочиями распоряжаться финансами и вершить суд во вверенном ему войске, а также строить внешние отношения в пределах, необходимых для достижения задач, поставленных перед ним народным Собранием или представителями союзных государств.

СТРИМОН — величайшая после Аксия река древней Македонии, служившая восточной границей страны до царствования Филиппа II.

СУЗЫ — персидский город (III тыс. до н. э. — X век н. э.) в Иране, во 2-й половине III — 1-й трети I тыс. до н. э. столица Элама.

СУРЬМА — красящее вещество природного происхождения. Название сурьмы имеет турецкие корни, но этим средством издавна пользовались красавицы в разных странах.

ТАВР — Таврские горы — горная система в Турции. Западный Тавр — горный хребет в Турции. Центральный Тавр — горный хребет в Турции.

ТАЛАНТ—мера веса — наивысшая весовая единица в таблице греческих мер (собственно слово означает «весы»; затем «груз»). Ценность таланта колебалась от 26 до 60 кг в золоте или серебре, в зависимости от исторического времени. Он делился на 60 мин, мина на 100 драхм, т. е. в таланте было 6000 драхм. 1 драхма весила от 4 до 7 г. За одну драхму можно было купить барана или бочку ячменя; бык стоил 5 драхм.

ТАРС — город в Киликии на реке Кидн, на расстоянии примерно 15 км от моря.

ТИМЬЯН — чабрец — растение, многолетний кустарник, представляет ценность как специя.

ТИР — совр. Сур; знаменитый финикийский город. Находился на территории совр. Южного Ливана.

ТИРАНОУБИЙЦЫ — Гармодий и Аристогитон собирались убить правителей Афин, тиранов Гиппарха и Гиппия (514 г. до н. э.).

Однако замысел до конца не удался. Спустя три года тирания оказалась свергнута, оба тираноубийцы были почитаемы как освободители и основатели афинской демократии.

ТРАПЕЗА — греч. «трапеза» — стол. Общий стол для приема пищи. Сесть за трапезу.

ТРЕН — погребальный процесс, сопровождающийся шествием, стенаниями, плачем и собственно погребением.

ТРИБАЛЛЫ — одно из племён, проживавших на территории Мё-зии в период Античности. Населяли северную Фракию между Нижним Дунаем и Балканскими горами.

ТРИЕРА — у древних греков трёхпалубное судно, на котором гребцы располагались в три яруса. Гребцы размещались у обоих бортов триеры; сидевшие в первом, верхнем ярусе назывались франи-тами.

ТУНИКА — одежда в форме мешка, изготовленная без талии, с отверстием для головы и рук, обычно покрывавшая все тело от плеч до бедер.

УКСИИ — дикий народ, населявший восточную часть древней Сузианы. Защищённые ущельями и укреплениями на скалах, вели разбойничий образ жизни.

ФАЛАНГА — боевой порядок (строй) пехоты в Древней Македонии, Греции и ряде других государств, представляющий собой плотное построение воинов, в несколько шеренг.

ФАРМАК — лекарственное зелье.

ФЕДРА — в древнегреческой мифологии дочь критского царя Ми-носа и его супруги Пасифаи, вторая жена афинского царя Тесея. Воспылав страстью к своему пасынку Ипполиту (сыну Тесея от первого брака), будучи отвергнута им, оклеветала его, что привело к его гибели, и покончила с собой.

ФЕРМОПИЛЫ — узкий проход в горах Этейской возвышенности между Фессалией и Локридой, близ южного берега залива Малиакос.

ФЕСПИЙ — Феспия — древнегреческий город на юге Беотии, расположенный в 80 стадиях от Фив. Назван по легенде, в честь царя Феспия, сына Эрехтея, основан афинянами.

ФЕССАЛИЯ — исторический регион на северо-востоке Эллады на побережье Эгейского моря. Горный хребет Пинд, идущий с Севера на Юг, делит Северную Грецию на восточную и западную части.

ФИВЫ — в древности главный город области средней Греции, Беотии, расположенный на невысоком холме, среди плодородной равнины Аонион.

ФИЛИСТИМЛЯНЕ, ФЕЛИСТИМЯНЕ — древний народ, начиная с XII века до н. э., населявший приморскую часть совр. Израиля (от Тель-Авива до Газы), давший затем название всей этой территории — Палестина — от слова «пелештим».

ФИЛЛИДА — персонаж древнегреческой мифологии, фракийская царевна, жившая возле Родопских гор, которая повесилась, когда её жених, афинский царевич Демофонт, отлучился на родину и не возвращался.

ФИМЕЛА — собственно жертвенник, а в истории древнего аттического театра этим именем называется тот жертвенник, возле которого в праздники Диониса дифирамбические хоры производили свои пляски и песни. Этот жертвенник не следует смешивать со столом, который помещался возле фимела и служил местом для заклания и разрезания на нем жертвенных животных. Впоследствии, когда к торжественным песням стали присоединять шутливые речи и песни, на этот стол становился рассказчик (кто-либо из хора).

ФИМИАМ — ароматическая смола, благовоние; вещества, сжигаемые при богослужениях. В Иерусалимском храме фимиам сжигали на специальном жертвеннике в качестве жертвы Богу. Состав фимиама (благовоний) сильно зависит от исторических и культурных традиций.

ФОКЕЙЦЫ — жители Фокиды, в древности область в Средней Греции, граничившая на западе с Доридой и Озольской (западной) Ло-кридой, на юге с Коринфским заливом, на востоке с Беотией и Опунтской Локридой, на севере с Эпикнемидскою Локридой.

ФРЕН — печальные песнопения при совершении обряда погребения покойника.

ФРАКИЙЦЫ — жители Фракии, историческая и географическая область на востоке Балкан. Ныне, в соответствии с Лозаннским мирным договором 1923 г., разделена между тремя государствами: Болгарией (Северная Фракия, также известная как Верхнефракийская низменность), Грецией (собственно совр. греческая провинция Фракия, также исторически известная как Западная Фракия) и Турцией, которой отошла Восточная Фракия вместе с крупнейшим мегалополисом региона — Константинополем.

ФРИГИЯ — внутренняя историческая область на западе Малой Азии и могущественное царство, являвшееся первой из известных грекам «паназиатских» держав.

ФТИЯ — область в Фессалии (Греция).

ХАГМАТАН — совр. Хамадан (Иран), одна из столиц Ахеменидов, а раньше — правителей Мидийского царства.

ХАЛДЕИ — семитские племена, обитавшие на юге Месопотамии, в области устьев рек Тигра и Евфрата на северо-западном берегу Персидского залива с конца X по IV век до н. э. Выходцы из этого племени пользовались славой кудесников, магов и прорицателей.

ХАЛКЕДОН — древний греческий город, расположенный в Малой Азии. Основан в 680 г. до н. э.

ХАНААН — древнее название Палестины; ханаанеяне — древние жители исторической области.

ХЕРОНЕЯ — древний город в Беотии (Центральная Греция); место, где македонский царь Филипп вместе с сыном Александром дали сражение объединённому войску греческих городов; нанесли поражение. В настоящее время посёлок в области Левадия. Расположен в 132 км от Афин.

ХИЛИАРХ — у македонян и Древнем Египте у Птолемеев должность командира хилиархии, то есть тысячи легковооруженных воинов, хотя теоретически хилиархия состояла из 1024 человека.

ХЛАМИДА — мужская одежда, накидка из льна.

ХОРЕЗМ — древний регион Средней Азии, с центром в низовьях реки Амударья — область развитого ирригационного земледелия, ремесла и торговли. Через Хорезм проходил Великий шёлковый путь.

ЧАША ГЕРАКЛА — легендарный сосуд для питья вина, принадлежащий Александру Македонскому, объёмом, по разным сведениям, от 2 до 4 литров.

ЭВАДНА — персонаж древнегреческой мифологии — дочь Ифита. Жена Капанея, мать Сфенела. Оплакивает Капанея. Бросилась в его погребальный костер.

ЭКСАМИДА — вид простой верхней одежды, хитон.

ЭЛАМИТЫ — древний народ Междуречья. В 1155 г. до н. э. эламиты совершили поход против Вавилонии и подчинили себе страну. Это было время расцвета эламского могущества.

ЭЛИДА — древняя область на северо-западе Пелопоннеса (Греция), а также главный город области. На территории Элиды находилось общегреческое святилище в городе Олимпия, где проходили Олимпийские игры.

ЭЛЛИНЫ — самоназвание греков. Название «греки» эллины получили от завоевавших их римлян. В современном русском языке слово «эллины» обычно используется для обозначения жителей Древней Греции, хотя так себя называют и современные греки.

ЭЛЬБУРС — Для древних персов Эльбурс — горная система в центре мира, вокруг которой вращаются Солнце, Луна и звёзды.

ЭНИАНЫ — племя в Фессалии (Греция).

ЭПИР — географический и исторический регион в юго-восточной Европе, поделён между Грецией и Албанией. Эпир расположен между горной грядой Пинд и Ионическим морем.

ЭПИТИМБИЯ — богиня погребального обряда.

ЭРИДА — богиня распри, схваток, борьбы, ссоры и раздора. Эрида — дочь богини Ночи, Никты, внучка Хаоса. Эрида создала скорбь, голод, убийства, битвы, беззаконие и всевозможные тяжбы.

ЭСХИЛ (525–456 гг. до н. э.) — древнегреческий драматург, отец европейской трагедии. Он придумал вид выступлений в театре — трагедию. Эсхил принадлежал к аристократической семье.

ЭТОЛИЯ — в древности область Средней Греции, граничившая на западе с Акарнанией по реке Ахелой, на востоке — с Локридой и Доридой (по линии, параллельной течению реки Эвена и к востоку от этой реки).

ЭФАПТИДЫ — походный шерстяной плащ греков.

ЭФЕС — древний город на западном побережье Малой Азии, при впадении реки Каистр (совр. Малый Мендерес), южнее Смирны (совр. Измир) и западнее города Сельчук (совр. территория Турции).

ЯСОН — в древнегреческой мифологии сын царя Эсона, правившего в городе Иолк. Организатор плавания на корабле «Арго» на Кавказ за «Золотым руном» (аргонавты).

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С.С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор Л. В. Суркова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО «Издательство «Вече»

Адрес фактического местонахождения:

127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес:

129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес:

129110, г. Москва, ул. Гиляровского, дом 47, строение 5.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 17.12.2019. Формат 84 х 108 1/32.

Гарнитура «Times». Печать офсетная. Бумага типографская. Печ. л. 14. Тираж 2500 экз. Заказ № 4979.

Отпечатано в Акционерном обществе «Рыбинский Дом печати»

152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8.

e-mail, printing@r-d-p.ru www.r-d-p.ru

Примечания

1

Слова, отмеченные *, см. в Пояснительном словаре в конце книги.

Content

Ильяхов Анатолий Гаврилович Избранник вечности

ОБ АВТОРЕ

Глава первая НАСЛЕДНИК МАКЕДОНСКОГО ПРЕСТОЛА

Глава вторая ЛЕСТНИЦА В НЕБО

Глава третья ВОЛЧОНОК НА ПРЕСТОЛЕ

Глава четвёртая ВЕЛИКОЕ НАЧАЛО

Глава пятая БРОСОК КОПЬЯ

Глава шестая СРАЖЕНИЕ У ИССА

Глава седьмая ПРЕДДВЕРИЕ ЕГИПТА

Глава восьмая ДОЛГАЯ ДОРОГА К ХРАМУ

Глава девятая АЛЕКСАНДРОПОЛЬ

Глава десятая ЦАРЬ ДВУХ ЕГИПТОВ

Глава одиннадцатая ИЕРУСАЛИМ

Глава двенадцатая ВРЕМЯ ПОБЕД

Глава тринадцатая НАВСТРЕЧУ СУДЬБЕ

Глава четырнадцатая НА ВАВИЛОН

Глава пятнадцатая ДВА СОЛНЦА

Глава шестнадцатая ПУТЬ ДИОНИСА

Глава семнадцатая ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Глава восемнадцатая БЕССМЕРТИЕ

ОТ АВТОРА

Пояснительный словарь

Примечания